Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №02 за 1960 год

Дальний рубеж

(Из блокнота журналиста)

«Счастлив, что сегодня в котловане

Я кладу бетон, рублю ряжи, —

Здесь мое, строителя, призванье,

Здесь мои большие рубежи...»

(Николай Денисов, рабочий Мамакангэсстроя)

1957, зима

В Иркутской области впервые заговорили о реке Мамакан. В устье этой реки, неподалеку от города Бодайбо, центра золотоносного района, решили построить гидроэлектростанцию, самую северную в Сибири. Стройку объявили комсомольской.

Я тогда работал в поселке Усть-Орда, близ Иркутска. Сижу вечером в райкоме комсомола. Стук в дверь. В клубах пара вваливается здоровяк — шапкой задевает притолоку Сбрасывает козью доху.

— Собственно, я насчет путевочки на Мамаканскую ГЭС.

Андрей Хандаров, первый секретарь райкома, этого парня знает. Он тракторист. И хороший тракторист. Что мы скажем ему о Мамакане?

Андрей подводит тракториста к карте области.

— Значит, такая история. Вот Байкал. А это северней. Местность называется Витимо-Патомское нагорье. Там гольцы — знаешь, такие горы лысые? Край суровый. Летом жара — градусов под сорок, зимой морозы — под шестьдесят. Жить первое время придется в палатках...

Секретарь говорит о заработках, о значении ГЭС, а сам поглядывает на гостя: какова реакция? Парень кивает головой; лицо у него широкоскулое, румяное.

— Это понятно. Я, собственно, про вечернюю школу думал узнать. В девятом учусь... Не хотелось бы бросать учебу.

— Про школу? Школа там обязательно будет!

Когда тракторист уходит, заручившись согласием райкома «насчет путевочки», Андрей удовлетворенно смеется:

— Такая история! Ты книжку «Люди из захолустья» читал? Помнишь, там крестьяне, уходя на стройку, харчами интересуются, мануфактурой...

А этому школу подавай.

1958, весна

1

Наконец то лечу в поселок Мамакан. Рейсовый бодайбинский «Ил» начинает снижаться; под облаками открывается земля, она — в снегу. Весна, объявившая о себе звоном капели на юге области, сюда не докатилась. Пассажиры бросаются к правому борту, нарушая все авиационные правила. Сейчас внизу «откроется» Мамакан. Новый поселок теперь служит для летчиков ориентиром, по которому они долиной Витима выводят свои машины к Бодайбо.

Вот она, стройка. Аккуратные желтые кубики домов — поселок на берегу реки, разделившей сизую, в белых прогалинах тайгу голубоватой широкой лентой. На льду копошатся люди — фигуры их кажутся безмерно малыми, затерявшимися .в океане сопок На реке темнеют странные прямоугольные полосы; присмотревшись, я узнаю в них ряжи — заполненные камнями срубы, которые огораживают котлован будущей ГЭС. Четко очерченными фигурами выделяются на снегу металлические фермы, детали еще не собранной подъемной машины.

В самолете — говор.

— Видал, ряжи ставят. Успеют к паводку-то?

— Кабель-кран подбросили... Это хорошо.

Так уже в самолете для меня начинают проясняться, принимать материальную оболочку обычные газетные выражения о значении строительства для сибирского севера. Здесь все живут стройкой, ее заботами, следят за каждым шагом строителей, радуются их успехам. Мамаканская ГЭС — это основа, стержень промышленного развития этих дальних таежных мест.

2

Из Бодайбо в Мамакан одна дорога — Витим. Зимой ездят по льду, летом сообщение поддерживают речные трамваи. А месяца три в году, осенью, когда по Витиму идет шуга и образуется первый тонкий ледок, и весной, во время ледохода, в Мамакан вообще не ездят. В Мамакан летают на маленьких юрких «Яках» и «Антонах».

Я еду на стройку по ледовой дороге. За поворотом реки показывается поселок. Могучая, утюгообразная Мамгора притиснула дома к берегам двух соединяющихся здесь рек — Витима и Мамакана. Вокруг сопки, сопки... Будущий промышленный центр пропитан запахом свежих сосновых стружек. Аромат сибирских новостроек... Мне не терпится взглянуть на палаточную улицу первоселов, с которой я уже столько слышал. Но ее не так то легко отыскать среди бревенчатых изб, над которыми переплелись провода антенн. Наконец на краю поселка я замечаю проглядывающий между домами брезент. Палаточную улицу здесь сохраняют не в качестве музейного экспоната, иллюстрирующего историю поселка. Просто не хватает жилья.

У одной из палаток встречаю знакомого. С Толей Тарасенко, долговязым, угловатым подростком, мы вместе летели на «Иле».

— Как устроился?

Тарасенко показывает мне свою палатку. На крыше ее выведено «№ 6». Толя необычайно горд тем, что ему дали ордер в брезентовый дом. Это честь, которой удостаиваются самые стойкие и надежные ребята.

Внутри уютно — настолько, насколько может быть уютно во временном доме, где обитают холостяки.

В палатке живут восемнадцатилетние плотники Коля Хафизуллин, Валя Чертовских, Витя Коробов. Они уже приняли в свою семью и Толю Тарасенко. Хафизуллин — он здесь за старшего — с улыбкой кивает в сторону новичка:

— Чудак человек! Совсем еще ребенок. Отправился на север, а договора не заключил. Приехал — в кармане ни копейки.

— Как же он жить-то будет?

— Ничего, прокормим до первой получки. Свой ведь... Гидростроитель!

3

В управление советуют идти вечером. Днем можно никого не застать. Здесь редко сидят в кабинетах. Все на стройке, в котловане.

Двухэтажное управление наполнено гулом. Сюда собираются спорить, составлять отчеты, обсуждать свежие номера стенгазет. Большая часть комнат отдана под классы вечерней десятилетки. Управление — это и административный центр, и клуб, и школа. Неудивительно, что в нем тесно.

Я брожу по коридорам и расспрашиваю встречных, где мне найти парторга. Посылают на второй этаж. Прохожу мимо двери, украшенной дощечкой: «Комитет комсомола». Дверь приоткрыта, из-за нее доносится звонкий девичий голос, читающий классическое, пушкинское, вошедшее во все учебники синтаксиса:

— «Где некогда все было пусто, голо, теперь младая роща разрослась...» Семенов, с каким типом придаточного предложения мы встречаемся в этой фразе?

— Обстоятельства места, — неуверенно произносит бас.

В памяти оживает Усть-Орда, тракторист с его первым и единственным вопросом о школе. Не он ли сидит где-нибудь здесь за канцелярским столом и, мусоля карандаш, старательно обдумывает ответ?

4

Парторгу стройки Анфимову уже под пятьдесят — немолод. И не очень, видать, крепок здоровьем. Кашляет. По его собственному выражению, «акклиматизация дается нелегко». До Мамакана работал в парткоме на Куйбышевской ГЭС. Когда волжский гигант был в основном выстроен, Анфимова потянуло на новые, необжитые места. Выбрал самые отдаленные. Почему потянуло? Есть у настоящих строителей особое чувство — можно назвать его чувством патриотизма, ответственности, любви к своей профессии, охотой к перемене мест. Не в наименовании суть. Важно то, что люди, наделенные этим чувством, всегда идут впереди. Они вкладывают в строительство всю свою энергию, здоровье, весь пыл души. И когда течение рек преграждают плотины, а на пустырях вырастают кварталы удобных домов, они оставляют другим все созданные ими блага, чтобы начать с азов. Они умудряются прожить несколько жизней на своем веку. Каждая стройка — новая жизнь. И какая!

За полгода «акклиматизации» Мамакан прочно овладел Анфимовым, его делами, его мыслями.

— Для того чтобы подчеркнуть значение электростанции, вы, газетчики, прежде всего обращаетесь к цифрам, — говорит Анфимов. — Дескать, мощность такая-то и такая-то. Мощность нашей ГЭС будет не так уж велика: несколько десятков тысяч киловатт. Тридцать лет назад эта цифра подействовала бы на воображение; ведь знаменитый Волхов — послабее. Но в сравнении с Братском Мамакан выглядит маленькой стройкой. И все-таки... учтите — здесь север. Мощную тепловую станцию здесь пока что невыгодно строить. Уголь, нефть приходится везти за тридевять земель, с перевалками, и каждая тонна груза обрастает невиданными накладными расходами.

А между тем потребность севера в электроэнергии огромна. Добыча золота и слюды-мусковита, основных северных богатств, требует мощных механизмов. В ближайшие годы на приисках Бодайбо появится добрый десяток драг, равных которым нет в мире. Они будут черпать золотоносный грунт с глубины до пятидесяти метров. Энергетический аппетит такой машины огромен. Для иллюстрации — небольшой пример. Как вы знаете, в районе Бодайбо еще в начале века было выстроено несколько гидроэлектростанций, первых в России. Тогда казалось, что их энергия надолго обеспечит промышленное развитие края. Так вот объединенной мощности этих станций сейчас не хватит, чтобы прокормить одну современную драгу. Поэтому мы строим Мамаканскую ГЭС — основу горнодобывающей индустрии. Линии высоковольтных передач пойдут от станции к приискам Бодайбо и слюдяным разработкам соседнего Майского района.

И все это создается молодежью. Средний возраст нашего строителя — двадцать — двадцать-пять лет. Поэтому мы стараемся превратить стройку в школу, точнее — в настоящий учебный комбинат. Организовали курсы по подготовке строителей самых разнообразных профессий. Новичков — и это уже стало системой — мы прикрепляем к опытным рабочим, прибывшим сюда с других гидростроек. Как видите, тесную связь теоретической и практической подготовки здесь осуществить нетрудно. Думаем с помощью своей многотиражной газеты открыть заочные курсы техминимума. Через годик будет у нас и вечерний техникой и, возможно, заочное отделение строительного института. Отметьте в связи с этим одно немаловажное обстоятельство — здесь у нас готовятся кадры для сооружения новой, более мощной ГЭС — Вилюйской.

5

Мамакан прорывается в Витиму, пробил в скалах глубокий узкий каньон. Со льда видна полоса пасмурного неба и легкое здание конторки, примостившейся на краю обрыва.

Пользуясь последними мартовскими холодами, строители отвоевали у зимней, уступчивой реки кусок ледяного поля. Они метр за метром выморозили в реке углубление и теперь ставят из толстых бревен ряжевую перемычку, которая отгородит котлован от весенних буйных вод. Но паводок близок, приходится спешить. Если не успеют к ледоходу укрепить перемычку, пропадут результаты годового труда.

Каждое утро прорабы пишут на грифельной доске, установленной у конторки, фамилии и проценты, и неизменно на первом месте оказывается комсомольско-молодежная бригада плотников, где бригадиром Виктор Сысоев.

Если Мамакан — школа, как говорит Анфимов, то Сысоеи может числиться в ней преподавателем, хотя он только собирается сдавать экзамен на аттестат зрелости. Сысоев — строитель с опытом, он провел несколько лет на Иркутской ГЭС, плотничал, монтажничал, арматурил. Таких, как он, здесь несколько десятков человек. Гвардия Мамакана.

...Сысоев вытирает рукавом телогрейки лоб и хряско втыкает топор в желтое смолистое бревно.

— Да что у нас сейчас особого в работе? Ничего, — отвечает он на мой вопрос, — рубим ряжи — и только. Ну, бывает, ночку не поспишь. Сутки у нас год кормят, у плотников. Ну, готовятся мои ребята в бетонщики, учатся маленько на курсах. Придет время — сменим топор на скребок... Вы лучше на перекрытие приезжайте. Вот уж будет работа!

До перекрытия еще далеко, но бригадир, увлекшись, объясняет мне, где «загородят» реку и как, по его мнению, будет вести себя Мамакан. У этого сибиряка открытое, улыбчивое лицо, густые брови вразлет и большие черные глаза — глаза мечтателя.

1959, осень

1

Мамакан. уже не тот, каким был полтора года назад. Поселок разросся; те улицы, которые раньше были обозначены колышками, застроились домами. В поселке появилась просторная школа — коллектив рабочих «поднимал» ее методом народной стройки. Это школа, где все сделано руками учеников. Появился вечерний техникум — о нем говорил в прошлом году парторг. Выстроен и клуб.

В железобетонной плотине, отгороженной от река земляной перемычкой, зияют темные донные отверстия, а Мамакан, прижатый плотиной к правому берегу, несется узкой и бешеной струей. Над каньоном, вцепившись в берега стальными опорами, поднялся кабель-кран. Опоры соединены четырехсотметровыми тросами, и по этим стальным нитям бегает тележка с грузовым крюком. Кран господствует над всем строительством. Он подхватывает с подъездных путей многотонные бункера, заполненные бетонным раствором, и опускает их там, куда не могут добраться машины. Всем этим сложнейшим устройством командует машинист — он находится на самой вершине главной башни крана. Машинист едва заметными движениями рычажков подает бетонный раствор на участки — и стена растет. С высоты ста метров человек как бы лепит плотину.

2

До перекрытия оставались считанные дни, когда на кране произошла авария. Ослабли несущие тросы, ролики тележки соскочили с них. Тележка врезалась в рейтер — металлический косоугольник, поддерживающий тросы. Это было равносильно тому, как если бы перед атакой сорвалась артиллерийская подготовка. Авария означала отсрочку перекрытия, и, может быть, отсрочку длительную.

В управлении состоялось экстренное совещание. Решили вызвать вертолет из Бодайбо и сбросить на тележку «десант» из монтажников. Но никто из специалистов не был полностью уверен в успехе «воздушной операции».

Утром по стройке разнеслась весть: машинист крана Марат Яковлев хочет добраться до тележки по тросам. А от ближайшей башни до места аварии двести метров. И сто метров от тросов до земли.

Марата многие знали. Этот парень был лучшим на монтаже крана, о нем писали в многотиражке. Но одно дело обычный монтаж, а другое...

Стройка смотрела, как машинист, обхватив скользкий, пропитанный смазкой трос руками и ногами, полз, толкая перед собой доску с инструментами. За полчаса Марат преодолел сорок метров, отделяющих башню от первого рейтера. А тележка — за пятым. Переставил монтажные ремни — и еще сорок метров. Движения все более медлительны. Алексей Адамов, приятель Марата, уже надел брезентовые рукавицы. Готовился ползти на помощь.

Марат перебрасывал ремни через третий рейтер. Пополз. Еще сорок метров. И еще...

Снизу, не отрывая глаз, следили за смельчаком бетонщики. Один из строителей раздобыл где-то старенький «цейс» и приник к окулярам бинокля. Он видел, как машинист взял зачем-то жестяную банку со смазкой, хранившуюся в тележке.

— Гляди-ка, Яковлев солидол из банки ест!

Никто не улыбнулся в ответ — еще не отлегло от сердца.

Но вот Марат взмахивает кепкой, и тележка трогается к башне, легко отсчитывая метры. Строители не расходятся, ждут, когда лифт спустит машиниста на землю. Спускается. Лицо Марата — в густых следах смазки.

— Ты что, впрямь солидол ел?

Марат улыбается.

— Там, в банке, дождя скопилось маленько. Уж больно пить захотел.

По толпе прокатывается запоздалый смех.

3

Поселок опустел. На улицах — ни души. Все ушли к котловану. Поселок отмечает свой праздник. Перекрытие.

Сверху по крутой дороге спускается первый «МАЗ». В кузове — каменная глыба, на ней масляными белилами выведено: «Покорим Мамакан». Самосвал застывает, въехав на мост. И тут на стройку падает тишина. Она необычна. Она поражает сильнее, чем грохот взрывов. Взрывы здесь каждый день. А тишины не было три года.

Начинается митинг. Парторг стройки будет выступать с площадки грузовика. Несколько секунд Анфимов молчит у микрофона. О чем он будет говорить? Наверное, ему хочется рассказать о первых днях стройки, когда в палаточный городок, следуя призыву обкома, стала съезжаться молодежь. О том, как вспухали и твердели мозоли на ладонях новичков. Как весной спасали котлован от затопления. Как начальник строительства Загородников недосыпал ночей, разрабатывая план решающей атаки.

Но молчание моторов предупреждает, что каждая минута на счету. И Анфимов не произносит большой речи, а лишь коротко поздравляет строителей.

Репродукторы передают приказ главного инженера:

— Экскаваторам приступить к разбору перемычек. Водителям машин начать подачу горной массы в проран.

Заревели дизели. Первый камень, проскрежетав по вздыбившейся платформе «МАЗа», тяжко ухает в Мамакан.

...Проран становится все уже и уже — самосвалы прижимают реку к берегу. Мамакану оставляют только донные отверстия, только искусственное русло, замкнутое в бетон. И вода хлынула в него. Посредине реки — катер. На нем двое гидрологов — Тамара Сверкунова и моторист Николай Волошин. Они наблюдают за уровнем реки, прослушивают ее пульс. Как отвечает Мамакан на перекрытие, нет ли в его поведении скрытых угроз?

Река норовит подтянуть катерок к плотине, и Волошину приходится удерживать свое судно подальше от канала, ведущего к донным отверстиям.

Неожиданно на катере глохнет мотор» Беспомощное суденышко сносит к быстрине. Девушка прыгает в воду и успевает выбраться на берег. Волошин остается на катере.

— Прыгай! — кричат с плотины.

Но моторист как будто не слышит предостережений. Он пытается развернуть судно так, чтобы оно вошло в донное отверстие носом. Иначе катер разобьет о бетон. А он очень нужен стройке.

Течение подталкивает катер к отводящему каналу и швыряет его, точно соломинку, в темное жерло тоннеля. Треск. Через какую-то долю секунды катер выносит из трубы и прибивает к камням ниже плотины. Рубки на нем нет. И моториста нет. К катеру бегут. И тут Волошин поднимается с палубы — он упал ничком, когда увидел низкий свод бетонного тоннеля.

Волошин оглядывает вмятины на корпусе катера, проделавшего необычное в истории гидростроительства путешествие.

— Еще послужит!

...А «МАЗы» бомбардируют реку глыбами. Наступает ночь. Шоферы спорят со своими сменщиками, нехотя уступая им баранки.

Трое суток должно было длиться перекрытие. Но уже через двадцать девять часов, прошедших с того момента, когда был сброшен первый камень, над стройкой вспыхивают зеленые ракеты — сигнал полной победы.

4

Жизнь на стройке стремительна, она не оставляет времени для воспоминаний. На следующий день о перекрытии забыли. Прошлое — удел летописцев. Строитель живет будущим.

Мы сидим с инженером Анатолием Чечиком в конторке. В окно виден правый берег. Бурильщики, обвязавшись веревками и полувися над пропастью, долбят перфораторами твердые сланцы. Из-под ног рабочих срываются камни и катятся вниз, поднимая пыль. Это бригада Шарова. Она пробивает в скале выемку — в нее упрется плеч плотины.

Чечик быстро рисует на обрывке ватмана схему. Вот плотина. Ее высота шестьдесят метров. Она поднимает Мамакан на сорок пять метров. Река будет давить на плотину горизонтально, по всему фронту, и, кроме того, снизу, вертикально, стараясь приподнять бетонную стенку. Сила давлений чудовищна. Сорок пять метров водяного столба? Чтобы увеличить, противодействие бетона, строители применили ряд конструктивных новинок.

Инженер рисует на листке плотины Днепровской и Братской ГЭС, подчеркивает конструктивные особенности Мамакана. Он с легкостью оперирует цифрами. Чечик — комсомолец, он молод, но — извечная судьба строителя — успел уже побывать на многих стройках. Участвовал вместе с китайскими специалистами в экспедиции, исследовавшей энергетические богатства Амура, ездил на Енисей, где занимался изысканиями по строительству сверхмощной ГЭС на Осиновских порогах, был и на Печоре, работал над проектом поворота реки на юг.

Куда поедет он по окончании строительства в Мамакане? Чечик пожимает плечами. Трудна сказать. В этом семилетии столько строек.

Да, инженеру предстоит еще немало переездов. Может быть, через два года он отправится еще дальше на север, на Витим, где будет сооружаться новая ГЭС.

...И вновь на снежных пустынных полях зазеленеют брезентом палатки, и вновь плотники будут рубить ряжи, тесня реку, и вновь в райкомы комсомола будут приходить «насчет путевочек» рабочие парни. Добровольцы отправятся на самые далекие рубежи, где семилетка будет вести невиданное по размаху и темпам промышленное наступление.

В. Смирнов

Рожденный океаном

Мексика

...На тихоокеанское побережье страны обрушился циклон необычайной силы. В результате наводнений оказались затопленными обширные районы штатов Колима и Халиско. Связь между многими населенными пунктами была прервана. Большинство мостов на линии Мансанильо — Гвадалахара разрушено. Город Гвадалахара, насчитывающий 75 тысяч жителей, оказался совершенно изолированным. Порт Мансанильо подвергся натиску громадных волн и ураганного ветра, разрушивших портовые сооружения и более 75 домов. Несколько судов, застигнутых ураганом в порту, были выброшены на берег или затонули со своими экипажами.

По предварительным официальным данным, в результате урагана в четырех штатах Мексики погибло около полутора тысяч человек, двести тысяч остались без крова.

Япония

...«Тайфун «Вера» пронесся над островами. Убыток, нанесенный им, исчисляется в 100 миллиардов иен, что равно десятой части годового бюджета страны.

Тайфуны, ураганы, бури... Эти слова мелькали на страницах газет всю осень 1959 года.

Чаще всего ураганные ветры — эти следствие огромных атмосферных вихрей — циклонов. Самые яростные, самые опасные циклоны возникают над Тихим океаном. Отсюда, из тропической зоны, они начинают свой путь на запад, на материк.

Почти ежегодно набрасываются тропические циклоны — их здесь называют тайфунами — на восточное побережье Азии. То одна, то другая страна подвергаются их разрушительным нападениям.

Урон который причиняют тайфуны, заставляет относиться к ним как к самому опасному врагу.

Большую работу по изучению климатических явлений, связанных с образованием и движением тайфунов, ведут китайские ученые. Вполне понятно, что с каждым годом ученые все больше и больше приближаются к разгадке законов, управляющих слаженным и беспощадным механизмом тайфуна.

На основе анализа многих сотен метеосводок уже удается детально прослеживать перемещение каждого тайфуна, выявлять закономерности его развития. Замечательным итогом работ китайских ученых являются прогнозы движения тайфунов, которые стали регулярно появляться в китайских газетах. Вот, например, сводки, помещенные в ноябрьских номерах газеты «Жэньминь жи-бао».

«Тайфун «Жо» (слабый), движется с Южно-Китайского моря.

Его эпицентр в два часа дня находился в 650 километрах юго-восточнее острова Хайнань. Со скоростью 7—9 морских миль в час «Жо» будет двигаться на запад, с последующим переходом на северное направление. В ближайшие сутки ветер на острове Хайнань усилится до 9 баллов, а в районе западного побережья провинции Гуандун — до 6 баллов».

«Сегодня эпицентр тайфуна, разыгравшегося в юго-западной части Тихого океана, находился в 900 километрах восточнее Филиппин. Сила ветра в эпицентре 12 баллов. В районе Тайваньского пролива через 72 часа ветер достигнет силы 9 баллов; на острове Хайнань — 6—8 баллов».

