Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1960 год

Здравствуй, новый год семилетки!

Твердой, уверенной поступью шагает по стране семилетка. В первых рядах созидателей новых городов, промышленных предприятий, шахт, железных и шоссейных дорог трудится героический комсомол. Художник М. Скобелев совершил недавно путешествие по Сибири, побывал с мольбертом в руках на многих комсомольских стройках. 0 своих впечатлениях он рассказывает в серии рисунков, которые мы печатаем в этом номере. Ветерана пятилеток — Кузнецкий металлургический комбинат недаром называют вечно молодым. Он непрерывно растет.

Здравствуй, год тысяча девятьсот шестидесятый, второй год великого семилетия! Радостно приветствует тебя советский народ, готовый к новым трудовым подвигам, к новым мирным свершениям.

В этом году у нас много дел, дел трудных, неотложных, беспримерных по своим масштабам. Предстоит выполнить ответственнейшие задания, начертанные в семилетнем плане.

И сейчас, празднуя начало нового года, мы твердо уверены, что выполнение этих заданий выльется во всенародное движение, целью которого будет — досрочно осуществить взятые на себя обязательства, победить сам 1960 год, опередить время.

Сейчас уже отчетливо видно, что время не успевает за поступью наших шагов. Ритм дней отстает от ритма дел. Перевыполнив план 1959 года примерно на 4 процента, мы тем самым опередили календарь на полмесяца. А ведь выигрыш времени имеет решающее значение и в нашем мирном соревновании с капиталистическими странами. И, может быть, самой замечательной чертой наших дней является то, что мы побеждаем время сразу на двух направлениях, — мы работаем меньше, а делаем больше. Кажется, что это не согласуется между собой. Кажется, что сокращение рабочей недели не совместимо с неуклонным ростом продукции. Да, так оно и есть в любом капиталистическом государстве. Но в нашей стране победившего социализма более короткая рабочая неделя и неуклонный подъем производства не противоречат, а дополняют друг друга, так как направлены к одному — к обеспечению максимально лучших условий жизни трудящихся. И то и другое — свидетельства нашего неудержимого движения к коммунизму.

К концу 1960 года продолжительность рабочей недели в нашей стране уменьшится в среднем до 40,5 часа, станет на 4—5 часов короче, чем в крупных капиталистических государствах. Но, несмотря на это, мы в несколько раз быстрее движем вперед свою экономику.

Наши трудовые успехи опираются на незыблемые законы развития социалистической экономики. И поэтому победа Советской страны в мирном соревновании является исторически неизбежной.

Когда речь заходит о борьбе со временем, о часах и минутах, хочется воочию представить себе эти трудовые минуты жизни Советской страны. Вот несколько цифр.

В 1958 году за одну минуту выплавлялось свыше 106 тонн стали, добывалось около 220 тонн нефти, производилось свыше 443 300 киловатт-часов электроэнергии. К концу семилетки цена минуты поднимется до 175 тонн стали, 463 тонн нефти, 951—989 тысяч киловатт-часов электроэнергии.

При знакомстве с этими удивительными цифрами прежде всего поражает, что означает для народного хозяйства страны каждая минута труда. С другой стороны, какой гигантский выигрыш времени дают все те миллионы тонн стали, которые наши металлурги выдали сверх плана 1959 года! Как из килограммов вырастают тонны, так из сэкономленных минут вырастает наша твердая уверенность в досрочном выполнении семилетнего плана.

Мощные успехи, достигнутые страной в 1959 году, наращенные ею темпы позволили пересмотреть и значительно увеличить задания на 1960 год. За первые два года семилетки задания контрольных цифр по промышленному производству будут перевыполнены примерно на 100 миллиардов рублей.

В любой отрасли хозяйства мы видим показатели стремительного роста. Будут достигнуты ответственные рубежи в горнорудной промышленности — так, за этот год добыча железной руды будет обозначаться уже трехзначной цифрой; перешагнув первую сотню, она достигнет 105 миллионов тонн. Эта высокая цифра согласуется с новым подъемом металлургии. 65 миллионов тонн стали дадут стране металлургические гиганты, в том числе новые домны и мартены, которые встанут на Магнитогорском, Челябинском, Орско-Халиловском, Нижне-Тагильском, Ново-Липецком и Череповецком комбинатах. Свою первую продукцию выпустит Карагандинский металлургический завод.

Второй год семилетки будет отмечен существенным сдвигом в топливном балансе страны. Добыча нефти возрастет почти на 15 миллионов тонн и составит 144 миллиона тонн, а добыча газа увеличится более чем на одну треть и превысит 53 миллиарда кубометров.

В плане 1960 года предусмотрены задания, обеспечивающие дальнейший крутой подъем всех отраслей сельского хозяйства. Важнейшие решения Пленума ЦК КПСС наметили меры, осуществление которых сыграет выдающуюся роль в развитии нашего сельского хозяйства.

На основе технического перевооружения сельскохозяйственного производства в новом году будет достигнуто повышение урожайности всех культур и расширение кормовой базы, увеличится поголовье скота и возрастет продуктивность общественного животноводства. Число электрифицированных колхозов составит примерно две трети их общего количества. Эти высокие темпы электрификации села опираются на значительный рост выработки электроэнергии.

Цифры плана развития народного хозяйства СССР на 1960 год, утвержденного третьей сессией Верховного Совета СССР, одна выше другой.

И понятно, что хотелось бы перечислить их все. Но, называя их и гордясь ими, мы убеждены, что и эти цифры будут превзойдены, что страна выполнит этот план раньше, чем начавшийся год успеет завершить бег своих дней. Сейчас на многих предприятиях страны развертывается соревнование за досрочное выполнение плана 1960 года.

В нашем состязании со временем, в работе на большой скорости многое зависит от технического новаторства.

Повышенные обязательства могут быть выполнены только на основе более высокой производительности труда, широкого внедрения в производство новой техники. А новая техника требует новых знаний. Чтобы управлять новейшими машинами, разбираться в сложных технологических процессах, нужна разносторонняя подготовка, высокая степень образования. Поэтому не случайно, что одним из девизов участников славного движения бригад и ударников коммунистического труда стало — учиться, постоянно расширять свой кругозор, дружить с передовой наукой и техникой. Комсомол призвал всю советскую молодежь овладеть техническими знаниями, включиться во Всесоюзный поход за повышение общеобразовательного и культурно-технического уровня. В 1960 году каждый участник похода должен проявить всю свою страстность, энергию и настойчивость в борьбе за овладение знаниями, за технический прогресс во всех отраслях народного хозяйства.

Жить и работать по-коммунистически — с этим девизом входит наша страна в новый год своей жизни.

Ангарский исполин

Каждому, кто приезжает в Братск, прежде всего советуют подняться на вершину Пурсейского утеса, откуда открывается грандиозная панорама строительства Братской ГЭС. Взойдешь на утес, смотришь на раскинувшуюся внизу стройку и невольно поражаешься силе и дерзости людей, создавших это исполинское чудо инженерной мысли.

Мы стоим на левом берегу Ангары. Широкая перемычка, в которую уткнулась река, и есть то место, где 19 июня 1959 года с «МАЗов» и «ЯЗов» соскальзывали в воду двадцатитонные диабазовые глыбы. Здесь шло перекрытие Ангары.

В Братск мы попали через неделю после этого знаменательного события. К этому времени уже была отсыпана широкая земляная дамба, по которой свободно мчались грузовики. Но маленький трудолюбивый бульдозер еще продолжал сталкивать в воду кучи грунта — расширял насыпь.

За перемычкой сразу начинался котлован. Сверху он похож на огромную, неподвижно застывшую посреди реки баржу. Со всех сторон его окружает вода. Сквозь грунтовые стенки она просачивается и в котлован. Мощными насосами ее откачивают день и ночь. Нужно осушить котлован, убрать с его дна грунт и обнажить гранитное ложе реки.

В тот день до камня оставалось совсем немного, менее полуметра. Работы велись вручную. Не потому, что на Братской ГЭС мало машин. Нет, их тысячи. Но бывают случаи, когда техника пасует перед чуткими человеческими руками. Последний слой грунта надо снять очень бережно, чтобы не повредить монолитность каменного ложа реки, с которым намертво должен спаяться бетонный фундамент гидростанции.

Из котлована дорога взбирается на бетоновозную эстакаду, проложенную над правобережной частью плотины. Здесь уже поставлены бетонные быки. Между ними через узкие донные отверстия и проходит сейчас вся масса ангарской воды. Нетрудно себе представить, какие буруны кипят вокруг этих столбов. Но справиться с ними река уже не может. Поверх опор с каждым часом, с каждым ковшом бетона все выше и выше поднимается тело плотины. Скоро оно достигнет высоты 104 метров. В свое время проектировщики рассчитывали на мощность электростанции в 3,6 миллиона киловатт. Но позже выяснилось, что Братская ГЭС сможет дать еще 900 тысяч киловатт. Причем мощность увеличивается, и стоимость строительства уменьшится больше чем на два миллиарда рублей.

Где же пройдет верхняя граница плотины?

Стоя на эстакаде, мы поднимаем головы. Там, в ослепительно синем небе, без устали вертят полукруглыми шапками башенные краны. Наверное, выше их, вон по краю тех береговых скал. Там уже нависли над пропастью лапы монтажного крана, машины прямо-таки космических размеров. Нет, еще выше, там, где над монтажным краном горят огромные буквы: «ВПЕРЕД, К КОММУНИЗМУ!»

В. Ревич

Фото А. Горячева и Н. Черна

По дорогам мира

Лунный календарь

Высота гор, окружающих Бейрутский залив, ненамного превышает тысячу метров. В летние ночи они усыпаны жемчугом светящихся окон элегантных вилл. Здесь, на склонах хребта Ливан, «первые десять тысяч» укрываются от зноя и морской сырости. Огни переливаются, как парчовые складки огромного занавеса, поднятого над барельефом города. С наступлением сумерек огни устремляются к берегу, словно тоскуя по соленому морю, волны которого бьются о пляжи Святого Симона и Святого Михаила.

Столь живописная картина открылась нам в одну из августовских ночей. Вдруг горы, по склонам которых мы двигались с севера, вроде бы стали выше. Как раз в это время из-за них выкатилась луна, шутя поборолась с парчовым мерцанием огней и перекочевала на бескрайный морской простор.

— Ребята, знаете что? Давайте отсчитывать время нашего путешествия не месяцами, а лунами. И тогда вместо шестидесяти месяцев за пять лет наберется шестьдесят пять лун! Пять лун сверх плана в виде премии!

В «ход планирования» вплелся голос муэдзина — назойливый, плачущий, хрипло-дрожащий. Над нами, рядом со звездой, воткнутой в полукружие жестяного полумесяца, вспыхнул столб из электрических лампочек — знак того, что настал час шестой молитвы. Лунный свет заливает похожий на луковицу шпиль и верхнюю часть минарета с балкончиком. Но где же муэдзин? Вот он набрал воздуху перед новой сурой, и снова несется его плачущий голос над крышами города и серебристо мерцающим морем.

Ах, вот как прославляют аллаха в современном Бейруте! Четыре репродуктора, по одному на каждую часть света, грампластинка — и без лишних хлопот! В половине четвертого утра игла в первый раз касается пластинки. Спустя два часа, после того как стихнет пение петухов, игла опускается снова, давая возможность кучке правоверных, занятых подвозом щебня и песка для стройки, положить на минутку лопаты и поклониться Мекке. Третий сеанс — в полдень, когда преимущества микрофона перед простым голосом наиболее ощутимы, затем четвертый, пятый... А через два часа после захода солнца, когда луна плывет высоко в небе, куда приятнее опереться о каменные перила балкончика на минарете и спокойно любоваться далью, чем надрывать голосовые связки вечно однообразным пением...

***

Наша июльская луна относится не к Средиземному морю, а к Эгейскому. Она вынырнула на восточных подступах к Измирскому заливу, едва мы, усталые от целого дня езды и фотосъемок в каменном пекле античного Пергама, заглушили, наконец, моторы машин.

Лунный свет играл веерами пальм, тихо склонявшимися над водою, и напоминал о шелесте волн в камышах Поградецкого (Охридского) озера: предыдущую луну, июньскую, мы встретили на границе Албании и Югославии.

И еще один шаг назад, к Адриатике, на террасу отеля в Дурресе, где в лунную майскую ночь мы строили планы поездки по южной Албании.

И, наконец, та, апрельская, луна.

***

Бумагам не видно конца.

— Вот опись оснащения экспедиции на английском, заверенная таможенным управлением. Здесь страховые полисы машин — на чешском, русском, английском и немецком, а вот международные водительские права и технические паспорта машин; вчера получено разрешение на право пользования радиопередатчиками, тоже на трех или четырех языках. Журналистские удостоверения вы взяли. А паспорта... Бог мой, где же паспорта? Минуту назад они лежали здесь...

Спокойно, главное — спокойствие, дышать глубже! До отъезда еще целых десять минут. Машины, чрева которых вчера с самого утра до поздней ночи поглощали оснащение, все еще могут принять в себя груз. Двенадцать лет назад положение было намного хуже. Тогда прямо с тротуара на Силезской улице мы запихивали в «татру» оснащение навалом и только в Пльзене получили возможность уложить все как следует...

Маленькую площадь перед Домом ученых Чехословацкой Академии наук, через которую обычно за день проходит несколько десятков людей, сегодня не узнать. Вокруг готовых в отъезду машин толпятся друзья и знакомые, решившие прийти к моменту, когда машины сделают первые метры долгого-предолгого путешествия.

На распутье

— Шли бы вы уже, — подгоняют нас журналисты. — Нужно же нам написать, что после многолетней подготовки экспедиция стартовала в точно назначенное время.

Наконец-то взмах ножниц. Старт!

Машины еле пробивают дорогу в толпе. Как нам поблагодарить всех этих людей за их бесконечное доверие, за проявления дружбы, за мгновенные рукопожатия, за пожелания счастливого пути и счастливого возвращения?

Ровно двенадцать лет назад Иржи здесь, перед мостом Палацкого, повернул руль «татры» в направлении Африки. Теперь, кажется, стрелка дорожного указателя зовет нас: Азия — прямо!

Еще раз оглядываемся на панораму Градчан. Прощай, Прага, расти и стань еще краше к тому времени, когда мы снова вернемся к тебе...

***

Сегодня пограничники пропустили на самую границу половину населения Ческе-Веленице. Пришли пионеры, чтобы побеседовать в промежутках между совершением таможенных формальностей, пришли читатели, чтобы получить автограф, датированный 22 апреля 1959 года.

Паспорта готовы в два счета, несколько дольше длится таможенный досмотр, но вот первая печать поставлена на длинный перечень оснащения. Сколько еще печатей прибавится на нем, пока колеса машин выведут трассу, существующую пока лишь на картах трех континентов?

...Машины жадно рванулись в темноту, оставляя за собой щит с надписью «Republik Osterreich».

А из-за леса вдруг вынырнул красноватый диск светила, нулевой луны нашего пути.

Там, за рекой, — Чехословакия

— Два номера в отеле «Вестбан» вам приготовлены. Машины оставьте на стоянке у вокзала. И было бы хорошо, если бы вы поторопились, пресс-конференция начинается через тридцать минут. На ней будут также представители Международного африканского общества, они хотят вручить вам дипломы почетных членов.

На то, что мы не всегда будем спать в машинах, мы, разумеется, рассчитывали, но не ожидали, что это случится так скоро, в Вене.

...Документы, рекомендации, перечень оснащения, опись запасных частей, адреса, которых набралось от знакомых и незнакомых друзей несчетное количество, дорожные карты, почтовая бумага, заметки времен подготовки — все сложено в большом дорожном чемодане.

И вот объявляется «воскресник». Кабинет атташе превратился в небольшую кустарную мастерскую: один очерчивает папки, другой отрезает лишние миллиметры, третий приводит в систему материалы, а четвертый рассовывает их по местам. Кроме того, нужно перенумеровать несколько сотен катушек с чистой фотопленкой — дать каждой нечто вроде свидетельства о рождении, ответить на гору корреспонденции, полученной в Праге в последнюю минуту. В час ночи гаснет свет. Мы совершенно забыли об ужине и даже о том, что было воскресенье.

Новый день новой недели начинается в десять утра «австрийским» стартом от Шварценбергской площади.

* * *

А вечером, около семи, мы уже проезжаем через венгерский Комаром. Сквозь заросли ольхи и плакучей ивы за лугом матово поблескивает поверхность Дуная, за ним — чехословацкое Комарно. Давно ли мы приезжали туда, чтобы осмотреть верфи, побеседовать с рабочими о планах предстоящего путешествия! Теперь и на Комарно, и на Комаром, и на Дунай опускается теплый апрельский вечер. В Праге, в Копршивнице, в Готвальдове, наверное, не подозревают, что именно в эту минуту мы смотрим за реку, домой...

Печати у нас нет...

Мы надолго запомнили тебя, дорогой Будапешт, хотя минутки для знакомства с тобою мы буквально крали в промежутках между официальными визитами, встречами со студенческой молодежью, держанием микрофонов у рта, посещениями редакций и подписыванием книг. Мы включили тебя в число трех красивейших городов мира наряду с Рио-де-Жанейро и, разумеется, Прагой. С обоими ты можешь сравниться выразительностью силуэта, обилием зелени, красотой зданий, зеркальным сиянием вод и приветливыми улыбками людей.

— Мы столько всего вам хотели показать, но что с вами поделаешь, если голова у вас переполнена Азией, — укоряют нас гостеприимнеишие будапештцы. — Обещайте хотя бы, что приедете к нам в отпуск, когда через пять лет вернетесь домой. Тогда снова заглянем к «Королю Матиашу», раз он вам уж так понравился.

— Приедем обязательно, ведь мы живем так близко. И тогда-то уж научимся произносить такие слова, как... ви-сонт-ла-та-шро!

— Да, счастливо, до свидания, висонтлаташро!

В Кишпеште, юго-восточном предместье Будапешта, снова наступает будний день. Понемногу успокоилось первомайское движение, когда приходилось шаг за шагом пробиваться через скопления транспорта, умолкло ликование перед трибунами на площади Героев, этой Вацлавской площади венгерской столицы. А перед глазами возникают смеющиеся лица будапештцев, улыбки девушек и парней...

В шуме колес и плеске дождя, только что пустившегося с затянутого тучами неба, кажется, еще звучит голос Первого мая, дня, который праздновали миллионы людей во всем мире. Но сейчас праздник уже действительно кончился, наступил будний день.

Перед нами проносится бескрайная равнина, плодородная венгерская «пуста», известная нам еще по учебникам. Бескрайные поля кукурузы, потом еще более бескрайные поля подсолнухов, снова кукуруза; то там, то здесь рощица белых березок, за нею мелькнут крыши хутора, и вот уже снова поля кукурузы — и так до бесконечности.

Дождь барабанит по крышам обоих машин все слабее и, наконец, перестает. Останавливаемся в аллее высоких тополей, в двенадцати километрах за Сегедом, у самой венгеро-югославской границы.

Иржи сидит за радиопередатчиком. В эфир летят сообщения о том, что мы в двух километрах от югославской границы, что завтра на рассвете покидаем Венгрию. Из репродуктора доносятся позывные нашего старого знакомого из Восточной Африки, Робби. Несколько лет назад мы провели с ним не один вечер возле его передатчика в Найроби, там, откуда прекрасно видна снежная папаха Килиманджаро.

— Спасибо за приветы, Робби, разве мы можем тебя позабыть! Тот кусочек лавы, который ты нам подарил в Найроби, храним до сих пор. Подожди на диапазоне, через пять минут я свяжусь с тобою снова, ко мне пришли гости...

У открытых дверей машины стоят три пограничника, автоматы поперек груди. Сложный венгеро-русско-чешский разговор длится гораздо дольше объявленных пяти минут. Наконец мы поняли: ребята хотят получить письменное подтверждение того, что они действительно были у нас, что выполнили свой служебный долг.

— Вот печати, молодцы, у нас нет. А справку мы с удовольствием вам напишем, хоть по-чешски, хоть по-русски.

Они удовлетворены, сильно трясут нам руки, и старшина засовывает под шапку лист бумаги.

Мы снова услышали голос Робби в приемнике. Он стал деликатно прощаться:

— Идите-ка лучше спать, Жорж и Миро, у вас наверняка есть заботы поважнее, чем тратить время на разговоры со старым болтуном из Кении. Я бы очень хотел еще раз слышать вас...

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд

Фото авторов

Перевод С. Бабина и Р. Назарова

Девятый бастион

140 лет назад, 28 января 1820 года, русские мореплаватели увидели сквозь косые строчки падающего снега далекий ледяной берег. Это была неизвестная прежде шестая часть света — Антарктида.

Русская антарктическая экспедиция под руководством Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева утвердила за Россией первенство в открытии нового материка. Были описаны сотни миль его побережья.

Дело, начатое русскими мореплавателями, успешно продолжают советские моряки и ученые. С 1947 года к берегам Антарктиды плавает китобойная флотилия «Слава». А в феврале 1956 года в ледяной пустыне была открыта наша первая научная обсерватория Мирный. Во время Международного геофизического года советские полярники вели наблюдения уже на восьми станциях, причем шесть из них находились в глубине антарктического материка.

В прошлом году возникла новая, девятая станция, названная «Лазарев». Она была создана почти в том же районе, где 140 лет назад русские мореплаватели впервые увидели берег Антарктиды. О создании этой станции, о жизни и работе бесстрашны, советских полярников рассказывает в публикуемом ниже очерке начальник станции Юрий Александрович Кручинин.

30 января 1959 года ледокольный дизель-электроход «Обь» покинул рейд Мирного, взяв курс к Земле Королевы Мод.

Вечером 10 февраля мы достигли места назначения и стали на якорь у припая. В 14 милях на юге возвышался ледяной берег, а за ним мерцали позолоченные заходящим солнцем пики горного пояса.

На следующий день начали разведывательные полеты. На припай спустили окрашенный в хорошо заметный на снегу красный цвет самолет «АН-6» и вертолет «МИ-4». Самолет под командованием Леонида Зотова ушел на запад вдоль барьера, чтобы выяснить ледовую обстановку и наметить место постройки станции. Он пролетел более 200 километров, но нигде не обнаружил выходов коренных пород. Безрезультатно окончился и рейс вертолета на восток, в глубину шельфового языка.

Утром 12 февраля капитан «Оби» А. И. Дубинин, начальник морского отряда профессор В. X. Буйницкий и я поднялись на «АН-6» в воздух, чтобы ознакомиться с совершенно неизвестной областью, лежащей между массивом Вольтат на востоке и горами Сёр-Роннане на западе. В задачу нашего рейса входила также предварительная разведка трассы трансантарктического похода из Мирного на станцию Лазарев через географический Южный полюс, намечаемого на весну—лето 1959 — 1960 годов.

Мы приникли к иллюминаторам, приготовили фотоаппараты, полевые книжки. Промелькнули под крыльями айсберги, и вот потянулась бесконечная, совершенно ровная поверхность шельфового ледника.

Вдруг впереди замечаем темное пятно. Отчетливо вырисовывается нунатак — вершина скрытой под толщей льда горы, затем вершины пошли уже целыми группами. Мы переходим от борта к борту, поспешно делаем зарисовки, щелкаем затворами аппаратов: ведь этих гор нет еще ни на одной карте, их не видел ни один человек.

Воздушная разведка показала, что удобного места для строительства станции на протяжении 600 километров от побережья нет. Поэтому приняли решение строить станцию на шельфовом языке — недалеко от стоянки корабля. Здесь, возле барьера, образовались снежные надувы, по которым тракторы могли подниматься на шельф.

14 февраля, пользуясь светлой ночью, приступили к выгрузке тракторов, вездеходов, двух балков — небольших деревянных домиков, установленных на санях (в одном из них находилась электростанция, в другом — жилое помещение и радиостанция). Умеренный ветер, дувший всю ночь, достиг днем силы урагана.

Лед припая стал откалываться — надо было срочно спасать тракторы и грузы, отвозить их как можно дальше от разрушающегося припая. В двух шагах ничего не было видно, ветер сбивал с ног, люди катились по гладкому льду, пока не удавалось зацепиться за сугроб. Дышать было трудно, на лице образовывалась ледяная маска. С большими усилиями отвели сани на юг на 400— 500 метров и вернулись к кораблю, ориентируясь только по направлению ветра. Вокруг корабля обломало почти весь лед, он держался только на носовых тросах. Подниматься на борт пришлось по штормтрапу.

Скоро вернулась группа из 17 человек, отвозившая и закреплявшая вертолет. А через 10 минут после их возвращения последнюю льдину возле борта оторвало и унесло. Дизель-электроход, оказавшийся в чистой воде, с трудом развернулся против ветра и подошел к барьеру, уткнувшись носом в снежный козырек. Корпус его сотрясался, все дизели работали полным ходом, чтобы удержать корабль на месте.

19 февраля возобновили разгрузку корабля. Забили бревнами разошедшуюся возле барьера трещину; тракторы повезли на станцию сани, груженные деталями сборных щитовых домов. За сутки успели сделать многое: собрали фермы фундамента жилого здания, начали изготавливать фундамент электростанции. Но работы пришлось приостановить: опять началась пурга, продолжавшаяся до 25 февраля.

Между тем осень уже вступила в свои права, ночи стали темными, температура понижалась. Во время затишья полыньи затягивались молодым льдом. Как только погода несколько улучшилась, все вышли на разгрузку и строительство. Одновременно велась разбивка метеоплощадки, строительство аэрологического павильона и установка радиомачт.

Станция представляет собой жилой дом площадью около 80 квадратных метров. Кроме трех спальных комнат, здесь есть медпункт, аккумуляторная и рабочее помещение для радиста, метеоролога, аэролога, наконец кают-компания, где один угол занимает камбуз. К жилому дому примыкает склад, непосредственно за ним находится электростанция, где стоят два дизель-генератора. Здесь же шестиметровая комната «банно-прачечного комбината». Жилой дом соединяется с другими помещениями крытым двором и коридором. Все здания вытянуты по направлению господствующих ветров — с востока на запад.

10 марта станция была открыта. В этот день семь зимовщиков, экипаж корабля и члены морской экспедиции выстроились возле мачты. А.И. Дубинин подает команду, и алое полотнище Государственного флага СССР гордо взмывает над новой южнополярной станцией Лазарев. В эфир передано сообщение об открытии станции и первая метеосводка. Наступают минуты расставания. Мы остаемся одни. Началась зимовка.

Метеорологические и магнитные наблюдения на станции вел Николай Макаров. Через каждые шесть часов в любую погоду он шел снимать показания приборов, установленных на метеорологической площадке. Результаты наблюдений передавались в Мирный, где синоптики использовали их для составления прогнозов погоды. Помимо программных работ, Макаров продолжал начатое им еще в 1957 году на станции Пионерская изучение форм снежинок. По форме снежинок можно даже в полярную ночь определить, какие облака покрывают небесный свод, что очень важно для предсказания погоды.

После отделки аэрологического павильона аэролог Николай Рукавишников приступил к ежесуточному выпуску радиозондов — шаров объемом в 1—1,5 кубического метра, к которым прикреплялась маленькая коробочка с прибором.

Сушей, вернее необозримой плоской снежной поверхностью шельфового ледника, занимался я. «Жизнь» ледника зависит прежде всего от накопления и расхода льда. Накопление может происходить за счет твердых осадков, расход — от таяния льда, снега, откалывания айсберга. Чтобы узнать, как происходят здесь эти процессы, от станции на 5 километров в глубь шельфового ледника было расставлено несколько десятков вех. По изменению их высоты относительно уровня моря мы и определяли нужные данные.

Скорость движения ледника определить труднее: ведь нигде не было неподвижной точки, от которой можно было бы делать измерения. Мы поступили таким образом — на специальном глациологическом полигоне расставили 32 вехи. Положение одной из них установили с помощью астрономических определений. Изучение их смещений позволит сделать подсчет скорости.

Осень стояла бурная. С запада один за другим шли циклоны, приносившие с собой сильные восточные ветры. За прошедшие полгода было больше половины дней со штормом, в том числе около трети с ураганом. Иногда пурга длилась по 10—12 дней подряд. Ураганы портили приборы, рвали протянутые на стойках кабели, уносили термометры.

Но главным нашим врагом были снежные заносы. Дома оказались под снегом до самой крыши, выходить наружу стало возможно лишь через предусмотрительно сделанные верхние люки. Но в этом была и положительная сторона: в комнатах стало теплее, порывы ветра больше не сотрясали здание.

Штормовые дни сменялись ясной погодой, когда температура понижалась до минус 20 градусов. Тогда мы откапывали занесенное снегом имущество, исправляли поломки, причиненные ураганом.

В начале мая наступила зима. Правда, ее приход не принес каких-либо перемен. Только температура воздуха понизилась до 25—35 градусов ниже нуля, стало меньше снегопадов и ураганов.

