Журнал «Вокруг Света»

Вокруг Света 1993 №01

Феерия парусов

Эти снимки парусных судов со старта гранд-регаты «Колумб-500» в Генуе принес в редакцию фотограф Юрий Масляев. Мы разложили на столе множество слайдов и долго любовались на яхты и шхуны, на их паруса, развернутые, словно крылья бабочек, и вспоминали начало длительного плавания лодий «Веры», «Надежды», «Любви», которые тоже участвовали в старте колумбиады.

Началось это путешествие в июле 1991 года, когда петрозаводские лодьи фирмы «Карелия-Тамп» отбыли из Мариуполя, пересекли в свежий ветер Азовское море, прошли и испытание штормом в Черном и, войдя в Босфор, ошвартовались у причалов одного из богатейших яхт-клубов Стамбула. Здесь мы впервые увидели парусники со всего света. А потом были швартовки в гаванях десятков средиземноморских островов, Пирея, Неаполя, Ливорно, Генуи, и всюду мы со своих незатейливых поморских лодий, где спасались от зноя и дождя под брезентовым навесом, восхищенно смотрели на множество разнообразных моделей парусных судов. Поражало все: изящные обводы их корпусов, техника швартовки, трапы и якоря, вся корабельная оснастка и, конечно, загорелые ребята в классной униформе — команды парусников.

И все же эти яхты, старые и новые, показались мне слишком хрупкими, совсем беззащитными перед натиском циклонов и ударов океанских валов.

Я, не моряк и не яхтсмен, увлеченный романтикой алых парусов, однажды решился пересечь Атлантику на старой голландской шхуне «Те Вега» — «Прекрасная звезда», — построенной более полувека назад на заводе Крупна.

С трепетом я разглядывал надпись на картушке компаса, где значилась датская фирма «Ивер С.Вэлбах и К°», основанная аж в 1755 году. Как музыка до сих пор звучат в ушах названия парусов: грот, фок, стаксель, кливер.

Но главным была работа, железный график вахт, прерываемый часами тяжелого сна. Вахту хорошо начинать впередсмотрящим, когда горизонт поутру теряется в нежной дымке и морская гладь светится легкой голубизной от плавающего в облаках солнца. На мостике за штурвалом я любил стоять в любую погоду, даже когда ветер «бросает камни в паруса». В какой-то неуловимый момент наступает знакомое каждому рулевому состояние полной слитности со штурвалом, со шхуной, со скрипом снастей и хлопаньем парусины. Поймай ветер — и тугие, крутогрудые паруса легко несут судно вперед, птицей летит оно по воде, чуть не черпая бортом пенящиеся гребни волн.

Но вся поэзия пропадает, когда начинается шторм. Шхуна то на миг застывает на гребне волны, то ухает вниз, то карабкается снова на встречную волну. Временами она совсем ложится на левый борт, вздрагивая всем корпусом под ударами волн, и тогда штурвал наваливается на грудь, и тут уж не до правильного курса, а молишь Бога, чтобы удержаться на ногах...

Испытав такое, не каждый вновь решится под парусами отправиться через океан.

Но вот около двух сотен красивейших яхт, собравшихся в Генуе, не раздумывая, ринулись в просторы Атлантики, чтобы завоевать почетный приз регаты — серебряные копии каравелл Колумба.

Это была тяжелая гонка, особенно сурово встретил парусники Бермудский треугольник. Свирепый ветер, многометровые волны шутя раскидали яхты по морским просторам. Зазвучал SOS на всех частотах: затонула польская яхта с командой. Весьма крепко досталось и одесской яхте «Маэстро», не уступавшей ранее на чемпионате мира лидерам крейсерских гонок.

О могучем натиске многобалльного урагана можно судить хотя бы по такому факту: не выдержала напора крепчайшая мачта яхты, сделанная из металла, идущего на космические корабли,— она лопнула в двух местах. А люди устояли, привели полузатопленную яхту в Нью-Йорк. Своим ходом. Но на этом не кончилась эпопея «Маэстро». Предприняв невероятные усилия, ребята достали доллары, отремонтировали яхту и, опоздав со стартом на несколько дней, пересекли Атлантику и пришли победителями в Ливерпуль.

Вот такая история случилась во время регаты «Колумб-500», начавшейся в безмятежной гавани Генуи. Вот какая крепость таится в обманчивой хрупкости деревянных судов, белоснежные паруса которых так безмятежно красны на этих снимках.

В. Лебедев, участник плавания на лодьях «Вера», «Надежда», «Любовь»

Байумба хупи — медвежья смерть

…Трэк — тррэк — трэк,— разносятся, перекрывая шум толпы и хрипловатое пение, удары деревянных палок по бревну.

Оструганный ствол лиственницы с изображением головы медведя на конце подвешен, как качели, на скрещенных столбах. По нему-то, словно в барабан, и ударяют ритмично, короткими палками скуластые ульчские женщины. А перед ними, выряженные в яркие платья, танцуют на снегу женщины с длинными посохами. Подобно змее, извивается их ряд. Смотреть бы не оторваться, но людей, как магнитом, перетягивает на арачу.

Два столба врыты в землю. На них накидывают цепь, и медведь, сидящий на снегу посередине, сопротивляясь, беспомощно суча лапами, рыча, вынужден встать. Крепко держат цепь за концы по два мужичка в ульчских шлемах и расшитых кафтанах. А напротив медведя появился стрелок. В штанах из рыбьей кожи, вышитых рукавицах, с луком и стрелами. Как на сцене. Смущенно натягивает тетиву, с улыбкой озирается по сторонам, спрашивая совета. Медведь недоволен, рвется, ему дают опуститься, он садится в снег. Нет, все это не спектакль. Вот-вот должен прогрохотать выстрел: древний обряд свершится, всем это известно, как и совершался он в этих местах много лет назад...

В Булаву, старинное ульчское село, что стоит в нижнем течении Амура на правом высоком берегу, я попал по приглашению Евдокии Александровны Гаер, известной защитницы малочисленных народов Приамурья. Позвонив в редакцию, она рассказала, что в Булаве состоится праздник медведя. Этот традиционный ульчский праздник был напрочь позабыт в советское время и вот многие десятилетия спустя заново возрождался. Интересно будет, обещала Гаер, в недавнем прошлом коренная жительница этих мест. «Сама бы поехала, — погоревала Евдокия Александровна,— да дела требуют оставаться в Москве».

Я загорелся. Не выяснив сути, поймавшись на радостном слове «праздник», дал согласие ехать. Тревожило меня поначалу лишь то, что до начала праздника оставалось два дня, успеть бы...

«Так вы, верно, едете, чтобы не дать в обиду медведя?»— услышал я от девушек в бухгалтерии, куда пришел оформлять командировку. Тут только и узнал наконец, на какое представление еду. Оказалось, газеты уже взяли под прицел зверя, сидящего в железной клетке в Булаве. Жадные до сенсаций, они сообщали, что медведь, подметив необычное стечение народа, забеспокоился, перестал спать и есть. Естественно, что у людей, воспитанных на уважении ко всему живому и никогда не бравших в руки ружье, рождалось возмущение и жалость. А тут еще, будто начитавшись наших газет, всемирное телевидение «Ай-ти-эн» подпустило слезу: показало в своей информационной программе репортаж о незавидной участи лесных бродяг.

В Европе бурых медведей осталось лишь несколько штук. В Сибири и на Дальнем Востоке они еще водятся, но теперь с удесятеренной силой за них взялись браконьеры, сбывающие в страны Востока медвежью желчь. Медвежат, которых отлавливают для цирков, оказывается, прежде чем выпустить на сцену, заставляют танцевать на раскаленном железе. Но более всего медведям достается в зоопарках Японии.

Природой созданных проводить жизнь в одиночестве, зверей этих там поселяют в большом общественном загоне, что при раздаче пищи вызывает нередко кровавые драки. Япония в моем представлении была страной высокой культуры, и, пожалуй, не увидев своими глазами кадры, где медведи дерутся, а зрители сверху с интересом наблюдают, я бы в это не поверил. Жалко, конечно, было несчастных бурых медведей, превращаемых в гладиаторов. И отношение к ним у меня не переменилось даже после того, как, будучи уже в Хабаровске, узнал, что месяцем ранее неподалеку от Булавы бурый медведь насмерть задрал милиционера, выехавшего в тайгу поохотиться. Может, как раз и задрал потому, что браконьеры не стали давать зверям покоя. А в Булаве собирались прикончить, считай, ручного, домашнего медведя, взятого из берлоги медвежонком, выращенного в селе...

Узнав все это, я уже корил себя за торопливое согласие ехать, однако передумывать, возвращаться с полпути было не в моих правилах. За двое суток, себе на удивление, я успел перемахнуть на другой конец страны, пролететь над заснеженным Амуром, сесть в отъезжавшую из Мариинска машину и в час начала «байумба хупи» выйти перед воротами новенького, только что выстроенного ульчского этнографического музея.

«Если спросить ульчу, зачем «бай-умбу хупу ленгсуу» — «игру с медведем делаете», то обычно он отвечает, что «такой закон». Что так испокон веков делалось, а зачем и почему — он знать не знает и ведать не ведает».

Так пишет в своей книге «Родовой строй и религия ульчей» русский этнограф А.М.Золотарев, в тридцатые годы занимавшийся изучением обычаев ульчей, возможно, побывавший и в Булаве.

«Но если продолжить расспросы,— пишет исследователь, — то можно добиться и более содержательного ответа. Вам скажут, что «медведя играют» ради мяса, что это повод всем родичам собраться вместе; а еще потому, что род, часто устраивающий праздник, имеет охотничье счастье. А кормят медведя и терпят как паняу — в память об умершем».

На самом же деле, отмечает ученый, корни этого праздника связаны были с верой ульчей в существование дуэн-тэни — «лесных людей», живущих деревнями в таежных дебрях так же, как живут простые люди — хусэгдэни, но которые имеют большую силу, являются хозяевами тайги и зверей и требуют жертвоприношений.

Очень часто, верили люди, дуэнтэни оборачивались медведем, и медведь для них был просто «лесным человеком» в шубе. Об этом немало говорилось в сказках и преданиях ульчей. Известно предание, где рассказывается о том, как простая женщина увидела во сне, что ее зовут «таежные люди». Повинуясь властному зову, она ушла в тайгу, повстречала там медведя, жила в берлоге, родила двух медвежат. Когда медвежата подросли, она отправилась с ними к людям-братьям за продуктами. Сама она к тому времени уже приняла образ медведицы. Потом люди-братья нашли ее следы, пришли по ним к берлоге, закололи свою сестру-медведицу и забрали медвежат, которых стали кормить для праздника.

Медвежат обычно брали родственники погибших или умерших в тот год людей. О медвежатах заботились, старались кормить хорошо, а на зиму помещали в амбары, где они спали всю зиму, как в берлоге. Думали, что когда они уйдут к дуэнтэни, где живут и души умерших, то расскажут о жизни в селении, успокоят родственников. Растили медведей два, а иногда и пять лет, после чего и объявляли «байумба хупи». Это был большой праздник. В зависимости от состоятельности устроителя он длился семь, девять или пятнадцать дней. Для гостей заготовляли до полусотни пудов лучших сортов рыбы: осетра, калуги, зубатки, сазана, линка, покупались у китайцев крупы для каш, водка; различные ягоды собирались еще летом. Хороший праздник был тот, когда гости могли сказать: «Ух, было много еды!» И еще — вспомните предание — сестра-медведица приходила к людям за продуктами... Ульчи думали: если праздник будет богатым, то, когда медведь уйдет обратно к «людям тайги», все продукты, что будут съедены на празднике, окажутся у дуэнтэни.

Начинался праздник с вождения медведя по селу. Молодые парни, родственники хозяина, имели возможность продемонстрировать ловкость. С разбегу они вспрыгивали зверю на спину, но друзья их тут же подхватывали, ловко снимали, не дав зверю и опомниться. Медведя приводили в дом, выгоняли оттуда собак, позволяли понежиться в тепле на нарах. А затем начинались многодневные состязания упряжных собак. Ездовые собаки много значили для охотника в то время, зимой это был основной вид транспорта. На состязаниях выбирались лучшие вожаки, их покупали за большие деньги.

К тому времени съезжались гости из самых отдаленных селений и стойбищ, и начиналось основное действо: подготовка медведя к переходу в мир иной...

С книгой этнографа А.М.Золотарева я познакомился, лишь оказавшись в Булаве. Мне дал ее прочитать Сергей Березницкий, этнограф, прилетевший из Владивостока, чтобы продолжить работу исследователя, описать современную жизнь и обычаи ульчей.

На его вопросы, зачем «игру с медведем делаете», как и в прежние годы, отвечали по-разному. Знать не знаю и ведать не ведаю, сказал кто-то. Другой пояснил: потому что так было заведено у стариков, не нам их обычаи менять. А после настойчивых расспросов кое-кто согласился выдать тайну: японцев ждали! Богатые люди! За съемку праздника на кинопленку они собирались будто чуть ли не шестьсот тысяч долларов отвалить! А как бы эти деньги в наше неспокойное, трудное время ульчам пригодились...

...«Тррэек, тррэк, трэк...» — лупят ульчские женщины палками по бревну, этому таежному тамтаму. На площадке перед ним танцуют уже девочки в голубых платьях с пучками золотистых древесных стружек. Стружки на этом зимнем празднике вместо цветов. Уды Альберт, стрелок с луком, главный инженер колхоза, по команде Геннадия Ангина, распорядителя на празднике, резчика по дереву из мастерской «Пахчи», уже пустил первую стрелу. Стрела, как и подобает, пролетела над головой медведя. И Альберт, смущенно улыбаясь и оглядываясь, вкладывает в лук вторую стрелу. Теперь с нескольких шагов стрелок должен был бы пустить стрелу в сердце медведя. Точно, чтобы зверь не мучился. А если ранит, то будет наказан: отдаст хозяину лучшую собаку... Но лук-то какой и стрела — одна бутафория! Альберт совсем растерялся, но люди ждут. Гена Ангин правую руку для решительного сигнала поднял. Задача Альберта не убивать, только изобразить, но и это ему, понимаю, не в радость...

Японцев в Булаве не оказалось, мечта разжиться долларами лопнула, как мыльный пузырь. Из дальнего зарубежья примчался лишь один фотограф из Австрии, зато коренных россиян собралось немало. Представители прессы, радио, телевидения, киношники, артисты, сотрудники музеев, жители окрестных сел и городов — все хотели видеть возрождение ульчского праздника. Такого наплыва гостей Булава не знала, гостиница была переполнена, вновь прибывших жители разбирали по домам, кое-кому пришлось ночевать на стульях в кабинетах сельсовета.

Так как ездовых собак ульчи давно не держали, предпочитая ездить на мотоциклах, «тойотах» и снегоходах «Буран», то вместо состязаний собачьих упряжек праздник медведя начался с осмотра этнографического музея. В лучших традициях прежних времен к празднику сдали в срок новостройку: не просто дом, а целую усадьбу. За воротами с глухим тесовым забором размещался и двухэтажный музей с резным крыльцом, и ульчский амбар, напоминавший избу на курьих ножках, гостевой дом с печью и нарами для людей и собак, сруб для медведя, в котором он должен был бы зимовать, арача, где на цепях должны были поднять медведя, бревно на столбах, по которому будут стучать женщины, и сруб, где будут храниться кости медведя.

Когда я вышел из машины, у крыльца музея собрался народ. Речи перед микрофоном говорили, трещали кинокамеры. Расплатившись с шофером, я второпях, боясь опоздать, сунул бумажный пакет со всеми командировочными «тыщами» мимо кармана. Минут через двадцать я увидел свой пакет с деньгами у двух ульчских женщин. Умоляюще оглядывая глазами публику, они вопрошали: «Кто потерял, чьи?» Не раз, путешествуя по стране, приходилось мне что-то терять, было, когда в окружении, казалось бы, интеллигентнейшей публики исчезали ценные вещи, но чтобы возвращали... Случилось это впервые в ульчской Булаве.

Музей мог поразить воображение не только этнографа. Ульчские бабушки принесли сюда старинные одеяния, женщины помоложе — изготовленные ныне.. На стенах висели разноцветные ковры-куваманы, мужские костюмы из рыбьей кожи, на полках стояли туеса, корзинки из бересты, плетенья из прутьев ивы, работы резчиков по дереву. В селе была создана мастерская «Пахчи», и ее мастера взялись за изготовление резных деревянных блюд, шкатулок и памятных деревянных ложек — нихэре.

На черенках этих ложек изображались медведи, а в пиктографической записи рассказывалось все, что с ними произошло. Эти ложки хранились в специальных амбарах, и, взявши одну, можно было, к примеру, узнать, где и когда была найдена берлога, сколько было в ней медвежат. А другие ложки рассказывали, куда отправился в конце концов медведь, сидевший на цепи. Немало в этом музее было собрано медведей-идолов, вырубленных топором или вырезанных ножом и тщательно отполированных, — их держали в каждом доме, им поклонялись, у них просили защиты от болезней. Нетрудно было догадаться, что медведь, как в прежние времена, остается для ульчей почитаемым, тотемным зверем.

Вечером в сельском клубе был концерт самодеятельных этнографических ансамблей, но пробиться туда не каждому удалось, а с утра народ снова повалил к музею. На этот раз перед входом стоял лейтенант милиции с боевым карабином. На территорию музея вход был разрешен только съемочной группе из Владивостока, которая якобы закупила право на съемку, собираясь фильм продать за границу. О, до чего же довели нас доллары! Всей остальной прессе, в том числе и телеоператорам из столицы края — Хабаровска, предлагалось наблюдать и снимать происходящее только из-за забора.

Милиционер не пропустил даже этнографа, пригрозив ему карабином, хотя, как выяснилось впоследствии, устроители праздника только к этнографу и могли обращаться за советом. Ульчские старики, хранившие воспоминания о том, как вести праздник, отказались прийти на проводы медведя. Держа зверя в металлической клетке, не выпуская, его лишь мучили, так сказали они. И убивать его незачем. Что расскажет он о нас дуэнтэни, качали головами старики. Но празднество продолжалось.

Медведя выдернули из клетки машиной. С вечера, чтобы укрепить на ошейнике цепь, ему ввели шприцем сильную дозу снотворного, но и теперь боялись. Трое вооруженных людей, среди них и милиционер с карабином, не спускали с медведя глаз, готовые отбить любую атаку зверя. И видеть это, честно признаться, было горько и смешно.

Перед мишкой поставили блюдо с рыбой, но, вырвавшись на свободу, он ошалел от воздуха. Какая тут рыба, он ударил по блюду лапой так, что, как потом узнали, сломал коготь. Он попытался скинуть, разорвать цепь, но одиннадцать человек спереди, семь сзади взвалили цепь на плечи и повели медведя на Амур к проруби.

«Через сто мест ступай, грязь смой,— говорилось при этом в старину,— через сорок сажен прыгай, пятьдесят раз повернись, десять сопок перейди, сорок хребтов перевали, с нашего косогора скатись, там будут люди тайги».

Уйма народу собралась на берегу, когда медведя обводили вокруг проруби. Поземка залепляла глаза, но зверю все было в радость, а люди торопились вернуться к дому, и лейтенант беспрестанно кричал и грозил карабином: «Близко не подходи!»

Старушка ульчи, стоявшая рядом со мной, когда медведя повели за ограду и вся масса людей повисла на заборе, скорбно покачала головой: «Что с людьми сделалось? Ведь раньше-то вера была, а сейчас рвутся посмотреть, как медведя убивать будут».

Толпа не выдержала. Сначала пацаны, а затем и взрослые полезли через забор, не слушая милиционера. Окружили медведя со всех сторон. «Тррэк, трэк...» Вот и перестали отбивать ритм, утихло пение. В старину бы к медведю должен был подойти старейшина, сесть перед ним и сказать, что «посылает его к сородичам в горы, просит его не сердиться. Если он настоящий медведь, то он еще возвратится». Гена Ангин махнул рукой, Альберт выпустил стрелу, но раньше ее в медведя вонзились три пули. Обернувшись, я увидел, как, хищно пригнувшись, лейтенант с удовлетворением выбрасывает стреляную гильзу из затвора. Его волнения кончились, обошлось без эксцессов, медведь никого, слава богу, не съел.

Не сразу, оглушенные выстрелами, запричитали выряженные плакальщицы, но у нескольких молоденьких девчат я увидел и настоящие слезы на глазах.

С медведя сняли цепь, уложили на ветки. Развели, как и подобает, костерок, условно угостились, а потом принялись за разделку. Почему-то ко мне подбежал милиционер и сказал просительно, будто ему стыдно было за все происшедшее: «Не надо снимать».

Хотя вокруг множество людей с упоением щелкали фотоаппаратами, снимали видеокамерами. Потом в гостевом доме было устроено угощение, вечером опять дали в клубе концерт, и гости наутро стали разъезжаться.

По традиции мясо медведя должны были бы с удовольствием съесть, чтобы очистились кости, но вряд ли хотелось кому-то есть мясо этого медведя. Этнограф слышал, как ульчи уговаривали друг друга взять мясо, чтобы накормить собак. Но все отказывались, вспоминая, как нашприцевали медведя снотворным. Говорили, а вдруг и собаки умрут? Так и захоронили кости медведя вместе с мясом, а череп решили попозже укрепить в лесу на березе.

Уезжая, я спросил председателя сельсовета, повторят ли когда еще «байумба хупи». «И думать забудьте,— отвечал председатель.— Столько напереживался с этим праздником, столько натерпелся, ночей не спал. Ведь не хотели убивать медведя, а что с ним было делать? Выпустить на волю нельзя: останется при селе да кого-нибудь сожрет. Пример уже был. В зоопарки обращался, просил взять. Не берут, говорят, своих медведей кормить нечем. Вот и пришлось стрелять. А поверьте, и сам горючими слезами плакал.

Зато, — помолчав, признался председатель,— теперь у нас отличный этнографический музей есть. Лет пятнадцать мы деньги на его строительство просили. Не давали. А когда объявили, что праздник медведя возрождаем, отовсюду помощь пошла. Так что не зря, выходит, зверя погубили. Зимой в залах музея будут работать резчики «Пахчи». Хорошего помещения у них до сих пор не было. А летом, когда пойдут по Амуру суда с туристами, выставим экспозицию. Ложки нихэре любят японцы покупать, долларами платят, глядишь, хороший доход наши ульчи будут иметь. А тем, кто захочет побольше об их обычаях узнать, будем фильм о «байумба хупи» показывать. Ведь мы с киношниками, как думаете, договорились? Чтобы они — нам обязательно копию фильма прислали. Ловко придумано, а?» Как было не порадоваться вместе с председателем: ловко. А если японцы и в самом деле будут долларами платить, то вроде и совсем неплохо. Но главное, что медведей в Булаве не будут больше ловить, растить и отсылать к дуэнтэни. Уж если нет у ульчей в это веры, то и в самом деле — зачем?

В. Орлов, наш спец. корр. Фото автора

Намибийская ферма

«Догоним и перегоним Африку» — написано на значке, приобретенном мной пару лет назад у двух парней-остроумцев на «вернисаже» в Измайлове. Юмор, конечно, черноватый, со временем все более грустно смотреть на эти слова. Я не раз вспоминал их, прожив две недели на ферме в Намибии. И, думается, поделиться с соотечественниками увиденным и услышанным просто необходимо. Особенно сейчас, когда с возрождением сельского хозяйства, с возрождением (или нарождением?) российского фермерства связываются надежды на наше общее лучшее будущее...

Страна пустынь

Страна эта находится на юго-западе Африки, и она долго так и называлась — Юго-Западная Африка. Намибия стала последней африканской страной, освободившейся от колониальной зависимости, и произошло это спустя целых тридцать лет после Года Африки, 21 марта 1990 года. Этому событию предшествовала долгая борьба — как вооружен ная под руководством СВАПО, так и дипломатическая, в рамках ООН.

Название стране дала пустыня Намиб, тянущаяся полосой вдоль океанского побережья. Ширина этой полосы, которую сто лет назад преодолевали либо пешком, либо на фургонах, запряженных волами, составляет до 150 и более километров. Дорога до плоскогорий, где возможна жизнь, занимала тогда как минимум пять дней. Ныне, чтобы пересечь Намиб, путешественники затрачивают пару часов в автомобиле или комфортабельном туристском автобусе. Вместо того, чтобы постоянно думать о том, как бы не сбиться с пути к следующему колодцу, что приходилось делать в те далекие годы, они могут любоваться из окна неповторимыми красотами Намиба. Некоторые места в пустыне объявлены особыми туристскими объектами, называемыми «лунным пейзажем», — считается, что именно так должны выглядеть лунные ландшафты.

Но Намиб — не единственная пустыня в этой стране. На ее территории находится и часть более известной Калахари, так что пустыни в общей сложности занимают до одной трети территории страны. Буйная тропическая растительность встречается лишь на севере и северо-востоке Намибии, у ангольской границы. Центральное же плато — это сухая саванна с редкими кустиками, зеленая только после обильных дождей, которые выпадают, увы, далеко не каждый год. Зимой, то есть в июне, в центре страны довольно прохладно, на почве бывают ночами даже заморозки, но днем, когда солнце прогреет воздух, уже тепло — до 22. В пустыне перепады между дневной и ночной температурами воздуха еще больше.

Основа хозяйства страны — животноводство, издавна главное занятие основных групп коренного населения — гереро и нама. Овамбо, живущие на севере страны, в более благоприятном тропическом поясе, сочетали скотоводство с земледелием. Сааны (более известные как бушмены) занимались охотой и собирательством. Европейские же колонизаторы начали здесь разработку полезных ископаемых, которыми — медью, свинцом, цинком, алмазами, оловом, урановой рудой и многими другими — страна весьма богата. К слову сказать, урановое месторождение Рёссинг, находящееся неподалеку от Свакопмунда, не только ничуть не засекречено, но и является важным туристским объектом: уровень радиации в открытом карьере не превышает естественного фона, и туристам показывают весь процесс добычи и переработки руды.

Дневник фрау Зайб

Первыми «официальными» колонизаторами Юго-Западной Африки (ЮЗА) были немцы. В 1883 году бременский купец Адольф Людериц сделал ряд земельных приобретений у «капитанов» местных народов — этим титулом, пришедшим вместе с волнами мигрантов с юга Африки, именовали себя старейшины нама и гереро; затем над страной был провозглашен германский протекторат. Постепенно появились и все атрибуты колониального управления «штуцтруппе» — колониальные войска, полиция, чиновники и, естественно, губернатор (ландесгауптман, как его называли вначале). В 1885 — 1890 годы этот пост занимал Генрих Геринг, отец будущего нацистского преступника. Юго-Западная Африка стала поселенческой колонией, и значительную часть населения европейской общины стали составлять фермеры.

Стать фермером было непросто — нужен был не только энтузиазм и труд, но и первоначальный капитал, составлявший в начале XX века, по некоторым подсчетам, более 15 тысяч рейхсмарок, не считая стоимости земли. Это была огромная сумма по тем временам. Однако германское правительство поощряло колонизацию новой заморской территории, предоставляя все возможные льготы разным категориям населения. Так, бывшим солдатам «штуцтруппе» земля продавалась по дешевке, иногда им выделялись и кредиты на приобретение инвентаря. Перевозку пароходами из Гамбурга и Бремена жен, дочерей и невест немцев, уже обосновавшихся в Юго-Западной Африке, оплачивало Германское колониальное общество. Оно же занималось обустройством и перевозкой немок-служанок. Из первых пятнадцати девушек-служанок, отправленных в ЮЗА в 1889 — 1890 годы, двенадцать стали поселенками, выйдя там замуж (кое-кто даже неоднократно), и остались в этой стране навсегда.

Интересно, что в годы германского колониального господства в Юго-Западной Африке в метрополии велся весьма строгий отбор тех, кому было предоставлено право выехать в эту колонию. Одно из свидетельств тому — любезно предоставленный мне в пользование фермерами Шольцами, о которых я позже расскажу, дневник Меты Зайб, урожденной Пинкрас (1894—1989).

Фрау Зайб приехала в Юго-Западную Африку в 1913 году. Мечта обосноваться там созрела у нее еще в школе благодаря пропагандистской кампании в Германии: «Большие города устраивали празднично украшенные выставки с симпатичными поделками туземцев..., а нас, детей, в школах призывали собирать деньги для маленьких бедных негритят. Прилежных молодых людей призывали участвовать в обустройстве колоний и оплачивали им туда дорогу». Но, пишет дальше Мета Зайб, для того, чтобы ей получить разрешение на выезд и оплату проезда (сама бы она не смогла, как и многие в Германии, найти свыше 200 рейхсмарок на дорогу), ей пришлось окончить курсы: белошвеек, младшего медицинского персонала, поваров, домоводства, гладильщиц. Поистине, у нее были золотые руки после всех этих курсов! И попала она работать на ферму.

Фермеры были основой немецкой поселенческой общины. Это характерно для немцев Намибии и сегодня. Из 1,8 миллиона человек — таково население страны — немцы составляют сейчас до 60 тысяч человек, и это несмотря на то, что колониальными хозяевами там они перестали быть в 1915 году, что в ходе обеих мировых войн немцы как враждебные элементы были интернированы и содержались в лагерях военнопленных соответственно четыре и шесть лет, что немецкий язык изымался из официального употребления в Юго-Западной Африке властями ЮАС — ЮАР. Ни в одной из других бывших немецких колоний в Африке (Того, Камерун, Танганьика) немецкая община не сохранилась до наших дней, и нигде больше она не играет столь заметной роли в экономической жизни страны, как в Намибии.

Как и почему это произошло — это и есть тема моих научных исследований, и именно для того, чтобы в этом разобраться, я и ехал в Намибию. Возможность пожить на настоящей немецкой ферме, познакомиться изнутри с ее жизнью и обитателями дала мне для изучения страны необычайно много.

Ферма Наос, где живут мои гостеприимные хозяева Шольцы, было первое, что я увидел в Намибии. Фрау Шольц встретила меня на аэродроме Виндхука — столицы страны, посадила в белый «мерседес» не первой молодости и увезла к себе. 90 километров по грунтовой дороге, уходящей на юго-запад от Виндхука, мы преодолели за час.

История фермы Наос

Фрау Шольц не только выполняет сложные и многочисленные обязанности жены фермера, о которых речь еще впереди. В свободное время она написала рукописную историю своей фермы, основываясь как на семейном архиве, так и на материалах из Национального архива в Виндхуке. Позже, работая в этом же архиве, я находил некоторые из документов, использованных фрау Шольц.

До конца XIX века земли фермы Наос принадлежали бастерам — потомкам детей буров и нама, которые поселились в Юго-Западной Африке в районе Рехобота (теперь это небольшой город, «столица» бастеров) в 70-х годах прошлого века, откочевав сюда с юга Африки. 31 января 1900 года земли, ставшие основой фермы Наос, были куплены у капитана бастеров Хермануса ван Вийка посреднической фирмой «Мертенс и Зихель» по цене одна рейхсмарка за гектар. Земли были куплены для обустройства фермы и последующей ее перепродажи.

Договор о купле-продаже был утвержден губернатором Т.Лейтвейном (подлинник с крупной размашистой подписью я потом видел сам) с рядом весьма любопытных условий: 1) в течение 6 месяцев со дня покупки на ферме должна быть развернута хозяйственная деятельность — животноводство и земледелие; 2) в течение года со дня покупки на ферме должен быть возведен дом, пригодный для жилья белого человека и имеющий не менее двух комнат; 3) в течение года со дня покупки часть площадей фермы должна быть засеяна и засажена полевыми и садово-огородными культурами и 4) в течение года со дня покупки на ферме должны быть оборудованы поилки для крупного рогатого скота.

Очевидно, уже в те годы на ферме был построен «малый» дом. Строительство же теперешнего, «большого» дома, было предпринято следующим владельцем Наоса, купившим ферму в 1910 году. Макс Сивере влез в огромные долги, чтобы возвести большой и красивый дом с башенкой, кроме того, прикупил земли, доведя их до теперешней суммарной площади в 13 с лишним тысяч гектаров. В результате он разорился, и после его смерти в 1922 году Наос переходит за долги в собственность Земельного банка. В 1933 году эту ферму покупает за 3500 фунтов переселенец из Германии Альфред Шольц, отец нынешнего хозяина. Он вновь берет кредит на восстановление фермы и погашает его в 1944 году. Лишь тогда ферма Наос впервые освобождается от долгов. Новый кредит (4 тысячи рандов) для бурения колодцев Альфред Шольц берет в 1971 году, но погашает его уже в 1973-м, хотя срок кредита был 15 лет. В 1976 году после смерти Альфреда Шольца ферма переходит в руки его сына Ханса.

Ханс Шольц и его семья

Хозяину фермы Хансу Шольцу ныне 54 года. Он имеет степень доктора геологических наук. Позже мне на глаза попалась его диссертация, озаглавленная «Исследование строения почв между Рехоботом и Уолфиш-Беем», защищенная в Боннском университете в 1963 году. Тема исследований Шольца весьма актуальна для него самого — в диссертации идет речь о почвах фермы Наос и ряда соседних местностей. Геологические знания Ханс Шольц умеет изложить интересно: я был свидетелем его увлекательнейшей лекции, рассказанной (именно рассказанной) в пути, когда он вел машину, для одной из многочисленных гостий Наоса — подружки младшей дочери, студентки из ЮАР Николы.

Ева Шольц, жена фермера, имеет степень доктора биологии. Она родилась и училась в Германии, в Намибию приехала, выйдя замуж. Так часто случалось с детьми немецких поселенцев — высшее образование они получали в ЮАР или в Германии и привозили с собой жен. Все трое детей нынешних хозяев Наоса учились или учатся в университетах ЮАР. «Сын — на менеджера, одна дочь — на врача, другая — на агронома»,— говорит Шольц. Однако, как я понял, придет время, кто-то из детей оставит свою профессию и заменит на ферме отца, как это сделал когда-то сам Ханс Шольц.

У Шольцев на ферме отличная библиотека, в частности множество книг по истории (говорят и читают они, как все немцы в Намибии, на трех языках — немецком, английском и африкаанс). Сюрпризом для меня был альбом фотографий, сделанных хозяевами в середине 70-х годов в СССР. Ханс Шольц был делегатом геологического конгресса, проходившего в нашей стране, и его жена ездила с ним. Удалась им эта «авантюра» только потому, что у них были паспорта граждан ФРГ — с основными юаровскими, по которым они жили тогда в Намибии, их бы и на дух не пустили к нам! Впрочем, как и нашим гражданам путь в Намибию был заказан до 1990 года, когда она была фактически частью ЮАР. По официальной юаровской пропаганде «красный русский только самую малость лучше дьявола». Так что в глазах соседей Шольцы, выразившие готовность принять у себя на ферме «красного русского» в 1991 году, выглядели чуть ли не камикадзе.

Кстати, Шольцы вообще очень гостеприимны. Для гостей построен специальный дом рядом с «большим» домом. И он пустует очень редко. Там гостят самые разные люди — близкие и не очень, даже случайные знакомые.

«Часто к нам приезжает бабушка — вдова Альфреда Шольца Урсула,— рассказывают мои хозяева.— После смерти мужа мы купили ей квартиру в Виндхуке и взяли на себя все ее повседневные расходы».

Когда же пожилая дама соскучится по детям-внукам, и уж обязательно на Рождество и на Пасху,— она садится в свой старенький «фордик» и едет в Наос, где прошли ее лучшие годы.

Быки «бонсмара»

Основное богатство фермы — крупный рогатый скот породы «бонсмара», выведенный Хансом Шольцем специально для климатических условий Юго-Западной Африки. Об этой породе в рекламном объявлении, составленном им самим, говорится так: «Если вы хотите и после независимости оставаться независимыми в разведении крупного рогатого скота, вам не обойтись без быков породы «бонсмара». Это животные, не раз доказавшие свои лучшие качества, сформировавшиеся в результате направленной селекции: высокую плодовитость, маленький вес при рождении, спокойный темперамент. Быки «бонсмара» из Наоса!»

Когда выпадает нормальное количество осадков — а таковым считается уровень 275 мм в год (хотя бывают годы, когда в Наосе выпадает всего 70 мм. В очень редкие же, хорошие годы — до 500 мм),— 13 с лишним тысяч гектаров земли фермы могут прокормить 900 — 1000 голов крупного рогатого скота. Скот содержится круглый год на открытом воздухе на естественных кормах, к которым добавляются только минеральные соли. Вся земля в Наосе проволочными изгородями поделена на 61 пастбище, пять шестых из которых постоянно пустует. Каждые одну-две недели скот перегоняется с одних пастбищ на другие, иначе земли истощатся и превратятся в пустыню, на них многие десятилетия не вырастет совсем ничего. Скот содержится без пастухов, подсыпка минеральных солей и перегонка с одного пастбища на другое — основная работа хозяина Наоса и его работников.

И мне пришлось потаскать на себе тяжелые мешки с подкормкой — в воскресенье-то у рабочих выходной, а работа не ждет, вот я и вызвался помочь хозяину. А уж сколько ворот в проволочных изгородях приходилось открывать-закрывать по дороге — не счесть! Эти ворота — типичная картина намибийского ландшафта, их во множестве насчитывает каждый «пад» — грунтовая дорога.

Главной проблемой для любого вида сельского хозяйства в стране, где из последних 100 лет 50 были засушливыми, остается вода. Реки текут здесь чуть более двух месяцев в году, остальное время — это сухие русла. Спасают страну и делают возможным жизнь в ней грунтовые воды, залегающие подчас довольно глубоко. Поэтому жизнь на каждой ферме начинается с бурения скважин. Делают это фермеры за свой счет. Если скважина пробурена правильно и вода есть, ее качают либо дизельными помпами, либо, что чаще, ветряными. Ветряные помпы, крылатки которых видны издалека, характерная деталь пейзажа страны. В Наосе работают ветряки, сделанные в США еще в начале века. Вода, добытая ими, скапливается в больших резервуарах и затем распределяется как для нужд людей, так и по пастбищам. Каждое пастбище обязательно должно иметь поилку, вода в которую подается по пластмассовым трубам, зачастую за многие километры.

Основной товар Наоса — говядина. Скот продается живьем, ферма оборудована пандусом, по которому коров заводят на грузовики. Ежегодно продается до трети скота — около 300 голов. Цены колеблются. При мне хозяин продал 50 коров с телятами другому фермеру на развод (его пастбища не могли прокормить их в тот год), получив за каждую корову с теленком по 1250 рандов.

Разводят в Наосе и овец, каракулевой породы и обычных. Интересно, что каракулевые овцы были завезены в страну в начале века из нашей (тогда еще) Средней Азии. Шольцы, правда, жаловались, что ныне каракуль не находит сбыта в Европе (когда-то каракуль из Юго-Западной Африки был всемирно известным, целое поколение фермеров обогатилось на нем), и каракулевых овец все более вытесняют мясные породы. В южной части Намибии, где осадков выпадает всего до 100 мм в год, вообще можно разводить только овец. У Шольцев же овцы скорее дань ностальгии, мешки с шерстью после стрижки овец при мне не находили сбыта.

Определенную часть прибыли дает хозяевам и магазин при ферме — «стор». Здесь жители окрестностей могут купить разные мелочи, лекарства, товары повседневного спроса, даже бензин, сладости для детей и многое другое. Хозяева регулярно пополняют запасы в кладовой магазина, привозя товары из Виндхука, и им можно заказать что-то конкретное, скажем, обувь такого-то размера для ребенка. Смысл подобного «стора» для африканцев в том, что далеко не у всех у них есть машины, без которых невозможно добраться до ближайшего города, где есть магазин. Для Шольцев же, как и для других фермеров, содержание «стора» связано с тем, что они все равно обеспечивают своих рабочих бесплатным питанием и вынуждены иметь кладовые,— попутно получается и прибыль за счет разницы между оптовой и розничной ценами (последнюю устанавливает сам хозяин) — правда, по словам Шольца, совсем небольшая. «Стор» работает по понедельникам, средам и пятницам. Обычно хозяин или хозяйка открывают его с раннего утра, на несколько часов, но и в течение дня из дальних селений приходят или приезжают (на повозках, запряженных ослами чаще всего) покупатели, и тогда хозяйка прерывает свои занятия, открывает магазин и обслуживает покупателей. Алкоголя Шольцы не продают принципиально.