И все-таки, несмотря на целый ряд удачных проникновений в жизнь тайфуна, наука о нем еще пестрит «белыми пятнами». Объясненные и необъясненные явления, факты, гипотезы и загадки соседствуют в современной теории тайфуна.

Что же известно сейчас о тайфуне? Какие из его тайн объяснены, а какие еще представляют загадку?

Известно, что тайфуны рождаются над Тихим океаном в тропическом поясе северного полушария в период с июня по ноябрь. В это время водная поверхность нагрелась и идет интенсивное испарение. Так в нижних слоях атмосферы возникают восходящие потоки воздуха. Над теми районами, где они появляются, обычно резко возрастает количество осадков. При этом усиливается и ветер.

Постепенно начинает падать атмосферное давление в нижних слоях воздуха. Если область низкого давления остается замкнутой, внутри нее сила ветра достигает 12 баллов, дожди переходят в непрерывный ливень. В результате атмосферный воздух по краям этой области также втягивается в вихревое движение. Тайфун «созрел» (Конечно, на практике образование тайфуна зависит от большего числа факторов, и выглядит этот процесс значительно сложнее. Ведь на его формирование влияют вращение Земли, и атмосферные явления соседних областей, и многие другие причины.).

Так или иначе тайфун начинает двигаться на запад. Движение это, сначала медленное, сопровождается усилением ветров, ливни превращаются в сплошной клокочущий поток.

По мере своего удаления от «места рождения» тайфун проявляет все большую тенденцию отклоняться от западного направления на север, а затем и на северо-восток. К этому времени тайфун достигает побережья. В борьбе с препятствиями, которые он встречает на земной поверхности, тайфун тратит свои силы и постепенно затихает.

Такова картина классического развития тайфуна. Разумеется, в ней остается большое место для всякого рода отклонений от нормы. Так, например, если тайфун встречает на своем пути холодные западные ветры, он может отклониться на северо-восток сразу, в начале своего пути. При этом скорость его движения стремительно возрастает, фронт движения суживается, а вихревые потоки гасят друг друга и, наконец, затихают. Но при других условиях они перерастают в подобие смерча страшной разрушительной силы.

Уже в этой весьма общей картине развития тайфуна есть немало загадочного. Первой и самой главной загадкой является причина возникновения тайфуна. Дело в том, что основные условия, способствующие его зарождению, встречаются гораздо чаще, чем сам тайфун. Если бы только они определяли его появление, то на тихоокеанском побережье, как говорится, «не было бы житья» от грозных ураганов. По-видимому, это значит, что из поля зрения ученых пока еще выпадает какой-то существенный фактор, сопровождающий начало тайфуна, тот самый фактор, который является одновременно и «поводом» к буйству стихии и «ключом» к разгадке его механизма.

Сейчас существуют две распространенные теории образования тайфуна. Но ни одна из них не отвечает на главный вопрос — почему же возник данный, вполне конкретный тайфун?

Первая, наиболее старая теория считает, что возникновение тайфуна объясняется выделением больших масс скрытой тепловой энергии. Выделение это происходит при конденсации теплых водяных паров, поднимающихся от поверхности океана.

Вторая теория предполагает, что главное влияние на образование тропического циклона оказывает столкновение, взаимодействие масс воздуха из южного и северного полушарий...

Недавно, в 1956 году, китайский ученый Ли Сянь-чжи выдвинул свою обобщенную теорию, основанную на многолетнем изучении и обобщении метеорологических сводок. По его мнению, есть две причины для появления тайфуна. Одна из них (Ли Сянь-чжи называет ее «внутренней») — наличие воздушных масс, насыщенных неравномерно распределенной влагой. Вторая, или «внешняя», — это движение самих масс воздуха.

Основными источниками энергии тропического циклона—тайфуна— является освобождаемое скрытое тепло масс влажного воздуха при его конденсации. Это тепло, нагревая слои воздуха, увеличивает скорость восходящих потоков. А на их место и одновременно на место поднявшихся слоев втягиваются нижние слои соседних зон. Из всей громадной энергии освобожденного скрытого тепла лишь 15—20 процентов переходит в энергию движения.

Ли Сянь-чжи считает, что толчком к этому переходу одного вида энергии в другой служат холодные потоки воздуха.

Действительно, по наблюдениям Шанхайской центральной метеорологической станции в последние годы установлена тесная связь между возникновением тайфуна и появлением холодных воздушных течений, ворвавшихся из южного полушария. Это, несомненно, является важным доводом в пользу теории Ли Сянь-чжи.

Но, конечно, образование тайфуна — явление настолько сложное, что для полного выяснения его физической сущности необходимы дальнейшие, очень подробные и детальные наблюдения и исследования ученых самых разных специальностей: физиков, метеорологов, климатологов, гидрологов и синоптиков.

Выяснение в полном объеме картины возникновения тайфуна существенно облегчит расшифровку многих явлений, связанных с его дальнейшим развитием. Но возможен и «обратный ход». Так, разрешение одной из загадок тайфуна поможет найти ключ к его главной загадке — загадке рождения.

Какие же еще тайны тайфуна волнуют сейчас китайских ученых?

Ни одна из существующих теорий пока что не в силах объяснить, в частности, тот факт, что одни тайфуны несут с собой гораздо больше влаги, чем другие. По многолетним наблюдениям в среднем при прохождении тайфуна выпадает 200—300 миллиметров осадков. Нередки случаи при этом, когда количество их возрастает до 400—500 миллиметров. Но ведь известен случай, когда прошедший над Филиппинами тайфун оставил после себя 2 500 миллиметров осадков. Чем же была вызвана такая «водообильность»?

Не решено немало и чисто практических вопросов. Как высоко, с какой скоростью поднимаются восходящие потоки воздуха в тайфуне? Проблема эта, очень важная для выяснения общего механизма тайфуна, прежде всего натыкается на... отсутствие прибора для детального измерения скорости вертикальных воздушных потоков.

Много раз наблюдался учеными так называемый «глаз тайфуна». Это район, где даже при максимальном развитии тайфуна сохраняется сравнительно спокойная обстановка и скорость ветра намного меньше, чем в окружающих районах. А в разрывах мрачных туч здесь иногда даже видно голубое небо.

Размер «глаза» не остается постоянным. В момент зарождения тайфуна он очень мал — диаметром около 6—7 километров. Но по мере развития урагана увеличивается и размер его «глаза», который «вытаращивается» до 70 и более километров.

Выяснение даже части этих «белых пятен» в жизни тайфуна, конечно, значительно облегчит составление прогнозов. Но, пожалуй, наиболее важно для работников китайской службы прогнозов разобраться в причинах, вызывающих изменение направления тайфуна. Ведь зная маршрут врага, можно подготовиться к его встрече. Потому-то китайские метеорологи уделяют так много внимания анализу фактов, связанных с самим движением тайфуна. И им удалось установить ряд интересных закономерностей этого движения.

Все тайфуны, возникшие в юго-западной части Тихого океана, двигаются на запад. Большинство из них, как отмечалось, отклоняется к северо-западу и где-то у 25° северной широты сворачивает на северо-восток, приближаясь тем самым к Японии. Однако это отклонение наступает в разные периоды развития тайфуна, на разном расстоянии от материка. Подметили, что июльские тайфуны избирают наиболее западные варианты пути, то есть наиболее близко подходят к материку и даже углубляются в него. В последующие месяцы маршруты тайфунов проходят восточнее. А в ноябре они снова становятся западными. Меняется и широта прохождения тайфунов. Так, в сентябре и октябре тайфуны обычно идут южнее, чем в августе и ноябре.

Выяснение всех этих закономерностей во многом предопределило успех прогнозов тайфуна, разработанных осенью прошлого года.

И хотя многое еще в природе тайфуна остается неясным, опыт, накопленный метеослужбой Китая, уже позволяет не только своевременно обнаружить тайфун, но и предсказать характер его движения. Тем самым уже сейчас удается уменьшить размеры тех бедствий, которые приносит с собой тайфун. И нет сомнений, что в самом скором времени наука найдет путь для полного обуздания этого бича тихоокеанского побережья Азии.

В. Туркин, И. Туркин В сентябре прошлого года над центральной частью Японских островов бесновался тайфун «Вера». Неисчислимые несчастья причинил он ее жителям. Тайфун обратил свою ярость на Нагою — третий по величине город Японии — и прилежащие к нему районы. Пятиметровые волны смывали прибрежные поселки, вышвыривали на берег жилые и рыбачьи джонки. Подхватив суда, океан бомбардировал ими домики рыбаков, обращая и те и другие в руины. Четвертая часть Нагой разрушена. Были затоплены жилые кварталы, фабрики, заводы, школы. В одних местах вода доходила до пояса, в других поднялась под самые крыши. «Счастливцы», которым удалось спасти жизнь и часть домашнего скарба, терпеливо отсиживались на крышах полуразрушенных домов. Когда вода спала, улицы покрылись толстым слоем зловонной грязи. В полуразрушенном городе вспыхнула эпидемия дизентерии. Тайфун уничтожил все запасы продовольствия, и в пострадавших районах начался голод. Особенно трудно приходилось крестьянам. Океанская вода, прорвав дамбы, затопила прилегающие к морю равнины. Урожай риса погиб на корню. Пропитавшаяся солью земля только через несколько лет сможет давать обычные урожаи. Немало нужно затратить времени, труда и средств, прежде чем сотни тысяч жертв тайфуна смогут вернуться к нормальной жизни.

Ее зовут «Северянка»

Продолжение См. «Вокруг света» № 1.

Первое погружение заканчивалось. В иллюминаторах светлела вода. Капитан лодки Борис Волков поднял перископ.

— Штурман, когда рандеву? — опросил он через минуту.

— Мили через три, — ответил второй штурман Сергей Пацай.

Мы всплыли и очутились...

В плотном тумане

Его края отрезали у лодки нос и полкормы. Липким, глицериновым был воздух. В этом тумане особенно гулко стучал дизель. Звук опускался сверху, как гром.

Волков вышел на мостик и приказал давать протяжные гудки. Все, кто был наверху, вглядывались во мглу. С минуты на минуту мы ждали встречи с судном «Профессор Месяцев». Судно принадлежало Полярному научно-исследовательскому институту морского рыбного хозяйства и океанографии. И вместе с научными сотрудниками «Месяцева» мы должны были проводить дальнейшую работу.

— Стоп дизель!

Мотор выключили. Сразу стало слышно, как глубоко и шумно дышит море. Лодка закружила на месте.

— Капитан, — озабоченно сказал штурман. — Унесет нас, и не определимся мы в этом киселе...

Действительно, в такую погоду легко заблудиться. Пришлось на малых оборотах курсировать по прямоугольнику, оставляя в его центре точку намеченной встречи.

Волков глядел вперед и курил одну папироску за другой. Он и словом не обмолвился об опасности, которой подвергалась лодка. Туман сгущался, обнимая нас цепкими объятиями. Каждую минуту радист Марсель Гарипов вызывал судно и базу, которая должна следить за нами, но в наушниках слышался такой треск, будто кто-то в остервенении ломал сухие сучья. Радиолюбители-коротковолновики, возможно, помнят, что в течение нескольких дней с 8 июля наблюдалось непрохождение радиоволн из-за сильных магнитных бурь.

Ночью пошел дождь. Приходили с мостика вахтенные и, чертыхаясь, стягивали задубевшую от холода и воды одежду. В тревожном ожидании никто, кроме штурмана, не придал большого значения интересному событию: мы пересекли нулевой меридиан и очутились в западном полушарии.

Утром тоже шел дождь. Лодка по-прежнему «писала» зигзаги. И только вечером, наконец, радисту удалось связаться с судном и получить радиограмму. Капитан «Профессора Месяцева» сообщал, что судно в условленную ранее точку прийти не может. Он просил для рандеву новое Место — в 360 милях южнее.

Вахтенный на мостике, Лев Чернавин, скомандовал:

— Курс двести! Полный!

Дизель вздохнул всей грудью и толкнул лодку вперед. В лицо ударил тугой ветер.

Через несколько часов мы увидели чайку. Птица низко пронеслась над лодкой, круто развернулась и опустилась вблизи. Вскоре появились и другие чайки. Они с криками кружили над нами, камнем падали к воде, расчесывая седину волн широкими крыльями.

Мы шли...

Вдоль острова Ян-Майен

Внезапно туман исчез, и вдали постепенно обрисовалась похожая на кулич бледно-голубая шапка потухшего вулкана Беренберга. На 2 267 метров поднималась она над бушующими волнами. Когда-то из глубины океана вырвалось гигантское пламя, и из камней, лавы, пепла образовался гористый остров. Вулкан потом затих, и двухкилометровый в диаметре кратер заполнился ледником.

Остров открыл голландский капитан Ян-Майен в начале XVII века. Это место стало оживленным перекрестком в Северной Атлантике. Неподалеку моряки промышляли гренландского кита, буксировали туши к острову — естественному холодильнику, вытапливали сало на берегах и снова уходили а море.

Впоследствии кита выбили и остров почти забыли.

Ян-Майен не знает тепла, редко освещает его солнце. Здесь проходит фронт теплых и холодных течений. Соприкасаясь со студеным берегом, теплые воды охлаждаются, образуют густые и устойчивые туманы. Когда тумана нет, виден низинный берег, окаймленный траурной лентой черных как уголь песков.

Ян-Майен играет большую роль в рыбном промысле. Сельдь обитает в верхних, теплых слоях моря, здесь она находит свой корм — планктон. Для развития планктону нужны подходящие условия: определенная температура воды, соленость, достаточная освещенность. Летом в районе ян-майенского полярного фронта опресненные холодные воды смешиваются с водами теплых соленых течений. Здесь и создаются те условия, которые особенно благоприятны для развития всевозможных организмов животного и растительного мира. А туда, где их много, естественно, приходит сельдь для откорма. Течения перемещают планктон, и сельдь тоже все время кочует по морским просторам, совершает миграции.

Атлантическая сельдь нерестится у берегов Норвегии. Там же из икринок появляются личинки, похожие на прозрачных червячков с большой головой и глазами. И этих беспомощных мальков мощные течения сразу же уносят в далекое Баренцево море.

К началу лета здесь собираются массы молоди. Баренцево море можно назвать детским садом сельди.

Вначале молодь живет близ берегов или в заливах Кольского полуострова. К 5—6 годам сельдь достигает совершеннолетия и впервые идет на нерестилища к Норвегии. Она уже никогда не возвращается туда, где прошло ее детство. Отложив икру, сельдь уходит к Ян-Майену на откорм. К зиме, когда вода становится холодней, сельдь отправляется на юг, к Фарерским островам, а на следующий год снова идет по своим извечным путям — к Норвегии, а оттуда к Ян-Майену.

Но расписание, по которому движется сельдь, к сожалению рыбаков, не постоянно. Ведь один год не походит на другой. Если запаздывает весна, то позднее развивается планктон, позднее нерестится и совершает миграции сельдь.

Для прогноза точных маршрутов сельдяных косяков надо в комплексе изучить многие климатические, океанологические, биологические факторы. Вот почему у Ян-Майена Соколов, Федоров и Потайчук неустанно проводили разные измерения. «Северянка» шла под водой.

К полуночи 10 июля лодка пересекла 70-ю параллель, приближаясь к Исландии. День не принес ничего интересного. По-прежнему за тонкой обшивкой свистел ветер, по-прежнему вылезали мы через тесный люк на мостик и глядели на волны, рассекаемые острым килем. Все ждали утра, когда должна была произойти…

Встреча

— Солнце! Ребята, солнце! — кричал сверху вахтенный.

По скользкому трапику мы поднимались на мостик и жмурились от красных лучей. Солнце стояло по-зимнему низко и наверняка не грело. Но нам казалось, что тепло обжигает серые лица, проникает сквозь волглую меховую одежду.

— Счастливы люди, живущие под солнцем! — улыбнулся Сергей Пацай.

Как осенью был чист воздух. На фоне ярко очерченного горизонта виднелся короткий корпус корабля с высоко поднятым носом. Мы радостно срывали шапки, приветствуя своих товарищей здесь, в Норвежском море.

Не в пример нам, закутанным в промасленные канадки, они были только в одних ковбойках.

С визитом на корабль к Ивану Григорьевичу Юданову, начальнику научной экспедиции, отправились Соколов и Волков.

К концу дня они вернулись вместе с сотрудниками Полярного института ихтиологом Борисом Соловьевым и акустиком Альбертом Дегтяревым. Соловьев на вытянутых руках держал какую-то хрупкую вещь, завернутую в шарф.

За ужином он размотал сверток и поставил на стол стеклянную банку с сельдью собственного приготовления. Сельдь уничтожили моментально. Никто из нас не пробовал такой замечательной закуски, в меру посоленной и сдобренной разными специями. Она прямо таяла во рту. Инженеру-механику Юрию Иванову, хранителю водных припасов, пришлось потом выдать по лишнему стакану воды. Спать улеглись рано. Завтра начиналась...

Новая работа

С судна «Профессор Месяцев» выметывали дрифтерный порядок — сеть длиною в километр. В море она держалась на резиновых поплавках вертикально. Стая сельди натыкалась на сеть, рыба запутывалась в ячеях. Порядок обычно ставится на ночь, потому что в темноте рыба не видит сетей. Но что же делать в полярный день, который продолжается несколько месяцев?

Проблема летнего лова сельди дрифтерными сетями давно занимает и рыбаков и ученых. На судне «Профессор Месяцев» были сети, окрашенные в разные цвета: красный, синий, зеленый, коричневый. Лодка уходила в глубину, и мы пытались определить: какой же цвет сельдь различает хуже всего? Это была первая задача, стоящая перед нашей экспедицией.

Однако нам не везло. В иллюминаторах виднелись только рачки и мельчайшая растительная пыль. Море «цвело». Мы меняли районы, снова и снова погружались вблизи сетей, но везде прозрачность была так ничтожна, что в нескольких метрах все тонуло в плотной зеленовато-красной мгле.

Мы наблюдали, как сильно изменяло окраску моря это «цветение». Вода иногда становилась красной или зеленой, соломенно-желтой или коричневой в зависимости от преобладания того или иного организма.

Остракоды, ночесветки и другие рачки, которые водились в морской толще, придавали воде красноватый оттенок. Этот необычный цвет не раз озадачивал путешественников.

Гончаров, например, в книге «Фрегат «Паллада» рассказывал, что море у берегов Японии покрывалось красной икрой, словно толченым кирпичом. Надо полагать, писатель ошибался, принимая за красную икру ночесветку, похожую на розоватый шарик. А однажды в Атлантике с парохода заметили кроваво-красные полосы в несколько миль длиной. Среди них плавал кит. Моряки подумали, что кит ранен и истекает кровью. Когда же они зачерпнули из-за борта ведро воды, то увидели остракод. Кит просто-напросто питался ими.

И еще одно интересное явление наблюдали мы из иллюминаторов «Северянки» — фосфорических рачков. Рачки виднелись только на глубине, куда проникал очень слабый свет. На фоне темно-синей воды они походили на мерцающие фонарики. Когда проскальзывала мимо рыба, они вздрагивали и кружились.

Рачки, а заодно с ними некоторые медузы, гребневики, черви, ракообразные вызывают сильное свечение моря. Это бывает не только в глубине, но и на поверхности моря в темные ночи. Течениями светящиеся организмы выносятся наверх, и на воде появляются яркие сполохи. Но еще чаще свечение можно наблюдать с корабля, если смотреть на бурлящую за кормой воду. Фосфорические организмы, встревоженные винтами, поднимаются с глубины и долго кружат, пока, наконец, не опустятся вниз. Светятся и бактерии, которые, размножаясь в больших количествах, делают воду похожей на жидкий фосфор.

По светящемуся следу корабли во время похода соблюдают кильватерную колонну, рыбаки находят косяки рыб или дельфинов, летчики обнаруживали неприятельские суда. Демаскирующее значение этого явления впервые оценил Степан Осипович Макаров в 1877 году при ночной торпедной атаке турецкого флота в Батумской бухте. Он правильно предполагал, что нельзя к кораблям подойти незамеченным. Быстро идущий катер оставляет след, нетрудно уйти и от торпеды, которую тоже можно увидеть по светящейся дорожке.

Но для Сергея Потайчука и Станислава Федорова «светлячки» представляли другой интерес. Некоторыми такими рачками питалась сельдь, и наши неутомимые исследователи измеряли примерное их количество в различных районах.

Когда лодка поднималась в верхние слои, Потайчук через краник глубомера брал воду для гидрохимического анализа.

Благодаря приборам, сконструированным специально для подводных исследований, мы сравнительно быстро получали данные, которые нашим предшественникам давались нелегко.

Когда-то было очень трудно измерить, например, глубину моря. На дно опускали трос с подвешенной гирей. Эта «операция» отнимала много сил и времени. Фритьоф Нансен за трехлетний дрейф на «Фраме» сделал всего лишь 62 промера океана. Теперь эхолот позволил отказаться от этой утомительной работы. Он ежесекундно воспринимал отраженные от дна сигналы и чертил профиль дна со всеми скалами и хребтами.

Легко определялись и температура и соленость различных слоев моря. Это делалось при помощи электронного термосолемера. Датчики прибора устанавливались за бортом, и, когда океанолог включал питание, на экране светилась индикаторная полоса. Азимутальной ручкой он совмещал индикаторную линию с отсчетом, узнавая таким образом температуру и соленость воды. То же самое дублировал электротермосолемер.

Для определения прозрачности воды применялось простое и оригинальное приспособление. Перед верхним иллюминатором незадолго до погружения привязывался шкертик с укрепленными на нем через каждые 5 метров алюминиевыми трубками, напоминающими в воде селедок. Поплавок на конце веревки вырывался на поверхность и натягивал шкертик. По трубкам можно было отсчитать видимость. Если, например, различалось двадцать трубок, то видимость составляла 100 метров. К сожалению, за весь наш рейс нам не удалось увидеть больше четырех-пяти трубок…

Федоров тщетно пытался рассмотреть сети. Нам так и не пришлось увидеть из-за сильного цветения, как попадает в сети рыба.

Но зато в одно из погружений ученые неожиданно вплотную подошли к загадке, которая их давно волновала. Помню, как Сергей Потайчук, записывающий показания эхолотов, воскликнул:

— Наконец-то нам улыбнулось счастье!

Все, кто был в научном отсеке, оглянулись на него.

— В данную минуту мы находимся на глубине...

— Пятьдесят метров, — торопливо подсказал кто-то.

— Точно, — согласился Потайчук, — а чуть ниже Нас бродит месса косяков. Смотрите, как...

Эхолоты «пишут» сельдь

Да, эхолоты показывали косяки. Самописцы, эти умнейшие приборы, наносили на ленту расплывчатые точки и пятна. Точки и пятна перемещались, то собираясь вместе, то разбегаясь по глубине. Одно пятно на ленте по размерам не превышало копеечной монеты. Федоров, зная площадь исследуемого участка, подсчитал плотность скоплений рыбы. Сельдь шла, как показывала эхограмма, тесными стаями. Шла навстречу сетям и на той же глубине, на какую они были опущены в воду.

Альберт Дегтярев, находящийся в гидроакустической рубке центрального отсека, услышал тонкий вибрирующий свист.