Солнце не показывалось из-за горизонта, и в безоблачную погоду часто можно было наблюдать улыбку полярных ночей — полярные сияния. Некоторые были очень красивы, но их красота нас не радовала: в эти часы обрывалась наша единственная связь с Родиной. Иногда по целой неделе Игорь Озеров тщетно старался связаться с Мирным или поймать московские радиостанции.

Но все имеет свой конец. Кончилась и полярная ночь. 20 июля показался над горизонтом край солнца, встреченный нашими радостными криками. Началась подготовка к давно намеченным разведочным поездкам по ближайшим окрестностям станции.

Ю. Кручинин, начальник станции Лазарев Август 1959 года, станция Лазарев

Рекой неожиданных открытий

Летом 1958 года комсомольцы Иркутской области объявили массовый геологический поход за полезными ископаемыми: в Саянские горы, в прибайкальскую тайги, на Витимо-Патомское нагорье отправились сотни геологов-любителей. В журнале «Вокруг света» (№ 8 за 1959 год) рассказывалось о первых успехах молодых энтузиастов. Итоги прошедшего лета показывают, что поход ширится, крепнет. Если в 1958 году в тайгу на поиски отправились 164 отряда, то в 1959 году — уже 743. Целая армия! Новички, впервые столкнувшиеся с нелегкой и кропотливой работой геолога, становятся помощниками разведчиков недр, их поиски приобретают все большую целеустремленность. Поход — школа, которая воспитывает вдумчивых, настойчивых искателей, любящих и знающих природу. За прошедшее лето в Иркутское геологическое управление от участников похода поступило около 400 заявок. Многие из открытий представляют несомненный промышленный интерес. В этом номере журнала мы публикуем записки инструктора-геолога Юлии Казимировны Дзинкас, в которых она продолжает разговор о геологическом походе.

1

В понедельник я еще раз просматриваю заявки, которые предстоит проверить в Тайшетском районе. Писем много. Охотники, лесорубы, пастухи, строители, рыбаки просят приехать посмотреть их находки, а заодно показать, как искать полезные ископаемые, просят привезти поисковые приборы, популярные книги по геологии.

Больше всего заявок от охотников Ильиных: «Многоуважаемая Юлия Казимировна! Отправляю Вам подозрительную породу. Скала по реке Тагулу, 200 метров высотой и километр длиной. Все камни кипят от соляной кислоты; подозреваю известняк. Есть и еще находки. С нетерпением жду приезда. Ваш геопоходчик Ильин».

«Нашли интересный камень, должно быть кварц — в нем золотая прожилка. Посмотрите обязательно, может, на жилу наткнулись. Ильины».

«Много интересных камней нашли в заброшенной старой шахте, близ устья Малого Тагула у В. Саяна».

Да, надо ехать не откладывая!

В управлении нас, инструкторов, называют районными геологами. Это не должность. Это, как принято говорить, общественная нагрузка. Помимо своих основных обязанностей, связанных с задачами комплексной тематической экспедиции, я и мои коллеги отвечаем за геологический поход в различных районах необъятной страны Иркутии. Результаты работы измеряются не только нашими собственными изысканиями, но и количеством и качеством заявок, поступивших от тех, кого нам удалось приобщить к великому делу народного поиска.

Как всегда, я отправляюсь в Тайшет с Ниной Александровной Глазковой. Она тоже «тайшетская», тоже районный геолог, и мы «делим» угодья обширного района, уточняем маршруты. Я поеду вместе с Ильиными по Бирюсе и Тагулу на юг, к предгорьям Саян, а Нина Александровна — на восток, к станции Разгон.

В последний раз просматриваем, все ли взято в дорогу. Сборы районного геолога дело нелегкое. Помимо вещей, которые обычно берешь, отправляясь в экспедицию, надо прихватить увесистую кипу книг и брошюр по минералогии, петрографии, руководств для поисковых работ, геологических карт, рулоны плакатов, добрую дюжину горных компасов, карманных радиометров...

Когда весь этот багаж укладывается в бездонные рюкзаки, Нина Александровна говорит с улыбкой:

— Теперь я понимаю, что такое общественная нагрузка...

2

Тайшет. Старинный городок, каких немало на Транссибирской магистрали: дощатые тротуары, деревянные дома с резными наличниками, пыльные улицы, по которым тянутся вереницы грузовиков. Таков старый Тайшет. Новый, каменный город, существующий пока что в чертежах «Гипрогора», вырастет несколько севернее.

В райкоме комсомола нас встречает первый секретарь Светлана Емельяненко. Мы с ней старые знакомые. Всего лишь месяц тому назад мы со Светланой организовывали массовый слет юных геологов на берегу Бирюсы и крепко сдружились за те дни, которые провели в палатках. Райком комсомола стал центром геологического похода. В его уютный деревянный флигелек приносят заявки, здесь можно получить снаряжение для похода, литературу по геологии. В одной из комнат райкома висит геологическая карта района, на которую нанесены маршруты Ильиных — лучших разведчиков похода. Ильины — частые гости в райкоме.

Светлана начинает свой импровизированный отчет о делах геологических.

— Мы, Юлия Казимировна, девять баз организовали на наших предприятиях. Палатки выдаем, молотки — все, что нужно. Уже ребята с авторемонтного ходят в тайгу, с гидролизного, лесопильного. Увлеклись!

— Ты расскажи про вертолет, — вставляет Люба Юсоха, инструктор райкома.

— Да, вертолет! Что было!.. Отпечатали мы в своей типографии четыре тысячи листовок и попросили летчиков разбросать их над районом. Те послали вертолет по круговому маршруту — все деревни облетели, зимовья, лесоучастки. Нам из самых глухих мест теперь присылают заявки. Вот посмотрите: пять заявок пенсионера Беспрозванного из Сереброво.

Я беру в руки листовку. Призыв к охотникам, лесорубам, колхозникам. Советы начинающему геологу, шкала твердости минералов — все правильно.

— Вы на обратной стороне посмотрите.

Переворачиваю розовый квадратик бумаги. Стихи! Те самые, которые я когда-то читала Светлане:

Свой легкий дом из парусины

В заплечный уложи мешок,

Оставь знакомые равнины

Для неизведанных дорог...

...Туда, где вечный лед сияет,

Ступи на хрупкие пласты

И докажи, что не бывает

Недостижимой высоты!

— Мы решили, что без стихов никак нельзя, — рассудительно вставляет Светлана.

3

Райкомовцы выделяют в помощь нам «Люську». «Люська» — удивительное создание. Ее знает весь город, за ней бегают толпы ребятишек. Это «пикап», до того миниатюрный, что кажется моделью грузовика. В Тайшете шутят, что «Люська» собрана из частей мотоцикла и швейной машины. Как бы то ни было, «Люська» бегает и, если требуется, работает на геологию. Главный конструктор машины, работник райкома комсомола Виталий Ильин, или, попросту говоря, Витенька, души не чает в своем детище.

Первый визит — к охотникам Ильиным. В Тайшете много Ильиных, но «наших» знает весь город. Старший в семье, Олег Николаевич, держит в районе первенство по добыче соболей, его брат Игорь Николаевич — лучший «белкач». И все вместе они первенствуют в геологическом походе. Двадцать одну заявку подали в этом году. Ильины смело выступили против еще бытующего среди охотников предрассудка: дескать, камешки собирать — для настоящего промысловика занятие несерьезное, детское. Глядя на них, другие охотники и рыбаки «подались в геологию». Уж если Ильины чем-нибудь увлеклись — значит дело хорошее...

Мы уже несколько раз встречались с Ильиными, учили их, как отбирать породы, составлять коллекции. Опытные таежники, они приносят в Тайшет образцы, собранные в таких диких местах, где редко бывали геологи.

Ильины ждали моего приезда. Маленький, сухощавый, исключительно собранный, как и все таежники, в своих движениях, Игорь Николаевич готовится в дальний путь. Не хватает лишь одного: горючего для моторной лодки. Его здесь ни за какие деньги не достанешь. Снабженцы из промыслового союза как-то забывают, что теперь охотнику нужны не только порох и свинец, но и бензин. Мы обходим тайшетских шоферов. Те вначале мнутся, но, услышав о геопоходе, соглашаются поделиться своим бензином:

— Ладно уж, если такое общественное дело...

Наступает день, и «Люська» отвозит нашу экспедицию в поселок Бирюса, откуда начинается нелегкий водный путь к южной границе района.

4

Наша лодка идет против течения... Почему прозвали эту реку Бирюсой? Должно быть, ее первооткрывателей удивил цвет воды—поистине бирюзовый. Бирюса — настоящая кладовая горных пород, которые она выносит своим быстрым течением из Саян. На ее берегах сама природа собрала коллекции разнообразнейших минералов. Не случайно все свои традиционные геологические слеты тайшетские комсомольцы проводят на берегах Бирюсы.

День ясный, солнечный. Воздух настолько прозрачен, что видна каждая ягодка на Пышных алых гроздьях прибрежных рябин. Все круче становится гористый правый берег, все выше поднимаются над нами остроконечные пихты и ели, вцепившиеся корнями в самый обрыв. Места суровые, дикие. Но Ильины здесь как дома: шутят, смеются, развлекают меня бесконечными рассказами об охотничьих приключениях. Очень у них ценится чувство юмора — неизменный признак добродушия. Как это водится в счастливых и крепко спаянных семьях, за каждым Ильиным закреплено ласковое прозвище. Игоря Николаевича по причине его хозяйственных склонностей называют не иначе, как «Старшина», сына его, рослого охотника Игоря Игоревича Ильина прозвали «Три И», его двоюродного брата Шурика — «Оборотнем» за светлые, золотистые, ниспадающие до плеч локоны, которые украшают молодого охотника каждый раз, когда он возвращается из тайги.

Вечереет. Игорь Николаевич направляет лодку к берегу. «Три И» быстро разжигает костер. Палатку не разбиваем — тепло. Можно спокойно ночевать у огня. Игорь Николаевич достает из кармана небольшой кусок жильного кварца — на камне тускло поблескивает какое-то желтое вкрапление. Охотнику не хочется терять времени зря: не так уж часто приходится ему путешествовать с инструктором.

— Не золото, Юлия Казимировна?

Я знаю, у Ильина тайная мечта — найти уран. Недаром он как-то попросил подарить ему радиометр и долго возился с ним, стараясь проникнуть в загадку щелчков, которыми прибор отвечает на близость радиоактивных элементов. К золоту Ильин равнодушен, в эту минуту им руководит чистая любознательность.

Я внимательно рассматриваю блестку. Вижу сверкающий золотистый кристалл пирита — серного колчедана, как правило сопутствующего золоту.

— Нет, это не золото. Но поблизости от того места, где найден камень, оно может быть.

Объясняю Ильиным, что такое парагенезис — закон совместного нахождения минералов. Игорь Николаевич кивает головой:

— Понятно, однако. Значит, золото и пирит — свояки? Будем знать...

Он быстро схватывает научные положения и тут же переводит их на понятный каждому язык — способность, которой не могут похвастать иные авторы научно-популярных книг.

5

И снова непрерывный однотонный гул мотора. На второй день путешествия входим в левый приток Бирюсы — Тагул. Чувствуется близость гор — у Тагула уже оба берега скалисты, обросшие мхом камни громоздятся над водой. По толчкам, которые иногда испытывает лодка, догадываешься о возросшей упругости течения. Русло выкручивает какие-то кольца; по берегам зияют темные окна пещер, промытых водой в карбонатных породах. Треск мотора становится оглушительным.

— Эхо тут славное, — говорит Игорь и, сложив ладони рупором, кричит: — Старшина!

— Ашина-ына-на-а, — четырежды откликаются скалы.

Останавливаемся на отдых в Георгиевне — последней деревушке на Тагуле, далее — лишь одинокие зимовейки. У деревенского магазина, на самом «бойком месте» — здесь всегда можно встретить приехавших за продуктами охотников, — я вижу плакат: «Включайтесь в геологические поиски!» Какая приятная неожиданность — вдали от дорог, в деревне, где нет ни телефона, ни телеграфа, услышать отклик похода.

— Это Степан Кляуз повесил, — говорит Игорь Николаевич. — Старший механик колхоза. Я ему привез, а он уж и повесил.

Мы идем к старшему механику, представляющему в этих краях интересы геопохода. Кляуз оказывается добродушным, исключительно гостеприимным человеком — у него всегда находят приют приезжие. «Не дом, а гостиница», — говорят Ильины.

— Оставьте здесь все, что у вас лишнего, — советует мне Старшина. — Впереди пороги.

Много там под водой осталось всякого добра: и ружьишки и палаточки...

6

Сейчас покажу «Часовню»! — кричит Игорь Николаевич.

Я вижу высоченную скалу, гигантским зубом вонзившуюся в небо. Я уже слышала о «Часовне» — о ней рассказывал мне директор Тайшетского лесхоза Нарбутов, большой знаток своего края, оказавший немалую помощь геопоходу. О «Часовне» ходят легенды, суеверные люди опасаются ее. По словам Нарбутова, осенними вечерами, в августе—сентябре, гора начинает «звучать». Непонятный гул, треск идет от нее. Рыбаки, побывавшие в этих местах, заявляют, что видели на «Часовне» и отсветы пламени.

Ильин подводит лодку к самой скале. Я прыгаю на камни, осматриваю породу. «Часовня» сложена розово-серыми гранитами, изрыта глубокими трещинами. Вероятно, перепад дневных и ночных температур, который особенно резок осенью, рвет монолитную породу и заставляет скалу «петь». Но откуда в таком случае огонь, если только сообщение о ночных вспышках не досужая выдумка? К сожалению, у меня нет времени для подробных исследований загадочной скалы. Ильин уже нетерпеливо зовет меня: надо засветло пройти пороги. До свиданья, «Часовня»! Любознательные геопоходчики из Тайшета обязательно проникнут в твою тайну.

Ильины говорят, страшен только первый порог — Большой. Я вижу вздыбленные спины валов, вскипающих над камнями, слышу сердитый рев реки. Наш капитан Игорь Игоревич тщательно нацеливает лодку — ее длинное тело колотят беспорядочные струи воды.

— В случае чего держитесь за пустые канистры! — кричит Ильин.

— А вы?

Ильин машет рукой: не время, дескать, проявлять городскую вежливость. Лодку подбрасывает и опускает, винт судорожно бьется в воздухе. Не знаю, длится это минуту или полчаса, но, наконец, мы на тихой воде. Только тут я замечаю, что с потемневшего мутного неба косо хлещут по воде крупные зерна льда. Град!..

Я оглядываюсь на корму. Ильин вытирает лицо рукавом телогрейки, улыбается мне в ответ.

7

Первая наша находка явилась для меня совершеннейшей неожиданностью.

Около местечка «Бочановский ручей» Игорь Ильин причалил к правому берегу.

— Здесь есть одна штука, Юлия Казимировна!

Я бегло осмотрела террасу, сложенную из песчаника, гальки и цветного суглинка. Обычные речные отложения.

— Вот это... Глядите, как пачкает руки!

Игорь подает мне образец черной породы. Нужен «свежий излом». Молотком отбиваю кусок. Рассматриваю галечник. Сцементирован песком. Пропитан черным раствором. На руках остаются сажистые пятна...

— Да это же марганец, Игорь!

Ильины внимательно смотрят, как я наношу точку на карту, дав ей очередной номер образцов Ильина: «400. Железисто-марганцевая болотная руда».

— Хороший марганец?

— Все покажет анализ.

— Мы вот такие породы видели еще в пяти местах, — говорит Старшина. — По Вирюсе и Тагулу...

Младший Ильин полюбопытствовал, имеет ли этот марганец промышленное значение, помогут ли они своим открытием строительству Тайшетского металлургического комбината?

— Даже если проявление непромышленное, все равно находка важна. Мы уточнили данные геологической карты. А без такой полной карты нельзя вести правильные научные поиски. Геологи выяснят, почему здесь проявились железисто-марганцевые растворы.

— Значит, доброе дело сделали? — успокоился младший Ильин.

— А все же марганец не уран, — сокрушенно вздохнул Игорь Николаевич.

8

Сворачиваем к устью Белой, подходим к острову, поросшему тронутым уже первыми утренниками ивняком, — сквозь редкие желтые листья проглядывают два сруба: зимовье Олега Николаевича с персональной банькой. Старшой семьи и его два сына — Юрий и Шурик — встречают нас на берегу. Братья и племянники обнимаются, хлопают друг друга по плечам. Сыплются традиционные ильинские шуточки.

Через час сидим у печки, пьем чай, около которого долго колдовал Игорь Николаевич. Чай заварен на богородской травке («для нервного успокоения»), мяте («для вкуса») и еще каком-то одному Ильину известном «зелье». Тепло, уютно, радиоприемник наигрывает знакомую мелодию. Оглядываю стены: они сплошь заклеены огоньковскими репродукциями пейзажей Левитана, Шишкина.

— У папаши здесь «Третьяковка», — говорит Шурик. — Оно и хорошо в тайге...

Да, Олег Николаевич оборудовал свою резиденцию обстоятельно. Олег Николаевич любитель уюта и тишины. Поначалу, помнится, он противился вторжению геологов в его охотничьи угодья: боялся, что пришлый народ распугает зверя. Он даже моторки не признает: залетает вместе с сыновьями в верховья Тагула на «Яке», сколачивает плотик и спускается вниз, к своему зимовью. Но вскоре и старший брат вступил в «погоню за камнем»: немалую роль сыграл тут пример Игоря Николаевича.

Когда чайник пустеет, Олег Николаевич приглашает меня познакомиться с коллекцией, собранной за последние дни. Жильный кварц с вкраплениями сульфидов. Известняк. Полевой шпат. А это... Передо мной зеленоватые, тускло мерцающие кристаллы чудесной огранки.

— Если нож оставляет царапины — значит апатит, а если нет, скорее всего берилл.

При упоминании о берилле Ильины настораживаются. Я уже не раз рассказывала им об этом минерале, о его удивительном свойстве задерживать, поглощать радиоактивные излучения. Шурик протягивает мне большой охотничий нож. Камень не поддается острию.

Шурик хватает молоток и бросается к лодке, я — за ним...

Мы карабкаемся на скалу, возвышающуюся над Белой. Шурик показывает, где он обнаружил зеленые кристаллы. Это не берилл. Это эпидот. Но я не чувствую особого разочарования. Находка имеет большое минералогическое значение. Еще никто не находил кристаллов эпидота в этих местах. Коллекция Иркутского геологического музея пополнится интересным экспонатом...

Через час снова собираемся в зимовье. Ильины просят рассказать о том, почему некоторые камни, совершенно отличные друг от друга по свойствам, так похожи внешне? Почему можно спутать апатит с бериллом, а берилл с эпидотом?

Я объясняю, что «апатит» по-гречески значит «обманщик»: нередко каверзный камень своим камуфляжем обманывает геологов, его можно спутать с бериллом, простым кварцем и некоторыми кристаллами.

— Так-так, — кивает головой Олег Николаевич, постигая премудрости минералогии. — А вот, Юлия Казимировна, почему мало об этих камнях написано книг?

— Мало?

— Нет, вообще-то книжек вы привозите много. Но таких, чтоб простому человеку были понятны... Считаю, одного только академика Ферсмана понятные книги. Помните, вы нам давали «Занимательную минералогию»? И картинки хорошие, цветные — сразу камень спознаешь, тот или не тот.

Что я могу ответить охотнику? У нас действительно нет популярных, увлекательных книг по геологии, с яркими иллюстрациями, доступных читателю-неспециалисту. Многочисленные руководства для поисковых работ написаны сухим, сугубо «ученым» языком, и разобраться в них может лишь человек, уже получивший необходимую подготовку. Даже брошюры из «Библиотечки участника геологического похода», выпущенные недавно в Москве, вряд ли привлекут читателя доходчивостью и красочностью изложения. Иллюстрированы они бедно. Но на безрыбье... Ведь до сих пор нам, инструкторам, приходилось ссылаться на одного лишь Ферсмана, хотя его книги, несмотря на исключительные литературные достоинства, порядком устарели.

— Будем ждать хороших книг, — остается только ответить Олегу Николаевичу.

9

Путешествие подходит к концу. Мы возвращаемся с богатыми трофеями. Иной раз с хорошо организованной, оснащенной новейшими приборами экспедицией не обнаружишь столько интересного, как в этой поездке. Скала, о которой писал Игорь Николаевич, оказалась сложенной из прекрасного кристаллического известняка — образцы я везу в иркутские лаборатории. Есть надежда, что этот известняк станет ценным сырьем для будущего металлургического комбината в Тайшете. Обнаружено шесть проявлений марганца. В наших рюкзаках — вросшие в кварц черные кристаллы турмалина, содержащего редкий элемент — бор, образцы полевого шпата — основного сырья для керамической промышленности, блестящие пластинки мусковита и биотита — темной слюды, кристаллы апатита-«обманщика», который все-таки не ускользнул, от зорких глаз охотников.

Полевой шпат Ильины обнаружили близ давно забытой всеми кустарной шахты: некогда в долине Тагула искали слюду. Там мы увидели немало сокровищ, мимо которых прошли несколько десятков лет назад безвестные старатели.

Из двадцати одной заявки, поданной сообща Ильиными в 1959 году, девятнадцать подтвердились. Большую помощь оказали геологам таежники.

А мало ли в одном лишь Тайшетском районе таких настойчивых, любознательных разведчиков? Я вспоминаю Любу Юсоха — инструктора райкома комсомола, — нашедшую в долине Бирюсы охру, десятиклассника из деревни Соляной Юру Выборова, принесшего нам заявки на железную руду и аквамарин (заявки впоследствии подтвердились), инженера Юрия Кабанова, который обнаружил проявление ожелезненного песчаника и залежи отличного кварцевого песка.

Два года назад мы начинали на пустом месте. Оставляя район после первой инструкторской поездки, мы не были уверены, будет ли продолжаться поход и без нас. Теперь в районе целая армия открывателей таежных кладов, армия со своим штабом, командирами и передовым отрядом разведчиков — таких, как Ильины.

И я знаю: весной, когда земля освободится от снега и мы вернемся в свой подшефный район, любители-геологи встретят нас сообщениями о новых открытиях, поведут нас по новым маршрутам, чтобы поведать о разгаданных ими тайнах сибирской земли.

Ю. Дзинкас

«Войдешь — не выйдешь»

Всего три года назад это название огромной пустыни на северо-западе Китая ни у кого не вызывало сомнений. «Войдешь — не выйдешь», — так переводят с древнеуйгурского название Такла-Макан. Старинные легенды донесли до наших дней предания о смельчаках, пропавших без вести в песках, о разрушенных городах и несметных кладах, погребенных под развалинами, об исчезнувших реках. Вот, пожалуй, и все сведения о громадной пустыне, протянувшейся с запада на восток на тысячу километров и на полтысячи — с севера на юг. Даже специально оснащенные иностранные экспедиции не могли проникнуть в таинственную и неприступную Такла-Макан.

Так веками и оставались нетронутыми ее песчаные просторы. А ведь Такла-Макан не единственная пустыня в Китае: Цайдам и Алашань, Ордос и Алтын-Таг, пустыни Джунгарии и Тибета — около тринадцати процентов поверхности страны занято ими.

Между тем тщательные геологические исследования показали, что зачастую эти «никчемные» земли действительно скрывают в своих недрах клады — огромные запасы полезных ископаемых. По предположениям китайских ученых, и под песками Такла-Макан должны таиться мощные нефтеносные структуры. Чтобы выяснить это, летом 1956 года в пустыню отправились первые отряды геологов-разведчиков.

В течение следующих лет первооткрыватели прокладывали караванные пути в песках пустыни, наносили на карты ее неизведанные районы, проводили бурение, собирали образцы геологических пород — словом, начали заполнять пустое пятно на карте страны. Вместе с одним таким отрядом, получившим задание пересечь Такла-Макан, зимой 1958 года отправился в поход и я. Киностудия имени 1 августа поручила мне снять фильм о людях, покоряющих таинственную и опасную пустыню.

Едва остались позади прибрежные заросли реки Тарим и наши девяносто навьюченных верблюдов вытянулись в нескончаемую цепочку, как стало казаться, будто в мире нет ничего, кроме яркого солнца, мертвой тишины и пронизывающего холода.

Так началась пустыня.

Погода стоит ясная — ни облачка в небе. Ослепительно сияет каждая песчинка. Вдали барханы сливаются в волны, теряют очертания и кажутся у горизонта мутной, неясной пеленой. Первые километры даются с трудом — идешь, будто по перине, увязая по щиколотку в рыхлом сухом песке. Как ни спеши, больше трех километров за час не одолеешь. За караваном тянется след — оплывающая глубокая борозда.

Но вот взбираемся еще на один бархан. За ним — ровная площадка солончака. Идти сразу становится легче. С ног словно сброшены путы. Почвоведы берутся за лопаты: может быть, найдем воду? Но на дне метровой ямы только беловатая соль...

И снова надвинулись на нас совсем безобидные на вид песчаные гряды. Где-то в стороне на их однообразной желтизне зачернело пятно. Может быть, тростники? Наши фляжки неумолимо пустели, и желающих найти воду оказалось немало. Увы! На желтом склоне валяется полузанесенный песком труп лошади. Он лежит здесь, по нашим определениям, лет десять. Воздух пустыни настолько сух, что даже за этот срок кожа и кости не сгнили. Но как попала сюда лошадь? Сама ли забрела в пески, или пала во время какой-то экспедиции?

Первый наш лагерь мы разбили у подножья лысого бархана. И вот над пустыней, никогда не слышавшей ничего, кроме воя ветров и шороха песка, зазвучала песня, запищал свое «ти-ти-та-та» радиопередатчик, послышался смех наших неунывающих девушек, застучал ножом повар, готовясь угостить нас первым «пустынным» ужином.

Рано утром мы выбрались из спальных мешков. Вода во фляжках замерзла, брезент палаток стал твердым, как бычья кожа, и скатать их было почти невозможно.

Скоро взошедшее солнце засияло над нами. Однако не прошло и получаса, как небо заволоклось тучами, свирепо завыл ветер, поднялись клубы песчаной пыли и закрыли солнце. Песок пустыни смешался с темнотою неба, и начался кромешный ад. Песчинки, несомые резкими порывами ветра, полосовали по лицу, как бритвы, набивались за одежду, обжигая тело. Под ногами, как живой, заворочался бархан, пытаясь выскользнуть из-под нас. Очень трудно стало идти, но и стоять было не легче Огромные песчаные горы на наших глазах превращались в плоские равнины, а на площадках внезапно вырастали новые барханы...

Однако, как ни бесновалась пустыня, путь у нас был один — вперед. Едва утих ветер, геодезисты приступили к работе. С рейками, с теодолитными ящиками начали они свой путь по песчаным холмам. Высота гряды — около двухсот метров. Идти трудно. Два шага вверх — и на шаг съезжаешь, еще два шага вверх— и вдруг вместе с песком скатываешься к основанию дюны. Одежда мокрая от пота, мы ползем к вершине, кажется, целую вечность. А впереди другая дюна, выше этой, и нам не миновать ее.

Нашему обозу двигаться по пескам еще трудней. Впереди каравана идут старший проводник уйгур Мынлешишити и ответственный за караван почтенный Ли. Они лопатами прокладывают путь животным. Но если верблюд делает неверный шаг, то скатывается к подножью высокого бархана.

...Полные ежечасного труда, борьбы с пустыней, потянулись дни нашего путешествия. Через неделю выбились из сил десятка полтора верблюдов. Видимо, сказался недостаток воды и кормов и, конечно, трудные переходы под все иссушающим, изнуряющим солнцем.

А ведь мы не дошли еще до середины пустыни. Теперь ежедневный паек воды доведен до минимума. Из-за недостатка воды в организме трескаются губы, ногти тоже в трещинах.

Всюду, где есть малейшие признаки грунтовых вод, роем колодцы. Тщетно. А вода убывает с каждым глотком. Но вот однажды вечером у подножья дюны найден свежий росток тростника. После ужина все принялись по кругу от него копать колодцы. Глубокой ночью колодцы были уже вырыты на глубину двух метров, а песок на дне их по-прежнему был сух.

Начат новый колодец. Вот глубина уже пять метров, и, наконец, показался мокрый песок. Вся экспедиция окружила глубокую яму. На дне ее медленно, по капле появляется вода... Наполнены все бачки, ведра, напоены верблюды. А потом — всеобщее умывание. Ведь мы уже больше десяти дней экономили воду, и теперь такое наслаждение плескаться в воде, смывать с себя въедливый песок!

А назавтра снова вперед...

И вот в один поистине прекрасный день, когда небо сияло, как голубая яшма, расплывчатая линия барханов на горизонте стала темнеть, вспучиваться, наконец, кто-то обрадованно закричал:

— Куньлунь, смотрите!

На радостях разбили лагерь: всех верблюдов уложили огромным кольцом. Внутри этой живой крепостной стены даже холодная, неприветливая пустыня казалась не такой суровой. А на следующее утро над пустыней взвился пятизвездный флаг. Радио из Пекина донесло до нас поздравление с новым, 1959 годом. Нам тоже было чем встретить праздник — пустыня приоткрыла тайны людям!