О солнечных батареях и многом другом

Поскольку скот пасется сам, без пастухов, то с проблемами его перегонки и подкормки справляются, кроме сезонных работ (стрижка овец и прочее), всего шесть человек. Правда, персонал фермы больше — на «доске почета» (фотография, имя, голубая звезда за хорошую, золотая за отличную и красная за плохую работу) я насчитал около двадцати человек, но среди них были и две кухарки, и две прачки, и садовник, и каменщик. Все они живут либо в поселке при ферме, либо на дальних «постах» во временных жилищах — обслуживая отдаленные пастбища. Работу распределяет сам хозяин, обучивший каждого необходимым навыкам, в том числе вождению машин — маленьких грузовичков «тойота» и трактора, используемых на ферме. Рядовой работник получает 120 рандов в месяц. Это немного, однако плюс к жалованью работник фермы имеет бесплатные жилье и медобслуживание, право содержать на ферме собственный скот, а также бесплатно пользуется водой и продуктами, в его продуктовый рацион входят мясо, сахар, кофе, табак, кукурузная мука.

Есть у Шольцев собственный рабочий-каменщик, мастер — золотые руки, получающий 800 рандов в месяц. Его стараниями построен рабочий поселок, гордость Шольцев. Это хорошие, добротные кирпичные дома в несколько комнат, с европейским туалетом, но африканской кухней (кухня-веранда), уютные и красивые. Другая гордость хозяев— школа, также построенная руками умельца (деньги предоставил частный фонд). Это классные комнаты, дом для учителей и интернат. В школе-семилетке 61 ученик, трое учителей. Учитель получает при нагрузке 25 часов в неделю 600 рандов, директор — 3 тысячи, они оплачиваются государством. А вот интернат (чистые светлые спальни с кроватками в два этажа, современные душевые и туалетные комнаты, кухня, веранда-столовая с телевизором) содержат Шольцы. В нем живут 23 человека. Это — дети с соседних ферм, где нет деревенских школ. Солнечные батареи дают ток школе и интернату — и этим Шольцы особенно гордятся.

Отношение к рабочим — доброжелательно-патерналистское. Как правило, это люди, работавшие еще у отца Шольца, или их дети и внуки. Они бегут к «миссис» и «мистеру» за советом, лекарством... и всегда получают их. При этом Шольцы убеждены, что самостоятельно хозяйствовать на земле никто из их рабочих не смог бы. Расизмом тут и не пахнет: в доме Шольцев отмечаются дни рождения черных учениц, они с удовольствием приглашают к себе директора школы — господина Горасеба, обладающего живым умом.

«Сорвите к столу пару огурцов...»

На ферме встают рано, первым — хозяин, около шести утра. Чуть позже поднимается хозяйка, она готовит завтрак с помощью двух кухарок. Едят Шольцы по немецкой схеме: завтрак, кофе в 11 часов, обед в час, кофе с непременным тортом в половине пятого, ужин в семь.

На столе в основном продукты фермы: несколько молочных коров содержатся специально при доме (вообще для молочных коров естественных кормов не хватает, их надо прикармливать), поэтому всегда есть свое молоко и творог, плавленый сыр. Овощи — из огорода при доме, урожай круглый год за исключением двух зимних месяцев — мая и июня. Принцип: «Доктор Балезин, пожалуйста, по пути к столу сорвите пару огурцов и пару сладких перцев нам к завтраку!» Мясо — также, естественно, свое; дичь — только если убьет кто-то из соседей, хозяин никогда не стреляет многочисленных антилоп. Принципиально. Хлеб — только свой, свежеиспеченный (из покупной муки). За обедом — одно горячее блюдо плюс обязательный пудинг, охлажденный сок из кактусов (очень вкусно, растут во дворе) или лимонов с сахаром (растут в саду). Куры и утки также живут при доме, так что мясо птицы и яйца — не проблема (правда, вечером, загоняя кур в курятник, фрау Шольц говорит: «Осторожно, тут могут быть змеи»).

Запасы продуктов хранятся в холодильнике и двух морозильниках. Но постоянный ток на ферме — 36 вольт, от трех автоаккумуляторов, холодильник и один морозильник работают на бензине, другой морозильник — на газе из баллона. Если надо взбить крем к торту, хозяйка делает это с помощью миксера, но миксер приводится в действие от движка. Движок включается и в тех случаях, когда хозяева хотят посмотреть телевизор или видео (это все — само собой разумеющиеся предметы быта) или когда хозяин пользуется компьютером, где у него заложены все данные на скот.

В Наосе с большим удовольствием смотрели по местному телевидению серию телепередач «Большой балет». Вообще уровень информированности Шольцев удивительный. Одним из первых их вопросов после нашего знакомства был: «Как вы относитесь к Старовойтовой?» Я, пораженный такой осведомленностью о нашей политической жизни, тут же спросил: «Откуда вы ее знаете?» — и получил невозмутимый ответ: «А вот в последнем «Шпигеле» о ней большая статья».

Но дело не только в том, что к Шольцам приходят журналы со всего мира. Они — активные участники, как бы мы сказали, общественной жизни, члены нескольких различных объединений фермеров. Ездят в Виндхук на всяческие достойные внимания культурные мероприятия («Час машиной — это же рукой подать»). Последнее время фрау Шольц, не удовлетворяясь общением со своими работниками на африкаанс, по четвергам ездит в университет и берет курс языка нама.

Но жизнь фермера наполнена не только работой и общественной деятельностью. Его тревожит будущее фермы. Экономические вопросы: каковы должны быть приоритеты в фермерском хозяйстве в условиях многолетних засух — для этого даже за огромные деньги был вызван в Наос консультант из ЮАР, не сумевший, правда, сказать ничего путного. Но главное — политические судьбы страны: сумеет ли ее руководство создать условия для действительно гармоничного сочетания интересов всех групп многорасового общества? Тревогу, в частности, вызвало развитие событий в соседней Зимбабве, где попытались ограничить землевладение белых фермеров, и сразу же заметно снизилось сельскохозяйственное производство.

В Намибии же на прошедшей в июле 1991 года земельной конференции решено было экспроприировать лишь земли тех, кто навсегда покинул страну. Так что пока худшие опасения фермеров не оправдались.

В общем, жизнь в Наосе продолжается. Я регулярно получаю письма от Шольцев, и в моем почтовом отделении уже привыкли к конвертам из Намибии. В последних письмах говорилось, что нынешний год выдался довольно засушливым, хозяева Наоса здорово понервничали. Однако цены на мясо все же несколько поднялись вверх, делая усилия животноводов-фермеров рентабельными. Самые последние открытки от Шольцев пришли из Швейцарии — в отпуск они отправились в поездку по Европе, надо надеяться, дела их совсем не так уж плохи, ибо такая поездка стоит довольно больших денег.

Что же касается мяса, то оно в Намибии доступно практически всем. Как обливалось кровью мое сердце, когда другой фермер, разводящий овец на совсем засушливом юге страны и постепенно переходящий на страусов (их перья и кожа опять входят в моду), плакался мне: «Ну прямо не знаю, что делать с моей бараниной, пропадает ведь! Здесь ее и так хватает, а везти в ЮАР — транспортные расходы не окупятся!»

Кто знает — может быть, когда-нибудь специалист по истории постперестроечной России из Южной Африки с удовольствием будет писать о своих впечатлениях о жизни в гостях у российского фермера...

Александр Балезин

Не дарите на свадьбу часы

Сколько раз в году бывает новый год?

С приходом декабря в витринах магазинов Куала-Лумпура появляются сверкающие елки: серебристые, золоченые, почти настоящие — зеленые, украшенные еловыми веночками (совершенство искусства подделки), красными бантами и колокольчиками. Только когда вы вплотную подойдете ко всему этому рождественскому великолепию, то не почувствуете смолистого, терпкого запаха хвои. Правда, в некоторых дорогих магазинах искусственную елку опыляют специальной жидкостью, и появляется нежный аромат, от которого немного кружится голова и вспоминаются заснеженные улицы. Повсюду вас сопровождает веселая песенка «Джингл беллс».

В Малайзии Рождество и Новый год отмечают не менее весело и радостно, чем на родине Санта Клауса. Конечно, тропики напоминают о себе буйным цветением огненно-рыжей акации, ярко-фиолетовых бугенвилей, нежно-розовых магнолий, и на улице вместо морозного бодрящего воздуха душно как в парной, но праздничное настроение не покидает вас.

Впервые мы приехали с мужем в Малайзию перед самым Рождеством. Не успела я оглядеться, как шумный, беззаботный праздник кончился, Новый год наступил, и предстояло пережить еще двенадцать долгих месяцев, чтобы вновь увидеть нарядные витрины, успеть загадать заветное желание и получить долгожданный подарок. Чувство сожаления никак не проходило.

— Не расстраивайся,— утешил муж.— Скоро еще один Новый год будем справлять.

— Вечно ты разыгрываешь меня!

— На этот раз — ничуть! Спроси у своих китайских знакомых — наступил ли Новый год?!

— Конечно! обрадовалась я. — Скоро китайский Новый год!

Через месяц улицы и магазины Куала-Лумпура было не узнать. Везде развешивали маленькие и большие фонари из красной бумаги, шелка или пластмассы. Во многих магазинах появились особые сувениры — фигурки покровителя приближающегося лунного Нового года: змеи или лошади, свиньи или других привлекательно сделанных животных.

Накануне китайского Нового года я побывала у своей знакомой китаянки, но пришла немного раньше, и в доме был только ее десятилетний сын Кы. Он учился в обычной, по нашим стандартам, средней школе, но прекрасно говорил на английском, малайском и двух диалектах китайского языка. Мы сели с ним на кухне. В углу лежал красный лист бумаги с замысловатыми иероглифами, стояло несколько чашек с едой, и горели четыре свечи. Это было послание и дар богу кухни — Цао Чуну, почитаемому во многих китайских семьях. Многое о Цао Чуне я узнала от Кы.

— Помню, когда я был маленьким,— по-взрослому рассудительно рассказывал он,— мои родители поспорили о чем-то на кухне. В это время вошла бабушка и очень рассердилась на них. Ведь Цао Чун подсчитывает все ссоры так же, как и хорошие дела. На двадцать четвертый день двенадцатой Луны он всегда покидает дом, чтобы рассказать обо всем главному божеству — Ю Хуану (некоторые китайские названия, приводимые здесь, могут несколько отличаться от общепринятого, так как даны в произношении не на пекинском, а гуандунском диалекте, наиболее распространенном среди китайцев Малайзии.— Ред.), императору нефрита. И уже император нефрита решает, для кого Новый год будет удачным, а кто сам себя обокрал, совершив плохие поступки и устроив ссоры, и поэтому ничего хорошего не получит.

— Верно, Кы! Потому-то ты так усердно чистишь кухню перед Новым годом и всячески пытаешься задобрить Цао Чуна,— со смехом замечает Джоан, мать Кы, появившаяся в дверях.

Пусть читателя не удивляет английское имя у китаянки. Многие китайцы, живущие в Малайзии и других странах Юго-Восточной Азии, Америки, Европы, приняли христианство. Однако это ни в коей мере не мешает им следовать древним национальным традициям, что является характерной чертой большинства зарубежных китайских общин.

— Конечно! — охотно соглашается с матерью Кы.— А ты всегда становишься очень доброй перед Новым годом и никогда не ругаешь меня на кухне.

— И вы оба решили, что безопасней сидеть здесь, — заключает Джоан, вынимая из пакета традиционные «ньен као» — рисовые пирожки, очень сладкие и тягучие.

— Вот ты сама задабриваешь Цао Чуна, — радостно восклицает Кы. — Хочешь сделать его отъезд сладким, а заодно склеить его губы, чтобы он не рассказал ничего плохого о тебе.

— Да,— подтверждает Джоан.— Все верно. И, обращаясь ко мне, замечает:

— Нелегко, когда дети знают обо всем на свете.

Мы с удовольствием пьем чай с этими необычными пирожными, и мне кажется, я тоже слышу одобрительное сопенье Цао Чуна.

За день до наступления Нового года в ход идет «тяжелая артиллерия», задача которой — отпугнуть многочисленных злых духов. Взлетают в небо ракеты, взрываются всевозможные петарды, хлопушки, сделанные из плотной красной бумаги (все это разрешено использовать только в день Нового года, но обычно они грохочут еще целую неделю после него).

Пиротехника в Малайзии необычайно популярна. С каждым годом появляются новые, более совершенные образцы. Ежегодно в стране выстреливают таких ракет и хлопушек на сумму 50 миллионов ринггит. «Снежная буря», «Змеиная мина», «Серебряный блеск», «Горная музыка» — это названия наиболее ходовых чудес пиротехники.

В китайский Новый год, следуя традиции, семья собирается вместе. Деловые, практичные китайцы оставляют бизнес и приходят в дом родителей. Замужние женщины идут в дом родителей мужа. Наутро после грохочущей ночи наносят визиты друзьям. На третий день лунного Нового года готовится специальное блюдо «есан» — сырая рыба с салатом. В гости к себе китайцы приглашают не только родных и близких, но и иностранцев. Я всегда торопилась пораньше прийти к моим китайским друзьям, узнав от Кы один из секретов. Если вы помогаете с приготовлением «есан», то удача будет сопутствовать вам весь год.

Обычно перед встречей китайского Нового года в некоторых районах Малайзии — особенно на острове Пинанг, популярном туристском месте, устраиваются состязания — «чингей», что означает «подлинное искусство». Красочная процессия следует по улицам Пинанга. Мужчины, а иногда и женщины, умело балансируя, несут на головах высокие палки с флагами, не поддерживая руками. Высота сооружения достигает десяти метров, а вес почти тридцати килограммов. Долгожители острова помнят тот день, когда впервые появилась такая процессия. Произошло это в 1919 году, когда на острове свирепствовала эпидемия неизвестной болезни, уносившей сотни жизней. На совете старейшин города решено было организовать небывалое шествие. От каждого рода выбрали несколько наиболее крепких юношей и доверили им пронести через весь остров длинные шесты с флагами на голове, не касаясь руками. Согласно древнему китайскому поверью яркие флаги должны привлечь к себе внимание богов, чтобы они спустились на землю и спасли людей. Вскоре после этого эпидемия прекратилась так же неожиданно, как и возникла. Традиция сохранилась, превратившись в увлекательное состязание. Молодежь Пинанга с большой охотой участвует в этих соревнованиях. Для них «чингей» — неотъемлемая часть малайзийской культуры.

После встречи Нового года по лунному календарю через две недели китайцы отмечают «Чеп Го Мей». В этот день китайские девушки бросают в море или реку апельсины, чтобы им удалось найти хорошего мужа. В мае наступает праздник «Весак» — знаменательная дата в буддистском календаре, когда произошли три самых важных события в жизни Будды: рождение, озарение и познание им нирваны. В октябре приходит черед фестиваля полной луны. Его начали устраивать в день изгнания монгольских правителей из древнего Китая. В те далекие времена для передачи секретных посланий использовали небольшие «лунные пирожки». Сейчас молодежь кладет в них послания любви или записочки о месте свидания. Так старые традиции получают новое толкование, более безопасное и приятное.

Но вернемся к Новому году, третьему в Малайзии. По малайскому календарю первый мусульманский Новый год наступил много веков назад, когда пророк Мухаммед пришел из Мекки в Медину. Этот день обычно приходится на летние месяцы. Честно говоря, никаких особых торжеств не происходит, хотя и объявляется национальный праздник. Его трудно сравнить со встречей «Хари райя пуаса» — днем, знаменующим окончание месяца рамадана (пуасы), то есть мусульманского поста. Девятый месяц исламского календаря является временем пуасы. С рассвета и до захода солнца мусульмане обязаны воздерживаться от еды и воды, дурных помыслов и деяний и полностью очистить свою душу от грехов. С приходом молодой луны пост завершается, и в течение трех дней каждая малайская семья устраивает «день открытых дверей». Женщины надевают традиционные малайские наряды, дома украшают и обновляют, везде можно услышать веселые национальные песни. Небольшие группы мальчишек переходят из одного дома в другой, где их всегда угощают сладкими пирожками и ярко-красным напитком, приготовленным из лепестков розы.

«Совсем как у нас когда-то»,— всякий раз вспоминала я забытый у нас обычай, когда молодежь колядовала на Рождество.

В «день открытых дверей» мы с мужем всегда приходили к нашим малайским друзьям. В первый год пребывания в Малайзии для меня это оказалось непростым испытанием, несмотря на то, что я много читала о существующих традициях, да и наши малайзийские друзья не однажды рассказывали о них.

Встав пораньше, в 8 часов мы подъехали к широко распахнутым воротам. Около двери уже стояло столько обуви, что вполне можно было открывать небольшой обувной магазин. Первое правило: в малайский дом нельзя входить в туфлях. Мусульмане молятся в большой комнате, встав на колени, и принести в дом с обувью землю — значит сделать их жилище нечистым для священного обряда. Нередко малайцы разрешают иностранцам не снимать обувь, но потом я узнала: они всегда очень благодарны, если вы стараетесь не нарушать их обычаи.

Наши друзья встречали гостей у входа. Крепкое рукопожатие у малайцев не принято: достаточно прикосновения пальцев или ладоней, после чего нередко следует знак особой сердечности — руку подносят к сердцу.

В такой большой праздник — «Хари райя пуаса» — с пустыми руками в гости не пойдешь. Самый надежный подарок — цветы. Но я знала о вкусах хозяйки дома и принесла ей небольшой сувенир. Меня не удивило, что мой подарок так и остался лежать нераскрытым до нашего ухода: малайцы не любят обнажать свои чувства.

Мы сели за большой стол. Все шло хорошо, пока я не увидела муху на голове знакомого малайца, сидевшего рядом. Рука невольно потянулась вверх, и в этот момент раздался свистящий от гнева шепот мужа, от чего у меня похолодело все внутри: «Опомнись! Он же мусульманин!»

«Господи! Как же я могла забыть!» — ужаснулась я. Никогда и ни по какому случаю нельзя касаться головы мусульманина. Это является величайшим оскорблением. Даже в парикмахерской, прежде чем вас начнут стричь, неоднократно извинятся за вынужденное прикосновение.

Опасность миновала, и можно наконец отведать вкусно пахнущие блюда.. Мой малайский знакомый вежливо предложил чашу с водой, где плавали лепестки розы. Я церемонно взяла ее, несколько раз опустила в нее пальцы и с благодарностью вернула. Наступал ответственный момент. Несмотря на то, что на столе лежали вилки и ложки, все вокруг ели руками, вернее — правой рукой (даже для левши исключений не делается). Основное блюдо на столе — золотисто-коричневый «насигоренг» — жареный рис с креветками и овощами. Когда я впервые попробовала есть рукой, много в рот не попало. Но в сравнении с китайскими палочками, требующими поистине циркового искусства, малайский способ мне больше по душе. Одно удовольствие есть «сате» — блюдо, похожее на шашлык (из курицы или говядины, но, естественно, никогда не из свинины). Только кусочки мяса намного меньше, а палочки тоньше и короче. Чего только не наготовила хозяйка дома: «наси лемак» — рис, сваренный в кокосовом молоке, заправленный анчоусами, яйцами, орехами и мелко порезанными огурцами; «сото» — небольшие спрессованные кубики из риса плавали в прозрачном курином бульоне; «лонтонг» — всевозможные овощи были перемешаны с рисом и политы пахучим острым соусом; «лакса джохор» — тонкая вермишель в густой мясной подливке с аппетитным запахом. На десерт подали любимое блюдо малайцев «чендол» — протертые зеленые бобы, перемешанные с пальмовым сахаром и политые густым кремом из мякоти кокоса. По вкусу можно добавлять толченый лед.

Многие гости, закончив есть и рыгнув, вставали и уходили. И в этом не было ничего оскорбительного, а, наоборот, проявление вежливости: показать хозяевам, как они сыты и довольны едой, и дать возможность другим гостям поскорее сесть за стол.

Быстро уйти из гостеприимного дома нам не удалось. У меня проблем не возникло: я без труда нашла свои яркие туфли, а вот муж намучился, отыскивая среди множества точно таких же, как у него, ботинок — свою лучшую, выходную пару.

Когда до конца года оставалось три месяца, в Малайзии вновь начали готовиться к торжествам — приближался «Дипавали», главный праздник индийской общины страны, тоже объявленный национальным. Если бы в Малайзии начали отмечать индийский Новый год, то пришлось бы делать это несколько раз в году — для тамилов, хиндустанцев, малаяли...

«Дипавали», или «Фестиваль Огней», очень популярен среди всего малайзийского населения. Он знаменует победу света над тьмой, добра над злом. Древняя легенда гласит, что бог Кришна, узнав о жестоком и беспощадном правителе Нарагасуране, вступил с ним в единоборство и одержал победу. Перед смертью тиран обратился к великому Кришне с последней просьбой: как только его сердце перестанет биться — устроить пышный праздник. С тех пор это один из самых жизнеутверждающих праздников.

Во время «Дипавали» повсюду слышны индийские песни, а пластичные национальные танцы захватывают своим ритмом и красотой. Еще в прошлом веке английская исследовательница Берд, изучавшая Малайю, писала: «Я никогда не уставала восхищаться редкой грацией индийских женщин. Их классические формы, волнующая походка, подлинный артистизм в умении одеваться — что за чудесное создание тропического солнца. Их праздники — красочные, шумные зрелища, где женщины всегда украшены гирляндами цветов».

270 шагов по острию ножей

Несомненно, «Дипавали», как и всякий другой праздник,— радостное событие, но все-таки необычным его не назовешь. А вот «Тайпусам» трудно с чем-либо сравнить по остроте впечатлений.

Прожив в Малайзии несколько лет, я много слышала о нем, читала, но никогда сама не принимала в нем участия. Неоднократно уговаривала мужа поехать на «Тайпусам» в священное место Батукейвс, «Каменные пещеры», и увидеть все своими глазами. Всякий раз он то отшучивался, что подорвал здоровье в тропиках и не в состоянии выдержать предстоящие «ужасы», то ссылался на неотложные дела или никак не соглашался вставать в четыре утра и идти вместе с многотысячной толпой в течение нескольких часов до священной пещеры. Словом, ничего другого мне не оставалось, как просить моих индийских знакомых, для которых вопрос: идти или нет? — просто не существовал. Они не сразу согласились, видимо, проверяя — насколько серьезно мое желание. В конце концов мы договорились, что они заедут за мной в четыре часа утра.

Ночь я практически не спала. В половине четвертого осторожно, чтобы не разбудить мужа, встала и пошла к двери. В этот момент раздался его ничуть не заспанный, бодрый голос:

— И что ты никак не успокоишься?! Ведь сто раз читала, по телевизору видела все. Тебе что, в жизни кошмаров мало?!

Отвечать я не стала — времени оставалось немного, да и сказать было нечего. Все верно: чужая религия, чужие обычаи — зачем они мне?! Знать о них я знаю — чего же еще?! Нездоровое любопытство, как считал муж, или желание понять людей, идущих с улыбкой на страшные пытки?! «Время покажет»,— решила я.

Утро терпеливо дожидалось полного рассвета, а мы уже ехали по непривычно пустынным улицам Куала-Лумпура — на удивление чистым в любое время. Когда их только успевали убирать, так я и не смогла увидеть, но будь то вечер, день или раннее утро — чистота на них завидная. Ее не замечаешь, когда она постоянно окружает тебя. Но стоит увидеть одинокий окурок или случайно облетевший лист, и начинаешь сравнивать, вспоминать...

Когда мы подъехали к храму Шри Маха Марьяммана на улице Тун-Ли, людей было так много, что я невольно посмотрела на часы. Нет, все в порядке — 4.20, раннее утро.

Ровно через десять минут увитая гирляндами цветов серебряная колесница, на которой возвышалась статуя святого Субраманиама, в окружении многотысячной толпы открыла торжественное шествие.

Многие мужчины несли кокосовые орехи. Через некоторое время они разбивали их и предлагали прозрачную жидкость священникам, прося у них благословения. В руках у женщин и детей были небольшие кувшины с медом и молоком, предназначенные святому Субраманиаму. Я не могла оторвать взгляд от тех, кто нес тяжелые «кавади» (это слово означает «жертвоприношение на каждой ступеньке»). Железная дуга как нимб окружала человека, державшего ее. По всей длине на небольшом расстоянии друг от друга в центр спускались металлические цепи или спицы с крючками на концах. Эти крюки, воткнутые в грудь и спину идущего, крепко держали «кавади». На самом верху, хорошо укрепленные, стояли небольшие сосуды с молоком, в котором позже омоют статую святого Субраманиама. Меня поразило, что даже дети несли такие «кавади», а идущие рядом кричали им «вел-вел».

— Что это значит? — тихо спросила я своих знакомых.

— Сейчас всем, кто несет «кавади», предстоит еще одно испытание: надо проткнуть язык или щеку острой иглой. Мы называем это «вел», копье.

В это время начали подносить так называемые «иглы», больше похожие на пики или ножи. Крики толпы усилились, становясь все призывней. Дети, закатывая глаза и подражая взрослым, начинали входить в транс, протягивая руки к копьям. Один мальчуган с трудом проткнул язык, отчего у него появилось немного крови, а на глазах — слезы. Собравшиеся дружно сочувствовали ему — значит, его обет не был принят святым Субраманиамом.

— Почему же дети в этом участвуют? — не удержалась я.

— Возможно, они просили святого Субраманиама о чем-то, и он исполнил их просьбу. Чтобы показать свою признательность ему, они должны совершить такой обряд, иначе все их желания в будущем никогда не исполнятся.

— Вот наш сосед, Харидас,— показали мне на немолодого мужчину, несшего «кавади».— Его мать сломала ногу в этом году, а ей далеко за восемьдесят. Врачи не надеялись на выздоровление. Харидас каждый день приходил в храм и молился о ее здоровье.

Он дал обет — пронести «кавади», если она поправится.

Неподалеку от нас шел мужчина с «кавади», от одного вида которого становилось не по себе. Дуга, украшенная фазаньими перьями, крепилась к металлическому поясу на бедрах. Ее поддерживал сверкающий обруч на голове. Многочисленные крюки протыкали тело, и одна длинная «игла» была воткнута в язык. Ни капли крови. Взгляд — отсутствующий, обращенный куда-то в глубь себя, а на лице выражение не боли и отчаяния, а познания чего-то недоступного, непостижимого человеческим разумом.

— Такое «кавади» наверняка весит не меньше, чем три человека,— отметили мои знакомые.— Посмотри назад, — посоветовали они,— у этой пары десять лет не было детей. И вот наконец родилась дочка.

Обернувшись, я увидела необычное сооружение. Немолодая пара несла огромное «кавади», состоящее из шести плетеных корзин, наполненных сахаром. Под ними в люльке, сделанной из плотной золоченой ткани, лежал бритый наголо младенец. Они с трудом переставляли ноги от невероятной тяжести.

— А вон тот бородатый мужчина — австралиец. Пятый год он приезжает в Бату-кейвс,— продолжали знакомые. — Говорят, что очень поправил свои финансовые дела. Хочешь с ним поговорить?! — предложили они.

Я охотно согласилась. Первое, что у меня спросил Джеф Барун:

— Что вас сюда привело: любопытство или несчастье?

От такого неожиданного вопроса я немного растерялась.

— Вполне естественно,— поспешил он заметить,— такой праздник не может не вызывать любопытства.

— Я слышала, вы пятый год приезжаете сюда. Как это у вас, как это вы...

— Ясно, ясно,— засмеялся он. — Хотите узнать — как дошел до такой жизни?!

И не дав мне возразить, ответил уже серьезным тоном:

— Несколько лет назад компания, в которой я работал, разорилась. Жена ушла, забрав детей. Я находился в полном отчаянии, когда неожиданно пришло письмо от моего друга из Малайзии. Так я впервые попал на «Тайпу-сам». В Бату-кейвс, как и все, просил у святого Субраманиама перемен в моей жизни. Не знаю, почему я поверил в его силу, но поверил. И вот теперь все прекрасно. Я действительно счастлив.

Австралиец пошел дальше, а я так и не успела за время нашей беседы сосчитать все крюки, воткнутые в его грудь и спину. Причем на каждом крючке еще висело по среднему яблоку, отчего кожа, оттянутая вниз, производила жуткое впечатление. Крови не было, хотя «кавади», вполне очевидно, было очень тяжелым.

По дороге я узнала подробности о подготовке к «Тайпусаму» тех, кто нес «кавади». Два месяца до главного дня они ели только овощи и рис, а пять последних дней — молоко и бананы. Они готовили себя к моменту, когда дух святого Субраманиама переселится в них. Это должно произойти во время исполнения обета, то есть когда укрепляют «кавади» на теле. Если в этот момент появляется хотя бы капля крови — все напрасно. Значит, в течение этих двух месяцев человек чем-то осквернил свою душу.

Вместе с огромной толпой мы приближались к Бату-кейвс. Многочисленные торговцы разместили свои лотки по обеим сторонам дороги. Чего здесь только не было: религиозные проспекты, книги, разнообразная еда и напитки, искусственные цветы, одежда, сувениры... Все отчетливей слышались восторженные крики — значит, священная пещера совсем близко. Вскоре нашему взору предстало зрелище незабываемое. В огромной скале, высотой с пятидесятиэтажный дом, почти отвесно было вырублено более 270 ступенек. Они вели наверх, где в гирляндах из орхидей и магнолий утопал вход в пещеру. У скалы внизу раскинулись ковры из цветов, выложенных замысловатыми орнаментами. Сочетание красок, оттенков просто ошеломляло. Природа торжествовала вместе с людьми, и ее красота заставляла сердце биться в унисон со стремительным ритмом индийских песен.

И без того душный воздух становился все жарче от разгоряченных тел, но выйти из толпы было невозможно. Она как прилив — одной сильной волной понесла меня к ступенькам, а оттуда все выше и выше...

Я смотрела на тех, кто нес «кавади». Вот кому было сейчас действительно нелегко, но они пели, возвышая силу духа и свою веру. Справа от меня толпа неохотно расступилась, чтобы не помешать исполнению особого обета. Трое мужчин держали длинные ножи-паранги острием вверх, а небольшой худощавый индиец, что-то негромко напевая и осторожно ступая только на паранги, не касаясь ногами ступенек, поднимался наверх. Ножи быстро переставляли с одной ступеньки на другую, облегчая долгий путь отважному верующему. Ни капли крови, а ведь тонкий край паранга напоминал острые бритвы.

Поднявшись наверх, многие произносили молитву или исполняли ритуальный танец, а потом, обессиленные, падали на колени.

Назовите это как хотите: магия, ворожба, неистребимая вера в чудеса или высший дух, но она существует, она живет в душах сотен тысяч людей, и отрицать ее я не возьмусь.

Не дарите на свадьбу часы

В Малайзии нетрудно узнать, в чьей семье свадьба. Дом украшают цветами, на улице раскидывают красочный шатер, под которым собираются гости. Если свадьба происходит в квартире многоэтажного дома, то за несколько дней до торжественного события лифт не узнать — его обновляют, поливают специальными ароматическими средствами, на пол кладут коврик — словом, выходить оттуда никто не спешит.

Не раз я бывала на малайских свадьбах и убедилась, что одно из главных лиц на ней — пожилая женщина, которую все называют «мак андам». Она везде сопровождает невесту, но не является родственницей этой семьи. Традиционно ее роль состоит в том, чтобы невеста выглядела на свадьбе неотразимой красавицей. «Мак андам» хорошо знает все секреты красоты и многие косметические средства готовит сама.

На этот раз на свадьбе наших друзей мне повезло: я смогла познакомиться с опытной «мак андам» — Салохой Рашид, и она охотно рассказала мне о своем искусстве.

— Я уже двадцать лет являюсь «мак андам»,— с гордостью произнесла Салоха Рашид.— В своей работе я никогда не пользуюсь современной косметикой, хотя это намного проще. Все делаю из натуральных продуктов — яичных белков, лимона, трав, цветов. Например, «манди сери» — особую ванну, которую невеста принимает в пятницу, накануне свадьбы,— готовлю из пальмового масла, соли, тамаринда и лепестков десяти цветов. Я украшаю костюм невесты, укладываю ей волосы.

— А бывают в вашей работе трудные моменты? — поинтересовалась я.

Салоха Рашид задумалась на мгновение, а потом призналась:

— Конечно, бывают, ведь «мак андам» должна «увидеть невидимое». Иногда перед свадьбой будущие свекрови просят меня узнать — является ли невеста девственницей.

— И что тогда? — вырвалось у меня.

— Эти секреты мы храним в себе...

На церемонии «берсандинг» — «благословения», куда мы были приглашены с мужем, собрались не только близкие родственники, но и друзья и знакомые.

Невеста с женихом сидели на небольшом возвышении, откуда их все могли хорошо видеть. Невеста, одетая в национальный наряд из сонгкета (ткани, сотканной из золотых и серебряных нитей с бордовой или желтой основой), с золотой короной в виде цветов на голове, была настоящей королевой торжества. Наряд жениха отличался не меньшей величественностью.

Рядом с новобрачными стоял серебряный кубок, наполненный нежными лепестками цветка «бунга рампай», напоминавшими лепестки розы. Каждый, кто подходил поздравлять их (такая честь выпадает не всем), брал горсточку лепестков и поочередно клал в ладони жениху и невесте. Затем гость опускал небольшой букет, лежавший рядом с невестой, в кувшин с водой, издающей нежный аромат лаванды, и брызгал на ладони молодым. В заключение он бросал несколько зерен риса, окрашенных шафраном, за плечи новобрачным, чтобы их дом всегда был «полной чашей».

После этого гость уходил не с пустыми руками, а получал «бунга телур» — яйцо-цветок. Искусно завернутое в золоченую или серебристую бумагу, яйцо напоминало цветок с лепестками и символизировало продолжение рода. «Бунга телур» достался каждому приглашенному на свадьбу.

Если о свадьбе малайской девушки узнаешь только из приглашения на это волнующее событие, то у индийских девушек этот секрет раскрывается намного раньше. Достаточно взглянуть на их ладони. Если они покрыты красными кружками разной величины — значит, через две недели свадьба. Эти кружки сохраняются долго, так как краску получают из листьев хны, смешивают с особыми специями и известью.

За две недели до свадьбы в дом к невесте приглашают замужнюю женщину, у которой много детей и заботливый муж. Ее просят нанести особую пасту из листьев хидны на ладони девушки, что должно принести ей удачу и богатство, много детей и радостную супружескую жизнь.

Другие интересные подробности о свадьбах я узнала сразу по приезде в Малайзию. Эта история передавалась от старожилов новичкам, и с каждым годом в ней появлялись новые, неожиданные подробности.

Молодую советскую пару пригласил на свадьбу к своей дочери китайский бизнесмен. Недолго думая, они купили приличный, по нашим стандартам, подарок — настенные часы и, довольные, отправились на торжество.

Спустя какое-то время после свадебных торжеств нашего торгового партнера — того самого китайского бизнесмена — нигде не было видно. Наконец с явной неохотой он пришел на переговоры, где был необычно холоден и сдержан. В конце концов кто-то спросил у него: в чем дело? И в ответ услышал слова, полные горечи и обиды:

— Подарить моей дочери на свадьбу часы! За что нам такое?! Ни я, ни моя дочь не собираемся умирать! Такой подарок может означать только одно: «Время истекло, и слышен похоронный звон»!

В другой раз я услышала эту же историю, но там вместо часов дарили платки, а в некоторых вариантах рассказывалось, что жена приглашенного работника нашего посольства надела на китайскую свадьбу черное платье, чем огорчила до слез мать невестки.

Конечно, в современных китайских семьях смеются над всякими предрассудками, в том числе и над тем, что черный цвет приятен только дьяволу... но надеть на свадьбу черное платье или костюм никто из китайцев не рискнет.

Елена Чекулаева Фото автора

Русский дом в Асунсьоне

Вода подошла вплотную к стоящему на высоком берегу городу, затопила прилепившиеся к его подножию кварталы деревянных домишек. Соблюдая рядность улиц, стояли домишки по колено в воде, а чуть подальше, на глубоководье, тоже полузалитые водой, рядами щеголяли белоснежными палубами шикарные яхты. Сверху этот район смотрелся довольно живописно: этакая южноамериканская Венеция. Но каково было сейчас ее обитателям!

Самолет сделал еще один маневр. Неожиданно выглянувшее солнце ударило по водной глади, отразилось от нее и веселыми бликами заиграло на стенах салона.

— Мама! — раздался рядом детский голосок.— Что это за город внизу?

— Это Асунсьон,— ответила мама.

— Ой, как здорово! — Малыш захлопал в ладоши.

Признаюсь, и я точно так же, по-детски готов был радоваться предстоящей встрече с Асунсьоном, с Парагваем, долгие годы наглухо закрытым для наших журналистов.

«Плод должен созреть»

Мой путь ко дню этой встречи был долог и не лишен курьезов. Впервые я постучался в дверь парагвайского посольства в Монтевидео 1 февраля 1989 года. Меня принял советник Амбросио Вергара, очень любезный пожилой человек. Я долго и настойчиво говорил ему о том, что-де пора уже предоставить и нашим журналистам возможность своими глазами увидеть и описать парагвайскую действительность. Дон Амбросио вежливо со всем соглашался, сам рассказывал, как под мудрым руководством президента Стресснера меняется его страна, идет к прогрессу и всеобщему благополучию. Он записал мои паспортные данные и пообещал тотчас направить их в свой МИД. Договорились созвониться на следующей неделе. А ровно через сутки диктатор Стресснер был свергнут его свояком, генералом Андресом Родригесом.

Только 6 февраля я смог дозвониться до посольства. На мое восторженное «Ну, теперь-то можно!» советник так же любезно ответил: «Что вы! Там в МИДе сейчас такой хаос. Разве им до вашей визы! Подождите немного. Уверен, что ваш вопрос так или иначе будет решен».

Дней через десять «мой вопрос» действительно решился. «В нынешней ситуации,— зачитал мне дон Амбросио по телефону мидовскую телеграмму,— выдача визы нецелесообразна». И добавил от себя, утешая: «Плод еще не созрел, надо подождать».

Вторая попытка была предпринята в середине апреля. Советник Вергара выглядел еще более любезным и, как и в первый раз, снова записал сведения обо мне и снова попросил подождать ответ из Асунсьона.

«Очень сожалею», — дон Амбросио вновь зачитывал мне по телефону полученный из МИДа текст: «Окончательно — нет». Такова была формулировка. Но ей предшествовало загадочное словечко «пока», и оно опять дало повод Вергаре для целого водопада утешительных рассуждений о пресловутом «несозревшем плоде». Мы снова договорились набраться терпения.

Но ждать сложа руки не хотелось. И потихоньку, в обход парагвайского посольства, удалось установить контакт с хозяином и директором крупнейшей в Парагвае газеты «АБЦ колор» Альдо Сукколильо. Он пообещал мне «сделать визу». Прошло еще месяца два, и к июлю он своего добился, хотя для этого ему, по его же словам, пришлось выйти на самого министра иностранных дел, а тому — на президента. Как бы забавно ни выглядела «кухня» принятия этого решения, визу мне выдали.

Первое знакомство

Еще совсем недавно столичный аэропорт носил имя Альфредо Стресснера и был завешан его портретами. Теперь переименован в «Сильвио Петтиросси» — в честь выдающегося парагвайского летчика. На иммиграционном контроле протягиваю чиновнику паспорт, и быстро продвигавшаяся очередь тотчас безнадежно замирает. Возникает замешательство. Пассажиры терпеливо ждут. Впереди на транспортере уже появились наши вещи. Встречающие в нетерпении машут руками, что-то выкрикивают своим прилетевшим со мной друзьям. А мы стоим.

Наконец меня просят отойти в сторону. Очередь снова двинулась, но без меня. Понять, о чем говорили между собой стражи границы, было нелегко — они общались на смеси испанского с языком местных индейцев гуарани. Но кое-что все-таки я уловил: они гадали, как же меня классифицировать — как туриста или же все-таки как журналиста, надо ли в этом случае изымать у меня паспорт или нет. Но не пускать в страну они права не имели: в паспорте стояла вполне легальная «виза вежливости». Кто-то пошел консультироваться с вышестоящим начальством. Прошло еще минут тридцать. Пассажиры уже разобрали багаж и покинули сразу опустевший и как-то присмиревший аэропорт. Каждое слово, каждый звук, до этого тонувшие в неистовом гомоне веселых людей, теперь разносились под сводами гулким и холодным эхом. Наконец откуда-то снизошло чье-то высочайшее указание, улыбки как по команде тотчас озарили каменные лица служак, и мне вернули паспорт: «Добро пожаловать!» Здесь же, у стойки кооператива таксистов, за твердую и относительно невысокую плату я нанял автомобиль, предупредительный шофер погрузил мой чемодан, и мы двинулись в город.