— Это сельдь! — уверял он, прижимая плотнее наушники. — Рыба «разговаривает». Или предупреждает об опасности, или созывает косяки. Вы и не представляете, как прекрасно селедки понимают друг друга!

— Но у рыбы нет ушей?!

— И тем не менее она слышит. — Дегтярев включил магнитофон, чтобы записать на пленку «разговор» косяков. — Слышит, конечно, не ухом, какое есть у высших животных. Сельдь чувствует колебания воды, в том числе и на таких частотах, которые человеческим ухом не улавливаются.

Всем нам не терпелось опуститься к косякам и увидеть рыбу своими глазами. Лодка с большим наклоном пошла вглубь. Но где же косяки?

Эхолоты, до сего времени твердо показывающие сельдь, вдруг прекратили запись. Создавалось впечатление, будто рыба, испугавшись неведомого чудовища, шарахнулась в сторону. Или мы промахнулись и опустились ниже косяков?

Лодка поднялась на десяток метров к поверхности. И снова поплыли внизу косяки. Рыба словно играла с нами в прятки. Погрузились еще раз — прежний неутешительный результат.

— Надо всплывать, — сказал, наконец, Соколов. — Узнаем, как дела на «Месяцеве».

— А что на «Месяцеве»? — воскликнул Потайчук. — Там сейчас не знают, куда рыбу девать...

Засвистел в трубах сжатый воздух, выталкивая из балластных цистерн воду. Освобожденная от тяжелого груза, лодка быстро всплыла.

Рядом с лодкой плавал «Профессор Месяцев». Моряки глядели на нас и явно скучали.

— Они же вытащили сеть! Чего же бьют баклуши? — вскипел Потайчук и попросил сигнальщика узнать, сколько поймано рыбы. Сигнальщик встал на мостик во весь рост и флажками передал вопрос.

Матросы на судне дружно рассмеялись. Один из них, пользуясь кепкой вместо флажка, ответил:

— Двадцать восемь селедок

Если бы нам сказали: «Скоро море перевернется вверх дном», — мы охотнее поверили бы этому. Все данные, которые были в нашем распоряжении, единодушно указывали, что мы находимся в районе больших скоплений сельди. А в километровый порядок попало всего-навсего 28 праздношатающихся недоростков.

— Ничего не понимаю... — только и сказал Соколов.

Он попросил радиста связать его с Юдановым. Тот ответил, что и сам не знает, почему сельдь прошла мимо сетей. Приборы, установленные на судне, тоже регистрировали косяки, и моряки ожидали, что на этот раз улов затмит все рекорды.

А наш акустик Дегтярев... Человек, который в гидроакустике разбирался лучше, чем в собственной душе, словно потерянный прошел в свою рубку и заперся там.

Видно, гидроакустика сыграла с ним каверзную шутку. Впрочем, не он первый стал жертвой звукового хаоса морских глубин.

Море знает много подобных случаев. В годы войны в Северном подводном флоте служил старшина Барабас — человек редкого чутья на немецкие транспорты. По одному только звуку он точно определял курс, тип и расстояние до корабля. Лодка шла в атаку наверняка и успешно топила вражеские корабли.

Однажды Барабас услышал близкий шум винтов. Ему показалось, что шла целая эскадра. Капитан решил всплыть и, используя внезапность, напасть на вражеские суда. Застыли минеры у торпедных аппаратов, приготовились мотористы, чтобы сразу включить дизели. Лодка вынырнула из глубины и.» никаких кораблей не обнаружила.

Это был удар для старшины. Только много позднее удалось установить, причину неслыханной ошибки «бога гидроакустики» старшины Барабаса. Оказывается, косяки некоторых видов рыб издают звуки, похожие на шум работающих судовых винтов. Этих-то рыб и принял старшина за вражескую эскадру...

Гидроакустика открыла разнообразный мир звуков, наполняющих океанскую глубь. Хлопая жаберными крышками, скрежеща зубами, выпуская воздух из плавательного пузыря, рыба вызывает звуковые колебания. Как правило, они не воспринимаются человеческим ухом. Чтобы уловить их, нужны специальные приборы. Однако и человек в определенных случаях способен «услышать» по крайней мере некоторые из звуков, издаваемых рыбами. Так, у рыбаков Малайского архипелага есть специальные «рыбьи слухачи». На маленьком челноке они плавают среди лодок, время от времени погружаясь в воду. Если слухачи слышат шум, вызываемый косяком, то рыбаки по их команде выметывают сети и собирают хорошие уловы.

Разные рыбы по-своему «урчат», «каркают», «хрюкают» и даже «поют». В Средиземном и Черном морях, например, обитает крупная стайная рыба сциена. Издаваемые ею звуки довольно мелодичны. Возможно, Гомер слышал пение сциен, когда создавал миф о сладкогласных сиренах, манивших к себе скитальца Одиссея.

Гидроакустика — наука молодая. В изучении звукового мира морских глубин сделаны только первые шаги. Научной классификации звуков, издаваемых «населением» моря, еще нет. Но естественно, что в первую очередь гидроакустики стремятся научиться распознавать «голос» промысловых рыб. И Дегтярев был уверен, что уже научился понимать «язык» сельди.

Акустик был готов прозакладывать голову, что в расставленный порядок угодит немало косяков. Так подсказывали ему звуки моря. Но его надежды не оправдались.

— А может быть, сельдь опустилась ниже сетей? — спросил сам себя Федоров.

Потайчук только хмыкнул. От такой широченной сети не ушел бы и сам черт.

Соколов решил проанализировать показания эхолотов. Он достал для сравнения старый образец ленты. Тогда показания эхолотов оправдались: серебряный от сельди дрифтерный порядок едва вытянули на борт. Такие же точки и расплывчатые пятна... Косяки... Почему же тогда рыба угодила в сети, а на этот раз минула их? Может быть, косяки вел опытный вожак? Или сельдь, подобно летучей мыши, имеет ультразвуковую локацию и, почуяв ловушку, поворачивает обратно? Одно предположение нелепей другого... И все же... Вот профессор Н.Н. Зубов, например, считает, что некоторые рыбы ориентируются, пользуясь инфра- или ультразвуковыми колебаниями, и благодаря этому избегают орудий лова. А на Дальнем Востоке уверенно говорят о том, что белухи уходят, заслышав шум промыслового катера, и не боятся звука других, не опасных для них катеров. Но ведь сельдь, как давно проверено опытом, вовсе не обладает такими способностями!

Одним словом, никто не мог вырваться из заколдованного круга вопросов. Требовались новые погружения, новые, более детальные исследования. «Северянка» и «Профессор Месяцев» меняли районы, искали более прозрачную воду.

Снова и снова наша лодка опускалась на глубину. И ответ пришел, когда его совсем не ждали.

(Окончание следует)

Е. Федоровский, специальный корреспондент «Вокруг света» Фото автора

Земля и солнце Туниса

Яркое солнце в зените. Земля раскалена. Опаленная солнцем, подернутая легкой пылью, принесенной ветром из пустыни, она кажется блекло-серой. Словно зеленые фонтаны, разбрасывающие в стороны свежие брызги, высятся пальмы. Колючие кактусы тянутся вдоль дорог. И где-то рядом, ослепительно-голубая, вся в солнечных зайчиках, простирается вода — это море. Таков Тунис с первого взгляда. Страна имеет историю, уходящую в глубь тысячелетий. Расположенный на южном побережье Средиземного моря, Тунис издавна привлекал к себе внимание завоевателей. В XII веке до нашей эры здесь появились финикийцы. Они создали обширную рабовладельческую империю. Столицей ее стал Карфаген. Язык берберов, коренного населения Туниса, понемногу вытеснялся, но народ не терял своих традиций. Во II веке до нашей эры могущественная держава финикийцев прекратила свое существование. Тунис стал провинцией Рима. Шесть веков господствовала Римская империя в Тунисе. Затем пришли вандалы, их сменили византийцы. В VII веке нашей эры здесь уже господствовали арабы. Страна стала одним из центров высокой арабской культуры. Несмотря на последующий захват Туниса Испанией, а затем Османской империей и, наконец, Францией, навязавшей Тунису в 1881 году договор о протекторате, арабская культура и арабский язык остались господствующими в стране. Новая история Туниса началась совсем недавно. В марте 1956 года тунисский народ после упорной борьбы добился независимости своей страны. Впервые в истории Туниса было сформировано конституционное правительство. Оно заявило о своем стремлении проводить независимую внешнюю политику. Огромные задачи стоят сейчас перед тунисским народом. Нужно восстанавливать и развивать национальную экономику, подорванную многолетним игом колонизаторов. Нужно поднимать образование народа. Народ, веками угнетавшийся иностранными поработителями, встал на путь новой жизни. И несмотря на то, что следы господства колонизаторов еще видны повсюду, яркое солнце светит над этой так много испытавшей страной. И будущее за ее свободолюбивым народом.

Город Тунис — столица страны. В нем (включая предместья) проживает свыше 675 тысяч человек. В городе сосредоточено более половины всех промышленных предприятий этого государства. Европейская часть города мало чем отличается по внешнему виду от западноевропейских городов: те же рекламы, гостиницы, магазины. И только женщины, закутанные в белые покрывала, сотканные из тяжелых шерстяных нитей, напоминают вам о том, что это Восток. А в арабских районах — узкие улочки, торговые ряды под общей крышей, которые называют здесь коротким словом «сук».

Вот оно — сочетание старого с новым. Это два самых распространенных вида транспорта в столице. Крохотное такси, в которое с трудом влезают три человека. И человек, который перевозит на незамысловатой тачке грузы. Пока еще грузовой автомобиль не одержал победы над рикшами. Много предстоит сделать, чтобы освободить человека от этого тяжелого труда.

В Тунисе следы истории видны почти повсеместно. На дороге, соединяющей портовые города Сус и Сфакс, можно видеть это удивительное сооружений далекого прошлого. В Эль-Джеме, маленьком тунисском городке, возвышается Колизей, который своими размерами может соперничать со знаменитым римским.

От города Карфагена, столицы могущественного государства, в течение нескольких столетий господствовавшего в западной части Средиземного моря, в настоящее время остались одни развалины. И сегодня, глядя на них, трудно представить себе, что это был огромный город, что здесь возвышались гигантские стены, дворцы, храмы.

Мраморные колонны Карфагена были использованы при строительстве арабских мечетей и храмов. Перед вами «великая мечеть» Джамаа аль Кебир. Это крупнейшая из 80 мечетей города Кайруана. «Великую мечеть» подпирают 600 колонн из мрамора, порфира и оникса, доставленных в Кайруан с древних развалин. Не трудно заметить, что эти две колонны взяты от разных зданий. На одной из них солнечные часы, по которым прохожий проверяет свои, вполне современные.

Синее небо, желтый песок и женщина с ребенком на осле. Чем не библейская картина? А ведь это обычный пейзаж приморского Туниса. Порой кажется, сама древность встает перед глазами, когда видишь эту землю во всей ее первозданной красоте.

Кайруан, расположенный на солончаковой равнине восточного Туниса, был основан поселенцами арабами в 670 году. В мечетях Кайруана хранятся рукописи, написанные много веков тому назад арабскими учеными. В период мрачного средневековья христианского Запада в Кайруане был центр науки, искусства и ремесел Востока.

Мы находимся с вами на набережной порта Сус. Это город рыбаков. Сотни лодок, тесно прижавшись друг к другу, стоят здесь. А если пойти на базар, глаза разбегаются — чего здесь только нет: креветки, лангусты, тунцы, сардины, макрели, губки. Рыбаки Туниса добывают около 13 тысяч тонн рыбы в год. Проста и небогата жизнь тунисских рыбаков. Все их хозяйство — лодка, сети и крохотная хижина, сложенная на берегу из камней.

85 процентов населения Туниса занято в сельском хозяйстве. Основная культура земледелия — пшеница. Разводят также оливковые и финиковые деревья, виноград, миндаль. В центральных и южных районах развито скотоводство. В свое время колонизаторы захватили самые плодородные участки земли, да и сейчас лучшие земли еще находятся в руках иностранцев. Правительство Туниса делает первые шаги в перестройке сельского хозяйства. На участках, принадлежащих государству, проводятся опытные посевы технических культур, сооружаются водохранилища для орошения засушливых районов.Около 20 процентов территории страны занимает пустыня Сахара. В полупустынном районе, где не могут существовать деревья и кустарники, растет дикая трава альфа. Тысячи тонн этой травы собирают для того, чтобы использовать ее для производства циновок, в бумажной промышленности. Альфа идет также на экспорт.

В стране свыше 26 миллионов оливковых деревьев. Плантации обычно изрезаны геометрически ровными рядами оливковых посадок.

Тунис занимает второе место в мире по экспорту оливкового масла. Свыше 30 тысяч тонн масла ежегодно идет на вывоз.

Порой кажется, в Тунисе нет других деревьев — только оливы. Оливы без конца... И не стоит удивляться, что даже для обжига извести часто употребляют засохшие ветви оливковых деревьев.

В Тунисе насчитываются десятки тысяч мелких кустарных предприятий. Такого рода промышленность обеспечивает существование свыше полумиллиона тунисцев. Гончарные и керамические изделия Набеля, ковры Кайруана, кожаные изделия Туниса, ткани, обувь, ювелирные украшения — все они плод труда, мастерства и таланта тунисских ремесленников. Но произведениям народных умельцев все труднее конкурировать с промышленными товарами, ввозимыми из-за границы. Искусно сделанные тунисскими кустарями предметы порою не находят сбыта.

В Тунисе до пришествия французских колонизаторов не было ни одной деревни без начальной школы. Еще в IX веке в столице страны был создан университет Зитуна. Колониализм разрушил национальную систему образования. Лишь 22 процента детей школьного возраста посещали училища причем предпочтение отдавалось детям европейского происхождения.

В ноябре 1958 года был принят закон об улучшении образования и о подготовке специалистов в стране. Этот закон ликвидирует дискриминацию, введенную колонизаторами. Право на образование предоставляется всем детям, отменяется плата за обучение, вводятся одинаковые для всех школьников программы и условия обучения. Но и сейчас еще, ввиду недостатка учителей и школьных помещений, лишь половина детей из 750 тысяч может посещать школу.

Одно за другим возводятся в городах и деревнях новые здания школ. Иногда это каменное сооружение в несколько этажей, иногда просто небольшой дом. В беседе с членами советской делегации деятелей культуры министр образования Туниса заявил: «Мы добьемся того, чтобы каждый ребенок мог ходить в школу».

В. Захарченко, В. Кабошкин

Артур Лундхвист. Вулканический континент

Продолжение. См. «Вокруг света» № 1

Барранкилья, Колумбия

Вряд ли можно попасть из Маракаибо (Венесуэла) в Барранкилью (Колумбия) иначе, как на самолете. Между этими двумя странами лежат высокие горные хребты и топкие болота, и лишь одна скверная дорога петляет через Гоахирский полуостров.

А самолет панамериканской авиационной компании доставляет пассажиров из одной страны в другую менее чем за час.

Барранкилья — приблизительно такой же большой город, как Маракаибо. Однако, несмотря на то, что он вырос более чем наполовину только за последние десятилетия, в городе нет ни давки, ни суеты. Дома здесь невысокие, а улицы довольно широкие. В Барранкилье, очевидно, далеко не все убеждены в там, что время — деньги, и живут очень спокойно.

Барранкилья сейчас становится важным промышленным центром, а кроме того, она славится своим превосходным пивом. Но прежде всего это крупный морской и речной порт, на долю которого приходится половина всего внешнеторгового грузооборота страны.

Река Магдалена для города стала рекой жизни; щупальцами своих каналов она проникает в старые городские кварталы, перерезанные длинными набережными с булыжной мостовой и кучами шлака, большими магазинами и товарными складами, зелеными лужайками и прудами. Там есть старая гавань, куда привозят рыбу и фрукты; лодки торговцев входят в каналы и выгружают свой товар прямо на улице, которая тут же превращается в огромный рынок, а мосты заполняются толпами продавцов и покупателей.

Рыба и тропические фрукты, громоздящиеся высокими кучами, словно все это добыча одного улова или урожай одного огромного сада. И женщины, множество женщин, которые галдят и кричат, словно морские чайки, мокрые от пота и стекающей с рыбы воды. Босые ноги, утопающие в затянутых илом лужах. Невероятная толчея в переулках.

Попадая в Колумбию, вы сразу же замечаете, что здесь нет венесуэльской бесшабашности, лихости и самоуверенности, все гораздо дешевле и не обязательно «по-американски».

Картахена-де-Индиас

Между Барранкильей и Картахеной регулярно курсируют небольшие автобусы.

Картахеной-де-Индиас город назывался раньше, в отличие от Картахены испанской. В течение нескольких столетий это был самый испанский город во всей Южной Америке и — что самое главное — порт, через который «ввозили» испанскую культуру. В те времена здесь было множество богато украшенных церквей, Дворец Инквизиции был выстроен в стиле величественного барокко, а в тавернах рекой лилось вино.

Одновременно через Картахену уплывали богатства страны, золото из горных рек грузили на испанские каравеллы и увозили в Испанию. Пиратские корабли со всего Карибского моря собирались вокруг Картахены, словно пчелы вокруг медового кекса. И городу пришлось героически защищаться от морских разбойников. Были возведены стены и форты, что обошлось не дешево. Вход в гавань был прегражден дамбами и тяжелыми цепями (город лежит на вытянувшемся в длину острове). Шесть ворот крепко запирались на ночь, и семь фортов охраняли покой жителей города.

Картахена сбросила испанское владычество в 1811 году и стала своего рода катапультой для знаменитого молниеносного похода Боливара через всю страну.

Теперь его статуя стоит на рыночной площади в Картахене, так же как и во многих других городах Южной Америки. И сама площадь называется теперь площадью Боливара, а не площадью Инквизиции, как она называлась раньше.

При желании можно въехать на такси прямо на городскую стену, которая достигает более двадцати метров в ширину. Отсюда, из-под навесов для караула, через бойницы видно море, синеющее между крышами домов и верхушками пальм. Внизу на веревках раскачивается выстиранное белье. На замусоренном пляже у самого берега лежат купальщики. Неподалеку находится рынок. К берегу подходят небольшие баркасы, груженные всякими продуктами сельского хозяйства, древесным углем и грудами зеленых кокосовых орехов.

Старые мосты едва возвышаются над водой. Вода в длинных зеленых заливах подернута легкой зыбью, когда дует ветер; но вот прошел парусник, и залив перерезали длинные низкие волны. Старые узкие улицы, такие узкие, что два пешехода едва могут там разойтись, окутаны тенью от нависающих над ними домов. Если заглянуть через ворота во двор, вы увидите деревья и цветы, фаянсовые бассейны и фонтаны.

Картахена, которую Барранкилья оставила далеко позади, превратилась в небольшой городок, словно живущий в прошлом.

Что же такое Картахена? Это мертвый город, он тихо шумит, как раковина, прижатая к уху.

На речном пароходе

Для путешествия по Колумбии мы выбираем классический речной путь вверх по Магдалене. Этот путь ведет в плодородные долины, спрятавшиеся далеко в горах, им пользовались еще во времена конкистадоров.

Наш пароход — называется он «Аранго» — был построен, очевидно, очень давно. Две высокие трубы выдвинуты далеко вперед, на срезанной поперек корме установлено гребное колесо с деревянными лопастями, укрепленными на ржавых железных опорах. У парохода плоское дно, и борт поднимается всего на полметра над водой.

Через неделю рождество, и пассажиров на пароходе немного. Половину из них составляет одно семейство. Глава семьи — владелец асиенды — все время перечитывает одни и те же газеты. Взрослая дочь, с гладко зачесанными волосами и очень просто одетая, читает роман Толстого «Война и мир». Потом еще младшие дети, которые возятся со своими игрушками под присмотром матери и мрачной, насупленной служанки, у которой, кажется, нет в жизни другой заботы, как поглотить за обедом невероятное количество пищи. Семейство это возвращается домой после путешествия по Европе. На их асиенде насчитывается несколько тысяч голов скота, а сам хозяин — это своего рода мясной король, оказавший пароходу большую честь своим присутствием. Поэтому капитан держится с ним предупредительно.

Капитан, одетый во все белое, в черных очках от солнца, имеет довольно кислый и сердитый вид. Возможно, ему просто надоело плавать взад и вперед по этой проклятой реке без всякой надежды на что-нибудь лучшее. А возможно, его выбило из колеи известие о том, какая удача привалила одному из его коллег-капитанов. Этот капитан выиграл по лотерее полмиллиона песо и сразу же перебрался на берег.

Иногда капитан здоровается с нами, а иногда и не здоровается, в зависимости от настроения. Вероятно, он думает про себя: гринго, проклятые иностранцы, бездельники-туристы, чтоб вас черт побрал. А когда ему все же приходится сказать нам несколько слов, то говорит он как бы в сторону, презрительно-иронически. Он прозрачно намекает на то, что путешествующих по реке писателей развелось последнее время видимо-невидимо и он здорово устал от них и их назойливого любопытства.

Он не расположен отвечать на вопросы, это ясно с самого начала. А если кто и будет спрашивать, так это он. Но поскольку мы ни о чем его не спрашиваем, он старается предугадать наши вопросу и сам отвечает на них. Он заверяет нас, что местность по берегам реки самая живописная, но красивее всего бывает на рассвете, только надо пораньше встать. Нет, на пароходе не бывает ни комаров, ни малярии. Нет, не беспокойтесь, мы не сядем на мель и будем на месте точно в назначенный срок, часов в девять утра ровно через неделю. Что касается крокодилов, обезьян и попугаев, то они здесь действительно есть, но у них не всегда хватает терпения дожидаться парохода, чтобы пассажиры могли вдоволь насмотреться на них.

Река в джунглях

Со всех сторон нас обступают тропические джунгли. Берега реки, низкие и ровные, наполовину затоплены водой, дальше идут заливные луга и поросшие травой болота, а еще дальше начинается непроходимая лесная чаща, которая словно вспыхивает зеленым огнем и тут же гаснет, окутанная темно-зеленой пеленой. Лишь отдельные деревья возвышаются над джунглями, которым не удалось опутать их стволы лианами. Остальные же деревья изнемогают под густой массой всевозможных растений-паразитов и, пригибаясь от тяжести к земле, образуют гигантские шатры, которые похожи на увитые цветами древние руины.

Берег и река непрерывно воюют друг с другом. Растения впитывают в себя воду, а речной поток вгрызается в берег, размывая и унося с собой большие комья земли. Порой можно наблюдать, как одно или несколько деревьев уже совсем потеряли опору под корнями и, вступив в последнюю, решительную схватку с ненасытным потоком, вздрагивают, трясут сучьями, цепляются за окружающую растительность, впиваются корнями в остатки земли и жалуются на свою судьбу, отчаянно взмахивая ветвями.

По реке плывут маленькие зеленые островки и пучки травы, стволы деревьев и обломанные ветки. Иногда на таком зеленом островке стоит стройная белая цапля, прямая и неподвижная, словно геральдический знак.