С тех пор прошел год. Он принес людям много новых сведений о грозной и богатой пустыне. В следующем походе наша экспедиция обошла Такла-Макан по периметру.

Русло задушенной песками реки Ния, древний, тянущийся на десятки километров иссохший лес с деревьями в два обхвата, погребенный под барханами покинутый город — словно для устрашения поставила их пустыня на пути экспедиции. Будто хотела напомнить старинный смысл своего названия «Войдешь — не выйдешь». Но эти напоминания не испугали и не пугают молодых исследователей. Ведь они не только прошли пустыню из конца в конец, они прощупали ее приборами.

Теперь исследователи вкладывают в название «Войдешь — не выйдешь» свой, новый смысл. На сотни километров простираются открытые геологами выходы третичных пород. А где-то в их глубине затаился клад — богатейшие запасы нефти.

И снова отряд за отрядом уходит в пустыню. Словно сужается кольцо охотников возле логова зверя; и скоро, заключенная в прочную стальную решетку нефтяных вышек, пустыня отдаст людям свое черное сокровище.

Сян Цянь, китайский кинорежиссер / Фото автора Сокращенный перевод с китайского В. Туркина

Артур Лундквист. Вулканический континент

Артур Лундквист, видный шведский писатель, публицист и общественный деятель, прошел сложный творческий путь. В своих произведениях и общественной деятельности он искал ответ на мучивший его вопрос о положении простою труженика в капиталистическом обществе. Искания привели его в лагерь борцов за мир и социальную справедливость. Артур Лундквист — активный деятель движения сторонников мира. В 1958 году ему была присуждена международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами». Неутомимый путешественник, он объездил почти весь земной шар: побывал в Африке и Индии, США и Латинской Америке, в Советском Союзе и Китае. Каждое его путешествие давало ему материал для новой книги, проникнутой искренним желанием понять и глубоко осмыслить то новое, что происходит в жизни различных народов. В 1957 году вышла из печати книга очерков Лундквиста «Вулканический континент», в которой он рассказывает о своих впечатлениях во время поездки в 1956 году по странам Южной Америки. Латинская Америка предстает перед ним как гигантский, кипящий лавой вулкан: ее народы развертывают борьбу с иностранным империализмом, и эта борьба принимает все больший размах. С этого номера мы начинаем публиковать отрывки из книги Артура Лундквиста «Вулканический континент».

Прибытие: Венесуэла

Здесь суровые порядки и бешеные цены — вот ваше первое впечатление.

И вы скоро поймете, что это и есть настоящая Америка, пожалуй, более настоящая, чем даже США; страна огромных богатств, бешеных цен, кипучей энергии и холодной суровости. Страна больших возможностей, с презрением попирающая ногами все отжившее, устарелое и европейски отсталое.

Мы въезжаем в Каракас. Город раскинулся в озаренной солнцем и затянутой утренней дымкой долине между высокими горами; трудно охватить взглядом этот город с миллионным населением, город с теснящимися друг возле друга кварталами домов и множеством автострад, которые рассекают его подобно рекам (Каракас! Это слово звучит отрывисто и резко, как щелканье бича, как стук кастаньет или треск фейерверка).

Каракас скорее похож на город автомобилей, чем на город людей. Автострады здесь не переходят в улицы: они бесцеремонно врезаются в город и прокалывают его насквозь. Людям лучше не появляться вблизи автострад, а если уж им надо перейти на другую сторону, они бегут во всю прыть, будто за ними гонятся.

Свернуть с автострады на обычную улицу не так-то просто. Из крайнего правого ряда, предназначенного для движения с небольшой скоростью, вы должны пробраться в боковой проезд, а оттуда уже свернуть на улицу. Здесь вы тотчас же попадаете в невероятную толчею и хаотическое нагромождение людей и повозок.

И вот мы уже едем по улицам города, за окном машины — всякие достопримечательности, но мы их почти не замечаем. Какие-то небоскребы, ярко раскрашенные многоэтажные дома, площади, похожие на скверы, и здания с названиями нефтяных компаний и автомобильных фирм.

А потом виллы, утопающие в густой зелени, со всех сторон окруженные цветущими деревьями. «Вот уже и окраина», — думаем мы. Но нет, это город, состоящий из отдельных островов, наползающих друг на друга.

Два Каракаса

Вскоре по прибытии в город вы замечаете, что есть два Каракаса: старый городишко, оставшийся от тех жалких времен, когда еще не была найдена нефть, и новый — богатый город с высокими домами, высокими честолюбивыми устремлениями и твердым сознанием своей силы. Новый город словно вгрызается в старый, образуя фрагмент будущего огромного города, однако пока еще он лишен структурного единства, в нем масса зияющих провалов и резких контрастов.

Сначала вы видите только огромный современный город. Вот вы останавливаетесь возле Сентро Боливар; это огромный небоскреб, опирающийся на массивные черные колонны. Затем ваше внимание привлекает вполне современный университетский городок, здание военной академии, стадион, концертный зал в стиле Concha Acustica (Concha Acustica — акустическая раковина (исп.). (Прим. пер.)).

Эль-Силенсио — одна из городских строек, предпринятых для улучшения жилищных условий населения; на месте недавних трущоб здесь возводится новый благоустроенный квартал. Архитекторы разрисовали эти большие дома футуристическими зигзагообразными узорами самых веселых красок и тонов. Каждый дом раскрашивается выбранным специально для него сочетанием цветов, эффектно оттеняющих друг друга: синий с красным, желтый с зеленым.

Но стоит вам свернуть с автострады, как вы попадаете в лабиринт старых узких улиц. Здесь расположены церкви и правительственные здания первых лет республики. Многие из этих зданий украшены всякими завитушками и напоминают старинные особняки, они потемнели от тропического солнца и дождей и стали почти черными. Автобусы едва могут повернуть за угол, так здесь узко, и нередко они заезжают на иссеченный трещинами тротуар.

Трущобы начинаются дальше, на склоне гор. Это чудовищное скопление жалких лачуг, беспорядочно громоздящихся друг на друга. Узенькие полоски земли между домами завалены всяким хламом и заросли сорной травой: здесь нет ничего похожего на улицы или дороги, есть только извилистые тропинки, залитые помоями и нечистотами, и когда идет дождь, они превращаются в мутные грязные ручьи.

В этих трущобах находят пристанище многие эмигранты: одни остаются здесь временно, другие — на всю жизнь. Каждый месяц сюда приезжают тысячи этих несчастных; у многих нет ничего, кроме рубашки на теле, но зато все они страстно мечтают о богатстве, с фаталистическим терпением ждут своего счастья и ни за что не хотят уезжать из столицы. На каждом шагу здесь звучит иностранная речь.

На много миль вокруг Каракаса раскинулись дачные поселки, здесь живут те, кому более или менее повезло. Чаще всего это очень скромные домики, так тесно прижавшиеся один к другому, что между ними растут всего два-три банана да несколько вьющихся растений.

Хотя на городских окраинах и расположено несколько промышленных предприятий, тем не менее Каракас был и остается в первую очередь административным, деловым и финансовым центром Венесуэлы.

О шофере

Шофер, который везет нас к Ориноко, является ярким представителем новой «кочевой» профессии. На своей великолепной машине он в кратчайшие сроки доставляет людей в самые отдаленные уголки страны, часто по диким и неизведанным дорогам. В любое время дня и ночи он готов сесть за руль, чтобы, только что вернувшись из одной поездки, отправиться в другую. Его профессия требует точного расчета, вдохновенной импровизации и огромного напряжения сил. Большую часть жизни он проводит в пути, этот «Летучий голландец» шоссейных дорог. Устремляясь вдаль, он бросает дом и семью, ибо судьба оставила ему только его машину и маршрут.

Наблюдая за нашим водителем, мы получаем первое представление о психологии южноамериканского шофера. Автомобильные катастрофы, ставшие роковыми для кого-то другого, или дорожные происшествия, приключившиеся с самим шофером, не являются для него грозным предупреждением. Он продолжает ездить так же неосторожно и так же безрассудно лихо, как ездил раньше. Он уверен, что никакой беды с ним случиться не может: в катастрофы попадают другие, а не он. Значит, он водит машину искуснее, чем они, а быть может он просто удачливее других и находится под особым покровительством судьбы. А раз так, ему не страшен никакой риск.

Оказалось, что у него есть только одна страсть: страсть к музыкальным программам коммерческого радиовещания. Он весь изнывает от наслаждения, слушая эти постоянно повторяющиеся обрывки мелодий и красноречивые разглагольствования о рекламируемых товарах.

И вот мы несемся через высокогорные равнины под оглушительный аккомпанемент радио. Рождественские гимны в исполнении детского хора сменяются хвалебными гимнами в честь электроприборов «Дженерал Электрик», сухого молока «Венус» в «лучшего в мире» пива «Эль-Хенекен».

Эти радиопрограммы служат для нашего шофера и единственным средством общения с культурой, и духовной пищей, и утешением на диких степных дорогах, и развлечением в те долгие дни, которые он проводит за рулем.

На остановках он держится застенчиво, как бедный родственник. Сам он без специального приглашения ни за что не подойдет и не притронется ни к еде, ни к питью. Но стоит вам жестом пригласить его — он уже тут как тут. Денег он почти не тратит, и единственное, что он себе позволяет, это опустить монету в музыкальный автомат, и тогда вое вокруг оглашается ревущей на все лады музыкой.

Программа нашего путешествия составлена так, что по нескольку дней подряд шоферу почти нечего делать. Это решительно выбивает его из колеи, он просто не знает, куда деваться от скуки. Предоставленный самому себе, он кажется растерянным и несчастным. Что же, собственно говоря, с ним происходит? Очевидно, все дело в том, что остановки выбивают у него почву из-под ног, и без автомобиля он чувствует себя одиноким и потерянным. Его жизнь проходит на дорогах, в стремительно мчащейся машине. И когда мы снова трогаемся в путь, лицо его сразу проясняется, и он летит как на крыльях, что-то напевая под обрывки мелодий, несущихся из приемника.

Дорога к Ориноко

От Каракаса автострада бежит вверх, широкими зигзагами пробираясь между горами, и заканчивается на высоком плато. Здесь над пропастью парят орлы, а светло-серые утесы мрачно вырисовываются на фоне синеющих горных склонов. По всему плато разбросаны бензозаправочные станции и открытые рестораны, сверкающие такими яркими красками, что от их металлического блеска звенит в ушах, а царящую в горах тишину то и дело разрывает бешеный треск моторов.

Здесь же берет начало панамериканское шоссе — обычная асфальтированная дорога, которая вскоре делается узкой и извилистой. Она проходит через маленькие городки, через старые узкие аллеи с белесыми стволами деревьев, через расселины скал. Сгрудившись в этих тесных дефиле, напоминающих бутылочное горлышко, машины вытягиваются в цепочку и медленно двигаются двумя встречными рядами, едва не задевая друг друга.

Перед Маракаем дорога к Ориноко сворачивает в юго-восточном направлении и бежит дальше мимо светло-зеленых возвышенностей.

Вдоль дороги одиноко стоят ветхие хижины. В тени сидят их обитатели и словно чего-то ждут.

Коровы и мулы пасутся у самой дороги; нередко они ложатся отдохнуть на ее проезжей части или бредут по ней, не обращая ни малейшего внимания на машины. В этом случае шоферы вынуждены либо объезжать, либо сгонять их с дороги, осторожно упираясь радиатором машины в зад или бок упрямого животного.

Внезапно набегает волна каких-то неведомых ароматов: возможно, это сильный запах пряностей, а может быть, благоухание цветов, и вам даже кажется, что у этого благоухания есть цвет — желтый или фиолетовый. Так может пахнуть анис или тимьян бальзам или лилии. Начинается дождь, вернее, маленький дождик, чьей влагой сейчас задымятся земля и вся растительность. Благоухание возникло как раз перед дождем, словно в предчувствии его.

Синие дали над горной равниной! Они необъятнее морских, горизонт здесь выше и бесконечно дальше. Огромные массы облаков словно застыли в необозримых небесных просторах или тихо плывут над землей, непрерывно меняя свой облик. Они образуют причудливые нагромождения мрамора и белоснежные ущелья, а между ледяных обрывов вдруг возникают фантастические очертания голубого храма. Стены обрывов становятся все чернее, чернее, и вот уже они грозно нависают над землей, словно тяжелые горные хребты.

Где-то очень далеко идет сильный дождь, и кажется, будто небо прорезает гигантский пучок темных лучей или на небесную арфу вдруг натянули струны. Но вот тучи рассеиваются по всему небу, превращаясь в легкие букеты цветов или стада пасущихся ягнят.

Эль-Тигре — город нефти

Уже наступил вечер, когда высокогорная равнина превратилась в желтую степь. Царство травы и теней от облаков, бегущих над степью. Наконец исчезают и последние кустарники, высохшие, запыленные и жесткие, словно сделанные из стальных прутьев.

Высокие и острые стебельки травы тоже стали такими жесткими, что разжевать их не под силу даже мулам. Ветер не колышет их, и под его порывами они только вздрагивают, твердые и непреклонные.

Сейчас здесь самое засушливое время года, и ни одного стада вы не увидите на этих голых степных равнинах. Весь скот либо перегнали на новые пастбища, либо отправили на бойни. А некоторые животные пали от голода, и их высушенные солнцем скелеты уныло белеют между вздрагивающими пучками травы.

Оринокская льянос (Льянос — обширная равнина в Южной Америке.) раскинулась на тысячу километров в длину и более чем на триста километров в ширину. Скот пасется здесь уже около четырехсот лет, а стада насчитывают четыре миллиона голов. Мясо идет отсюда в Каракас и другие приморские города.

Но пастбища здесь скверные. И климат тоже. Каждое новое время года несет с собой какое-нибудь новое бедствие. Вот на юге наступает засуха, трава делается жесткой, над степью носятся тучи прожорливых насекомых. И скот приходится перегонять на север. На севере наступает период дождей, начинаются опустошительные наводнения, тонут люди, тонут животные, трава соблазнительно колышется под водой, но до нее не добраться. Скот снова приходится перегонять обратно на юг.

По Ориноко проходит древняя южная граница, которую стада никогда не переступают. Почему? По другую сторону реки простирается Гвианское плато, его покрывают саванны, поросшие сочной травой, но стада не пасутся там. Это почти неизведанный край, край диких гор, непроходимых лесов и высоких водопадов.

Вдали, у самого горизонта, взлетают к небу яркие жадные языки пламени, словно зажженного чьей-то невидимой рукой. Горит газ.

Эль-Тигре — один из трех-четырех новых нефтяных районов Восточной Венесуэлы (он уже дает четверть всей нефти, добываемой в стране). Эль-Тигре вместе с расположенным неподалеку Эль-Тигрито («тигр» и «тигренок») образуют совершенно новый нефтяной город, где все еще голо, дико, необжито.

Пионеры, пионеры! Люди в грубых сапогах, темных от пота рубашках, в запятнанных нефтью шлемах, защищающих их от солнца. Изрытая земля, облака пыли, огромные лужи, подернутые пленкой нефти.

Импровизация! Выстроенные на скорую руку бары, отели, магазины. Хаос товаров, громоздящихся за решетками витрин.

Переполненная учащимися школа, где взрослые сидят за партой рядом с детьми; здесь нет никакого оборудования, одни ученики. Вот кто-то из преподавателей выходит на улицу подышать немного свежим вечерним воздухом (пропитанным пылью, дымом и запахом нефти). Он едва держится на ногах от усталости, руки у него дрожат, когда он зажигает сигарету. Но это не только усталость, он весь горит каким-то восторженным возбуждением, словно в лихорадке. Потом он объяснил мне, что здесь происходит: весь город охвачен внезапно вспыхнувшей страстью к учению, желанием во что бы то ни стало добиться успеха, желанием, побеждающим даже усталость.

Спешка, страсти и жажда наживы царят в Эль-Тигре днем и ночью. Все возникает у вас на глазах, всюду совершается процесс необузданного созидания, а люди, словно в горячке, балансируют между нищетой и безудержной расточительностью.

Сьюдад-Боливар — Степной порт

Прямая, как гвоздь, дорога врезается в необъятную степь. По степи разбросаны одинокие домики, голые и неказистые; их видно за много-много миль, и кажется, будто они вылеплены из воздуха. А вот и горы: их голубовато-акварельные очертания слабо вырисовываются далеко за Ориноко.

Раввина заканчивается едва заметными волнистыми уступами, спускающимися к реке. Перед нами Ориноко! Отливая на солнце бледноматаллическим блеском, через всю степь протянулась узкая полоса воды, рассекающая Венесуэлу на две половины.

Река в этом месте необычно узкая, на ее пути лежит множество высоких закругленных камней, ей тесно, и она быстро несет свои воды, стараясь как можно скорее достичь океана.

Вся переправа через реку занимает каких-нибудь четверть часа, паром двигается наискосок к Сьюдад-Боливару.

Город лежит на скале, похожей на гигантскую пирамиду, которая опускается к реке тремя широкими уступами. Береговая улица по своей планировке напоминает террасу, она засажена деревьями, и под сенью их листвы уютно расположились небольшие кафельные бассейны с водой или без воды. Желто-синие ящерицы длиной со ступню ноги шныряют по булыжной мостовой так быстро, что кажется, будто это порхают маленькие птички с длинными хвостами. Иногда они в мгновение ока перебегают по электрическим проводам со столба на столб.

Жара. Желто-белая, густая, потогонная жара, особенно усиливающаяся после полудня. Все проникнуто ожиданием ветерка, того самого ветерка, который пропадает рано утром и снова начинает дуть только к вечеру, неся с собой прохладу.

Сьюдад-Боливар... С давних пор он охватывает железным замком течение Ориноко, контролируя движение по реке, а следовательно, и путь в глубь Венесуэлы. Здесь сталкивались и до сих пор сталкиваются дикость и цивилизация. Из внутренних областей страны шли кожи, меха, каучук, золото и драгоценные камни; их доставляли всевозможные авантюристы — рыцари джунглей и речных дорог. Из Ангостуры (прежнее название Сьюдад-Боливара) отправлялись все новые и новые толпы завоевателей на поиски чудесных, фантастических городов, таких, как часто упоминаемый и никогда не существовавший Маноа. Сюда пришел и Боливар со своими отрядами освобождения; он захватил город и начал отсюда свой смелый поход через Анды в Боготу. Потом в Ангостуре заседал революционный конгресс, провозгласивший Боливара президентом новой республики Великая Колумбия.

В настоящее время город прежде всего является историческим памятником, и его невзрачные деревянные дома зачастую связаны с великими именами и событиями.

На тротуаре стоят торговцы с плетеными гамаками разных цветов. Торговцы перебрасывают связки гамаков с плеча на плечо, а когда надо показать свой товар, тут же растягивают их между деревьями. В покупателях недостатка нет, ибо без гамака до сих пор трудно обойтись в этой стране джунглей и диких степей.

Продавцы мороженого ведут свою торговлю чрезвычайно примитивным способом. Они начинают приготовлять каждую порцию мороженого отдельно, когда покупатель уже заплатил деньги. Кусочек льда кладется в специальный аппарат с давильным приспособлением и вращающимся диском, который растирает мелко расколотый лед. Затем из нескольких стеклянных банок сюда наливают какие-то ярко окрашенные жидкости, и вот ледяную массу ядовито-красного, желтого или зеленого цвета уже можно накладывать в бумажный кулек.

Мы видели мальчика-посыльного на велосипеде, который чуть не падал под тяжестью похоронных венков и голубых бумажных цветов, видели голых ребятишек, бегающих между стаями индюков.

До рождества остается всего несколько дней, и город заблаговременно готовится к празднику. Это особенно бросается в глаза вечером, когда вы совершаете небольшую автомобильную прогулку по городу. Проезжая мимо вилл на городских окраинах, деревянных домиков и жалких хижин, вы всюду видите рождественские елки. Нередко они просто сделаны из дерева и картона и укреплены на небольших деревцах, даже на кактусах и агавах. Перед домами побогаче у дверей стоит игрушечный Дед Мороз в человеческий рост; у него рыжая шевелюра, и весь он осыпан искусственным сверкающим снегом.

Мы уезжаем, и Сьюдад-Боливар медленно исчезает из поля зрения, уступая место новому городу. Это Пуэрто-Ордас, расположенный у самой дельты реки.

Что такое Пуэрто-Ордас?

Вся Венесуэла навостряет уши при одном упоминании о Пуэрто-Ордасе. С именем этого города связаны большие надежды на будущее. Если запасам нефти суждено иссякнуть, спасение можно ожидать прежде всего от Пуэрто-Ордаса. Точнее говоря, от гвианской руды.

Мутно-желтые густые воды Ориноко сливаются с голубовато-зеленой Карони, от Карони веет свежестью горного ручья, но иногда она вдруг показывает зубы и образует могучие водопады. В излучине этих двух рек меж высоких холмов вырос новый город с тремя большими массивами домов и красноватыми пятнами земли, изрытой экскаваторами.

Пуэрто-Ордасу всего несколько лет от роду. Прежде здесь не было ничего. Потом американцы начали разрабатывать железную руду, и сталелитейная компания «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» создала на этом месте город.

На зеленом откосе раскинулся поселок, где живут служащие компании — венесуэльцы и все иностранцы, кроме американцев.

По соседству с поселком стоят дома рабочих. Это соединенные между собой длинные корпуса с небольшими садиками, где цветут вьющиеся растения.

Вокруг строится множество новых жилых зданий; количество рабочих непрерывно увеличивается, и с каждым днем становится все труднее обеспечить их жильем. Несколько тысяч человек разместились в построенных на скорую руку бараках, а многие снимают комнаты в Сьюдад-Боливаре, ежедневно совершая путь на работу и с работы на грузовых машинах.

Городок, где живут американцы, расположен несколько поодаль, на высоком холме, откуда открывается чудесный вид на реку; здесь всегда дует свежий ветерок. Большие роскошные виллы разбросаны на значительном расстоянии друг от друга, а зеленые лужайки между ними исчерчены узором асфальтовых дорог.

В городке выстроен великолепный клуб на стенах висят красивые зеркала в обрамлении из легкого белого металла, есть бар, ресторан и плавательный бассейн. Все это очень изысканно, уединенно и только для американцев.

Несколько лет назад американские геологи, которые искали на Ориноко железную руду, вдруг насторожились: в каких-нибудь ста двадцати километрах от Пуэрто-Ордаса они нашли целую гору, в которой залегала руда с шестидесятипятипроцентным содержанием железа. Туда была проложена железнодорожная ветка, и вскоре прямо из горы открытым способом начали добывать руду. Ее запасы исчисляются в шестьсот миллионов тонн. Сейчас добыча составляет около десяти миллионов тоня в год, но она легко может быть доведена до пятидесяти миллионов. Существуют и другие месторождения, более или менее богатые железом. Компания «Юнайтед Стейтс стил» считает, что она обеспечена рудой по крайней мере на сто лет вперед. Нефть в Венесуэле, очевидно, кончится через десять-пятнадцать лет, если только не будут обнаружены какие-нибудь новые месторождения. Следовательно, страна должна подготовить для своей экономики новую сырьевую базу. Этой базой в первую очередь является железо.

Венесуэла нуждается в быстром экономическом развитии. Однако венесуэльцы не хотят, чтобы с ними обращались, как с какими-то дикарями, не хотят, чтобы их просто использовали в качестве рабочей силы, и ведут все более и более решительную борьбу за удовлетворение своих требований.

Нефтяной ландшафт

И вот мы снова едем из Каракаса, на этот раз в Маракаибо.

Мы проезжаем Мене-Гранде — первый на нашем пути нефтяной промысел. Нас окружают джунгли, дощатые домики, вороны на деревьях и люди с невероятно темной кожей — то ли от примеси негритянской крови, то ли от нефти.

Еще несколько километров пути, и нефтепромыслов становится так много, что один просто переходит в другой. Нефтяные вышки разбросаны на небольших вырубках довольно редко, и насосы медленно качают нефть, как бы в задумчивости, углубившись в философские размышления. Насосы мне всегда напоминают птиц, и эти огромные абстрактные птицы, прикованные к земле, все время что-то пьют, сопровождая каждый глоток неумолимо регулярными механическими движениями всего тела, а рукоятка насоса, выкрашенная в желтый или красный цвет, служит вместо клюва.

Куда ни бросишь взгляд, всюду проложены трубы, по которым перекачивают нефть. Трубы идут через поля и сады, возле стен домов и лестниц, ведущих на крыльцо. Отдельные узкие трубы сливаются в более широкие, их становится все больше и больше, и они бок о бок бегут дальше.

Прижавшись к лесу, вдоль шоссе стоят дома, жалкие, невзрачные дома, а у порога — море нефтяной грязи. Вечером старые и молодые выходят из домов посидеть на трубах и немного отдохнуть после дневного зноя.

Порой мы проезжаем через районы, сплошь заваленные старыми автоцистернами, просто цистернами, каркасами автомобилей и грудами до неузнаваемости изуродованного металла. Этот невероятный хаос является своеобразным кладбищем цивилизации моторов и нефти, которую вдруг постигла какая-то катастрофа. Всюду выступает, словно слезы, ржавчина; застывшая нефть вычерчивает на земле длинные дорожки, а нефтяная грязь лежит утоптанными пластами или образует глубокие разноцветные лужи.

А совсем рядом стоят ярко раскрашенные станции обслуживания, бары с музыкальными автоматами, магазины с самым пестрым ассортиментом товаров и высокие рекламные щиты. Вокруг уныло бродят перепачканные нефтью собаки. Чернолицые негритянские девушки прогуливаются в плотно облегающих платьях из блестящего в полоску атласа, напоминая розово-зеленые карамельки.

В бары и магазины заходят и рабочие с нефтепромыслов, их можно легко узнать по шлемам, которые сделаны не из стали, а из какого-то легкого белого металла, возможно из алюминия. В руках они вертят составленные вместе судки из такого же металла...

Наконец дорога выходит на берег озера. Сквозь редкие ряды пальм мы видим, как прямо из воды далеко от берега поднимается неподвижный лес нефтяных вышек. Медленно заходит солнце, словно покрытое красноватой копотью, озеро катит свои пурпурно-фиолетовые волны, огнем пылает горизонт, просвечивая сквозь черную решетку железных башен.

Город Маракаибо

До городской пристани остается еще несколько часов езды через вечерний сумрак.

Иногда мы едем возле самого озера, и вода жадно лижет обочину дороги. Иногда едем в высокой траве, которая раскачивается у нас над головой.

Наконец в ярком свете прожекторов появляются какие-то длинные строения и вереницы машин. К пристани только что подошел огромный двухпалубный паром, и вот уж открываются широкие ворота с откидывающимися на берег трапами. Через одни ворота паром выбрасывает машины, через другие поглощает их. Погрузка идет очень быстро, и темп ее все ускоряется благодаря нетерпеливым возгласам ожидающих своей очереди.

Наше первое знакомство с Маракаибо было подобно шоку. Невероятные заторы, толчея на улицах, сбившиеся в кучу машины и люди, неистовая горячка уличной торговли и безудержная погоня за продажными наслаждениями. Какая-то бешеная лихорадка страстей и азарта.

Это захолустный городишко, который вдруг начал быстро расти. Брызнули фонтаны нефти и превратили спящую, идиллическую гавань в крупный промышленный центр, кипящий жизнью и раскалывающийся от уличного шума. Тротуары сплошь заставлены лотками, и вам кажется, будто весь город собрался здесь, чтобы криком и жестикуляцией привлечь к себе внимание покупателей. Грохот несется от сверкающих дождем мостовых, врывается в автомобили, взлетает на балконы. Вы можете стрелять из пистолета, и никто не услышит выстрела.

Улицы заливает неоновый свет, ядовито-зеленый, розовый, больнично-фиолетовый; ярко раскрашенные женщины вертятся перед двустворчатыми дверями баров, напоминающих старинные погребки Запада. В зале стоят батареи вентиляторов, разгоняющих жару, ревут музыкальные аппараты, грохочут автоматы, отпускающие напитки и закуски, в стаканах звенят кубики льда.

Сидящие в зале бьют друг друга по плечу, похлопывают женщин по обнаженной спине, хохочут во весь рот и что-то кричат друг другу в лицо. Некоторые играют в карты, очевидно в маракаибский покер; при этом у одних лица напоминают гипсовую маску, снятую с покойника, у других искажены жуткой гримасой убийцы.

Утро мы встречаем на балконе отеля. Отсюда хорошо видно, как площадь готовится к началу торговли.

Все, что здесь продают, — сплошная чепуха, мелочь и мишура, эти вещи нравятся многим и никому не нужны. Большая часть торговцев приехала сюда совсем недавно из других городов, из других стран. Многие из них люди пожилые, они все время ждут, что им вот-вот повезет: ведь они бросили все, переехали на новое место и начали жизнь сначала. Теперь они живут надеждами, мечтами и иллюзиями. Нужно только начать, неважно с чего, неважно где.