Не раз приходилось мне въезжать в незнакомые большие города Латинской Америки. Почти всегда путь из аэропорта лежал через унылые, пыльные пригороды, усеянные печальными поселками нищеты. Здесь ничего подобного не было. Вокруг аккуратные поля и фермы со стадами коров, небольшие фабрики, склады и стоянки грузовиков — тоже на удивление прибранные, без хлама и мусора. Позже я видел и нищету, и убогость бедняцких районов, и ту же «Венецию» со зловонными лужами застоявшейся воды, проникающей внутрь домов. Но здесь, чем ближе к столице, тем богаче и элегантнее становилось человеческое жилье, чище проспекты, еще больше зелени вокруг. На каждом шагу что ни вилла, то произведение архитектуры, и по красоте постройки, и по тому, как она вписана в общий ансамбль улицы, ну и по роскоши тоже. На крышах многих домов красовались блестящие чаши параболических телевизионных антенн. У подъездов по два, а то и более автомобилей. Усыпанные яркими оранжевыми плодами, апельсиновые деревья росли прямо вдоль тротуаров и придавали городу какой-то праздничный вид. Бросалось в глаза обилие немецких названий на ресторанчиках и кафе, повсюду реклама марок пива, тоже немецких: «Бавария», «Пильзен», «Мюнич» («Мюнхен»). Но чаще всего на рекламных щитах, да и вообще повсюду мелькало слово «Гуарани».

С ним сталкиваешься сразу же по приезде: гуарани — национальная валюта, ходящая наравне с долларом, правда, дешевле его почти в 1300 раз. Название происходит от самого многочисленного индейского племени, давшего этой стране второй государственный язык, самобытную культуру, фольклор и традиции. На гуарани, как и на испанском, сейчас говорят практически все, даже иммигранты. Очень забавно бывает порой слушать радио или смотреть телепередачу новостей, особенно когда берут интервью у какого-нибудь агрария, и замечать, как люди в разговоре постепенно, именно постепенно, переходят на более удобный им гуарани. А то бывает и так, что в радиопередаче, целиком идущей на этом языке, неожиданно проскакивают такие, до боли знакомые нам слова, как «гласность», «перестройка». В самом деле, они сейчас там в моде, прочно вошли в местный лексикон, стали «своими». И в этом нет ничего странного, ведь процессы, идущие у нас и в Парагвае, очень похожи. И там, и у нас после многих лет единовластия одной партии и ее военно-гражданской бюрократии пришли времена перемен, и в Парагвае очень внимательно следят за идущими в СНГ процессами.

Гуарани же, помимо всего прочего, считается здесь символом «парагвайства», местного патриотизма. Благодаря этому вся жизнь парагвайца от рождения до смерти проходит под его знаком, и трудно найти здесь какую-либо форму человеческой деятельности или ее плодов, которым бы не было присвоено имя «Гуарани»: марка пива и содовой, названия обменных касс и кефира, крупнейшего пятизвездного отеля на главной площади Героев, туркомпании и масла, магазинов, лавочек, печенья, контор автопрокатных и... похоронных.

Мой повышенный интерес к окрестностям не ускользнул от внимания шофера такси. Он вежливо поинтересовался, не впервые ли я в Парагвае. Получив утвердительный ответ, с готовностью сам предложил «кое-что» показать и рассказать по ходу движения.

Путь к центру лежал по улицам, насыщенным «достопримечательностями», связанными с событиями февральского военного переворота 1989 года. Сделав небольшой крюк, услужливый таксист показал мне, например, здание американского посольства. Огромный, площадью с наши Лужники, квартал, охваченный мощной, метровой толщины железобетонной стеной, отделанной снаружи внешне безобидным и даже привлекательным орнаментом. «Ни один имеющийся в Парагвае снаряд ее не пробьет!» — с непонятной мне гордостью сказал водитель. Стену возвели прямо накануне переворота, в ожидании его. Хозяева этого квартала, видимо, опасались, что бои за власть будут более ожесточенными, чем оказалось, и заранее позаботились о своей безопасности.

На нашем пути попалось и такое «памятное место», как все еще хранящий следы от пуль дом на перекрестке проспекта Испании и улицы Америки. С его балкона раздался выстрел базуки, уничтоживший прятавшегося под крылышком Стресснера бывшего никарагуанского диктатора Сомосу.

Проехали мы и мимо «Мбурувича рогу» (на гуарани — «Дом вождя») — бывшей резиденции Альфредо Стресснера. Сейчас она конфискована и пустует, но в смотровых щелях бетонных сторожевых будок мелькают лица солдат. Однажды из амбразуры открыли огонь по фотографу газеты «АБЦ колор». Он пытался сфотографировать эту «реликвию». От кого или для кого берегут ее? «Я бы продал весь этот комплекс русским под их посольство, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал мне директор этой газеты. — Это был бы красивый и глубоко символичный жест». А почему бы и нет, подумал я.

Метрах в пятистах от «Мбурувича рогу», ближе к центру, раньше размещался полк президентской гвардии, чуть подальше находится генштаб, где был арестован диктатор, потом — министерство обороны и уже в самом центре города перед зданием парламента — штаб-квартира полиции. Все это «очаги» яростного сопротивления сторонников Стресснера, тех, кто в ночь на 3 февраля сражался насмерть, и даже не столько за него самого, сколько за собственную власть и привилегий, давшие им неограниченные возможности бесконтрольно расхищать и распродавать страну.

Ностальгия по прошлому?

За время пребывания в Парагвае мне не раз, и от самых разных людей, приходилось слышать, что-де отдай Стресснер власть лет эдак десять назад, и, глядишь, в самом деле вошел бы в историю этой страны как отец-благодетель, железной рукой установивший здесь мир и порядок, создавший условия для ее пусть умеренного, но непрерывного экономического роста.

Действительно, сейчас редко от кого, разве что от прямых жертв репрессий или родственников замученных в застенках режима да пропавших без вести патриотов, услышишь недоброе слово о первой четверти века его правления. Ностальгия по «старым добрым временам», когда и вода была мокрее, и небо голубее, и все были сыты, одеты и довольны, — дело известное. Здесь тоже поговаривают, что при Стресснере были в стране и дисциплина, и мир, и порядок, каждый знал свой шесток и «не высовывался». Не то что ныне — и манифестации, и забастовки, и захваты крестьянами земель, и постоянно возникающие скандалы с коррупцией и контрабандой, все чем-то недовольны, все время чего-то требуют. И не было раньше ни этих профсоюзов, ни этих бесчисленных, рвущихся к власти политических партий, и никто не осмеливался посягать на авторитет и доброе имя канонизированных национальных героев.

Ворчат «ностальгики», огрызаются на «новые времена» и «эту демократию», вздыхают по прошлому; когда все было просто и ясно, а заодно и по его символу — диктатору Стресснеру и царившему при нем кладбищенскому миру и порядку. И сетуют, что подвел их «вождь «Мбурувича», «пересидел». Да, не знают меры диктаторы, но и их окружение помогает им, потому что за спиной покровителя вольготно жиреть на государственной ниве, творить беззакония. Вот и подгнил «Мбурувича», проворовался вместе со своей семьей и свитой, столкнул страну в болото повальной коррупции и казнокрадства.

Только один пример. Во время второго приезда в Парагвай меня пригласили на открытие последнего, 18-го блока гидроэлектростанции Итайпу. Событие по парагвайским, да и по латиноамериканским масштабам грандиозное, под стать самой ГЭС — крупнейшей в мире и размерами, и выработкой электроэнергии — 12,6 миллиона киловатт. Совместная парагвайско-бразильская стройка началась в середине 1975 года. Вот тогда-то хлынули в Парагвай доллары водопадом. Именно тогда и поднялись в столице первые небоскребы, стали строиться современные автострады. Валютные резервы намного превысили внешний долг, страна стала набирать темпы экономического роста, открывались неплохие перспективы развития. Но «легкие деньги» вскружили головы правителям, напрочь коррумпировали чиновников, и, когда в 1979 году строительство в основном завершилось и в Итайпу начался монтаж одного за другим энергоблоков, в страну уже вместо прогресса пришли спад и дремучий застой. Все растащили приспешники тирана. Многие из шикарных вилл, украшающих въезд в Асунсьон со стороны аэропорта, как раз строились в те, «золотые» годы. Ко 2 февраля 89-го казна оказалась почти пустой, а внешний долг достиг 2,4 миллиарда долларов. Для маленького Парагвая с 4-миллионным населением это много.

Кто знает, уйди Стресснер «вовремя», и, может быть, в самом деле люди, захваченные эйфорией крушения всего, связанного с прошлым, не срывали бы так истово его портреты, не низвергали бы его прижизненные бюсты и памятники, не переименовывали бы города, мосты и аэропорты. А то теперь на всю страну остался всего лишь один монумент с его изображением, да и то, наверное, потому, что запечатлен он на нем в компании с индейским вождем Ламбарэ, который встретил здесь первых испанских конкистадоров, и с тремя «отцами нации» — героем войны против Тройственного союза Аргентины, Бразилии и Уругвая и послевоенным президентом генералом Бернардино Кабальеро и отцом и сыном Лопесами. Кстати, сама история сооружения этого «последнего» памятника тоже вполне достойна времен «славного десятилетия».

Кому ставили памятники

Воздвигли его в 1982 году, то есть в самый разгар парагвайского «периода застоя». Он венчает собой возвышающийся над Асунсьоном живописный холм, названный в честь Ламбарэ. Автору проекта было заказано увековечить Стресснера как «архитектора умиротворения страны». И все было бы терпимо, ведь что ни говори, а персонажи монумента, хоть и каждый по-своему, но знамениты. Но ухлопали в его сооружение уйму денег, как теперь подсчитали, вполне достаточную для обеспечения достойным жильем все 50 тысяч жителей Чакариты, той самой «Венеции». Формально заказчиком его выступил некто Грамон Беррес, местный магнат, особа, приближенная к диктатору, получившая в подарок за столь монументальную лесть ни много ни мало все прилегающие к холму земли. После переворота меценат-мошенник, как и многие казнокрады, дабы не угодить за решетку, ударился в бега. Монумент же так и оставили нетронутым. Впрочем, как и Чакариту, чьи жители продолжают беспросветно прозябать на гниющей воде, в которой при ясной погоде очень символично отражаются государственный флаг, гордо реющий над стоящим на высоком берегу дворцом президента, и один из самых импозантных памятников маршалу Лопесу.

Памятников в Асунсьоне много. Говорят, что по их количеству парагвайская столица оспаривает первенство в Южной Америке у Монтевидео и Буэнос-Айреса, а это нелегко. Но второго, подобного описанному монументу «Восторжествовавшему миру», такого, который претендовал бы одним махом охватить чуть ли не всю историю страны, здесь больше не встретишь. Разве что Пантеон Героев, где покоится прах и Лопесов, и Кабальеро, и многих других выдающихся, скромных и даже малоизвестных защитников чести и славы Парагвая. Остальные же памятники поскромнее. Есть среди них и довольно оригинальные, особенно на взгляд человека, выросшего, как здесь говорят, в «коммунистической» стране. Например, до сих пор на Пятой авениде в ряду бюстов великих сынов трех Америк вслед за президентом США Линкольном можно увидеть Анастасио Сомосу, основателя клана никарагуанских диктаторов. Два года в парламенте идут дебаты о его упразднении, но бюст и ныне там.

На площади Героев возвышается еще одна любопытная скульптура. Ее воздвигли и в честь одного из проводимых при Стресснере так называемых Антикоммунистических конгрессов. Скрытая от солнечных лучей густой листвой высоченных деревьев, она позеленела от влаги и местами подернулась плесенью и мхом. Рядом с ней, поодаль от фонтана, хорошо прятаться летом от кромешной полуденной жары и очень зябко зимой, когда температура падает ниже 10 градусов, а влажность поднимается к 100 процентам. Скульптуру по динамике и экспрессии можно было бы поместить где-то между произведениями Родена и Мухиной, хотя, честно говоря, ей далеко до обоих. Обнаженный, прекрасно сложенный, мускулистый человек, скорее всего изображающий грубую, примитивную силу, неистово прильнул к Ангелу в стремлении надругаться над ним, обломать ему крылья. Символика несложна и понятна. Но вот пассивное непротивление Ангела, который, видимо, олицетворяет «христианскую цивилизацию», натиску насильника выглядит довольно спорно. Такого в истории, тем более парагвайской, не бывало...

Неожиданный звонок...

Поздно вечером в гостинице раздался звонок. «С вами хотят поговорить», — промолвила стандартную фразу телефонистка, даже не подозревая, что открывает двери в новый для меня мир. Тотчас мужской голос сказал: «Здравствуйте, сеньор Кармен». Я сразу и не понял, что обратились ко мне по-русски, ответил на испанском. А когда сообразил, что говорю с соотечественником, тот, сказав, что сейчас заедет за мной, уже положил трубку. Так произошел мой первый контакт с людьми из «Ассоциации русских и их потомков в Парагвае» (АРПП). Человек, звонивший мне, представился Игорем Флейшером. Минут через пятнадцать он действительно забрал меня из гостиницы и привез к себе домой. Там, не переставая изумляться, я получил первую порцию истории о русских белых иммигрантах, прибывших в Парагвай в середине двадцатых годов.

О том, что в Асунсьоне «есть русские», я слышал. Но то, что удалось узнать от Игоря Флейшера, а дня через два и от других его товарищей по Ассоциации, оказалось настолько неожиданным и впечатляющим, что, когда я слушал их рассказы, у меня не раз от волнения подступал комок к горлу.

Одним из первых ступил на землю Парагвая генерал Иван Беляев. Человек высокой культуры, невероятно работоспособный и любознательный, обладавший незаурядной способностью располагать к себе людей, он быстро обосновался в здешних краях и разослал письма-приглашения своим знакомым, однополчанам и другим друзьям по несчастью — изгнанным с юга России и осевшим в Константинополе. Его рассказы о далекой латиноамериканской стране, куда наверняка не долетят обжигающие ветры революции, стране бескрайних девственных просторов, плодороднейших земель и больших возможностей для людей образованных, энергичных и деловых, быстро разошлись кругами в среде искалеченной русской эмиграции. Самые отчаянные и отчаявшиеся вернуться на Родину один за другим потянулись на зов Беляева в неизвестные заокеанские края.

Парагвай встретил их радушно, как и всех иммигрантов. Но помощи им ждать было не от кого, становиться на ноги, конечно же, приходилось самим. И для многих первые годы были очень и очень нелегкими. А вернуться они уже не могли — их сбережения, то, что удалось захватить при поспешном бегстве из России, были весьма скудны. Путь назад был отрезан окончательно. Оставалось смотреть вперед и рассчитывать только на свои силы.

Сил у них хватило, а блестящая военная, техническая и научная подготовка, высокий уровень культуры в сочетании с русской способностью к труду помогли им и обжиться, и даже вскоре громко и достойно заявить о себе. Не прошло и десяти лет, как о «белых русских» узнал весь Парагвай. Генерал Беляев с группой топографов и землемеров отправился на освоение одного из самых суровых и необжитых краев страны — северо-западного, приграничного с Боливией района Чако. К началу 30-х годов Чако был исхожен и обмерен вдоль и поперек, а жившие там индейцы, до этого очень настороженно и даже враждебно относившиеся к белым пришельцам, благодаря уникальной контактности и исключительным душевным качествам русского генерала стали союзниками Асунсьона. Результаты работы экспедиции Беляева неоценимо пригодились Парагваю в 1932 - 1935 годы, когда в Чако вторглись войска соседней Боливии. Плохо знавшие местность боливийцы оказались в крайне сложном положении, да и индейцы тоже встретили их как чужих. В отличие от агрессоров парагвайская армия имела подробные «беляевские» карты, а те же индейцы, тоже благодаря ему, с готовностью помогали ей, служили проводниками, снабжали солдат водой и продовольствием.

До этой войны ни один из русских иммигрантов не имел парагвайского гражданства. С началом военных действий власти предложили им «стать парагвайцами» и право пойти на военную службу. «Истосковавшиеся по запаху пороха русские военные романтики приняли предложение и поставили на службу своей новой родине все свои знания и богатый военный опыт» — так писал о них один из парагвайских историков. Они и в самом деле согласились, но влились в ряды вооруженных сил в качестве добровольцев. Действительно, с их стороны это был жест благодарности стране, приютившей их в трудный час. Право быть гражданами Парагвая они завоевали на поле боя, своим потом и кровью.

Вклад русских военных, инженеров и ученых в победу над боливийскими войсками огромен. Под их командованием успешно воевали пехотные эскадроны и артиллерийские батареи на всех фронтах. Они обучали своих парагвайских коллег искусству фортификации, бомбометания, современной тактике боя, своим примером и героизмом не раз поднимали солдат в атаку, а их гибель всегда была достойной славы русского офицера. Сегодня, проезжая по Асунсьону, то и дело можно встретить названия улиц с трудными для испанского языка названиями: «Капитан Блинофф», «Майор Касьянофф», «Полковник Бутлеров», «Инженер Кривошеий», «Профессор Сиспанов»... Фамилии павших русских офицеров можно прочесть и на мемориальных плитах в Пантеоне Героев. Парагвай высоко ценил поступок «русских военных романтиков». Многие были отмечены высшими воинскими наградами, многим поставлены памятники, и более дюжины улиц столицы названы их именами.

Иммиграция — мир особый. Пока всем трудно, она сплоченная, люди помогают друг другу. Так было и здесь. Без взаимной выручки русским было бы трудно подняться на новой земле. 6 февраля 1932 года в Парагвае было зарегистрировано «Культурное общество Русская библиотека». Его цель, говорилось в Уставе, «созидание библиотеки с преобладанием книг на русском языке для пропагандирования русской литературы... русского национального искусства, проведения выставок, лекций, научных экскурсий, собраний для обмена идеями» и т. д. По сути дела, это был первый опыт сплочения их землячества. А тем временем они вместе создавали первый в стране политехнический институт, где впоследствии получило высшее образование большинство нынешней технократической элиты этой страны. Они открыли первую школу балета, русские специалисты заложили основу современной энергосистемы Парагвая и его дорожной сети, нет такого уголка в стране, где бы не побывали русские землемеры.

Но шли годы, люди окончательно освоились, зажили хорошо, и сложившиеся ранее солидарные связи стали таять, каждый уже был сам по себе. Мужчины переженились на парагвайках, женщины повыходили за парагвайцев. И наступило, казалось бы, неизбежное — русский дух некогда крепкого землячества стал рассеиваться, русский язык в семьях стал размываться испанским и гуарани. Кто-то еще держался друг друга, но это были лишь разрозненные ячейки. Единственное, что собирало их вместе,— это церковь. Да и то «своего» священника у них не было. Для богослужений к ним приезжал батюшка из Буэнос-Айреса, но и то лишь по большим праздникам.

«Белые», оказывавшиеся «красными»...

Как строились отношения «белых русских» с режимом Стресснера — разговор особый. Сам диктатор относился к ним с большим уважением. Еще во время войны с Боливией, будучи артиллерийским капитаном, он сдружился со многими офицерами-добровольцами и остался верным этой фронтовой дружбе до конца. Но установленный им свирепый антикоммунистический режим, где господствовали доносы, наветы и соответственно расправы с людьми, обвинявшимися в инакомыслии, этот режим создавал особый микроклимат и вокруг русских иммигрантов и их потомков. Ведь все. хоть как-то связанное с Россией, там тотчас приобретало «красный оттенок». И многим из них постоянно приходилось жить в состоянии повышенной бдительности.

Не раз темные личности сводили счеты с «чересчур преуспевавшими» русскими деловыми людьми. Примеров тому немало. Зубной врач, купивший новое оборудование для своей клиники, попал в охранку по доносу о том, что якобы хранит в кабинете «зачехленный крупнокалиберный пулемет для обстрела президентского дворца». По не менее глупому доносу у другого конфисковали небольшую хлебопекарню. У кого-то отняли земельный участок, у кого-то дом и т. д. Не раз русские и их парагвайские родственники попадали в тюрьмы.

Но самый драматический опыт выпал на семью Святослава Канонникоффа, крупного судовладельца, сына тоже судовладельца и военно-морского капитана из города Николаева. Марио Рауль Шаэрер, 23-летний муж его дочери Гильермины, убежденный противник диктаторских порядков, был схвачен 5 апреля 1976 года агентами департамента тайной полиции. Долго не знали родные о его судьбе.

На мемориальных досках в русской церкви в Асунсьоне — имена русских офицеров, павших во время парагвайско-боливийской войны 1932—1935 годов.

А потом им отдали истерзанный до неузнаваемости труп и насквозь фальшивое полицейско-медицинское заключение, утверждавшее, что смерть якобы наступила «в результате ран, полученных в перестрелке с агентами полиции». Воспользовавшись деликатной ситуацией, в которой оказалась семья Канонникоффа, конкуренты попытались «утопить» и его самого. К счастью, до физической расправы не дошло, но фирму его чуть не угробили, конфисковав большинство принадлежавших ему судов.

Сейчас времена изменились, и государство даже выплатило ему по суду компенсацию за нанесенный материальный ущерб. И хотя возмещена, была всего лишь незначительная часть потерянного, тем не менее справедливость восторжествовала, и русский предприниматель снова встал на ноги. Но борьбу за доброе имя своего зятя он не прекратил. «Я не жажду мести,— говорил он мне,— мной движет желание восстановить справедливость во имя правды и права каждого человека на жизнь».

Невозможно слушать равнодушно такие рассказы. И не только потому, что за ними драма тех, кто пострадал от тирании Стресснера, но еще и от осознания размеров жестокой несправедливости, которая все эти годы окружала таких, как они. Их родителей изгнали с родной земли, но обрушенное на их головы проклятие продолжало висеть над ними и во втором и в третьем поколении, косвенно мстя им, подвергая их незаслуженным унижениям и даже репрессиям. Парадоксально звучит: противники «коммунизма» становились жертвами антикоммунистов. А мы? Сколько было запущено всяких ядовитых рассказов о якобы имевшем место «сотрудничестве» белых иммигрантов со стресснеровской охранкой. Совсем недавно я слышал, как весьма солидный советский дипломат безапелляционно утверждал, что русский военный, некто Малиновский будто бы помог Стресснеру создать в Парагвае систему тайного сыска и службу политической разведки. Все это чушь. Но как же она «работала» все эти годы, отгораживая наших соотечественников от Родины!

Но они и сами, честно говоря, не очень-то стремились в страну, где существовал режим, благодаря которому они столько лет были оторваны от своих корней. И только после 1985 года они почувствовали, что многое может измениться и для них. И тяга к объединению вновь охватила всех, рассеявшихся было по городам и весям Парагвая. Возникла инициативная группа. В нее вместе с Канонникоффым вошли внук поручика Добровольческой армии архитектор Николас Ермакофф, учитель математики Роберто Сиспанов — внук скончавшегося в Асунсьоне выдающегося математика Сергея Шишпанова, почетного члена нескольких западных математических обществ, имевшего переписку с самим Эйнштейном, инженер Игорь Флейшер — потомок выходцев из Прибалтики, на протяжении десятка лет занимавший посты директора ведомства промышленного планирования и заместителя министра промышленности Парагвая, и другие. Они начали казавшееся на первых порах проигрышным дело. Но на их призыв тотчас откликнулось более ста семей. И «Ассоциация русских и их потомков в Парагвае» была создана.

Ермакофф и Канонникофф

Когда я впервые приехал в Парагвай, ей шел уже второй год. Возглавлял ее Николас Ермакофф. Мы долго думали вместе, как помочь им навести мост на Родину, как вдохнуть жизнь в создававшийся ими при церкви «Русский дом», как наполнить его предметами русского быта, сувенирами, музыкой. С тех пор сделано было много. У них появились книги, афиши, пластинки, матрешки. Они сшили себе национальную русскую одежду, создали «кружок» русской кухни, стали учить русский язык. Но самое интересное произошло в феврале 91-го, когда Ермакофф, Канонникофф и врач Ольга Калинникова отправились в Союз.

Как же они нервничали и переживали, даже боялись этой поездки! Но стоило им пройти иммиграционный контроль в Шереметьеве, как все страхи остались позади. Никогда не забуду слов, сказанных Канонникоффым по возвращении из Москвы:

— Мы застали страну, где все кипит и бурлит. Много конфуза, хаос, и это заметно и печально. Но падать духом не стоит. Ростки нового уже пробиваются. Я верю в русский народ, его ум, его силу, его творческую энергию. Россия — страна неисчислимых возможностей. Она воспрянет, поднимется и снова станет самой великой державой мира. Одно только настораживает сейчас и даже огорчает. Слишком сильны у вас настроения в пользу допуска иностранных капиталов. Нельзя слепо бросаться им в объятия, отдавать им на откуп все — потом наплачемся. Неужели в России нет своих денег, не хватает способных людей, которые могли бы сами возглавить производство, поднять деревню? Я всегда был против коммунизма, но и капитализм тоже не сахар. За 70 лет у вас было много хорошего, и это надо бережно сохранить, нельзя затаптывать все. Что-то надо взять и у Запада, там тоже не все так плохо, как вы раньше думали. А главное — все мы, русские, и в стране и вне ее, должны сейчас объединить усилия, чтобы помочь нашей общей Родине в ее трудный час.

То же говорили мне и Ермакофф, и Флейшер, и другие их друзья, возродившие гнездо русского духа в Парагвае. Эти люди сейчас готовы стать опорой российско-парагвайского делового сотрудничества. Канонникофф мечтает создать совместную пароходную компанию и водить суда с русскими товарами аж до Боливии, а оттуда — в порты Санкт-Петербурга, Николаева, Одессы. Ермакофф и еще несколько человек объединились в фирму, целью которой развитие торговли с Россией. Он же возглавил Парагвайско-российскую торговую палату. Конечно, есть в этой стране предприниматели и побогаче, и повлиятельнее их. Но кому, как не русским, строить и укреплять мост между нашими странами?! И кому, как не нам, помочь им в этом деле?

Александр Кармен

Милдред Дауни Броксон. На льду

Пейзаж почти целиком занимал одну стену комнаты. С грохотом налезали друг на друга льдины серого северного моря, ветер взметал сверкающие фонтаны снега, кричали чайки... Но теплый уединенный дом в Ситке стоял далеко от арктических берегов, и морской пейзаж на стене был всего лишь видеозвуковой проекцией.

Анаган взглянула на часы. Пора. Она прикоснулась к панели управления, и Берингово море исчезло. Вместо него на экране появились ряды внимательных молодых лиц: актовый день в Академии Исследователей. Первый выпускной класс насчитывал только двадцать студентов. Там, в третьем ряду, сидела Накарак, ее правнучка в четвертом колене. Анаган долго ждала этого дня, так долго, что теперь возраст не позволял ей путешествовать. Впрочем, это не имело большого значения. Как отставной советник президента Объединенного Севера она имела определенные привилегии и могла воспользоваться прямой трансляцией.

Анаган погрузилась в воспоминания. Началась ее история много лет назад. «Конечно, тогда я не понимала, что произошло, но я все записала. Записей этих у меня уже нет, но мне и не нужно перечитывать их. Я все помню...»

Семь раз я видела, как ломается лед. А зимой, последовавшей за моей седьмой осенью, появился чужак. Охота до этого была хорошей: на мясной полке лежало много туш тюленей и моржей, много лис попалось в наши ловушки. Женщины занимались тем, что не переставая чистили и размягчали шкуры.

В нашем зимнем поселении стояло четыре дома. В одном из домов, сложенном из камня и глины, жили Мама, Отец, Мама отца и я.

Минула середина зимы, близилась весна. Солнце стало появляться в полдень, задерживаясь над горизонтом чуть дольше прежнего. Один из мужчин заметил на льдине рано поднявшегося белого медведя. Отощавший, со свалявшимся после долгой спячки мехом медведь, шатаясь, бродил в окрестностях поселения. Все наши четыре охотника, их взрослые сыновья и собаки вышли на лед, чтобы убить его. Однако медведь оказался не таким уж сонным, как они думали. Отец мог бы застрелить его, не подходя близко, но вдруг почувствовал под снегом участок тонкого льда, шагнул назад и поскользнулся. Винтовка вырвалась у него из рук и, пробив лед, утонула. Отец долго стоял на коленях, глядя в полынью — единственная винтовка в поселении — и теперь опять ее не стало. Он выменял ее на много лисьих шкур у охотника, живущего дальше к югу, который торговал с белыми людьми. Остальные мужчины молча смотрели в сторону, чтобы не смущать Отца. Он рассмеялся.

— Похоже, кто-то желает, чтобы мы охотились по-старому.

И они пошли на медведя с одними только гарпунами с костяными наконечниками. Медведь убил троих охотников и восемь собак.

Отец и оставшиеся подростки притащили тушу в поселение, где ее поделили между семьями. Здесь же похоронили мужчин. Сын того охотника, который первый бросился на медведя, получил отборные куски мяса.

Поскольку теперь Отец остался единственным великим охотником, ему приходилось ходить на тюленей, чтобы кормить всех остальных. Подростки тоже ходили на охоту, но приносили мало. Отец же всегда возвращался с хорошей добычей. Мама относила куски другим семьям, а оставшееся мясо складывала на мясную полку.

Но что-то темное и плохое мешало нам в конце той зимы. Может быть, духи мертвых бродили вокруг и распугивали зверя. А может, Женщина-Подо-Льдом хотела, чтобы ей расчесали волосы, но никто не приходил к ней, и она портила нам охоту. Кто знает? Каждый раз Отцу приходилось уезжать за тюленями все дальше и дальше.

Однажды ночью, когда стало совсем темно и мерцали только Северные Огни, он вернулся, сидя на полозьях за нартами. Левая нога его была привязана к древку гарпуна.

Он не стал рассказывать, что случилось — трещина во льду или собачья свара, в результате которой перепутались ремни и его протащило за нартами,— и Мама не стала спрашивать. Она сняла с него унты и верхнюю одежду. Тут я увидела, что из кожи на ноге торчат красно-белые обломки кости. Мама отнесла мясо в другие дома, потом вернулась готовить пищу.

Отец лежал молча и ничего не ел. Мать отца раскачивалась и пела. Уже очень старая женщина, она довольно часто забывалась и думала, что снова стала молодой и красивой. Однако огонь ее лампы все еще горел, и она очень хорошо сжевывала жир со звериных шкур: беззубые десны не могли наделать в них дыр.

Теперь, когда в поселении не осталось великого охотника, другие семьи решили, что им следует навестить друзей и родственников. До ближайшего поселка по хорошей погоде было три дня пути. Мама, однако, решила остаться с Отцом и посмотреть, сумеет ли она его выходить, чтобы он смог перенести дорогу. Отец весь горел и бредил. Мама не могла отнести его в нарты, а сам он не вставал и не понимал, зачем это надо.

Поэтому мы остались: Мама, Отец, Бабушка и я. Уехавшие семьи оставили нам мяса, взяв лишь столько, сколько им было нужно с собаками в дорогу и для подарков хозяевам домов, где они собирались остановиться.

В ту ночь мы стояли снаружи и смотрели, как шипят и извиваются Северные Огни. Бабушка сказала, что это предвещает чью-то смерть. Действительно, с тех пор как Отец вернулся домой со сломанной ногой, Огни горели ярче и шипели сильнее обычного. Я посвистела, ожидая, что они ответят мне, но Огни не замечали меня.

В эту ночь появился чужак. Мы все еще стояли снаружи, глядя на Огни и слушая, как бредит в лихорадке Отец, когда я увидела далеко на морском льду темный силуэт. Огни сияли достаточно ярко, отчего застывшие сугробы и ледяные скалы светились белизной, да и звезды, где их не затмевали Огни, сверкали густыми россыпями. Незнакомец двигался так неуклюже, что я чуть не приняла его за медведя, но когда он приблизился, увидела, что его шатает из стороны в сторону и ростом он выше обычного человека.

— Молодая заметила, что приближается кто-то чужой,— сказала я Маме. Она продолжала наблюдать, не выходя ему навстречу, поскольку это должен делать мужчина, хозяин дома, но она могла подождать, когда тот подойдет, и поприветствовать его.

— Хорошо, когда в доме к приходу гостя есть пища,— сказала она, вздыхая.

Бабушка пробормотала что-то и вернулась в дом. Я осталась с Мамой.

Чужак заметил нас, взмахнул руками и свернул в нашу сторону. Добравшись до берега, он упал на колени, но мы продолжали ждать. Если помощь ему не требуется, мы могли бы оскорбить его своим участием: перед нами был взрослый человек. Через какое-то время он поднялся и подошел ближе.

— Зайди, будь нашим гостем,— сказала Мама, словно он просто остановился во время прогулки. Чужак издал странный звук, и Мама впустила его в дом.

— Муж, — сказала она Отцу,— кто-то не хотел бы тебя беспокоить, но, похоже, к нам через лед пришел гость.

Отец застонал.

— Анаган, — сказала Мама,— сходи принеси с полки мясо.— Повернувшись к чужаку, она добавила: — У меня, конечно, нет ничего, что я могла бы предложить тебе, кроме еды, которую отвергли собаки, потому что мой муж не великий охотник. Мне стыдно предлагать гостю такое угощение. Может быть, тебя лучше встретят где-нибудь в другом месте.— Тем самым она хотела сказать мне, чтобы я принесла самый лучший кусок.

Я вышла под звезды, добралась до мясной полки и вернулась с тюленьей печенью. За все это время чужак не произнес ни слова. Мама и Бабушка попробовали снять с него унты, но он отодвинулся в сторону. Я наблюдала за ним, когда он не смотрел в мою сторону. Потом подобралась поближе и потрогала его одежду: она оказалась гладкой, холодной, совсем не похожей на мех и, как мне представлялось, недостаточно толстой. Должно быть, он замерзал. И сильно похудел. Я никогда не видела таких высоких и худых живых людей. Лицо его закрывала пленка, похожая на пузырь из кишки, только более прозрачная — почти как лед. Через пленку я видела его голубую, шершавую кожу и очень большие желтые глаза. Ничего другого я разглядеть не смогла, потому что остальные части его тела скрывались тесной одеждой, сверкающей словно изморозь. Когда-то он, должно быть, отморозил руки, так как пальцев на них не хватало: на каждой руке, кроме большого, осталось только по два. Видимо, это случилось давно, и его женщина сшила ему перчатки с тремя пальцами.

Чужак молчал. С собой у него был ящик размером со шкатулку для шитья, и он что-то делал с ним своими покалеченными руками. Ящик шипел, как Северные Огни, и я решила, что подглядывать неприлично.

Мама нарезала печень на плоском камне острым кремневым ножом, правда, не таким острым, как металлические ножи, которые нам доводилось видеть. Отец обещал достать ей такой на следующий год, потому что в этом году винтовка была нужнее.

Будучи очень вежливой, Мама изобразила смущение и сказала:

— Я сожалею, что, кроме этого куска отбросов, на мясной полке ничего больше не оказалось. Может быть, моя глупая дочь нашла его среди того, что оставили собаки?

Чужак опять ничего не ответил, хотя теперь ему следовало похвалить мясо. Этого требовала вежливость. Он посмотрел по очереди на лежак с набросанными на него шкурками, на каменные светильники, гарпун Отца с костяным наконечником, кремневый нож Мамы, потом, издав какой-то низкий звук, крепко сжал изуродованные руки и уставился в потолок.

Мама поднесла ему кусок тюленьей печени. Мясо уже начало оттаивать, и с него капал сок. У меня у самой рот наполнился слюной. В первый момент я подумала, что гость не голоден: он издал еще один низкий звук и отшатнулся. Потом успокоился, взял мясо и долго его разглядывал.

Мама ждала. Гость убрал пленку, закрывавшую его лицо, откусил кусочек — зубы у него были маленькие и острые, как у нерпы,— и снова вернул пленку на место. Какое-то время он просто сидел и дрожал; по подбородку у него стекала кровь, и от одного только этого я почувствовала себя голодной. Наконец он взял свой кусок печени и съел целиком.

Теперь и мы могли поесть. Даже Отец на время вернулся из бредового забытья. Он попробовал завести с чужаком разговор, серьезный мужской разговор об охоте, о собаках, о погоде, но тот только рычал и мычал, словно зверь. Мне пришлось еще несколько раз сбегать к мясной полке, и, когда мы наелись досыта, Отец спросил гостя, не хочет ли тот на ночь его жену, раз уж он путешествует без женщины. Чужак ничего не ответил. Возможно, он был глухонемой: даже в положении Мама оставалась очень красивой.

После он занял боковую скамью в холодном углу, в стороне от нашего лежака. Ночью мы слышали, как его тошнило снаружи. Должно быть, он голодал слишком долго, а наелся слишком быстро. Такое с каждым может случиться, и мы снова уснули.

Еще через несколько дней от ноги Отца пошел плохой запах. Он не понимал, где находится, и бредил. Чужак наконец решился посмотреть, что он может сделать, и даже снял перчатки.

Какие же у него были руки! Он не просто отморозил их: кожа его стала синей и покрылась чешуйками, между которыми росли золотистые волоски. Я никогда не слышала, что холод может сделать такое.

Чужак откинул накрывавшую Отца шкуру, взглянул на его ногу и зашипел. Потом покопался в своей сумке и достал оттуда маленький пузырек. Когда он полил жидкостью из пузырька ногу Отца, жидкость закипела, а Отец закричал. Пошел пар. Чужак тут же схватил горшок с водой и облил ногу. Парить перестало. Он сделал шаг назад и снова посмотрел на свои изуродованные руки. Вместо ногтей у него росли черные когти. Чужак задвинул на место прозрачную пленку перед лицом, надел перчатки и вышел из дома.

Мне не следовало ходить за ним. Я понимала, что он хочет побыть в одиночестве, но я была маленькой и до неприличия любопытной.

Он обошел все поселение, заглянув в три оставленных дома, остановился у почти пустой мясной полки, задержался, изучая нарты Отца (у него были хорошие нарты с костяными полозьями), потом долго стоял и смотрел на наших собак. Собаки лаяли и бросались в его сторону, но, будучи на привязи, не могли причинить ему вреда. Чужак, однако, на всякий случай отошел подальше. Я решила, что он никогда не имел дела с упряжкой. Мы держали хороших собак.

У холма с наваленными сверху камнями, где мы хоронили наших мертвых, он снова задержался, долго вглядываясь в ледяные просторы. Может быть, он разговаривал с предками? С нами он не заговорил ни разу. Свой ящик он взял с собой и теперь опять принялся что-то с ним делать. В небе плясали Огни, и ящик откликался на их движение треском. Потом чужак поставил ящик, сел в снег и, сгорбившись, уронил голову на колени. Через какое-то время я испугалась, что он может замерзнуть, подошла к нему и сказала:

— Кто-то сидит в холодном снегу, когда рядом теплый дом.

Он посмотрел на меня, и в полутьме его желтые глаза стали зелеными. Потом он моргнул. Я протянула ему руку и отвела обратно в дом. Временами он бывал забывчив, как Бабушка.

Потом началась метель. Даже если бы Отец был здоров, он не рискнул бы идти в такую погоду на охоту. Ветер играл на пустой мясной полке печальную музыку. Однажды Мама едва не потерялась, разыскивая ее, хотя от двери полку отделяло всего несколько шагов: снаружи все превратилось в свистящий задувающий белый вихрь. Собаки спали, свернувшись под снегом, а мы прятались в доме, рассказывали сказки и наблюдали, как исчезают наши запасы пищи.

Все, кроме чужака. Ему нечего было рассказывать. Время от времени он трогал синим чешуйчатым пальцем каменную лампу или опять принимался за свой бесполезный ящик, но по большей части просто сидел в углу, раскачиваясь вперед-назад, как Бабушка.

Потом мы начали петь, чтобы унять тупую боль в животах. Больше делать ничего не оставалось. Отец уже не понимал, что его напарник, певший вторым голосом, мертв, убит медведем, и поэтому он сначала пел свою часть, а потом его, голосом мертвого. Я выглянула наружу, чтобы удостовериться, что из желания присоединиться к нам этот охотник не сбросил свою груду замерзших камней. Но в ночи только свистел ветер.

Чужак слушал, а когда Отец закончил петь, тоже принялся издавать какие-то звуки. Может быть, у него такие песни, хотя больше всего это напоминало скрип льда, готового вот-вот дать трещину.

Бабушка, в свою очередь, спела печальную песню.

Иногда она вспоминала, как она стара, и начинала грустить.

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то была молода.

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, у женщины когда-то была красота.

Великие охотники дрались из-за нее когда-то,

И радостно когда-то было с ней мужчинам.

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то могла путешествовать.

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то была молода, ай-яа.

От холода и голода Отцу стало хуже. Он сражался с чем-то, что видел только он. Я не знаю, как он смог подняться и, шатаясь, пройти по дому, но он сшиб мамину и бабушкину лампы. Мама закричала, сбила расползающееся пламя руками, потом уложила Отца обратно. Мы продолжали сидеть в темноте.