Вот на берегу появляется несколько маленьких кирпичных заводиков; они дымят, словно огромные кучи мусора. Высятся горы кирпича. Баржи подходят прямо к размытому водой берегу, потому что здесь нет ни одной пристани, и полуголые негры носят на баржу кирпич по шатким деревянным мосткам: согнувшись в три погибели, они кладут на спину доску со штабелем кирпича.

Рыбаки строят себе хижины на самом берегу в высокой траве: соломенная крыша на шатких столбиках, под крышей несколько досок вместо кровати, клочок утоптанной, покрытой илом земли — пол; перепачканный сажей «пятачок», где по вечерам разводят костер и готовят еду, — вот и все удобства.

На полях пасется скот, утопая в высокой траве. Изредка попадается маленькая асиенда, обсаженная со всех сторон деревьями, — будто аллея парка, вдруг возникшая среди джунглей. Вместо дороги к реке идет небольшой канал, пробивая путь через чащу леса.

Перед самым заходом солнца река словно загорается ярким пламенем. Горизонт затягивает клубящееся грозовое облако, и над бескрайными лесными просторами вспыхивают молнии.

На пароходе зажигаются огни, и на реку тотчас же опускается ночь. Прожекторов нет, и река кажется светлой лентой, протянувшейся меж черных берегов. Пароход вспахивает воду, озаряя пенистые борозды светом фонарей.

По обоим берегам реки — черные джунгли; изредка виднеется одинокая светящаяся точка — это деревня или несколько хижин; между деревьями вдруг появляются красноватые отблески костра. В чаще леса, совсем недалеко от берега, мерцают светлячки, словно блуждающие огоньки, но только бледно-серебристые, похожие на рыбью чешую.

А пароход пыхтит, шлепает по воде колесами и, напрягая все силы, упрямо движется вперед по окутанной мраком реке.

И вот на восьмой день нашего путешествия мы, наконец, почти у цели — правда, с некоторым опозданием. На верхушке мертвого и голого дерева, что растет у берега, сидит еще совсем маленький зеленый попугайчик (очевидно, он вылетел из клетки и теперь не может найти дорогу домой). Горные цепи по обоим берегам реки сходятся все ближе и ближе, а пальмы и песчаные дюны медленно скользят мимо нас, словно мираж.

На западном берегу показалась Ла-Дорада с церковью и отливающими серебром нефтецистернами.

Над рекой идет строительство железнодорожного моста; половина пролета уже готова, и выкрашенные в красный цвет огромные металлические конструкции тяжело распростерлись на высоких быках. Течение здесь очень сильное, и, когда судно швартуется у причала, машина должна работать на «полный вперед», чтобы удержать пароход на месте.

Наше путешествие по реке окончено. Мы берем такси и едем в Онду.

В стране гор

Вот она, Колумбия.

Анды, словно гигантская рука, протянулись от южной оконечности Патагонии через весь южноамериканский континент; своим тяжелым локтем они придавили Боливию, а ладонью накрыли Экуадор и всю Колумбию, разрезав ее четырьмя горными хребтами, похожими на растопыренные пальцы.

Между этими горными пальцами тянутся глубокие ложбины, текут широкие реки, а посредине течет самая широкая из них — Магдалена. Горы эти еще совсем молодые, они сложены из мягких пород и еще не сформировались окончательно. Здесь много осадков, много плодородной земли, а снег выпадает только на самых высоких вершинах.

По численности населения (около тринадцати миллионов человек) Колумбия занимает третье место в Южной Америке, хотя три четверти ее территории — это джунгли и дикие пустоши, где живет всего один процент жителей страны. Наиболее густо заселены узкие долины и бассейны рек между горами, а также несколько районов на побережье моря. Всего в стране существует четырнадцать совершенно изолированных друг от друга районов с более или менее определенными географическими границами, различными климатическими условиями и различными укладами жизни. Здесь живут и белые, и негры, и индейцы, и мулаты, и метисы.

Со всех сторон вас окружают леса и горы, джунгли и болота; обрабатываемая земля составляет лишь два процента территории страны. Все словно сшито из отдельных лоскутков и лишено всякого единства; кажется, что все время поднимаешься по лестнице, и на каждом этаже — совершенно другой климат, другая растительность.

Колумбию можно назвать страной воздушных дорог. Во-первых, это горные дороги и тропы, словно висящие в воздухе, ненадежные, но жизненно необходимые; они извиваются вдоль самого края пропастей и поднимаются на гребни гор, исчезая в облаках. И, во-вторых, это настоящие воздушные дороги — авиалинии, которые во многих отношениях являются самым удобным и самым надежным видом транспорта для Колумбии.

Бездонные пропасти и горные выси

Онда лежит в глубине узкого ущелья, разрезавшего пополам высокие горные массивы. У вас такое ощущение, будто вы находитесь на самом дне вселенной, и, когда над головой проплывает черная туча, вам кажется, что на горы вдруг опустилась огромная крышка. Человек чувствует себя здесь запертым со всех сторон и придавленным к земле.

Возле Онды Магдалена превращается в дикую горную реку, порожистую и Оурливую. На высоком мосту толпятся люди и как зачарованные смотрят на кипящую водоворотами воду.

Над густой сетью переулков возвышается голубая церковь. Множество мостов нависает над небольшими речками, впадающими в Магдалену. Дома стоят у самой воды. И нередко можно увидеть, как их обитатели, сидя за стаканом пива или играя на бильярде, вдруг подходят к окну и сплевывают прямо в реку.

Онда позади. Мы переезжаем через мост и мчимся вверх, в горы. У края пропасти нет ни барьеров, ни ограждений. Повсюду лежат камни, а то и целые глыбы. Если смотреть вверх, то взгляд скользит вдоль шероховатой каменной стены, уходящей в небо. Внизу вам открывается бездна, которая исчезает в серой мгле или в кронах деревьев, растущих на дне ущелий.

Здесь вы впервые встречаете индейцев. Одни из них стоят по сторонам дороги, словно каменные статуи, в одиночку или небольшими группами. Другие едут верхом, пустив лошадь рысью; фетровая шляпа надвинута на самые глаза, на плечи наброшено одеяло с дырой посредине, куда просовывают голову, а широкие развевающиеся полы, обшитые кожей, защищают ноги. Третьи идут пешком и гонят перед собой навьюченных лошадей. Целые семьи идут по дороге нестройными толпами, и такую толпу нередко замыкает женщина, которая несет одну или несколько живых кур. Проезжающие мимо часто останавливаются, присматриваются к курам, прицениваются.

Когда на мгновение рассеивается облачная дымка, мы видим, как у самого края пропасти рука об руку стоит влюбленная пара. Это молодые индейцы; они, улыбаясь, смотрят друг на друга, не обращая на нас никакого внимания, хотя мы проезжаем совсем рядом с ними.

Некоторые индейцы едут на прогулку в грузовиках или довольно неказистых на вид автобусах (сегодня воскресенье). Люди безмятежно наслаждаются поездкой, застывая вместе с машиной на краю обрыва, и чем страшнее поворот, тем веселее они смеются, приходя в восторг от грозящей им опасности.

Еще несколько утомительно высоких вершин, и дорога спускается за плоскогорье.

Серый город, зеленая саванна

Плоскогорье это называется Саванна и имеет в длину около сорока километров.

Оно темно-зеленое и перерезано еще более темными кипарисовыми аллеями. По всему плоскогорью рассыпались белые домики, словно снежные сугробы; рядом пасутся стада.

Дорога на Боготу проходит через задымленные пригороды; улицы холодные, пепельно-серые. Прямо под открытым небом жарят на кострах туши скота. В неровностях асфальта блестят большие лужи нефти, по обеим сторонам дороги в траве валяются каркасы автомобилей.

Богота лежит у подножия гор, постоянно затемненных облаками. Тени от облаков, падая на город, делают его сумрачным даже в разгар дня. Сейчас период дождей, и дождь идет каждый день; иногда он льет как из ведра, но чаще просто моросит.

Прежде чем вы успеваете заметить, что уже приехали в Боготу, вы вдруг оказываетесь среди разбросанных в беспорядке многоэтажных домов, почти небоскребов: Дома эти, похожие на гигантские кубы, словно построены из одних прямых линий, лишены всяких украшений и, сливаясь с плывущими над городом облаками, кажутся мрачными черно-серыми пятнами. Еще немного, и вы упираетесь в склон горы, темную массивную стену — это конец города.

Сегодня Новый год. Индейцы, одетые в самые фантастические костюмы, танцуют на перекрестках под звуки флейт и барабанный бой. Толпы народа стоят в очереди на фуникулер или поднимаются пешком по крутой дороге к церкви.

Богота — очень угловатый город, но при этом сильный и тяжелый. Он хорошо обеспечен всем необходимым, хотя горы отрезали его от внешнего мира. Там и сям идет строительство многоэтажных домов, тротуары залиты известковым раствором. Улицы имеют цифровые обозначения, так что придумывать им какие-нибудь особые названия уже нет необходимости. Городские предприятия, как правило, располагаются таким образом, что все банки занимают свой квартал, гостиницы — свой, магазины мужского готового платья — свой и т. д.

Когда мы спрашиваем дорогу в тот или иной пункт, нам всегда дают самый исчерпывающий ответ, самые подробные и точные указания, как туда добраться. И почти всегда мы попадаем не туда, куда нужно. Либо адрес оказывается неверным, либо соответствующее учреждение уже давно переехало на новое место. Мы получаем новый адрес и еще более исчерпывающие указания. И снова ошибка.

Это и неудивительно, потому что в последние годы город растет очень быстро и многие предприятия и учреждения все время переезжают с места на место. Однако жители Боготы отличаются чрезвычайной ясностью мышления, всегда полагаются на свою осведомленность и не любят прибегать к столь обычному в Южной Америке «я не знаю».

Страна кофе

Мы заночевали в Армении; это богатый город, расположенный у подножия Центральной Кордильеры, в самом центре района, занятого производством кофе. Церкви и кинотеатры стоят друг против друга, одинаково ярко освещенные и одинаково соблазнительные для гуляющей по вечерам публики.

Раннее утро, рельсовый автобус, длинная очередь за билетами перед зданием станции, обычная давка из-за мест в вагоне.

Мы едем через страну кофе. Кофе редко можно встретить на открытых плантациях; обычно кусты кофе перемежаются с другой какой-нибудь культурой и зреют под прикрытием апельсиновых деревьев или пальм. Высокий бамбук образует плотную изгородь, а сахарный тростник и бананы растут вместе с кофе.

А потом равнина, которая тянется до самого Кали. Это Валье-дель-Каука — плодородная долина, раскинувшаяся по обоим берегам реки Каука. Каука течет на север между высокими горными хребтами и, оставив позади более тысячи километров, впадает в Магдалену.

Кали — это сердце Каукской долины, центр кофейной, сахарной, рисовой и мясной промышленности. Здесь много фабрик, сорок североамериканских предприятий, шведский велосипедный завод. Кроме того, Кали является важнейшим деловым центром Колумбии.

Внутренняя часть города — это своего рода олицетворение тропического американизма: переполненные бары, роскошный отель «Нью-Йорк», площадь, обрамленная стройными пальмами и новыми высокими домами, над которыми возвышается мраморный дворец Кофейного банка.

Беседы со многими жителями Колумбии: политическими деятелями, консулами, дельцами — дали мне возможность получить более полное представление о стране.

Американизация страны происходит все более ускоренными темпами, влияние же Европы уменьшается.

Средняя продолжительность жизни в Колумбии едва достигает сорока лет. Детская смертность очень велика. Огромное большинство населения скверно питается, пьет скверную воду и живет в скверных жилищах. В некоторых областях страны восемьдесят процентов населения страдает от базедовой болезни. Повсюду свирепствуют тиф и малярия.

Половина всех жителей Колумбии по-прежнему неграмотна. Имеется четырнадцать тысяч школ, но их едва хватает лишь для пола вины детского населения страны.

Почти что все отрасли колумбийской промышленности переживают серьезные трудности, а их дальнейшему развитию препятствуют следующие факторы: низкий уровень производства, слабость внутреннего рынка (низкая покупательная способность населения), транспортные трудности и отсюда всякие накладные расходы, недостаток энергетических ресурсов и особенно электроэнергии.

Колумбия — бедная или богатая страна? И бедная и богатая. Она располагает большими ресурсами, но не может их использовать.

Сокращенный перевод со шведского  К. Телятникова Рисунки Г. Филипповского

Здесь горы выше неба...

«Сердце Баварии» — так часто называют Мюнхен, один из крупнейших городов Западной Германии.

Мы приехали сюда неприветливым, серым зимним днем. Дул холодный, пронизывающий ветер. Прохожие поднимали воротники пальто, торопливо шагали, словно хотели поскорее укрыться за стенами домов, чаще всего — в маленьких уютных кабачках, каких в городе сотни. Здесь в тепле за кружкой знаменитого мюнхенского пива общительные баварцы проводят не один час. В кабачках они обсуждают свои домашние дела, спорят о политике, рассказывают веселые истории и поют протяжные, переливчатые альпийские песенки — «йодли».

В Европе существует распространенное мнение, что баварец так же любит разговаривать, как итальянец петь, а француз шутить. Действительно, стоит только оказаться в компании с баварцем, как беседа завязывается сама собой. А если еще ваш новый знакомый узнает, что вы приехали из «самой Москвы», то не рассчитывайте скоро освободиться. Огромный интерес проявляют баварцы к Советскому Союзу. Это одна из главных примет времени в Мюнхене наших дней.

Сложна и противоречива история этого города, сложно и противоречиво его настоящее. Здесь на заре XX века В.И. Ленин издавал нелегальную «Искру», здесь 13 апреля 1919 года немецкие трудящиеся провозгласили Баварскую советскую республику. Но в этом же городе подняла голову черная гидра фашизма, отсюда, из так называемого Коричневого дома, где до 1933 года находилась штаб-квартира нацистской партии, ползла по Германии ядовитая волна гитлеризма. Мюнхенское предательство 1938 года открыло дверь для второй мировой войны.

Сегодня Мюнхен выглядит как оккупированный город. Хотя с момента разгрома гитлеровской Германии прошло уже около 15 лет, американские войска на территории ФРГ продолжают вести себя как оккупанты. Почти каждый день мюнхенские газеты пишут о драках и о скандалах, учиненных американскими военнослужащими.

На облике Мюнхена видны следы заокеанской косметики. Повсюду пестрые плакаты и рекламы американского виски и американских фильмов, пластинок с записями «короля рок-н-ролла» и ковбойских брюк.

Нам было известно, что в Мюнхене находится много американских солдат, но прошло несколько дней нашего пребывания в городе, а мы лишь изредка встречали их на улицах.

Однажды, заблудившись в лабиринте старых районов, я обратился с вопросом к высокому парню спортивного вида. Тот только покачал головой и сказал по-английски:

— Не понимаю.

Это был солдат американской армии. Форма с нашивкой «US» не настолько популярна в Мюнхене, чтобы ходить в ней по городу.

Но город на берегу быстрого Изара, украшенный живописными парками и историческими архитектурными шедеврами, запоминается не плакатами «Пейте пепси-кола» и не обнаженными спинами звезд голливудского экрана.

Давайте отправимся в путешествие по Мюнхену. Его, вероятно, лучше всего начать с центра города, с площади Мариенплац. Здесь подымается ввысь восьмидесятиметровая башня городской ратуши. Каждое утро в одиннадцать часов возле нее собираются иностранные туристы, чтобы послушать мелодичный перезвон колоколов и посмотреть, как движущиеся фигурки показывают средневековый турнир и пастушеский танец. Впрочем, разве это интересно только туристам? Даже коренные мюнхенцы останавливаются и, подняв голову, смотрят на механическое «действо».

От Мариенплац идет Кауфингерштрассе — главная торговая артерия Мюнхена. Здесь много роскошных магазинов с товарами. Но лучше не обращать внимания на этикетки с ценами — это сразу испортит настроение... Цены в ФРГ непрерывно и неуклонно растут. Не случайно в одной из западногерманских газет появилась такая карикатура: пачка сливочного масла на витрине... ювелирного магазина.

А недавно баварское руководство «Объединения немецких профсоюзов» направило бундестагу протест, в котором говорится, что «трудящиеся достаточно сыты тем, что предприниматели их водят за нос всевозможными махинациями с ценами».

...По улице медленно прохаживается человек в зеленом пальто из грубого сукна. На груди и спине у него висят щиты. На них объявление о распродаже всякого старья из запасов американской армии.

Мы поговорили с таким «человеком-сандвичем». Он постоянный безработный, больше двух лет перебивается случайными заработками. Работа «сандвичем» — тоже случайность. За целый день унизительного блуждания по улицам платят гроши, которых едва хватает, чтобы где-нибудь наспех перекусить.

Западногерманское «экономическое чудо», о котором восторженно пишет буржуазная пресса, этого человека обошло стороной, как и многих других.

Продолжим нашу прогулку. Кауфингерштрассе выводит нас к собору, изображение которого можно встретить на самых разнообразных мюнхенских сувенирах. Это Фрауенкирхе с его куполами-луковичками, одно из самых старых зданий города.

Если прогулка еще не утомила вас, пойдемте к Терезиенвизе — большому скверу. Здесь находится еще один символ Мюнхена — статуя Бавария. На тяжелом каменном постаменте возвышается двадцатидвухметровая фигура женщины с лавровым венком в руке. Рядом с ней — могучий лев. Сто тридцать ступеней внутри статуи — и вы получаете возможность полюбоваться величественным зрелищем — альпийскими вершинами, покрытыми снегом.

...Наступает вечер. На улицах становится оживленнее. Кажется, что после окончания рабочего дня все виды городского транспорта выбирают одно направление — на юг. Там, на южной окраине Мюнхена, расположены рабочие жилые кварталы. Надо сказать, что в баварской столице сосредоточена мощная промышленность: машиностроительные заводы, электротехнические комбинаты; предприятия, выпускающие фото- и кинотехнику. Усиленно развивается производство военной продукции, чему способствует реваншистская политика правящих кругов Бонна.

В один из дней наш баварский знакомый Людвиг Ханг предложил нам съездить на знаменитый альпийский курорт Гармиш-Партенкирхен. В городке каждый год проходят крупнейшие международные соревнования по прыжкам с трамплина, хоккею, фигурному катанию. В это время в Баварии гостила московская хоккейная команда «Спартак».

...На всех дорогах мира можно встретить маленькую автомашину, напоминающую по своим очертаниям божью коровку. «Фольксваген» — так называется она. Это слово в последние годы приводит в трепет автопромышленников США, Эти машины пробились на американский автомобильный рынок и теснят «уличные крейсеры», выпускаемые американскими автомобильными компаниями.

И вот малышка «фольксваген», вырвавшись на Олимпийское шоссе, помчался к заснеженным вершинам. «Здесь горы выше неба», — поется в одной из баварских песен. И в самом деле, вершины, казалось, прорезали серое, облачное небо и уходили куда-то вверх.

Пролетали мимо домики с пестро расписанными стенами: альпийские отели, заправочные станции, небольшие церквушки. А кругом — леса, горы.

На матче в Гармиш-Партенкирхене мы убедились в спортивной объективности баварцев. «Спартак» буквально разнес местных любимцев — хоккеистов «Рисерзее». И каждому успеху гостей, каждой новой шайбе в «свои» ворота аплодировали горячо и дружно. Даже мрачные типы из эмигрантских организаций, увешанные сумками с антисоветскими листовками, не рисковали разбрасывать их на стадионе: уж слишком сердечно встречали зрители советскую команду...

Следует отметить, что деятельность профашистских организаций всех типов не встречает со стороны властей никакого противодействия или ограничения. Более того, нередко лица, занимающие в Западной Германии высшие государственные посты, сами активно участвуют в сборищах реваншистов и милитаристов.

Недавно в Мюнхене закончил свою работу так называемый «Совет судетских немцев», который предъявил к Чехословакии территориальные претензии. А в состав нового президиума этого «совета» вошел боннский министр торговли Зеебом, заявивший, что пора прекратить всякую торговлю с СССР.

Но простые люди Западной Германии не хотят ни «холодной», ни «горячей» войны. Они борются за мир. Характерный пример: с 1950 года в ФРГ было проведено 108 тысяч политических процессов, на которых судили людей только за то, что они выступали за мир и дружбу со всеми странами, в том числе с Советским Союзом и ГДР.

Каждого, кто побывал в Баварии, спрашивают:

— А вы видели замки короля Людвига?

Со стены замка Нейшванштейн виден городок Фюссен. Несколько кафе, два кинотеатра, церковь. И перед каждым домом под специальным навесом лыжи всех размеров — для больших и маленьких баварцев. Фюссен — бывшая вотчина князей Турн унд Таксис. До сих пор отпрыскам этой старинной феодальной семьи принадлежат в Баварии большие земельные угодья. Конечно, когда нынешний князь Рафаэль или один из его сыновей отправляется в конце дня на прогулку по улицам Фюссена, перед ним не снимают шапок местные жители. Но представителей княжеских семей все еще, вероятно по привычке, выбирают на различные общественные посты: президентом местного спортивного клуба, президентом благотворительного общества и т. п.

В нескольких стах километров от Мюнхена расположен небольшой городок Мильтенберг. По своему внешнему виду он мало отличается от десятков других. Однако его знают во всей Германии. Жители Мильтенберга, как и жители Мюнхена, Фюссена, Гармиш-Партенкирхена и других баварских городов, любят свои горы, свои озера, свои исторические памятники. Поэтому когда американцы хотели построить близ Мильтенберга ракетную базу, городской совет единодушно выступил против этого и добился победы.

Г. Гурков /  Фото автора

По веревочной лестнице

На Караби-Яйле, Чатыр-Даге, Ай-Петри и других крымских плато часто можно встретить людей, которые спускаются в таинственные гроты, внимательно осматривают глубокие пещеры, изучают течение подземных рек. Среди этих «пещерных людей» — геологи и гидрологи, почвоведы и геофизики. Каждый из них вооружен специальными (в зависимости от своей профессии) приборами, но у всех у них обязательно имеется обыкновенная веревочная лестница или просто хорошая веревка. Веревочная лестница — этот когда-то неизбежный атрибут героев авантюрных романов — ныне прочно взята на вооружение исследователями пещер.

— Что привело их сюда, с какой целью спускаются в подземелье современные «рыцари»!

С этого вопроса и началась наша беседа с Анатолием Павловичем Лебедевым, начальником карстовой геофизической экспедиции Московского института нефтехимической и газовой промышленности имени И.М. Губкина.

— Караби-Яйла, Чатыр-Даг и Ай-Петри — это классические области развития карста в нашей стране. В результате растворения и размывания водой известняка, доломита, гипса и других горных пород образуются воронки, ямы, колодцы, пещеры.

Эти явления и получили название «карстовых», по имени известнякового плато Карст, расположенного в Юлийской Крайне (Югославия).

На территории нашей страны немало районов, подвергаемых карстовым явлениям. Их изучение представляет значительный интерес для народного хозяйства.

В этих районах без изучения карста нельзя правильно решать вопросы снабжения населенных пунктов водой. Бесчисленное множество всевозможных трещин и пустот жадно поглощает влагу, которая собирается в подземные ручьи и реки. Они выходят на поверхность где-то в стороне, на значительном расстоянии от места «старта». В результате многие районы остаются без источников воды.