На невысоком холме, в стороне от остального города, вырос новый район, где находятся здания американских фирм, воздушных агентств и виллы миллионеров. Те, что живут внизу, в толчее и грязи, мечтают перебраться когда-нибудь в этот рай, а пока берут такси и ездят туда по вечерам на прогулку, чтобы посмотреть на сияющее золотом озеро и загорающийся огнями город — эту огромную чашу, переполненную до краев дымом несбывшихся надежд.

Венесуэла производит очень сильное, яркое впечатление. Это страна больших возможностей, но на всем ее облике, на всем образе жизни венесуэльца лежит отпечаток какой-то судорожности, напряженности, во всём чувствуется какая-то болезненная и вызывающая самоуверенность.

Рядовой венесуэлец любит показаться мрачным и обиженным, иногда он держится натянуто, а иногда подчеркнуто небрежно: с видом превосходства или с заученным безразличием. Говорит он мало, ограничиваясь жестами или невнятным бормотанием, смеется редко и смотрит очень подозрительно на все и на всех.

Быть может, о венесуэльцах правильнее всего будет судить как о людях, которых внезапный поворот событий застал врасплох, и они от неожиданности немного растерялись. Растерялись от внезапно найденного богатства, растерялись от невероятно резкой перемены в их образе жизни. Лишенные прочной опоры в прошлом и твердой уверенности в настоящем, они попали в совершенно новую для них, требовательную и поблескивающую машинами действительность. Но блеск этот является всего-навсего фасадом, и потому он обманчив. А за фасадом простирается огромная страна, безлюдная, бедная, неразвитая, труднодоступная. Страшная и соблазнительная в одно и то же время. Страна будущего, страна-загадка.

Рисунки Г. Филипповского Перевод со шведского К. Телятникова

Ее зовут «Северянка»

Катер ткнулся в деревянный причал и замер.

— Приехали!

— Не приехали, а пришли, — поправил Сергей Потайчук. Он ходил в Атлантику в прошлый рейс, и морские термины так и сыпались с его языка.

Только на Севере можно видеть такое унылое однообразие красок. Туман заслонял и серый гранит сопок, отполированный наждаком северных ветров, и лиловые корабли на рейде, и воду, которая дымила, расставаясь с последним теплом.

Мы шли по глянцевому от дождя пирсу, тяжело громыхая коваными сапогами. Несмотря на июль, самый жаркий месяц Заполярья, нам выдали теплое шерстяное белье, толстый свитер, меховые брюки, куртку-канадку, и в этом снаряжении мы походили на зимовщиков, готовящихся встретить по крайней мере 60-градусные морозы. Но от мозглого ненастья не спасала никакая одежда. Сырость проникала в легкие, пронизывала до костей.

У пирса стояла наша лодка. «Северянка» — сверкало на штормовом мостике, там, где раньше был написан боевой номер.

«Северянка». В этом ласковом имени большой смысл. С грозного некогда корабля войны сняли вооружение и на его место поставили научные приборы. И спустили прокопченный дымом минувших боев флаг, подняв на мачту новый — темно-синий, с семью белыми звездами. Звезды олицетворяли символ науки, занимающейся изучением рыб, — созвездие Персея. Точно такой же флаг трепетал над первым советским научно-исследовательским судном «Персей», стяжавшим всемирную славу.

«Северянка» приняла эстафету науки. Трижды плавала она в районы, где советские суда ловили сельдь. Сейчас идет в четвертый раз в Атлантику. И на долю людей, которым придется провести много дней и ночей на ее борту, выпадала большая и скрупулезная работа.

Они шли рядом — высокий русоволосый Олег Соколов, начальник экспедиции, и инженер лаборатории подводных исследований, ихтиолог Станислав Федоров, старомодные очки и сутуловатая фигура которого делали его похожим на бухгалтера, и океанолог Сергей Потайчук, шумливый, никогда не унывающий парень.

В воде чернильной кляксой синел соляр. Как из печной трубы, вылез из люка механик и, подхватив забытый ключ, скрылся. Погрузка уже закончилась.

По трапику осторожно, боком, чтобы не поскользнуться, мы пробрались на лодку и тоже исчезли в тесном люке. По нему мы попали в центральный пост управления, где были сосредоточены все жизненно необходимые для подводной лодки механизмы: штурманские приборы, гидроакустика, шумопеленгатор, рулевое управление, гирокомпас, перископ и переговорное устройство. В кормовой части располагался жилой отсек для матросов, камбуз, дизельное и электродвигательное отделения. Но мы пошли в свой научный отсек, минуя радиостанцию и кают-компанию. И там сразу встревожил нас...

Вопрос о жизненном пространстве

В узком стальном корпусе был рассчитан каждый сантиметр. Бесчисленные приспособления, прикрепленные к потолку, шпангоутам, вентиляционным трубам, давили, казалось, на плечи всей своей тяжестью. «Пространства» здесь было не больше той площади, которой располагает человек в автобусе в часы пик. На полу лежали ящики с картошкой, хлебом и сухарями, бочонки с сельдью, банки с мясом, фруктами, копченой и вяленой рыбой, корзины с бутылками для проб морской воды, футляры с десятками больших и малых приборов. В кресле, расположенном перед верхним иллюминатором, громоздились фотоаппараты с блицами, тяжелый «Конвас» и аккумуляторные батареи. Койки с матрацами, одеялами, спальными мешками, сложенные одна на другую, возвышались до верха шпангоутов другого угла.

Матрос-киномеханик тоже постарался определить в научном отсеке свой багаж — проектор и десяток коробок с фильмами.

Сборы стихли, и матросы кинулись по своим местам, когда в радиодинамиках прозвучала команда «Отдать швартовы!». Медленно лодка отошла от причала. Винты работали от электромоторов, и мы слышали только шепот волн за тонкой обшивкой. Часы показывали 14.00 московского времени. Лодка выходила в точно назначенное время. Тяжело выдохнув накопившийся в камерах соляр, взревел мощный дизель, и мы пошли...

Курсом норд

По обе стороны лодки тянулись скучные берега. Мягкий туман покоился на горбатых сопках, где росла скудная растительность — кустарник и жесткая, как проволока, трава.

В боковых иллюминаторах, диаметром не больше десяти сантиметров, плескалась зеленоватая вода, а в единственном верхнем виднелось хмурое небо.

После того как лодка вышла из Кольского залива, мы смогли выйти на мостик. Признаться, редко удавалось нам глотнуть свежего воздуха, и минуты, проведенные наверху, были особенно дороги для нас.

Берега ушли за горизонт. Острый нос лодки то зарывался в волны, то высоко поднимался над водой. Белый фонтан брызг дыбился над морем и шумно опускался на поджарую решетчатую спину корабля. Вот оно, море! Равнодушно-холодное, однообразное, как пустыня. В детстве оно представлялось мне чем-то таинственным и немножко картинным. Черное казалось, например, благоухающим, как весна. А Тихий океан напоминал пепельноволосого старца, страдающего одышкой. Он, чудилось мне, боялся заснуть из страха, что никогда не проснется, и потому всегда сердился и, даже когда дремал, чутко прислушивался к малейшему дуновению ветра. И вот теперь, много лет спустя, мне удалось увидеть так близко море. Волны перекатывались по низко посаженной палубе, корма тянула за собой дымчато-белый след, и кругом пенились волны.

Слева по борту показалась лиловая полоса Рыбачьего, овеянного легендами, продрогшего от отчаянных полярных ветров полуострова. Сердитый прибой плясал на его камнях, вызванивая галькой. За пирсом — стоянкой для редких кораблей — виднелись бревенчатые домики с радиомачтами, где живут и трудятся русские люди. В годы войны это был последний клочок родной земли, с которым прощались, уходя в бой, герои-североморцы.

...А волны и стонут, и плачут,

И плещут о борт корабля.

Растаял в далеком тумане Рыбачий —

Родимая наша земля...

Я глядел на этот полуостров и на море — арену жестоких сражений — и вспоминал слова М. В. Ломоносова: «О, если бы все труды, заботы, издержки и бесконечное множество людей, истребляемых и уничтожаемых свирепством войны, были обращены на пользу мирного научного мореплавания! Не только были бы уже открыты доныне неизвестные области обитаемого мира и соединенные со льдом берега у недоступных доныне полюсов, но могли бы быть, кажется, обращены неустанным усердием людей тайны самого дна морского...»

...Лодка, плавающая под водой, появилась давно. Три с лишним столетия назад. Но чуть ли не со дня своего рождения она стала служить не миру, а войне. Конструкторы ломали головы только над тем, чтобы совершенствовать ее боевые качества: мощность двигателей, скорость, вооружение.

И никто, кроме великого фантаста Жюля Верна да разве что двух неудачников — австралийца Герберта Уилкинса и норвежца Харальда Свердрупа, — не задумывался применить лодку для исследования глубин океана, этого громадного «белого пятна», о котором мы знали не больше, чем о каналах на Марсе.

Каждая историческая эпоха выдвигала проекты подводных аппаратов. Ассирийские барельефы рассказывают нам о попытке погрузиться в воду с запасом воздуха в мехах. Мечтая о подвигах, спускался в море под колоколом юноша Александр Македонский. Несколько проектов подводных аппаратов разрабатывал Леонардо да Винчи, английские ремесленники времен Елизаветы хотели сделать из кожи водолазные костюмы.

Но прав был известный французский подводник Жак Ив Кусто, когда говорил, что все эти проекты потерпели неудачу потому, что тогда для исследования морей не было необходимых экономических и технических предпосылок.

Сейчас для подводных изысканий есть батисферы, батискафы, гидростаты... Но как на этих неповоротливых аппаратах изучить, например, поведение рыбы, которая движется, преодолевая за сутки большие расстояния? Это можно сделать только на быстроходной подводной лодке, освобожденной от груза мин и пушек.

Первой такой лодкой — подводной лабораторией — и стала наша «Северянка», которую Советское правительство передало в распоряжение Всесоюзного института рыбного хозяйства и океанографии — основного научного центра изучения морской фауны.

В первые походы «Северянки» ученые увидели, как работает в естественной обстановке трал, как ведет себя рыба зимой, много нового узнали и о других глубинных жителях моря.

В задачу нашего похода входило провести ряд океанологических исследований в Норвежском и Гренландском морях, увидеть, как объячеивается рыба в сетях, но главное — узнать о странном поведении сельди, когда гидроакустические поисковые приборы, регистрировали большие ее скопления, а сети оставались пустыми. Даже опытных морских капитанов-промысловиков вводила в недоумение эта повторяющаяся каждый год...

Загадка блуждающих призраков

Первым устраивал переполох гидроакустик. Он выбегал из своей рубки и кричал капитану:

— По курсу сельдь!

— Много? — спрашивал тот.

— Видимо-невидимо! — отвечал гидроакустик и снова убегал к своим эхолотам.

Звук работающих эхолотов напоминает тиканье часов. Установленные на днище корабля вибраторы посылали сигналы — импульсы определенной частоты. Сигналы встречали на своем пути какое-либо препятствие и возвращались обратно. Перо самописца, быстро вращающееся по кругу, в это самое время легонько наносило на розоватой йодистой ленте расплывчатые пятна — обозначения крупных косяков сельди.

Капитан приказывал стопорить машину и ложиться в дрейф. Матросы выметывали сети. А радист, подчиняясь неписаному закону моря: если нашел — поделись с другим, — извещал остальные суда о находке. Корабли откликались на его зов. Рыбаки быстро выбирали сети и спешили в тот район, предвкушая богатый улов.

Но у всех сети оставались пустыми как при первом, так и при третьем заметах. Окончательно убедившись, что улова не будет, корабли тесно окружали виновника, и матросы через рупор выкрикивали капитану горькие слова упреков.

Так случалось только летом. В июле — августе. В остальное же время года, если гидроакустические приборы показывали рыбу, бывали хорошие уловы.

Почему же в это время не ловится сельдь? Или она видит сети и уходит от них в глубину, или... или гидроакустические приборы дают неправильные показания! Этого мы не знали и хотели выяснить, спустившись в глубину.

Первый день или первая ночь ознаменовались несколькими событиями. Тучи исчезли, и солнечная медь вовсю лучилась в изумрудных волнах. Московское радио в последние минуты суток пожелало спокойной ночи.

Несмотря на качку, нам удалось более или менее сносно укрепить вещи, подвесить, где это возможно, койки. Те, кому коек не хватило, соорудили лежанки из ящиков с провизией.

Соленые брызги долетали до мостика, где несли вахту второй помощник капитана Лев Чернавин и сигнальщик Вячеслав Реутов.

Солнце светилось бронзовым пятаком довольно высоко над горизонтом. Грудным басом гудел дизель, выплевывая сизые кольца дыма. Несколько чаек носилось над лодкой.

— Хитрые, бестии! — кивнул головой Чернавин. — Мы шумим, обеспокоенная рыба всплывает и попадает в их лапы.

Действительно, чайки, высмотрев добычу, пикировали вниз и выхватывали из волн тяжелую рыбу.

— Где мое ясно солнышко? — штурман Геннадий Яловко поднялся на мостик и нацелился секстаном на солнце.

— Так я и думал... — пробормотал Яловко и заторопился вниз, к карте.

— Так я и думал, — повторил он снова, появляясь наверху. — Сидите вы здесь, нахохлились, как сурки, и не догадываетесь, какое историческое место проходим мы.

Штурман обвел нас победоносным взглядом:

— Сейчас мы пересекаем курс забытого «Наутилуса» Герберта Уилкинса и Харальда Свердрупа!

...Зимнее солнце все еще находилось за горизонтом, когда американская подводная лодка «Скат» 17 марта 1959 года пробилась сквозь лед на 90-м градусе северной широты. Моряки вышли на лед, образовав полукруг около небольшого зеленого столика. На столе стояла бронзовая урна с пеплом ветерана Арктики Герберта Уилкинса, умершего в декабре 1958 года. При мерцающем свете факелов капитан корабля Кольверт зачитал молитву, и пепел был развеян по ветру, как завещал Уилкинс, человек, безрезультатно пытавшийся многие годы достичь полюса...

С большим трудом он выхлопотал у правительства США лодку, которая была приговорена к уничтожению по старости.

Отсутствие средств, спешка, а подчас и рекламный характер подготовки к трудному походу во льды предопределили грядущую неудачу. 12 августа 1931 года «Наутилус», как назвали ученые лодку, вышел из Норвегии, держа курс на север. Научной работой на этом корабле руководил известный норвежский ученый Харальд Ульрик Свердруп.

«Наутилус» от острова Медвежий повернул на север, к Шпицбергену и дальше во льды Арктики. По дороге всегда что-либо ломалось, и много времени уходило на починку. Трагическим событием была потеря рулей глубины. Из-за этого лодка не могла погружаться, и основная часть исследований осталась невыполненной. «Наутилус» достиг только 82-го градуса северной широты и вернулся обратно.

После этого похода не возникало и речи о каком-либо новом плавании на «Наутилусе». Лодку пришлось затопить у норвежских берегов, так как она была слишком немощна для суровых испытаний...

Молча глядели мы на волны, которые так же шумели и 28 лет назад. Пусть разны были наши пути. Но с первым реально существующим «Наутилусом» роднила нас общая цель — познавать непознанное. Мы обогнули норвежские берега, уходя все дальше и дальше на запад. На лодке установилась размеренная жизнь.

Вечером все свободные от вахты собирались в нашем отсеке на киносеанс. Киномеханик приспосабливал между коек проектор. Чтобы занять место в «зале», нужно было проявить все свои гимнастические способности: подтянувшись на шпангоутах и поджав ноги, прыгать через кинохозяйство рывком вперед. Кто пришел раньше, занимал места на койках, на больших банках с воблой, на ящиках. Кто опаздывал, усаживался прямо на полу. И случалось, что на твои плечи во время сеанса опускался пропахший дегтем сапог и, найдя удобную опору, покоился до заключительных кадров.

После того как лодка пересекла линию Нордкапа, мы решили нанести...

Первый визит Нептуну

В репродукторах оглушающе зазвенел сигнал погружения. Не за минуту — за считанные секунды улеглась суета, стих топот ног. Дизели выключены. В цистерны, клокоча, врывается вода. Вздрагивая от последних волн, лодка уходит в глубину. Она движется с дифферентом 5 градусов на корму и скоростью 4 мили.

— Погружаемся на глубину пятьдесят метров! — доносится из центрального поста управления.

По мере того как мы погружались, давление воды возрастало на 1 атмосферу через каждые 10 метров.

Вот оно, царство Нептуна! В боковых иллюминаторах как бы лунная ночь. В сверкающем фосфорном свете отражаются мелкие медузы. Поднимаются вверх похожие на снег микроскопические организмы: колянус, капшак-черноглазка, моллюски. В толще моря они светятся точно так же, как освещает луч солнечного света пылинки в воздухе темной комнаты.

Морская вода, видимая через верхний иллюминатор, неузнаваемо светла и чиста. Ее матово-голубой цвет напоминает безоблачное знойное небо, а колянус — черноватые рачки с прозрачными крылышками — обычных земных комаров. Изредка мелькает рыба. Воздушные пузырьки, похожие на ртутные шарики, упруго рвутся вверх.

Мы спускались все ниже и ниже и видели, как постепенно мерк день. В сумеречном свете вспыхивали новые звездочки фосфоресцирующих животных. По ним только и догадывались о нашем движении. Если бы вода была лишена всего живого, нам бы казалось, что лодка неподвижно висит над бездной. Мы не ощущаем никакой качки.

«Тик-так», — стучат стрелки двух работающих эхолотов Сигналы одного из них опускались на трехкилометровую глубину и, отражаясь, чертили на ленте причудливый хребет дна.

Сигналы другого эхолота шли по курсу. Точки и пятна на ленте обозначали плавающую впереди рыбу.

Потайчук и Федоров застыли у этих чудесных приборов, щупающих всю морскую глубину.

— Слава! Запиши: колянус, — отзывается Олег Соколов, наблюдающий в верхний иллюминатор. Когда появляется в маленьком окошечке что-либо интересное, он быстро передвигает на кронштейне киноаппарат.

Пузырьки воздуха и рачки, по которым можно было догадаться о спуске лодки, вдруг закружились на одном месте и потом медленно потянулись вниз. В этот же момент из центрального поста управления сообщили: — Приготовиться к всплытию!

Из резервуаров с шумом вырывался сжатый воздух, выталкивая воду. Освобожденная от балласта, лодка быстро пошла к поверхности.

Что дало нам первое погружение? Подобно всем новичкам, я надеялся увидеть те чудеса, которые представлялись за громадным окном «Наутилуса» спутникам капитана Немо: осьминогов со сплющенными телами; развевающихся, как полотнища на ветру, скатов; рыб, соперничавших друг с другом красотой и быстротой движений; громадных мурен с маленькими живыми глазками и широким ртом. Но за несколько часов плавания под водой мы ничего подобного не видели. Только рачки да крохотные медузы светились в аквамариновой толще моря. Тогда не знал я, что у больших открытий нет внешних эффектов. Да и никто не догадывался, что эти рачки и медузы в дальнейшем сыграют выдающуюся роль в разгадке одной из тайн моря...

(Продолжение следует)

Е. Федоровский, специальный корреспондент «Вокруг света» Фото автора

Три пещеры и миллион форелей

Начнем с конца. То есть с форели. Ибо эта драгоценная рыба, населяющая горные карпатские речки, оказала нам тогда большую услугу.

Был теплый сентябрьский день. Солнце сильно раскалило скалы. Мы собрались разбить палатку на тенистой лужайке. В нескольких шагах от нее, среди скал, покрытых холодным, влажным мхом, бежал игривый ручей. Мы предвкушали великолепный обед. И действительно, скоро у наших ног уже билась первая пойманная форель. На брюхе ее, словно забрызганном золотом и лазурью, переливалась яркая радуга. Нас было четверо: художник из Бухареста, который, пленившись этой радугой, взял на себя труд выжать лимон для соуса; фотограф, признанный мастер, который, однако, ставил превыше всего в своем искусстве умение работать с самыми примитивными аппаратами (только таким образом, говорил он, может проявиться истинное мастерство); спелеолог-любитель, «в миру» — цирковой артист, каждый вечер изумлявший столичную публику своим номером «резиновый человек», и, наконец, вышеподписавшийся аз грешный.

Мы как раз разжигали костер, когда ручей вдруг забурлил. Вода клокотала, образуя прыгающие пенистые пузыри, словно под дном ручья разгорелось сильное пламя.

— Форель, братцы! Налетай! Я даже нарисовать ее успею! — вскричал художник, хватая, однако, рыболовные снасти.

В ручье действительно бились, как обезумевшие, сотни рыб. Охваченные непонятным бешенством, они, казалось, хотели вырваться из воды, взлететь в воздух, прыгнуть на мокрые скалы.

— Стойте! — крикнул «резиновый человек» и нагнулся над ручьем, да так низко, как будто хотел умыться в кипевшей воде.

Он долго наблюдал за рыбой, следуя за шумливой стаей вверх и вниз по течению. Наконец попросил, чтобы ему дали кусай мяса из наших запасов. Разрезав мясо, «резиновый человек» бросил кусочки в середину стаи. Однако форели, известные своей прожорливостью, лишь остановились на мгновение, но еду не тронули. Спелеолог выпрямился:

— Надо быстро собираться. Через два часа, самое большее, будет буря с проливным дождем.

Мы дружно запротестовали. Художник, которому так хотелось порыбачить, чуть не оплакивал наш уход и все убеждал фотографа остаться, даже если бы небо раскололось.

Солнце палило все немилосерднее, но небо было ясное, и доводы спелеолога казались нам неосновательными. Однако он продолжал настаивать:

— Поверьте мне, этот признак никогда не обманывает горных жителей. Когда форель начинает метаться в воде, — если, конечно, она не занята любовными утехами, — значит будет гроза. Теперь начало сентября, для свадебных танцев еще рано; и потом разве вы сами не видели? Форель отказывается от пищи, — она чувствует приближение грозы и ливня, очень опасного для нее. Поверьте мне, эта рыба — непревзойденный метеоролог.

Что делать, спелеолог был опытным туристом, и нам пришлось подчиниться.

До пещеры, где можно было укрыться от непогоды, оставалось еще часа три пути. Гроза (когда она разразилась, мы почти не удивились) застала нас на полдороге. И к знаменитой пещере Охаба-Понор мы добрались усталые и промокшие до костей. Художник, не утративший под дождем чувства юмора, вынул из рюкзака единственную пойманную форель и, торжественно поцеловав в мокрую голову, «благословил» ее на костер. Однако ужин пришлось отложить: спички, сухой спирт — все было мокрым. Не удалось зажечь даже ацетиленовые лампы. Освещая дорогу фонариками, мы двинулись в глубь пещеры.

«Резиновый человек» шел впереди. При слабом свете фонариков мы видели, как он змеей скользил между сталактитами и сталагмитами. Он словно очутился в родной стихии. Мы с трудом поспевали за ним. Вскоре дорогу нам преградил ручеек с теплой водой. После «небесного» холодного ливня мы приняли этот подземный душ и с удовольствием и с беспокойством. Ведь место было совершенно незнакомым, пещеру открыли недавно, и до нас в ней побывало всего несколько человек.

Мы пробирались ощупью, внимательно прислушиваясь. Но ничего, кроме шума воды, стекавшей с нашей одежды, не доносилось из темноты. Художник все пытался поддеть спелеолога:

— Лучше бы вы были прорезиненным плащом, а не «резиновым человеком»... По крайней мере было бы во что завернуться!..

Так добрались мы до середины пещеры, не встретив ничего особенного. Нужно было возвращаться. Фотограф, однако, не захотел остаться ни с чем. Он установил треножник и достал из рюкзака старомодную, в прямоугольной коробке, камеру с простым объективом и стеклянными пластинками. Наиболее современным орудием у фотографа было приспособление для магниевой вспышки.

В тот миг, когда он нажимал на кнопку, мы инстинктивно закрыли глаза. Даже через сомкнутые веки я ощутил взрыв света. А когда свет померк, мы снова открыли глаза. Почти в одно мгновение у всех вырвался возглас удивления. По всем законам логики, если в темноте зажечь свет и опять его погасить, мы должны вновь оказаться в полной темноте. Но все было не так: мы ясно видели купол собора, с которого спускались сталактитовые канделябры. И все вокруг: своды и стены, сталактиты и сталагмиты — было окутано сверкающей зеленовато-серебристой мантией, все сияло. Невозможно было уловить источник света. Сияние расплывалось, таяло — и погасло...

В Бухаресте, в Институте спелеологии, куда мы поехали заявить о своем открытии, нас встретили со снисходительными улыбками: пещера и ее странные свойства уже были известны. Зато нам великодушно пояснили причину «волшебства»: известняк в пещере Охаба-Понор был флюоресцирующим и, кроме того (вот она, сенсация!), слегка радиоактивным. На основании этого открытия наши биоспелеологи при изучении пещерных животных начали учитывать новый жизненный фактор — радиоактивность. Полагают, что излечивание отдельных болезней, которого добились за последние годы немецкие врачи, объясняется небольшой радиоактивностью воздуха в пещерах, куда приводили больных.

Три дня спустя—на этот раз все четверо убежденные спелеологи — мы поднимались на Вихор. Мы не скрывали надежды сделать еще одно «открытие». Ведь там, между долинами рек Арьешул-Маре, Сомешул и Кришул-Негру, находился самый большой и интересный карстовый район Румынии, насчитывающий свыше сотни пещер. Некоторые из них имели глубину лишь в несколько десятков метров, другие — свыше километра. Эти подземные сказки в последнее время стали целью туристского паломничества. Недавно обнаруженный, но уже знаменитый ледник в Скэришоаре сейчас электрифицируется, а между галереями в его пещерах сделаны удобные проходы.

С трепетом душевным подходили мы к одному из красивейших мест земли румынской — к пещере Пожарул Полицей. Вход в пещеру был скромным, и ничто не предвещало близости окаменевших кладов. А ведь легенда рассказывает, что давно, сотни лет назад, в этой пещере жили разбойники. Они отбирали товары у купцов, проходивших через горные ущелья. Со временем богатства разбойников стали такими несметными, а преступления настолько злодейскими, что сам дух Западных Гор стал ненавидеть их. Н тогда дух гор собрался с силами и превратил богатства, спрятанные в его каменном брюхе, в камень.

Широкая галерея, гладкий пол — все это действительно казалось делом человеческих рук. «Резиновый человек» даже неловко себя чувствовал: ему никак не представлялась возможность показать нам свое искусство. Зато художник, сгорая от любопытства, тащил с собой мольберт и кисти, завернутые во влажную тряпку. И не напрасно: вскоре перед нами предстали легендарные окаменевшие сокровища.

Высокие залы, красные галереи со стенами, украшенными причудливой окаменевшей растительностью, пропасти, колонны, целые горы сверкающих кристаллов, озера и бурные водопады. То редкое по тонкости исполнения каменное кружево, то настолько грубая и неуклюжая резьба, что она, казалось, создана руками влюбленного циклопа.

«Резиновый человек» с его непревзойденным пещерным нюхом обнаружил боковой коридор и исчез в нем бесследно как тень. Через несколько минут он вновь явился и помог нам всем взобраться туда. Долго бродили мы в мире тысяч кристаллов, белых, красных или прозрачных.

Перед уходом художник попросил оставить ему три ацетиленовые лампы и подождать его несколько минут у входа в пещеру. Возвратился он, конечно, только вечером, голодный, перемазанный красками, но счастливый: ему удалось запечатлеть в своих эскизах дикую симфонию глубин.

Третьей из обещанных в заголовке пещер была Опаловая в горах Харгита. До сих пор я не слышал, чтобы где-нибудь еще в мире существовала пещера, стены и пол которой были бы полностью облицованы дорогим опаловым камнем. Зеленое, желтое, серое или черное — здесь господствует гамма приглушенных, темных красок. Ветви окаменевших деревьев, листья, сломанные и обугленные стволы, грибы, улитки, червяки и лесные насекомые — все окутано дорогой опаловой мантией, расставлено, словно в витрине ювелира, на опаловых этажерках, под сводами, с которых свешиваются опять-таки опаловые сталактиты.

Местные жители знают не одну легенду об этой пещере. Говорят, что когда-то здесь было место ссылки сатаны, что тут жил самый страшный дракон из румынских сказок.

Сведения, которыми располагает наука, менее поэтичны, но зато более достоверны. Поблизости от потухших вулканов, которые миллионы лет назад образовали Восточные Карпаты, появились горячие источники. Пещеpa, тогда совсем не Опаловая, была затоплена теплыми минеральными водами, отложившими растворенный в них опаловый груз на все, что было внутри. Потом воды отступили, опал охладился, и тут-то, как говорит фотограф, пришли мы. Вот и все.