Разжигать огонь — задача долгая и трудная. Мама вздохнула и принялась за дело, но в этот момент вспыхнул огонь в том углу, где сидел чужак. Он подождал, пока Мама наполнит лампу и приладит фитиль, потом прикоснулся своим огнем ко мху. Мох тут же вспыхнул.

Я захотела, чтобы он сделал это снова, и попросила его. Чужак, видимо, понял, потому что несколько раз зажег огонь из ничего, потом, устав, наверно, от этой детской забавы, убрал его в свою сумку. Все-таки он на что-то годился: он не мог охотиться, петь или говорить, но мог зажигать огонь.

Когда сила метели достигла самого пика, пришло мамино время. Я понимала, что должен родиться ребенок, но мы не знали, когда. Отец помочь ничем не мог, чужак ничего не знал, поэтому помогать выпало мне и Бабушке. Я, конечно, уже видела роды. Только годом раньше, зимой родился мой маленький брат. Он прожил десять дней. На этот раз Мама родила легко, Бабушка вспомнила, что еще нужно делать, и вскоре родившаяся девочка уже пыталась сосать грудь.

Молока у мамы было мало: она голодала слишком долго. Имя ребенка она нам не сказала, и я понимала, что это может означать.

Когда метель утихла, Бабушка поднялась с лежака, надела унты, штаны, парку и сказала:

— Кто-то хочет пойти погулять.

— Я пойду с тобой, Бабушка.— Я испугалась за нее.

— Что ж, я настолько стара, что не могу пойти одна? — В голосе ее слышалась строгость, но глаза оставались добрыми. Она потрепала меня по щеке, хотя я и поступила невежливо. Мне следовало промолчать. Мама, всегда отличавшаяся хорошими манерами, делала вид, что ничего особенного не происходит, и продолжала нянчить ребенка. Разве мать ее мужа не может выйти на улицу, если ей так захотелось? Когда Бабушка пошла к выходу, чужак тронул ее за плечо, словно пытался остановить. Но она оттолкнула его, и я схватила чужака за руку, чтобы он не пошел за ней. Он сжал ладони с изуродованными пальцами. Он тоже все понимал.

На следующий день мы вышли на улицу и нашли Бабушку. Похоронили ее на холме под грудой камней, потом оплакивали положенный срок. За это время никто из нас никуда не выходил и даже не снимал одежду. Отец тоже умер. Мама с чужаком отнесли его к другим мертвым, и мы снова принялись скорбеть.

Все мы тощали, но чужак, я заметила, становился тоньше быстрее нас, губы его потрескались и кровоточили. У Мамы кончилось молоко. Она решила, что нужно убить и съесть одну собаку. Собаки тоже голодали, и мяса на них было мало, а то, что было, не доставило нам радости. Собаки наши — хорошая выдрессированная упряжка, и если бы мы съели их всех, у нас не осталось бы никакой надежды. Как мы пойдем через лед? Поэтому мы выжидали до следующей собаки как можно дольше. Что-то могло случиться, и у нас осталась бы, по крайней мере, часть упряжки.

Начиналась новая метель. Даже если бы люди из ближайшего поселка попытались послать нам помощь, они не смогли бы до нас добраться.

Маленькая сестра сначала плакала, потом стала только всхлипывать. Вскоре Мама подозвала меня.

— У меня пропало все молоко. Она голодает. Будет жестоко заставлять ее страдать. Ты тоже голодаешь.

У нас сохранилось несколько ремней из тюленьей кожи, которые мы решили съесть в крайнем случае. Я помогла ей выбрать один и задушить маленькую сестру, потому что Мама сильно ослабла. Когда пришла моя очередь, я сказала:

— Жизнь для меня пока еще легче, чем смерть, Мама. Я попробую побороться за себя.

Мама разрешила мне жить, хотя она была заботливой матерью и не хотела видеть, как умирают от голода ее дети.

Я решила ехать за помощью. Чужак совсем заболел и ничем помочь нам не мог. Можно было ожидать, что он вот-вот уйдет на лед. Мама ослабела настолько, что почти уже не двигалась. У нас оставалось четыре собаки, поэтому я убила одну на еду и запрягла остальных. Трех собак мало, чтобы тянуть обычные нарты, но я тогда была ребенком и сильно отощала. Кроме того, я могла бежать почти весь путь.

Чужак увидел, что я гружу нарты, и жестами дал понять, что хочет узнать, куда я собираюсь. К тому времени мы уже немного научились разговаривать жестами. Я указала на Маму и на себя, пошевелила пальцами, показывая «много других людей», потом махнула рукой в сторону ближайшего поселка. И жестами показала, как будто ем. Чужак предложил отправиться со мной.

Помощи от него вряд ли стоило ждать, но так оставалось больше собачьего мяса для Мамы. Единственное, в чем чужак мог бы помочь, это поставить нарты обратно на полозья, если бы они вдруг перевернулись в снежном заносе, потому что он был выше меня. Я разрешила ему ехать со мной, и он взял свой ящик.

Сначала он шел за нартами. Собаки, хотя им и досталась часть мяса убитой товарки, ослабели и бежали медленно. Вскоре чужак тоже устал и лег на нарты поверх спальных шкур. Весил он к тому времени очень мало, может быть, чуть больше, чем я, и, когда я бежала позади, помогая упряжке переваливать через трудные места, лишний груз не сильно замедлял собак.

Перед наступлением ночи я попыталась построить снежную хижину. Я не очень умело вырезала блоки (это мужская работа, хотя я видела, как это делается), и поэтому мне так и не удалось сделать купол. Но по крайней мере стены защищали нас от ветра.

На следующий день мне пришлось помочь чужаку влезть на нарты. Перед этим он попытался запрячь собак, но сквозь его перчатки сочилась, пачкая снег, кровь. Собаки сорвались и принялись лизать окровавленный снег, потом завыли.

Конечно, у нас не было с собой еды. Но я взяла Бабушкину лампу, где осталось немного жира. Мы растапливали лед и пили воду, чтобы заполнить животы. Но чужак все равно ослаб очень сильно.

Позже днем первая собака упала, и две оставшиеся тащили ее, пока она не умерла. Я положила ее тощее тело на нарты. Когда мы остановились, я отрезала окорока для нас, а остальное скормила собакам. Чужак от мяса отказался; на следующий день он едва смог доползти до нарт.

Накормленные собаки побежали быстрее, и мне стало гораздо веселее. Солнце в полдень теперь блестело на снегу дольше. Может быть, думалось мне, мы все-таки сумеем добраться до ближайшего поселка. Еще одна ночь в пути, и у нас будет и пища, и тепло. Мы увидим людей. И, если успеем, сможем послать кого-то в помощь Маме.

Я научилась строить снежные хижины. Во вторую ночь моя крыша не провалилась. Я зажгла лампу — теперь мою женскую лампу,— и в хижине стало тепло. В ту ночь я спала хорошо.

Я спала так хорошо, что даже не слышала, как чужак поднялся посреди ночи. Когда я проснулась, его ящик лежал на спальной шкуре, и я испугалась за чужака.

Следы вели не к нартам, а в сторону льда. Когда я нашла его, он сидел, сжав изуродованные руки и склонив голову к коленям, уже совсем остывший. Кровь, стекавшая по подбородку, замерзла, а кожа из голубой превратилась в серую. Видимо, поняв, что он обуза, чужак ушел, избрав достойный путь.

Похоронить его было негде, и я оттащила чужака обратно к хижине. Ящик его я положила в нарты — он оставил его мне — и тронулась в путь.

С собаками я управляюсь не очень хорошо. Когда они перевернули почти незагруженные нарты, ящик отлетел куда-то в снег, и я не смогла его найти. А когда я отвязала собак, они вдруг с лаем убежали обратно в ту сторону, откуда мы двигались.

Пришлось идти пешком. Оставалось недалеко. Я чувствовала, что выживу, и чуть позже под сиянием Северных Огней добралась до поселка, ненамного опередив новую десятидневную метель.

Когда небо расчистилось, люди отправились на помощь Маме, но к тому времени она уже умерла. По пути они ночевали в моей снежной хижине. Я не говорила им про чужака, поскольку у него не было имени. В хижине они нашли только кровь да несколько кусков кожи и обломков костей странной формы. Чуть дальше люди наткнулись на моих четверых собак с раздутыми, словно от отравы, животами.

Они не рассказывали мне, что нашли дома, но я слышала, как люди перешептываются: вместе с Мамой они нашли тело ребенка и тело Отца со следами человеческих зубов. В страшные голодные времена такое случается, но люди предпочитают об этом не говорить.

А я осталась в поселке, сиротой. Я носила выброшенную одежду и ела остатки, но никто не жалел меня. Они знали, что если мне придется тяжело, пока мне мало лет, я научусь выходить из любого трудного положения, как бы жизнь ни поступала со мной. Я выжила. Я не мерзла и не голодала.

На следующий год белые торговцы основали в поселке факторию. В ту зиму я начала кашлять. Белые люди сказали, что это «туберкулез». В поселке так кашляли несколько человек. Меня отправили в больницу дальше на юг, где миссионеры организовали еще и школу для больных детей. В школе я узнала про других людей, про белых людей и всех остальных, что не говорят на инуите, даже про людей, которые живут там, где не бывает снега. Я научилась читать и писать, и мой мир стал шире, но я никогда не читала про кого-нибудь, похожего на нашего чужака...

Анаган сидела, склонясь над желтыми разлинованными листками бумаги, на уроке в миссионерской школе. Ее косы падали на парту. Она закончила писать и отнесла листки учительнице.

— Вот, сестра. Вы просили нас написать сочинение о том, как было дома.

Сестра улыбнулась своей лучшей ученице и начала читать. Закончив, она нахмурилась и поставила на листе жирную красную букву D.

— Анаган, подойди сюда!

Анаган снова прошла к столу учительницы и присела в реверансе.

— Да, сестра?

— Тебе должно быть стыдно, Анаган. Такая маленькая девочка и написала столько неправды. Напиши другое сочинение. Про что-нибудь, что действительно было.— И она отдала ей исписанные листки.

Анаган аккуратно сложила их в стол, кашлянула и склонилась над новым листком бумаги. Она знала, что спорить невежливо. Но первое сочинение сохранила на долгие годы.

Если бы не туберкулез, Анаган не оставили бы в этой школе, но она была слишком слаба, чтобы вернуться в поселок. А еще через несколько лет все жители поселка умерли во время эпидемии оспы. Анаган, оставшись на юге, продолжала учиться.

В конце концов она начала понимать, кем, возможно, был ее чужак, но она никогда никому об этом не рассказывала, а сочинение спрятала в надежное место.

Прошли годы.

Когда речь закончится, выпускникам раздадут дипломы, и на этом торжественная церемония завершится. Накарак сидела среди своих однокурсников, вглядываясь в звездный фон, похожий на расписной занавес,— на самом деле перед ней было огромное панорамное окно, за которым под маленьким прозрачным куполом стоял монумент в честь первой высадки человека на Луне... О чем там только что сказал выступающий?..

— Хотя мы еще не повстречали ни одной инопланетной расы и у нас нет никаких доказательств, что это случится в ближайшее время, мы тем не менее подготовили наших первых специалистов по ксенологии.— Он сделал паузу для большего эффекта.

«Да,— подумала Накарак,— и я одна из них, хотя иногда меня одолевают сомнения, не лучше ли было посвятить себя планетологии или космонавигации».

— Сегодня среди выпускников,— продолжил выступающий,— я вижу праправнучку женщины, которая более, чем кто другой, сделала возможным создание Академии Исследователей. Значительная часть наших фондов в начале строительства поступала от Объединенного Севера, и это опять же благодаря советнице президента Анаган. Другие государства, чтобы не отставать, тоже приняли участие, но, возможно,— тут он усмехнулся,— потому, что Север отказывался продавать нефть тем, кто не участвует в создании Академии Исследователей. «Знаменательно,— говорила Анаган,— что именно Арктика, которую когда-то называли Последним Неосвоенным Рубежом, поддержала исследования настоящих неосвоенных рубежей — космоса».— Он снова умолк, и аудитория зааплодировала.— Мы надеялись, что Анаган сможет прибыть сегодня к нам, но состояние здоровья не позволило ей присутствовать здесь лично. Однако она передала кое-что для своей праправнучки. Накарак, подойди, пожалуйста, сюда.

Накарак почувствовала, что краснеет. Она едва знала Анаган: с годами старая женщина стала слишком слаба, чтобы путешествовать, а сама Накарак последние пять лет почти целиком провела на Луне. Легкой походкой, характерной для одной шестой земной силы тяжести, она вышла к трибуне, пожала руку выступающего и приняла от него диплом и запечатанный конверт. Вернувшись на свое место, она вскрыла его и обнаружила внутри желтые разлинованные листочки, исписанные детскими каракулями. Края бумаги крошились от старости, а чернила уже стали коричневыми.

«Она прочтет их при первой же возможности,— Анаган не сомневалась.— И будет счастлива, что посвятила себя ксенологии».

Этого было вполне достаточно. Ее плоть и кровь полетит к звездам. Сама она всегда опаздывала: когда человек впервые ступил на Луну, ей исполнилось уже шестьдесят девять; восемьдесят два — когда открыли средство против старения; восемьдесят пять — когда Аляска и Сибирь образовали Объединенный Север...

Церемония закончилась. Выпускники направились принимать поздравления и получать направления на работу. Анаган вернула на экран прежнее изображение. В сером северном море все еще дрейфовали льдины, выплескивалось на берег ледяное крошево, сверкал снег. Есть вещи, которые никогда не меняются.

«Из Каменного Века в Век Космический за одну жизнь... Когда появился чужак, мы не имели письменности, не умели обрабатывать металл. Накарак, дитя, что принесешь домой со звезд ты?»

Этого Анаган уже не узнает. В сгущающихся сумерках она продолжала смотреть на льды, потом, раскачиваясь в кресле, запела:

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то могла путешествовать.

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то была молода.

В сотнях миль к северу по-прежнему продолжали тереться друг о друга льдины. Она никогда туда не дойдет. Она закончит свой путь здесь. Но Накарак пройдет по земле других миров. Да и сама Анаган прожила в целом интересную жизнь. И этого достаточно. Ей действительно не о чем сожалеть.

Когда ее обнаружили, обращенное к экрану с ледовым пейзажем застывшее лицо все еще хранило улыбку.

Перевел с английского А. Корженевский

Аномальный район

В таежное Приангарье меня привело редакционное задание — проверить сообщения о существовании таинственной поляны, которую журналисты окрестили «гиблым местом» и «чертовым кладбищем», и загадочного озера с живой водой... То, что нам было известно, совсем не походило на правду. Будто бы космический корабль, врезавшийся в землю 30 июня 1908 года, перед неизбежной катастрофой успел выбросить спасательный модуль. То был, как утверждали одни, своего рода «черный ящик», в котором содержалась информация о пришельцах. Другие верили, что инопланетяне сумели спастись, но... оказались в мантии Земли и оттуда подавали сигналы на поверхность. Конечно же, читатель сразу догадался, что речь идет о Тунгусском метеорите, поиски которого продолжаются до сих пор. И, отправляясь в командировку, я не сомневался, что сообщения о «гиблом месте» и загадка космического пришельца связаны между собой. Так оно и оказалось, в чем я убедился, ознакомившись с фактами. Недостатка в гипотезах нет, но хотелось бы предложить еще одну, вполне земную...

Таинственная поляна

«Круглая, около 200 — 250 метров поляна навевала ужас: на голой земле кое-где виднелись кости и тушки таежных зверушек и даже птиц. А нависающие над поляной ветви деревьев были обуглены, как от близкого пожара. Поляна была совершенно чистая, лишенная какой бы то ни было растительности. Собаки же, побывавшие на «чертовом кладбище», переставали есть, стали вялыми и скоро подохли»— это выдержка из письма Михаила Панова из деревни Усть-Кова Кежемского района Красноярского края. Автор передал то, что слышал до войны от одного бывалого охотника.

«Чертово кладбище» будто бы нарочно находится сравнительно недалеко от того места, где произошла тунгусская катастрофа...

И вот я в Кежме — старинном русском поселке на берегу Ангары. Иду и почему-то стесняюсь спросить у прохожих о здешней «чертовщине» — слишком уж надуманно выглядит вся эта история.

Главная сельская улица тянулась вдоль берега километра на три. За церковью-клубом — пустой книжный магазин, а еще дальше деревянный мост через Кежемку, которая тут же впадает в Ангару. Дальше дорога уходит в тайгу. Что ж, выходит, не миновать мне местной власти, которая обязана знать все. Через несколько минут я уже стучался в дверь с табличкой: «Председатель исполкома Николай Николаевич Верещагин».

Хозяин кабинета жмет мне руку и предлагает располагаться. Я сразу начинаю:

— Быть может, несерьезной покажется вам интересующая нас тема, но она волнует множество людей. Где-то в ваших краях, говорят, есть место, которое называется «чертовым кладбищем»... Вы знаете об этом?

Верещагин встал, подошел к окну и задумчиво посмотрел на Ангару, на лежащий посреди реки зеленый остров, где паслись бог весть как перебравшиеся туда коровы.

— Я ведь родился в этих местах, — помолчав, сказал Николай Николаевич.— И, конечно, история эта мне известна. Такое место в тайге есть. Где-то в районе реки Ковы, впадающей в Ангару...

По словам Верещагина, впервые о «гиблом месте» узнали в Кежме в конце 30-х годов. Старый охотник — родной дед соседки Николая Николаевича, некой Тамары Сергеевны Симутиной, как-то рассказал родным о загадочном случае, происшедшем в тайге на реке Кове или ее притоке Какамбаре... На зимовье, в глухом недоступном месте, за много верст от последней на Кове деревушки Карамышево, пропал бык. Местные люди в прошлом не боялись ходить через тайгу и даже по ведомым им тропам умудрялись перегонять скот. Пролегал в тех местах так называемый Червянский тракт — лесная дорога, по которой можно было выбраться на север к Ангаре и дальше в верховья Лены. Сибиряки нередко гоняли скот этим трудным путем для продажи его на приисках.

Лето 1938 года выдалось на редкость сухим. Русла многих таежных речек пересохли, и пастухи, сокращая путь, гнали скот прямо по камням. Добравшись до зимовья, пастухи остановились на ночлег, а скотину отпустили пастись. Далеко от жилья домашнее животное не уйдет — боится. А когда наутро пастухи принялись сгонять стадо, одного быка не досчитались. Обшарили прибрежные заросли, немного углубились в дикую тайгу. И вдруг увидели нечто страшное — черную, будто выжженную по кругу поляну и на ней мертвого быка. Шкура его была опалена. Собаки при виде мертвечины зарычали, но на поляну не пошли.

Очевидцы не говорили деду, решились ли они сами ступить в окаянный круг. Скорее всего бросились наутек... Тогда, по рассказам старого охотника, пятно было невелико, всего-то метров двенадцать-пятнадцать...

— Баснями старика заинтересовался в то время только один человек — местный агроном,— продолжал Верещагин.— Он первым отправился на «чертово кладбище». Но лучше расспросите об этом моего друга, корреспондента районной газеты. Он разыскивал этого агронома и даже нашел в каких-то старых подшивках его рассказ.

Запомнив адрес журналиста Шахова, я спросил перед уходом:

— А вы, Николай Николаевич, верите в «чертово кладбище»? Не выдумана ли с самого начала эта история?

— Отчего же не верить? Но я, правда, так и не нашел его. Когда охотился в тех краях, отыскать дорогу к зимовью было трудно.

Шахова дома я не застал, он сам вскоре отыскал меня в деревянной гостиничке, где я остановился. Борис Васильевич, как и положено журналисту, был в курсе всего. В Кежемском районе он живет более пятнадцати лет, а сам родом из Санкт-Петербурга. Про «чертово кладбище» писал не раз в «Советском Приангарье», районной газете, был одним из организаторов экспедиций в этот район.

— Поляны мы не нашли,— сказал Борис Васильевич сокрушенно.— Наверное, не там искали. Старики, которые видели «чертово кладбище», все поумирали. Если хотите, я расскажу все, что было известно о загадке до нашего поиска...

— Сперва был рассказ деда с зимовья.

— Возможно. Но в местной печати сообщение об этом появилось в 1940 году. Эту публикацию я искал долго. Подшивка местной газеты, она тогда называлась «Колхозник», в Кежме, разумеется, не сохранилась. Пришлось ехать в Москву и рыться в хранилищах Ленинской библиотеки. И вот нашел, знаете ли, перепечатал в «Советском Приангарье». В старой заметке речь шла об агрономе Валентине Семеновиче Салягине. Этот человек по роду своей работы часто бывал в самых удаленных углах таежного района. Приходилось добираться и до Карамышева, что километрах в сорока от загадочной поляны, там-то и услышал он о «чертовом кладбище». Наверное, рассказал эту историю сам хозяин зимовья, который называл поляну «прогалызиной».

«У небольшой горы показалась темная лысина,— так сообщал уже со слов Салягина довоенный репортер из Кежмы. — Земля под ней действительно черная, рыхлая. Растительности - никакой. На обнаженную землю положили осторожно рябчиков и зеленых свежих веток. Через некоторое время извлекли обратно. При малейшем прикосновении иголки веток отваливались. Рябчики наружно не изменились. Но внутренности имели красноватый оттенок, были чем-то обожжены. При недолгом нахождении около этого места в организме людей появлялась какая-то странная боль».

Имелось также сообщение, что Салягину еще раз довелось побывать в том таинственном месте. Картина была та же, стрелка компаса приходила в сильное колебание...

— К сожалению, следов самого Салягина нам отыскать не удалось,— сказал Шахов.— Старожилы его помнят и говорят, что перед войной он куда-то исчез.

С анализа рассказов очевидцев и началась подготовка современных экспедиций к «гиблому месту». Вскоре по пути Салягина отправились поисковые группы. Поначалу они состояли в основном из местных гидростроителей. Организатором экспедиций был заместитель главного маркшейдера треста Богучангэсстрой Павел Смирнов. Это он впервые, быть может, прошел зимой вдоль Ковы на лыжах, но так и не нашел «чертова кладбища». Позднее он познакомился с исследователем, который дал свое объяснение свидетельству агронома. Это сотрудник НИИ прикладной физики Ташкентского университета Александр Симонов. Ничего не зная, как он утверждал, о волновавшей сибиряков загадке горелой поляны, он приехал в Приангарье, чтобы проверить свою гипотезу о месте падения так и не найденного Тунгусского метеорита. Симонов серьезно увлекался астрономией и самостоятельно проделал расчеты, согласно которым космическое тело, упавшее на Тунгусское плато, искали и продолжают искать до сих пор совсем не там, где нужно.

Эпицентром взрыва был район реки Подкаменная Тунгуска, недалеко от поселка Ванавара, который сейчас является центром соседнего с Кежемским Ванаварского района. Симонов считал, что взорвался метеорит не на земле, а в атмосфере. Ударной взрывной волной космическое тело было отброшено на сотни километров в сторону. По расчетам ученого выходило, что метеорит упал в тайгу где-то близ Ангары, в Кежемском районе. Там образовался лесоповал, но на него, из-за отдаленности жилья, никто не обратил внимания. Симонов искал метеорит близ Кежмы, в четырехстах километрах от места работы большинства экспедиций. И понятно, что рассказ о «горелой поляне» он связал с тунгусской катастрофой и высказал предположение, что это след упавшего метеорита, который ушел глубоко в землю. Гипотеза и необъяснимое явление совпали, и последнее приобрело неожиданное и заманчивое толкование.

Симонов и Смирнов организовали несколько экспедиций к реке Кове. Экспедиция 1988 года была прекрасно оснащена. Симонов привез с собой приборы для высокочастотных магнитных измерений. Смирнов сформировал несколько поисковых групп, переброшенных в глубь тайги вертолетом. Такой размах не был бы возможен без помощи комбината Кежмалес. Его руководство предоставило в распоряжение поисковиков свой вертолет.

При облете значительной территории над Ковой зеленоватые экраны электронных улавливателей не зафиксировали всплесков электромагнитных излучений. Поиск наземных групп тоже ничего обнадеживающего не принес. Но во время последнего облета, как писал потом в газете участник экспедиции Олег Нехаев, приборы вдруг откликнулись и зафиксировали долгожданный всплеск магнитной активности, как раз над притоком Ковы — речкой Какамбарой...

Немедленно по рации связались с группой, находившейся ближе всего к тому месту. На поверку ничего странного здесь не заметили: обычная холмистая местность с высокими соснами и журчащими ручьями. Выделялась только гора. Однако компас «шалил»: магнитный меридиан при перемещениях на несколько шагов «уплывал» на 30 — 40 градусов в сторону. Специалисты-геологи подтвердили, что найдена ярко выраженная магнитная аномалия. Но, как сказали потом физики, это было магнитостатическое, обычное проявление магнитного поля, а не магнитодинамическое, что подтвердило бы оригинальную гипотезу Симонова. Правда, радиационный фон здесь был несколько выше.

— Словом, «гиблое место» найти пока не удалось, — развел руками Шахов.— А загадка осталась. Хотя, я думаю, объяснить тайну можно проще... Но все-таки интересно еще раз отправиться на поиски.

Мне очень хотелось добраться до «гиблого места». Но как попасть на Кову? Идти сотни километров по тайге, не имея подходящей экипировки, опыта подобных путешествий, без запаса продуктов и без проводника?

— А знаете,— заметил, уходя, Борис Васильевич,— в устье Ковы сейчас находятся американские ученые и, кажется, с ними канадцы и корейцы.

— И тут мы опоздали?

— Ну нет,— усмехнулся Шахов. — «Гиблое место» здесь ни при чем. В устье Ковы ведут раскопки археологи.

Так я узнал о древнем поселении на Ангаре — Усть-Кове, где вот уже много лет стоит полевой лагерь истфака Красноярского пединститута. В эти дни, по случайному совпадению, к красноярцам нагрянули зарубежные гости — участники проходившего в Новосибирске Международного симпозиума археологов.

— Как же мне туда добраться? — с отчаянием в голосе спросил я.

Шахов задумчиво постоял в дверях.

— Так и быть,— наконец решился он.— Давайте обратимся к начальнику кежемских исправительных учреждений генералу Ракитскому...

Не буду останавливаться на перипетиях переговоров, важен итог: до Усть-Ковы я добрался на небольшом военном катере. И потом генерал выручил меня еще раз, но об этом — дальше.

Стремясь в Усть-Кову, я не предполагал, что с этой землей связана новая и неожиданная загадка...

Могила шамана

Прибрежная гора не показалась мне уж очень высокой. Но мне объяснили, что с воды не видно второго пологого уступа, и поэтому она как будто не выделяется среди других гор. А если смотреть издалека, то вершину, получившую название Седло, можно заметить чуть ли не от самой Кежмы. Высотой гора не более 600 метров, густо поросла лесом. Перед ней широкое плоское место, почти совершенно открытое, с молодой березовой рощицей на кромке обрыва. Поодаль от обрыва стояли в несколько рядов палатки и деревянный навес над длинными столами.

В лагере я отыскал профессора Николая Ивановича Дроздова, встретиться с которым рекомендовал мне Шахов.

— Найдите журналисту палатку, — сказал профессор кому-то из своих коллег, заходя в единственный здесь бревенчатый дом. А потом, обращаясь ко мне, добавил:

— Перед ужином я готов показать вам раскопы и находки.

Ближе к вечеру он повел меня в сторону Ангары, к черневшим вдали отвалам. Дроздов шел, сильно прихрамывая, тяжело опираясь на палку. Тем не менее он ловко спустился на дно глубокого раскопа — плоскую песчаную площадку.

— Вы, вероятно, уже успели познакомиться с нашими находками. С теми, что разложены под навесом, на столе, — начал профессор.—Так вот... Зубчатое скребло, нуклеусы — заостренные камни, бифасы — наконечники лавролистной формы... Словом, человек в устье Ковы жил по крайней мере 15 тысяч лет .назад, когда, по мнению наших гостей — американского ученого Дэвиса и канадского Сен-Марша, древний человек сделал первую попытку перебраться из Азии в Америку. Мы считаем, что это произошло на несколько тысяч лет раньше; нас поддержал немецкий профессор Мюллер-Бек, тоже наш гость, но к согласию с американцами мы пока так и не пришли. Надо добывать новые доказательства. В этом и суть проходившего в Новосибирске симпозиума археологов.

Мы медленно прошли к дальнему раскопу, что на самом мысу, образованном впадающей в Ангару Ковой. Дальнейшее напоминало подстроенный для киносъемки эпизод. Но это была, и я ручаюсь за это, счастливая случайность, везение, которое журналисту выпадает нечасто...

Подыскивая место, где бы присесть, уставший Дроздов подвел меня к выступающему из зачищенной стенки раскопа невысокому ряду плотно уложенных камней. Это непонятное с виду сооружение напоминало каменную скамью или скорее лежанку. Примерно на четверть ее уже разобрали. Там, где несколько камней отсутствовало, я увидел череп и челюсть с рядом крепких белых зубов. Внимание профессора привлек лежащий рядом с черепом небольшой кусок ссохшейся коры. Дроздов машинально взял его и увидел под ним почерневший лоскут кожи, закрывавший что-то положенное поверх погребенного человека. Скелет выступал из стенки раскопа только по грудь — туловище и ноги прятались за каменной кладкой.

— Что это? — воскликнул Дроздов, сразу позабыв обо мне.

На грудной клетке погребенного я увидел через плечо склонившегося профессора небольшой зеленый круг с вписанным в него каким-то знаком. Предмет при ближайшем рассмотрении оказался бронзовым, покрытым, будто мхом, слоем патины. Знак представлял собой изображение человека, разумеется, достаточно условное.

Профессор прикоснулся к предмету, смел попавшие на него песчинки. Человечек сдвинулся, а под ним оказался еще один, совершенно другой формы.

— Ну, знаете, такого на Ангаре еще не находили! — восторженно проговорил Дроздов, рассматривая непонятный предмет.— Надо сейчас же позвать коллег, может, они что объяснят?!

Скоро на краю раскопа столпились ученые. Дроздов обвел толпу взглядом и торжествующе, как факир, снял кору с бронзового предмета. В напряженном молчании специалисты самых разных археологических направлений взирали на неожиданную находку.

— Это могила шамана,— объявил Николай Иванович с гордостью. — Вглядитесь в изображенного в круге человечка: на его голове как будто шапка с рогами. А это, как известно, отличительный шаманский знак...

— По обычаю шаманов хоронили в дуплах деревьев, — возразил Анатолий Кузнецов, доктор исторических наук из Уссурийска.— Стремились упрятать умершего подальше от глаз соплеменников.

— Верно,— согласился Дроздов. — Но данный обычай характерен для сравнительно близкого к нам времени, как и для современных коренных народностей Сибири. В прошлом у них могли существовать также и тайные погребальные комплексы, куда простым смертным приходить воспрещалось. Мне кажется, что мы сейчас находимся в таком таинственном месте — на могиле шамана.

— Взгляните на изображение лица одной из фигурок, — сказал кто-то из державших в руках талисман. — Похоже, это маска. А вот рядом, смотрите,— лежат проколки, наконечники стрел, украшения. Надо, Николай Иванович, получше раскопать захоронение, чтобы картина была вполне ясной.

— Посмотрите вокруг,—раздался голос Руслана Васильевского, новосибирского археолога,— на окрестных скалах могут быть неизвестные писаницы. Место действительно таинственное. Рисунки вполне могут быть хотя бы вон на том склоне.— И он показал на поросшую соснами гору Седло, самую высокую во всем течении Ангары.— Надо думать, шаманы не случайное место выбрали для своего святилища...

— Постойте,— вспомнил Дроздов. — Рисунок в круге мне очень напоминает известную манзинскую писаницу — большую наскальную композицию, находящуюся на берегу Ангары километрах в ста ниже по течению. Есть что-то общее в принципе схематического изображения человека. Не сомневаюсь, что те наскальные росписи создавались во времена жизни этого молодого шамана.

— А когда созданы манзинские писаницы? — допытывался я у археологов.— И когда произвели это захоронение, в каком веке?

И почти каждый из них, подержав в руках бронзовых человечков, не спешил с ответом.

— Без анализа, вот так сразу можно говорить только приблизительно,— отвечали мне.— От пятого века до нашей эры и до седьмого нашей эры. Но не позднее тысячи лет назад. Не позднее.

Это действительно настоящая сенсация. Еще в ту пору, когда в Усть-Кове делали первые шурфы, археологи обнаружили культурный слой железного века. Наиболее удачным для исследователей железного века стал сезон 1979 года. Тогда в соседнем, уже заваленном к моему приезду раскопе нашли захоронение молодой женщины с ребенком. Оба костяка — большой и маленький — были завернуты в берестяной кокон. Когда сняли ссохшуюся кору, увидели среди костей рассыпанные бусины браслета, гребень с изображением птицы, бронзовую диадему, железную цепь из больших звеньев.

— Необычное погребение,— вспоминал Дроздов.— Всех нас мучила загадка — что же произошло здесь более тысячи лет назад? По зубам установили возраст ребенка — ему не исполнилось и четырех лет, когда завернули его в кокон. Матери было около тридцати. Как случилось, что они умерли одновременно? А может, здесь произвели ритуальное жертвоприношение? Мы советовались с этнографами, сравнивали погребальные обряды современных сибирских народов и не могли дать убедительного объяснения. Возможно, имел место жестокий обычай, который отмечен в исторических преданиях некоторых коренных народов Севера. Когда, например, умирала мать малолетнего ребенка и некому было о нем заботиться, дитя умертвляли и хоронили вместе с матерью.

Не такая ли мрачная сцена разыгралась здесь в устье Ковы?

Пока рассматривали шаманский знак, начальник работавшего на раскопе археологического отряда Виктор Леонтьев сходил в бревенчатый дом и вернулся с большим картонным ящиком.

— Вот еще находки этой эпохи, — сказал он, спускаясь в раскоп.

Мы обступили ящик со всех сторон.

— Восемь лет назад мы нашли здесь горшок,— стал рассказывать Леонтьев.— На его стенках был орнамент: дерево, или, как я думаю, символическое изображение человека. По венчику горшка шел ободок с подобием бронзовой застежки в виде петельки. Следовательно, сосуд закрывался крышкой и скорее всего служил для ритуальных целей. Потом в раскопе нам попались кремированные кости вперемешку с железными предметами. Значит, в традициях того времени принято было класть вблизи умершего его вещи и предавать тело огню? Но рядом нашли другое захоронение, где умершего сначала положили, видимо, в снег, а через какое-то время, скажем по весне, Предали тело земле. Различные типы захоронений относились к одному времени, что показалось чрезвычайно странным.

Виктор извлек из коробки бронзовый предмет, похожий на браслет.

— В том же раскопе мы вдруг обнаружили сразу тринадцать захоронений. Кремированные останки, набор всевозможных предметов — все это находилось в небольших углублениях. В соседнем раскопе — еще пять захоронений. Встречались могилы... без костей. Как это объяснить? Ритуальное захоронение для обмана злых духов?

— А что было в горшке? — поинтересовался знаток шаманского быта Кузнецов.

— А вот,— и Виктор вытащил из своей огромной коробки короткую цепь, бронзовые кольца которой сцеплялись между собой так, что при определенном положении рук, держащих цепь, звенья образовывали фигуру, очень похожую на барана. На одном из звеньев крепился массивный железный нож с раздвоенной, напоминающей бараньи рога рукояткой.

— Безусловно, это изображение шамана в шапке с рогами,— вмешался Дроздов.—А ножом, очевидно, закалывали жертвенного барана. Кровь животного стекала по лезвию на рукоятку в виде рогов и обагряла звенья цепи, составлявшей ритуальную фигуру. Таким образом, железный предмет, по поверьям древних, обретал душу и становился священным амулетом. Шаман носил его пришитым к одежде. Возможно, это и есть оберег — предмет, призванный отгонять злых духов.

Священными предметами шаманов считались также тесла, которые обнаружили в захоронениях. Когда шаман камлал, он клал рядом тесло или топор и тем самым отгонял от себя злого духа.

Тем временем бронзовый круг с бронзовым рогатым человечком вернулся в руки Дроздова.

— Стою и думаю,— задумчиво произнес он,— может, в этом круге модель Вселенной? Круг означает жизнь во всех религиях мира. У шаманов эту роль обычно исполнял бубен. Но каково назначение бронзового символа? Костяк, кстати, положен головой по течению реки. По поверьям многих сибирских и восточных народов, именно по воде уплывали души мертвых...

— Надо искать ответ,— заметил Кузнецов.— С подобной проблематикой я часто сталкиваюсь в своем дальневосточном регионе. Мы знаем, как вели хозяйство древние люди, а вот духовная жизнь их пока не понята...

Итак, многое для меня прояснилось. Должно быть, долгое время площадка под горой Седло служила ритуальным местом для обитателей обширного приангарского региона. Местом, куда могли прийти только шаманы. Здесь их и погребали — либо сжигая их бренные тела, либо закладывая камнями вместе с принадлежащими им знаками духовной власти над соплеменниками. Охотники и пастухи того времени обходили мыс стороной — здесь обитали духи.

Да, место это выбрано шаманами не случайно. Широкий разлив Ангары, самая высокая в окрестностях гора и... возможно, «чертово кладбище», путь к которому пролегал вверх по Кове. И еще путь к лежащему где-то там, в тайге, таинственному озеру, которое, как говорят, обладает целебными свойствами. Шаманы, конечно, знали о нем и, может, незаметно для окружающих черпали в нем силу и здоровье, удивлявшие соплеменников, заставлявшие относиться к ним как к божествам.

Мертвый шаман в устье Ковы связал два мира — реальный и неизведанный, потусторонний...

«Чертово кладбище» или подземный пожар?

В полной темноте мы сидели у догорающего костра над рекой, и я рассказывал любопытным археологам обо всем, что удалось узнать о «чертовом кладбище» и Тунгусском метеорите. Среди слушавших были и геологи, которые то и дело обменивались между собой короткими замечаниями.

Первым заговорил Виталий Петрович Чеха, кандидат геолого-минералогических наук, обходивший окрестности с рюкзаком за плечами.

— Могла ли образоваться в тайге «горячая» поляна, нечто вроде большой сковородки? — начал он, ни к кому не обращаясь.— Могла. В случае подземного пожара.

Я вспомнил картину пожара на торфяных болотах. Такое не раз приходилось наблюдать, например, в районе Рыбинского водохранилища. Огня не видно, он полыхает глубоко под землей, а над ней стелется дым, на глазах жухнет трава, сохнут и валятся деревья, а потом все окутывают вырвавшиеся из недр едкие черные клубы. Не раз приходилось слышать, как под землю, где бушевал пожар, проваливались трактора, случалось, гибли животные и даже рисковые люди. А в этих таежных местах немало болот. И в засушливое лето такие места вполне могут загореться изнутри. Вспомните, что говорил очевидец: выжженная поляна, а свисающие ветви опалены! Значит, эффект «горячей» поляны возник незадолго до прихода наблюдателей — ведь ветке, прежде чем она была спалена, надо вырасти...

— Подземный пожар в тайге вполне возможен,— продолжал Чеха.— Только горел здесь скорее всего каменный, уголь. На геологической карте района отмечены его выходы на поверхность. И вообще на Тунгусском плато обнаружены несметные топливные богатства, которые пока не разрабатываются.

— Вы совершенно не верите в то, что это след Тунгусского метеорита? Или «чертово кладбище»? Я уж не говорю о месте посадки инопланетного корабля.

Виталий Петрович пожал плечами:

— Не берусь категорично утверждать, но все эти догадки не имеют, на мой взгляд, серьезных оснований. А вот геологическое происхождение описанного явления весьма возможно. Ведь когда жара убавилась и пошли дожди, пожар угас сам по себе, а по весне поляна заросла травой. И теперь этой поляны, как ни ищи, не найти. Не исключено, конечно, новое потепление угольных пластов, и там, где этот процесс будет происходить, могут образоваться новые выгоревшие пятна, но только не «чертовы кладбища». Однако для этого необходимо стечение, так сказать, многих обстоятельств, что случается не часто.

— Вроде засушливого лета, как нынче? Не потому ли прошлогодняя экспедиция, осмотревшая с вертолета здешнюю тайгу, ничего похожего не отметила? Ведь тогда шли бесконечные дожди.

— Вы только подтверждаете геологическое объяснение необычного явления.

— Но ведь пишут,— не сдавался я,— что в районе «кладбища» с людьми происходили странные вещи. Говорят, начинаются головные боли, постепенно одолевает чувство страха...

— Горение угля может сопровождаться выделением газа и других соединений,— доконал меня Виталий Петрович.— Если, например, полежать возле такого места, можно запросто «угореть», а уж самочувствие у тех, кто находится в зоне большого подземного пожара, наверняка будет неважное, и страх, естественно, будет...