Уходя с поверхности, вода забирает с собой питательные вещества, что ухудшает почву, делает ее малопригодной для земледелия.

Очень важно установить, есть ли подземные пустоты в районах строительства гидротехнических сооружений. Ведь через них вода может уйти из водохранилища. Взять, например, строительство водохранилищ с плотинами Мария Кристина, Камараза и Монте-Хаке в Испании. Здесь утечка воды была такой значительной, что потребовалось несколько лет дополнительных работ по заделыванию трещин и пустот.

Недостаточный учет карстовых явлений при сооружении плотин Аустин и Сен-Фрэнсис в США привел к тому, что плотины эти были разрушены.

Нельзя забывать о карсте и при строительстве железных дорог. Не раз из-за угрозы обвалов приходилось переносить целые участки железнодорожного полотна.

Подземные пустоты, заполненные водой, представляют большую опасность при проходке шахт. Внезапный прорыв подземных вод может привести к затоплению забоя. При разработке нефтяных и газовых месторождений нередки случаи, когда скважина проходит через карстовую полость. В нее уходит промывочная жидкость, и дальнейшее бурение оказывается невозможным. Нужно проводить ремонтные работы, при которых в скважину закачивают огромное количество (до сотен тонн) высококачественного цемента.

Все эти примеры, наверное, заставят вас прийти к выводу, что карст — величайшее бедствие. Но иногда карст оказывается и нашим «союзником».

В карстовых полостях часто залегают полезные ископаемые: железные, алюминиевые, никелевые, марганцевые руды, золото, нефть и минеральные воды. Многие ученые считают, что в известняках нефть скапливается лишь в порах и трещинах. Но почему тогда из известняков добывают так много нефти? В последнее время геофизики все чаще высказывают мнение о том, что нефть залегает в карстовых полостях.

Если учесть, что примерно в половине пород, слагающих земную кору, могут образоваться карстовые пустоты, то станет ясной важность изучения вопросов карстообразования.

Развернувшееся в семилетке строительство железных дорог, шахт и рудников, бурение глубоких скважин, разведка полезных ископаемы» в самых различных районах страны требуют знания многих вопросов, связанных с образованием и развитием карста.

— Анатолий Павлович, расскажите, пожалуйста, о вашей экспедиции в Крымских горах.

— Я уже говорил о том, какое значение имеет изучение карста для нефтяников. Понятно, что для нас наибольший интерес представляют карстовые полости, не имеющие выхода на поверхность. Но они, конечно, для непосредственного наблюдения недоступны. Для изучения нужно применять геофизические методы. Наша экспедиция, научное руководство которой осуществлял профессор В.Н. Дахнов, поставила своей целью испробовать геофизические приборы и оборудование для обнаружения и изучения карстовых пустот. Результаты наших работ дали возможность сконструировать более совершенные образцы некоторых приборов. Во время экспедиции мы обследовали многие колодцы, шахты и пещеры на Караби-Яйле и Ай-Петри. В некоторых случаях нам удалось проникнуть глубже других исследователей, а иногда и обнаружить новые, ранее неизвестные пещеры. Об этом стоит рассказать подробнее.

Рядом с «Трехглазкой», самой популярной среди туристов, находится еще одна большая пещера. Здесь-то экспедиция и получила свое «боевое крещение». По единодушному решению участников пещера была названа «Геофизической».

Вход в пещеру открывается 28-метровой шахтой большого диаметра. На дне шахты даже в июле лежал большой снежный сугроб. Дальше путь шел по узкому коридору. Во многих местах потолок опускается так низко, что приходится ползти по вязкой и липкой глине, перемешанной с костями диких горных коз.

С левой стороны коридора большой зияющей пастью открывается пропасть. Ее стены покрыты влажным глинистым налетом. С потолка пещеры в пропасть свешиваются огромные — до 15 метров — сталактиты. Через несколько метров коридор поворачивает направо и выводит в большой зал. Перед глазами открывается царство причудливых сталактитов, сталагмитов, колонн. Их нельзя было не сфотографировать. И когда вспышка осветила кальцитовые натеки, они начали светиться. В углу зала зияла дыра глубокого колодца, коварно поджидавшего неосторожного путешественника.

Однажды мы пошли на поиски карстовых полостей в южной части Караби-Яйлы. Только к концу дня мы обнаружили шахту, о которой никто из участников экспедиции не знал. Решили ее обследовать.

Оказалось, что здесь на глубине 40 метров начинается огромнейшая пещера, справедливо названная нами «Величественной». Среди обследованных пещер в Крымских горах ей нет равных по объему. По обе стороны от шахты тянулась целая галерея подземных залов.

Самый большой зал (правильнее было бы назвать его коридором) был сплошь покрыт обвалившимися глыбами. Огромные камни мешали тянуть кабель, который связывал нас с «землей».

Из-за недостатка времени мы не смогли детально изучить эту гигантскую пещеру, протяженность которой равна 170 метрам, а глубина — 64 метрам. Вполне возможно, что ниже залов, которые мы посетили, находятся другие пустоты.

На Караби-Яйле в поисках новых подземных пустот мы как-то натолкнулись на небольшую трещину, в которой просматривался неглубокий колодец. Спустившись по веревочной лестнице, мы оказались на дне колодца, где обнаружили узкие проходы. Один из них вел в небольшой зал.

Но прежде чем попасть туда, надо было пролезть через узкие отверстия в ряду плоских кальцитовых стенок. Только выполнив «цирковой трюк», мы попали в зал. Здесь на маленьком кальцитовом уступе мы обнаружили оставленные заботливыми руками «первооткрывателей» свечу, бутылку с керосином и записку, аккуратно спрятанную в стеклянной банке, залитой стеарином.

Из записки мы узнали, что эту пещеру в 1939 году посетили днепропетровские туристы, а в 1957 году в ней побывала группа работников Днепропетровского университета и студенты Харьковского института железнодорожного транспорта. Записка заканчивалась пламенным призывом: «Просим всех посещающих эту пещеру сохранять ее, не обламывать сталактиты».

— Из вашего рассказа видно, что веревочная лестница ведет в пещеры не только ученых, но и туристов. Не могли бы вы поделиться своими мыслями о пещерном туризме! Какие навыки нужны энтузиастам-«пещерникам»? Чем они могут помочь науке!

— С каждым годом в нашей стране все шире и шире развивается пещерный туризм. Это очень увлекательное занятие. Это спорт смелых и сильных. Но чтобы преодолеть серьезные препятствия, одной увлеченности и смелости мало. Каждый человек, спускающийся в пещеру, должен владеть прежде всего навыками альпинизма.

У «пещерников» есть свои специфические трудности. Считают, что темнота — враг альпинистов. С наступлением темноты альпинисты прекращают движение и терпеливо ожидают рассвета. Другое дело в пещерах. Со свечой или карманным фонарем здесь приходится преодолевать преграды не менее сложные, чем те, которые встречаются в горах. Путь исследователя пещер может преградить и водный поток, и ледяной склон, и глубокая пропасть. Поэтому исследователю подземных пустот необходимо уметь хорошо ориентироваться почти в полной темноте.

Одежда «пещерника» должна быть легкой, не стесняющей движений и в то же время теплой. Во многих пещерах температура лишь немного выше нуля. «Пещернику» часто приходится двигаться в неудобном положении: лежа на боку, спине или животе. Нужно, чтобы костюм не мешал пролезть в самую узкую щель.

Брать с собой в пещеру надо самое необходимое, оставляя все лишнее на поверхности. Но при этом не следует экономить на свечах или карманных фонариках. Остаться без света — худшая из бед, грозящих человеку под землей.

Двигаясь под землей даже в сравнительно простой обстановке, нужно быть предельно внимательным, никогда не проявлять торопливости. Даже спуск или подъем по веревочной лестнице, с упоминания о которой мы начали наш разговор, требует определенных навыков. Приведу такой случай.

В первый день исследования пещеры «Величественная» я поднимался на поверхность последним. Лестница не касалась стены шахты, а висела в воздухе. Зацепить ее за уступ или натянуть было некому. Пробыв несколько часов в пещере, я основательно продрог и решил подниматься быстрее. Сделал несколько первых шагов... Как вдруг неожиданный сильный удар по голове заставил меня прильнуть к лестнице... Через несколько секунд, раскачиваясь и вращаясь на ней, я понял, что произошло. После первых быстрых шагов лестница стала качаться, подобно маятнику, и когда она близко подошла к стене, я стукнулся головой о нависшую глыбу. Я подождал, пока лестница перестанет раскачиваться, и тогда снова полез наверх, но теперь уже без лишней спешки. Так пещера наказывает тех, кто забывает об осторожности.

Под землей вас поджидает немало опасностей: скользкий, покрытый глиной склон, висящие глыбы, тонкая кальцитовая корка на поверхности воды, колодцы, на дне которых скопилась углекислота, потоки воды, внезапно хлынувшие после дождей, и многое другое. Однако все эти опасности можно предвидеть и избежать, будучи внимательным к природе.

Много интересного и увлекательного ждет туристов в пещерах, но дело не только в романтике подземных походов. Сообщая результаты своих наблюдений ученым, туристы-«пещерники» смогут оказать большую помощь науке и хозяйству страны.

А. Лебедев

Там, где скачет Дунаец

В наше время, особенно если дело касается Европы, почти всегда можно сказать, какой возраст имеет тот или иной геологический район. Но именно «почти». Как ни детально изучены строение и геологическая история образования этого материка, есть районы, до сих пор ставящие исследователей в тупик. К их числу относятся и Пиенины — горный массив на самой границе Польши и Чехословакии, примыкающий с севера к Высоким Татрам.

...Даже на карте Пиенины — район нашей будущей экскурсии был не похож на соседние. Река Дунаец, подойдя к этим горам, словно срывается с узды. Виляя из стороны в сторону, натыкаясь на скалы и поворачивая назад, Дунаец устремляется, наконец, на север.

И вот туристская тропа вывела нас на берег Дунайца у села Червоный Клаштор. Отсюда, кажется, рукой подать до пиенинских вершин, что задолго, за многие километры до цели, видны были на горизонте. Теперь они совсем рядом. Тесно прижались друг к другу отвесные скалы. Их вершины — в форме конусов, зубьев, столбов, — как и стены пропастей и пещер, окрашены в яркие, но нежные тона: белый, серый, розовый.

Но этот светлый фон неоднороден: ясно видны на нем изгибы слоев известняка, мельчайшие складки и складочки. Они похожи на множество вопросительных знаков, рассыпанных природой в Пиенинах.

...Вся дуга Карпат — от Дуная под Братиславой до ущелья Железные Ворота — состоит из ряда четко выраженных поясов. На севере внешняя часть карпатской дуги — это толща песчаников и сланцев, образующих хребты Бескид и Молдавских Карпат. Следующая к югу гранитная зона слагает самые высокие участки Карпат: Татры, Фатру, Словацкие Рудные горы, Трансильванские Альпы. И, наконец, внутренняя, южная зона состоит из цепи потухших вулканов — это горы Вигорлат в Словакии, массивы Матра, Черхат и Бюкк в Венгрии, Родна, Кэлиман и Металичи в Румынии.

Но рядом с первым структурным поясом — поясом песчаников и сланцев — рассыпана таинственная «зона утесов», похожая на разорванную цепь. Ее звенья — группы известняковых скал — тянутся вдоль всего течения реки Ваг (в Словакии), а на севере переходят в Польшу.

Как раз здесь, по течению Дунайца, «зона утесов»

выражена наиболее ярко. Итак, нам предстояло пересечь эти таинственные Пиенины по самой их сердцевине — по Дунайцу, реке, не побежденной горами. Ведь от нрава реки получили свое имя и горы. По-польски «пиенины» — это быстрины, пороги. Действительно, всего за каких-нибудь полсотни километров река совершает прыжок вниз на двести тридцать метров Пороги, перекаты, резкие повороты сменяют друг друга в крутостенном каньоне Дунайца.

Недалеко от Червоного Клаштора в скальных воротах Дунаец сжимается до предела. Совершенно обнаженные скалистые берега обрамляют узкие теснины. Здесь сыро и мрачно, лишь тенелюбивые ели жмутся на узкой кромке у самой воды. Обрывы над рекой вздымаются на триста-пятьсот метров. И начинает казаться, что судьба забросила тебя в какую-то дикую высокогорную область. А между тем Пиенины занимают площадь всего в 1 000 гектаров и главные их вершины не достигают и тысячи метров.

Но вот исчерченные извилистыми линиями известняковые скалы расступились. Лес от кромки берега разбежался по пологим склонам. Елей становится все меньше: они уступают место буковым и редким в Европе тисовым лесам.

Узкая тропа по правому, чехословацкому, берегу выходит к небольшой деревушке. Отсюда наш путь лежит по воде.

Дунаец выглядит довольно негостеприимно — под бугристой, несущейся поверхностью воды так и чудятся острые гребни порогов. Но местные жители — горали — славятся своим умением плавать по неспокойной реке. Их предки пришли сюда, по преданиям, больше пятисот лет назад. Свободолюбивый и гордый народ этот обосновался в труднодоступном гористом районе Польши, не желая подчиняться панам. Горали занимались скотоводством, сплавляли по порожистой реке лес.

И по сей день хранят они традиции предков. Женщины носят пестро расшитые блузки с жилетами, поверх которых надевают «сукманы» из белой или черной шерсти. Мужчины и в будни и в праздник облачаются в штаны из толстой белой шерсти, а ярко-синие суконные жилеты, расшитые цветной шерстью и бисером, носят в любую погоду. И, конечно, все мужчины — от мала до велика — одеты в войлочные шляпы с рядом разноцветных лент.

Но главное «наследство», переходящее у горалей от отцов к детям, — это умение водить плоты по Дунайцу.

Мы уселись на стулья, установленные на плоту. Его называют здесь «вора». Кажется, что связанные друг с другом долбленые бревна не выдержат и одного человека, перевернутся на первом же перекате. Но плот легко разместил на себе человек десять. Два рослых гораля с длинными шестами в руках становятся на носу и корме. Передний, ловко орудуя шестом, направляет нос то вправо, то влево, обходя подводные скалы и перекаты. Вся конструкция плота настолько хорошо продумана, что даже при самых резких поворотах или бросках она устойчива на воде.

Дунаец подхватывает нас, и начинается скачка. За поворотом высовывается над рекой зубчатая вершина Три короны. Но вот она уже где-то сбоку, вот сзади; и опять слева мелькают ее сахарно-белые гребни. Они светятся в небе, пока новые вершины — Соколица на левом, польском, берегу и Голица на чехословацком — не отвлекают нашего внимания. Редкие сосны, способные удержаться на кручах и устоять при зимних ветрах, торчат на самых их макушках. Отроги гор подбегают к воде, поджимают Дунаец с обеих сторон.

«Любуйтесь нашими стенами, смотрите на загадочные письмена природы», — словно дразнят они людей.

И впрямь загадка-то пока не раскрыта. Одни специалисты считают, что Пиенины — остатки гигантской известняковой кровли, которая покрывала в далекой древности кристаллические массивы. Другие отдают предпочтение «морской» версии. Они полагают, что «зона утесов» — обломки гигантских рифов, сорванных с основания и сдвинутых к северу от древнего моря в эпоху крупных горообразовательных процессов.

Около часа продолжается плавание-скачка по извилистому Дунайцу. Кто знает, с какой скоростью!

Но вот громады утесов все дальше отходят от реки. Ущелье расширилось. Справа впадает в Дунаец маленькая речка Лесница, а в сотне метров от ее устья — небольшая деревушка с тем же названием.

У здешних жителей появилось недавно новое занятие. Пиенины — горы и скалы, леса и реки — по взаимному соглашению Чехословакии и Польши сделаны природным заповедником. Лесничие, экскурсоводы — таковы новые профессии горалей. А кому, как не им, знать родные горы!

...Дунаец вырвался, наконец, из объятий Пиенин. Теперь путь его на север, к Висле. Здесь, недалеко от Щавницы, расстаемся с этими загадочными и красивыми горами и мы.

К. Тарасов / Фото автора

М. Немченко. Летящие к братьям

Окончание. Начало в  «Вокруг света» № 1

И так, Джо, все начинается с легенды, ты знаком с ней так же хорошо, как и я. Это предание о Великом Пожаре, которое и сегодня можно услышать у тех индейцев, чьи предки обитали в лесах на востоке нашего материка.

Интересно, что, хотя у каждого племени легенда эта передается по-своему, все сходятся в одном: пожар был зажжен небесным огнем. Говорится даже, что огонь принесли две кометы; их одну за другой в ярости швырнул на землю «Держатель Небес», прогневавшийся за что-то на людей.

Как тебе известно, ученые мужи высказывали самые различные предположения о причинах такого пожара. Большинство придерживалось мнения, что «небесный огонь» был или необычайной силы молнией, или — это менее вероятно — большим метеоритом. К сожалению, ни одна из гипотез не могла быть подтверждена. То, о чем спорили наши коллеги, произошло так давно, что даже первые европейцы, проникавшие в девственные леса на востоке еще в самом начале XVII века, не застали и следов пожарища.

В конце концов многие исследователи стали склоняться к мысли, что никакого Великого Пожара вообще не было, а индейская легенда — просто поэтический вымысел, в основу которого легли картины обычных лесных пожаров.

Но теперь я знаю, Джо, что «небесный огонь» действительно упал на землю примерно в конце июля 983 года. И этим огнем были... огромные космические корабли.

Они прилетели из того далекого звездного мира, где светит Миурм. Не представляю, как именуется у наших астрономов эта звезда, но так называют пришельцы свое солнце. Их солнце похоже на наше, говорят они, с той лишь разницей, что Миурм имеет диаметр в дюжину раз больший и светит в сто двадцать раз ярче нашего уважаемого светила. Кроме того, рядом с ним вращается еще звезда, тоже солидных размеров солнышко.

Примечание «Биг бизнес трибюн»: судя по приводимым данным, возможно, речь идет о Капелле — двойной наиболее яркой звезде из созвездия Возничего.

Ты думаешь, в тех краях жарковато? Благодаря тому, что планета моих новых знакомых находится в несколько десятков раз дальше от своих светил, чем наша Земля от Солнца, она получает лишь немногим больше тепла и света, чем мы.

Между прочим, эти ребята показали мне что-то вроде стереофильма о восходе солнц на своей Глеммре.

…Полумрак, смутные очертания гигантских гор. Вдруг быстро начинает светать: поднимается главное-солнце — Миурм. Неожиданно замечаешь, что темная равнина у подножия гор — море. Море с черными, как тушь, волнами. Такую окраску придают воде обитающие в ней микроорганизмы, объяснили мне позже. Чернота океана еще больше подчеркивает розоватую белизну прибрежных скал, яркую зелень густых зарослей на склонах красных и синих гор и голу... (Конец страницы размыт.)

...А когда вскоре взошло второе солнце, все вокруг озарилось таким нестерпимо ярким светом, что у меня заломило глаза. В общем мне стало понятно, почему эти парни так близоруко щурятся у нас на Земле и так часто пускают в ход свои осветительные средства — какие-то пластинки, излучающие свет. Так вот, Джо, на этой самой Глеммре издавна обитали мыслящие существа — «кземмы», как называют их «Летящие к братьям».

Я видел изображение кземма так отчетливо, словно он живой стоял передо мной. Представь себе высокое, чуть не в два человеческих роста, существо с длинными полусогнутыми ногами и серебристо-белой кожей. Кземм чем-то отдаленно напомнил мне кенгуру. Но гибкие руки с развитыми пальцами и большая круглая голова с пристальным взглядом широко расставленных глаз сразу говорят о том, что перед тобой не животное.

В те времена, когда наши предки еще только овладевали искусством хождения, цивилизация кземмов достигла уже довольно высокого уровня. Правда, это была странная цивилизация. Хозяевами планеты были «пятнистые» — как они себя называли, «сыны двух солнц» — немногочисленная замкнутая каста ученых, инженеров и воинов. А огромное большинство кземмов — «одноцветные» — находилось на положении полурабов, им с давних пор был строго запрещен доступ к знанию. Каждого из «одноцветных» обучали лишь обращению с каким-нибудь одним техническим устройством. Их брали и в космические экспедиции, но лишь как безгласных служителей при двигателях или в качестве «пробных организмов», которых первыми высаживали на незнакомые планеты.

Собственно, все различие между кземмами заключалось в том, что у «сынов двух солнц» кожа была покрыта зелеными крапинками, а у «одноцветных» она была серебристо-белой. Однако в результате строго соблюдавшегося «пятнистыми» разделения «касты» существовали совершенно обособленно.

В результате такой обособленности в конце концов творческий запал «пятнистых» стал ослабевать. У этих существ все больше притуплялся интерес к неизведанному, исчезал стимул творить и открывать... Их древнее знание, замкнувшееся в узком кругу посвященных, уже почти не развивалось.

Все реже и реже стартовали теперь с Глеммры могучие звездолеты. Экспедиция, о которой пойдет речь, была одной из последних.

Она состояла из двух кораблей, на которых находилось 50 «пятнистых» и около 30 «одноцветных». Собственно, целью экспедиции, как я понял, были планеты, вращающиеся вокруг звезды Альфа Центавра. Обследовав их, кземмы повернули к солнечной системе.

Первой планетой, на которую опустились корабли кземмов, была Венера. И тут пришельцев поразила эпидемия, вызванная каким-то вирусом, непонятным образом проникшим в скафандры. Почти все «одноцветные» и половина «пятнистых» погибли, и тела их были преданы огню в болотистых джунглях Венеры.

Начальник экспедиции хотел сразу же взять обратный курс на Глеммру, но в последний момент было решено сделать короткую остановку на соседней с Венерой планете для небольшого ремонта. Так кземмы попали на Землю.

Они собирались совершить посадку на какой-либо равнине, видимо на Плато Песков, но при спуске один из кораблей сильно отклонился к востоку. Второй последовал за ним. Огненные струи, вылетавшие из дюз, сразу же в нескольких местах зажгли окрестные леса. В кольце огня, охватившем обширную территорию, оказалось несколько индейских племен.

Кземмы, видимо, очень торопились в обратный путь, и впоследствии в запоминающих устройствах экспедиции были обнаружены лишь самые общие сведения о размерах Земли и ее атмосфере. Даже то, что природные условия Глеммры и Земли оказались во многом схожими, не заставило «пятнистых» обследовать ее повнимательней. Но, вероятно, все же именно это неожиданное открытие натолкнуло кземмов на мысль захватить с собой несколько диковинных двуногих существ с чужой планеты.

Сделать это было нетрудно, ибо при виде неведомых чудовищ индейцы в ужасе закрывали глаза и бросались на землю. Бедняги, наверное, думали, что видят могущественных духов, спустившихся с небес. К тому же они были напуганы внезапно разразившимся бедствием. Кземмы наткнулись на индейцев в тот момент, когда те выбегали из охваченного пламенем селения. Судя по одежде и оружию, сохранившимся в архивах экспедиции, это было племя охотников, только начинавшее переходить к примитивному мотыжному земледелию.

И этим людям, жившим еще в каменном веке, суждено было очутиться в далеком мире, ушедшем в своем техническом развитии на тысячелетия вперед...