Но где нее обещанный миллион форелей? Встречей с форелью началось наше путешествие, форелью и закончилось. Огромное количество этой рыбы в конце сентября и начале октября (как раз к концу нашего отпуска) поднимается вверх по течению речек ко входам в многочисленные пещеры. Вода в здешних источниках несколько теплее речной. Форель откладывает там икру, которая увековечивает весь ее род. Наш фотограф соблазнял нас рассказом о питомнике форели в горах Браточа. Поддавшись его уговорам, мы двинулись в путь.

Подъем или спуск по долине Белого ручья на восточном склоне Зэгана — дело нелегкое. Большинство путников предпочитают окольную, более спокойную дорогу. Зато они не могут насладиться замечательными пейзажами, не испытывают тревожного чувства первооткрывателей, идущих звериными тропинками, где вдруг заметишь то свежий отпечаток медвежьей лапы на песке, то влажную разрыхленную землю — след «работы» кабана.

Однако Белый ручей требует за все это тяжелую дань. Долина его словно вывернулась наизнанку: лавина скал засыпала ущелье, вырвала деревья, запрудила одни водопады и соорудила другие.

— Это, вероятно, последствия грозы, от которой вы не хотели спасаться,— сказал нам спелеолог. — Как бы разбушевавшиеся воды не разорвали и форельный питомник.

Но вот мы одолели последнюю скалу, и все опасения развеялись. Внизу лежала Поляна Стыний, зеленая и спокойная. В гладких прудах, как в чистом зеркале, отражался хоровод гор.

Встретил нас Ангел Пырыяну, известный мастер по разведению форели.

— Пожалуй, на моей памяти эта буря — второе испытание для нашей форели.

Ангел невысокого роста, широкоплечий, на загорелом лице, в уголках улыбчатых глаз — тонкие морщины. Улыбаются и его глаза, и шероховатое лицо, и даже, кажется, неуклюжие, но проворные пальцы. В жизни этого человека вода и форель играли главную роль. Детство его прошло на берегах горной речушки, и уже с ранних лет в душе его пробудилась страсть, которая стала потом жизненным призванием.

Ловкие торговцы в погоне за наживой беспощадно эксплуатировали искусство форельщика, знавшего тайны разведения дорогой рыбы. Я будто вижу, как Ангел Пырыяну задаром раздает голодным детям кирпичников из Вэлений-де-Мунте рыбу, за которую мог бы получить от богатых бездельников звонкую монету.

Ангел дважды спасал питомник, доверенный ему народом. Первый раз это было, когда гитлеровцы глушили форель гранатами и динамитом. Как вор пробирался Ангел в свои владения и украдкой выносил оттуда несколько пар форелей — основу будущего питомника. Вторично он спас питомник совсем недавно, когда на пруды с рыбой обрушился вздувшийся от дождей Белый ручей. Ангелу удалось обуздать яростные волны и вырвать у них оглушенную форель.

Сейчас под его наблюдением тридцать семь бассейнов, в которых кишит ни мало, ни много миллион форелей! Фотограф, уже побывавший здесь, спешит сообщить нам, что форель заселяет бассейны по возрастным признакам. В бассейны, где рыбки не толще волоска, бросают вареный яичный желток и мелкотолченую говяжью печенку. В следующие — рубленое мясо, в третьи — целые куски, которые форель, весом в полкилограмма, с жадностью пожирает.

Лет пятнадцать назад эта рыба была редкостью. Ее буквально уничтожали, а не вылавливали, и никто не думал о том, что следует как-то предотвратить ее исчезновение. В конце осени форели поднимаются к источникам, где откладывают икру. Но естественным путем едва ли выходит одна рыба на сто тысяч икринок. В питомнике же рождаемость составляет девяносто пять процентов.

— У форели, — рассказывает наш хозяин, — очень много зубов наподобие иголок с загнутыми концами. Они расположены не только на челюстях, но и на языке. Форель всегда готова к нападению и никогда не упускает добычи. Язык с колючками, боковые и верхние зубы впиваются в добычу, и рыба, двигаясь в обратном направлении, отрывает от нее куски. Горе тому, кто попадает в гущу форели!.. Один фашист захотел выловить рыбу и полез в пруд, где была самая крупная форель. Его извлекли оттуда с большим трудом: вся кожа на теле у него была продырявлена...

Ангел Пырыяну не устает рассказывать о своей работе всем, кто приезжает сюда: и студентам из Бухареста и Клужа, которые стараются «уловить» его ремесло, и экскурсантам, которых приводит сюда любознательность. Но он не только рассказывает.

Десятки рек в Южных Карпатах вновь заселены форелью, выращенной в прудах питомника. Ежегодно из водного сада мастера Пырыяну по течению быстрых горных потоков отправляются в жизнь несметные стаи форелей.

Мы, конечно, постарались наверстать упущенное из-за грозы. Форель, приготовленная руками мастера, кажется особенно вкусной. Фотограф все пытается увековечить ее именно в тот момент, когда она стрелой вскидывается в воздух, чтобы схватить добычу на лету. Художник, набросав «натюрморт с форелью», поджаривает модель на углях и с аппетитом съедает ее.

Ангел Пырыяну ловит нам на дорогу несколько рыб, рассекает каждой брюхо и набивает туда свежие листья крапивы.

— Они и через три дня останутся свежими, как будто их только что из воды вынули, — говорит он нам на прощанье.

Уже издали мы видим в бинокль, как Ангел Пырыяну хлопочет в своем водном саду. И мы стараемся постигнуть странную судьбу румынской форели, которую ум, труд и настойчивость нового человека возвратили к жизни.

Иоан Григореску, румынский писатель Рисунки Л. Гусева Перевод с румынского Татьяны Хаис

В кратере все спокойно

О вулканах мы впервые услышали от геологов. Они рассказали, что недалеко от границы между Бурятией и Тувой, в пустынном, труднодоступном районе, есть долина, заполненная потоками лавы. Называется эта долина Хи-Гол.

Мы, семеро московских туристов, отправившихся в путешествие из Бурятии в Туву, колебались недолго. Решено было изменить маршрут и, сделав «небольшой» крюк, навестить вулканы.

Тропа жмется к рекам — сначала вниз по Оке, потом вверх по Синце. Река петляет по широкой долине, оставляя на ней по сторонам много озер-стариц. Чем выше мы поднимаемся, тем выше травостой. Встречаются колхозные стада сарлыков, коров и хайнаков (помесь сарлыка и коровы). С удовольствием пьем сарлычье молоко, густое, как сливки.

Через два дня пришли к слиянию рек Дундагола и Дарыла, образующих Синцу. Здесь организовали «базовый» лагерь и, отклонившись от маршрута, поднялись на пик Топографов (3 044 метра). А через три дня берем курс на вулканы...

В полдень пришли на ключ Аршан. Здесь горячие целебные источники, издавна известные тувинцам, бурятам и монголам.

Наконец перевал — плоское заболоченное плато. За ним в широкой котловине озеро, безжизненное и холодное. Со склона прямо под воду сбегает большой снежник. От вулканов нас отделяют еще двенадцать километров. И хотя теперь мы идем вниз, но все равно тяжело. Под ногами сырой мох, кочки, вязкая, раскисшая земля. Кончилось болото, начались курумы — осыпи больших камней.

Перед нами открывается широкая долина с плоским, необычно поднятым дном. А справа — силуэт горы. У силуэта форма трапеции. Да ведь это вулкан! Теперь только мы заметили, что пропиленная рекой долина залита потоками лавы и потому выглядит так необычно.

Вносится трезвое предложение;

— Может быть, разобьем здесь бивак, а завтра налегке спустимся вниз?

Предложение заманчиво, все мы очень устали. Но желание увидеть вулкан пересиливает и, невзирая на усталость и наступающие сумерки, идем дальше.

— Заночуем в кратере!— решаем мы бодро.

Заросли карликовой березы сомкнулись, тропа исчезла. С трудом продираемся напрямик к реке и... попадаем в топкое болото. Но вот так же неожиданно, как и потерялась, тропа нашлась снова. На ней следы оленей, свежие отпечатки лап медведя, направленные в ту сторону, куда идем мы.

Граница растительности резко обрывается, Сюда подползла лава. Впечатление такое, будто застыла она совсем недавно.

Видно, как когда-то горячие потоки лавы взрывали изнутри успевшую затвердеть корку. Образовались нагромождения самых причудливых форм. Мы с трудом выбираем место для каждого шага, петляем в сложном лабиринте, перепрыгиваем через трещины и впадины, огибаем вертикальные пласты. Уже вечереет, а еще надо решать вопрос с биваком. Поэтому, махнув рукой на поток вывороченного земного нутра, с облегчением ступаем на мягкую, заросшую травой почву.

И вот мы подошли к подножию вулкана Перетолчина. Склоны его заросли кустарником и даже редким лиственным лесом. Сбоку в ущелье виден еще один конус. Это, конечно, вулкан Кропоткина, который тоже помечен на нашей карте. Сняв рюкзаки, ползем по крутому склону. Вот и кратер — воронка глубиной примерно 60—70 метров.

Ночевка в кратере, как мы замышляли, не удалась. Пришлось согласиться с истиной, что вулкан для жилья не приспособлен: нет дров, нет воды, нет даже ровного «пятачка» для палатки. Пришлось обосноваться по соседству у подножия вулкана. С трудом разыскали воду, едва сочившуюся по каменистому ложу ручья.

Погода испортилась. Над долиной нависли свинцовые тучи. Облака срезали вершины гор. Черный силуэт вулкана над нами да размытый сеткой дождя вулкан Кропоткина вдали выделялись своими правильными очертаниями из серого хаоса гор и облаков. Ни птиц, ни зверей, ни единого звука. Застывшая, мрачная тишина.

Утром пошли к вулкану Кропоткина. Как ни торопились, расстояние в три километра отняло почти два часа.

Шлаковый конус вулкана будто поставлен на ровную поверхность лавы. Легкие пористые камни расползаются под ногами. Воронка этого вулкана уже и тоже глубиной метров семьдесят. С высоты видна голая долина, замкнутая крутыми горами, обрамленная ржаво-красными осыпями шлаков по склонам. Хорошо виден мощный лавовый поток. Выше по долине виден еще один сильно разрушенный конус, заметны провалы лавы, а еще выше, подпертое лавовым потоком, отражает крутую гору синее озеро.

На обнаженных осыпях вулкана и даже на внутренних стенках его кратера мы увидели следы зверей: очевидно, из любопытства сюда заходят олени и медведи.

Я решил сфотографировать кратер на фоне гор и для масштаба попросил товарищей стать на противоположном краю воронки. В ожидании, пока выглянет солнце, смотрю на каменный поток. Кое-где группами или в одиночку высятся небольшие, в несколько метров высотой, ржаво-красные шлаковые конусы. Взгляд перебегает вдоль склона ущелья, и вдруг я вижу... медведя. В первый момент глазам не поверил: большой светло-бурый медведь ходит, как корова, по совершенно открытому месту.

Забыв о съемке кратера, я скатываюсь по осыпи и бегу по колючей лаве к медведю. Прикрываясь выступами, подползаю к границе лавы с винтовкой и аппаратом наготове. Осторожно выглядываю из-за камня... Медведя нет. Медведь исчез, будто сквозь землю провалился. Как мы его ни искали, увидеть больше не смогли. А когда шли к биваку, где-то очень высоко над нами несколько раз гремели камни: медведь словно знал, что он уже в безопасности, и не боялся выдать себя шумом.

Весь вечер, сидя у костра рядом с навсегда угасшим вулканом, мы делились впечатлениями дня, пока мрачная падь Хи-Гол не погрузилась в черноту осенней ночи.

В. Гиппенрейтер / Фото автора

М. Немченко. Летящие к братьям

Нам в руки случайно попал еженедельник «Биг бизнес трибюн» от 8 октября 19... года. Большая редакционная статья «Летящие к братьям. Мистификация или реальность?» показалась нам настолько любопытной, что мы решили ее перепечатать. Ниже следует полный текст статьи.

«В последние дни редакция получает много писем от читателей с просьбой высказаться по поводу загадочных событий в районе Западных гор.

Приславшие письма — видные деятели промышленности и финансового мира — справедливо обеспокоены положением дел на бирже, где панические слухи о возможном «возмездии краснокожих» уже привели к падению курса акций. Вполне понятны также колебания, которые испытывают в эти дни некоторые состоятельные люди, решая вопрос о том, следует ли им вступить в созданное на прошлой неделе общество «Истинные друзья индейцев». Как известно, каждый вступающий должен внести кругленькую сумму в специально образованный «Фонд помощи краснокожим братьям». Эти средства, выражаясь словами президента «Истинных друзей» м-ра Нокфеллера, необходимы, чтобы «срочно развернуть энергичную благотворительную деятельность в индейских резервациях» и тем самым постараться гарантировать членам общества личную безопасность в случае «возмездия».

Между тем паника продолжает усиливаться. Уже зарегистрировано около ста человек, принявших «спасительный пигмент». В основном это сотрудники «Ассоциации по делам индейцев». По свидетельству очевидцев, оригинальный препарат, выпущенный «Кемикл компания, действует безотказно, и кожа упомянутых чиновников начала приобретать характерный красновато-коричневый оттенок.

Разноречивые толкования, которые дают газеты и телеграфные агентства событиям, происшедшим 26 сентября в Айоминге и Олдорадо, только усиливают общее замешательство. Поэтому мы намерены собрать в статье воедино все факты, какими они представляются на сегодняшний день, воздерживаясь от различных догадок и предположений.

Первым, кто увидел загадочных незнакомцев, был, как известно из нашей прессы, Том Пеммикан, одинокий индеец 49 лет. Хотя Пеммикан покинул резервацию шестнадцатилетним парнем, он еще помнил язык и обычаи своего племени.

Напоминаем рассказ Пеммикана, чтобы читатели могли лучше разобраться в последующих событиях.

По словам м-ра Пеммикана, утро 26 сентября застало его в горах, примерно в 15 милях севернее маленького поселка Поквилл, в котором он проживает. В горы он отправился еще накануне днем собирать лекарственные травы. За полгода до описываемых событий Том Пеммикан лишился места мойщика автобусов (был установлен электромойщик) в гараже туристской компании «Лесистые горы», и, как заявил он в своих показаниях, то небольшое количество центов, которые он выручал за травы и коренья в аптеке соседнего городка Файндейла, давало ему возможность «все-таки не сидеть голодным». Кроме того, он регулярно являлся за бесплатной кукурузной кашей, которую каждую субботу варят для файндейлских безработных местные активистки «Армии спасения».

Итак, ранним утром 26 сентября Том Пеммикан, переночевав в заброшенной охотничьей хижине, медленно поднимался по горному склону, поросшему густым лесом. Солнце еще не взошло, и в чаще стоял полумрак. Было очень тихо.

Леса и горы северо-западного» Айоминга вообще самое тихое место в стране. И без того редкие в этом краю поселки наполовину опустели, когда горнорудные компании во время прошлогодней депрессии закрыли здесь около дюжины мелких шахт.

Правда, эта местность летом привлекает много туристов. Но в конце сентября туристский сезон заканчивается, и сумрачные хвойные леса на десятки миль почти безлюдны, тем более в такой ранний час. Поэтому Том Пеммикан был очень удивлен, когда, продираясь сквозь заросли, услышал впереди за деревьями человеческие голоса.

Том уверяет, что не испытал при этом страха, однако остановился и прислушался. Голоса смолкли, и послышался хруст валежника, — какие-то люди приближались к нему быстрыми легкими шагами. Вот в полумраке между деревьями показались странные силуэты. Вглядевшись, он чуть не вскрикнул от изумления: перед ним стояли два высоченных охотника-индейца совершенно необычайного вида.

Несмотря на пережитое потрясение, м-р Пеммикан довольно подробно описывает их одежду.

Квадратный кожаный передник. Широкий плащ, видимо из целой шкуры. Через плечо перекинут лук. Стрелы в колчане за спиной. На мускулистых ногах — мягкие кожаные мокасины. Из-под украшенной перьями круглой кожаной шапочки ниспадают прямые черные волосы.

Что касается лиц, то м-р Пеммикан, как известно, не мог впоследствии сказать ничего определенного, кроме того, что они были «совсем как у индейцев, только какие-то странные».

Глядя во все глаза на незнакомцев, Пеммикан вдруг вспомнил, что почти такой же наряд он еще мальчишкой видел в вигваме старого вождя их племени. Но Том, разумеется, отлично знал, что сегодняшние индейцы давно уже не носят таких одеяний. Только старики еще кое-где донашивают мокасины да заплетают волосы в косички. Что же заставило этих чудаков напялить на себя старинные охотничьи доспехи? Кто они такие и что делают здесь, в безлюдных лесах? Все это пронеслось в голове Тома, пока он разглядывал незнакомцев, остановившихся в нескольких шагах от него у высокой сосны.

«Какие-нибудь парни из города, — решил он наконец. — Нарядились, чтобы кого-нибудь напугать».

В этой мысли м-ра Пеммикана особенно утвердила одна деталь: одежда сидела на незнакомцах как-то очень нескладно. Казалось, они сами чувствовали себя непривычно и скованно в своих кожаных нарядах. Да и выглядели эти первобытные одеяния такими новенькими, словно были только что изготовлены.

Пеммикан уже собирался пошутить на этот счет, чтобы показать чудакам, что их маскарад разгадан. Но его вдруг поразило выражение глаз незнакомцев. Он только сейчас заметил, что эти люди разглядывают его, Тома Пеммикана, с таким неподдельным радостным изумлением и любопытством, словно именно его они и искали!

Особый интерес незнакомцев вызвали, по словам м-ра Пеммикана, его скроенные из старого комбинезона штаны, выцветшая от времени синяя куртка и огромные рабочие ботинки. Также чрезвычайно заинтересовал их висящий у него за спиной мешок, до половины наполненный кореньями и травами. Похоже, ничего подобного они никогда не видели.

Незнакомцы заговорили между собой. Потом один из них подошел к Тому и, с улыбкой показывая рукой то на его одежду, то на свой кожаный наряд, что-то сказал. Засмеявшись, он сдернул с головы украшенную перьями шапочку. Следом на землю полетели лук и колчан со стрелами. Горячо жестикулируя, высокий незнакомец снова заговорил.

Вслушиваясь в эту быструю речь. Том Пеммикан неожиданно стал улавливать какие-то знакомые звукосочетания.

Тогда Пеммикан попробовал заговорить на родном языке. Незнакомцы оживились. Видимо, они тоже почувствовали какое-то сходство. Однако было ясно, что они ничего не понимают. Пеммикан задал несколько вопросов по-английски, но с тем же успехом. Глаза неизвестных выражали полное недоумение.

В этот момент окончательно сбитый с толку м-р Пеммикан заметил в руках одного из незнакомцев маленькую черную коробочку, которую тот наводил на него. Это сразу направило мысли Тома по новому руслу.

Черный предмет, который наводят на человека, может быть только фотоаппаратом. А люди, разгуливающие по горам с фотоаппаратом и не понимающие по-английски, могли быть только случайно задержавшимися туристами из какой-нибудь далекой страны. Чудные их одежды в таком случае были легко объяснимы: Пеммикан отлично знал, что туристы — народ, падкий на всякие диковинки и сувениры.

А уж если люди покупают безделушки, им ничего не стоит потратить пару лишних долларов — Том знал это твердо. Поэтому он, недолго думая, принялся жестами объяснять чудакам иностранцам, что хорошо знает окрестные горы и может показать живописные места.

Незнакомцы о чем-то посовещались, и тот, что был постарше, достал из-под плаща небольшой странной формы предмет. По описанию м-ра Пеммикана это было что-то вроде овального обруча с белой пластинкой. Том успел заметить, что с внутренней стороны обруч усеян множеством маленьких кружочков из какого-то блестящего синеватого металла. Отходившие от белой пластинки тонкие черные нити сходились пучком в крошечном коричневом шарике, который незнакомец опустил на грудь поверх своего первобытного плаща. Осторожно натянув обруч на голову, он тщательно приладил белую пластинку на затылке.

Тем временем его товарищ достал откуда-то еще один обруч и, ободряюще улыбнувшись, протянул его Тому. Пеммикан совершенно не понимал, чего от него хотят. Но ведь вид этих людей выражал такую приветливость и доброжелательность, что он послушно дал надеть на себя странный обруч. Незнакомцы опустились на пожелтевшую траву и усадили рядом с собой Тома.

То, что произошло потом, вспоминается Пеммикану словно в тумане. Голова слегка кружилась. Странное оцепенение овладело телом. Внезапно он ощутил острое, неприятное покалывание в затылке. Тотчас же перед ним возникло удивительное видение.

...Какое-то большое светящееся тело, похожее на, огромную рыбину, стремительно летело в темноте к далекому голубоватому шару. Мгновение — и эта картина исчезла. Пеммикан увидел людей. Высоких, обнаженных до пояса, очень похожих на незнакомцев. Они стояли в просторной, залитой светом комнате с овальным потолком и что-то рассматривали на стене, покрытой непонятными изображениями.

И тут прозвучало слово. Неведомое, чужое слово. И вместе с тем Пеммикан чувствовал, что странные звуки и образы рождаются где-то в нем самом, в глубинах его существа. Ощущение было таким пугающе-непривычным, что оцепенение мгновенно слетело с Пеммикана. Его охватил безотчетный страх.

Том вскочил, сорвал с себя обруч и со всех ног бросился бежать.

Незнакомцы что-то кричали ему вслед, видимо прося остановиться, но Пеммикан боялся даже оглянуться. Обдирая одежду о кусты, он бежал до тех пор, пока в изнеможении не упал в траву. Едва отдышавшись и убедившись, что никто его не преследует, м-р Пеммикан поспешил в Поквилл, где появился в полдень, излагая каждому встречному свою невероятную историю.

Как известно, его сбивчивый рассказ встретили в поселке добродушными насмешками. Однако м-ру Смоку, агенту по продаже холодильников и стиральных машин, навестившему в этот день Поквилл, история, выдуманная индейцем, показалась довольно забавной. И поскольку м-р Смок является главным поставщиком новостей в местную газету «Файндейл таймс», он, вернувшись в город, рассказал услышанное редактору этого почтенного органа м-ру Джонсу. Последний испытывал острую нехватку материалов для очередного номера, и новости из Поквилла были тотчас отданы в набор.

Благодаря такому стечению обстоятельств на следующее утро — 27 сентября все триста с лишним подписчиков «Файндейл таймс» могли ознакомиться с рассказом м-ра Пеммикана. Рассказ был напечатан почти полностью. Редактор опустил лишь заключительное утверждение Пеммикана, что встреченные им существа были не кто иные, как черти.

Мы не знаем, позабавил ли этот рассказ читателей «Файндейл таймс». Во всяком случае, никто из них не проявил после этого особенного интереса к личности индейца. И м-р Джонс был очень удивлен, когда около двенадцати часов дня в редакцию, запыхавшись, вошел неизвестный пожилой джентльмен и без всяких предисловий попросил сообщить, существует ли в действительности Том Пеммикан. Получив утвердительный ответ, пожилой джентльмен торопливо поблагодарил редактора и, так и не представившись, стремительно удалился.

Однако мы забегаем вперед. Напоминаем читателям, что о рассказе Тома Пеммикана, так же как и о таинственном исчезновении профессора Кеннеди, страна узнала лишь через два дня после получившего широкую огласку инцидента в штате Олдорадо.

В отличие от сбивчивых показаний Тома Пеммикана, документ, излагающий происшествие в Олдорадо, характеризуется протокольной точностью и лаконичностью. Речь идет о рапорте сержанта полиции Бобсона.

Сержант Бобсон начинает свой рапорт с того, что утром 26 сентября, дежуря на шоссе в девятнадцати милях к западу от столицы Олдорадо, он в 7 часов 52 минуты заметил слева от дороги двух необычно высоких мужчин, которые сразу привлекли его внимание.

Сержанту прежде всего показалось удивительным, что, несмотря на прохладное утро, эти люди были обнажены до пояса. Однако, подойдя поближе, он заметил, что они одеты в прозрачные куртки из материала, напоминающего целлофан. Сержанту бросились в глаза внушительная мускулатура неизвестных и неестественно большой объем их грудных клеток. Красновато-коричневый оттенок кожи и жесткие черные волосы ясно говорили о том, что эти люди — цветные.

Неизвестные не отрываясь смотрели на шоссе, по которому в этот утренний час уже мчались в обе стороны потоки машин. Солнце еще не показалось из-за гор, и высокие рекламные щиты, выстроившиеся вдоль дороги, вспыхивали поблекшим неоновым светом. Сначала сержант подумал: парни хотят попросить подвезти их. Но, приглядевшись, понял, что это не так.

Сержант Бобсон был озадачен. Когда в стране, где по окутанным бензиновой гарью дорогам носится свыше 56 миллионов автомобилей, ежегодно отправляя на тот свет от 35 до 40 тысяч граждан, выискиваются откуда-то два чудака, у которых зрелище мчащихся машин вызывает что-то вроде изумления, — это, конечно, не может не показаться странным. А когда эти субъекты одеты еще в нелепые прозрачные куртки и невиданного покроя блестящие штаны и на спинах у них красуются небольшие продолговатые, словно бобовые стручки, ранцы, — согласитесь, такие экземпляры должны вызывать некоторый интерес у полиции. Естественно, что сержант Бобсон принял вполне логичное решение наблюдать за двумя неизвестными.

Когда сержант заметил, что незнакомцы держат в руках какие-то маленькие черные предметы, то и дело направляя их на пробегающие автомашины, его беспокойство возросло. Не в пример наивному индейцу Бобсон сразу определил, что эти штуки не похожи на фотоаппараты.

Сержант окончательно убедился в этом, когда неизвестные, наконец, обернулись и, приветливо заулыбавшись, навели на него свои черные коробочки. С любопытством осматривая Бобсона, они заговорили с ним на каком-то непонятном языке. Бобсону очень не понравилась фамильярность цветных парней. Он довольно резко оттолкнул неизвестных, когда они попытались натянуть на него подозрительного вида обруч, и при этом похлопал себя по кобуре, давая понять, что не склонен шутить. Впрочем, этот жест, кажется, не произвел должного впечатления.

Короче говоря, с этого момента сержант Бобсон уже всерьез размышлял, не следует ли задержать подозрительных парней на предмет выяснения их личности.

Между тем неизвестные, очевидно, поняли, что с сержантом беседы не получится. Продолжая рассматривать машины, они не спеша зашагали вдоль дороги, время от времени оглядываясь на Бобсона, который молча следовал за ними.

Пешеходов по-прежнему не было видно. А сотни людей, проносящихся на колесах, не обращали внимания на двух полуголых великанов.

Пройдя метров двести, неизвестные увидели маленький дорожный кафетерий, стоящий у поворота шоссе. Загадочные черные коробочки снова были пущены в ход. Допрошенный впоследствии шофер грузовика Смит, который как раз в этот момент выходил из кафетерия, свидетельствует, что двое странного вида парней, прильнув к стеклянной стене, не сводили изумленных глаз с молодого негра-официанта, вытиравшего столики. Шоферу очень хотелось узнать, откуда они взялись, но у него не было времени для расспросов.

Кафетерий был пуст. Чернокожий официант — его звали Джим Перкинс, — заметив незнакомцев, по профессиональной привычке улыбнулся, жестом приглашая войти. Неизвестные явно обрадовались приглашению. Через секунду они стояли на пороге. Необычность их костюмов привела Джима в некоторое замешательство. Однако, как и подобает официанту, он не показал виду и с неизменной приветливостью провел незнакомцев к стоявшему в углу столику для цветных.

К изумлению официанта, незнакомцы озадаченно вертели в руках меню, совершенно не догадываясь о его назначении. Убедившись, что они ни слова не понимают по-английски, Джим решил не церемониться и принес завтрак по собственному выбору: два бифштекса, сандвичи и кофе в маленьких чашечках. Сержант Бобсон, устроившись за соседним столиком, молча наблюдал за происходящим.

Неизвестные продолжали вести себя крайне странно. Минуты две они переговаривались, рассматривали содержимое тарелок. Негр утверждает, что один из великанов что-то капнул в поданные кушанья, слегка надавив крошечное колечко на указательном пальце. В следующий момент бифштексы и сандвичи окрасились в ярко-синий цвет, после чего были с аппетитом съедены незнакомцами. С удовольствием выпили они и голубоватый кофе. Затем великаны поднялись из-за стола и, всячески выказывая Джиму свою признательность и дружелюбие, попытались надеть ему на голову уже упоминавшийся обруч.

Официант благоразумно отмахнулся от непонятного предмета и на пальцах показал посетителям, что с них причитается 1 доллар 14 центов. Джим даже похлопал себя по карману и достал из кассы доллар, объясняя, что от них требуется.

Все было тщетно. Великаны, казалось, усиленно старались уразуметь, что же от них хотят, но ничего не понимали. М-р Уайт, хозяин кафетерия, вышедший на зов Джима из своей конторки, склонялся к мысли, что это нарочитое непонимание, ибо был абсолютно уверен, что любому, даже самому невежественному иностранцу должна быть знакома долларовая бумажка. Наконец одного из неизвестных словно осенило. Видимо, он решил, что их просят оставить что-нибудь на память. Достав из широкого пояса маленькую овальную пластинку, великан протянул ее негру.