— Но в ваших рассуждениях нет ничего загадочного. Кто поверит такому объяснению?

— Ничего загадочного? Я бы так несказал. Многие геологические явления еще недостаточно поняты наукой. Все, что происходит под мантией Земли, абсолютно не познано. Слыхали вы что-нибудь об интрузиях?

Чеха терпеливо объяснил, что интрузией называют магматическое вещество, застывающее в жерлах вулканов. Но большая часть магмы, и это хорошо известно геологам, изливается не в виде извержений, а медленно поступает на поверхность через трещины в земной коре, часто, не доходя до поверхности, застывает в них, образуя пробки. Вертикальные трещины, заполненные застывшей магмой, называют «дайками», горизонтальные, между пластами,— «лакколитами». Застывая в лакколитах, магма выгибает поверхность, образуя холмы и возвышенности наподобие куполов. На поверхности мы можем и не подозревать о причинах возникновения такого ландшафта.

— Тунгусское плато, как пишут во всех книгах, считается районом интенсивной магматический деятельности,— заметил кто-то сидевший у костра.

— Верно сказано,— воодушевился Чеха.— В прошлом, когда земная кора только формировалась, расплавленные интрузии прорывались наверх с попутными газами, которые взрывались на открытом воздухе и быстро сгорали — как факелы. На поверхности от таких взрывов оставались концентрические бугры и трещины разных размеров, в зависимости от мощности потока магмы. Эти следы есть и на современных геологических картах, но с земли распознать их может только очень опытный геолог.

— А в наши дни невозможно представить извержения подобной вулканической трубки? — поинтересовался я. — Или прорыва какого-нибудь лакколита или дайки? Бывали где-нибудь в мире такие случаи, чтобы лава текла не из кратера, а из трещины на пологой поверхности земли?

— Нет, это невозможно. Но выделение газов из породы — явление обычное. Ночью эти газы даже светиться могут. Например, на болотах. Так называемые «ведьмины огни» хорошо известны жителям тайги и тундры.

Чеха посоветовал мне обратиться к геологам Красноярска или Иркутска, которые могли бы проанализировать геологические процессы в районе реки Ковы. Быть может, тогда феномен «чертова кладбища» получит окончательное объяснение.

Забираясь в палатку, я готов был полностью согласиться с геологом. В этом районе Приангарья действительно пролегают мощные разломы земной коры. Наглядный пример тому — скалистый обрыв у Аплинских шиверов и сами шивера — вздыбленное скалистое дно, где суда ходят с большой опаской. Все это вместе с горой Седло — как бы поднятый неведомой силой гигантский пласт твердой поверхности земли. Все эти пологие возвышенности вокруг, живописные обрывы на Ангаре — результат бурного формирования Центрально-Тунгусского плато, куда, если верить сенсации, упал в 1908 году загадочный пришелец из космоса — метеорит или терпящий бедствие корабль.

А был ли тунгусский метеорит?

Очень может быть, что особенностями строения земной коры и объясняются многие загадочные явления района. Почему-то с этой точки зрения мало кто пытался проанализировать знаменитую тунгусскую катастрофу. Но вот несколько лет назад новосибирский геолог Расстегни высказал новую и неожиданную версию происшедшего.

Геолог обратил внимание, что катастрофа произошла не где-нибудь, а в районе интенсивной магматической деятельности Земли, на Тунгусском плато, где отмечены крупные залежи углеводородов. Выброс газа из жерла подземного вулкана и мог, по мнению Расстегина, вызвать многократно описанную впоследствии тунгусскую катастрофу. Как видно, споры о том, был ли взрыв на Земле или на подлете к ней, а если на Земле — то вследствие удара метеорита или инопланетного корабля, отвлекли исследователей от более прозаического объяснения.

30 июня 1908 года случилось землетрясение. Его эпицентр совпал с залежью углеводородов, и панцирь литосферы, пробуравленный интрузиями, раскололся на блоки. По трещинам устремился мощный поток газов, которые взорвались при соединении с воздухом. Такова версия Расстегина.

«Вдруг очень сильно ударил гром. Это был первый удар. Земля стала дергаться и качаться, сильный ветер ударил в наш чум и повалил его» — этот рассказ эвенка Чучанчи обошел все газеты. Сторонники версии о падении метеорита обычно приводят его рассказ в подтверждение своей правоты. Но ведь это соответствует последствиям землетрясения, сопровождающегося выбросом газов! «Тут я увидел страшное диво,— продолжал Чучанча,—лесины падают, хвоя на них горит. Жарко. Очень жарко — сгореть можно. Вдруг над горой, где уже упал лес, стало сильно светло, будто второе солнце появилось».

Первым, кто объяснил взрыв в тайге падением метеорита, был не ученый, а уездный исправник из Кежмы. Он писал в докладе в губернский город Енисейск:

«Над селом Кежемским с юга по направлению к северу пролетел громадных размеров аэролит, который произвел ряд звуков, подобных выстрелам из орудий, затем исчез».

Для чего и каким образом аэролит делал выстрелы по Кежме? Фантасмагория, да и только! А если допустить, что на самом деле все было наоборот? Явление происходило настолько быстро, что напуганные очевидцы не сумели правильно осознать причины и следствия?

Давайте представим картину катастрофического землетрясения. Итак, выброс газа, взрыв при выходе его на поверхность, превышающий силу взрыва сброшенной на Хиросиму атомной бомбы. Возник огненный смерч, свидетелем которого стал находившийся километрах в сорока от эпицентра взрыва эвенк Чучанча... Такая картина позволяет объяснить, почему очевидцы по-разному описывали форму огненного тела. При взрыве оно выглядело шаром — второе солнце, а при смерче — веретеном. И люди видели это, находясь на различном расстоянии и в разных точках. Становится также ясным, почему остался участок леса с неповаленными деревьями: в центре смерча образовалась область низкого давления, и там тайга устояла.

А как же трасса падения «метеорита»? Это тоже имеет свое объяснение. По трассе движения огненного смерча есть разлом в земной коре. Он виден на полученном из космоса снимке. Выброс газа мог происходить на всем протяжении разлома, где и падали, валились в разные стороны деревья...

Подобные выбросы газа не редкость. Незадолго до тунгусской катастрофы, в 1902 году, произошел страшный взрыв и выброс газа на острове Мартиника в Карибском море. Правда, выброс здесь шел не по трещинам, а из кратера вулкана. Но последствия схожи с тем, что произошло на Тунгусском плато.

Таково земное объяснение тунгусской катастрофы. И если следовать этой версии, бессмысленно искать тунгусский метеорит и в районе Ванавары, и в районе Ковы, пытаясь соединить «чертово кладбище» — горелую поляну и след падения метеорита. Потому что последнего просто не было.

Чудо-озеро

Лишь поднялось солнце, я встал и пошел умываться холодной водой Ангары. Зайдя по колено в реку, обернулся к горе Седло, вспомнил найденный вчера бронзовый круг с человечком и белозубый череп шамана и перестал сомневаться в том, что и ненайденное «чертово кладбище», и наскальные росписи, и неведомое целебное Дешембинское озеро, лежащее в трех днях пути вверх по Кове,— все это одна цепь.

Пока я раздумывал, как бы мне добраться до этого озера, над рекой послышался рокот мотора. То был армейский вертолет. Оказалось, искали меня: начальник Кежмалеса генерал Ракитский, которому звонил вчера Шахов, знал все о моих перемещениях по Ангаре и решил забрать меня из Усть-Ковы по дороге... к Дешембинскому озеру, где работала одна из бригад лесозаготовителей.

Это был единственный у меня шанс побывать на озере, где не бывал еще ни один археолог, работавший в Усть-Кове много сезонов подряд.

— Ну как, возьмем всех? — обратился генерал к пилоту, разглядывая группу загорелых ребят и девушек, среди которых я успел стать своим человеком. Пилот согласно кивнул. Последним прибежал Виктор Леонтьев. Вооружившись фотоаппаратом, он непременно хотел сфотографировать сверху свои раскопы. До сих пор такой возможности у археологов не было.

Летели не меньше часа, а может, и два. Не отрываясь от иллюминатора, я позабыл про время. И вдруг увидел воду. Наполненное доверху блюдце, окаймленное глухой тайгой...

Пилот посадил машину на маленький бетонный пятачок среди вековой чащи.

Генерал повел нас по едва заметной тропе, обходя по неприметным кочкам заболоченные места. Мошка моментально облепила лицо и руки. Минут через десять деревья расступились, блеснула ровная, будто молочная, гладь...

Ребята-археологи побросали в кусты майки и бросились к воде. Броска, впрочем, не получилось. Первый же шаг в воду — и ноги завязли по колено. Так мы и шли, постепенно заходя все глубже и глубже.

— Смелее, смелее,— подбадривал генерал, усевшись в брошенную на берегу плоскодонку.

Я не ощущал под ногами никакой тверди, и казалось, вот-вот засосет всего. Потом провалился в ил почти по горло, едва не захлебнувшись грязью, и решил, что лучше барахтаться на поверхности, а не идти. Я поплыл, медленно раздвигая грудью холодный ил.

Из воды вылезали с большим трудом, хватаясь за прибрежный кустарник. Отмыться от грязи было негде. И мы, не одеваясь, подставляя себя прожорливой мошке, затрусили назад к вертолету.

Всю обратную дорогу археологи молчали. Туда летели — царило веселье, ждали встречи с чем-то необычным, а обратно — все притихли, каждый думал, наверное, о своем.

...Вскоре в иллюминаторе показались оранжевые палатки Усть-Ковы. Не останавливая винтов, высадили молодых археологов и вновь взмыли над Ангарой. Наконец под нами мелькнула бетонная полоса аэродрома.

— Куда мы прилетели? — нелепо озираясь, спросил меня человек в энцефалитке.

Он подсел к нам еще на берегу озера, попросил вывезти его из тайги. Мы приняли его за геолога — рюкзак, энцефалитка...

— Вообще-то я из Салехарда,— сказал он.— Работаю буровиком в Гыданской экспедиции.

Я присвистнул — далековато забрался с берегов Оби!

— Услышал о целебном озере и решил отыскать его, — оправдывался не знакомец.— У меня псориаз — болезнь неизлечимая...

— И помогло озеро? — с интересом спросил я.

Буровик засучил рукав:

— Смотрите, десять дней назад кожу на этой руке покрывала чешуя.

Теперь едва заметные рубцы. Не верите?

Как выяснилось, Петр Степанович Новиков — так звали путешественника — жил в в тайге без продуктов и даже не имел палатки. Но, по его словам, он на шишках кедровых, если надо, целый месяц проживет. Отправляясь к озеру, на свои силы только и рассчитывал. На озеро его забросили вертолетом нефтяники из Ванавары. А назад он уже было собрался сплавляться по Кове до устья, как тут, нежданно-негаданно, прилетел наш вертолет.

— Приедете на озеро еще?

Он кивнул, да и стоило ли спрашивать, когда человек возвращается поздоровевшим. Меня интересовало, не заметил ли Петр Степанович чего-нибудь необычного в тайге, загадочного. Свечения озера, например, или выжженных полян?

— Нет, не заметил,— признался он простодушно. — Удивился только одному — необычному приливу сил.

И правду говорили — чудодейственное озеро. Феномену живой воды медицина даст, конечно, правдоподобное объяснение. Но и оно, очевидно, не будет полным без ответа на вопрос о происхождении лесного озера. Не связаны ли необычные свойства его с магматической деятельностью в глубине Тунгусского плато, как и многие другие таинственные и необъяснимые пока явления в этом районе?

Как же мало мы еще знаем о Земле, которая кормит, одевает и исцеляет нас...

А.Тарунов

По дороге на Чермен

Штрихи одной войны

Сперва казалось, что в Осетии начался какой-то праздник... Не по-будничному пустое шоссе тянулось вдоль железной дороги. За окном вагона оставались поселки, в них тоже не было признаков будней, жители сидели по домам, будто готовились к торжествам, даже мальчишки и те куда-то подевались с улиц. Лишь утки да коровы вольничали в то утро в осетинских поселках.

Несколько раз, правда, видел пожилых людей, вскапывавших огороды, но делали это они осторожно, украдкой, чтобы никто из соседей не увидел и не осудил. Никто не работал... Но, оказывается, не работать можно не только в дни праздников, и в дни войны тоже. Начало ноября 1992 года здесь выдалось именно таким — военным.

Я никогда в жизни не видел, как начинается война. А начинается она, выходит, вот так, почти по-праздничному — сбивается привычный ритм жизни. И все.

Только внешние перемены и примечаешь поначалу. Они, те перемены, за окном, зримые, все остальное — пока эмоции.

Эмоции — разговоры соседей по купе и сводки по радио. Эмоции — вооруженные группы мужчин на перронах станций. Даже бетонные ряды на шоссе, и они — эмоции, потому что ты видишь их словно на экране телевизора. Ты еще далек от них, ты остаешься как бы в стороне, изолированным в вагоне скорого поезда.

Лишь после первых шагов по перрону Владикавказа я почувствовал себя участником новой жизни, которая уже началась здесь. Проверка документов, сизая дымка над городом, время от времени где-то ухающие снаряды. Война.

Ехал писать этнографический очерк о древних аланах, а попал на войну... Щедрой становится ныне жизнь на новые впечатления.

Пока подъезжали к городу, наверное, не я один тайно терзался единственной мыслью — как лучше, лежать или стоять при обстреле поезда? Из-за любого куста могли послать густой букет свинца от «Калашникова».

Однако никто из пассажиров не прятался, никто ни о чем не спрашивал, а все липли к окнам, пытаясь разглядеть в придорожных кустах засаду.

Уже на перроне, перед выходом на привокзальную площадь, лихие ребята-гвардейцы с автоматами наперевес вглядывались в лицо каждого приезжего, надеясь выявить среди нас врага.

Но какие мы враги? И с каких пор мы вдруг стали врагами? Мы же жители одной страны, мы все одинаковые. Внешне по крайней мере одинаковые.

Николай Сергеевич Федотов — фотокорреспондент газеты «Поколение» из города Орла — человек неспокойной солдатской судьбы. В 1972 году проходил военную службу во Вьетнаме, а двадцать лет спустя снимал в зоне конфликтов Приднестровья и Северной Осетии.

Особенно осетины у ингуши, они очень похожи друг на друга — никаких заметных отличий... Чему удивляться — соседи, веками живущие здесь.

Гостиница «Кавказ», где я загодя — еще до войны! — заказал себе номер, стояла на границе «ингушского» Владикавказа. Город, как известно, почти семьдесят лет назад был поделен надвое, но где проходила тайная граница, никто не помнил. Потом, после 1944 года, когда репрессировали ингушский народ, об этой границе вовсе забыли. Сейчас вспомнили, и люди детально пытаются прочертить ее на планах города.

И она уже появилась, эта граница. Я убедился в ее ральности первой же ночью. Вернее, еще вечером, до комендантского часа, когда отправился раздобыть себе еду. (Буфет и ресторан в гостинице не работали, кафе и магазины в округе тоже были закрыты... А и вправду, чем не праздник?) Ходил по пустынной улице, не ведая, что хожу по приграничной полосе, на которой не выставлено обозначение, я еще не вошел в военную жизнь и не знал ее правил.

Оставив попытки поесть, я свернул в парк — он за гостиницей. Вековые тополя, высаженные вдоль аллей, приглашали к раздумью. Ни души. И тишина, редкая для города.

Лишь артиллерийские раскаты да короткие автоматные очереди, доносящиеся откуда-то с окраины, взрывали эту тишину. Не верилось, что в четырех автобусных остановках шел бой.

Не верилось и в другое, отчего холодный пот потом покрыл затылок. Я гулял по аллее, находясь на мушке у ингушских снайперов.

Ночью они дали сражение, их поддержали боевики, сидевшие по соседству в засаде на крыше университета. Но я не знал о них, и они не тронули меня.

Почему не убили? Счастливый случай, выпадающий всякому хотя бы раз в жизни? Нет, вероятнее иное — причина в моей шляпе! Я заранее знал силу своей обыкновенной фетровой шляпы с чуть приподнятыми полями.

Во Владикавказе жители приняли негласное правило: мужчины-осетины носят кепки, а ингуши — шляпы. Чтобы всегда различать своего и чужого... Когда нет национальной одежды, придумывают и такое, особенно при конфликтах.

Так, фетровая шляпа, которая, между прочим, очень хорошо простреливается, спасла мне жизнь. А стрелять те ингушские ребята умели. Ночью в парке, прямо под окнами гостиницы, они дали бой регулярной российской армии и лишь на рассвете отступили.

«Когда в городе снайперы, не ходите по середине тротуара, держитесь ближе к домам. Так им труднее целиться».

«Еще совет: следите за машинами. Особенно, которые медленно едут,— учил меня в гостинице паренек-осетин, взявший на себя роль добровольца-инструктора.— Они выискивают, кого убить из автомата...»

Честное слово, хорошие советы. И ко времени. В те дни я убедился в их пользе — мы же ничего не знаем, что и как нужно делать при обстреле. А судя по ежедневным сводкам Штаба обороны города (или как его там?), действительно были случаи убийств из проезжающих автомобилей.

Те, кто не внял этим простым советам, на себе, прямо на улицах убеждались в их нехитрой правоте.

Несколько дней я вживался в эту новую, безумную жизнь, познавал ее правила. Помню, вышел как-то из гостиницы, прошел немного по улице; чуть передо мной шли два осетинских гвардейца, они патрулировали город, вдруг одному из них показалась подозрительной светлая «Волга», он что-то крикнул, машина не остановилась. Лязгнул затвор — и машина остановилась...

Как же просто, оказывается, останавливать машины!

Когда войска отогнали вторгшихся ингушских бойцов от города, во Владикавказе был праздник. Около гостиниц пожилой осетин возбужденно, от души дал очередь из автомата. С соседнего дерева полетели, как подрубленные, ветки.

Праздновали победу и по-другому. Мне говорили, в гвардии кто-то праздновал ее на «бэтээрах», с автоматами. Были раздавленные, были убитые... Радость, она безгранична. И безрассудна.

С того дня победы стреляли только по ночам, да и не так азартно, как прежде. Однако днем люди все равно ходили с оглядкой. Еще до темноты улицы быстро пустели. Комендантский час можно было и не вводить.

Бои откатывались на восток, к границам Ингушетии, туда смещался интерес политической жизни. А столовые, кафе Владикавказа все равно не работали. Даже рынок был закрыт.

В Совете Министров Северной Осетии нам, группе оголодавших журналистов, разрешили поездку по освобожденным районам. Желающих, правда, набралось немного, побаивались диверсантов на дорогах — появились и такие.

Мой слух резанули слова — «освобожденные районы»... От кого освобожденные? От сограждан? От вчерашних соседей?

Война очень быстро делит людей на своих и врагов.

Сперва нам, журналистам, предложили ехать на «бэтээре». Но сидеть в «консервной банке» удовольствия мало — ничего же не видно. После долгих уговоров, переговоров, ожиданий и согласований нам наконец дали автобус, сопровождать который должны были два «бэтээра» — спереди и сзади.

Однако сопровождение вышло иным. Автобус пристроили к хвосту танковой колонны, которая шла на Назрань, столицу Ингушетии. Тридцать легких танков впереди — царское сопровождение!

Разрешили доехать до селения Чермен, оно в двенадцати километрах от Владикавказа. Там только-только закончился бой, и селение было вновь осетинским.

Через каждый километр на шоссе баррикады — чьи, осетинские ли, ингушские? — теперь около них стояли российские солдаты, «бэтээры», легкие танки.

Перед въездом в Чермен валялись горелые легковушки, матрасы, ковры, заляпанные грязью, шоссе перегораживал завал из тракторов и сельскохозяйственной техники, но для наших танков этот завал — не проблема.

Привычный пейзаж войны...

Чуть в стороне, в селении Донгарон, еще шел бой. Цепкий, изнурительный бой. На измор. Там, в домах, как нам сказали, и засели ингушские боевики. Они, видно, автоматами и гранатометами стремились доказать свои права на родные дома. По ним методично били «бэтээры», короткими очередями — солдаты.

Некоторые дома горели. Высоченные столбы черного дыма поднимались к самому небу и растекались по нему. Над селением висела огромная черная туча из дыма и душ убитых.

Красивым был Чермен и богатым. Его называли смешанным селением. Около трех тысяч осетин и чуть больше ингушей жили здесь бок о бок, деля кусок хлеба. Местные осетины одни из первых приняли сюда вернувшихся из ссылки ингушей, дали им кров, работу.

А сейчас те же осетины и ингуши яростно стреляли друг в друга — их разделила война.

Кто лучше стрелял, мне сказать трудно, так же как трудно сказать, кто лучше работал в колхозе. Осетины ни в чем не уступали ингушам.

Из полутора тысяч дворов в Чермене я не видел ни одного бедного, неухоженного. Наоборот, один дом соревновался с соседним своей архитектурой, убранством и продуманным хозяйством. Еще недавно так было.

Ныне обезлюдели улицы Чермена, отгорели дома после вчерашнего боя. Запах огромного пожарища стоял всюду. Ошалевшие овцы, очумевшие коровы бродили тут и там. Около одного дома выл на цепи пес...

Десятки сожженных домов и автомашин. Зачем? Раздавленные коровы. Зачем? Огромная свиноматка, убитая и изуродованная кем-то. Детская коляска около дороги со следами крови. Неподалеку новый велосипед и простреленная кепка...

Мы оставили Чермен быстро, слишком трудно видеть все это. Порой казалось, что не было никакого селения, а был сон, неправдоподобный, как кино о войне.

Проехав с километр за околицей, около разбитого поста ГАИ, наши танки встали. Перед ними чернела толпа ингушей. Человек двести-триста стояли под моросящим дождем и низко, исподлобья, смотрели на свой Чермен, подчеркнуто не замечая танки и нас.

Солдаты быстро оттеснили толпу, чтобы танки прошли дальше, а наш автобус остался, здесь же был конец его маршрута, разрешенного властями Осетии. Впереди начиналась Ингушетия.

Восемь танков остались охранять перекресток, а с ним и невидимую границу Северной Осетии. А буквально рядом, там, куда гаишники ставили проштрафившиеся автомобили, под наскоро сделанным навесом сидели ингушские аксакалы. Они говорили о жизни, не обращая внимания на протекающую перед ними жизнь.

Скрывать не буду — выходить из автобуса не хотелось. Каждый из нас желал оттянуть эту минуту (мы же были первыми журналистами, приехавшими в Ингушетию со стороны Владикавказа). Но и уезжать, не поговорив с ингушскими беженцами, было бы преступлением. Мне, как старшему по возрасту, нужно было выйти из автобуса первым и спокойно начать переговоры.

Я сразу же окунулся будто в горячий поток. Несчастные, потерявшие все люди окружили меня плотным кольцом. Проклятье и ненависть источали их молчаливые лица. (Видимо, меня приняли за какого-то начальника, раз все начали кричать.)

Опять шляпа выручила. Не убили, не растерзали, хотя и могли.

— Кто такой?

Я представился. Тишина. Потом опять все разом заговорили, каждый желал выплеснуть свое горе и облегчить сердце.

Эти обездоленные люди меньше всего походили на жестоких боевиков. Обыкновенные крестьяне, только очень несчастные и обманутые. Кто-то из них, конечно же, стрелял, кто-то жег и убивал...

Я три часа объяснял людям, что, как бы они ни стреляли в осетин, какие бы проклятья ни посылали в их адрес, все равно они останутся соседями. И других соседей у них не будет!

Теперь как жить? Кто первым простит? И простит ли?

Не знаю, кто вырастет из 14-летнего мальчишки, расстрелявшего из автомата двадцать четыре заложника. Пацан, для одних тут же превратившийся в героя-мстителя, для других — в гнусного убийцу.

Не знаю, какие сны теперь увидят те, кто в гневе и ненависти рубил головы детям, кто уродовал тела убитых, кто под покровом ночи или дыма грабил соседа, тащил все, что попадалось под руку.

Не знаю... я слишком многого не знаю о человеке на войне. Война, как выясняется, двулика — зло и доблесть смешиваются в ней. И не отличишь.

Последнюю надежду на очерк я оставил во Владикавказе, вернее, в пригородах его, когда попытался самостоятельно вырваться из города. Мне нужно было в горы, подальше от отвлекающей войны, чтобы начать работу.

На автовокзале нашел отходящий в Тбилиси автобус, его должны были сопровождать два «Жигуленка» с автоматчиками. Однако когда мы отъехали километров пять-семь, наше сопровождение предательски скрылось. Очереди из автоматов остановили переполненный автобус. К счастью, стреляли по колесам.

Вооруженные люди выгнали всех пассажиров на дорогу, началась проверка документов. И — раскрылся очередной обман, вернее, военная хитрость.

Всех осетин захватили в заложники. Меня и двух греков отпустили... Опять шляпа выручила! И документы. Но испытывать судьбу я больше не рискнул. Слишком уж все обманчиво и уродливо на этой совсем не праздничной войне.

Мурад Аджиев Фото Николая Федотова

Колгеит, Хамильтон и кусочек Нью-Йорка

Заметки приглашенного преподавателя

В Нью-Йорк я приехал в калошах. Не в таких, в каких нас водили гулять в детстве, а в американских, немного грубоватых, без мягкой красной подкладки. За плечами болталась потрепанная черная сумка, очень удобная для разного рода поездок. Сооруженная из какого-то непробиваемого материала куртка смотрелась на ярком осеннем солнце лишней. В ней было жарко. В Ла-Гардии — одном из четырех нью-йоркских аэропортов — меня встретил представитель фирмы « Лимузины », невысокий, круглолицый таец, усадил в лимузин (вроде «Чайки», но уютнее и уж, конечно, менее официальный) и повез в отель.

Первое, что удивило,— множество самолетов, бесстрашно и нагло сновавших над городом, даже не над городом, а чуть ли не между домами. Давно когда-то видел рекламу: самолет «Пан-Америкэн» отражается в стеклянной стене небоскреба. Тогда подумал — не может быть, вранье! А вот поди ж, так оно и есть. И что меня сюда потащило? Сидел бы дома, смотрел телевизор. Каникулы ведь!

Дома... В Нью-Йорк я прилетел не из Москвы, а из города Сиракьюс (Сиракузы то бишь), и даже не из Сиракьюс, а из Хамильтона.

Чтобы было яснее. Представьте себе Москву. От Москвы минут пятьдесят на самолете. Неважно в какую сторону. А оттуда еще час на машине. В общем, между Орлом и Курском. Вот вам и будет Хамильтон. А по-американски: на северо-восток от Нью-Йорк-Сити — этак между Бостоном и Ниагарским водопадом.

Есть в Хамильтоне Колгейтский университет. В этот самый Колгейт пригласили меня преподавать на семестр. Учил я там американское подрастающее поколение «сравнительной политологии на примере Ближнего Востока» и вел семинар, официально посвященный проблемам национализма.

Попал я в Колгейт по протекции Марты Олкотт, тамошней профессорши, завоевывающей общеамериканскую известность. Марта — советолог. Удостоилась быть упомянутой в одной из наших брошюр былых времен как «буржуазный ученый», чего-то там исказивший. Ее позицию можно определить следующим образом: симпатизирует, но иллюзий не питает. Марта часто публикуется в крупнейших газетах: «Нью-Йорк таймс», «Лос-Анджелес таймс». Приглашали ее на телевидение. На прямой эфир она опаздывала, и телекомпания прислала за ней самолет (небольшой, конечно, но все-таки).

В Колгейте я оказался не столь дорогим гостем из почти братской великой державы, сколь обыкновенным преподавателем, правда, носившим респектабельный титул «visiting professor», что-то вроде «приглашенный профессор». Спору нет, отнеслись к новичку более чем с симпатией. Но с первых дней стало ясно: дружба дружбой, а служба будет нелегкой. Так оно и оказалось. И хотя местная публика и начальство в лице завкафедрой Майкла Джонстона сквозь пальцы смотрели на погрешности моего условно-английского языка, завышение оценок подопечным и так далее, в целом я постепенно вошел в жизненный ритм преподавателя этого солидного учебного заведения США, а заодно и обрел некоторые черты обывателя американской провинции.

Потому-то и на Нью-Йорк взирал не ошалевший от бескормицы москвич, а рассудительный, решивший мир посмотреть и себя показать хамильтонец.

Хамильтон — город совсем маленький. Лежит среди холмов, точнее, на краю восточных Аппалачей. На холмах по обочинам шоссейных дорог — фермерские поля. Возник Хамильтон давно — в 1794 или 1795 году. Основала его переселенческая община, руководимая Самуэлем и Элишей Пейнами. Элиша Пейн купил кусок земли, на которой сегодня раскинулась добрая половина нынешнего города. Собственно Хамильтона, как такового, в то время и не было, а было поселение, в просторечии именовавшееся «Пейновым Углом». Название Хамильтон «Пейнов Угол» получил от имени одного из борцов за свободу Соединенных Штатов, адъютанта Джорджа Вашингтона — Александра Хамильтона, бывшего кумиром Элиши Пейна. Случилось это в 1817 году. С тех пор Хамильтон ни разу не переименовывали.

Хамильтон показан далеко не на всех картах. Город-то и впрямь небольшой. В центре его — продолговатый сквер с миниатюрным прудиком — шагов пятьдесят по окружности. По периметру сквера — почта под национальным флагом, баптистская церковь (в задних комнатах которой во время выборов заседает нечто вроде избирательной комиссии), отделение банка, единственная в городе гостиница, китайский ресторанчик, шикарный (единственный в нашем Хамильтоне) магазин готового платья «Ник энд Нора» и закусочное заведение под названием «Наутилус», на стене которого хозяйки начертали свое кредо: «Мы не готовим сандвичи, мы — конструируем их!» И они их там действительно конструируют — огромные, похожие на подводные лодки. Кстати, на сленге сандвич зовется «сэб» — подлодка, значит.

Что еще есть в славном городе Хамильтоне?

Небольшая уютная библиотека, к которой очень подошло бы слово «изба-читальня»: перегороженная полками зала красивого дома. Миниатюрный торговый пассаж, состоящий из нескольких магазинов, пункта проката видеокассет, ресторанчика...

Велосипедная мастерская, в которой велосипед можно починить, накачать шины, приобрести к нему всякие причиндалы, сумку, например. Кстати сказать, велосипед был моим основным средством передвижения — полугоночный, с 12 скоростями, несколько раз чиненный. Велосипед мне дал покататься (на семестр) муж Марты — Тони, знаток нашей литературы, автор нескольких детективов на темы из советской жизни.

Велосипед расширил мой кругозор. Я смог разъезжать в радиусе нескольких миль от хамильтонского центра. Объехал озеро Вудмэн, северный берег которого порос вполне отечественного вида рогозом-камышом. Добрался до местного хамильтонского аэродрома. Все самолеты на нем частные. И летают они, когда хотят и, по-моему, как хотят. Надо сказать, что зрелище это не совсем привычное: в небе над маленьким-маленьким городком все время кто-то порхает. Особенно заметно это ночью.

Нельзя сказать, что езда по хамильтонским окрестностям — сплошное удовольствие. Дороги замечательные. Но вот холмистость местности не позволяла совершать длительные путешествия: ехать с горки приятно, зато выкарабкиваться из низины... Однако велосипед — наиболее безопасное из механических средств передвижения. Шоферы не просто уважают велосипедиста, они боятся человека, сидящего верхом на велике. Задеть, свалить велосипедиста, пусть он и отделался, что называется, легким испугом, чревато для водителя не просто штрафом, но и перспективой платить несчастному немалую компенсацию, чуть ли не пенсию. А что делать, если последний докажет, что он пострадал пожизненно, например, стал от испуга импотентом — а такой прецедент в самом деле был. Так что, если ты на велосипеде — жми напролом, хошь на красный, хошь на желтый — хошь дави «форда», хошь «шевроле».

Велосипед спас меня от голода. До продовольственных магазинов было по пешеходным меркам не близко, особенно если идти обратно с сумкой. Два больших магазина — «Великолепный американец» и «Великий союз» — расположены в северо-западной части города.

Страсть к гордым названиям распространена у американцев. Любят они все самое великое, самое знаменитое, самое сильное, самое вкусное и вообще все самое. Чего здесь больше? Рекламы? Самолюбования? Думаю, всего понемногу. А главное — присущая американцам внутренняя уверенность, что именно в их стране и должно быть самое-самое. Эту увлеченность своей страной они переносят на самих себя, ибо отождествляют с нею себя, ощущают себя ее частью. Американский патриотизм — это естественное продолжение чувства собственного достоинства, любви к своей семье, своему дому, городу, штату.

Давая взаймы велосипед, Тони присовокупил к нему цепочку с замком, на который следовало запирать стального коня, когда его приходилось стреноживать или оставлять на ночь под навесом сарая, служившего накопителем мусорных пакетов. Правота Тониной осторожности подкреплялась следующим обстоятельством: три (или четыре) года назад в Хамильтоне был похищен велосипед, который до сих пор не найден. Меня, у которого трижды угоняли рыжий битый «Жигуль», такого рода разбой не испугал. Впрочем, велосипед я таки аккуратно сажал на цепь каждую ночь. Береженого бог бережет. Даже в Хамильтоне.

Состояние преступности в Хамильтоне несколько отличается от общей ситуации по стране, особенно в больших городах, в Нью-Йорке, например.

Наши корреспонденты в Штатах говорили правду: преступность в Америке на высоте. Как это выглядит на практике? В передряги не попадал. Но вот атмосферу, в которой она, так сказать, заваривается, я почувствовал. Дело было в Нью-Йорке, куда я приехал в калошах.

Итак, Нью-Йорк, вечер, метро. Причем не просто метро, а станция со щемящим душу, до боли знакомым названием «Уолл-стрит» — лежбище финансовых магнатов. Туда я отправился вечером, чтобы посмотреть, как же выглядит это примечательное местечко. Уолл-стрит оказалась темной, узкой улицей, пустынной и скучной. Видать, его владыки разбрелись по своим небоскребам. Деваться там некуда, и я отправился обратно в метро. Длинная неухоженная станция была безлюдна, лишь в самом конце платформы заметил я одинокую женскую фигуру.

Поезда не было долго, и по старинной московской привычке я неторопливо прохаживался по перрону. Внезапно за спиной раздался шум, я обернулся и увидел, как четверо молодых негров перепрыгнули через турникет, не опустив предварительно специальный жетон — «токен» (информация для поборников развитого социализма: проезд в тамошнем метро стоит 1 (один) доллар 30 центов (пересчитайте-ка на рубли), и, хохоча и резвясь, рассыпались по перрону. Они тотчас же углядели отмеченную выше одинокую женскую фигуру и деловито направились в ее сторону.

Накануне я видел фильм, где наглые насильники подстерегали свои жертвы в метро. Ситуация была в общем весьма схожей, и я, сочтя необходимым как-то на нее отреагировать, профланировал в сторону, куда направились потенциальные преступники. Приблизившись почти одновременно с ними к женщине (оказавшейся молоденькой негритянкой), я с вялым достоинством встал возле нее. Ребятки и впрямь были настроены агрессивно, но нас — и ее, и меня — спас, по всей видимости, мой внешний вид. Колгейтский профессор из Москвы был одет, как оказалось, в униформу нью-йоркской шпаны: серая куртка, серые видавшие виды штаны, черные ботинки и что особенно важно — черная шапочка. Внушительный вид, в общем. Да и ростом господь не обидел. Противостояние продолжалось минуты три — поезда в этом Нью-Йорке ходят по вечерам чертовски редко. Парни в упор нас рассматривали. Но вот, к великому счастью, на платформу сошли вниз с улицы парочка и еще какой-то симпатичный бледнолицый интеллигент. Негритята мои сникли, а тут как раз и поезд подошел.

Так состоялось второе мое соприкосновение (косвенное) со здешней криминогенной обстановкой. Первое было гораздо короче и смешнее. Иду вечером по улице Лексингтон. Не спеша иду, витрины разглядываю (есть у нас, москвичей, такая слабость), а впереди молодая дама движется. Один раз она оглянулась и весьма неодобрительно на меня посмотрела, другой раз, а на третий просто сняла сумочку с плеча, зажала ее в руке и — полный вперед подальше от меня. Оно и понятно — вид мой доверия явно не внушал.

Но это страшный Нью-Йорк.

Зато в Хамильтоне... В Хамильтоне — полное раздолье. Не страшно выходить на улицу даже после самого дикого фильма ужасов. Выйдешь из дому, чтобы прогуляться перед сном. Звезды горят, на холме подсвеченная макушка университетской церкви. Тишина. Только гудит где-то в небе маленький самолетик — убаюкивает тебя. Подышишь чистым, почти горным воздухом. Воздухом такой чистоты я дышал только однажды, в Сахаре, километров этак за тысячу от цивилизованного морского побережья. Пронесется мимо студент на машине, осветит тебя фарами, и опять тишь да гладь.

Спать в Хамильтоне ложатся рано. Уже часов в десять освещенные окна домов редкость. Зато на улицах яркие фонари. Кому они светят? У многих американцев нет привычки зашторивать окна. И любопытный прохожий может невзначай подглядеть чужую жизнь. Впрочем, прохожих здесь нет. Есть только проезжие, катящие по делам в своих машинах, так что подглядывать в окна некому.

Старожилы говорят, что в Хамильтоне уныло. Что это скучная провинция, в которой хорошо жить под старость. Наверно. Спорить не стану. Но обаяние в этой ухоженной ласковой американской глубинке есть. Этот американский городишко в шести часах быстрой езды от самого Нью-Йорка привораживает улыбками своих жителей, чистыми выхоленными улицами, окруженными деревьями домами и, наконец, веселыми белками с серебристыми торчащими вверх хвостиками. Здесь принято улыбаться: в маленьком городе забот всегда меньше, чем в большом.

После поездки в Нью-Йорк знакомые задавали один и тот же вопрос: где мне понравилось больше? И я честно отвечал, что в Хамильтоне, потому что устал от больших городов, устал от бестолковой Москвы, а Нью-Йорк при всем своем богатстве и разнообразии сильно ее напоминает.

Надо сказать, что и у меня был свой «фирменный вопрос». Звучал он примерно так: «Хамильтон — это Америка. (Пауза.) А Нью-Йорк что, Америка?»

Несмотря на все разнообразие ответов, все они в конечном счете сводились к одному. «Хамильтон — это еще не Америка». «Нью-Йорк — это уже не Америка». И далее выяснялось, что Техас — это пародия на Америку, и вообще там живут техасцы, которые любят самые большие шляпы, пьют коку только из больших бутылок, да и вообще много о себе воображают. Калифорния к Америке не имеет никакого отношения, и когда ее ученые участвуют в научных симпозиумах, то в списках так и указывается «делегация Калифорнии», подобно тому, как о датчанах говорится «делегация Дании». Далее стало ясно, что в понятие «Америка» не входит Детройт, потому что он — умирающий город, штат Флорида, ибо это всего-навсего курорт, Филадельфия, потому что там слишком свирепая полиция...

— Ну а Бостон,— воскликнул я как-то в отчаянии. — Хоть Бостон-то — Америка?

Сказал и сразу осекся: первое, что я услыхал в этом городе, выйдя на одну из центральных его площадей, был родной русский мат. Два таксиста возле отеля «Меридиан» выясняли промеж собой свои нелегкие, по всему видать, отношения.

В самом деле, что такое Америка? Вопрос может показаться даже риторическим. Слишком огромная и разная эта страна. Ну скажите, пожалуйста, можно ли французу, съездившему когда-то разок в Ташкент, гордо бросить: я видел Советский Союз? А можно ли человеку, посмотревшему лишь кусочек американского северо-востока, считать, что он был в США? Так... побывал... немножко. И никак не больше.

Позволю себе некоторые откровенно дилетантские, но зато совершенно искренние суждения.

Американцы сравнительно недавно поняли, что они американцы, осознали себя в своем вавилонском разнообразии. Произошло это после второй мировой войны. Проникнуться этой мыслью должны были разные по своей религиозной принадлежности люди — христиане: протестанты, католики, православные; буддисты, мусульмане, иудеи. А по другой — «национальной шкале отсчета» — вьетнамцы, евреи, пуэрториканцы, русские, китайцы, итальянцы, арабы (список неисчерпаем).

В Америке все они — кто раньше, кто позже — нашли себя. Стали американцами. Это не пустые слова. Разговаривая со своими студентами о проблемах национализма, я однажды задал им вопрос: так кем же в первую очередь считает себя выходец из Италии, Китая, арабских стран, чей род переселился в Америку — католиком-итальянцем, мусульманином-арабом?.. Ответ был однозначен — американцем!