Кземмы упрятали в звездолеты 53 человека, отобрав наиболее молодых и крепких. После урона, понесенного экспедицией на Венере, в кораблях было достаточно свободного места. Индейцев облучили какими-то лучами, уничтожающими вредные для кземмов микроорганизмы, и погрузили в анабиоз. В тот же день звездолеты покинули Землю.

Экспедиция благополучно вернулась на Глеммру. Привезенные с неизвестной планеты существа вызвали у «сынов двух солнц» живой интерес, особенно когда выяснилось, что они, хотя и с трудом, могут существовать на Глеммре. Новую жизнь в чужом, непонятном мире начали девятнадцать мужчин и двадцать три женщины, остальные так и не очнулись от многолетнего сна.

Видимо, «пятнистые» не могли сразу решить, что им делать с этими странными созданиями. Потом попробовали использовать их как слуг. Уж не знаю, зачем им понадобились маленькие и хрупкие чужезвездные слуги, когда любое их желание мгновенно угадывали и выполняли автоматы. Скорее всего, они были для «пятнистых» просто очередной причудой, забавной диковинкой. Так или иначе, но горсточка перепуганных и ничего не понимающих индейцев была водворена в синие дворцы властителей Глеммры. Первое время бедняги чувствовали себя прескверно. Они быстро уставали. При ходьбе они с трудом отрывали ноги от почвы: ведь Глеммра крупнее Земли, и сила тяжести там, естественно, больше. Дышать тоже было трудно. В атмосфере Глеммры кислорода меньше, чем у нас, и земным легким приходилось работать с лихорадочной учащенностью.

Однако специальная система упражнений, введенная кземмами для своих пленников, а также впрыскивание в кровь каких-то особых веществ помогли индейцам акклиматизироваться. Через несколько поколений облик сынов Земли изменился. У них развилась мускулатура ног, раздалась грудная клетка. Правнукам первых выходцев с Земли нормально ходилось и дышалось на Глеммре. Они были выше своих предков. Кости у них стали крепче и руки сильнее. Только глаза долго не могли освоиться с ослепительно ярким светом двух солнц.

Мои знакомые располагают очень скудными сведениями о том, как жили на Глеммре их далекие пращуры. О многом приходится лишь догадываться.

...Видимо, сначала индейцы были настолько сбиты с толку, что вообще не понимали, живы они или давно умерли и перенеслись в обиталище духов. Лишь позже они начали разбираться в назначении некоторых предметов, научились выполнять несложную работу, но делали ее совершенно механически, не имея никакого представления ни об устройстве диковинных машин, которые считали живыми существами, ни об огромном мире, лежащем за стенами дворцов. Все вокруг было покрыто для них мраком неведомого. И «сыны двух солнц» старались, чтобы мрак этот никогда не рассеивался.

Бедняги индейцы думали, что родные леса начинаются где-то совсем недалеко. Однажды несколько двуногих слуг были схвачены при попытке бежать из цитадели владык планеты. Выяснилось, что они хотели «найти дорогу в родные места», предания о которых продолжали передаваться из поколения в поколение.

Так продолжалось примерно шестьсот земных лет (на Глеммре, вращающейся по гигантской орбите, иной счет времени), до тех пор, пока не разразилось восстание «одноцветных».

Цивилизация «пятнистых» с их жестоким кастовым эгоизмом угасала. Все чаще на возвышениях посреди дворцов зажигали они прежде запретную красную траву «кхоарм». Курились чаши, тонкий дурман растекался под сводами. Вдыхая его, владыки Глеммры погружались в блаженный полусон, сладко расслабляющий тело, вызывающий в мозгу причудливые видения.

К управлению техникой пришлось теперь допустить «одноцветных». Им был открыт доступ в Башни знания — украшенные изображениями двух солнц гигантские хранилища научной информации, средоточие тысячелетней мудрости кземмов. Но хозяева Глеммры по-прежнему видели в «одноцветных» лишь безгласных исполнителей своей воли. Как и раньше, за малейшую оплошность любого из них могли бросить в Пещеры смерти, где в вечном мраке жили ку-ху — слепые, червеобразные существа, высасывавшие кровь из своих жертв...

Восстание началось одновременно на всей планете. «Пятнистые» почти не успели оказать сопротивления. Да они и не могли бы ничего сделать: почти все оставшиеся верными Знанию ученые и инженеры перешли на сторону восставших. Лишь перед главной цитаделью «пятнистых» — на цветущем зеленом острове среди черного океана — завязалась последняя яростная схватка.

Она была короткой. Уцелевшая кучка властителей Глеммры покинула планету в стоявшем наготове последнем старом звездолете. Они направились к неведомым мирам. Когда корабль был уже далеко, на Глеммре получили странное сообщение: «Сыны двух солнц» улетают, но Глеммре будет пуста».

Торжествующие «одноцветные» не приняли угрозы всерьез. Они шумно радовались, оглашая кликами еще недавно запретный остров. А слуги из дворцов «пятнистых», неожиданно предоставленные самим себе, непонимающими глазами смотрели на ликующих кземмов, смутно начиная сознавать, что и у них должны произойти какие-то перемены.

Как потом выяснилось, «одноцветные» действительно собирались всерьез заняться развитием странных существ с чужой планеты. Но пока «одноцветным» было не до того, И индейцы остались жить в опустевших дворцах, по-прежнему одинокие в этом непонятном мире.

Понимаешь, Джо, технические чудеса не развили, а лишь придавили их разум. Ведь потомки сынов Земли были лишены самого главного — труда. То, что их приучили делать «сыны двух солнц», не было трудом. Этот однообразный и непонятный обряд не требовал ни ловкости, ни работы мысли. И он не был борьбой за пищу. Пища появлялась сама собой, без малейшего усилия с их стороны. Теперь, после своей победы, «одноцветные» тоже не забывали доставлять ее индейцам... И, может быть, самым большим чудом во всей этой истории было то, что после шести веков такой жизни в этих существах еще не угас человеческий разум...

А на Глеммре началось обновление. Здоровая кровь оживила охладевшее тело древней цивилизации. На берегах черного океана воздвигали новые полупрозрачные, словно невесомые, круглые здания. Были созданы энергетические станции на близких к Миурму пустынных, раскаленных жаром двух солнц планетах. И впервые после долгих столетий на Глеммре началась подготовка к космическим экспедициям.

Но эра расцвета была недолгой. Прошло совсем немного времени, и на обитателей Глеммры обрушилось страшное и непонятное бедствие: маленькие кземмы стали рождаться мертвыми. Причину таинственной болезни удалось установить, увы, слишком поздно. Рассеявшаяся в атмосфере планеты после бегства «пятнистых» мельчайшая пыль, которую «одноцветные» сочли обычными осадками, что образуются при взлете звездолета, оказалась источником неизвестных раньше излучений. У неведомых лучей было коварное свойство: они вредоносно действовали на механизм наследственности кземмов.

Попытки ученых найти выход ни к чему не привели. Удалось лишь нейтрализовать роковое излучение, но это уже не могло ничего изменить. Смысл мрачного пророчества «сынов двух солнц» стал понятен.

Гнетущая тишина опускается на города Глеммры. Не слышно больше смеха маленьких кземмов. Миллионы обитателей Глеммры еще молоды и полны сил, но они уже мысленно видят свою планету опустевшей и дикой. А у земных созданий по-прежнему рождаются дети. Не знаю, в чем тут было дело, но для сынов Земли излучения оказались гораздо менее вредными, чем для кземмов.

И вот тогда ученые Глеммры обратились ко всем кземмам. Слова их призыва я запомнил наизусть:

«Братья! Страшнее смерти — черная пустота, что простерлась позади нас. Когда последние из нас уйдут, погаснет свет Разума на Глеммре. Но, братья, рядом с нами живет племя с далекой планеты, их род не прекратится. Ум этих созданий не развит, но они — существа разумные. Быть может, мы сумеем передать им хотя бы часть нашего Знания? Тогда они станут наследниками нашего Разума, и Глеммра не будет пустыней».

На Глеммре тогда было уже около 400 индейцев. Кземмы начали с того, что отобрали у них детей. Сознавали они, что поступают жестоко? Не знаю. Скорее всего, не задумывались над этим. Они спешили.

Время шло. Индейские мальчики и девочки успешно усвоили все, чему учили их кземмы. Видимо, кземмы сами предварительно познакомились с языком маленького племени (при их возможностях это было пустяковым делом!) и на его основе создали для своих воспитанников некоторое количество новых слов для обозначения новых понятий. На мой взгляд, лексика... (Неразборчиво.)

...В дальнейшем уже сами индейцы конструировали для себя новые слова на базе старых. Благодаря этому Том Пеммикан смог уловить в речи их далеких потомков что-то смутно знакомое.

Итак, маленькие школьники выросли и стали просвещать своих соплеменников. Тогда-то предки «Летящих к братьям» впервые узнали о своей прародине, о том, как она невероятно далека.

Кземмы отличались долголетием, но постепенно их становилось все меньше. Последний кземм умер, когда на Земле шел 1862 год. На опустевшей планете осталась горсточка людей.

Они чувствовали себя невыразимо одиноко, эти люди, оказавшиеся вдруг одни лицом к лицу с бесконечной вселенной. Мысли индейцев летели к далекой планете, что была колыбелью их предков. Где-то там, в безмерной дали, жили существа, подобные им: их братья и сестры. С этого времени мечта о полете на Землю не покидала людей Глеммры.

...Они почти ничего не говорили мне, Джо, о своем общественном укладе. Я понял только, что они владеют всем сообща, а живут маленькими группами в самых красивых уголках планеты. Но, как ты сам понимаешь, расстояний для них не существует, и они часто собираются все вместе на высоком холме возле памятника Последнему Кземму. Это бывает каждый раз, когда кто-нибудь рождается или умирает или когда юноша и девушка решают сказать людям, что они любят друг друга.

Но самое большое торжество у наших звездных собратьев — Праздник выбора имени. По установившемуся у них обычаю каждый человек сам выбирает себе имя и объявляет об этом племени в день совершеннолетия. Оно наступает — в переводе на земное время — примерно в двадцать три года. Не удивляйся, что так поздно. Понимаешь, старина, у них человек, избирая имя, выражает им свою главную устремленность в жизни.

Например, мать одного из моих знакомых, женщина, посвятившая себя расшифровке сигналов, поступающих на Глеммру из каких-то далеких туманностей, так и зовется «Вслушивающаяся в голоса вселенной». На их языке это имя звучит как одно слово и, по-видимому, вовсе не кажется длинным.

А бывает, что и несколько человек носят одно общее имя. Так, моих двух великанов и всех остальных участников экспедиции зовут «Летящие к братьям».

Видишь ли, Джо, их слишком мало там, на Глеммре. Когда «Летящие к братьям» отправлялись в путь, население планеты составляло всего тысячу с чем-то человек. Они не могут себе позволить размениваться на мелочи. Избирая имя, человек открывает перед всеми свою мечту, и отказаться потом от поставленной цели — значит отречься от имени. На Глеммре это считается самым страшным позором.

...Итак, они уже давно мечтали о полете к земным братьям. Но сразу люди Глеммры не могли пуститься в такое путешествие. Прошло немало времени, прежде чем они сумели не только овладеть в достаточной мере научным наследием кземмов, но и двинуть вперед технику звездоплавания. Созданный их инженерами звездолет во многом превосходит старые космические корабли «сынов двух солнц». Мои знакомые утверждают, что он развивает в космосе скорость, лишь немногим меньшую скорости света.

Пока этот космический корабль мчался к маленькой желтой звезде, которую у нас принято называть Солнцем, наш благословенный шарик успел много раз обернуться вокруг своего светила. Люди научились расщеплять атом и запускать искусственные спутники, а Джо Мак-Хилл и Роб Кеннеди превратились из буйных юнцов в яйцеголовых ветеранов языкознания. Но астронавты с Глеммры постарели в этом полете всего на каких-то восемь месяцев. В общем, как и предсказывал старик Эйнштейн, в звездолете, летящем с почти световой скоростью, время протекает примерно раз в семьдесят медленнее, чем на Земле.

Этот звездолет не прилетел на Землю. И, насколько я понимаю, мы должны быть благодарны за такую предосторожность. При посадке дело не ограничилось бы лесным пожаром. Вероятно, корабль мог бы нечаянно «вскипятить» некоторые наши моря... Но индейцы совершили посадку где-то на одном из мертвых, лишенных жизни небесных тел, а на Землю послали лишь небольшую ракету с двумя разведчиками. Очевидно, в их задачу... (Неразборчиво.)

...Теперь ты понимаешь, Джо, почему они предстали перед Пеммиканом в таких первобытных одеяниях. Эти луки и кожаные передники, сделанные по архивным образцам, должны были помочь установить контакт с обитателями Земли. Люди Глеммры боялись отпугнуть их своим необычным видом. Ведь они ничего не знали ни о Европе, ни об Азии. В их представлении вся Земля была населена маленькими охотничьими племенами вроде тех, к которым принадлежали их далекие прародичи. И они летели сквозь бездны вселенной, чтобы принести своим темным братьям свет Знания, чтобы слиться с ними в одну могучую семью. Только так можно объяснить их намерения...

Увы, Джо, кажется, мне приходится закругляться. «Летящие к братьям» уже готовят ракету к старту. Сейчас холодная, безлунная ночь. Небо полно звезд,— неужели я последний раз вижу его с Земли?..

О чем думают сейчас эти двое? Какие мысли и чувства вызвала у них неожиданная встреча с нашей цивилизацией? Ведь они так мало успели увидеть...

Правда, я подозреваю, что черные коробочки, с которыми «Летящие к братьям» не расстаются, уже набиты самой разнообразной информацией о нашей стране. Видимо, эти штуки способны запоминать все, что попадает в их «поле зрения». Вполне возможно, что один вид бедняги Пеммикана дал пришельцам массу любопытнейших сведений о жизни их земных собратьев.

...И все-таки мне непонятна поспешность этих парней. Неужели повлиял инцидент с полисменом в Опдорадо?

Кстати, обрати внимание на интересную деталь: когда их обстрелял в воздухе геликоптер, они не стали пускать в ход свое оружие. (Это скрытый в одежде крошечный генератор каких-то сильных излучений, парализующих на время нервные центры любого живого существа.)

Но почему они не делают попытки установить контакт с другими людьми? Ведь не все же на нашей Земле стреляют в незнакомцев! Ведь они не узнали многого о Мире... (Неразборчиво.)

...Когда разведчики принесут своим товарищам, ждущим их там, в звездолете, первые вести, тогда, верно, окончательно выяснится, вернется ли твой друг к земной лингвистике или посвятит остаток жизни изучению языка наших инозвездных собратьев. Пойми меня правильно, Джо. Я полагаю, они должны вернуться. Но если их корабль рванется к Миурму, я не очень пожалею о том, что попросил этих парней взять меня с собой. Ведь я увижу далекий мир и, может быть, найду способ дать оттуда весточку о себе. Я знаю, старина, ты поступил бы точно так же.

...Сейчас они опять о чем-то заговорили.

Один из «Летящих братьев» направляется ко мне...

Будь здоров, Джо. Не забывай своего старого друга».

На этом кончается письмо профессора Р. Кеннеди. Как известно, с момента, когда оно было найдено, прошла уже неделя, а никаких сведений о загадочных незнакомцах больше не поступало. Тщательное обследование берегов озера и окружающей местности не дало никаких результатов. До сих пор не удалось, обнаружить в этом районе каких-либо следов приземления ракеты.

Следует упомянуть о заявлении командования военно-воздушных сил, сделанном сразу же после опубликования письма профессора Кеннеди. В этом заявлении говорится, что в ночь на 29 сентября радарные установки обнаружили над северной частью штата Айоминг неизвестный предмет. Ночные истребители-перехватчики были немедленно подняты в воздух, однако неизвестный предмет исчез с экранов радаров так же внезапно, как и появился. После этого самолеты были возвращены на базы.

Как уже отмечалось в печати, время, когда был обнаружен в воздухе неизвестный предмет, примерно совпадает с предполагаемым моментом отлета таинственной ракеты. Но был ли этот предмет ракетой, остается загадкой. К сожалению, после всех тех ложных тревог, которыми треплют нам нервы джентльмены из противовоздушной обороны, показания наших радаров не вызывают особого доверия у населения. Один из радиокомментаторов ядовито заметил, что предмет, о котором идет речь, «скорее всего был, как обычно, целой стаей уток».

Итак, никаких вещественных доказательств существования «Летящих к братьям» на сегодняшний день нет. Правда, в наших руках загадочная пластинка, оставленная неизвестными в кафетерии Уайта. Однако мы не можем быть до конца уверены, что эта вещь внеземного происхождения.

Мистификация или реальность? — вот вопрос, который задают себе сейчас миллионы людей. Мы не имеем возможности приводить здесь все разноречивые суждения по этому вопросу, которыми заполнены страницы газет. Напомним читателю лишь мнения двух видных политических деятелей — сенатора Хендфута и его неизменного оппонента сенатора Блэкхарта.

Сенатор Хендфут наиболее полно выразил свою точку зрения, выступая в прошлую пятницу по радио.

«Никаких «Летящих к братьям» не было и не могло быть, — сказал он, — хотя бы по той простой причине, что краснокожие, эти существа низшей расы, неспособны к интенсивному умственному развитию». Далее сенатор заявил, что, по его твердому убеждению, неизвестные, совершившие нападение на сержанта Бобсона, не кто иные, как диверсанты. Что касается их необычного вида и прочих странностей, то он убежден, что все это подстроено специально, чтобы сбить с толку патриотов. Такой же коварной мистификацией м-р Хендфут считает и письмо профессора Кеннеди. В своей речи сенатор приводит ряд фактов, которые, по его мнению, неопровержимо свидетельствуют, что упомянутый профессор уже давно занимался подрывной деятельностью.

Ему удалось, в частности, установить, что Р. Кеннеди был в числе тех, кто публично протестовал против отчуждения у одного из индейских племен большого участка земли для устройства военного полигона.

Кроме того, сенатор Хендфут обнаружил в старом этнографическом журнале статью Р. Кеннеди «К вопросу о скальпировании». В ней автор утверждает, что распространению в прошлом этого свирепого обычая больше всего способствовали лидеры белых колонистов, которые, «всячески разжигая междоусобную вражду между краснокожими, стали выплачивать премии за каждый доставленный им индейский скальп».

Характерно, что в той же статье Р. Кеннеди с явным сочувствием пишет об одном из индейских вождей, который полтора столетия назад призывал к объединению индейских племен. Причем Р. Кеннеди не забывает добавить, что речь идет о том, самом вожде, из кожи которого солдаты колонистов в свое время наделали ремней для правки бритв.

Подытожив подрывные высказывания старого лингвиста, сенатор Хендфут приходит к выводу, что его исчезновение — просто трюк. Старик бежал от ответственности за свои действия, а распространил слух, что покинул планету.

Иного мнения придерживается сенатор Блэкхарт. В своей позавчерашней речи на конференции «Лиги истинных христиан» он заявил, что считает неосновательными и легкомысленными выводы своего коллеги.

«Если внимательно проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении факты, — сказал м-р Блэкхарт, — можно прийти к выводу, что «Летящие к братьям» — это, вероятнее всего, не мистификация, а весьма тревожная и настораживающая реальность».

Тот факт, что странные пришельцы с непонятной поспешностью покинули нашу планету, по мнению сенатора, вовсе не означает, что они удалились навсегда.

Напротив, сенатор Блэкхарт считает, что «Летящие к братьям» наверняка еще явятся на Землю всей компанией и, по его твердому убеждению, «у нас есть основания опасаться их визита».

«Что, если космические индейцы решат мстить нам, белым, за своих обитающих в резервациях сородичей? — задает он вопрос. — Ведь этот болтун Кеннеди мог рассказать кое-что лишнее о положении их собратьев в нашей стране».

Однако сенатор Блэкхарт не считает положение безнадежным. Более того, он критически отозвался о «спасительном пигменте». Обращаясь к тем, кто поторопился принять препарат, сенатор сказал, что им, возможно, еще придется пожалеть о новом цвете своей кожи. «Хотя опасность велика, мы, белые, не должны поддаваться панике», — заявил он.

В качестве первоочередной меры м-р Блэкхарт предлагает срочно увеличить военные ассигнования. Известно, что почтенный сенатор является одним из членов совета директоров весьма крупной фирмы, связанной с военными поставками.

Как выразился один из обозревателей: «О чем бы ни зашла речь, а уж м-р Хендфут и м-р Блэкхарт достают каждый свою старую дуду».

Читателей интересует, вероятно, мнение нашей газеты? Однако мы мало что можем сказать по этому поводу. Все знают, что «Биг бизнес трибюн» — солидный деловой орган и не может пускаться в догадки. Мы изложили факты, а выводы пусть делает читатель».

Рисунки Н. Гришина

Ворота Индии

Если вы побываете в бомбейском порту, ощутите напряженный ритм его жизни, увидите океанские лайнеры, стоящие на якоре, услышите ни днем, ни ночью не смолкающий гомон рабочих, разгружающих суда из Советского Союза, Чехословакии, Франции, Соединенных Штатов, то поймете, что название «ворота Индии» для Бомбея вполне оправдано. Сюда прибывают машины, оборудование, металлы, нефть, зерно, которые идут затем в глубь страны. Отсюда, от причалов бомбейского порта, начинается встречный поток: индийские товары идут во все концы земного шара.

Удобное географическое положение (город раскинулся по берегам естественной гавани) способствовало тому, что из маленького рыбачьего поселка, каким был Бомбей четыре века назад, вырос огромный город с населением в три миллиона человек.

Бомбей сегодня — это не только известный морякам всего мира порт, это для Индии город номер 1 по индустриальной роли, развитию транспорта, уровню культурной жизни. Здесь много химических и механических заводов, текстильных фабрик.

Много можно было бы рассказать об этом своеобразном городе, но давайте лучше «предоставим слово» фотоаппарату.

Ворота Индии — так называется это монументальное архитектурное сооружение. Оно было построено в 1911 году в честь принца Уэльского, бывшего тогда правителем страны. И именно через эти ворота ушел из Индии последний английский солдат. Так бесславно закончилось господство колонизаторов.

Теперь сюда приходят бомбейцы полюбоваться морем. Это одно из любимых мест отдыха жителей Бомбея.

Каждые четверть часа над Бомбеем разносятся мерные удары. Это бьют часы на башне Раджабай на территории Бомбейского университета. Основанный в 1857 году, он является крупнейшим

в Индии.

Эти огромные «занавески» не только для красоты; они предохраняют здание от беспощадных солнечных лучей. Здесь помещается правление индийской нефтяной компании. Большие перспективы открываются перед нефтяной промышленностью Индии в связи с тем, что в штате Бомбей в последнее время обнаружены крупные запасы нефти и природного газа.

Бумажными змеями увлекаются в Бомбее и стар и млад. Их даже продают на базарах. Эти ребятишки мастерят змея собственными руками.

День республики (26 января) и День независимости (15 августа) — две самые знаменательные даты в жизни индийского народа. В Бомбее, как и во всей стране, в эти дни царят музыка, огни, веселье.