Читатели уже знакомы с описаниями и фотографиями этой тонкой матовой пластинки из неизвестного у нас вида пластмассы, вызвавшей столько споров среди наших физиков. Опыты показали, что стоит немного потереть пластинку пальцем, как вокруг, в радиусе около ста футов, разливается ровный серебристый свет. Причина этого загадочного явления пока не установлена, хотя уже выдвинуто несколько интересных гипотез.

Но в тот момент м-р Уайт не увидел в указанной пластинке ничего, кроме открытого издевательства. Обернувшись к сержанту, он громко попросил призвать этих людей к порядку. Сержант Бобсон, водрузив на голову свою черную фуражку, решительно поднялся из-за столика и потребовал, чтобы неизвестные немедленно расплатились. Видя, что его требование не выполняется, он показал незнакомцам на дверь, приказывая им покинуть кафе, и направился к выходу. К удивлению сержанта, оба великана с готовностью двинулись с ним. (Возможно, они восприняли это как начало установления желанного контакта.) М-р Уайт и негр тоже вышли из кафетерия.

Сержант намеревался остановить какую-нибудь машину, чтобы доставить задержанных в полицейское управление. Но его страшно раздражало, что неизвестные, шагая рядом, продолжают наводить свои черные коробочки на окружающие предметы. «Здесь пахнет подрывной деятельностью», — подумал он. Жестом Бобсон потребовал отдать подозрительные машинки.

Они были протянуты после некоторых колебаний. Но едва Бобсон сунул черные коробочки в карман, незнакомцы заволновались. Оба заговорили, знаками прося вернуть коробочки. При этом один из великанов тронул сержанта за плечо.

Бобсон почувствовал, что наступил решительный момент и надо действовать, не теряя ни секунды. Правда, сержанта несколько смущало, что каждый из неизвестных выше его чуть не на две головы и намного шире в плечах. Но дело происходило в нескольких шагах от шоссе, и он мог рассчитывать на помощь.

Мы не собираемся обсуждать вопрос, насколько правильными были действия сержанта. Вероятно, он вел бы себя иначе, если бы знал, с кем имеет дело. В данных же обстоятельствах Бобсон считал своим долгом любой ценой задержать неизвестных.

Его план основывался на том, что странные великаны довольно медленно соображают. Круто повернувшись к одному из незнакомцев, Бобсон сунул ему черные коробочки и рывком вытянул перед собой руки ладонями вниз, как бы предлагая парню сделать то же самое. Великан был явно озадачен, однако послушно протянул сержанту свои ручищи. Прежде чем он успел что-нибудь понять, наручники защелкнулись у него на запястьях.

Ободренный успехом, сержант отскочил в сторону и, выхватив кольт, наставил его на второго детину. Но великан, словно не замечая угрозы, бросился к товарищу. В одно мгновение он сорвал с него наручники и, что-то резко крикнув, швырнул их в лицо Бобсоиу. В ответ раздался выпрел. Левая рука неизвестного повисла плетью. Это было последнее, что помнит сержант.

Как известно, отряд полисменов, прибывший через девять с половиной минут, обнаружил сержанта Бобсона лежащим на земле без всяких признаков жизни. Однако врачебный осмотр показал, что сержант жив и находится в состоянии глубокого паралича. Дыхание и пульс почти не ощущались, как при полной летаргии. Никаких повреждений на теле пострадавшего не было.

Перепуганные хозяин кафетерия и негр-официант смогли сообщить лишь очень немногое, так как держались на приличном расстоянии от места происшествия. По их словам, в тот момент, когда сержант внезапно рухнул на землю, в руках у незнакомцев не было оружия. Но именно в этот миг оба они ощутили резкое болезненное покалывание, пробежавшее по нервам. Видимо, до них докатилась волна той неведомой силы, которая сразила сержанта.

Затем они увидели, как продолговатые ранцы на спинах незнакомцев раскрылись и из них выдвинулись какие-то сверкающие изогнутые раструбы. Таинственные люди стремительно поднялись в воздух и скрылись за грядою гор, окаймляющих шоссе с севера. Впоследствии лишь четверо из всех опрошенных пассажиров и водителей машин, проезжавших в эти минуты по шоссе, подтвердили, что видели двух людей, непонятным образом летевших по воздуху. Все остальные, как это ни странно, ничего не заметили, поглощенные рулем и собственными мыслями. Энергичные поиски, тотчас же предпринятые по всей округе, ничего не дали, хотя была поднята на ноги полиция и десятки полицейских геликоптеров кружили над хребтами и ущельями. Только на исходе дня, уже в густых сумерках, один из геликоптеров обстрелял каких-то подозрительных существ, летевших на север. Однако так и не удалось установить, были ли это люди или просто большие птицы.

Вечером 27 сентября, через 34 часа после происшествия, сержант Бобсон, находившийся в госпитале, открыл глаза и слабым голосом начал диктовать рапорт. Сообщенные им сведения, казалось, ничем не могут облегчить розыски. Однако 28 сентября, когда было разрешено опубликовать рапорт сержанта, всем жителям Поквилла бросилась в глаза несомненная связь между событиями в Олдорадо и странной историей, рассказанной Томом Пеммиканом. Стало очевидно, что охотники-индейцы и летучие беглецы — одни и те же лица. Немедленно организовали самые тщательные поиски в Айоминге. Однако драгоценное время было уже упущено.

Показания Тома Пеммикана были перепечатаны всеми газетами, но от этого ничего не прояснилось. Особенно непонятным казался стремительный прыжок неизвестных из одного штата в другой и их «переодевание» при этом. Выходило, что они за час с небольшим пролетели, сумев каким-то образом остаться незамеченными, триста с лишним миль с севера на юг.

Волнение и любопытство публики возрастали с каждым днем. Неудивительно, что в этой обстановке сообщение об исчезновении профессора Кеннеди промелькнуло в печати незамеченным. Впрочем, и в обычное время подобное известие не привлекло бы особого внимания репортеров, ибо Роберт У. Кеннеди не миллионер, не ученый-атомник. Он был лишь скромным профессором, не известным никому, кроме нескольких десятков студентов-филологов да горсточки языковедов, подобно ему занимающихся таким малоинтересным делом, как изучение индейских языков.

Однако вскоре произошло событие, возбудившее всеобщий интерес к скромной фигуре старого лингвиста. Утром 4 октября на маленьком лесном озере был найден прибитый к берегу термос. В нем находилось письмо, адресованное исчезнувшим профессором своему другу и коллеге доктору Джо Мак-Хиллу, сотруднику музея индейского быта в Нью-Тауне.

К сожалению, письмо несколько попорчено водой, попавшей в термос. Поэтому текст его приводится с невольными пропусками:

«Дорогой Джо!

Если это письмо в конце концов попадет к тебе в руки, не удивляйся, что оно послано в такой не совсем стандартной упаковке. Дело в том, что твой друг находится сейчас довольно далеко от почтового ящика. А времени у него в обрез, так как через три с половиной часа он вылетает на одно из небесных тел. К сожалению, пока неясно, состоится ли обратный рейс на Землю. То есть я лично уверен, что «Летящие к братьям» еще, вернутся, но гарантировать это, конечно, нельзя...

Успокойся, старина. Честное слово, твой Роб еще не совсем свихнулся. Наберись терпения — я постараюсь все объяснить.

Да, дружище, любопытно складывается жизнь. Ведь, в сущности, у меня не было б никаких шансов оказаться участником этой фантастической истории, если бы тридцать лет назад два студента-филолога по имени Джо Мак-Хилл и Роб Кеннеди не вбили себе в голову, что их призвание — лингвистика. И не вообще лингвистика, а изучение языков коренных обитателей этой страны.

Помнишь, что говорил нам тогда старик Дэвис, декан факультета?

«Глупая романтика, мальчики. Понимаю, вас привлекает, что индейские языки — это, так сказать, нехоженые тропы лингвистики... Но поймите же, черт возьми, потому здесь и осталось столько «белых пятен», что слишком мало охотников копаться в диалектах вымирающих племен.

...Или, может быть, вы собираетесь, кроме языков, заняться еще историей и рассказать, как от миллиона гордых и сильных людей, свободно живших в лесах и прериях, осталось едва четыреста тысяч бесправных нищих, загнанных в тесные резервации? В таком случае, ребята, синяки вам обеспечены...»

Что ж, в последнем старик оказался прав. Хотя, в сущности, мы с тобой, дружище, всегда весьма осторожно выступали в защиту краснокожих. И все же мне чертовски приятно знать, что сегодня во многих индейских селениях люди встречают Роберта Кеннеди как своего хорошего друга, когда он приезжает записывать их старинные предания или составлять словари...

Но ближе к делу. Так вот, Джо, началось все с небольшой статейки в местной газете, которая в то утро за завтраком попалась мне на глаза. Я приехал в этот сонный Файндейл дописывать «Очерки полузабытых диалектов». Конечно, я никогда не заинтересовался бы всерьез этой неправдоподобной историей, если бы вот уже двадцать с лишним лет мы с тобой не участвовали в нескончаемом споре о классификации индейских языков.

(Начало следующей страницы размыто водой.)... был убежден, что эта громоздкая и запутанная классификация — просто результат недостаточного знания самих языков. Лингвистических семей куда меньше, чем насчитывают Хант и его сторонники. Ведь мы с тобой выявили внутреннее родство многих... (неразборчиво).

...Ни древние гончары из «великих пуэбло», ни охотники на бизонов в бескрайных прериях не оставили памятников письменности. А наши белые предки, оттесняя краснокожих в пустыни и лесные дебри, меньше всего интересовались грамматическими тонкостями индейских языков. Сколько племен, быть может хранивших в своих наречиях черты языкового родства, вымерли или были истреблены, подобно могиканам... Каждый еще не изученный диалект, каждый след исчезнувших языков всегда был для нас находкой, помогающей заглянуть в бездну столетий. И вот сейчас я нашел еще один такой след...

Когда я прочел статью в «Файндейл таймс», у меня невольно появилась мысль: «А вдруг этот Пеммикан, присочинив остальное, действительно встречал где-то индейцев, говорящих на еще не изученном нами наречии?»

Я приехал в Поквилл, поговорил с беднягой индейцем и уже почти не сомневался, что стою на пороге важного открытия. Нельзя было терять ни минуты, и я отправился в горы.

Конечно, я подробно записал со слов Пеммикана все ориентиры... и к вечеру заблудился. Шел в темноте, натыкаясь на деревья, даже не пытаясь найти тропу, — просто шел, чтобы куда-нибудь прийти. И тут твоему другу неожиданно улыбнулось счастье. Уже падая от усталости, я вдруг наткнулся на тех, кого отправился искать.

Не буду подробно описывать тебе встречу с этими ребятами: у меня и так мало времени. Скажу только, что они не выказали большой радости при моем появлении. Тогда я еще не знал, что обязан этим бравому сержанту из Олдорадо. Ребята сообщили мне об этом несколько позднее. Теперь же оба отступили к длинному сигарообразному телу, смутно поблескивавшему в темноте, и тревожно молчали. Но когда твой друг приложил руку к сердцу и начал выкрикивать приветствия на всех семидесяти девяти индейских языках, которые он знает, их настороженность стала исчезать.

Конечно, вряд ли бы у нас что-нибудь получилось, если бы не обруч. Эта штука, Джо, с идеальной точностью передает любые мысли и зрительные образы из одной головы в другую. Даже когда я чуть-чуть разобрался в их языке и мы стали кое-как «разговаривать», им то и дело приходилось прибегать к «мысленным иллюстрациям». Иначе я бы вообще ничего не узнал. Я пытался понять, как это происходит. В общем все основано на том, что любая мысль или вызванный в памяти зрительный образ — эти сложнейшие процессы, протекающие в коре мозга, — внешне проявляются в виде биоэлектрических импульсов. Так вот, насколько я понял, создатели этой машинки научились не только улавливать эти крошечные биотоки, но и различать, какому слову или элементу зрительного образа соответствует тот или иной мозговой импульс.

Понимаешь, в чем суть?

Из обруча человека, передающего свои мысли или зрительные образы, токи в тот же миг поступают в обруч слушателя, оттуда в его мозг, вызывая там те же самые слова и образы. Видимо, в коричневом шарике, который «Летящие к братьям» вешают на груди, находится какое-то приемо-передающее устройство.

Уж не знаю, как они там тренируют свой мозг, но их память — это какое-то огромное хранилище... (неразборчиво).

Конечно, «передача мыслей» получается не всегда. Эти ребята не учли, что раз человек думает словами, то и обмен мыслями через обруч возможен только между людьми, говорящими на одном языке. Но мы, с трудом правда, все же поняли друг друга: оказалось, я знаком с некоторыми земными родственниками их удивительного языка. История, которую поведали мне эти космические парни, невероятна, потрясающа...

(Окончание следует) Рисунки Н. Гришина

Земля открывается заново

Географы — сельскому хозяйству

Стремительными темпами изменяется география нашей страны. Изменился и характер географической науки. Она не просто описывает и объясняет природные условия. Она изучает их для широкого использования в интересах советского человека. Советские географы активно помогают труженикам полей. Все шире развертывается важная работа по качественной оценке земель. Университеты Москвы, Ленинграда, Киева, Львова, Риги, Иркутска организуют для этого специальные экспедиции географов. Географы составляют подробные карты сельскохозяйственных угодий колхозов и совхозов, участвуют разработке методов наиболее рационального их использования, тем самым помогают вести сельскохозяйственное производство на подлинно научной основе. Внести свой вклад в успешное выполнение и перевыполнение высоких и ответственных заданий семилетнего плана сельского хозяйства — почетная задача географов. Академик И.П. Герасимов, директор Института географии АН СССР

16 июня 1959 г.

Итак, мы снова в пути. В нашем вагоне собрались почти все участники экспедиции — студенты и научные сотрудники географического факультета МГУ. Рвутся в открытые окна песни, у всех удивительно радостное настроение.

Мне почему-то — может быть, по контрасту — вспомнилась наша поездка в Станиславскую область в 1957 году. Экспедиция тоже была сплошь молодежная. Но тогда в вагоне было тихо. Все усердно осваивали инструкцию Министерства сельского хозяйства УССР, полученную накануне отъезда. Даже знакомые положения о том, как производить съемку местности, проводить анализ почвы, звучали как-то необычно сурово. Особенно пугал нас тот раздел инструкции, в котором нам предписывалось разработать рекомендации по повышению урожайности сельскохозяйственных земель.

Раньше мы занимались в основном установлением взаимных связей в природе: связи почвы с растительностью, растительности с условиями увлажнения, увлажнения с рельефом местности и уровнем грунтовых вод. Непосредственного практического значения для колхозов наша работа не имела, если не считать отдельных пожелании по удобрению почвы.

А как нуждаются колхозы в нашем внимании! Ведь земля, которой они пользуются, очень неодинакова. На одном участке ее рассек овраг и слизнула плодородный пахотный слой эрозия, на другом в почве скопилось слишком много солей, на третьем не хватает влаги. В земле постоянно происходят многообразные и сложные процессы, которые изменяют ее внешний облик, химический состав, структуру почвы и т.д. Надо знать и внимательно следить за этими процессами, чтобы вовремя сохранить и удесятерить жизнетворную силу земли, пользоваться ею с максимальным эффектом.

В 1954—1956 годах географическая наука решительно повернулась лицом к сельскохозяйственной практике. Московский государственный университет организовал несколько экспедиций в Рязанскую область, которые начали изучение качественного состояния колхозных земель, подготовили рекомендации по их использованию на строго научных основах.

Опыт Рязанской экспедиции, работавшей под руководством проректора МГУ К.И. Иванова, послужил для нас серьезной подготовкой. Но все же, когда нам поручили провести обследование уже проводит землеустройство по нашей схеме, на 22-м этаже МГУ начались танцы, которым позавидовали бы солисты ансамбля песни и пляски Советской Армии.

Теперь мы едем в Днепропетровскую область с накопленным опытом, с уверенностью в своих силах. Наше спокойствие передается студентам-новичкам. Многие из них даже и не подозревают, какая напряженная и ответственная работа предстоит в этой экспедиции.

18 июня

Свой брезентовый поселок мы основали в Верхнеднепровске, во дворе общежития сельхозтехникума.

Верхнеднепровск весь в густой зелени. Про такие города говорят, что их увидишь только тогда, когда войдешь в них — так старательно прячутся они под зелеными шатрами садов.

Как ни искушал нас заманчивый отдых в палатке, мы в тот же день решили посетить колхозные поля. Багрянец вечера величаво и спокойно спускался на чуть всхолмленную равнину. Далеким миражем маячили у горизонта купы деревьев. Пелена ночи незаметно затягивала сухие балки с выжженной растительностью, желтеющие пшеничные поля. Соблюдая строгий порядок, зажигались в небе звезды.

Мы жадно всматривались в окружавший нас пейзаж — здесь придется проводить нам исследования. Уже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить кое-где следы эрозии: «лысины» на крутых склонах балок, сеть овражков.

Утром экспедиция разбилась на отряды. В моем отряде четыре человека. Двое из них китайцы: Сян Доу-минь изучает географию почв, Цзэн Цзунь-гу — аспирант кафедры экономической географии.

Сразу же после совещания, на котором мы наметили план работ, начали готовиться к поездке в колхоз. Укладываем в рюкзаки компасы, эклиметры — приборы для измерения углов наклона местности. Девушки Маша Захарова и Таня Аксюк нарезают «бумагу для гербария и почвенных образцов, упаковывают бланки для описания растительности, расчерчивают ведомости для записи водоисточников, укладывают карты, планы землепользования, аэрофотоснимки. Уже получены спальные мешки и тент, который, как солдатская шинель, укроет от дождя и ветра.

Установили последовательность работ. Выходим в поле все вместе — новички должны пройти стажировку. А когда они освоятся — разделимся.

24 июня

Картографирование идет успешно. Все члены отряда научились быстро ориентироваться по карте и почти не ошибаются в определении расстояний и уклонов на глаз. Хуже обстоит дело с описанием растительности. Встречается много неизвестных нам видов растений. В ближайшее воскресенье надо привезти с базы определитель.

10 июля

Уже несколько дней все работают самостоятельно. Таня Аксюк стала у нас в отряде специалистом по оценке лугов — она лучше всех запоминает названия растений, классифицирует их по местообитанию. Мы возложили на нее обязанность составлять наш гербарий. Сян Доу-минь наносит на карту границы участков, пораженных эрозией, и изучает закономерность развития эрозии в зависимости от крутизны и формы склона, состояния поверхности почвы.

Цзэн Цзунь-гу и я занимаемся выделением земель разного качества по рельефу, почвам, форме и степени эрозии, а также по производственным показателям: средней, многолетней урожайности различных культур, срокам готовности земель к весенней обработке, трудоемкости полевых работ, возможности механизации и т. д. По этим признакам мы составляем карту, которая носит название «Агропроизводственные типы земель». Работа эта очень ответственная. Проходит день за днем, и ты видишь, как «слепая» прежде карта начинает «проявляться», окрашиваться в цветовую гамму: светло-коричневые «материки» хороших земель разделяются алыми и красными полосами плохих и эрозионно опасных участков. На карте указывается также рельеф и крутизна склонов. Называются почвы — черноземные, выщелоченные, солонцеватые. Смытые земли показаны отдельными контурами.

На этой же карте видны и луговые земли: хорошие, средние и плохие. Указано, сколько в среднем можно накосить сена, какие травы здесь преобладают.

Карта дает о земле все сведения. Только не сказано, что со всем этим делать. Для этого составляется другая карта — карта рационального использования земель. Желтой краской закрашены здесь земли полевого севооборота, коричневой и зеленой — земли кормового и овощного севооборотов. Для каждого из них намечено чередование культур с учетом и влияния одной культуры на другую, и особенностей агротехники, и возможности вовремя произвести уборку одной и посев другой культуры. На этой же карте указаны земли, требующие тех или иных мероприятий по их улучшению.

В школьном возрасте я прочитала немало книг о том, как открывали Землю, как прокладывали отважные путешественники пути к новым материкам, странам, архипелагам через бурные моря, непроходимые джунгли, знойные пески пустынь. На первый взгляд кажется, что у нас нет ничего общего с этими путешественниками. Однако мы тоже открываем землю, открываем с точки зрения ее качественного состояния, открываем малыми порциями, зато со скрупулезной научной тщательностью. Эти «микрооткрытия» имеют сейчас огромнейшее значение для выполнения тех задач, которые поставил перед сельским хозяйством семилетний план развития народного хозяйства нашей страны. Резкое повышение урожайности ведущих сельскохозяйственных культур тесно связано с таким научным «открытием» земли.

15 июля

Сегодня на себе почувствовали, что такое «дефляция» — выдувание почвы. Пришли с поля черные, как негры, с воспаленными глазами и песком на зубах. Была настоящая пыльная буря. Говорить невозможно — при каждом слове ужасно скрипит на зубах» Только после основательной чистки к нам вернулись дар речи и чувство юмора. Мы не могли без смеха вспоминать наши чумазые лица.

Очевидно, роль ветра в формировании почвы здесь весьма значительная.

16 июля

Завтра — день сдачи материалов. Вычерчены начисто карты, составлены ведомости, уложены образцы почв для отправки в нашу химическую лабораторию в Верхнеднепровске.

Производится строгий экзамен всем документам и материалам. Каждая карта проверяется в поле. После того как карты приняты, они поступают на дальнейшую обработку: по ним мы с агрономом экспедиции и специалистами колхоза намечаем наивыгоднейшие севообороты, уточняем агротехнические мероприятия и т. д.

18 июля

Сегодня у нас радостный день. Все наши материалы приняты. За выполнение работ раньше срока «награждаемся» поездкой в город и катанием на моторной лодке по Днепру, Кроме того, мы имеем право выбрать по своему усмотрению любое следующее хозяйство для обследования. Наша экспедиция должна обследовать в нынешнем году земли 17 колхозов Верхнеднепровского района. Общее же число уже обследованных экспедициями географического факультета колхозов, совхозов и опытных хозяйств доходит до двухсот.

Недавно закончил свою работу Пленум ЦК КПСС, посвященный вопросам сельского хозяйства. Решения Пленума еще раз напоминают советским географам о важной, почетной и увлекательной задаче, которая стоит сейчас перед ними. Дел для географов в колхозах и совхозах — непочатый край. Только в наши дни вырабатывается методика строго научной качественной и экономической оценки земель, оценки, которая скоро будет проводиться в масштабе всей страны.

Надежда Чепурко

Визит Белой горе

Словно гигантское облако снега и льда, возвышается на фоне синего неба Монблан. В переводе на русский язык «Монблан» означает «Белая гора». Мы смотрим на высочайшую вершину Западной Европы (4 810 м) из окна поезда, который ранним июльским утром приближается к станции Сен-Жерве. Пятеро советских альпинистов из спортивного общества «Локомотив» прибыли во Францию по приглашению французских железнодорожников, чтобы впервые в истории советского альпинизма подняться на Монблан.

Мы провели во Французских Альпах три недели, прошли несколько маршрутов по скальным вершинам, познакомились с техникой восхождений зарубежных альпинистов.

Восхождение на Белую гору очень популярно среди западноевропейских туристов и спортсменов; оно не требует отточенной альпинистской техники и навыков и доступно каждому здоровому человеку. Никаких правил, ограничивающих «прогулки» в альпийском горном массиве, не существует. А тот, кто сомневается в своих силах и способностях альпиниста, но все же горит желанием побывать на Монблане, может нанять горного проводника. За несколько тысяч франков гид позаботится о том, чтобы восхождение прошло успешно (В зимнее время подъем на Монблан становится опасным. Об одном из трагических восхождений вы можете прочитать в «Вокруг света» № 1 за 1958 год. (Прим. ред.)).

Ранним утром 5 августа вагончик горного трамвая, преодолев крутые подъемы, подвез нас к альпинистской хижине «Орлиное гнездо». Надели рюкзаки — и вперед! Идем среди скал и снежников. Обгоняем группу школьниц, которые совершают экскурсию по склонам Монблана до высоты 3 тысяч метров. В легкой обуви они весело карабкаются по снежнику, с завистью поглядывая на нас: ведь нам предстоит путь до самой вершины.

Навстречу нашей группе спускаются те, кто уже побывал наверху. Одни спускаются быстро, легко, приветствуя новых восходителей; другие, новички, еле бредут.

Прошло четыре часа. Мы подходим к хижине «Де Гюте», расположенной на высоте 3 817 метров у основания снеговой шапки Монблана. Отсюда до вершины еще четыре часа пути. Наши французские друзья Люсьен и Анри предлагают нам продолжать восхождение ночью, с тем чтобы на следующий день спуститься вниз. Мы будем делать траверс, то есть подъем совершим по одному маршруту, а спуск по другому.

В хижине многолюдно. Советские альпинисты здесь необычные гости, и к нам подходят, чтобы пожать руку, альпинисты из ГДР, Бельгии, Испании. С помощью русских слов «мир», «спутник», «хорошо», ставших интернациональными, довольно успешно объясняемся с иностранными коллегами.

Право первыми идти на вершину предоставляется нам. В два часа ночи при свете фонариков начинаем восхождение. Идем след в след, луч фонарика вырывает из темноты обутые в кошки ноги впереди идущего товарища. В такой темноте опасно отклоняться в сторону — можно выйти на снежный карниз.

Погода резко изменилась. Холодный ветер валит с ног, поземка скрывает следы, поэтому двигаемся очень осторожно. В предрассветном сумраке показывается промежуточная хижина «Валло» (4 362 м).

Не снимая кошек, через глубокий люк проникаем внутрь домика. Спустя несколько минут уже пьем горячий кофе, приготовленный Ги — нашим «интендантом». Анри беспокойно поглядывает в окно: ну и погода! Он предлагает, оставив в хижине рюкзаки, налегке подняться до вершины и спуститься сюда же в «Валло».

Несмотря на заманчивость предложения, мы отказываемся от него: ведь траверс намного интереснее; кроме того, есть надежда, что сильный ветер разгонит тучи. Действительно, вскоре после того как мы, предварительно обвязавшись для страховки, вышли из хижины, разрывы в тучах стали появляться чаще и. наконец, небо очистилось. Еще час подъема по снежному склону, постепенно сужающемуся в острый гребень, — и цель достигнута!

Впервые советские альпинисты стоят на вершине Монблана. Ветер далеко разносит крики «ура». Французские и советские альпинисты поздравляют друг друга.

Через несколько минут начинаем спуск к Белой долине — широкому цирку, заполненному снегом. И зимой и летом здесь тренируются горнолыжники, которые добираются сюда на подъемнике (У нас на Эльбрусе скоро будет построен большой подъемник. В работах по изысканию трассы для него принимал участие наш товарищ по траверсу Борис Бочаров. (Прим. авт.)).

Делаем последние снимки Альп. Спускаемся в долину Шамони...

Во время своего пребывания во Франции мы постоянно чувствовали дружеское отношение к нам, как к представителям советского народа, со стороны простых французов. Покидая Альпы, мы горячо благодарили наших друзей, четверку французских альпинистов, чье внимание и забота способствовали успехам наших совместных восхождений.

Фотоочерк А. Высотского, старшего инструктора альпинизма

Путешествие с тиграми

В 1950 году мне с группой товарищей довелось отправиться на север страны, чтобы принять участке и работе конгресса Национального фронта.

Путешествие затянулось — только спустя два года, одолев около четырех тысяч километров, мы вернулись домой. Нам приходилось под бомбежками и обстрелами пробиваться через занятые противником районы, пересекать бурные реки и крутые горы, переносить голод и жажду, наводнения и болезни. Немалую опасность представляло тогда во вьетнамских джунглях и всякого рода дикое зверье, особенно тигры.

Сообщения охотников, легенды и сказки об этом полосатом хищнике да и «личное знакомство» с ним послужили материалом для этого рассказа, с которым, возможно, будет интересно познакомиться читателям «Вокруг света».

Знакомство с джунглями

После двухнедельного перехода мы, наконец, вступаем в джунгли. Кажется, за каждым деревом, под каждым листом, в каждом шорохе, даже в тишине, таится опасность.

Вдруг возглас:

— Что это? Смотрите!

Разглядываем сырой песок — следы! Кто-то считает отпечатки:

— Пять пальцев!

— Четыре, — возражает проводник. — Четыре вмятины поменьше — отпечатки пальцев, а одна посредине — отпечаток ступни. Пятый, большой, палец расположен у тигра высоко, как у собаки, и на земле не отпечатывается.

— У тигра?..

Так вот кто прошел здесь недавно!.. Приближается ночь. В лесу наступают сумерки.

— Нам надо еще перебраться через ручей, — говорит проводник. — На другом берегу пост, там и заночуем.

— Пост в джунглях? — удивляюсь я.

— Это всего лишь маленькая хижина, но здесь и такое жилье не часто встретишь.