При всем при том национальные различия сохраняются. Да, они все американцы, но каждый из них остается китайцем, арабом, евреем, русским. China town (китайский квартал) в Нью-Йорке — это не туристская экзотика, но остров китайской жизни, естественным образом вписавшийся в простор огромного города. Менее впечатляюще выглядит соседствующая с Чайна-таун «Маленькая Италия». Но это, наверно, оттого, что Нью-Йорк и без того достаточно итальянизирован. Говорят, что итальянцы и евреи вместе составляют больше половины населения города. Хотя кто его знает. Ведь нет же, например, на здешнем телевидении программы на итальянском языке или на иврите. Зато есть испаноязычная — для выходцев из Латинской Америки, которых здесь пруд пруди. А арабов! В самом центре на Бродвее в четырех магазинах из пяти я сумел поговорить по-арабски, а в одном, поразив хозяина цитатой из Корана, сбросить с цены полсотни долларов.

Хамильтон же, как и большинство малых населенных пунктов штата Нью-Йорк, с этнической точки зрения сравнительно однороден. Основатели его, выходцы с Британских островов, появились здесь в самом конце восемнадцатого века. Их потомки и составляют основную массу населения здешних мест. В Хамильтоне этнические меньшинства представлены многочисленной обслугой китайской харчевенки. Впрочем, есть здесь и сравнительно недавние выходцы из Европы, Швейцарии, Латвии, России, которые так или иначе не забыли о своем происхождении. Видимое невооруженным глазом этническое разнообразие представлено здесь прежде всего студентами и преподавателями славного Колгейтского университета.

...Начал я с велосипеда, а вот, поди ж ты, кончил рассуждениями об американском народе. Терпеть не могу дилетантизма, а сам вот впал в любительство. Сразу скажу: автор не претендует на окончательную истину и склоняет голову перед любой конструктивной критикой.

Есть такое выражение, точнее, словосочетание — «зажравшаяся Америка». Я его часто слышал в Москве. Да в свое время и сам его повторял. Нет, Америка не зажравшаяся. Она — заработавшаяся. Упорным, муравьиным трудом достигли американцы того, чего они достигли.

И все-таки... Разве нет у Америки проблем? Есть, успокойтесь, принципиальные критики американского империализма. Есть, и очень немало. Одна из главных — негритянский вопрос. Давно уже никого не линчуют, и темнокожее население на практике пользуется всеми теми же правами, что и белые. Негры входят в правительство, занимают крупные посты в вооруженных силах. И все-таки остался негритянский вопрос, хотя и приобрел он несколько иные очертания.

Когда экзаменационная сессия в Колгейте уже близилась к концу, в университете произошло ЧП. У слепого студента-негра украли специальный компьютер. Я узнал об этой истории из небольшого плаката, вывешенного в холле. Такие плакаты появились во всех учебных зданиях. В них говорилось, что эта кража — позор для всего университета, а в заключение следовало обращение к похитителю вернуть украденный прибор.

— Как могли сделать такую подлость? — спросил я своего знакомого.

Он подумал и ответил:

— Скорее всего из-за денег. Компьютер особый, стоит очень дорого. А могли просто отомстить свои, негры, чтоб не выпендривался.

— Как это?

— Да так. У части негритянского населения существует весьма своеобразный комплекс неполноценности. Он заключается в том, что люди отказываются верить в свою способность добиться успеха, обойти белых в той или иной области. Отсюда возникает раздражение против тех, кто дерзает конкурировать с белыми. Вот, может быть, кто-то и решил таким образом напомнить парню его место.

Надо сказать, что среди негритянского населения, особенно молодых людей, распространено — и притом достаточно широко — убеждение в некой абсолютной вине перед ними белых. В свою очередь, американское государство само испытывает нечто вроде комплекса вины перед темнокожими согражданами и готово эту вину искупать. В частности, это находит выражение в целой системе приоритетов для негритянской молодежи (а заодно и выходцев из испаноязычных стран) при поступлении в университеты. Существует, однако, и такое мнение, что подобного рода поблажки себя не оправдывают, поскольку создание тепличных условий расхолаживает молодых людей, создает у них ложные иллюзии того, что можно добиться многого, не прилагая серьезных усилий.

Но такие взгляды высказываются полушепотом, ибо не дай бог прослыть консерватором или, того хуже, реакционером, да еще и с расистским уклоном. Для преподавателя университета, например, такая репутация может стоить места. (Демократия демократией, но осторожность никогда еще никому не помешала!) Мне, во всяком случае, посоветовали в этот щекотливый вопрос не лезть.

Предупредили, что само слово «негр» или «чернокожий» не просто нежелательно, но даже звучит оскорбительно. Выражаться следует культурно: afro-american. Ну что ж, афро-американец — это звучит гордо!

По правде сказать, в то время как одни афро-американцы мне глубоко симпатичны, то другие — как раз наоборот. Симпатичные — это и мои коллеги из Колгейта, и умные работящие студенты. Несимпатичных я видел, например, в столице штата Нью-Йорк — Олбани, где оказался как-то в один из длинных осенних вечеров: на нескольких перекрестках города тусовались темнокожие молодцы с дубинками в руках. Сразу пропало чувство безопасности, хотя сидел я внутри автомобиля. Дальше можно, конечно, распространяться о том, что шпаны и преступников пруд пруди не только среди черных. Можно учено и вполне по-марксистски связать рост преступности американской молодежи, особенно негритянской части, с ее «социальной маргинализацией». И это все так. Но в американском сознании облик классического хулигана и нарушителя общественного закона довольно прочно связан с цветом его кожи. И это одна из сложнейших коллизий американского общества.

Другим щекотливым вопросом, который мне также не советовали затрагивать, дабы не попасть впросак,— женский вопрос. Но было поздно: я уже успел влипнуть.

Дело было так. В свое время руководитель сектора в нашем Институте востоковедения, где я работаю в Москве, профессор Полонская говаривала на заседаниях: «Ladies first», то есть «сначала дамы», и предоставляла первое слово сотрудницам. Этот совершенно неоспоримый тезис я попытался использовать на занятиях со студентами (и студентками). На одном из первых же семинаров, когда среди желающих охарактеризовать аграрное общество оказались две девушки, я тотчас же изрек сакраментальную фразу и предоставил слово одной из них.

На следующем занятии история повторилась. К тому же неожиданно для самого себя я пустился в рассуждение о сложности национализма как предмета изучения, сделав в конце вывод, что, мол, не женское это дело. Все мило улыбались. Visiting professor был очень доволен собой.

Жизнь учит, что самое страшное — в любом деле — самодовольство. Оно наказуется быстро и жестоко. Покуда я упивался своим красноречием, в местных кругах, как выяснилось, зрело недовольство.

После третьего семинара ко мне подошла одна из студенток — Рена Бхаттападхайя (какая прекрасная бенгальская брахманская фамилия!) и, ласково глядя мне в глаза, попросила аудиенции. Она была сама любезность и излучала уважение к профессору, что последнего и насторожило. Встреча была назначена на после уроков в моем кабинете. Точно в срок раздался стук в дверь, я уверенным голосом разрешил войти и через несколько секунд оказался лицом к лицу с небольшой делегацией, состоявшей из Рены и Энди Алексиса, очень интеллигентного и симпатичного студента, интересовавшегося проблемами Латинской Америки. «Так,— подумал я,— речь пойдет, конечно, о занятиях. И вряд ли ребята специально пришли для того, чтобы выразить им свое восхищение».

Гости мялись, круглили фразы, явно не зная, как подступиться к главному. Неожиданно они заговорили о равенстве между мужчиной и женщиной, о том, что женщины имеют право получать те же знания, что и мужчины. Америка, самая демократичная страна, гарантирует эти права и т.д. и т.п. Я понял, что ничего не понимаю, и решил идти напролом.

— Ладно, друзья, скажите честно, что не так?

Выяснилось, что «не так» это и «ladies first», и разглагольствования о неженских профессиях... Мне и в голову не могло прийти, что своими замечаниями я мог обидеть славных американских женщин. Пришлось извиниться за ошибку и обещать исправиться. Мое покаяние было, по всей видимости, доведено до женской части группы, и Девицы несколько подраспустились. Во всяком случае, особого рвения к учебе с их стороны не было заметно. Чего нельзя сказать о ребятах, большинство которых, что называется, рвали подметки в учебе.

Как бы то ни было, из-за своей оплошности я попал в разряд женоненавистников, что меня, конечно, огорчило.

«Чего им там не хватает?» — думаю я, вспоминая, как глядел из окна моей пресненской квартиры на женщину в мохеровой шапочке, с рюкзачком на спине, волокущую парочку сумок. Наверно, феминизм произрастает все-таки на почве, удобренной продуктовыми лавками и прочими магазинами. Наши доморощенные феминистки — явление противоестественное и похожи на фигурный шоколадный торт посреди абсолютно пустого прилавка.

Слабо представляю себе угнетенную американскую женщину. Похоже, феминизм аккумулировался в основном в девичьей студенческой среде, потому как замужние и более искушенные в жизни гражданки США интересуются им меньше.

В Колгейте феминистское движение приняло активное участие в борьбе против изнасилований. В ноябре кампания по борьбе с этим злом буквально выхлестнулась из аудиторий в аллеи и на холмы университета. Судя по ее интенсивности, можно было вообразить, что угроза изнасилования нависла едва не над каждой студенткой и даже студентом.

Кампания началась после печального случая в одном из университетов Флориды. В знак протеста там была объявлена студенческая забастовка. От Флориды до Хамильтона несколько часов лета, и тем не менее... Уже через несколько дней каждый преподаватель получил зеленого цвета брошюру «Изнасилование. Сексуальное покушение. Сексуальная агрессия». В ней подробнейшим образом объяснялось, что делать, чтобы тебя не изнасиловали, как вести, если все-таки это случится. Кому жаловаться, кто в первую очередь может оказать столь необходимую в этом случае психологическую поддержку.

Через день, забираясь по крутой тропинке на Кордиак-хилл (Холм сердечников), я увидел, что по обеим ее сторонам прикреплены отпечатанные типографским способом плакатики, гласившие: «Остановите насилие над вашими женами, дочерьми, сестрами, бабушками, подругами и любимыми!»

Были проведены и другие мероприятия — лекции, собеседования. Вновь раздались требования закрыть студенческие братства (о них чуть позже), которые некоторые преподаватели и часть студенток считали чуть ли не вертепами.

Как-то незаметно от Хамильтона, Нью-Йорка перешел я к жизнеописанию Колгейтского университета. А университет этот достоин того, чтобы быть описанным.

Возник в 1819 году. Основателем его была баптистская община, по имени одного из руководителей которой — знаменитого на всю Америку мыловара Вильяма Колгейта, и получил свое название университет. (Вернувшись в Москву, я обнаружил, что моя семья чистит зубы зубной пастой «Колгейт».) Колгейт — университет небольшой, но, как сказали бы у нас, престижный. Престижность его в том, что здесь приходится платить за обучение 16 тысяч долларов в год (новый «шевроле» «Корсика» стоит меньше 10 тысяч). Правда, для особо успевающих предусмотрен и бесплатный вариант обучения. Высокий уровень преподавания. О техническом и бытовом обеспечении говорить не приходится. Отдельные кабинеты у каждого преподавателя, отличная библиотека, несколько стадионов, стоянки для автомобилей, театр, картинная галерея, столовая, буфеты, фирменный магазин, все товары в котором, пусть даже сделанные на Тайване, имеют колгейтскую символику, и компьютеры, компьютеры, компьютеры.

Кстати, о компьютерах. Долго втолковывал мне мудрый коллега-востоковед Сайд Кямилев, что такое компьютер. Я соглашался, но в душе продолжал считать, что это все-таки дань моде, этакая дорогая игрушка, и как отцы-деды без него жили, так и мы проживем. Понять, что такое компьютер, можно лишь посидев за ним. Агитировать за него бесполезно. Нельзя даже толком объяснить его суть. Но даже для стопроцентного гуманитария, ненавидящего любую технику и презираемого ею, компьютер — это революция. Но этой революции, впрочем, как и любой другой, надо учиться.

Я компьютера ко всему еще и боялся.

Человек, который с ним на «ты», вызывал во мне полумистический трепет. И на первом месте в ряду таких людей стоит заядлый ленинградский интеллигент Саша Нахимовский, осевший примерно полтора десятка лет назад в Штатах. Саша перебрался туда в середине семидесятых, женившись на американке по имени Алиса. После увлечений религией и переводами его душа нашла успокоение в науке о компьютерах, точнее, на стыке «компьютероведения» (как еще-то сказать?) и психологии. В Колгейте Саша работает на соответствующем факультете, но, кроме того, занимается тем, что в недавние времена носило у нас название «общественная работа», например, учит обращаться с компьютерами учеников хамильтонской школы.

За несколько уроков компьютерного дела, я

а) довольно прочно усвоил, что он, компьютер, не пишущая машинка; и

б) перестал его бояться — последнее чрезвычайно важно.

Хотя, работая в компьютерном центре Колгейта, где я делал первые самостоятельные шаги, все-таки при малейшем сомнении обращался к специальным инструкторам.

Обращался к ним не я один. Трудности в обращении с детищем современной цивилизации испытывают многие, и потому инструкторы нарасхват в обеих комнатах компьютерного центра. В основном ими работают студенты, таким вот образом разрешающие свои финансовые проблемы. Не все ведь родители могут так легко выложить десятки тысяч долларов на образование любимых чад. Кроме того, американские молодые люди стремятся по возможности быть независимыми от своих предков. Из моих студентов в компьютерном центре работал немного флегматичный Стив, который всегда неторопливо и с достоинством показывал своему педагогу, на какую клавишу следует нажать.

Но, как я уже отметил выше, прибыл я в Штаты не тренироваться на хитрых машинах, но работать, вкалывать, как и все прочие здешние профы, то есть стать на какое-то время самой обыкновенной рабочей американской лошадью.

Чем еще отличается ихнее обучение от нашего? Прежде всего сознательностью студентов. Среди колгейтских наставников принято ругать своих питомцев. За слабую эрудицию, за разгильдяйство, лень — словом, за все, за что принято ругать студентов. Я пытался спорить с коллегами, но убедить их было невозможно. Так и расстались мы; я — со своим (высоким) мнением о студентах, они со своим, весьма скептическим.

Как-то раз я был приглашен на обед в одно из студенческих братств. Как пояснили сведущие люди, братство (fraternity) — это студенческое объединение «по интересам». Формально — это тайное общество со своим уставом, со своим порядком. Причем порядком, на первый взгляд достаточно своеобразным. Обед, на котором все были в черных костюмах и при галстуке (!), начался с молитвы. Впрочем, чопорное начало не помешало последующей веселой беседе. Потом я попросил студента из моей группы Джона Мэффи показать мне резиденцию братства, представляющую собой гибрид средней руки дворца и общежития. От дворца — две залы с камином, мягкие огромные кресла, бильярдная... От общежития — узкая лестница на второй этаж, какие-то трубы под потолком и, наконец, комната самого Мэффи, потолок которой даровитый студент обратил в звездное небо, оклеив его темно-синей бумагой с фосфоресцирующими серебряными звездами. В темноте очень впечатляюще... В октябре Джон сделал отличный доклад об индийских сикхах.

Ко времени визита в братство мне удалось усовершенствовать свой английский. Что было чрезвычайно приятно. Незадолго до конца семестра Кис Шеффер, немного подросткового вида парень, но уже зрелый мыслитель — я говорю это без оттенка иронии,— признался:

— Вначале странно было, профессор. Говорите вы по-английски, и слова вроде знакомые, а все вместе не понятно.

Не в первый раз слышал я такую оценку моих лингвистических способностей. Много лет тому назад возвращался я на родину из Алжира, где проработал два года переводчиком и, как мне казалось, в совершенстве овладел местным — более чем сложным диалектом. И вот утром, сидя в приморском кафе, вздумалось заказать мне булочку с кофе, о чем я немедленно уведомил официанта. Гарсон, с напряженным удивлением склонив голову, произнес:

— Мсье не мог бы повторить свою просьбу по-французски? У мсье такой египетский акцент, что мсье совершенно нельзя понять.

В самом деле мсье до того провел в Египте несколько месяцев, но ведь не лет же, черт возьми!

Бедные, бедные мои колгейтские студенты...

Ребята изо всех сил пытались понять, что я им говорил, тем более что, помимо языка, приходилось вникать еще и в содержание того, что говорилось. Достались мне две группы старшекурсников. Кроме основных тем лекций и семинаров, я по мере сил попытался рассказать о национальном вопросе внутри СССР. Тогда еще был СССР...

Свобода, внешняя раскованность — доминирующие черты характера граждан США. Иногда это слишком непривычно. Ноги на столе — явление далеко не повсеместное, но если кто-то сочтет возможным поступить именно так, то, как говорится, общественность его не осудит. Сказать, что американский студент одет небрежно, это ничего не сказать. Драные, именно драные, а не рваные штаны естественным образом монтируются со стоптанными кроссовками, ботинками на босу ногу, всевозможными майками и свитерами, одетыми зачастую столь замысловато, что их обладатель похож на растерзанный капустный кочан. Не блещет изысканностью в одежде и слабый пол.

И при всем при том, разгуливая по университету в одеянии, один вид которого вызвал бы поголовный нервный срыв на военной кафедре МГУ, местная публика весьма дисциплинированна. Хорошо посещает занятия, склонна выжать максимум из преподавателя, а при возможности стремится и себя показать. Дисциплина ума сочетается с полной внешней раскованностью. Отсутствие внешней отутюженности необходимо, видимо, для раскрепощения интеллекта.

При всей этой живописной небрежности ребята не выглядят неряхами. Нет в них этакой разболтанности. Быть может, это от того, что практически все они занимаются спортом — играют в американский футбол, регби, теннис, бейсбол, плавают и обязательно бегают. Бегущие студенты — типичный пейзаж вечернего Хамильтона — и летом, и осенью, и зимой.

Такие вот мальчуганы дождливым противным днем выиграли у футболистов прославленного Корнелла. Играли в американский футбол (я вообще поначалу решил, что это регби) на первенство университетов.

Не стану утомлять читателя описанием этого спортивно-массового мероприятия. Скажу только, что оно было веселым, азартным и каким-то бесшабашным. Отдыхать так отдыхать. Понаехало родителей, пришел кое-кто из преподавателей. Выступали самодеятельные оркестры, дети скакали по трибунам. Шел омерзительный дождь. Наши выиграли. «Мы их побили!» — гласила надпись на одном из студенческих общежитий. Довольная мамаша натянула на себя похожую на хоккейный доспех темно-коричневую с бордовым оттенком футболку двухметрового сынули и разгуливала с любимым чадом возле общежитий.

Спорт в Колгейте дело святое. Впрочем, не только в Колгейте. Отпроситься с занятий на игру в теннис — само собой разумеется. Какой профессор откажет! Хотя как-то один из коллег по кафедре бросил: «Ноги у них работают лучше головы». Может, в отношении кого-то он был прав, но у моих студентов все было в порядке и с тем, и с другим.

За те короткие четыре месяца как-то незаметно я привык и полюбил этих ребят, которые чем-то напоминали мне лихую первую арабскую группу Института восточных языков при МГУ набора 1968 года, в которой мне посчастливилось учиться. Налетела экзаменационная сессия. И пронеслась, оставив после себя совершенно пустой университет. Наступили долгожданные всеми рождественские каникулы. Между корпусами факультетов и общежитий гулко отдавалось эхо шагов редкого прохожего. Поздним декабрьским вечером этим прохожим стал я. Время профессорства подошло к концу, и я поехал прощаться с университетом, прекрасно понимая, что вряд ли когда-нибудь вернусь сюда. И шел снег, и была колгейтская луна, словно небесное отражение местной университетской церкви.

Возле здания нашего факультета меня окликнули. Специальная университетская охрана не дремала. Сегодня службу несла молодая симпатичная особа, посветившая на меня фонариком. Я не вызвал у ней подозрений, и она отступила во тьму. Я добрел до машины, глубоко вздохнул и решительно открыл дверцу.

Утром, погрузившись во взятый напрокат «шевроле», я выехал в Сиракузы, где потряс местное отделение компании «Пан-Ам» сумасшедшим количеством вещей. Обогатив местный авиабизнес на шестьсот долларов, я устремился в Нью-Йорк и далее во Франкфурт, чтобы уже оттуда добраться до родины, где меня ждали семья и работа.

Алексей Малашенко

Тибетская школа

Оазис света

Автора известной на Западе книги «Шамбала — оазис света»

Эндрю Томаса некогда звали Андреем Павловичем Томашевским. До 20-летнего возраста он жил в Маньчжурии, куда его родителей занесла революция в России. Позже подолгу жил в Китае, Японии и Индии, где обучался у таистов, буддистов и брахманов. Его смело можно назвать и учеником Николая Рериха. Не понаслышке знакомы ему Европа, Америка, Австралия... Формально Э.Томас является австралийским гражданином, но говорит, что весь земной шар для него — родной дом. Приезжал он и к нам в начале 70-х годов. Многолетнее знакомство с Востоком, изучение текстов тибетского буддизма, которые являются наиболее достоверными источниками информации о Шамбале, других древних текстов для исследователя Э.Томаса стали основой в попытке разгадать и понять историю таинственной страны. Название «Шамбала» многократно упоминается в буддистских книгах Тибета. «Земля Шамбалы» появляется и на географических картах в тибетской книге «Бон», которой две тысячи лет. Материалы, которые попали Э. Томасу в руки, настолько увлекательны, что исследователь иногда превращается в романиста, описывающего приключения своих героев при самых невероятных обстоятельствах. Э.Томас рассказывает о Шамбале как о месте обитания неких высших существ, Учителей цивилизации. Рассматривает не только уклад жителей этой страны, ее устройство и дела посланцев Шамбалы в разные периоды человеческой истории, но также повествует о некоторых загадочных явлениях, свидетелем которых был он сам или люди, которым Э.Томас безусловно доверяет. Появление посланца Шамбалы на секретном заседании ООН, диалог с ламой в глубине загадочной пещеры, попытки предсказания будущего, которое ждет человечество, — все это делает книгу похожей на фантастический роман. Тем не менее Э.Томас рассматривает свой труд как попытку описания того, что мы можем назвать «непривычной реальностью». Автор убежден, что в мире существует оазис космической культуры, представители которой ведут человечество через века, как путеводная звезда, к более высокой ступени сознания и морали, к глубокому пониманию человеческого братства... Но всегда ли человечество следует благим советам? История знает разные варианты развития событий. Согласно Томасу, ждать, каким путем пойдет цивилизация в этот раз, осталось недолго — до конца столетия. Сегодня мы публикуем главу из книги Э.Томаса «Шамбала — оазис света», написанной два десятилетия назад, но которая только сейчас выходит у нас в стране в издательстве «Мистерия» Общества по изучению тайн и загадок Земли в 1993 году.

Ледники сияли на утреннем солнце, как бриллианты. Облака, прильнувшие к склонам горы, и туман в глубине ущелий медленно рассеивал легкий бриз. Густые ветви рододендрона образовали великолепную раму для этого гималайского пейзажа.

Я держал в руках книгу о тибетском буддизме, но даже не открыл ее — настолько был очарован красотой пейзажа. Наконец начал читать главу о ламаистской йоге, спрашивая себя: «Смогу ли я найти в этом северном районе Индии истинно эрудированного ламу?» Потом, когда я гулял по горной тропе, мое внимание привлекла вывеска: «Тибетская школа». Один из учителей оказал мне большую помощь:

— Очень образованный лама, приехавший из Лхасы, живет сейчас в маленьком монастыре по другую сторону долины, — сказал он.— Вам понадобится четыре часа, чтобы добраться туда, если удастся найти транспорт, идущий в деревню, расположенную у подножия храма. И не забудьте извещать о ваших перемещениях полицию Дарджелинга...

Глядя в бинокль, я различил на севере маленькую точку против снежной линии громоздящихся гор. Это был ламаистский монастырь. Так как в моем распоряжении была неделя, то решил отправиться туда завтра. Я был достаточно предусмотрителен, чтобы запастись двумя вещами: взять у учителя записку на хинди с точным описанием того, как найти монастырь, и именем ламы; а у торговца в Дарджелинге купить по цене черного рынка мешок риса — подарок для бедных лам. Не пренебрег я и изречением горцев: «Чем выше вы поднимаетесь, тем ниже опускается температура...»

Сразу после восхода, когда снега Гималаев становятся розовыми и голубыми, я занял место на углу улицы, ведущей к выходу из города в направлении Сиккима. Менее чем через полчаса мне удалось остановить машину. Моей платой шофер остался доволен и заверил, что проедет через деревню, куда я хотел попасть. Тряска на горной дороге была столь ощутимой, что, когда мы приехали, я был счастлив оставить старый «форд».

Я остался один, окруженный высоченными снежными вершинами и долинами, теряющимися в густом тумане. Пошел к самому большому дому, надеясь снять комнату на ночь. Хозяин предложил свою комнату и даже шкуру барана на случай, если температура в доме упадет ночью ниже нуля.

Маленький храм, закутанный в облако, который я заметил в бинокль, возвышался как башня на скалистой стене. Мне казалось, что я туда доберусь менее чем за час, но мои надежды не оправдались.

Узкая извилистая тропинка поднималась все выше и выше, чтобы затеряться, наконец, в снежных скалах. Когда я появился у двери монастыря в своей походной одежде с поднятым от ветра воротником и громко позвал служителей, то два молодых тибетских монаха, увидевших меня, подумали, наверное, что я имею дурные намерения. Я уверенно приблизился к ним и положил к их ногам мешок риса. Затем протянул одному из лам записку с именем пандита, которого хотел видеть, и он немедленно бросился в глубину храма. Через некоторое время меня пригласили войти в главную дверь монастыря.

После ослепительного солнца, белизны снега я сначала ничего не смог различить в темноте храма, но постепенно привык к полумраку и увидел двух монахов, стоящих перед статуей Будды. Старший, с изрезанным морщинами лицом монгола, высоким голосом читал текст, отмечая ритм чтения звоном колокольчика. Другой лама — молодой, с бритым черепом, с лицом, как будто вырезанным из слоновой кости, стоял молча. Лицо было типично тибетским — с пронизывающими маленькими глазками, с волевыми складками у рта и подбородка. Когда старый лама кончил читать молитву, молодой приветствовал меня сложенными руками:

— Что привело вас в обитель снегов и в наш бедный храм, сэр? — спросил он на прекрасном английском языке.

— Прежде всего,— ответил я,— это одно из прекраснейших мест мира. Но я ищу ламу, который мог бы разъяснить мне глубокие истины тибетской дхармы.

Лама молча изучал меня своим инквизиторским взглядом.

— Почему вы считаете меня ученым ламой?

— Мне сказали, что у вас дипломы из Лхасы и вы хорошо знаете тибетскую йогу... Кроме того, вы получили английское образование в Сиккиме.

— Слухи о человеке могут быть ложными,— возразил пандит-лама.

— Это верно, но существует нечто неуловимое, способное исправлять заблуждения,— интуиция,— заметил я робко.

Очевидно, мой ответ удовлетворил тибетского монаха. Лед недоверия был сломан, и связь установлена:

— Что хотите вы знать о буддизме? — спросил он дружеским тоном.

— Я всегда верил, что Великие архаты, Бодисатвы, Спасители человечества, которых в Индии называют Махатмами,— это реально существующие личности. Не знаете ли вы что-нибудь об их местонахождении? — спросил я.

— Буддизм основывается на вере в высших людей, которые, пройдя путь в восемь излучин, достигли Нирваны. Мы также почитаем учение, согласно которому где-то на севере существует царство, в котором живут некоторые из этих великих душ. Мы называем его Шамбала,— ответил пандит.

— Образуют ли эти озаренные души,— спросил я, — невидимое братство, посвятившее себя духовному движению человечества?

— У нас в Тибете действительно есть такое братство, но очень может быть, что подобные братства существуют не только в Азии,— сказал лама.

— Я думаю, что тренировка и испытания, допускающие в это братство, должны быть очень трудными и занимать много лет. Я знаю, что не готов к этому и что мне понадобится множество существований, чтобы достичь ваших вершин. Но я всегда надеялся, что смогу и на своем низком уровне как-то служить вашим Архатам и принимать участие в ваших усилиях просветить человечество...

— Путь служения тяжел и требует прежде всего большой самоотверженности, но лишь через полное самоотречение можно подняться над землей и раствориться в бесконечности. Если вы хотите, то мы можем проделать упражнение йогой из области психологии, которое позволит вам уловить нашу мысль.

— О! — вскричал я.— Это меня в высшей степени интересует!

Лама попросил меня принять позу йоги перед Буддой и медитировать, а сам сел рядом со мной.

— Представьте,— сказал он,— что вы держите ваши пороки в правой руке, а ваши достоинства — в левой. Теперь положите ваши невидимые грехи на камни пола и так же поступите с вашими достоинствами. Ваше лицо покрыто маской — ваша внешность включает ваши возраст, пол, национальность, профессию... Некоторые маски безобразны и сделаны из глины, другие, мраморные, красивы. Одни — золотые, другие — железные, но какова бы ни была ваша собственная маска, положите ее на время перед собой на землю.

Последовав приказам пандита, я испытал странное чувство пустоты и дезориентации, когда исчезли все характеристики моей личности. Я почти услышал шум упавшей на землю моей маски.

— Вы теперь умственно и духовно просто центр сознания, освобожденный от всего, не владеющий ничем. Вы лишь пламя в океане огня. Духовно вы теперь далеко от границ земли, и ваш огонь смешивается с огнем далеких звезд Великого пространства,— шептал монах.

Странное и прекрасное чувство осознания всего этого пронизало меня естественно и без усилий. Видимо, духовное влияние пандита-ламы было очень сильным.

— Мы подошли сейчас к плану Недлящегося, где все существует в один и тот же момент, где нет ни настоящего, ни будущего,— сказал лама. Внезапно я почувствовал полную пустоту, как будто время навсегда остановилось. Не существовало больше ни «до», ни «после», ни «вверху», ни «внизу», ни «здесь», ни «там». Это было чувство полного единства в безвременном и безграничном мире.

— Спустимся теперь с этих высоких планов. Ниже, еще ниже. Вновь возьмите вашу старую маску, ваши достоинства и пороки, которые вы оставили на Земле. Возвратитесь в свою скорлупу, в которой будете пребывать до конечного освобождения,— заключил лама.

После нескольких минут глубокого молчания я спросил:

— Это то, что вы называете Нирваной?

— Вы воспринимали Великую Пустоту и эхо Великой Тишины,— сказал монах.— Так вы можете понять то, что дает нам иногда ощущение, что мы лишь гости на планете Земля.

— Если есть такая возможность, то хотелось бы помогать вам в вашей большой работе,— сказал я.

— Желание работать для Бодисатв очень похвально,— согласился лама.— Но я должен объяснить вам наши задачи, и тогда вы, возможно, измените свои намерения.

Встав с циновки, на которой сидел, пандит позвал двух молодых монахов, остававшихся в соседней комнате. Жестом он указал им на тяжелую книжную стенку с ячейками, заполненными продолговатыми книгами. Молодые люди отодвинули ее в сторону, и я увидел в полу люк с кольцом. Люк подняли — вниз вела длинная каменная лестница. Взяв большую зажженную свечу, лама сделал мне знак следовать за ним.

Спустившись на несколько ступеней, я обнаружил, что лестница ведет внутрь высокой пещеры, украшенной сталактитами и сталагмитами, колонны которых делали помещение похожим на средневековую церковь. На южной стороне пещеры находилось длинное отверстие — естественная щель в скалистой стене, немного увеличенная, через которую проникал дневной свет.

Хотя пещера была в основном сухой, со сталактитов падали капли воды, образуя крошечные извивающиеся ручейки, исчезавшие в трещинах пола. Закоулки пещеры создавали впечатление ниш в храме.

В самой большой нише на северной стороне находилась высокая статуя из бронзы. Пандит зажег перед ней ряд красных свечей и курительных палочек, и тотчас во всем великолепии явилась Тара, богиня планеты Венера. На ней была тиара, длинные серьги, ожерелье, глаз на лбу, глаза на ладонях рук и подошвах ног, что символизировало ее вездесущность. Тара — это Мадонна Тибета, Непала и большей части Азии, где она известна также под именем Куан-Йен, богини Милосердия. Ее правая рука была протянута в знак сочувствия и помощи, концы большого и среднего пальцев левой руки соединены в восточном жесте, который подчеркивает главное — Прекрасное Учение в его высшей логике.

Когда каменная плита опустилась за нами, мне показалось, что я проник в другой мир, совершенно отрезанный от того, который знал. Учитель-лама попросил подойти меня ближе к богине. Перед статуей я заметил углубление, выдолбленное в скале в течение тысяч лет капельками воды, падающими со сталактитов. Этот овальный бассейн был до краев полон, вода растекалась вокруг. Капли, падающие с потолка пещеры, образовывали концентрические круги на поверхности воды, неподвижной, как зеркало.

— Это слезы Тары, плачущей о том, что человек пал, потеряв свое божественное предназначение,— пояснил лама. И продолжал:

— Слышали ли вы об озере Лама Ламтэо в Тибете, в котором появляются видения, когда ламы пытаются определить место рождения будущего ламы?

— Я вспоминаю, что читал об этом...

— Этот водоем подобен священному озеру, и здесь также можно увидеть образы высокого значения.

Я с любопытством смотрел на воду, отражавшую свет свечей, силуэт Тары, но, кроме этих отраженных образов, не видел ничего.

— Смотрите внимательней... еще внимательней... «Оm Mani Padme Hum» («0 драгоценность в цветке лотоса, здравствуй!»), — нараспев произнес пандит, и чары мантры распространились в пещере. Пламя свечей освещало Тару, высоко поднимался дым курительных палочек, и все это отражалось в воде, как в зеркале, время от времени разбиваемом падением капель воды. Но скоро все отражения стерлись. И воду покрыл туман. Внезапно я увидел образы чрезвычайной четкости, как будто смотрел на экран цветного телевизора.

Лама, стоя рядом со мной, тоже смотрел.

Сначала я увидел нашу планету с ее большими океанами, континентами, облаками, как это нам показывает НАСА в телевизионной передаче из космоса. В одну или две минуты внешний вид земного шара совершенно изменился. Густые серые, черные, коричневые и красные облака покрыли наиболее населенные зоны Земли. Иногда эту массу пронизывали интенсивные красные вспышки, какие бывают при взрывах. Иногда голубоватые, розовые или золотистые лучи и звезды появлялись на темном фоне, освещая его, но вся планета тонула в огромном гало тревожных темных цветов.

— Вы наблюдаете мысленные и эмоциональные вибрации, исходящие от человечества, — объяснил монах. — Посмотрите на серое облако эгоизма! Голубые вспышки — духовные устремления меньшинства, но их затопляет поток страсти, ненависти и жадности, который образовал гигантскую ауру вокруг Земли в течение тысяч лет. Это похоже на ионизированные слои вокруг планеты, отражающие радиоволны.

Увидеть собственными глазами огромный ментальный панцирь, окружающий Землю, было для меня пугающим открытием.

— Наша планета больна, больна ложными мыслями человека, — прошептал я.

По временам темные тучи распространялись далеко в пространстве, напоминая щупальца осьминога. Черное чудовище, бросающееся в межпланетное пространство, отнюдь не было для меня просто зрелищем, и чувство, что я сам нахожусь на спине этого ужасного зверя, заставляло меня дрожать.

В этот момент сияющие голубые, розовые и снежно-белые лучи, подобно молниям, пронизали темный конгломерат.

— Не являются ли лучи благоприятными духовными реакциями, излучаемыми группами людей? — спросил я пандита.

— Действительно так,— согласился он.— И вы видите, как черное гало Земли может рассеиваться лучами, если только человек будет стараться излучать свои мысли и чувства на такую длину волн. Это то, что должны систематически и с совершенной синхронизацией делать народы для того, чтобы вся Земля излучала только высокие духовные вибрации.

Подумав, тибетский лама дополнил свои объяснения:

— Милосердная Тара плакала слишком долго,— сказал он.— Мать Природа может решить однажды разрушить слепые души, которые создали этот ужасный панцирь вокруг нашей планеты. Человечество должно очистить и оздоровить свое планетное жилище. Архаты изо всех сил стремятся нейтрализовать отрицательные излучения, постоянно создаваемые людьми, но только сам человек может это сделать.

Так говорил пандит, в то время как я созерцал в бассейне Тары картины, ставшие так странно видимыми. Они исчезли постепенно, и вскоре не осталось ничего, кроме неподвижной поверхности воды...

— Незачем говорить, что я подавлен только что виденным. Но тем сильнее я хочу предложить свое содействие, хотя подобная задача для Титана. Впрочем, я не один...

— Это хорошо, что вы решили помогать Бодисатвам, — заметил лама.— Каждый может помочь согласно своим способностям.

— Что могу я сделать?

Несколько минут монах молчал. Он

закрыл глаза для того, чтобы подумать о совете, который он может дать мне, или для того, чтобы принять какое-нибудь неслышимое поручение от одного из необычайных существ, населяющих тибетский пантеон.

Открыв глаза, пандит-лама прошептал:

— Год Архатов, год предупреждения...(1976)

— Год Огненного Дракона наступит через 10 лет? — спросил я.

— Это так, но я должен рассказать вам легенду, такую же старую, как Гималаи. И даже если прохладу этой пещеры слишком трудно вынести, я хочу рассказать эту историю в присутствии богини Тары, так как мы скоро войдем в ее цикл.

И лама начал:

— Наше устное учение, пришедшее из монастыря Таши-Лунпо,— сказал он,— говорит, что миллионы лет назад несколько сверхчеловеческих существ из другого, высокоразвитого мира пришли на Землю, чтобы ускорить развитие нашей планеты и будущего человечества. То были тела, рожденные духом, то есть искусственно созданные из первичной материи, которые могли быть одновременно такими же тяжелыми, как ядро Земли, и такими же легкими и жгучими, как Свет Солнца. То были гиганты божественной внешности. Среди этих ангелов находился Мара, которого вы называете Люцифером или Сатаной. Он выполнял важную роль: руководил развитием конкретного разума и индивидуальности человека. В течение веков он достиг своей цели, но когда Бодисатвы и Тара появились, чтобы возвысить сердце человека, он не допустил их. То было восстание Сатаны против Учителей космических Циклов. С этого времени более не существует имени «Носитель света», или Люцифер. Он стал «Князем тьмы».

Отныне на долю Бодисатв выпала двойная задача: бороться со стремлениями Мары сделать человека воинствующим эгоистом и работать над духовным возвышением человека, которое предписывается законом Циклов. Для этого в мир посланы были Будды и Архаты.

Отказ Хозяина Земли сотрудничать с Хозяином Солнца и Духами планет привел к космическому кризису. Теперь человечество должно решить, какое направление выбрать: к Свету или к Тьме — и собрать таким образом урожай своей Кармы, или Космического правосудия. Все народы скоро должны будут выбрать между старым порядком смертоносных войн и новым — мирового братства.

Высшие существа Солнца и других миров говорят Сатане: «Твоя лампа горит, но не засоряй другие, более славные светочи обширного звездного пространства. Разрушь стену, построенную вокруг Земли, потому что человечество духовно задыхается под этим покровом. Космические часы показывают, что подходит время Духовного века. Ты не можешь его остановить, даже если ты этого хочешь, потому что Дхиан Коганы скоро принесут из глубин пространства тело, до сих пор невидимое,— вихрь сил. Но когда он вступит в действие, его пламя поглотит все твои труды».

Век за веком, тысячелетие за тысячелетием мы обращали к человечеству, к различным народам свои послания. Все сопротивлялись необходимости единения и всеобщего братства, и, к несчастью, немногие из этих посланий будили человеческое сознание. Вот почему в это критическое время необходимо послать последнее предупреждение. Это наш Планетный Ультиматум: человечество должно принять Правление Сердца, или оно уничтожит само себя. Нарушая Кармический закон универсальности жизни своим разрушительным поведением, человек будет судим и наказан Природой. Все города могут утонуть в океанах, а континенты будут смещены вулканической деятельностью. После года Архатов Планетарный Ультиматум должен быть предъявлен всем народам мира. Это послание может быть передано только людьми доброй воли. Итак, человеческое существо встанет перед лицом последнего выбора: Свет или Тьма, Мир или Война, Сердце или Кулак, Мудрость или Невежество.

— Можете теперь понять,— продолжал лама,— что человечество — поле борьбы Небесных Сил. Это, как очевидно, очень древнее учение, которое было включено во все религии. Сегодня борьба Миров усилилась. Нам следует надеяться, что человек не станет на сторону Темных сил, потому что тогда Владыки Кармы сотрут его с поверхности планеты.