Кульминационным моментом торжеств является карнавал. Различные организации готовят к нему своеобразные сухопутные «плоты», лучшие из которых отмечаются специальными призами. На этом снимке вы видите «плот» под лозунгом «Лучше пить молоко, чем вино и другие алкогольные напитки»

А этот «плот» оформлен на тему «Жизнь деревни». Вы видите каменный колодец во дворе деревенского домика и крестьянок, занимающихся повседневным трудом.

На плакатах изображена идеальная деревня. Четкая планировка домов, зеленые насаждения. «Плот» отмечен премией за компактность и наибольшую выразительность.

Вот они, вредители сельского хозяйства. Макет, сделанный в крупном масштабе, призывает открыть кампанию борьбы с вредителями, за дальнейшее увеличение продуктов питания в стране.

Эти экспонаты посвящены образованию. Молодая республика испытывает потребность в кадрах интеллигенции, и правительство уделяет этому вопросу большое внимание. Мадхукант Мета, индийский журналист

Последние из «затерянных миров»

В 12-м номере нашего журнала за 1956 год был опубликован очерк Н. Павлова «В затерянном мире». В нем, в частности, рассказывалось об одном из загадочных плато Южной Америки, которое дало Артуру Конан Дойлу тему романа «Затерянный мир». Еще в первой четверти XX века английский путешественник полковник Фоссет сделал несколько попыток покорить недоступные плато, расположенные в районе бразильско-боливийской границы, но его последнее путешествие закончилось трагически: Фоссет и его спутники бесследно пропали. В 1935—1957 годах американский летчик Джимми Энджел дважды совершил полеты к другому «затерянному» плато — Ауян-Тепуи. Он открыл гигантский водопад, но проникнуть в тайны плато ему не удалось. Проходили годы, а «белые пятна» по-прежнему существовали на карте Южной Америки. За последнее время в зарубежной печати появились новые материалы, рассказывающие о том, как штурмуются неприступные плато Гвианского нагорья, как отважные исследователи раскрывают тайны «затерянных миров». Выполняя многочисленные просьбы читателей, мы публикуем статью французского журналиста Анри де Сен-Бланка «Последние из «затерянных миров».

Первые шаги

Контуры Гвианского нагорья на севере и западе довольно точно очерчены течением реки Ориноко. Наносы осадочных пород с Анд мало-помалу теснили реку к востоку, пока, наконец, она не достигла нагорья — этого непреодолимого препятствия. Полноводная Ориноко тесно прижалась к нагорью и образовала собой его естественную границу. На территории Венесуэлы этот щит, состоящий из древних скальных пород, поднимается от Карибского моря к югу, достигая в районах, граничащих с Бразилией, высоты 900 метров. Он почти полностью скрыт под наслоениями осадочных пород: красного песчаника, сланцев, расположенных наклонными или волнообразными пластами. Под ними залегает зеленоватый вулканический туф, достигающий местами толщины в несколько сот метров.

Примерно в 450 километрах от дельты Ориноко путешественник попадает в Ла-Гран-Сабану (Великую Саванну). Прорезанная рекой Карони (притоком Ориноко), Великая Саванна занимает всю юго-восточную часть Венесуэлы. Именно по этим местам и проходил в 40-х годах XIX века Роберт Шомбурк, которому было поручено произвести уточнение границ Британской Гвианы. По реке Риу-Бранку, притоку Риу-Негру, он поднялся на север и очутился в самом сердце Гвианы. Шомбурк был первым европейцем, вступившим в этот район. Перед его взором возникли странные горы — огромные «столы» с отвесными стенами, которые возвышались на несколько сот метров над окружающей местностью. Самый высокий из «столов» индейцы называли Рораима.

Возвратившись из экспедиции, Шомбурк опубликовал свои наблюдения. Так мир узнал о существовании этих громадных горных плато.

Ареной для своего «доисторического» приключенческого романа Конан Дойл и избрал этот район, который уже был обозначен на географической карте. Но воображение писателя унесло его значительно дальше, в глубь тысячелетий, к птеродактилям.

Как бы то ни было, после выхода в свет произведения горные плато, расположенные на юго-восточной оконечности Венесуэлы, стали называть не иначе, как «затерянными мирами».

Большинство геологов считает, что образование этих плато относится к концу мелового периода мезозойской эры. Плоские вершины напоминают «острова», а края скал — берега этих «островов». Характерно, что недоступные отвесные стены плато сами берут начало на довольно крутых «холмах», образовавшихся в результате эрозии. Высота этих «островов», названных индейцами Тепуи, достигает свыше 1 000 метров.

Путешественники, достигавшие подножия этих неприступных колоссов, окутанных облаками, были зачарованы тем неведомым, недосягаемым миром, который угадывался там, наверху. Неудивительно, что у Конан Дойла, читавшего рассказы этих путешественников, возникла мысль: «Вот он, «затерянный мир», который мне нужен».

В конце концов никто ведь не знал, что происходит на изолированных плато. Могло случиться так, что на протяжении сотен тысячелетий формы жизни развивались там лишенные какого-либо контакта с остальным миром. Это давало широкий простор воображению литератора. Но ученым было мало одной фантазии.

Великая Саванна раскрывает свои тайны

В начале 20-х годов нашего века два венесуэльца Хуан Мундо Фрейзас и Феликс Кардона, произведя разведку среднего течения реки Карони, открыто заявили о своем намерении «приподнять завесу таинственности, которая окутывает верхнее течение Карони». Однако индейцы оказали упорное сопротивление их продвижению к истокам реки. Местные жители считали этот район священным.

Начало подробному исследованию этого района положило происшествие с самолетом американского летчика Джимми Энджела в 1937 году.

К этому времени исследователю Фрейзасу удалось, наконец, преодолеть сопротивление индейцев и подняться к истокам Карони. Он то и предложил назвать этот район Великой Саванной. Но Ла-Гран-Сабана была интересна не только своей экзотикой. Весьма многообещающими оказались известия о залегании полезных ископаемых в бассейне Карони. Венесуэльское правительство собрало у разных исследователей сведения о Великий Саванне. На основе этих данных и было решено начать общее изучение района. В декабре 1939 года был опубликован труд, скромно названный «Предварительные исследования». Он расширил представления об этих загадочных местах.

После второй мировой войны Феликс Кардона предпринял целую серию исследований. Ботаники Соединенных Штатов также решили пойти на штурм «затерянного мира». Многочисленные «столы» Тепуи были взяты приступом и тщательно обследованы. Началось повальное увлечение этими районами. За период с 1945 по 1958 год один только Ботанический сад Нью-Йорка направил не менее 19 экспедиций в высокогорные районы Гвианы. Посылали экспедиции и другие научно-исследовательские учреждения США. Так, например, один из ботаников Чикагского музея, Джулиан Стейермарк, несколько раз пересек высокогорные районы Венесуэлы и открыл 9 совершенно неизвестных родов растений и 642 вида, ранее не описанных.

Штурм гиганта

Но самые гигантские горы оставались все еще недосягаемыми. Примерно в ста километрах к югу от горы Ауян-Тепуи с ее знаменитыми водопадами возвышаются две другие, значительно более обширные горы с плоскими вершинами: Акопан-Тепуи и Химанта-Тепуи.

В 1953 году Джулиан Стейермарк поднялся на вершину Химанта-Тепуи.

Начало экспедиции было неудачным. После двухнедельного перехода пришлось оставить пироги и пробираться пешком. И в этот момент проводники-индейцы отказались идти дальше. Шли дожди. Каждые четверть часа приходилось влезать на деревья, чтобы определить свое местонахождение. Глубокие ямы, сплетения корней и ветвей делали лес совершенно непроходимым.

Стейермарк решил приблизиться к подножию с другой стороны. Снова сели в пироги и поплыли по реке Апарурен, притоку Карони, но здесь экспедицию встретили новые препятствия: водопады и быстрины.

Наконец над вершинами деревьев появился массивный силуэт Химанты. Потребовалось десять дней тяжелейшего перехода через лесную чащу, пока экспедиция достигла подножия первого уступа. Здесь отряд и разбил лагерь. Но главные трудности были еще впереди: перед исследователями громоздились крутые откосы, увенчанные отвесными скалами.

Первый штурм не принес успеха: скала в этом месте была неприступной. Пришлось искать другие пути. Проходили дни. И вот, наконец, ахиллесова пята гиганта была найдена. Это была лощина с отвесными стенами, которая врезалась в каменное тело Химанты. По этой лощине, стены которой были похожи на многочисленные ступени лестницы, начался подъем вверх, Высота все нарастает. Уже преодолена «отметка» 1 500 метров. Обнаружены неизвестные водопады. Меняется характер лесной растительности: начинают преобладать лиственные породы с более мелкой и толстой листвой. По-видимому, деревья и кустарники здесь приспособлены к резким изменениям погоды.

Дальнейший путь обнадеживает путешественников: скала уже не кажется такой недосягаемой, как раньше. Вот преодолена узкая расселина высотой примерно в 10 метров. Склон становится более пологим.

«После недельного перехода, — писал Джулиан Стейермарк, — мы приблизились к вершине горы. Мы испытывали волнение, как люди, которые берут до них никем еще не достигнутые высоты, вступают на неизведанную землю. Все растения казались необычными, совершенно отличными от тех, которые нам доводилось видеть раньше. У них странная форма, необыкновенные листья и диковинные цветы. Трава низкая, кустарники карликовые. У некоторых растений мелкие толстые листья, на внутренней стороне которых имеется плотный шерстистый покров серого или бурого цвета. Листья других растений шелковистые и образуют великолепную розетку на конце голого стебля. Они напоминают отдельные виды, встречающиеся в Альпах или Андах. Многие растения по своему виду похожи на подсолнечник, марену, вереск, асцидии. Встречается много орхидей, папоротников.

Экспедиция обнаружила широкую, наполненную водой впадину с заболоченными берегами, похожую на небольшое озеро. Из воды поднимались голые стволы каких-то растений, достигающие высоты 2—3 метров и напоминающие статуи. Нижняя часть ствола совершенно голая, немного выше ствол покрыт мелкими листьями зеленовато-оливкового цвета, с плотным бурым покровом на тыльной стороне, а на самой верхушке красуется пышный букет оранжевых цветов, похожих на одуванчики.

Передвигаясь по вершине, мы ступали очень осторожно, так как на нашем пути постоянно попадались расселины и трещины».

Открытие «затерянного мира»

И так, впервые люди проникли в «затерянный мир». Но гигантские размеры вершины (площадь Химанта-Тепуи составляет около 400 квадратных километров) не позволили тщательно ее обследовать. К тому же экспедиция потеряла несколько недель в поисках ахиллесовой пяты. Прошло всего несколько дней в «затерянном мире», а уже надо было думать о возвращении.

В таком же цейтноте оказались год спустя доктор Басет Магуир и доктор Джон Вурдак, которые были посланы Ботаническим садом Нью-Йорка на Керро-Неблина, вторую по величине вершину после Химанты. Они обследовали лишь сотую часть ее поверхности и установили, что площадь Неблины в действительности больше, чем предполагалось, и что она на 300 метров выше по сравнению с данными карты. На вершине ученые обнаружили гигантский каньон, с которым, по их мнению, мог соперничать по глубине разве только Большой каньон реки Колорадо.

В 1955 году Ботанический сад Нью-Йорка и Чикагский музей решили объединить свои усилия. И в конце января экспедиции Вурдака и Стейермарка встретились у подножия Химанты. На высоте 1 900 метров на площадке белого песка, окруженной множеством деревьев, разбили лагерь. Вокруг площадки громоздились обрывистые скалы причудливой формы, вершины которых находились на высоте 2 250 метров. Вот что рассказывают исследователи: «Нам встретились обширные пространства голых и болотистых саванн и скалы из кварца и песчаника странной формы. Бесчисленные трещины глубиной до 30 метров часто вынуждали нас делать продолжительные обходы. В тех местах, где действие эрозии было наиболее явным, пейзаж Химанта-Тепуи становился поистине фантастическим. Перед нами на многие километры тянулась страна неизвестная, загадочная».

Из пресмыкающихся на Химанте были обнаружены только маленькие ящерицы и змеи. Попадались лягушки, улитки, земляные черви, термиты, пауки и сороконожки. Носухи, опоссумы с белыми ушами и гагары были, пожалуй, самыми крупными среди животных и птиц, встретившихся в этом районе.

Но флора этих «затерянных миров» оказалась значительно богаче, чем ее изобразил Конан Дойл.

Летом 1958 года была предпринята новая экспедиция на Керро-Неблина, в которой снова приняли участие Вурдак и Магуир. Экспедиция собрала около 15 тысяч видов растений, причем ботаники утверждают, что они только прикоснулись к богатствам тамошней флоры.

Год тому назад у границ Бразилии были обнаружены новые «затерянные миры» — горные плато, не нанесенные ни на одну карту. На них пока еще не ступала нога исследователя. Последние из «затерянных миров» ждут своих первооткрывателей.

Анри де Сен-Бланка Перевод с французского Е. Гриневой

Белая тьма

Синоптические страдания

Метель бушевала пять суток и прекратилась так внезапно, что выдавшийся погожий день привел синоптика в замешательство. Составленная им последняя карта погоды предвещала только метель и ничего другого.

Но ведь Антарктида тем и отличается, что здесь пока мало сведений, на основании которых составляется эта карта! И откликаясь на многочисленные телефонные вопросы: «Ну как? Удержится до вечера?» — единственный, а поэтому всегда дежурный синоптик Ю.А. Чернов пускался в пространные объяснения сложной синоптической ситуации и всячески уклонялся от прямого ответа.

Барометр, по которому Чернов постукивал пальцем, равнодушно показывал небольшое падение давления. А безоблачное небо, которое он вопрошал, выбегая каждые пять минут на сугроб, бесстрастно свидетельствовало о хорошей погоде. На фоне разгоравшейся зари четко выделялась линия горизонта с синими силуэтами айсбергов. Скоро должно было взойти солнце, и если сейчас не дать путевку летчикам, их рабочий день будет потерян. Слишком мало светлого времени дает антарктическая осень, и только при плотном его использовании можно успеть обернуться между Мирным, станциями Пионерская и Оазис, где уже давно ждут самолета.

Надо было решать. Но что это? На юго-востоке опытный глаз Чернова уловил сероватую пелену облаков. Вот оно и решение!

Синоптик нырнул в снежную нору еще не расчищенного после метели входа и, уже машинально, не глядя, постучав пальцем по барометру, схватил телефонную трубку:

— Полеты отменить. Улучшение погоды временное. Через пять-шесть часов будем во втором циклоне. Поездки в районе станции тоже не очень желательны. Имейте в виду, что больше чем за четыре часа я не ручаюсь.

Этот телефонный разговор синоптика решил нашу судьбу. Так как мы были наготове, то через десять минут уже сидели под брезентовой крышей маленького громыхающего вездеходика, рассовывая под лавки громоздкие вещи: снежный бур, длинные эбонитовые трубы с вытяжными термометрами, щупы, рейки и лопаты.

По снежным мостам

Цель нашей поездки — снегомерная площадка, расположенная в семи километрах от Мирного, на линии глациологического профиля. А профиль — это пятидесятикилометровая линия бамбуковых вех, которые служат для измерения высоты снежного покрова, скорости движения льда и указывают сравнительно безопасный путь от берега в глубь Антарктиды. Путь этот пересекают глубокие трещины, перекрытые снежными мостами, толщина и прочность которых никому не известны.

Справа и слева, в непосредственной близости от линии вех, трещины хорошо видны с воздуха. С помощью самолетов и был найден этот узкий, единственный в районе Мирного проход.

Особенно много трещин на первых километрах пути. Здесь отклонение от линии вех недопустимо. Иначе беда.

Вот и сейчас, проезжая этот коварный участок, мы видим справа хаотический развал гигантского ледопада — крутой ледяной склон, рассеченный трещинами на высокие колонны и блоки. А слева, по не занесенной снегом голубоватой поверхности льда, тоже разбегаются белые полосы трещин, четко выделяющиеся благодаря забитым в них снежным пробкам. Они сливаются со сплошным покровом снега и проходят, вероятно, где-то и под нами, но мы их уже не видим. Лишь крестообразно поставленные доски напоминают водителям, что надо всегда быть начеку. Свирепые метели сегодня срывают десятки сантиметров снежной поверхности, а завтра откладывают такой же слой снега, постоянно изменяя прочность невидимых мостов.

Путь до площадки занимает сорок минут. Он проходит по крутому склону ледника, и по мере удаления от берега все шире и шире развертывается сверкающая под лучами солнца панорама огромного ледяного залива. Воздух так прозрачен, что можно различить на горизонте ледяной щит острова Дригальского, который находится от нас в ста километрах.

Но на юге линия горизонта почти сливается с надвигающейся облачностью, И когда мы спускаемся в плоскую котловину, в которой расположена площадка, над нами повисает легкая вуаль перисто-слоистых облаков. Чудесная панорама берега и моря исчезает, и горизонт сразу замыкается.

Вот и «бамбуковая роща». Три десятка черно-красных бамбуковых вех, расставленных рядами, действительно напоминают оазис в белой пустыне. Он служит путникам, возвращающимся в Мирный, добрым знаком: гостеприимный кров близок. А если пурга застигнет их у «рощи», то в поставленной неподалеку палатке они найдут запас продуктов, посуду и газовую плитку, готовую дать тепло.

Пятеро в молочной мгле

Нас было пятеро в пути. Водитель хлопотал у машины, а остальные, разделившись по двое, занялись своими делами, рассчитывая закончить их в часы, за которые ручался Чернов.

Второй циклон не являлся плодом фантазии нашего синоптика. Он неумолимо приближался к нам, о чем свидетельствовало уплотнение и понижение облаков. Они напоминали уже не вуаль, а сплошную серую пелену, сквозь которую чуть просвечивался диск солнца. Было на редкость тепло и тихо.

Незаметно в работе прошел час, и также незаметно изменился за это время окружавший нас ландшафт. Взглянув случайно вокруг, я обнаружил... вернее, совершенно не обнаружил ландшафта. Казалось, что мы повисли в светящемся ровным молочным светом пространстве. Реальными казались только те квадратные сантиметры поверхности, которые служили опорой. Страшно было шагнуть в сторону. Пропала уверенность, что нога не провалится в пустоту.

Мы поминутно снимали и вновь надевали защитные очки, пытаясь уловить хотя бы слабые контуры поверхности. Хотелось убедиться, что она существует. Беспомощно озираясь, я увидел темные тычинки «бамбуковой рощи» и силуэты товарищей, проделывающих какие-то странные движения. А главное, вехи, люди и вездеход — все висело в каком-то безмерном пространстве.

Собрав свое имущество, мы с напарником решили идти к вездеходу, но, сделав первые шаги, поняли причину странного поведения своих товарищей. На уплотненном и отполированном ветром снегу нелегко держаться на ногах, обутых в унты на войлочной подошве, даже при хорошей видимости. Сейчас же, когда поверхность стала невидимой, передвижение по ней приняло трагикомический характер. Почти каждый шаг сопровождался падением в пустоту. Однако ушиб убеждал в том, что поверхность существует и отнюдь не превратилась в пух. Неровности, как-то не замечавшиеся прежде, теперь встречались на каждом шагу.

Чем больше проявляли мы осторожность, тем плачевнее были результаты. Рассчитывая по предыдущему шагу встретить бугор, поднимаешь выше ногу и... летишь носом в яму. Начинаешь передвигать ноги, не отрывая их от снега, — цепляешься за заструг. В конце концов мы пришли к убеждению, что использование всех четырех конечностей — лучший способ передвижения в таких непостижимых условиях. Но как тогда быть с лопатой, буром и трубами, которые рассыпаются при каждом падении? Решаем воткнуть их в снег, чтобы потом заехать за ними на вездеходе, расстояние до которого не уменьшается. Шагаем раз, другой, третий... и вездеход возникает прямо перед нами. Наши товарищи уже сидят под тентом и весело делятся впечатлениями.

Однако веселое настроение скоро сменяется тревожным. Оказывается, не так-то просто вернуться домой. Старый след вездехода стал невидим, ориентирами могут служить только бамбуковые вехи. Но увидеть веху в создавшейся обстановке можно только с расстояния 50—70 метров, тогда как расстояние между ними 200 метров. Ближайшая веха уже не видна. Поэтому путь свой от стоянки мы начинаем поиском «иголки в сене». Какое же взять направление? Солнца не видно. Компаса, как это иногда бывает в тех редких случаях, когда он действительно нужен, Ни у кого не оказывается. Ветра, постоянство направления которого может служить здесь компасом, тоже нет. Может быть, ждать улучшения видимости? Но ведь надвигается циклон...

Нам повезло. Уже выбиваясь из сил и проделав почти ползком четверть пути, мы уловили дуновение ветра. Спаситель ветер разогнал молочную мглу. В сумеречном свете наступающей ночи всплыли знакомые ориентиры. Теперь можно довериться вездеходу.

Козни света

Явление, доставившее нам несколько неприятных часов, обычно наблюдается в полярных областях и особенно часто — в Антарктиде. Здесь заснеженные пространства на тысячи километров лишены каких-либо темных ориентиров. А это одно из условий, благоприятствующих такому явлению.

Оно имеет несколько названий, и ни одно из них нельзя считать общепринятым. Называют его: белый туман, антарктическая белизна, меловой цвет неба, слепящая белизна... Но сущность его точнее всего определяет название «белая тьма». В противоположность другим атмосферным оптическим явлениям она опасна при всех без исключения видах передвижения.

Белая тьма! И действительно, условия, в которых мы оказались, напоминают всем знакомые условия передвижения в пасмурную осеннюю ночь по местности, лишенной приметных ориентиров и изобилующей мелкими неровностями. Но какой бы плотной ни была ночная тьма, ее можно рассеять искусственным источником света: электрическим фонариком или автомобильными фарами. Пожалуй, только пилот окажется в затруднении, если ему не помогут огни посадочной полосы. Но белую тьму не может рассеять источник света — природой ее является сам свет.

Поверхность чистого снега обладает высокой отражательной способностью, особенно для видимых лучей солнечного спектра. В безоблачные дни полярной весны (а в Антарктиде и лета) яркость снежной поверхности так велика, что на нее невозможно смотреть без защитных очков. В полярных условиях яркость безоблачного неба обычно очень мала, и ландшафт освещается почти целиком прямыми лучами солнца. Благодаря резкому контрасту между освещенной и теневой поверхностью близкие и удаленные предметы, а также мельчайшие детали на снегу видны исключительно отчетливо. Большую роль играют в этом кристальная прозрачность и сухость воздуха.

Но вот на голубом фоне неба появляются сначала перистые, а затем и перисто-слоистые облака. Освещение становится монотонным, мелкие детали рельефа постепенно исчезают. Облачность продолжает опускаться все ниже, переходя в плотный сплав высокослоистых облаков. Все вокруг растворяется в потоке яркого молочного света. И хотя этого света достаточно, чтобы вдеть нитку в иголку, человек чувствует себя так же беспомощно, как в кромешной тьме.