Почти стемнело, когда мы перешли через ручей вброд. А вот и домик, окруженный высоким частоколом. Оказывается, бревна частокола пригнаны неплотно, а с одной стороны в нем и вовсе зияет дыра. Через нее, пожалуй, свободно пройдет бык, а не то что тигр. Одна из стен дома полуразрушена. В очаге дотлевают головешки, покрытые золой.

— А где же хозяин?

— Гуляет где-то, — спокойно говорит проводник.

— Так поздно в джунглях и один?

— Сейчас только пять часов. В лесу темнеет рано, но он давно живет в джунглях и тигров не боится.

После ужина ложимся. Все устали. Однако сон не приходит. Легко ли заснуть, когда от мрачного леса тебя отделяет лишь дырявый частокол!

А из леса вдруг доносится:

«Бфф!.. Бфф!..»

— Да, да, — подтверждает проводник. — Это «он», тигр. Только бояться не стоит.

Кому-то приходит в голову, что шум может испугать тигра.

— Раз, два, три! Тигр!!! — разносится оглушительный вопль.

Звук собственных голосов подбодряет нас, и мы успокаиваемся, хотя время от времени из леса доносятся таинственные шорохи. Скоро в проломе изгороди бесшумно появляется человек. Его обнаженные плечи блестят в свете костра. Это и есть хозяин хижины.

Мы, конечно, забрасываем его вопросами: неужели он не боится, слышал ли рев тигра, где он пропадал? Голос хозяина звучит успокаивающе:

— Вот, ходил рыбу ловить. Ну, а рык тигра я слышал, конечно. В лесу это частенько случается. Спите спокойно и набирайтесь сил. Завтра я провожу вас до следующего поста.

И он направляется к костру готовить ужин. Нас будит панический крик:

— Тигр! Смотрите, тигр!

Спросонья в непроглядной черной тьме не сразу замечаем светящиеся зеленые точки. Напряженное молчание прерывается смехом нашего хозяина.

— Да это же гнилушки. У тигра вовсе не зеленые глаза. К тому же глаза животных сверкают лишь отраженным светом. Ложитесь-ка лучше спать!

Да, первая ночь в джунглях далась нам нелегко...

Две красные точки во мраке

— Почему я не боюсь тигров? Да потому, что здесь они не нападают на людей, — так начал свой рассказ наш проводник, когда мы утром двинулись дальше. — Вам еще предстоит идти через районы, где тигры нападают на людей, вот там будет страшновато.

Тигр ищет добычу только ночью: у него превосходное зрение и чуткий слух. Стоит тигру услышать малейший шорох, как глаза его устремляются по направлению шума. Замечает он вас гораздо раньше, чем вы его, и беспрепятственно удаляется. Поэтому встретиться с ним довольно трудно. Но уж если на вашу долю выпадет такой случай, то постарайтесь сохранить спокойствие. Тут все дело в том, кто кого первым испугает.

— Есть, правда, еще одно средство против тигров, — лукаво улыбаясь, продолжал проводник. — Самое верное и самое древнее средство. Мне о нем еще моя бабушка рассказывала. Хотите послушать?

«Как-то распахивал крестьянин поле со своим буйволом. А тигр следил за ними из-за кустов.

Очень удивляло тигра, что огромный буйвол покорно слушается маленького человека. В полдень крестьянин распряг буйвола, пустил его пастись в тени деревьев и отправился обедать. Тогда тигр спросил буйвола:

— Почему это ты такой большой, а подчиняешься какому-то маленькому существу?

— Так ведь это существо — человек, и у него есть разум.

Вот вернулся человек, тигр ему и говорит:

— Человек, а человек, как бы мне тоже раздобыть разум? А то звери меня не слушаются. Приходится за ними гоняться, прежде чем поймаешь кого-нибудь на обед. Ты покажи мне свой разум. Может, я тоже такой найду?

— Рад бы, — отвечает человек, — только вот забыл я его дома.

— А ты сходи за ним.

— Ладно. Только, смотри, не съешь моего буйвола. А чтоб вернее было, привяжу-ка я тебя пока что к дереву. Да ты не беспокойся: я вернусь и сразу тебя отвяжу.

Тигр согласился.

Тогда крестьянин взял крепкую веревку, сплетенную из волокон тростника, и крепко-накрепко привязал тигра к дереву. Потом он развел под деревом большой костер и начал подпаливать тигра, приговаривая:

— Вот какой у людей разум, вот, смотри, запоминай. Будешь знать, как гоняться за лесными жителями, поедать и старого и малого!

С большим трудом удалось тигру в конце концов разорвать истлевшие веревки и удрать в лес. Но следы от веревок остались на его теле и по сей день.

Может, помня о разуме человека, и не любит тигр встречаться с ним, особенно днем».

— Славная сказка! — дружно заговорили мы. — Только как же тогда охотиться на тигра, если его днем и не встретишь?

— В том-то и дело, что на них всегда охотятся ночью, — ответил проводник.

— Но ведь это гораздо опаснее!

— Если у вас есть фонарь, считайте себя в безопасности. Ведь свет привлекает внимание животных, вы видите глаза всех обитателей джунглей. Так вот, если при свете фонаря вы заметите две красные точки, горящие во тьме как уголья, прикиньте, на какой высоте они от земли. Если метра полтора — это глаза оленя, если метр — значит, на вас смотрит тигр. В первый раз вам будет страшно, но возьмите себя в руки — свет ослепляет тигра, и он вас не видит. Прицельтесь немного пониже глаз и стреляйте. Если не промахнетесь, то попадете в сердце тигра.

Все хохочут:

— Только и всего? А вдруг в голову?

— Тоже уязвимое место у тигра. Правда, шкура будет испорчена, но если вам нужны кости для приготовления «као хо кот» (Као хо кот — тонизирующее лекарство, которое изготовляется из костей тигра.) стреляйте в голову.

Но ведь выгоднее сохранить и шкуру тигра: она тоже стоит дорого. Но если вы только раните тигра — берегитесь. Он может в ярости броситься на вас. Поэтому как только выстрелите, прячьтесь за дерево. Бывает, тигр кидается на дерево с такой силой, что когти его застревают в стволе. Упадет ли раненый тигр на землю, или убежит, рыча от ярости, назавтра вы сможете отыскать его последнее убежище по каплям крови. Внезапно проводник замолчал, прислушался.

— Тигр побывал совсем рядом с нами, — говорит он. — Это было совсем недавно. Чувствуете его запах?

Действительно, пахло чем-то неприятным. Проходим немного дальше. Проводник прав: на песке видны совсем еще свежие отпечатки лап. А мыто почти уверились, что разговор о тиграх — шутка! Придется, видно, всерьез изучать повадки хищника.

Проводник, заметив, что мы приуныли, подбадривает:

— Ничего, вы его, может, и днем подстрелите.

— А разве можно?

Как на тигра днем охотились

— Перед революцией французские власти устраивали для богатых американских туристов охоту на тигра. Ведь известно, что это любимая забава всех «искателей приключений». Но мистеру американцу вовсе не хотелось ходить по топкой грязи, ночевать в лесу, страдать от москитов и зеленых пиявок. Ему хотелось бы подстрелить тигра без всякого риска.

Туристским бюро такая охота приносила большие деньги, а нам, местным жителям, всевозможные злоключения и неприятности. Прежде всего надо было отыскать обиталище тигра, затем раздобыть для приманки дикого буйвола. Но так как охота на дикого буйвола тоже не легка, а ждать американские туристы не любят, то зачастую приходилось убивать домашних буйволов. Буйвола притаскивали к тигриному водопою и накрепко привязывали к дереву. Теперь оставалось установить, когда тигр придет лакомиться. Мы старались определить, через какие интервалы он обедает. После этого можно было безошибочно установить время очередной трапезы. Ведь, как известно, тигр недоеденную тушу обычно не оставляет и далеко от нее не уходит.

Наконец наступал долгожданный момент.

Прибывал американский охотник. В сопровождении отряда из двенадцати человек он отправлялся к месту, где находилась растерзанная туша буйвола. Под грохот барабана мы танцевали и пели, чтобы отпугнуть тигра и заставить его отойти подальше: надо было успеть подготовить засаду. Устраивали ее в яме, метрах в десяти от буйвола. Яму покрывали сверху зелеными ветками деревьев. В этой «крыше» оставляли небольшое отверстие для ружейного ствола.

Под шум и грохот американец спокойно пробирался в убежище. Мы отходили, не переставая петь и бить в барабан, чтобы оповестить тигра о нашем отступлении.

Как только тигр замечал, что бой барабанов еле слышен, он возвращался к прерванной трапезе. Из зарослей показывалась сначала его голова, затем медленно появлялось полосатое желтое тело. Тигр останавливался, оглядывался по сторонам и, убедившись, что ему ничего не грозит, приближался к туше. Его зоркие глаза останавливаются на зеленой крыше засады. Но вкусная еда помогает забыть обо всем...

Голова и грудь тигра отлично видны — удобная мишень для охотника. Остается только прицелиться и выстрелить. Гремит выстрел... Тигр делает страшный прыжок, иногда высотой до пяти-шести метров, и падает, царапая когтями землю. Сжимая в руках двустволку, американец попирал ногой труп «царя джунглей» и улыбался в объектив фотоаппарата. Эффектный снимок!

Я первый раз стреляю в тигра

Ну что же, тигра, конечно, можно убить и таким образом, но мы хотим быть настоящими охотниками и решаем охотиться ночью.

Приступаем к сборам. Я сооружаю фонарь, используя сухие батарейки, — его можно будет прикрепить к голове куском резины. Нас охватывает охотничий азарт: мы слышали столько рассказов о тиграх, знаем некоторые их повадки, встречали их на своем пути, но ни разу не охотились на них.

Как только над лесом начинают спускаться сумерки, втроем отправляемся в чащу, уговорив проводника не сопровождать нас. Он соглашается, но берет с нас обещание, что если будет грозить опасность, мы три раза подряд выстрелим в воздух.

Вооружены мы «до зубов»: на троих — две винтовки, револьвер и самодельный фонарь. Кидаем жребий, кому охотиться первым. Повезло моему товарищу. Сохраняя полное молчание, шагаем по лесу. Луч фонаря освещает только стволы деревьев. Внезапно прямо над нашими головами появляются две горящие красные точки. Тигр? На дереве? Вряд ли. Тем не менее товарищ мой прицеливается, но вдруг опускает ружье. Красные точки растворяются во мраке.

— Ты что, тигра пожалел? — спрашиваем у него.

— А если это пантера! — объясняет он. — Мне только сегодня рассказывали, что где-то здесь бродит пантера. А ты знаешь, как охотиться на пантеру? Нет? И я тоже не знаю. Вот и подумал, что если мы ее раним, она сверху бросится на нас.

Продолжаем наш путь. Неожиданно с дерева падают листья и опускаются прямо у наших ног. Направляем луч света наверх — на нас смотрят два блестящих глаза... Только на этот раз они зеленые.

«Бух!» — прорезает тишину звук выстрела. Раздается стон, зеленые точки на мгновение остаются на месте, затем перемещаются. Зверь, видимо, ранен.

Гремит второй выстрел. Зверь снова меняет место. Неясно виден его силуэт, вроде похож на лисицу. Но ведь если выстрелить еще раз, поднимется тревога. Товарищу моему жаль добычи, он готов забраться на дерево, чтобы достать ее. Но дерево слишком высокое, к тому же зверек снова скрывается в густой листве.

Свет батарейки постепенно слабеет. Сквозь листву проникают лунные блики. Приходится отложить охоту до другого раза. Возвращаемся обратно с пустыми руками.

Зато во сне удача сопутствует нам, и мы славно охотимся на тигров. Ведь это так просто, когда ты находишься в полной безопасности в доме на сваях.

Ночью костер, разложенный под нашим домом, гаснет. Холодный ветер проникает через щели и пронизывает до костей. Я спускаюсь по лестнице, чтобы разжечь костер. Навстречу мне бросается желтая тень. Тигр! С проворством, которого я сам от себя не ожидал, одним прыжком одолеваю лестницу, хватаю карабин и кидаюсь вниз. Ура! Тигр не успел уйти далеко: вон он прячется в траве, метрах в сорока от меня.

«Бух! Бух!» — два раза подряд стреляю в хищника.

Товарищи просыпаются и с зажженными факелами бегут вниз. Раздается злобное рычанье. Эхо повторяет звуки.

«Наверняка ранил», — думаю я. Гордости моей нет границ!

Мы обыскиваем окрестности, но найти следы крови не удается. Начальник поста, разбуженный выстрелами, говорит смеясь:

— Этот тигр уже несколько дней бродит вокруг нашего дома. Он, видно, совсем отощал от голода и пришел красть кур из нашего курятника.

А рычал он от голода и еще потому, что вы его спугнули.

Приятели, до этого смотревшие на меня с завистью, теперь хохочут во все горло.

— Привет доблестному спасителю кур и петухов! — кричат они. — Да здравствует «великий охотник»!

«Бон! Бон! Тран-нхой!»

На следующий день мы подходим к новому посту. Группе приходится разделиться. Мне и моему товарищу достается полуразрушенная хижина: в ней обвалилась часть стены, двери нет. Устраиваемся на ночлег. Вдруг слышим:

«Бон! Бон! Тран-кхой! Бон! Бон! Тран-кхой!»

Это кричит птица, и крик ее означает: «Бон! Бон! Спасайтесь!»

По народным поверьям, в эту птицу переселилась душа человека, и она предупреждает обитателей леса о приближении тигра. На самом же деле птица следует за тигром потому, что питается остатками мяса, которые застревают у тигра в зубах. Она склевывает их, когда тигр во сне открывает пасть.

Крик птицы беспокоит меня: ведь от джунглей нас отделяет лишь полуразвалившаяся стена. Вдруг замечаю, что мой товарищ проделывает какие-то странные манипуляции.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Протягиваю веревку, чтобы остановить тигра, — отвечает он. — Тигры здесь людей не трогают, а свиней они истребили много. Вот я и боюсь, как бы они не обознались и не перепутали нас с ними.

— Да ведь твои веревки и курицу не остановят!

— Знаешь, тигр очень подозрителен, и если он встретит что-то неожиданное, то он отступит.

— Ну, а мне вот говорили, что тигр никогда не нападает на людей, которые спят в противомоскитных сетках.

Протянув веревки, мы заворачиваемся в сетки. И тут снова слышим:

«Вон! Бон! Тран-кхой!» На этот раз совсем рядом.

Не говоря ни слова, подымаемся и привязываем наши гамаки к крыше.

Тигр в западне

На следующее утро мы попросили проводника помочь нам купить свинью. Надо сделать запас продовольствия: предстоит пересечь пустынную гористую местность. Ранним утром отправляемся за свиньей в соседнюю деревню. Купив свинью, привязываем ее к палке. Палку кладут на плечи двое товарищей.

Едва мы входим в джунгли, как наш проводник начинает лупить бедную свинью. Она поднимает отчаянный визг.

— Зачем вы ее бьете? — спрашиваю я.

— Чтобы громче визжала, — отвечает проводник. — Тогда тигр услышит и последует за ней. Как-то в прошлом месяце мы купили свинью, и всю дорогу, пока мы несли ее через лес, тигр шел за нами. Домой мы вернулись усталыми и не стали прятать свинью, а оставили ее на пороге дома. Ночью тигр подкрался и унес свинью в джунгли. Мы погнались за ним, но потеряли след. Только на следующий день отыскали обглоданные кости свиньи. В другой раз тигр утащил буйвола. Целый километр мы преследовали тигра, пока, наконец, не наткнулись на труп быка, у которого тигр уже успел отгрызть заднюю ногу.

— Неужели тигр может протащить быка целый километр? — спрашиваем мы.

— Конечно! Тигр настолько силен, что хватает буйвола за глотку и забрасывает его к себе на спину. Или, вонзив в горло быка когти, волочит тушу, пятясь задом. А опытный тигр, одной лапой схватив буйвола за горло, другой бьет по ляжке. Обезумев от боли, бык несется вперед, погоняемый тигром. «Доехав» таким образом до укромного местечка, тигр приканчивает свою жертву и приступает к трапезе.

— А почему тигры не нападают на оленей, косуль и других диких животных? Ведь это, наверное, гораздо проще?

— Вовсе нет, — отвечает проводник, — у оленя очень хорошее обоняние, и стоит ему почуять тигра, как он стремительно убегает, а угнаться за ним тигр не может. Да и у кабанов нюх неплохой. Но если уж встреча с тигром неминуема, кабан не сдается. Хвост — к дереву, клыки — к врагу, он яростно борется за свою жизнь. Бывают случаи, когда тигр терпит поражение.

Вот почему тигр предпочитает рыскать вокруг деревень и таскать домашних животных. При этом он не гнушается любой добычей, тащит все, что ему попадается на пути: быков, свиней и даже кур. Как-то раз мне довелось видеть тигра, который старался выудить рыбу из ручья.

С этими словами проводник снова ударяет свинью палкой: свинья визжит пуще прежнего. А проводник замечает:

— Тигр уже наверняка следует за нами. А пока мы идем по лесу, там, у нас дома, устраивают для него засаду.

Мы смотрим на него с недоумением, но когда возвращаемся домой, оказывается, что он прав: нам не позволяют заходить в дальний угол двора, а связанную свинью оставляют неподалеку от дома.

Ложимся спать, но в ожидании визита тигра не можем уснуть. До полуночи все спокойно. Начинает казаться, что тигр или потерял наш след, или просто боится прийти за свиньей. Засыпаем.

«Оаф! Хум...»

Кажется, будто грозное рычание тигра раздается прямо у самого уха. Воздух оглашает пронзительный визг свиньи, ржание лошадей, крики тревоги.

Схватив ружья и фонари, мы бежим на рев.

В углу, там, где двор отделяет от джунглей лишь низкая ограда, зияет яма. В нее и угодил тигр. Он предпринимает самые отчаянные попытки выбраться из ямы, но она слишком узка и глубока, да к тому же тигр напоролся на острые бамбуковые колья, вбитые в дно.

Берегитесь — тигры-людоеды!

И вот настал день, когда очередной проводник предупредил нас:

— Завтра вы вступаете в опасный район, там водятся тигры-людоеды.

Кто-то недоуменно спрашивает проводника:

— Всего тридцать километров пройдем за сегодня. Почему же здесь тигры не нападают на людей, а там нападают?

— Вообще-то тигры уже лет пятьдесят как перестали нападать на людей, — отвечает проводник. — Но с первых дней войны все изменилось. После боя не всегда успевали подобрать убитых. Потом тигры стали нападать и на живых. Они быстро поняли, что человека убить куда проще, чем зверя. Один удар когтистой лапой по горлу — и, конец!

Закончив это «ободряющее» сообщение, проводник торопит нас: необходимо прийти на пост до захода солнца.

Вечером, спустившись с гор, мы подходим к домику, скрытому среди густой зелени. Хижина окружена высоким частоколом из толстых заостренных кольев. Нас приветливо встречают пожилой мужчина и мальчик.

После ужина мы спрашиваем у хозяина дома, водятся ли здесь тигры-людоеды.

— Нет, — коротко отрезает он.

Мы удивлены: ведь проводник уверял нас в обратном.

Располагаемся на ночлег, но перед сном все разговаривают. Спать не хочется. Лампа отбрасывает на стены красноватые блики. Внезапно замечаем, что хозяин с сыном застыли на месте как статуи, а глаза их устремлены в черную тьму джунглей. Кажется, будто кто-то гипнотизирует их.

— Это ОН! — говорит отец дрожащим голосом.

Ребенок, побледнев от страха, прижимается к мужчине.

Мы же ничего не слышим. Проводник шепчет:

— Он услышал рычание голодного тигра. У здешних жителей очень острый слух.

— Но ведь хозяин сказал, что здесь нет тигров-людоедов. Чего же он боится?

— А об этом я вам расскажу завтра.

Бамбук — на плечо!

На следующее утро хозяин дома дает каждому из нас по заостренной бамбуковой палке и командует:

— Бамбук — на плечо! — Затем объясняет: — Теперь спокойно отправляйтесь в путь.

Повинуемся, однако не понимаем, как поможет при встрече с тигром эта тонкая бамбуковая палка.

Проводник, заметив наше недоумение, объясняет:

— Бамбук, конечно, не спасет в единоборстве с тигром, но может уберечь от его нападения. Ведь тигр обычно кидается на спину жертвы и хватает ее за горло.

Если тигр видит человека с бамбуковой палкой на плече, он ни за что не нападает на него, потому что боится, как бы острие бамбука не пропороло ему грудь.

Кое-где тигра можно испугать криками и выстрелами, но здесь шли бои, и поэтому лучше идти в полной тишине. Тигры сразу сбегутся на выстрелы. Они уже давно подметили, что именно после выстрелов легко найти добычу.

Мы вступаем в джунгли; справа, слева от тропы — бесчисленные отпечатки тигриных лап, больших и маленьких. Из чащи доносится временами неприятный запах: тигр где-то неподалеку. Ускоряем шаг и к двум часам дня выходим из лесу. Подходим к небольшому селению — здесь мы сможем отдохнуть. После обеда спрашиваем проводника:

— А почему наш хозяин вчера сказал, что здесь нет тигров-людоедов?

— Да просто раньше жители лесов почитали тигра, как верховное существо. Его иначе и не называли, как «господин» или «владыка». И до сих пор многие не хотят говорить о тигре: верят, что это принесет им несчастье. Кроме того, многие впервые попавшие в джунгли люди настолько пугаются, что теряют самообладание и поэтому легко могут стать добычей хищника.

На следующий день к полудню мы приходим в большое село.

Молодая девушка — хозяйка дома — помогает нам варить рис. От нее мы узнаем, что жители этой деревни очень напуганы тиграми-людоедами.

— Здесь очень много тигров, — жалуется девушка, и голос ее дрожит. — Говорят, что от тигров погибло уже много людей.

Мой товарищ, человек экспансивный, восклицает:

— Необходимо немедленно их истребить!

— Мы и делаем все, что возможно, — отвечает она. — Ставим ловушки, роем ямы... Иной раз нам удается убить тигра, но их еще много бродит вокруг. Кроме того, здесь очень опытные тигры, и никакие ухищрения не могут их обмануть, даже ночная охота не помогает. Мы всегда настороже, но всего нельзя предусмотреть. Больше всего мы боимся, когда работаем в поле. Поэтому приходится кому-нибудь стоять на страже.

— А вы не хотите перебраться в другое место? — спрашиваем мы.

— Видите ли, мы уже давно живем здесь, а если перебраться в другой район, придется потратить много времени, чтобы очистить землю от деревьев и зарослей. А ведь мужчины воюют... Кроме того, и это самое главное, здесь мы можем помогать нашим бойцам: давать им приют, кормить их. — Девушка доверчиво смотрит на нас. — За эти годы у нас очень обострился слух. Мы часто слышим звуки выстрелов, доносящиеся издалека. И нам кажется, что бои уже идут в нашей старой деревне. Мы верим, что день победы близок. Тогда мы сможем покинуть джунгли и вернуться в свои родные места. А тигры нам не так уж и страшны. Ведь человек все-таки сильнее их.

Путешествие закончено. Никогда мы не сможем забыть жестокой борьбы нашего народа против своих угнетателей, не забудем мы и трудный путь через джунгли.

Всякий раз, когда мы вспоминаем о нашем путешествии, в памяти встают и те приключения с тиграми, о которых я вам уже рассказал.

После окончания войны мы принялись за восстановление страны с такой энергией, что тиграм снова пришлось отступить в джунгли. Так что, если вам случится побывать в нашей стране, тигров вы сможете посмотреть за железной решеткой зоопарка или в цирке, где они, покорные воле человека, демонстрируют свое искусство.

Ле Мин Хиен, вьетнамский кинооператор и художник Перевод Л. Беспаловой

По стопам Филеаса Фога

Многие из вас читали роман Жюля Верна «Вокруг света в 80 дней» и восхищались расчетливостью, мужеством и хладнокровием его героя Филеаса Фогга — этого вымышленного Магеллана XIX века.

В наше время рекорд невозмутимого англичанина уже никого не удивляет. На современном турбовинтовом самолете «ТУ-114» вокруг земного шара можно облететь гораздо быстрее, чем за 80 часов. Но для второй половины XIX века 80 дней казались фантастическим сроком.

Однако мало кто знает, что еще при жизни знаменитого французского писателя рекорд Филеаса Фогга был побит реально существовавшим человеком.

...Однажды утром в конце ноября 1889 года Жюль Верн, живший в Амьене, получил телеграмму, подписанную коротко — «Блай».

В ней сообщалось, что парижским поездом в Амьен прибудет американский кругосветный путешественник, решивший побить рекорд Филеаса Фогга и пожертвовавший своим драгоценным временем, чтобы сделать крюк и навестить великого мечтателя и фантаста.

Прошло уже 17 лет после опубликования романа «Вокруг света в 80 дней». Его автор слышал, что из Нью-Йорка отправился человек, соперник вымышленного Филеаса Фогга, и хотел, конечно, познакомиться со смельчаком, но Жюль Верн и не предполагал, что путешественник «по пути» заглянет в Амьен.

Писатель поспешил на вокзал. Он ожидал встретить прожженного искателя приключений. Каково же было его удивление, когда с подножки вагона сошла молодая девушка и тотчас же узнав писателя, представилась: Нелли Блай.

Нелли Блай было 22 года, когда она по собственной инициативе, но с согласия редактора нью-йоркской газеты «Уорлд» отправилась в кругосветное путешествие по маршруту Нью-Йорк — Лондон — Париж — Бриндизи — Суэц — Цейлон — Сингапур — Гонконг — Иокогама — Сан-Франциско — Нью-Йорк. На путешествие ей «отвели» 75 дней.

Нелли Блай (ее настоящее имя Элизабет Кошрейн), едва ли не единственная в то время женщина-журналист, несмотря на свою молодость, уже стяжала себе недюжинную славу в газете «Уорлд». Одним из самых сенсационных ее достижений был репортаж из... сумасшедшего дома Блэкуэл в Нью-Йорке. Чтобы проникнуть туда, она притворилась невменяемой.

В репортаже о Блэкуэле Нелли Блай вскрыла чудовищные злоупотребления, рассказала о пытках, которым под видом лечения подвергались 1 600 пациентов. Ее очерк помог изменить бесчеловечную систему «лечения» душевнобольных не только в США, но и в других странах. Впоследствии Нелли Блай вела упорную борьбу за улучшение быта и здравоохранения в бедных кварталах «города желтого дьявола», за охрану материнства и детства. Кругосветное путешествие Нелли Блай началось 14 ноября 1889 года. Судно «Августа Виктория», на котором находилась журналистка, отчалило от нью-йоркской пристани в 9 часов 40 минут 6 секунд, что было зафиксировано в официальном протоколе.

Все газеты мира пестрели заголовками: «Осуществится ли мечта Жюля Верна?», «Побьет ли Нелли Блай рекорд Филеаса Фогга?»

За время путешествия журналистки роман Жюля Верна «Вокруг света в 80 дней» был переиздан 10 раз! Но больше всех интересовался этим предприятием сам Жюль Верн, Для него это было не погоней за дешевой сенсацией, а проверкой его предвидения возможностей человеческого прогресса. Он тщательно отмечал на глобусе, на котором уже был нанесен маршрут Филеаса Фогга, путь Нелли Блай и, сверившись в Амьене с ее хронометром, внимательно следил по газетным сообщениям за путешествием.

В Сан-Франциско Блай прибыла с выигрышем в 3 дня против установленного срока.

Специальный поезд Сан-Франциско — Нью-Йорк мчался с бешеной скоростью. Через весь американский континент ему была открыта «зеленая улица». На каждой станции толпы людей ждали этот поезд, вернее один его вагон. В этом вагоне ехала Нелли Блай.

Но вот и Нью-Йорк. Экипаж, посланный на вокзал, доставляет Нелли Блай в редакцию газеты «Уорлд». С момента отплытия журналистки из нью-йоркского порта прошло ровно 72 дня 6 часов 10 минут 11 секунд. Рекорд Филеаса Фогга побит!

Форты салютуют в честь Нелли десятью артиллерийскими залпами. А на столе редактора лежит телеграмма — самый дорогой подарок для Нелли Блай. Там написано: «Я никогда не сомневался в успехе Нелли Блай. Она доказала свое упорство и мужество. Ура в ее честь.

Жюль Верн».

М. Решаль

На подводных рубежах

«Зачем вы занимаетесь подводным плаванием?» Этот вопрос может быть обращен ко многим. Подводное плавание завоевывает все новых и новых приверженцев. Фигура человека в маске и ластах перестала быть диковинной и на черноморских пляжах, и на тихоокеанском побережье, и на песчаных дюнах Балтики. Какую же цель преследуют эти люди, опускаясь под воду?

Вы скажете, что подводное плавание — прекрасный отдых, обогащающий человека новыми яркими впечатлениями. Вы скажете, что подводное плавание — замечательный спорт, закаляющий здоровье, повышающий работоспособность. Все это верно. Но... Впрочем, приведем сначала несколько фактов.