— Древние легенды говорят о планетарных кризисах, подобных последним дням Атлантиды,— заметил я, глубоко взволнованный рассказом монаха.

— Верно,— согласился он.— Но нынешний кризис будет намного сильнее, поскольку население мира не перестает расти, тогда как его духовность уменьшается.

— Что нужно делать? — спросил я.

— В последней четверти века должен быть брошен призыв основать Учение Сердца, единственное, которое может спасти планету,— ответил пандит.

— Очень немногие услышат его,— сказал я.

— Наш Планетарный Ультиматум должен затронуть всех людей! Сейчас человечество — на пересечении дорог, оно должно выбрать между путем, ведущим в пропасть моральной деградации, и путем, ведущим к звездам. Это время самого глубокого кризиса, который когда-либо существовал. Если предостережение не будет услышано и люди будут упорно идти прежним путем вместе с Князем тьмы, тогда Космическая Иерархия примет вызов и Лучезарный глава Шамбалы уничтожит все зло на этой планете.

— Вы действительно думаете, что я смогу рассказать об этих легендах и пророчествах людям, сохранив репутацию человека в здравом уме? — спросил я.

— Век, в который мы живем, видел вражду всех наций в течение двух мировых войн, и перед концом века возможен третий конфликт. Считаете ли вы, что народы обладают здравым умом? — возразил монах.

— Вы выполните свою задачу, — продолжал он,— другие голоса присоединятся к вашему, потому что в этот раз ставка огромна. Речь идет не только о судьбе человечества, которое может быть воссоздано лишь за несколько миллионов лет, но и о самом существовании планеты, для создания которой необходима Манвантара.

— Всякое морализирующее выступление, всякий призыв к реформе обычно вызывают грубые вопли масс,— сказал я.

— Тем не менее народы Земли должны понять, что прошло время распятий на кресте и мягких пророков, проповедующих приходящим в энтузиазм толпам. Мы живем во время Архатов, которые заговорят молниями, громом и дождем звезд! Пришла эпоха Шамбалы!

После паузы лама продолжал:

— Обратите внимание на то, что я не пророчествую, а раскрываю вам стратегические действия Небесных Армий, когда они начнут битву с бесчисленными воинами Темных! Конфликт назрел — Война Миров, борьба сверхчеловеческих космических систем против злых сил этой Земли, которые отравляют пространство и нарушают целостность Солнечной системы. Верит ли человек или нет в эту космическую битву, он отвечает за свои действия и соберет жатву своей кармы. Тем не менее есть средство, способное сделать услышанным предупреждение Владык Кармы, которое мы сами, их служители, должны передать. Как стражи культурного наследия исчезнувших цивилизаций, мы откроем секретные хранилища Египта и покажем существование высокоразвитой науки и технологии в далеком прошлом. На своих телевизионных экранах зрители увидят ошеломляющие успехи эпохи, существовавшей тысячелетия тому назад. Вывод из открытия будет ясен: вы можете перенести такое же разрушение, как эти древние народы. Вы можете стать мертвой цивилизацией и легендой, в которую через 10 тысяч лет никто не поверит. Это будет важнейшим посланием, принесенным этим долго скрывавшимся сокровищем: не следуйте примеру Атлантиды!

В первый раз с начала нашей беседы я услышал волнение в голосе пан-дита.

— Подобное открытие, безусловно, произведет переворот,— заметил я.

— Оно вызовет сенсацию и послужит людям толчком для размышления,— подтвердил монах.— Они будут подведены к тому, чтобы серьезно отнестись к Планетарному Ультиматуму.

— Но каким представляете вы тогда поведение человечества? — спросил я.

— Учение Тары, учение Сердца должно стать основой новой социологии. Могут возникнуть споры между сторонниками различных систем, но без войн. Мы должны убедиться в том, что являемся членами одной большой Планетарной Семьи,— сказал учитель с убеждающей теплотой.

— Можем ли мы решить наши проблемы без апокалиптических потрясений, о которых вы говорили?

— Мы можем и должны это сделать, но сделаем ли? Захочет ли большинство людей оставить пути алчности, эгоизма, узкого национализма и культ чувственности ради культа духовности? Людям не нужно становиться аскетами и монахами, но они, безусловно, могут жить и думать как человеческие существа, достойные этого наименования. Почему они должны заниматься братоубийством и разрушать Мать-Природу? Карма ужасна в своем действии. Зачем ее провоцировать? — сказал лама.

— Связан ли Планетарный Ультиматум с Эпохой Шамбалы, о которой говорят ваши древние тексты? — спросил я.

— Это открытие дверей лучшей эры: Цикла Тары. Примите ее эмблему — Знак Сердца, и пусть он объединит человечество, потому что всякая добрая религия, всякая добрая идеология основана на гуманности, — сказал лама.

Он подвел меня ближе к статуе Тары, освещенной свечами, и молча положил мою левую руку на правую руку богини, протянутую к человечеству в жесте сочувствия.

— Знак Сердца — эмблема будущей эпохи,— произнес он,— эпохи Майтрейи, будущего Будды, объявленного Калачакрой, или Наукой Циклов.

Когда я убрал руку, то обнаружил, что на моей левой ладони появился явственный знак Сердца. Он не был отпечатком символа, вырезанного на руке Тары и представляющего собой глаз, это был какой-то феномен, связанный с кровообращением, потому что каждый раз, как я нажимал на этот знак в форме сердца, он бледнел.

Лама, казалось, был очень удивлен происшедшим.

— Это хорошо,— сказал он.— Вы имеете знак Тары. И хотя он довольно скоро исчезнет, станет невидимым, он навсегда останется на вашей ладони.

Я был так взволнован, что не мог произнести ни слова. Я думал о великом знании, которое дал мне лама в святилище Тары. Поднявшись по лестнице, монах постучал в люк, и мы возвратились в главный храм.

— Беседу продолжим завтра, — пообещал монах.

Солнце уже клонилось к закату, когда я покинул монастырь. Монах предупредил меня, что день погаснет прежде, чем я вернусь в деревню. Через полчаса наступила ночь...

На следующее утро я оставил долину и снова поднялся к монастырю. Меня принял главный лама Дардже-линга. Он предложил чай, живительный чай после пронизывающего дорожного холода. Затем показал мне несколько тибетских книг и рассказал их содержание. Многочисленные знамена (или танки), которые я не заметил накануне из-за темноты, были развешаны в храме. Пандит-лама взял большую свечу и попросил меня рассмотреть эти знамена.

— Вот танка Майтрейи, будущего Будды,— сказал он мне.— Вы видите его стоящим и с улыбкой. Это означает, что его миссия благоприятна, а прибытие внезапно.

— Многие религии верят в приход Мессии, или Аватара, — заметил я,— но Майтрейя, который должен появиться, сможет ли он принести мир человечеству?

— Ваш вопрос вызвал в памяти урок, полученный мной в молодости от трех Великих Архатов. Они говорили мне: «Ваш мир упорно стремится к бедствию. Человечество может спасти Землю только духовным возрождением». И когда я дерзко спросил, может ли будущий Будда, Майтрейя, спасти человечество, один из трех Учителей ответил: «Майтрейя укажет путь, но человечество должно будет само выбрать его и идти по нему».

— Вижу,— сказал я,— как бездумен человек, идя против космического закона и вечного восхождения...

— Когда зло достигнет своей высшей точки и шкала ценностей опустится под тяжестью ненависти, невежества и нравственной низости, Шамбала попросит Дхиан Коганов приблизить астрономическое тело, расположенное сейчас за Юпитером. Тогда Новое излучение дойдет до Земли и изменит жизнь на нашей планете,— заявил пандит.

— Близко ли это великое космическое событие? — спросил я.

— Новая звезда станет видна в конце века,— ответил лама,— но ее приближение потребует многих лет.

Так как мы оставались перед танкой Майтрейи, я рискнул задать вопрос:

— Можно ли уточнить время прихода нового Будды?

— В последней четверти XX века,— ответил монах,— в крестный период истории мира; человечество должно приготовиться к приходу Архатов и самого Майтрейи. Правление Сердца распространится повсюду. Вот почему, когда Сфинкс из Гизы объявит свое предостережение, мы должны быть готовы к великим событиям.

— Следовательно, Планетарный Ультиматум будет обращен ко всем нациям,— сказал я, сам для себя подводя итог нашей беседы.

— Разумеется,— подтвердил лама,— всем на этой планете представится случай проявить свою свободную волю: выбрать между Светом и Тьмой, Братством и Эгоизмом.

Я был не в силах выразить словами, что значило для меня знание, которым меня одарили, я лишь соединил его руки со своими и молча поклонился по восточному обычаю. Лама взял мою левую руку и, рассматривая отпечаток сердца на ладони, кивнул в знак одобрения.

— Смогу ли я вновь вас увидеть? — спросил я.

— Когда пройдет ураган, приходите в Таши-Лунпо, мы продолжим беседу,— ответил лама.

Глубоко взволнованный, я покинул монастырь, кинув последний взгляд на молчаливого Будду, на танки Майтрейи и Учителя Шамбалы.

Снаружи сияло ослепительное солнце, под которым сверкали во всей своей чистоте снега и льды Гималаев. Невидимый свет распространялся в горах, свет знания, пришедшего из другого мира, стражи которого известны лишь горстке людей.

Величественные существа, Архаты, обладают не только великой мудростью и силой, исходящей из сверхчеловеческого космического источника, но и столь мощными силами жизни и смерти, что я решил — мой долг сообщить людям о Планетарном Ультиматуме, с риском вызвать презрение и обиду.

Эндрю Томас, австралийский ученый

Перевел с английского Л. Прыгин

Была ли сожжена Жанна д"Арк?

Спустя пять лет после того, как Жанна д"Арк была сожжена на рыночной площади в Руане, в Гранж-о-Зорме, что неподалеку от Сен-Привей, в Лотарингии, объявилась некая неизвестная. Когда у нее спросили, как ее зовут, она ответила, что ее имя — Клод. Она разыскивала двух братьев Орлеанской девы, «один из которых, как сообщает летописец, был рыцарем и звался мессиром Пьером, а другой — оруженосцем по прозвищу Жан Маленький». Поиски увенчались успехом. И, когда братья увидели ее, они очень удивились. Неизвестная как две капли воды походила на Жанну, их покойную сестру! Они принялись ее подробно расспрашивать. Неизвестная сказала, что она и вправду Жанна, Орлеанская дева. И братья признали ее.

Так начинается одна из самых удивительных страниц в истории Франции, где нет никакого вымысла, а, напротив, есть почти бесспорные факты. В летописи, составленной настоятелем церкви Сен-Тибо, в Меце, можно найти вот какие невероятные строки — они были написаны в 1436 году, то есть через пять лет после того, как в 1431 году Жанну сожгли на костре: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...»

В конце мая 1436 года эта девица объявилась в окрестностях Меца. Там она встретилась с сеньорами, которые поразились ее сходству с сожженной Девой. Не смея, однако, признаться себе в том, что могло обернуться отнюдь не в их пользу, сеньоры решили справиться у людей более сведущих. А кто, как не родные братья Жанны, мог разрешить терзавшие их сомнения? Тем более что жили они как раз по соседству. И как пишет летописец: «...знали, что была она сожжена. Но, представ перед нею, они тотчас узнали ее...»

Народ собрался отовсюду. Чудесная весть облетела всю Лотарингию. И бывшие сподвижники Жанны отправились в Мец, чтобы изобличить самозванку. Но, оказавшись лицом к лицу с той, которая называла себя Девой, они падали пред нею ниц и, обливаясь слезами, целовали ей руки. Так поступили сир Николь Лов, рыцарь, сир Николь Груанье и сеньор Обер Булэ. Слова девицы убедили всех в том, что она говорила правду: «...и поведала она сиру Николю Лову многое, и уразумел он тогда вполне, что пред ним сама дева Жанна Французская, которая была вместе с Карлом, когда его короновали в Реймсе».

Братья привезли ее к себе в дом. И какое-то время она гостила у них. Им всем было что вспомнить и о чем поговорить! Жанна — давайте называть ее так — складно отвечала на все вопросы, касавшиеся ее детства и дальнейшей жизни, так что уличить ее во лжи и самозванстве оказалось невозможно. Из этого испытания она вышла победительницей. Несколько дней спустя она прибыла в Марвиль и приняла участие в праздновании Троицына дня; ее братья были рядом с нею...

Лотарингские сеньоры решили облачить ее в ратные доспехи, поскольку им казалось, что без них она не мыслит свою жизнь. Ей дали коня, которого она «довольно лихо» оседлала, меч и мужское платье.

Из Меца она отправилась в Арлон — ко двору великой и всемогущей герцогини Люксембургской. Здесь Жанну ожидало самое главное испытание. Ей предстояло иметь дело уже не с простыми провинциальными сеньорами, а с первой дамой Люксембурга, наделенной высшим правом повелевать не только имуществом, но и жизнью своих подданных... Однако девицу это нисколько не устрашило. И она смело предстала перед великой герцогиней. Та приняла ее, расспросила, выслушала и объявила, что отныне будет ей подругой! Герцогиня пригласила Жанну в свой замок и принялась всячески обхаживать ее. «Будучи в Арлоне, она ни на шаг не отходила от герцогини Люксембургской».

Начиная с этого времени можно без труда проследить пути ее странствований. Насладившись поистине королевским гостеприимством герцогини Люксембургской, Жанна отправилась в Кельн — к графу Варненбургскому, одному из самых могущественных сеньоров Рейнланда, который объявил себя ее ревностным сторонником. Граф Варненбургский и его отец приняли Жанну с распростертыми объятиями: «Когда она прибыла, граф, возлюбив ее всем сердцем, тотчас же повелел выковать для нее добрые доспехи».

Для того чтобы сильные мира сего поверили, что она действительно та, за которую себя выдавала, Жанне, надо полагать, приходилось подробно объяснять им, как ей удалось избежать казни. На самом же деле ничего подобного не было. Жанна могла сколько угодно рассказывать о своих подвигах, но о том, как ей посчастливилось спастись от костра, она хранила полное молчание. Когда заходил разговор о ее чудесном избавлении, она предпочитала говорить загадками.

По возвращении в Люксембург Жанна завоевала сердце лотарингского сеньора сира Робера Армуазского. Он попросил ее руки. Жанна согласилась. И они сыграли пышную свадьбу.

Об этом союзе имеется два свидетельства — их подлинность несомненна. В купчей от 7 ноября 1436 года, упомянутой доном Кальме в «Истории Лотарингии», говорится: «Мы, Робер Армуазский, рыцарь, сеньор де Тишимон, передаем в полноправное пользование Жанне дю Ли, Деве Французской, даме означенного де Тишимона, все, что будет перечислено ниже...»

Другое свидетельство — два герба, сохранившихся на стене главного зала замка Жолни, в Мерт-и-Мозеле. Построенный примерно в 900 году, замок Жолни перешел в 1357 году в собственность к графам Армуазским. В 1436 году, женившись на Жанне, Робер Армуазский его перестроил и значительно расширил. Тогда-то, судя по всему, и произошло объединение короны и герба графов Армуазских с короной и гербом Жанны.

Но можно ли считать, что подобное признание стало венцом славы новоявленной Жанны? Никоим образом. Вслед за многими частными лицами ее признал и весь город.

В реестровых отчетах Орлеанской крепости, относящихся к 1436 году, можно прочесть, что некий Флер де Ли, доблестный герольд, получил 9 августа того же года два золотых реала в знак благодарности и признательности за то, что доставил в город несколько писем от Девы Жанны.

21 августа — как явствует из тех же отчетов — в Орлеан прибыл один из братьев Жанны д"Арк — Жан дю Ли. Перед тем он встречался с королем и просил у него разрешения «привезти свою сестру».

Привезти свою сестру! Простота этих слов наводит на размышления. Они, бесспорно, свидетельствуют о том, что Жан дю Ли по-прежнему признавал в так называемой Клод свою сестру; больше того, его признание было утверждено муниципалитетом Орлеана. В честь такого события городские власти даже выделили ему двенадцать ливров золотом и устроили для него и четырех сопровождавших его рыцарей пир, на котором были съедены дюжина цыплят, дюжина голубей, несколько кроликов и выпито десять пинт вина.

25 августа посланник, которого Жанна направила с письмами в Блуа, еще раз получил денежное вознаграждение от орлеанских жителей. А месяцем раньше орлеанцы не поскупились снарядить своего посланника в Люксембург, в Арлон, дабы тот лично засвидетельствовал их почтение Деве. Посланник, по имени Кер де Ли, возвратился с письмами, но, пробыв недолго в Орлеане, поспешил в Лош, передал письма королю и снова вернулся в Орлеан. Было это 11 сентября, ему тогда дали денег на выпивку, потому как Кер де Ли «говорил, что его томит великая жажда».

Ни в одном из упомянутых документов не высказано ни малейшего сомнения по поводу личности Жанны. О Деве, сожженной пять лет тому назад, в них говорится так, как будто она действительно была жива...

Слухи о честолюбивых устремлениях Жанны не могли не дойти до Карла VII. Об этом свидетельствуют многочисленные послания, которые она то и дело отправляла с гонцами к королю. Но король и не думал удостоить ее ответом. Так прошли месяцы и годы. В конце концов Жанне Армуазской, успевшей за это время родить своему мужу двух сыновей, как видно, наскучило праздное существование у семейного очага, так не похожее на ее былую жизнь. В 1439 году она решила отправиться в Орлеан — город, навсегда связанный с именем Жанны, ее победами и славой...

Судя по письмам, предварявшим ее визит в Орлеан, графиня Армуазская не должна была встретить на своем пути каких-либо препятствий. В самом деле, до Орлеана она добралась совершенно спокойно. Ее принимали так, как она и мечтала. Словно десять лет назад в этот город вступала со штандартом в руке та же Жанна... И вот она снова здесь. На увешанные хоругвями улицы высыпали толпы народа и громко приветствовали ее. Конечно, она постарела, и все же это была она. В муниципалитете ей также оказали пышный прием — ее накормили и напоили всласть.

А подобные торжества обходились отнюдь не дешево. В городских архивах об этом празднестве сохранилась довольно подробная запись: 30 июля на закупку мяса ушло сорок су парижской чеканки. Больше того, в знак благодарности Жанне преподнесли ценный подарок, о чем свидетельствует другая запись: «В память о благе, принесенном ею городу во время осады оного, Жанне Армуазской даруется 200 ливров золотом парижской чеканки».

Неужто теперь, после такого триумфа, король вновь откажет ей во встрече? Его приезда ждали с нетерпением, именно в Орлеане должно было проходить заседание Генеральных штатов. Однако Жанна пренебрегла этим событием и накануне покинула город. Тем не менее она написала Карлу VII, что по-прежнему желает с ним встретиться; кроме того, в другом письме она поблагодарила муниципалитет Орлеана за прием, какой был ей оказан. Засим она прямиком отправилась на юго-восток — в Пуату. Там перед нею предстал маршал Франции Жиль де Рэ, преданный друг и верный спутник той, другой, Жанны, которого впоследствии повесят, а потом сожгут по обвинению в колдовстве, извращениях и убийствах детей. Никто не мог знать Деву лучше, нежели ее бывшие сподвижники. Поговорив с Жанной Армуазской, маршал тоже признал ее.

Давайте, однако, здесь остановимся. Все эти признания кажутся столь невероятными, что самое время задать главный вопрос: действительно ли Жанна Армуазская была Жанной д"Арк? Быть может, Орлеанской деве и вправду удалось избежать костра?..

Вполне очевидно, что на всякий вопрос необходимо иметь ответ: существует ли в истории факт менее бесспорный и определенный, нежели смерть Жанны д"Арк? О полной страданий жизни кроткой пастушки из Домреми, приведшей своего короля в Реймс и спасшей свою родину, уже столько рассказано и пересказано самыми разными писателями, в том числе и великими, что подвергать сомнению ее смерть кажется столь же нелепым, как и отрицать существование Наполеона.

Тем не менее некоторые историки попытались опровергнуть эту историческую истину. Время от времени в свет выходят труды, в которых приводятся как уже известные доводы, так и совершенно новые. Несколько лет назад Жан Гримо попробовал связать эти труды воедино и опубликовал книгу, получившую самый широкий отклик, которая так и называется — «Была ли сожжена Жанна д"Арк?».

Несомненно, вопрос о возможном спасении Жанны д"Арк представляет большой интерес. Ведь для французов Жанна, как личность историческая и легендарная, является воплощением всех мыслимых добродетелей. В день Жанны д"Арк всегда можно видеть, как мимо ее конной статуи шествуют толпы ее юных почитателей — начиная от роялистов и кончая коммунистами. И в этот торжественный день в памяти всех французов воскресает незабываемая фраза Мишеле: «Французы, давайте всегда помнить, что наша родина есть дитя, рожденное сердцем женщины, ее нежностью, слезами и кровью, которую она пролила за нас».

Однако история пишется не чувствами — сколь бы возвышенны и почитаемы они ни были,— а словами. Если историки смеют утверждать, что Жанна д"Арк смогла избежать смерти, значит, они должны объяснить и доказать, как это могло случиться. А то, что Ж.Гримо и его последователи составляют в ученом мире меньшинство, ничего не добавляет к сути дела и ничего не убавляет.

Итак, давайте внимательно и беспристрастно рассмотрим доводы Ж.Гримо и его учеников и попытаемся так же беспристрастно сделать собственные выводы.

Сторонники Жанны Армуазской решительно отрицают любое предположение, даже намек на то, что она была самозванка. Как бы мы к этому скептически ни относились, необходимо признать, что, связанные воедино, документы, касающиеся их героини, производят действительно неизгладимое впечатление.

Но что это за документы?

Прежде всего — и о них мы уже говорили — летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, содержащая свидетельства обоих братьев Жанны д"Арк, мессира Пьера и оруженосца Жана Маленького, а также сиров Николя Лова, Обера Булэ, Николя Груанье, Жоффруа Дэкса, герцогини Люксембургской, «многих жителей Меца» и графа Варненбургского.

А вот, пожалуй, самый впечатляющий документ — отчеты крепости города Орлеана. Именно в них содержатся основные доказательства — свидетельства о прибытии в город одного из братьев Жанны и двух герольдов, доставлявших письма Жанны, о появлении в городе самой Жанны, о проведении церемониальных шествий в память о казненной Жанне и об упразднении этих торжеств после прибытия в город Жанны Армуазской.

Кроме того, можно привести и архивы города Тура, где говорится о посешении города графиней Армуазской.

Наконец, следует упомянуть о гербе в замке Жолни, который, конечно же, не висел бы там, не будь Жанна Армуазская официально признана Жанной д"Арк.

На все вышеперечисленные факты — а их важность не подлежит сомнению — нельзя не обращать внимания. Представьте себе, что в один прекрасный день объявляется какая-то неизвестная и называет себя самой известной женщиной Франции — героиней, которую, как все знают, сожгли пять лет назад на костре «после громкого судебного процесса». Она, повторим, не только не подвергается осмеянию как самозванка, но ее признают даже родные братья Жанны. Один из них отправляется к королю и приносит ему эту чудесную весть.

Итак, заручившись «всеобщим признанием», самозванка — если она действительно была таковой,— наверное, могла бы попытаться продолжить ратный путь Жанны. Ведь подобная мистификация, хотя и чреватая опасностью разоблачения, сулила ей великую славу.

Было бы вполне понятно, если бы авантюристка стала разъезжать по городам и весям королевства и объявлять: «Это я, Жанна, Французская дева». Рассуждая логически, это должно было принести ей не только честь, но и всевозможные выгоды.

А неизвестная попросту берет и выходит замуж. И ей не нужно никаких странствий, побед, почета, даров в знак особого признания от городов и деревень.

Возможно, истина в том, что этот брак и сам по себе был для самозванки большой удачей: действительно, могла ли желать лучшей доли девица, тем более если она на самом деле была отнюдь не знатного рода? Допустим. В таком случае графиня Армуазская, достигнув своих корыстных целей, могла бы преспокойно почивать на лаврах, «отказавшись от новых дерзких шагов, чреватых для нее разоблачением». Но что делает она? Она спешно отправляет посланников с письмами в Орлеан и к королю, а вслед за тем и сама является в город, где все ее хорошо знали и помнили.

«Если бы она не была Жанной, — пишут некоторые историки,— ее поведение было бы не только опрометчивым, но и безумным... Ведь в Орлеане всякий мог ее разоблачить — и люди, дававшие кров настоящей Жанне, и местная знать, и ее родная мать Изабелетта Роме».

И, напротив, если бы она была настоящей Жанной, ей непременно следовало бы предпринять это паломничество. «Ведь именно в Орлеане она получила всеобщее признание как героиня; именно в Орлеане одержала она свою первую победу, за которой последовали и другие; именно Орлеан стал колыбелью ее славы; именно в Орлеане ее признали полководцем и главнокомандующей королевской армии; и именно в Орлеане жила ее мать».

Наконец, главным доводом защитников графини Армуазской является отношение к ней ее супруга и его родственников.

Чем объяснить тот факт, что Робер Армуазский никогда не пытался изобличить лже-Жанну, если та и вправду думала его провести? Как объяснить, что ни сам он, ни кто-либо из его родственников не убрал со стены родового замка герб, прославляющий самозванку?

Жан Гриме, последний из сторонников гипотезы о том, что графиня Армуазская была не кем иным, как Жанной д"Арк, писал: «Отношение Робера Армуазского и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Ли, посланникам графини Армуазской, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана — все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну Армуазскую самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги — все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности».

Допустим — пока,— что графиня Армуазская и Жанна д"Арк — одно лицо. Отсюда вытекает важный вывод, а именно: значит, Жанна не была казнена.

Каковы же доводы тех, кто считает, что казнь Орлеанской девы — всего-навсего хорошо разыгранный спектакль?

Самое достоверное во всей этой истории то, что многие французы не поверили в «Руанский костер». Уже в 1431 году в Нормандии и за ее пределами поползли самые невероятные и противоречивые слухи. Один руанский обыватель, некий Пьер Кюскель, к примеру, рассказывал, будто англичане собрали пепел Девы и швырнули его в Сену, «дабы удостовериться, что она не сбежала, чего они сильно боялись, ибо многие думали, что ей все же удалось бежать». Подобные слухи были столь упорными и живучими, что даже в 1503 году летописец Симфориен Шампье отмечал: «Наперекор французам Жанну передали англичанам, и те сожгли ее в Руане; однако французы сие опровергают». Так же осторожно сообщает об этом и бретонская летопись 1540 года: «В канун праздника Причащения Деву сожгли в Руане — или приговорили к сожжению».

Достопочтенный священник, настоятель церкви Сен-Тибо в Меце, тоже осторожен в суждениях: «Как утверждают иные, она была сожжена на костре в городе Руане, в Нормандии, однако ныне установлено обратное». Конечно же, этот священнослужитель нисколько не верит в то, что Жанна д"Арк была сожжена. Как, впрочем, и автор рукописи, хранящейся в Британском музее: «В конце концов порешили сжечь ее публично; но была ли то она или другая женщина, похожая на нее,— мнения людей на сей счет расходились и продолжают расходиться».

Что мог видеть народ во время казни? Немного. В тот день на рыночную площадь Руана согнали восемьсот воинов, вооруженных мечами и булавами. И на площади был установлен такой порядок, что «ни у кого не хватило бы смелости приблизиться к осужденной и заговорить с нею».

Казнь была назначена на восемь часов утра. Но осужденную, идущую на костер, народ увидел только в девять. На ней был огромный колпак, спущенный до середины носа и скрывавший ее лицо почти целиком; а нижняя часть лица, утверждает летописец, «была сокрыта под покрывалом».

Что означал этот странный маскарад? Зачем понадобилось скрывать лицо жертвы, если ею действительно была Жанна? В тот день в Руане сожгли женщину. Однако нет никаких доказательств того, что этой женщиной была Жанна.

Стало быть, ее могли и подменить.

Историк Марсель Эрвье утверждал, что в ее темнице был подземный ход, через который она, вероятно, и сбежала. Далее он уточняет, что его «утверждение основано на документах следственной комиссии, где подробно описана обстановка места происшествия». Ж. Гримо говорит, что этот подземный ход был «тайным местом», где герцог Бэдфорд встречался с Жанной, о чем ясно сказано в судебном протоколе по этому делу: «И упомянутый герцог Бэдфорд не раз являлся в сие тайное место, дабы повидаться с осужденной Жанной».

Конечно, можно допустить, что Жанна бежала или что ее подменили. Равно как и то, что она вдруг объявилась пять лет спустя. Таким образом, не остается ни одного довода против того, что Жанна осталась жива и что она и графиня Армуазская — одно и то же лицо.

Но увы! Против гипотезы Ж. Гримо и его последователей в газетах и журналах, как грибы после дождя, стали появляться статьи Мориса Гарсона, Р. П. Донкера, Филиппа Эрланже, Шарля Самарана и Регины Перну.

Что же осталось от графини Армуазской после серии этих сокрушительных ударов? Не в обиду будет сказано ее защитникам, но от нее не осталось почти ничего...

Конечно, летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является, пожалуй, главным свидетельством в ее защиту, однако существует и другой вариант этой же летописи. Впоследствии настоятелю, поначалу, как и все, сбитому с толку, пришлось внести в рукопись кое-какие поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» — он написал так: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом — людей весьма знатных».

Что же касается признаний, то можно вспомнить, что во всех подобных историях самозванцев, как правило, всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лже-смердисами, лже-уорвиками, лже-дмитриями, лже-себастьянами и, конечно же, с лже-людовиками XVII. «Суеверный народ,— утверждает Морис Гарсон,— не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти».

Но как же быть с тем, что неизвестную признали родные братья Жанны? «Они верили в это,— писал Анатоль Франс, — потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Это был своего рода самообман. Любой брат сумеет узнать родную сестру, даже если она исчезла пять лет назад.

Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один примечательный факт.

Спустя шестнадцать лет, в 1452 году, объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д"Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, призванный быть свидетелем по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычайно сговорчивы, тем более что за услуги, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром». Напомним, что за письмо от «сестры», доставленное в Орлеан, городские власти выплатили брату Жанны двенадцать ливров...

Появление графини Армуазской в Орлеане лишний раз свидетельствует о ее необычайной дерзости. Да, ее там хорошо принимали, но кто?

То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д"Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать, во всяком случае, утверждать это наверное нельзя. Первое дошедшее до нас упоминание о жизни Изабелетты Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 года — то есть спустя год после визита графини Армуазской.

Остается непонятным всеобщее ослепление жителей Орлеана. И все же объяснить это явление можно — на примере такого же массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 году в Генте объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников», и никто так никогда и не узнал, кто же она была на самом деле: то ли расстриженная монахиня из Кельна, то ли знатная дама при австрийском дворе. Во всяком случае, она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гийеннского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения».

Больше того: когда король в конце концов решил разоблачить самозванку, никто в Генте ему просто не поверил! Филиппу, не знавшему, какому святому молиться, «пришлось отдать свою сестру под суд и после комичной сцены разоблачения представить ее в истинном свете неверующим, дабы они уразумели наконец, что были обмануты».

Теперь давайте попытаемся разрешить самую главную загадку этой истории — казнь Жанны.

К сожалению, мы не располагаем протоколами ее допроса, но тем не менее некоторые свидетельства, проливающие слабый свет на эту загадку, все же дошли до нас. Как известно, когда Жанну вели на костер, на голове у нее был бумажный колпак, якобы наполовину скрывавший ее лицо. Это кажется маловероятным. В действительности было принято, если судить по многим миниатюрам и рисункам того времени, воспроизводящим казнь еретиков, осужденным на костер потехи ради нахлобучивали колпаки набекрень. Точно так же «украсили» и голову Жанны.

В некоторых свидетельствах очевидцев казни есть весьма точные наблюдения. Жан Рикье, кюре из Эдикура, служивший при Руанском соборе, писал: «И когда она умерла, англичане, опасаясь, что пойдет молва, будто она сбежала, заставили палача немного разгрести костер, дабы присутствующие могли воочию убедиться, что она мертва, и дабы потом никто не смел сказать, будто она исчезла».

А вот еще одно свидетельство, не менее впечатляющее,— отрывок из газеты «Парижский обыватель» 1431 года: «Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье, потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую, так что никаких сомнений у толпы не было. Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь, набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла».

Но как же пресловутый подземный ход, так волнующий воображение? В действительности... никакого подземного хода не было! В протоколе реабилитационного процесса о тайном подземном ходе, которым якобы пользовался Бэдфорд, навещая Жанну, не упоминается ни слова. Вот как выглядит интересующая нас часть этого протокола в толковании Мориса Гарсона: «У герцога Бэдфорда было некое потаенное место, откуда он мог хорошо видеть Жанну и тех, кто к ней наведывался». А Шарль Самаран объясняет содержание этого текста несколько по-иному. По его словам, герцог Бэдфорд прятался в закутке, откуда он наблюдал, как к Жанне приходили какие-то уже немолодые женщины, дабы проверить, дева она или нет. В самом деле, Бэдфорд вполне мог бывать в темнице, где держали Орлеанскую деву, и предаваться «созерцанию ее», однако место, откуда он наблюдал за нею, было просто убежищем, а вовсе не тайным подземным ходом!

Тех же читателей, кто продолжает верить в новоявленную Жанну д"Арк, или графиню Армуазскую, потому что ее-де признали столько людей, мы, видимо, премного разочаруем, и сделать это помогут признания самой самозванки.

Из сообщений уже упомянутого нами «Парижского обывателя» известно, что в августе 1440 года народ мог лицезреть во дворце, при королевском дворе женщину, которая в присутствии судебных властей громким и четким голосом призналась, что выдавала себя за Жанну д"Арк, что она не дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двоих сыновей и что теперь она глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Так на глазах у изумленных парижан разрушилась великая легенда. Дальше женщина рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца и потом отправилась в Рим вымаливать прошение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Она сообщила, что «на войне убила двух неприятелей». Вернувшись в Париж, она, однако, не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами. Быть может, все это и побудило ее выдать себя за Жанну д"Арк? Что ж, вполне возможно!

Во всяком случае, ясно, что женщина эта и была графиней Армуазской.

О дальнейшей судьбе самозванки мало что известно. Вполне вероятно, что после того, как страсти вокруг нее поутихли, она все же добилась аудиенции у Карла VII, и тот в конце концов вывел ее на чистую воду.

Конец этой истории мы знаем более или менее точно благодаря историку Леруа де Ламаршу, который обнаружил в Национальном архиве один бесценный документ. В 1457 году король Рене вручил письменное помилование некой авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от извечных врагов королевства».

Описание самозванки довольно точно совпадает с обликом нашей героини, так что никаких сомнений на сей счет быть не может. Упомянутая авантюристка оказалась вдовой Робера Армуазского.

Так был положен конец величайшей из легенд.

Ален Деко, французский историк

Перевел с французского И. Алчеев

Ален Деко

Роберт Блох. Куколка

Роберту Блоху, одному из ведущих американских мастеров «литературы ужасов», было 14 лет, когда он написал своему кумиру, Говарду X. Лавкрафту, письмо с просьбой выслать список «рекомендуемой литературы» и... неожиданно для себя получил в ответ несколько книг из личной библиотеки писателя. После недолгой переписки Лавкрафт посоветовал юноше заняться литературой профессионально и обрел в лице его достойного преемника. В числе наиболее известных произведений Блоха — «Шарф» (1947), «Похититель» (1954), «Падающая звезда» (1958), «Смертельная усталость» (1960), «Ужас» (1962) и, конечно же, «Психо» (1959), по мотивам которого Альфред Хичкок снял свой классический триллер, за которым последовали сценарии ко многим другим фильмам. «Куколка», один из ранних рассказов писателя, включенный впоследствии во множество антологий, был впервые напечатан британским журналом «Странные истории» в апреле 1937 года.

Сразу должен оговориться: не уверен, что история, которую я собираюсь рассказать, произошла на самом деле. Все это могло мне просто присниться, а то и привидеться наяву — как первый симптом какого-нибудь страшного психического расстройства. Сам я, конечно же, не вижу причин подвергать сомнению истинность собственных впечатлений. Что знаем мы, в конце концов, о реальной картине жизни на земле?

Чудовищные уродства и мерзкие извращения, в которые отказывается верить разум,— все это существует, живет рядом с нами. С каждым годом в копилке открытий — научных ли, географических,— появляются все новые и новые факты, подтверждающие простую истину: мир наш, оказывается, совсем не таков, каким мы его вообразили в наивной слепоте своей. Странные вещи происходят иногда с некоторыми из нас; они чуть-чуть приподнимают завесу перед неведомым, и тогда выясняется: дикий, невообразимый ужас — он здесь, совсем рядом! Есть ли вообще у человека основания полагать, будто выдуманный им «окружающий мир» существует на самом деле?

Впрочем, судьба посвящает в страшную тайну лишь одного из миллиона — остальные пребывают в блаженном неведении. То и дело слышим мы о пропавших без вести путешественниках, об ученых, сгинувших вдруг бесследно... и тут же, не моргнув глазом, объявляем безумцем смельчака, который, вернувшись в нашу реальность, осмелился рассказать о том, что увидел за его пределами. Многие вообще предпочитают хранить молчание, и вряд ли стоит тому удивляться. Так и живет человечество, не подозревая о том, что поджидает его совсем рядом, за порогом привычного бытия.

Мрак этот понемногу просачивается извне: то и дело слышим мы что-то о морских чудовищах и подземных тварях, вспоминаем легенды о карликах и гигантах, читаем научные сообщения о случаях противоестественного зачатия и рождения. Война, эпидемии, голод — все это пробивает брешь в незримой стене: черная гидра кошмара выползает из-под фальшивого фасада человеческой сути, и тогда мы узнаем о людоедстве и некрофилии, о гуллях, пожирающих трупы, и гнусных жертвенных ритуалах, о маниакальных убийствах и преступлениях, оскверняющих само имя Бога.

Сейчас, размышляя о том, что довелось увидеть и пережить мне самому, сравнивая собственный опыт с рассказами таких же невольных очевидцев, я начинаю опасаться за свой разум. Поэтому, если можно придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение всей этой истории, молю Господа: пусть кто-то сделает это, и как можно скорее.

Доктор Пирс говорит, что я нуждаюсь в полном покое. Он-то, кстати, и предложил мне изложить все это на бумаге, надеясь, очевидно, хотя бы таким способом остановить нарастающий ком ужаса, который, кажется, вот-вот раздавит меня окончательно. Но нет покоя в душе моей и не будет до тех пор, пока я не узнаю всей правды или пока не найдется человек, который наконец убедит меня в том, что страхи мои не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

К тому моменту, когда я прибыл в Бриджтаун, нервы мои, признаться, были уже порядком расшатаны. Последний год в колледже отнял у меня массу сил, и трудно описать облегчение, с которым я наконец вырвался из тисков изнуряющей учебной рутины. Успех нового лекционного курса обеспечил мне достаточно прочное положение на факультете, по меньшей мере на год, и я решил-таки взять долгожданный отпуск и начисто выбросить из головы все мысли, так или иначе связанные с академической деятельностью.

Чем в первую очередь соблазнил меня Бриджтаун, так это озерцом — идеальным, судя по всему, местечком для ловли форели. Тихий и скромный сельский курорт этот вовсе не упоминался в ворохе рекламной макулатуры, которую я не преминул проштудировать заранее, а случайно попавшийся мне на глаза проспектик не сулил заезжему счастливцу ни площадок для гольфа, ни трасс конной выездки, ни открытых плавательных бассейнов. О званых ужинах, грандиозных балах и оркестрах «на восемнадцать персон» здесь также не было ни слова. Вконец обезоруженный отсутствием всякого упоминания о «великолепии лесных и озерных пейзажей этого райского уголка, чудесной ошибкой природы созданного на земле или о «лазурных небесах и изумрудных чащах», предлагающих, как водится, зачарованному путешественнику «вкусить эликсир вечной юности», я собрал свою коллекцию курительных трубок, упаковал чемодан и, забронировав телеграммой место в отеле, отправился в путь.

Первые впечатления от Бриджтауна в полной мере оправдали мои ожидания. До сих пор я вспоминаю с умилением эту невзрачную деревушку — чудом уцелевший осколок минувшей эпохи, островок давно уже забытой нами чистой, здоровой жизни, затерявшийся среди бескрайних лесов и залитых солнцем покатых лугов, где спокойно и радостно, в полном согласии с судьбою своей, трудится тихий и скромный люд, ничуть не испорченный тлетворными веяниями цивилизации. Ни автомобилей, ни тракторов, ни вообще какой-либо техники я здесь не заметил: несколько телефонных будок да проходящее стороной шоссе — вот, похоже, и все, что связывает Бриджтаун с внешним миром. Приезжих тут немного — в основном рыбаки да охотники. Главное, не видно ни живописцев, ни прочих «эстетов» — дилетантствующих ли, профессиональных,— имеющих прескверное обыкновение в летние месяцы наводнять собою самые благодатные уголки природы. Впрочем, тут бы, наверное, такую публику и не потерпели: здешний люд, при всей своей необразованности, от природы проницателен и чувствует малейшую фальшь за версту. Что ж, лучшего места для отдыха трудно было и пожелать.

В трехэтажной гостинице под названием «Кейнс-хаус», расположившейся у самой воды, всеми делами заправлял Абессалом Гейне, седовласый джентльмен старой закалки, чей отец, как я слышал, поднимал здесь рыбный промысел еще в шестидесятых годах прошлого века. Нынешний владелец дома, судя по всему, если и был большим знатоком этого дела, то лишь в потребительской его части. Светлые, просторные комнаты, обильная пища — плод кулинарного искусства верной помощницы Гейнса, его вдовствующей сестры,— все это и многое другое давно уже превратило «Кейнс-хаус» в рыбацкую Мекку.

Полностью удовлетворенный первыми впечатлениями, я уже готов был расслабиться в предвкушении исключительно приятного времяпрепровождения, как вдруг во время первой же прогулки по деревенским улочкам лицом к лицу столкнулся с Саймоном Мальоре.

Мы познакомились на втором семестре моего преподавания в колледже. С первых же минут этот молодой человек произвел на меня неизгладимое впечатление, и отнюдь не только внешнее. Выглядел он, вообще говоря, более чем своеобразно: высокий рост и необыкновенная худоба, широченные плечи и безобразно искривленная, уродливая спина резко выделяли его из общей студенческой массы. Мальоре, по-видимому, не был горбуном в привычном смысле этого слова: просто из-под левой лопатки его выпирал какой-то опухолевидный нарост, из-за которого все туловище казалось переломленным пополам. Все попытки бедняги скрыть как-то этот природный дефект были, конечно же, безрезультатны.

Если не считать этого единственного недостатка, Саймон Мальоре производил во всех отношениях необычайно приятное впечатление. У него были черные волосы, серые глаза, нежная белая кожа и в целом благороднейший облик яркого представителя лучшей части мыслящего человечества. Незаурядным умом своим прежде всего и поразил меня Саймон с первых минут нашего знакомства. Классные его задания были не просто блестящи — они поражали удивительной законченностью логических построений, поистине божественным полетом мысли. В поэтическом своем творчестве наш необычный студент явно шел на поводу у собственного болезненного воображения, но, во всяком случае, сказочные образы, порожденные его мрачной фантазией, никого не оставляли равнодушным. Одно из стихотворений Мальоре, «Ведьма повешена», удостоилось ежегодной премии Фонда Эджуорта, несколько других осели в различных частных антологиях.

Стоит ли говорить, что обладатель столь незаурядного таланта заинтриговал меня необычайно. Сам он, впрочем, все мои попытки к сближению встречал с прохладцей, ясно давая понять, что любому обществу предпочитает уединение, и я долгое время не мог решить, чем же вызвана такая необщительность — своеобразием ли характера или, может быть, болезненным осознанием физической ущербности?

Саймон один снимал несколько комнат и, судя по всему, в средствах особо стеснен не был. Никаких отношений с товарищами по учебе он не поддерживал, хотя в любой компании был бы, конечно, принят с радостью: всех восхищали его живой ум, изысканные манеры и, не в последнюю очередь, выдающиеся познания в различных областях литературы и искусства.

Время шло, и барьер природной застенчивости стал давать первые трещины. Постепенно мне удалось завоевать расположение своего талантливого студента, и очень скоро мы стали встречаться у него на квартире, коротая вечера в долгих беседах. Тут-то впервые и узнал я о непоколебимой вере Саймона в оккультные науки, в магическую силу тайного знания. Кое-что рассказал он и о своих итальянских предках (один из них был вроде бы лицом, приближенным к Медичи), которые перебрались сюда в незапамятные времена, спасаясь от каких-то обвинений, предъявленных инквизицией. Из всей истории этой явно следовало, что патологический интерес к черной магии передался моему новому другу по наследству. Стал я понемногу узнавать и о собственных его изысканиях в тех областях знания, которые принято считать запретными. Оказалось, например, что сюжеты рисунков, в великом множестве разбросанных по всем комнатам, были заимствованы им из сновидений; ничуть не менее удивительные образы нашли свое воплощение в глине. Что же касается книг, — старых и в большинстве своем очень странных, то квартира Саймона была просто-таки завалена ими. Из знакомых названий я отметил про себя «Де мастикационе мортуорум ин тьюмулис» Ранфта (издание 1734 года); по-видимому, бесценный греческий перевод «Кабалла сабот», датированный 1686 годом; «Комментарий к чернокнижию» Майкрофта и скандально нашумевшую в свое время «Загадку червя» Людвига Принна.

Осенью 1933 года отношения наши были внезапно прерваны известием о смерти его отца. Даже не попрощавшись со мной, Саймон оставил колледж — как впоследствии оказалось, навсегда — и спешно отбыл на Восток. Неизгладимый след оставили в душе моей эти несколько месяцев странной дружбы: я успел не только проникнуться глубоким уважением к Саймону, но и всерьез заинтересоваться его творческими планами, весьма, кстати, обширными, — кажется, он намеревался взяться за изучение истории колдовских культов Америки, а также продолжить работу над романом, посвященным суевериям и механизму воздействия их на человеческую психику... Увы, за все это время он не написал мне ни строчки, и вплоть до этой случайной встречи на деревенской улочке я не имел ни малейшего представления о том, как сложилась дальнейшая судьба моего друга.

Мальоре окликнул меня первым — иначе мы бы, наверное, разминулись. Он неузнаваемо изменился: резко постарел, весь как-то сник, я бы даже сказал, опустился. Лицо его осунулось и побледнело; тень от черных кругов под глазами запала, казалось, глубоко вовнутрь, в самый взгляд. Саймон протянул руку, и я с ужасом увидел, как дрожит его ладонь, как напряженно застыло искаженное нервной гримасой лицо. В привычной своей великосветской манере он осведомился о моем здоровье, но голос его прозвучал неожиданно глухо и слабо.

Объяснив в двух словах причину собственного появления в Бриджтауне, я сам с нетерпением приступил к расспросам. Выяснилось, что с момента смерти отца он живет здесь, в фамильном особняке, много и напряженно работает над новой книгой и очень надеется, что усилия его будут в конечном итоге вознаграждены. Сославшись на усталость, Саймон извинился за свой неряшливый вид и недвусмысленно подвел черту: конечно, хотелось бы побеседовать пообстоятельней, но в ближайшие дни он будет занят; на следующей неделе, может быть, сам заглянет ко мне в гостиницу, а пока — должен бежать: нужно успеть еще в лавку за бумагой...

Распрощавшись с непонятной для меня поспешностью, он развернулся, чтобы уйти; в этот момент я взглянул на его спину и замер, будто пронзенный током. Горб вырос чуть ли не вдвое. Что могло явиться причиной столь страшных перемен — неужели изнурительная работа? При мысли о саркоме у меня мороз прошел по коже.

По дороге в отель я не переставая думал о странной встрече. Более всего поразила меня в Саймоне крайняя истощенность. Работа над новой книгой, несомненно, самым пагубным образом сказывалась на его здоровье; должно быть, и выбор темы не способствовал сохранению душевного равновесия. Замкнутый образ жизни, постоянное нервное перенапряжение — похоже, все это привело моего друга на грань катастрофы. Я решил, что непременно должен взять на себя роль опекуна — помощь ему была явно необходима. Для начала следовало навестить Саймона, причем немедленно, не дожидаясь приглашения, а потом... потом что-то предпринимать, и чем скорее, тем лучше.

Вернувшись в гостиницу, я решил расспросить старого Гейнса о Саймоне Мальоре — о его работе и жизни здесь, а может быть, и о причинах происшедших с ним перемен. История, которую рассказал хозяин гостиницы, признаться, застала меня врасплох. По его словам выходило, что одно только имя Мальоре ввергает местных жителей в трепет, а последнего из них, «мастера Саймона», здесь боятся особенно.

Семья эта была одной из самых богатых в округе, но слава за ней закрепилась зловещая. Весь род Мальоре, если верить молве, сплошь состоял из колдунов да ведьм. Темные делишки свои они, конечно, старались скрыть от чужих глаз, но разве в деревне что утаишь?..

Мир не знал еще такого Мальоре, которого природа не наградила бы каким-нибудь уродством. Одни являлись на свет божий с ужасными кожными наростами на лице, другие — с врожденной косолапостью. Среди них было множество никталопов — тех, что ночью видят ничуть не хуже, чем днем,— а уж о пресловутом «сглазе» вряд ли стоит и говорить. В роду Мальоре было двое карликов; впрочем, и горбунов хватало — до Саймона тем же увечьем страдали по меньшей мере двое: дед его и прапрадед.

О необычайной скрытности Мальоре слагались легенды; немало разговоров ходило и о кровосмесительных браках. Все это, по мнению местных жителей, разделяемому Гейном, безоговорочно свидетельствовало об одном: семейка эта явно знается с нечистой силой. Еще нужны доказательства? — пожалуйста. Почему, скажите на милость, Мальоре с первых дней своего пребывания тут чурались односельчан и почти не выходили из своего старого дома? Чем объяснить тот факт, что никого из них ни разу не видели в церкви? Что за сила выгоняет их из дому по ночам, когда порядочному человеку полагается спать сном праведным?.. Нет, неспроста все это. Знать, скрывают они что-то в своем особняке, страшатся какой-то огласки. Говорят, все у них там сплошь завалено какими-то богопротивными книгами... А еще ходят слухи, будто не по своей воле уехали они из той заморской страны, а изгнали их оттуда за какие-то страшные злодеяния... Вид-то у них больно подозрительный: знать, и здесь что-то такое замыслили... Ну да так оно скорее всего и есть!

Разумеется, никаких конкретных претензий предъявить Мальоре никто не мог. История не занесла в эту глушь ни вируса «охоты на ведьм», ни повальных эпидемий бесовской одержимости. Тут не слыхали ни о «лесных алтарях», ни об «оживающих» время от времени персонажах древних индейских мифов, призрачными монстрами разгуливающих по чащобам. В Бриджтауне не пропадал скот, не исчезали люди — одним словом, не происходило ничего такого, в чем прямо можно было обвинить ненавистных пришельцев. И все же семью Мальоре издавна окружала стена суеверного страха. Наследника вымирающего рода здесь почему-то боялись особенно.

Судьба, похоже, невзлюбила Саймона с первых минут его жизни. Мать мальчика умерла во время родов, причем акушеров к ней пришлось вызывать из города: местные эскулапы все как один наотрез отказались иметь дело с этой семьей. Каким-то чудом младенец выжил, но несколько лет его никто не видел: лишь много позже жители деревни узнали, что отец с братом сумели-таки выходить бедолагу.

Когда Саймону исполнилось семь лет, его отправили в частную школу, и в Бриджтауне он появился лишь пять лет спустя, сразу же после смерти дяди. Местные знатоки утверждали, будто тот скончался от внезапного умопомрачения; ненамного более определенным был и официальный диагноз, кровоизлияние в мозг вследствие опять-таки какого-то совершенно необъяснимого приступа.

Саймон рос на редкость милым мальчуганом. Поначалу бугорок под лопаткой был почти не виден, и, судя по всему, совершенно его не беспокоил. Через несколько недель после своего первого приезда мальчик вновь отбыл в школу и появился здесь лишь два года назад, спустя несколько дней после смерти отца.

Долгие годы старик прожил в огромном пустом доме один. Тело его было обнаружено не сразу и совершенно случайно: проходивший мимо разносчик заглянул ненароком в раскрытую дверь, шагнул в гостиную и остолбенел: в огромном кресле сидел мертвец, вперившись в пустоту с диким, нечеловеческим ужасом. Прямо перед ним на столе лежала книга в железном окладе; страницы ее пестрели неведомыми письменами. Вскоре прибыл доктор и объявил, недолго думая, что смерть наступила вследствие сердечного приступа. Но разносчик видел остекленевший ужас в глазах Джеффри Мальоре, он успел взглянуть краем глаза на какие-то нехорошие, странно волнующие рисунки и потому имел на этот счет свое, особое мнение. Ничего рассмотреть в комнате ему так толком и не удалось, поскольку очень скоро здесь объявился Мальоре-младший.

Сообщить Саймону о смерти отца к тому времени еще не успели, так что приезд его вверг присутствующих в состояние шока. В ответ на расспросы юноша, ко всеобщему изумлению, извлек из кармана письмо двухнедельной давности, в котором отец сообщал ему о предчувствии скорой кончины и просил поторопиться с приездом. Судя по всему, форма послания была продумана заранее, и тщательно подобранные фразы заключали в себе, помимо очевидного, еще и какой-то скрытый смысл: только этим и можно было объяснить тот весьма странный факт, что молодой человек не затруднил себя никакими расспросами об обстоятельствах смерти Мальоре-старшего.

Похороны прошли тихо, без посторонних. По семейной традиции, тело было погребено в подвальном склепе. Зловещие события, предшествовавшие возвращению Саймона Мальоре в родные пенаты, необъяснимое его появление — все это встревожило местных жителей не на шутку. Вокруг старого особняка вновь стали сгущаться тучи страха и подозрений. Увы, в дальнейшем не произошло ничего, что помогло бы их хоть как-то рассеять.

Саймон остался жить в доме один, без прислуги, и не предпринимал ни малейших попыток сблизиться с кем-либо из соседей. Если и он появлялся в деревне, то лишь для того, чтобы купить продуктов (в основном мяса и рыбы — причем, как было замечено, в изрядных количествах), загрузить их в автомобиль и снова скрыться в своей цитадели. Время от времени Саймон останавливался у аптеки и покупал снотворное. В разговоры при этом он ни с кем не вступал, на все вопросы отвечал кратко и неохотно.

По деревне прошел слух, будто юный Мальоре заперся в доме и пишет книгу (уровень образованности молодого человека, по-видимому, даже у недругов его сомнений не вызывал). Саймон стал появляться на людях все реже. С внешностью его стало происходить нечто странное, и это немедленно сделалось предметом оживленнейших обсуждений.

Во-первых, его горб на спине начал расти. Саймон носил теперь очень просторный плащ и передвигался с большим трудом, низко согнувшись, будто под тяжестью непосильной ноши. Сам он к врачам не обращался, а о чем-то спросить его или дать ему добрый совет никому, по-видимому, в голову не приходило. Во-вторых, Саймон стал стареть на глазах, внешне все более напоминая теперь своего покойного дядюшку Ричарда. Все чаще в его глазах стало появляться характерное для никталопии фосфоресцентное свечение, что еще больше подогрело любопытство обывателей — любопытство, вообще говоря, тоже почти уже наследственное. Вскоре невероятные слухи стали обрастать еще более невероятными фактами.

Саймон начал вдруг появляться на отдаленных фермах и приставать к хозяевам — в основном людям почтенного возраста — со странными расспросами. По его словам выходило, будто он пишет книгу об истории фольклора и очень нуждается в любых сведениях о местных легендах. Может быть, старожилам известно что-нибудь о здешних колдовских культах, о ритуалах у «лесных алтарей»? Не затерялась ли в окрестностях избушка с привидением или просто местечко, пользующееся дурной славой? Не приходилось ли слышать кому-нибудь имени Ниаралапотеп? А каких-либо упоминаний о Шуб-Нигуррате? Или Черном Посланнике? Все интересовало Мальоре: и миф паскуантогских индейцев о Человекозвере, и шабаши ведьм, и овечьи трупы со следами, которые свидетельствовали бы о ритуальном убийстве... От таких расспросов у фермеров волосы поднимались дыбом.

Вообще-то кое-какие слухи о лесных чудесах сюда доходили — как с северного берега, так и с восточных склонов: обитавшие там отшельники не раз нашептывали здешним людям какие-то кошмарные байки. Но обсуждать такие вещи вслух, да еще с этим несчастным изгоем, никто, конечно же, не собирался. На вопросы свои Мальоре получал в лучшем случае уклончивые, в худшем — просто грубые ответы. Впрочем, старожилов можно было понять: загадочные визиты эти произвели на них крайне неприятное впечатление.

Слухи о посещениях горбуна мигом облетели округу. Самую сногсшибательную историю поведал друзьям старый фермер по фамилии Тэтчертон, чей дом стоял на отшибе у западного берега озера Кейн, вдали от шоссе. Как-то вечером он услышал стук в дверь: на пороге стоял Мальоре. Вынудив не слишком обрадованного хозяина пригласить его в дом, молодой человек принялся расспрашивать о каком-то старом кладбище, якобы затерявшемся где-то поблизости. По словам старика, Мальоре был близок к истерике и нес нескончаемую слезливую ахинею о «тайнах могилы» и «тринадцатом соглашении», о «пиршествах Альдера», «песнопениях Доэля» и тому подобной мистической чепухе. Между прочим, что-то такое говорил он о «ритуале Отца Йига», да еще в связи с некими «церемониями», якобы имевшими место в здешнем лесу неподалеку от кладбища; упомянул несколько конкретных, но незнакомых имен. Саймон задавал вопрос за вопросом — не замечалось ли в этих местах пропажи овец, не слышны ли в зарослях «манящие голоса»? — пока наконец не получил от хозяина достаточно резкий отрицательный ответ на все сразу. Кончилось дело тем, что Тэтчертон решительно запретил незваному гостю появляться здесь впредь — а тому очень хотелось бы, оказывается, осмотреть окрестности еще и при свете дня...

Горбун вспыхнул и готов был уже ответить резкостью, как вдруг с ним произошло что-то странное. Он внезапно побледнел, согнулся в три погибели, пробормотал что-то похожее на извинение и, пошатываясь, побрел к двери. Со стороны могло показаться, будто у парня начались колики. Но то, что увидел в этот момент Тэтчертон, лишило его дара речи. Горб на спине у Мальоре шевелился — да-да, ерзал, бился в конвульсиях, будто спрятанный под плащом зверек! В ту же секунду гость резко развернулся и как рак попятился к двери, очевидно, надеясь хотя бы таким образом скрыть от посторонних глаз то, что творилось у него под одеждой. Затем бросился за порог, по-обезьяньи, вприпрыжку припустил по дорожке и наконец невероятным каким-то манером сиганул на сиденье машины. Через секунду автомобиль скрылся, а Тэтчертон так и остался стоять столбом, заранее предвкушая эффект завтрашней своей речи перед изумленными приятелями.

С этого момента Мальоре вообще перестал появляться в деревне. Разговоры о нем, впрочем, не прекращались, и все в конечном итоге сошлись на том, что, кто бы ни был на самом деле этот горбун, благоразумнее всего держаться от него подальше. Вот в общих чертах и все, что рассказал мне старый Гейне. Выслушав его очень внимательно, я тут же поднялся к себе, чтобы в одиночестве как следует поразмыслить над этой историей.

О том, чтобы безоговорочно принять сторону местных жителей, разумеется, не могло быть и речи. Напротив, жизненный опыт подсказывал мне, что подавляющее большинство приведенных «фактов» скорее всего попросту выдумано. Психология сельской общины известна: тут все сколь-нибудь отличное от общепринятого воспринимается с подозрением.

Да, семья Мальоре издавна жила в своем доме уединенно и замкнуто — и что из того? Любая группа эмигрантов повела бы себя на их месте точно так же. Дурная наследственность? — несомненно; но кто сказал, что это — прямое следствие общения с нечистой силой? Сколько же таких «колдунов», чьим единственным «преступлением» перед обществом был какой-нибудь физический недостаток, стали жертвами человеческой темноты и невежества! Кровосмешение? Не исключено. Но ведь можно понять по-человечески этих несчастных, за пределами собственного дома встречавших только ненависть да страх. Впрочем, какое все это имеет отношение к черной магии? Семьи отверженных — не редкость в сельской глубинке, и, уж конечно, участь эта выпадает отнюдь не только на долю приезжих.

Странные книги? Охотно верю. Никталопия? Почему бы нет,— явление это прекрасно изучено, встречается у представителей разных народов. Пожалуй, и вероятность умственного расстройства не следовало бы сбрасывать со счетов: под гнетом одиночества человеческий разум особенно беззащитен... Но нет же! У Саймона светлая голова, просто в своем увлечении оккультизмом он зашел слишком уж далеко... О чем свидетельствует факт, что в поисках материалов для своей книги он вздумал обратиться к местным фермерам? Всего лишь о полном отсутствии жизненного опыта, и только. Откуда было бедняге знать, что темные эти люди с молоком матери впитывают суеверный ужас перед неведомым, а любое отклонение от нормы воспринимается здесь как дурной знак?..

Впрочем, за всем этим нелепым нагромождением сплетен явственно прослеживалась реальность, слишком безрадостная и тревожная, чтобы я мог позволить себе малейшее промедление. Следовало завтра же отправиться к Саймону и поговорить с ним серьезно; попытаться вырвать его наконец из этой трясины и препоручить толковому специалисту. Пора ему кончать с этой проклятой работой, иначе она покончит с ним, раздавит — физически и духовно. Окончательно утвердившись в своих намерениях, я спустился к ужину, затем вышел к озеру полюбоваться перед сном его зеркальным великолепием, сияющим под яркой луной.

На следующий день я приступил к осуществлению своего плана.

Особняк Мальоре находился от Бриджтауна примерно в полумиле. Старый, запущенный дом стоял на самом краю острого утеса, хмуро уставившись в пустоту огромными дырами черных окон. От одной только мысли, как должны выглядеть эти зияющие глазницы в безлунную ночь, мне стало не по себе. Каменное чудище это чем-то очень напоминало летучую мышь: посередине возвышался этакой злобной головкой сдвоенный центральный фронтон; длинные боковые пристройки заостренными крыльями распластались по краю обрыва. Не на шутку встревоженный собственными фантазиями, я на всем пути к дому, а шел я по темной аллее, сжатой рядами высоких деревьев, пытался направить ход своих мыслей в рациональное русло. Нажимая кнопку звонка, я был уже почти совершенно спокоен. В конце концов, убеждал я себя, меня привело сюда серьезное дело.

Прозрачный звук колокольчика стеклянным эхом рассыпался по извилистым коридорам пустого дома. Откуда-то издалека донесся шаркающий шелест шагов. Затем внутри что-то лязгнуло, и в дверном проеме возник неясный и зыбкий силуэт Саймона Мальоре.

Вздыбившийся за спиной бугор переломил тело несчастного надвое; руки повисли беспомощными плетьми — но не это поразило меня в первый момент, а лицо его — безжизненно-серая восковая маска и жуткие фосфоресцирующие глаза, впившиеся в меня пустым и холодным кошачьим взглядом. Саймон явно меня не узнавал. Я стоял перед ним словно загипнотизированный, не в силах совладать с поднимающейся из глубины волной необъяснимого отвращения.

— Саймон, я пришел, чтобы...

Губы его раздвинулись и шевельнулись двумя белыми извивающимися червячками; затем медленно разверзся рот, и оттуда, будто из мерзкой черной норы, полезли наружу слова-слизняки... Или в этом сумрачном мареве меня подвело зрение? Определенно могу сказать только одно: голос, слабым шорохом пронесшийся в тишине, не принадлежал Саймону Мальоре.

— Уходите!— взвизгнул он насмешливым шепотом. — Сегодня я не могу вас принять!

— Но я... я пришел, чтобы...

— Убирайся, глупец! Вон отсюда!

Дверь захлопнулась. Некоторое время я стоял перед ней в полном оцепенении. Ощущение спасительного одиночества... много бы дал я за него в ту минуту. Но нет, шаг за шагом, до самой деревни зримо, неотступно следовал за мною скрюченный незнакомец: тот, кого еще совсем недавно я считал своим добрым другом по имени Саймон Мальоре.

Я вернулся в Бриджтаун, все еще не в силах до конца осознать происшедшее и, лишь забравшись в постель, стал понемногу приходить в себя. Ну конечно же, в который раз подвело меня собственное болезненное воображение! Мальоре серьезно болен: он явно страдает каким-то нервным расстройством — вспомнить хотя бы его регулярные наезды к местному фармацевту. Как мог я, поддавшись минутной панике, истолковать его поведение столь превратно? Что за детская впечатлительность! Завтра же нужно будет вернуться, принести извинения и попытаться все-таки уговорить Саймона уехать отсюда: похоже, для него это единственный шанс. Выглядит он все-таки отвратительно. Ну а дикая вспышка безумия — всего лишь случайный срыв... Нет, но как же он изменился!..

Едва дождавшись рассвета, я снова засобирался в путь. На этот раз все нездоровые мысли (источником которых вполне мог стать уже один только вид этого ужасного дома) мне удалось отогнать от себя заблаговременно. Я поднялся по ступенькам крыльца и позвонил, настроившись на сугубо деловой разговор.

Дверь мне открыл будто другой человек. Вид у Саймона был по-прежнему изможденный, но голос звучал совершенно нормально, и от вчерашнего безумного блеска в глазах не осталось и следа. Осторожно, как бы с трудом подбирая слова, Саймон пригласил меня в гостиную и тут же принялся извиняться за безобразный приступ, которым так напугал меня накануне. В последнее время, сказал он, такое случается с ним нередко; ну ничего, рано или поздно он непременно уедет отсюда — отдохнет как следует, а там, глядишь, и в колледж вернется...

— Скорее бы только с книгой разделаться. Немного уже осталось...

На этих словах он как-то странно осекся, спешно переменил тему и принялся вспоминать о разнообразных, никак не связанных друг с другом событиях: заговорил о нашей с ним институтской дружбе, стал вдруг живо интересоваться последними студенческими новостями. Саймон говорил около часа; в том, что он лишь тянет время, пытаясь избежать неприятных для себя расспросов, сомнений быть не могло. С другом моим явно творилось что-то неладное: каждое слово давалось ему с огромным трудом, голос звенел, наполненный каким-то внутренним напряжением,— казалось, каждую секунду он отчаянно пытается что-то в себе перебороть.

Я поразился мертвенной бледности его лица. Взглянул на горб: тело под ним будто съежилось, как-то усохло. Вспомнил недавнюю свою мысль о гигантской раковой опухоли и подумал, что был, возможно, не так уж далек от истины.

Пока, подгоняемый ему одному лишь понятным беспокойством, Саймон продолжал свой сбивчивый монолог, я понемногу огляделся. В гостиной царило полное запустение: все пространство было заполнено книгами, а в редких просветах — пылью. На столе возвышались груды бумаг и манускриптов. В углу потолка свил себе домик паук.

Улучив минуту, я спросил Саймона, как продвигается его литературная работа. Ответ показался мне несколько неопределенным: процесс идет непрерывно, свободного времени не остается совсем. Впрочем, сами по себе сделанные в ходе исследования открытия с лихвой оправдают затраченные усилия; одни только находки в области черной магии впишут новую страницу в историю антропологии и метафизики.

Особый интерес, насколько я понял, вызывало у Саймона все, связанное с существованием так называемых «родственников» — крошечных «посланников Дьявола» (чаще всего в образе животного — крысы, например, или кошки), которые «состоят» при колдуне или ведьме, обитая на человеческом теле постоянно, либо используя его временно как источник пищи. Значительное место в его книге занимало исследование феномена «дьяволова соска», которым опекун и кормит «родственника» собственной кровью.

Исключительное внимание уделил автор медицинскому аспекту проблемы; собственно говоря, все исследование он попытался провести на строго научной основе. В книге подробно рассматриваются, в частности, причины гормональных расстройств при так называемой «бесовской одержимости»...

Саймон вдруг умолк; затем признался, что очень устал и нуждается в отдыхе. День действительно клонился к вечеру.

— Надеюсь, в самое ближайшее время работа будет закончена, — добавил он напоследок, — тогда-то я наконец смогу уехать отсюда. Все же безвылазная жизнь в этом доме сказывается на здоровье. Какие-то видения, провалы памяти — начинаешь уже привыкать к подобным вещам... Впрочем, пока что выбора нет: сама природа моих исследований требует строжайшего соблюдения тайны. Иногда приходится вторгаться в такие области знания, от которых человеку лучше держаться подальше. Отсюда и постоянное перенапряжение: не знаю, право, надолго ли меня еще хватит. Что ж, ничего не поделаешь — это у нас в крови: вся история семьи Мальоре, как вам, должно быть, известно, связана с черной магией неразрывно... Впрочем, хватит об этом.

Саймон предложил на сегодня закончить наш разговор и пообещал дать знать о себе где-то в начале будущей недели. Мы поднялись, и я заметил, как дрожит он всем телом — от слабости, должно быть, и одновременно от этого своего необъяснимого возбуждения. Наконец, согнувшись под тяжестью ужасной ноши, Саймон медленно двинулся по длинному холлу; на фоне яркого заката фигура его тут же превратилась в неясную прыгающую тень. Я пригляделся. Саймон действительно шел, содрогаясь всем телом: плечи его непрерывно дергались вверх-вниз в совершенно независимом от движения ритме. На секунду мне показалось, будто это огромный горб пульсирует какой-то своей, внутренней жизнью. Я вспомнил случай, о котором рассказал Тэтчертон, и едва не лишился чувств от внезапного прилива дурноты. Потом взял себя в руки: закат за окном, бесчисленные отражения, блики — ну, конечно же, снова оптический обман!

Мы подошли к двери, и Мальоре принялся с величайшей поспешностью выпроваживать меня за порог.

— Спокойной ночи! — буркнул он, не подавая руки и весь дрожа от какого-то странного нетерпения.

Несколько секунд я стоял, молча вглядываясь в измученное лицо, смертельно бледное даже в рубиновом ореоле заката. Внезапно с ним произошло нечто странное: черты исказились мучительной гримасой, в глазах вспыхнул панический ужас. Не успел я пробормотать что-то в ответ, как Мальоре, будто сломавшаяся кукла, резко согнулся; при этом губы его вытянулись в дьявольскую ухмылку. Я невольно сжался, ожидая нападения, но он лишь расхохотался, визгливо и злобно. Ужасный писк этот вонзился в мозг мне острой, витиеватой трелью.

Не успел я раскрыть рот, как Саймон вдруг неуклюже шарахнулся назад; в ту же секунду дверь захлопнулась перед самым моим носом. Я замер вне себя от изумления да и, пожалуй, ужаса. Что такое приключилось с Мальоре — уж не сумасшедший ли он, в самом деле? Может ли с нормальным человеком происходить подобное?

Ошарашенный и напуганный, спотыкаясь на каждом шагу из-за слепящих лучей последнего солнца, я побрел прочь от страшного дома. В голове у меня царил хаос: мысли смешались, окончательно растворившись в гулком, нескончаемом отзвуке отдаленного вороньего гвалта.

Эту ночь я вновь провел в тяжких, беспокойных раздумьях, а наутро пришел к окончательному решению: какой бы срочной ни казалась самому Саймону его работа, уехать отсюда он должен немедленно, иначе беды не миновать. Не слишком рассчитывая на силу собственных аргументов, я решил действовать наверняка: разыскал доктора Карстерса, практиковавшего в этом районе, и ввел его в курс дела, подробно остановившись на событиях минувшего вечера. После долгих и очень подробных расспросов он в конце концов полностью согласился с моими выводами; мы решили, что сейчас же отправимся к Мальоре и во что бы то ни стало попытаемся вывезти его из старого дома. Я попросил доктора прихватить с собой все необходимое для срочного медицинского обследования на месте: мне почему-то казалось, что главное — уговорить Саймона пройти осмотр, а там уж он и сам поймет необходимость срочной госпитализации.

Солнце почти опустилось за горизонт, когда мы с Карстерсом выехали из Бриджтауна в его стареньком «форде» и, сопровождаемые криком ворон, медленно двинулись по дороге, ведущей на юг. Машина шла почти бесшумно; молчали и мы, занятые каждый своими мыслями. Может быть, поэтому так неожиданно и страшно прозвучал в тишине дикий, нечеловеческий вопль; в том, что он исходил из старого дома над обрывом, сомнений быть не могло. Не в силах вымолвить ни слова, я лишь схватил Карстерса за руку; автомобиль рванулся вперед, пулей пронесся по аллее и лихо въехал под мрачную каменную арку.

— Спешим! — Я соскочил с подножки, бросился к дому и взбежал по ступенькам.

С минуту мы молотили кулаками по запертой двери, затем кинулись за угол, к первому же окну левого крыла. Солнце скрылось за горизонтом; последние лучи его угасли, растворившись в напряженно замершем полумраке. Сдвинув раму, мы проникли внутрь и по очереди кубарем скатились на пол. В руке у доктора вспыхнул карманный фонарик.

Дом застыл в гробовом безмолвии, но сердце было готово выскочить из моей груди, казалось, что стены содрогаются под его ударами. Мы распахнули дверь и двинулись к рабочему кабинету по темному холлу. Все вокруг нас замерло в ожидании. Воздух почти осязаемо казался наполненным чьим-то незримым присутствием: будто некая дьявольская сила, растворившись во мраке, следит за каждым нашим шагом, сотрясая тьму беззвучными взрывами злобного хохота.

Мы переступили порог кабинета; в ту же секунду оба споткнулись и вскрикнули. На полу у самой двери, лицом в лужице свежей, может быть, даже еще теплой крови лежал Саймон Мальоре. Рубашка на спине его была разодрана в клочья, сведенные предсмертной судорогой плечи — обнажены. Вглядевшись в то, что свисало с них, я едва не лишился рассудка. Стараясь по возможности не глядеть на распластавшийся в алой жиже кошмар, мы с доктором молча приступили к исполнению своего скорбного долга.

Не ждите от меня подробностей: сейчас я не в силах даже думать об этом. Бывают в жизни моменты, когда чувства вдруг разом отключаются и мозг погружается в спасительный мрак. Надеюсь, память моя не сохранила деталей той страшной картины; во всяком случае, менее всего мне хотелось бы сейчас мысленно воскресить ее.

Не стану утомлять вас ни описаниями странных книг, обнаруженных нами на столе, ни пересказом ужасной рукописи — последнего шедевра Саймона Мальоре. Еще прежде чем позвонить в полицию, мы все это отправили в камин, и если бы Карстерс сумел настоять на своем, кошмарная тварь последовала бы туда же.

Позже втроем, вместе с прибывшим из города инспектором, мы поклялись навеки сохранить в тайне истинные обстоятельства гибели последнего из Мальоре. Но до того, как покинуть навсегда этот страшный дом, я предал огню еще один документ — адресованное мне письмо, закончить которое помешала Саймону внезапная смерть. Впоследствии выяснилось, что он завещал мне все свое имущество — что ж, недвижимостью я распорядился уже единственно возможным способом: особняк на утесе сносится — в те самые минуты, когда я пишу эти строки.

Итак, никто, кроме нас троих, до сих пор не знает, что же произошло в тот роковой вечер. Но я больше не могу молчать: мне необходимо облегчить душу. Не решусь воспроизвести текст письма полностью; вот лишь часть этой дьявольски гнусной истории:

«... Итак, теперь вам известно, почему я взялся за изучение черной магии. Она меня заставила! Боже, если б вы только могли представить себе, каково это — родиться с такой вот тварью на теле и быть обреченным на вечный союз с ней!

В первые годы куколка была совсем крошечной, и врачи приняли ее поначалу за остановившегося в развитии сиамского близнеца. Но она жила! У нее имелись головка, ручонки и даже ножки — ими она и врастала мне в туловище, в этот мясистый спинной нарост.

Три года врачи держали меня под надзором. Все это время куколка лежала ничком, распластавшись по спине и вцепившись ручонками в плечи. Дышала она, как мне потом объяснили, самостоятельно, парой крошечных легких, но ни желудка, ни пищеварительного тракта не имела: питание поступало к ней, по-видимому, по канальцам трубчатой ткани, соединявшей ее тело с моим. Но потом... Куколка стала расти!

У нее раскрылись глазки, прорезались зубки! Как-то раз эта мерзость ухитрилась тяпнуть за руку даже кого-то из докторов! Когда стало ясно, что удалить ее не удастся, меня решили отправить домой. Я уехал, пообещав врачам строго хранить свою тайну, и слово сдержал: даже отец узнал о куколке почти перед самой смертью.

Спину мне прочно стянули ремнями; это позволило несколько приостановить ее рост, но ненадолго. Здесь, в старом доме, с тварью произошли чудовищные перемены. Она вдруг заговорила со мной — да-да, заговорила! Какими словами описать вам эту сморщенную обезьянью мордочку, налившиеся кровью глазки, этот писклявый голосок: «Еще крови, Саймон, хочу еще!»

Куколка росла. Дважды в день теперь я подкармливал ее искусственно; время от времени приходилось уже и срезать ноготки на костлявых ручонках. И все же о главном я до сих пор не догадывался. Куколка управляла моими мыслями и поступками, но как же поздно я понял это! Если бы прозрение наступило чуть раньше, клянусь, я бы покончил с собой!

В прошлом году куколка стала контролировать мой мозг уже по нескольку часов в день. Тогда же и начались у меня эти безумные припадки. По тайной ее команде я взялся за новую книгу; затем по ночам начал выходить из дому, выполняя ее поручения.

Крови куколке с каждым днем требовалось все больше: силы мои иссякали. Всякий раз, приходя в себя, я начинал бороться — попытался, например, узнать что-нибудь о «родственниках», надеясь хотя бы случайно выйти на путь к спасению... Тщетно! Куколка не просто увеличивалась в размерах: с каждым днем она становилась сильнее, смелее и умнее. Теперь мне, представьте себе, приходилось выслушивать от этой твари даже насмешки!

Я знал: куколка хочет, чтобы я подчинился ей — полностью и беспрекословно. Ах, если б вы слышали, что нашептывал мне на ухо этот поганый ротик! Требовалось от меня совсем немного: препоручить всего лишь свою душу Князю Тьмы да вступить в колдовской орден... Тогда бы мы с ней обрели власть над миром, отомкнули бы потайную дверь и впустили в лоно безмятежного человечества новое, доселе невиданное Зло.

Видит Бог, я противился ей как мог, но мозг мой ослабевал, да и жизненные силы организма оказались подорваны — слишком много требовалось ей крови. Теперь куколка контролировала меня почти постоянно. Она внушила мне страх, и я перестал появляться в деревне. О, эта тварь знала, как отчаянно я пытаюсь спастись; окажись я случайно на воле, уж она-то нашла бы способ отпугнуть от меня людей.

Между тем работа над книгой не прекращалась. Каждый раз, когда куколка овладевала моим сознанием, я тут же садился за стол. Потом появились вы... Знаю, знаю — вы надеетесь как-то выманить меня отсюда. Это невозможно: нам с вами ее не перехитрить. Вот и сейчас я чувствую, как буравит она мой мозг, приказывая остановиться... Но я знаю: это последний мой шанс рассказать вам всю правду. Близок уже тот день, когда она окончательно подчинит себе мое слабое тело, погубит несчастную душу.

Пользуясь этим последним случаем, умоляю вас: если со мной случится что-нибудь, разыщите мою рукопись на столе и уничтожьте ее. Так же поступите и с этими гнусными книгами, которыми завалена библиотека. Но главное — убейте меня, убейте не раздумывая, как только поймете, что куколка владеет мной безраздельно. Одному лишь Богу известно, что за участь уготовила нашему миру мерзкая тварь. Сейчас она приказывает мне бросить ручку, порвать бумагу... Как трудно противиться ее воле! Но я должен еще рассказать, что станет с человечеством в случае, если... я расскажу вам... как трудно сосредоточиться... Нет, я буду писать, черт бы тебя побрал! Нет! Только не это! Убери свои руки!..»

И все — конец! Рука Мальоре остановилась — мгновением позже наступила смерть. Куколка успела-таки, расправившись со своей жертвой, унести страшную тайну за пределы нашего мира.

...Прямо передо мной лицом в луже крови лежит полуобнаженный Саймон Мальоре. На спине у него — тварь, точь-в-точь такая, какой описал он ее в своем предсмертном послании. Минуту назад эта мерзость подтянулась вверх, ухватившись за плечи человека, посмевшего посягнуть на ее секреты, коготками своими вцепилась в беззащитную шею, вонзила в нее свои острые зубы... и перегрызла ему горло!

Перевел с английского Владимир Поляков

Content

Журнал «Вокруг Света» Вокруг Света 1993 №01

Феерия парусов

Байумба хупи — медвежья смерть

Намибийская ферма

Не дарите на свадьбу часы

Русский дом в Асунсьоне

Милдред Дауни Броксон. На льду

Аномальный район

По дороге на Чермен

Колгеит, Хамильтон и кусочек Нью-Йорка

Тибетская школа

Была ли сожжена Жанна д"Арк?

Роберт Блох. Куколка