В декабре 1958 года кафедра физики моря Московского государственного университета и Ленинградский арктический и антарктический научно-исследовательский институт направили совместно экспедицию на станцию «Северный полюс-6». Ученые должны были исследовать теплообмен воздуха и воды, разделенных льдом. Для этого нужно было пробить в четырехметровой ледяной толще лунку и, погрузившись под воду, укрепить мачту с самопишущими приборами. И вот два молодых ученых В. Савин и Ю. Пыркин в специальных гидрокомбинезонах опустились под лед.

Темнота полярной ночи. Температура воздуха — 40 градусов, воды + 1,8 градуса. Люди работают на глубине до 18 метров, а под ними на 4 тысячи метров простирается бездна океана. Это был первый опыт погружения с аквалангом под лед в таких высоких широтах.

Вот что пишет о своих наблюдениях в океане под ледяной крышей Виктор Гаврилович Савин: «Стоило опуститься на несколько метров ниже горловины лунки, и все кругом погружалось во мрак, а светлое окошечко лунки сливалось с темной поверхностью льда. Многое приходилось делать на ощупь».

После окончания своей героической работы молодые ученые-спортсмены сделали заключение: «Применение акваланга в высоких широтах позволило значительно сократить время установки и наладки подводной аппаратуры, а также сделать целый ряд исправлений в последующих конструкциях приборов и установочного оборудования. Но самое главное — это возможность видеть самим приборы в действии и работать с ними непосредственно в воде».

Волны разрушают подводные части гидротехнических сооружений, и они требуют периодического ремонта. Обычно эту трудоемкую работу выполняют водолазы. В состав экспедиции Московского инженерно-строительного института имени Куйбышева, выехавшей на Черное море для обследования молов и пирсов Сочи, Новороссийска и Туапсе, были включены инженеры-аквалангисты.

У аквалангиста большое преимущество перед водолазом. Вода в районе порта мутная, дно покрыто слоем ила. Сантиметров за десять ничего не видно, А тут водолаз в своем тяжелом скафандре неуклюже топает по зыбкому грунту. Вода мутнеет еще больше. Приходится ждать, пока осядет ил. Что ни шаг, то новая вынужденная остановка. В 1952 году водолазы затратили на обследование сочинского мола полгода. Аквалангисты, которые свободно «парят» в воде, не касаясь дна, выполнили ту же работу за месяц и несколько дней. Кроме того, они отсняли под водой цветной фильм, который дает полную картину состояния гидротехнических сооружений. Экспедиция убедительно доказала: инженер-гидротехник должен быть первоклассным подводным пловцом.

...Возможностью передвигаться под водой по образу и подобию рыбы, разумеется, не преминули воспользоваться ихтиологи. На Черном море в районе Карадэга работала экспедиция Института морфологии животных Академии наук СССР под руководством профессора Б.П. Мантейфеля. Очень любопытные наблюдения сделали участники экспедиции Д.В. Рудаков и Д.С. Павлов.

Спасаясь от преследования, рыбы плывут стаей за вожаком. Это было известно давно. Сейчас удалось установить, что происходит, когда стаю настигает хищник. Стая моментально разделяется на две примерно равные группы. Одна из них сворачивает влево, другая — вправо. Хищник пролетает вперед, как бы прочерчивая палочку буквы «ф». Хитрые рыбы описывают петли, словно дорисовывая окружность этой буквы, и продолжают спокойно плыть позади незадачливого преследователя. Такой «остроумный» маневр, выработанный у рыб инстинктом самосохранения, ученые назвали «строем обороны».

Удалось подсмотреть поведение рыб и в другие моменты их жизни. Вот рыбы расположились на отдых. И не просто сбились в стаю, а повернулись хвостами к одному центру. Теперь с любой стороны хищник попадает в их поле зрения. Началась охота за пищей. Стая рассеялась. Но каждая рыбешка не теряет из виду свою соседку. Как только одна из них находит корм, тотчас все устремляются к ней.

Экспедиция затем продолжила работу в Азовском море. Там наблюдения проводились в момент лова рыбы. Аквалангисты вели подводную киносъемку движущегося за судном трала.

...Лаборатория аэрометодов Академии наук СССР с помощью ученых-аквалангистов исследовала дно Черного, Азовского и Каспийского морей. В результате появились уникальные карты распределения водной растительности, найдены полезные ископаемые морского дна. Научные сотрудники тихоокеанской экспедиции Института биофизики изучали жизнь морских животных, отсняли под водой две тысячи метров цветной пленки.

Подводный спорт породил новую отрасль науки — подводную археологию.

Всем известна битва Александра Невского с псами-рыцарями на Чудском озере. Произошла она в 1242 году. Летопись сохранила свидетельство, что головной Полк русских воинов был сосредоточен у Вороньего камня. С тех пор очертания берегов изменились, и легендарный камень оказался на дне озера. Аквалангистам удалось точно установить место Ледового побоища. У подножия Вороньего камня они обнаружили остатки древнерусского пограничного укрепления. Под водой с натуры были сделаны зарисовки сохранившейся каменной основы оборонительных валов. Находки аквалангистов помогли через семь веков восстановить детали исторического сражения.

Подводные разведчики обнаружили недалеко от Сухуми затопленный античный город и порт Колхиды — Диоскурий. Вместе с советскими спортсменами участие в этих интересных поисках принимал английский писатель Джеймс Олдридж. В районе станицы Таманской подводные археологи раскапывали древнегреческие города Пантикапей, Гермонассы и Фанагорию.

Летом прошлого года аквалангисты произвели первую археологическую разведку затопленных древних поселений на дне озера Иссык-Куль. Другая группа подводных разведчиков направилась на озеро Светлый Яр и разоблачила миф о существовании на дне этого озера града Китежа.

Мы кратко изложили лишь несколько эпизодов из «подводной жизни» последних месяцев. О чем говорят эти примеры? О том, что подводное плавание перестало быть просто развлечением и просто спортом. Оно стало делом, сулящим принести большую пользу нашей науке, нашему хозяйству. Масштабы подводных работ растут с каждым днем. И у тех, кто хочет заглянуть в «голубое царство», большой выбор подводных профессий.

Конечно, освоение «седьмого континента» — в первую очередь дело ихтиологов, археологов, гидрологов. Для них овладение навыками подводного плавания просто необходимо. Но успех их работы во многом зависит от энергичной помощи всех энтузиастов подводного спорта. Чтобы принести пользу, подводному пловцу не обязательно участвовать в научной экспедиции. Вспомним хотя бы ценную инициативу моряков Северного флота. Они решили создать «фонд семилетки» — поднять со дна моря металлолом для строительства тракторной колонны «Балтийский матрос». Правда, условия высоких широт вынуждают работать в вентилируемых водолазных скафандрах. Но в теплых широтах этим полезным для страны делом могут заняться аквалангисты.

Изучение подводных миров только начинается. Это «голубая целина», для покорения которой требуется еще много сил и времени. Здесь дел по горло. Поэтому каждый человек, умеющий обращаться с маской, ластами и аквалангом, должен найти себе место на подводных рубежах науки.

Б. Зюков Рисунки В. Дувидова

Добровольные узники

Рассказывают, что лет шестьсот назад почти в каждом средневековом городе можно было найти добровольного узника. Фанатики, а может быть, и просто лентяи заживо замуровывали себя в стену дома где-нибудь на людной улице. Через маленькое оконце сердобольные прохожие подавали им пить и есть.

Добровольные узники имеются и в мире животных. Маленький рак эга и креветка палемона прячутся от врагов в «животе» у губки эвплектеллы. Каждая губка, какой бы причудливой формы она ни была, внутри похожа на простой мешок или бочонок. Все стенки тела-бочонка пронизаны мелкими порами — это ротовые отверстия губки.

В этот «бочонок» и прячутся от врагов рачки и, как трусливый пескарь в сказке Салтыкова-Щедрина, до самой смерти не решаются покинуть надежное убежище. Рачки подрастают и уже не могут выбраться наружу через то узкое отверстие, по которому они проникли в губку. Так и остаются они на веки вечные заточенными в ажурном «остроге».

Рачок эга — узник-одиночка; в отличие от него креветки палемоны поселяются в губке обычно парами. В «животе» губки эти животные не только хорошо защищены от врагов, но и всегда «сыты по горло». Губка затягивает в себя столько добычи, что ее с избытком хватает на двоих. В благодарность за пропитание эга и палемона очищают губку от проникающего в ее тело ила, который выбрасывают ножками наружу через поры. Кроме того, своими движениями они перемешивают воду, и губка благодаря этому получает больше кислорода для дыхания. Для нее это очень важно — ведь губки совершенно неподвижные животные.

Таков один из примеров симбиоза, который довольно часто встречается в природе.

И. Акимушкин

Тайна «трагедии Рупкунда»

Припорошенные снегом скалы окружают гималайское высокогорное озеро Рупкунд. Оно расположено в районе Гархвал индийского штата Уттар-Прадеш на высоте около пяти тысяч метров. Тишина и безлюдье царили здесь до последнего времени. Но вот уже несколько лет подряд необычное оживление наблюдается у озера Рупкунд. Одна за другой направляются сюда экспедиции. Озеро стало объектом научных споров. Появилась «тайна Рупкунда». В чем же дело?

К северу от Рупкунда лежит священное место индийских пилигримов — Хомкунд. Один раз в 12 лет тысячи людей посещают эти труднодоступные места. Этот поистине альпинистский подвиг они совершают в честь богини Парвати.

На их пути лежит озеро Рупкунд, которое они огибают по берегу.

В 1951 году во время очередного паломничества неподалеку от Рупкунда неожиданно разразился сильный снегопад. Паломники-индуисты разбили лагерь на берегу озера и разожгли огонь. Когда снег подтаял, паломники заметили на скалистом откосе человеческие кости. Весть об этой находке облетела Индию. Как попали в этот горный район человеческие кости? Каков их возраст? Кому они принадлежат? Заинтересовались неожиданной находкой и ученые.

В течение 1956—1958 годов к озеру Рупкунд посылались научные экспедиции, в которые входили крупнейшие индийские ученые-палеонтологи, антропологи, геологи, анатомы. Буквально целое кладбище костей и черепов было обнаружено на дне озера.

Отбросив мистику, которой уже успела обрасти тайна «Рупкундской трагедии», ученые приступили к тщательному изучению вопроса. С помощью радиоактивного метода удалось установить возраст костей — 650 лет. Была определена группа крови, к которой принадлежали погибшие люди. Они не были местными жителями. Откуда и с какой целью появились они на берегах озера Рупкунд?

Версии выдвигались одна за другой. Один ученый утверждал, что здесь в 1841 году погибли отряды генерала Зоравар Сингха. Но ведь воины погибли в середине XIX века, а не 650 лет назад. Кроме того, в воинском отряде не могло быть так много женщин и детей, чьи останки были также обнаружены.

Другие считали, что в озеро сбрасывали трупы умерших. Но было установлено, что жители близлежащих районов никогда не совершают такого обряда захоронения. Возникло и такое предположение: может быть, люди пострадали в результате обряда жертвоприношения (некогда озеро Рупкунд считалось священным).

Но большинство исследователей «Рупкундской трагедии» сходятся на том, что в районе озера погибла большая группа паломников, принадлежавших к индуистской религии. Участник трех экспедиций индийский ученый Свами Пранавананда, ссылаясь на исторические источники, утверждает, что трагедия близ озера Рупкунд разыгралась в XIV веке. Раджа Джасдхаул объявил местечко Хомкунд священным — в честь покровительницы домашнего очага богини Парвати. Он сам стал инициатором паломничества и отправился сюда вместе с большой группой приближенных.

Когда люди поднялись немного выше озера, в горах произошел обвал и разразился снежный буран невиданной силы. Спастись никому не удалось. Ливни постепенно смыли кости погибших в озеро Рупкунд.

Казалось, что гипотеза Пранавананды была правдоподобной. Но и тут возникло возражение. Дело в том, что обнаружены остатки кожаной обуви, хотя известно, что ни один паломник-индуист не имеет права осквернить ношением обуви святые места. Однако Свами Пранавананда утверждает, что это было не путешествие обычной группы паломников, а своего рода прогулка нового раджи со свитой, в которую входили женщины и дети.

Остатки тентов, зонтов, кожаных мешков для денег и других предметов домашнего обихода говорят за то, что погибшие не принадлежали к обычным паломникам, которые совершают свои переходы без сопровождения женщин и никогда не берут с собой домашнюю утварь.

Итак, окончательные выводы делать пока еще рано. Индийские ученые продолжают заниматься изучением «Рупкундской трагедии».

В. Кассис

Золотая баба аримаспов

В 1517 году близ старинного польского города Кракова расположились усталые, измученные пленники. С затаенным изумлением рассматривали их местные жители. Громадная, страшная в своей неизвестности Русь, страна снегов, откуда пригнали этих людей, была в то время загадкой для остальной Европы. В книгах античных географов можно было прочесть, что там, возле огромных Рифейских гор, живут нервы, способные превращаться в волков, гипербореи, не знающие естественной смерти, воинственные амазонки, одноглазые аримаспы, которые владеют несметным количеством золота. «За аримаспами и Рифейскими горами проклятая часть мира, где постоянно идет снег», — писалось в одной из тогдашних хроник.

Многие пытались расспрашивать пленных об их стране, но только один человек добился их доверия— профессор медицины местного университета Матвей Меховский. Исторические документы — а все удивительные сведения, которые будут здесь рассказаны, взяты только из документов — не сообщают, чем сломал лед недоверия между собой и пленными Матвей. Выть может, он врачевал раны, помогал деньгами и добротой, которая на чужбине дороже всяких денег.

По вечерам профессор торопливо записывал все, что узнавал днем: он готовил трактат «О двух Сарматиях». В трактате он писал о Восточной Европе, о ее истории, географии, нравах и обычаях жителей. Матвей Меховский, смеясь над баснями древних авторов, старался излагать только проверенные факты. Правда, не все верили и его трактату. Ученый-географ Франческо да Колло, например, не поверял, что Волга впадает в Каспийское море, и обстоятельно «доказывал» невозможность этого.

Одно из сообщений трактата казалось особенно неправдоподобным. Меховский пытался проверять смутные слухи, что у неприступных Рифейских гор есть бездна, в которой спрятана колоссальная статуя из чистого золота. Ему отвечали, что никаких неприступных гор в московской земле нет, но в лесах за Вяткой и Пермью действительно находится почитаемая местными племенами Золотая баба, которой все жертвуют что могут, хотя бы шерстинку из одежды. Точно об этой бабе никто не знает, потому что сделали и караулят ее люди не русские, местная чудь. Но и самим чудинам бабу не показывают их колдуны.

— Правда ли, что эти люди — одноглазые аримаспы? — спрашивал профессор.

— У нас так чудина не называют, — отвечали ему. — Но верно, если встретишься с ним в бою, то можно признать его за одноглазого, потому что когда он целится из лука, то зажмуривает один глаз.

Сообщение о Золотой бабе наделало в Европе немало шуму. С этого времени на картах, изображающих Русь, у берегов Ледовитого океана стали рисовать благообразную женщину — даже женщину с детьми, потому что скоро об этой статуе появились дополнительные известия...

Барон Сигизмунд Герберштейн, австрийский дипломат, дважды побывал в самой столице Русской земли Москве и написал о ней обстоятельное сочинение.

— Правда ли, что в земле, называемой Вятка и Пермь, у вас стоит Золотая старуха? — допытывался у московитов Герберштейн.

— Наши люди к Уралу ходили и про ту Золотую старуху узнавали, — отвечали ему.— Теперь она стоит за Уралом, в земле Обдорской.

— Видел ли ее кто-нибудь из ваших?

— Нет, видеть ее невозможно.

В 1549 году вышла из печати книга Герберштейна «Записки о московитских делах».

«Злата баба, — эти слова Герберштейн написал по-русски латинскими буквами, а дальше продолжал по-латыни, — т. е. Золотая старуха, есть идол, находящийся при устье Оби в области Обдоре на более дальнем берегу... Говорят, что этот идол, Золотая старуха, есть статуя в виде некоей старухи, которая держит в утробе сына, и будто там уже опять виден ребенок, про которого говорят, что он ее внук. Кроме того, будто бы она поставила там некие инструменты, которые издают постоянный звук, наподобие труб. Если так, то я думаю, что это происходит от сильного непрерывного дуновения ветров в эти инструменты».

...Сквозь даль четырех столетий перед нашими глазами встают бескрайные леса Северной Сибири. Редки, убоги были здесь поселения, бедны, забиты люди. Когда им становилось совсем уж невмоготу в одиночку сражаться с суровой природой, они собирали что есть самого ценного в доме и уходили вниз по Обн и Енисею к океану.

Вот пройдены сотни верст, пережиты лишения и опасности. Измученный человек выходит на берег холодной реки — и над верхушками сосен вдруг навстречу ему несется стонущий вой, заглушённый расстоянием. Путник падает. Дальше идти нельзя. Дрожащими руками он раскладывает на земле дары: их заберут хмурые, словно немые, потомственные хранители святыни, которые ходят в странных красных одеждах...

А теперь вернемся в наш здравомыслящий век и попробуем разобраться: что же представляло собой это золотое пугало, которое тем и было страшно, тем и обезоруживало природный здравый смысл людей, что его никто никогда не видел.

Вспомните безобидную лакированную матрешку, внутри которой помещается другая поменьше, а в той еще и еще... И те, кто теперь точит и раскрашивает матрешек, и, конечно, те, кто уверенными ручонками добирается до самой маленькой, самой потаенной куколки, не знают, что некогда ее свирепая бабушка обирала бедных и темных людей, что она олицетворяла самую великую тайну природы — тайну продолжения рода.

Только так можно понять слова Герберштейна о старухе, ее сыне и внуке.

До наших дней вопрос о том, как организм воспроизводит сам себя, остается невыясненным до конца. Тем более не могли правильно объяснить это люди, жившие в сибирских лесах сотни лет назад. Они полагали, что в теле каждой женщины скрываются маленькие дети, а в девочках, которые сами еще не родились, — еще меньшие дети, и так без конца. Такая, с позволения сказать, гипотеза носит в науке название «преформизма» — она возникала в разное время у разных народов. Несмотря на трогательное единомыслие создателей ложной теории преформизма, ни один народ на свете, кроме нашего, до матрешки не додумался. Неисчислимое количество разных чудищ было выдумано и древними египтянами, и индийцами, и народами Африки. С птичьими головами, многорукие; то уродливо-отталкивающие, то прекрасные боги и богини населяют сейчас музеи, а вот такого яркого символа чередования поколений среди них нет.

Золотая баба впервые прямо упоминается в русской летописи, датированной 1398 годом. Значит, шестьсот лет назад она уже существовала. Неясные указания на нее находятся и в самом начале нашего летописания. Не исключено, что именно богатые золотом аримаспы, о которых говорил древнегреческий историк Геродот две с половиной тысячи лет назад, были ее первыми создателями.

Геродот говорит, что аримаспы сами не добывали золота, а получали его от каких-то «грифов». Первая Золотая баба не могла быть особенно большой. Накапливая золото, аримаспы, как это предусмотрительно делали и другие народы, могли обращать весь запас в священные предметы, например в статуи богов. Когда запас увеличивался, отливали новые статуи. Но вполне мог возникнуть и такой прием: из нового металла делать оболочку для старой святыни, тем самым увеличивая ее размеры. С этим приемом пришла и преформистская символика матрешки — быть символом плодородия, богатства и удачи.

Но довольно домыслов: у нас есть факты хоть и недавнего происхождения, но все же немаловажные. Лет сто тому назад этнографы, начав систематическое изучение Приуралья и Зауралья, обнаружили следы Золотой бабы— Му-Кылчин. Это были, конечно, не ограды в заповедных лесах и не склады приношений — следы остались в памяти людей.

Когда-то, очень давно, как говорили старики, сокровищница находилась действительно у Вятки и Перми, где-то в верховьях реки Камы, — в земле, которая тогда звалась Виармией. Но от Новгорода и от Москвы сюда шли русские поселенцы. Тогда хранители перенесли Золотую бабу за Урал, спрятали ее в пещере, что в истоках реки Сосьвы у горы Денежкин камень. Потом через болота Концы и Юконды ее вынесли на Обь. Этнограф Хр. Лопарев записал воспоминания о том, что баба стояла у Белых гор, где Обь сливается с Иртышом.

Другой этнограф, К. Носилов, совершил длинное путешествие по следам бабы. В верховьях Конды он нашел дряхлого старика манси, который был не только причастен к некоторым тайнам Золотой бабы, но даже хранил у себя серебряную отливку с нее. Отливка была маленькая, возможно — с самой древней, внутренней части составной статуи. После того как однажды некий молодой манси по имени Сенька украл ее, продал попу и старики едва выкупили ее обратно за десяток лучших соболей, хранитель Серебряной бабы носил ее всегда за спиной и никому не показывал. Где она теперь — неизвестно.

Если бы местный священник не поддался соблазну спекуляции и отправил отливку «богопротивного идола», как полагалось, по начальству, мы, может быть, имели сейчас представление хотя бы о части бабы.

— Где же сама Золотая баба?— допытывался Носилов у старика.

— Здесь, на Конде, ее нет давно, — неохотно отвечал тот. — Унесли к Казыму, а может быть, в Таз (Тазовскую губу).

Несколько позже этнограф С. Кузнецов обнаружил сравнительно свежую легенду о том, что Му-Кылчин и все ее семейство стали невидимыми. Попросту говоря, бабу спрятали. Где, когда — неизвестно. Последние хранители сумели до конца сохранить тайну ревущего золотого идола.

Но если немного продолжить на карте путь, который прошла Золотая баба аримаспов, убегая от новой жизни, неумолимо наступающей на ее дикие владения, то линия упрется в место, которое, кажется, самой природой приготовлено для сокрытия кладов. Это мрачные, безжизненные горы Путорана на Таймыре, за нынешним индустриальным Норильском. Там до сих пор есть места, где не ступала нога человека.

И, может быть, там, в пещере, которую уже никто из живых людей не помнит, вместе со своими трубами на истлевших мехах лежит гигантская драгоценная матрешка — безмолвный свидетель тысячелетней истории нашей земли, игрушка мрака, который ушел навсегда.

Л. Лившиц, Л. Теплoв

Рисунки П. Павлинова

Годы равные тысячелетиям

Природа и культура, нравы и обычаи, а главное, жизнь простого человека-труженика — все интересует советских людей в зарубежных странах. Наши писатели и журналисты, путешествуя по белу свету и глазами друзей наблюдая за жизнью других народов, рассказывают о виденном на страницах своих книг, а значит, помогают людям лучше узнать друг друга и крепче подружиться.

Ниже мы расскажем о тех книгах, которые выполняют эту благородную задачу — способствуют сближению народов.

Всю жизнь Ма Чэн-хой — крестьянин из-под Лояна — мечтал найти клад. Земля не могла прокормить его, и кладоискательство стало второй профессией Ма Чэн-хоя. Он не хуже геологов читал разноцветные страницы грунтов и не хуже археологов разбирался в тонкой науке о древностях. По бурым пятнам, остающимся на склонах оврага после дождя, он мог безошибочно обнаружить древнюю могилу. По плотности грунта мог определить время захоронения.

Но эти знания долго не приносили Ма Чэн-хою счастья. Те же торговцы, что по дешевке скупали у него ценные находки, клеймили его позорным прозвищем «осквернителя могил». Так и оставался Ма Чэн-хой бедным, всеми презираемым человеком.

Но вот на окраине Лояна начали возводить большой тракторный завод. Старые могилы сильно мешали строителям: фундаменты цехов могли неожиданно провалиться. Бурить по всей территории разведочные скважины? Это заняло бы много времени и стоило бы слишком дорого. И тут кто-то вспомнил о «лоянской лопате» — длинном тонком шесте с желобком на конце, которым так ловко орудовали кладоискатели.

Ма Чэн-хой возглавил бригаду, как их назвать — кладоискателей, археологов, геологов? Они быстро обнаружили подземные склепы. Площадка для строительства тракторного завода была готова в срок. А Ма Чэн-хой со своей бригадой поехал на другую стройку — в древний город Синин.

Так началась новая, светлая жизнь Ма Чэн-хоя. Он понял, что его знания и опыт нужны людям, что отныне он, бывший пария, отщепенец, становится строителем молодого Китая.

История Ма Чэн-хоя, рассказанная В. Овчинниковым в его новой книге очерков о Китае, весьма характерна.

Идет всеобъемлющее преобразование, коренная перестройка мира, который создавался, упрочивался, утверждался тысячелетиями. И это преобразование выражается не только в основных, зримых приметах времени — индустриализации, кооперировании деревни, ирригационном строительстве, освоении новых земель и прокладке дорог, — но и в сдвигах, на первый взгляд менее приметных. Происходит ломка старых, отживших привычек и обычаев, меняются взаимоотношения и судьбы людей.

Задача, поставленная очеркистом, ясна и определенна: рассказать читателю, причем читателю молодому, о событиях, ознаменовавших первое десятилетие существования Китайской Народной Республики. Глубокий смысл этих событий В. Овчинников раскрывает через судьбы конкретных людей. Этот творческий прием характерен для большинства очерков, собранных в книге.

Выбор героя очерка нередко неожидан. Довольно легко представить себе, как в очерке о строительстве тракторного завода будет действовать рабочий — каменщик или монтажник, не трудно вообразить, как отразится на жизни крестьянина появление первых отечественных тракторов, но В. Овчинников не идет по проторенным дорожкам. Он рассказывает о представителях местных профессий — караванщике, кладоискателе, кормчем и т. п. Благодаря этому читатель узнает специфику местных условий, расширяются и конкретизируются его представления о Китае.

Один из самых удачных очерков — о строительстве гидроэлектростанции Саньмынься Здесь история укрощения реки Хуанхэ тесно переплетается с историей Чжан Син-хэ, знаменитого кормчего. Сотни раз вступал он в единоборство со стремительными потоками, бьющимися о подводные камни в узких ущельях. Его почтительно называли «хозяином реки». И все-таки Хуанхэ победила. После того как в ее пучинах погиб любимый сын Чжан Син-хэ, он решил навсегда уйти с реки. Он пытался сражаться с рекой в одиночку, и из этого ничего не вышло.

Но когда много людей пришло на Саньмынься, чтобы навсегда обуздать Хуанхэ, Чжан Син-хэ снова вернулся на реку: кто же, как не он, лучше всех знает ее повадки?

Люди сильнее самых свирепых стихий, когда они действуют сообща, — старый Чжан Син-хэ убеждается в этом.

В каждом очерке читатель встречается все с новыми и новыми людьми. Пусть несхожи их судьбы, но в сегодняшней жизни этих людей есть одно общее: новый строй открывает безграничные возможности для проявления лучших сторон человеческого характера, для осуществления самых смелых дерзаний.

...Старый, опытный инженер Цзин Си-гэн получил возможность осуществить заветную мечту: доказать, что Китай богат нефтью. Юноша Ма Сюй-у нашел свое счастье, став трактористом, а крестьяне Й-мей, Вэй-чжэн и другие, создав кооператив, навсегда избавились от нищеты.

Больше миллиарда рук участвуют в строительстве нового общества. Народный опыт, народная инициатива ускоряют его поступательное движение.

Недалеко ушло то время, когда солидные буржуазные экономисты подводили «научный» базис под пресловутую сказку о застывшем, застойном Китае. Приверженность к старине, косность и неприятие всего нового объявлялись чуть ли не чертами китайского национального характера. А в действительности оказалось, что для нового Китая как раз характерно стремительное изменение, движение вперед.

В. Овчинников долго жил и работал в стране, о которой написал книгу. Он наблюдал события в их развитии и сумел показать читателю не статичные картины жизни, а ее движение, ее бурный темп. Многие совсем небольшие по размеру очерки охватывают события пятилетнего периода. Не пытаясь описать все в подробностях, очеркист освещает лишь начало и конец событий, но читатель наглядно видит, как за короткий срок меняется страна, меняются судьбы людей. Так построены очерки о судьбе крестьян из деревни Чэньцзячжуан и об истории освоения Железных гор.

Тысячелетия и годы. Эти два столь различные измерения времени оказались не только легко сопоставимыми, но в некоторых случаях единственно возможными. Древняя страна, веками находившаяся в путах феодализма; страна, которую капитализм в течение ста лет держал в отсталости, сделала за десять лет народного правления скачок в будущее.

Ю. Попков

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1960 год

Здравствуй, новый год семилетки!

Ангарский исполин

По дорогам мира

Девятый бастион

Рекой неожиданных открытий

«Войдешь — не выйдешь»

Артур Лундквист. Вулканический континент

Ее зовут «Северянка»

Три пещеры и миллион форелей

В кратере все спокойно

М. Немченко. Летящие к братьям

Земля открывается заново

Визит Белой горе

Путешествие с тиграми

По стопам Филеаса Фога

На подводных рубежах

Добровольные узники

Тайна «трагедии Рупкунда»

Золотая баба аримаспов

Годы равные тысячелетиям