Явление белой тьмы объясняется тем, что неплотная и слабо насыщенная влагой облачность в полярных странах мало поглощает проходящий сквозь нее поток радиации. Падая на поверхность снега, этот поток, рассеянный облаками, подвергается многократному отражению между, небом и землей. При определенном соотношении плотности облачного слоя и интенсивности радиации яркость снежной поверхности, атмосферы и облаков воспринимается глазом совершенно одинаково, что и вызывает явление белой тьмы.

Продолжительность и интенсивность белой тьмы зависят от устойчивости такого соотношения. Наиболее благоприятные условия для нее складываются в околополуденные часы, при медленном смещении циклонов. Тогда она может продолжаться 4—6 часов. За ней обычно следует метель, и плохая видимость сохраняется надолго, хотя уже по другой причине. В тех же случаях, когда циклонический процесс затухает, с повышением облаков быстро исчезает и белая тьма.

Наибольшую, пожалуй, опасность белая тьма представляет для авиации. Полеты «в бутылке с молоком» или «в шарике пинг-понга», как называют их американские летчики, не раз оканчивались в иностранных полярных экспедициях катастрофой с человеческими жертвами.

Для наземного транспорта и для пешехода белая тьма также грозит опасностью, особенно если путь лежит в зоне трещин или вблизи берегового обрыва. Даже в населенном пункте со множеством знакомых ориентиров легко потерять нужное направление. Зимой 1957 года водитель вездехода перевозил в Мирном вещи из одного дома в другой. Стояла белая тьма, и вездеход совершил непредвиденный прыжок с берегового обрыва на морской лед. К счастью, все окончилось благополучно.

Поскольку белая тьма, как правило, спутник медленно смещающихся циклонов, то ее почти всегда можно предвидеть. Белую тьму, как и метель, рекомендуется переждать. Но коль необходимо двигаться, то существует один простой прием, облегчающий движение путника. Надо бросать перед собой лыжную палку или рукавицу. Скользя по поверхности, они не только укажут ее положение на ближайшие 5—10 шагов, но и будут служить масштабом для неровностей.

Полярные миражи

Белой тьме сопутствуют оптические обманы. Объясняются они невозможностью перспективного сравнения величины предметов. Близко расположенные темные предметы на поверхности снега воспринимаются как несоразмерно большие и поэтому кажутся удаленными. Небольшой камень можно принять за скалу и, приближаясь к этой «громаде», неожиданно споткнуться о нее. Стебелек пушицы представится вам телеграфным столбом...

Иногда неподвижные предметы «оживают» и в зависимости от психологического состояния путника принимают различные формы. Со мной, например, был такой анекдотичный случай. В ноябре 1929 года, подъезжая на собаках к охотничьей избушке, близ карского входа в пролив Маточкин Шар на Новой Земле, мы вчетвером «охотились» при белой тьме на поленья дров, приняв их за белых медведей.

Шутки белой тьмы далеко не всегда безобидны. Об этом нужно помнить молодым полярникам, новичкам на Крайнем Севере или в Антарктиде. Они не должны пренебрегать мерами предосторожности, когда возникает это своеобразное природное явление.

M. Кузнецов Рисунки М. Рабиновича

В плену у солнца

Легкая тень заслонила солнце. Исчезла привычная ниточка горизонта. Было такое ощущение, будто самолет набирал высоту. Но приборы показывали резкое снижение. Окружающий ландшафт растворился, исчез в потоке отвесно падающих лучей.

Командир корабля Масалов почувствовал себя таким же беспомощным, как мгновенно ослепший человек. Много лет он водил самолет. Ночью или в тумане тоже не видно ни зги, но тут свет заливал кабину, искрился, преломлялся в стеклах приборов, и, куда бы ни падал взор, глаза не улавливали даже слабых контрастов безбрежного океана.

Вдруг плеча коснулась рука штурмана: «Полетим вслепую».

Его будничный голос успокоил Масалова. Он кивнул, покосившись на видимый ему снизу угловатый мальчишеский подбородок Егорьева.

Теперь основная работа лежала на штурмане.

По трассам летать хорошо. Чуть сбился с пути, запроси по радио, и самолет запеленгуют, определят и местонахождение, и курс, и высоту. Здесь же радиостанции не было. Можно было бы сориентироваться по солнцу или звездам, но небо ослепляло. Действительно, полет вслепую! Егорьеву нужно было при помощи формул и показаний десятков приборов вывести верный курс.

«Если ошибется хоть на полградуса — конец», — подумал летчик.

Вокруг все тот же сверкающий свет.

— Земля! — неожиданно крикнул штурман.

Летчик вздрогнул от внезапной перемены. Дегтем внизу чернела вода с остатками ледяного крошева. А дальше, на горизонте, голубели знакомые берега.

— Объясни, почему мы попали словно в бутылку с молоком? — спросил Масалов молодого штурмана, когда они шли с летного поля. — Мне так ни разу не доводилось.

Егорьев объяснил, что в Арктике и Антарктиде мало насыщенные влагой облака почти не поглощают солнечных лучей. Лучи многократно отражаются от снега и облаков, яркость света возрастает, и в некоторые моменты ледяной покров, воздух и небо воспринимаются взглядом как одинаковая белая мгла.

— Без году неделя, как на Севере, а уже такие вещи знаешь.

— Интересовался на всякий случай.

Глядя вслед штурману, летчик думал о том, как важно обладать не только мужеством, но и знанием в любом деле.

Б. Петров

По дорогам мира

На юг от автострады

Мы не имели об этом столь ясного представления, когда по приезде в Будапешт засели на острове Маргит над картами Юго-Восточной Европы, чтобы окончательно решить, куда двигаться дальше. Предстояло наверстать незапланированные три дня задержки в Будапеште, — сказали нам в белградском посольстве. — И хотя кратчайшей путь в Тирану идет через Крагуевац и Митровицу (избрав его, мы потеряли бы возможность полюбоваться Адриатикой), мы отправились по дороге Белград — Сараево — Мостар — Дубровник — Титоград.

— Вы правильно выбрали — сказали нам в белградском посольстве — Сразу заберетесь на Балканы!

Прямые сквозные шоссе, особенно если они содержатся в хорошем состоянии, хотя и льют бальзам на душу автомобилиста, лишают его общения с живыми людьми. Если, конечно, не считать водителей машин, проносящихся со скоростью ста двадцати километров в час по бетонированной «автостраде Тито», как ее здесь называют. Подлинную жизнь тщательно скрыли от глаз путешественника геодезисты, проложившие белую бетонную ленту так, что с нее исчезли деревни, ревущие ослы, базары, люди с граблями и косами, мальчишки-пастухи с небольшими стадами овец, церкви и трактиры.

— Мирек, пойди, пожалуйста, спроси, не сбились ли мы с пути?

Мы были в деревне Кузмин, километрах в трех после поворота с автострады на пыльную, ухабистую дорогу. Перед нами раскинулась широкая деревенская площадь, и нам почему-то представлялось, что на юг надо ехать через нее. Но дорожный указатель с мелкой надписью кириллицей «Биелина» неумолимо повелевал брать вправо. А на автомобильной карте в деревне Кузмин вообще не значится никакой развилки.

— Они говорят — десно, то есть направо. «Биелина, Зворник — десно!»

— В таком случае поедем десно.

Дорога вьется по слегка всхолмленной местности, обходит березовые рощицы; вдоль дороги тянется узкая тропинка для велосипедистов, местами изрытая глубокими ямами. Ямы — дело рук дорожника, который время от времени раскапывает тропинку, чтобы не возить издалека материал для ремонта дороги.

И все-таки здешним дорожникам надо отдать должное. То и дело мы проезжаем таблички с надписью «Путар, участок 18 — влево, участок 19 — вправо». Потом «Путар, участок 19 — влево, 20— вправо». И так далее, от города к городу, по всей стране. С той лишь разницей, что сербский «путар» в Далмации превращается в «цестара», в Македонии — в «патара». Всюду дорожники заботливо ухаживают за своими участками, зная, что от таблички до таблички дорога находится в их власти, что они за нее отвечают. Дорожники гордятся своей профессией и, чтобы каждый нашел их, ставят у дороги собственные указатели: «Путар 24 — 300 м».

Это значит: «Я, путевой обходчик участка 24, живу в трехстах метрах от дороги влево, загляни ко мне...»

В семнадцати километрах от Кузмина дорога вкатывается на старый узкий мост, о котором нам говорили еще в Белграде. Перед мостом — шлагбаум. Право проезда по этому мосту делят между собой автомобилисты и машинисты, а поскольку паровозы обладают превосходством в весе, они заявляют о своем приоритете не только свистками, но и массивным железнодорожным шлагбаумом. Вдобавок ко всему, это мост через реку Саву, которая образует границу Хорватии и Боснии. Такую достопримечательность мы, конечно, сфотографируем.

Решетка моста так и просится на пленку.

На синей машине подъехал Роберт; Иржи уже выскочил и бежит на противоположный конец моста, чтобы сделать снимок. Щелчок, знак рукой, машины подъезжают ближе, второй снимок — с машинами в кадре. Караульный у шлагбаума приветливо улыбается: «Добар ден, добар ден». Вдруг из будки выскакивает второй караульный, протирает заспанные глаза и бросается к нам:

— Вы сликали?

— Да, «сликали», ведь это очень красивый мост, такого мы еще не встречали.

Караульные некоторое время переругиваются, один «за», другой «против». Верх берет противник фотографирования. Он бежит закрывать шлагбаум, но соображает, что оставить нас просто на рельсах нельзя, и начинает браниться, чтобы хоть так излить свою злость на тех, кто разбудил его. После умиротворяющей сигареты караульный, представляющий умеренную сторону, добродушно машет рукой: мол, можете ехать. А «оппозиция» добросовестно записывает в замусоленную тетрадку номера машин.

— Поезжайте! — наконец казенно разрешает он. И подкручивает усы, вероятно, чтобы придать больший вес своему приказу.

Край вокруг зелен и красив, искрящееся солнце сияет над ним. Рядом с дорогой течет Дрина, прозрачностью и чистотой напоминающая Ваг под Татрами. «Гей, горе гай, доле гай...» — воспоминание разом превращается в песню.

Впереди показывается острие минарета. Первый минарет на нашем пути. Сколько времени будут сопровождать нас по дорогам мусульманского мира эти остро заточенные карандаши, пишущие на небосводе?

Мужчины в узких черных штанах, женщины, закрывающие нижнюю часть лица цветными платками, в подобранных широких шароварах, которые напоминают поношенные брюки-гольф или сильно вытянутые спортивные брюки. Городок Биелина. Это не только Босния, Балканы, но и преддверие Востока...

Зворник — всем выйти из машины!

За исключением крупных городов, заправиться бензином в Югославии — целое приключение. Бензораздаточных колонок нет. Бензин из бочек переливают в открытые десяти- или двадцатилитровые жестянки и уже из них в баки. При таком способе нельзя контролировать точность отпуска горючего, к тому же по пути от бочки к машине с пол-литра бензина расплещется. Но продавцов это не очень-то волнует. Незаметно также, чтобы водители грузовиков особенно близко принимали к сердцу наставление: «пушение забранено» — «курить запрещается».

На окраине Зворника мы заправили бензином наши «татры», но тут появляются два милиционера и предлагают нам пройти в комендатуру. Это где-то на другом конце города. Со всех сторон сбегаются люди — посмотреть, как милиционеры ведут двух иностранцев.

Отлично! Снова нас задерживают из-за этого моста! Усатый как следует раззвонил о нас по телефону. В таком случае надо идти, как говорится, «к мастеру, а не к подмастерью», иначе нам придется ехать по Югославии от стражника к стражнику.

— Будьте любезны, проведите нас к начальнику.

— Коменданта здесь нет.

— Хорошо, мы подождем.

Комендант пришел, терпеливо выслушал объяснения, просмотрел паспорта и журналистские удостоверения. Было видно, что он понимает нелепость «дела», но не может отступить, ибо служба есть служба.

— Что по тому мосту ходил Франц-Иосиф, вполне возможно. Мост-то действительно старый... Но все-таки это мост!

— Однако на границе нас не предупредили, что в Югославии нельзя снимать исторические места. Хоть бы повесили на мосту дощечку, что, мол, «сликать» запрещено.

— Вы правы, но пленку я у вас все равно отберу, это мой долг.

Затем с трудом составили протокол, пообещав обработать пленку в названном нами проявителе и вернуть оставшиеся кадры.

— Поймите, мы же порядочные люди и уважаем туристов всех стран.

Когда мы уже садились в машины, Иржи сказал:

— Жаль пленки, конечно, мы ее не увидим. Черт с ним, с мостом, но ведь там были и другие интересные снимки. Мирек, а разве ты тот мост не фотографировал?

— Фотографировал, и даже на цветной пленке. Но меня об этом не спрашивали. Я пошлю его Саве, ведь это же мост через Саву!

****

Никто из нас четверых, умывающихся сейчас, на рассвете, в хрустально-прозрачной воде Неретвы, никогда раньше не был в Югославии. Югославия для нас — чистый лист. Впрочем...

— Югославия — это одни пляжи, желтый песок, пальмы, синее, как на открытках, небо...

— ...отталкивающая для пейзажиста безвкусица. Но зато в Сплите горят над морем великолепнейшие звезды...

— ...а еще тут побывали учительницы-чешки, и, говорят, акулы так и норовили съесть хотя бы одну, чтобы на следующий туристский сезон Далмация стала еще привлекательнее...

— Вы забыли о Герцеговине, этой «сплошной равнине».

Посидел бы тот, кто это придумал, вчера за рулем вместо меня двести семьдесят километров! У меня до сих пор руки как мертвые.

Кто это сказал, что мы ничего не знаем о Югославии?..

***

Море от нас всего в каких-нибудь тридцати километрах по прямой. Согласно всем правилам рельефу следовало постепенно понижаться, потом, скажем в просветах между кипарисами, должен был бы открыться синий простор...

Но все не так. Неретва исчезла в ущелье, а дорога проворно лезет вверх, в иссушенную пустыню. Если человека из каменистой пустыни на границе ОАР и Ливии, завязав глаза, на сказочном ковре-самолете перенести сюда, он не найдет заметной разницы. Правда, кое-где тут проглядывает скудная растительность, задавленная голым, раскаленным солнцем добела камнем.

Через полчаса пути пустыня отступает, появляются виноградники, первые фиговые деревья с еще незрелыми, похожими на мелкие грушки плодами. И вот мы въезжаем в Меткович.

Просто не верится, как изменилось все вокруг. Дорога, петляя, бежит по узкой каменной стенке, торчащей посреди небольших полей, изборожденных сетью каналов. Видно, люди здесь стремятся урвать у природы каждую щепотку плодородной земли. С огромным трудом прокопаны водоотводные каналы, и жители добираются до полей на лодках, в лодках сушат сено, насаживая его на деревянные жерди причудливыми, похожими на сахарную голову охапками, чтобы зря не занимать ни пяди земли. А сам человек живет в каменных домиках, втиснутых между дорогой и скалами, разводит овощи на нескольких квадратных метрах почвы, которую наносил ведрами за каменную ограду. Свое жилище человек украшает бесчисленным множеством ярких цветов. Их развешивают в консервных банках и жестянках из-под бензина по краю крыши, сажают даже в трещины стен.

За Дальюлой дорога снова углубляется в горы. Море словно играет в прятки с нами: оно чувствуется в воздухе, да и, судя по карте, оно должно быть где-то под нами. И наконец

— Ребята, море! Первое море на нашем пути! Ольда, остановись вон за тем поворотом, необходимо сделать снимок.

Вон оно сверкает внизу под скалами. Небо над морем синее-синее, и мысленно прощаешь всем живописцам их «адриатическую» синеву, которую некогда считал безвкусицей. Однако две горные гряды, похожие на гигантских китов, держат море в клещах. Это полуостров Пелешац, и, значит, мы видим не море, а бухту Неретвы. Но все-таки это Адриатика!

Осколки далматинских впечатлений

Далмация — чудесный край. Вероятно, это оттого, что здешняя природа лишена вялой, «великосветской», оранжерейной красы; пляжи тут не устилают берега сплошной лентой: они скрыты створками каменных утесов, точно драгоценные жемчужины. А сверху над ними картина жестокой борьбы человека со скупой природой сменяется пестрой акварелью необозримых альпийских лугов. И снова ряды крохотных террасных полей, еще ниже — пейзаж со стройными кипарисами и раскидистыми туями, который, неизвестно почему, называют «библейским». И, наконец, неисчерпаемое разнообразие видов лазурного моря и бухт, невольно вызывающих мечтательные вздохи: «Эх, вот бы нам домой одну такую, совсем маленькую, с двадцатью метрами песчаного пляжа...»

А за местечком Слано попадаешь в фантастический край. Человек натаскал откуда-то плодородной почвы и засыпал ею круглые впадины, напоминающие лунные кратеры, предварительно очистив их от камней. Тонны этих камней перетащил он на собственном горбу, чтобы сложить из них высокие стенки. И вот всюду пролезающие овцы могут только сверху взирать на сочную зелень этих «лунных» полей: она принадлежит человеку. Он засеял искусственные садики Семирамиды кукурузой и луком, а овцам оставил окрестную сушь. И они ищут среди камня полусухие былинки...

Еще в Белграде один наш чешский друг, вручая пару страничек машинописного текста, сказал:

— Может, вам это пригодится. Я тут припомнил для вас кое-какие достопримечательности по маршруту. Не забудьте остановиться в Илидже и попробовать «пастрмке» — форель. Ее там великолепно готовят на масле.

Да простят нас: форели мы в Югославии не отведали. Пришлось наверстывать время, потерянное при задержке «по причине моста Франца-Иосифа», поэтому мы не попали ни к истокам реки Босны, ни в Илиджу. Не смогли мы также воспользоваться добрым советом и в отношении Дубровника. В записях рядом с его названием было написано: «Нуль метров над уровнем моря, 19 тысяч жителей, интересного с точки зрения фотографирования — на три дня, прочих достопримечательностей — не менее чем на неделю».

Когда мы въехали в оживленный Дубровник, до захода солнца оставалось часа два с половиной. Животы подвело, так как мы с утра ничего не ели. Мясной суп, жареная морская рыба, по глотку красного вина — обед и ужин разом, наскоро написали открытку домой — и снова в путь!

— Если у нас нет возможности снимать тут три дня, то лучше вообще не снимать. Завтра мы должны быть на албанской границе, там нас ждут Ярослав Новотный и уйма дел. Сегодня можно проехать еще несколько километров в запас.

— Согласно карте в Купари лагерь для автотуристов!

Под платанами «Маленького рая» (так преподносит его реклама) современные кочевники разбили свои пестрые шатры. Рядом — «стойбище» бензиновых ослов, коней и верблюдов: От мотоциклов и малюток «рено» до «олимпий», способных тянуть целое жилище на колесах. Туристы — французы, немцы, англичане, бельгиец и голландка — разглядывают наши «татры-805», которые не поместились на стоянке и остались прямо на асфальте, в двух метрах от волн Адриатического моря.

— Это вполне «совершеннолетняя» машина, — признают они. — А в этих прицепах вы живете?

— Нет, там у нас курятник, чтобы ежедневно иметь свежие яйца.

Туристы завидуют:

— Понятно, отличная мысль. Какое комфортабельное путешествие!

Бока Которская

Свою «Белую гору» Сербия пережила на 231 год раньше, чем наша страна (Авторы имеют в вицу сражение на Белой горе под Прагой в 1620 году, когда в результате поражения чешских войск, боровшихся за независимость свози страны, Чехия на 300 лет потеряла политическую самостоятельность и превратилась в австрийскую провинцию Богемию.). В Сербии владычество иноземных завоевателей продолжалось без малого пятьсот лет. С того рокового 1389 года, когда османский султан разбил на Косовом поле войско сербского князя Лазаря, турки формально начали господствовать и над Черногорией. Но фактически они никогда не стали правителями черногорцев.

Границу Черногории мы пересекли недалеко от Груды, а вскоре незаметно проникли в знаменитую Боку Которскую. Чтобы долго не интриговать читателя, скажем сразу: Бока (Бока — во многих славянских языках (чешском, сербском и др.) залив, бухта.) Которская — это удивительный водный лабиринт; идеальная, со всех сторон огороженная высокими горами бухта, узеньким выходом соединенная с морем. Бесчисленны были попытки завоевать ее: иллирийцы, римляне, византийцы, греки, турки, венецианцы, австрийцы. Этим последним оккупантам пришлось в Боке Ко-торской несладко в январе 1918 года, накануне свержения австрийской монархии, когда здесь вспыхнуло известное Которское восстание матросов.

От городка Херцег-Нови, где мы впервые столкнулись с Бокой, до города Котора сорок шесть километров. Но это лишь половина расстояния вдоль бухты: все ее побережье тянется на добрых сто километров. Чтобы сэкономить время вечно спешащим автомобилистам, особенно водителям грузовых машин, равнодушным к красотам здешней природы, между Каменари и противоположным берегом Боки устроен перевоз.

Мы тоже чуть было не соблазнились краткостью дороги. Но... Достаем из ящичка рулетку, измеряем машину с прицепом — 770 сантиметров. А паром, сооруженный из двух весьма ненадежных лодок, имеет в длину от края до края 775 сантиметров. Правда, мы выиграем километров двадцать-тридцать... А если паром накренится? Бензин дешевый, какой-нибудь час нас тоже не выручит. Решение помогли принять местные шоферы: «Нам некогда ждать, пока вы надумаете!» Грузовик с закрытым брезентовым кузовом уже стоит на пароме, за ним въезжает легковая машина. Следующего рейса мы ждать не станем.

— И не ждите, — произносит кто-то за нашей спиной по-чешски. — Дорога по берегу бухты хорошая и интересная.

Земляк. Родом из моравской деревушки:

— Из Тршебича я. Только уж очень давно это было. В Черногорию я попал почти полвека назад, в двенадцатом году.

В подобных ситуациях времени хватает как раз на биографию, изложенную телеграфным стилем. Сначала мясник и колбасник, потом матрос: «Сами знаете, желание побродить по свету, а молодости море по колено; потом долгие годы работы здесь в арсенале. И вернулся бы домой, если... — голос старого Ржиги дрогнул, — если бы не потерял тут сына, в этих самых местах».

Он показывает на удаляющийся паром:

— Сын был механиком на такой же посудине.

Однажды началась гроза, и его убило молнией...

Выезжаем из Каменари, разговаривать не хочется. Неужели эта бухта способна убивать? Этакая веселая и невинная девочка в нарядном платьице, с большим синим бантом. Сверху на нее гордо смотрят горы, пухлые облачка шаловливо играют с ней в прятки. А девочка-франтиха словно переодевается, в каждой излучине ловко меняя свои наряды. Вот она уже в длинном вечернем платье; полными пригоршнями раскидывает по глади ослепительно сияющие жемчужины, как бы приглашая: «Пойдите со мной в хоровод, стройные богатыри гор...»

Но иногда девочку охватывает печаль, и она плачет, плачет навзрыд. От Рисана, самого дальнего уголка бухты, до Црквице всего лишь несколько километров, а Црквице — место, известное всем метеорологам. «4 600 миллиметров осадков в год»,— сухо сообщает статистика об этом самом мокром месте в Европе.

Проезжаем Пераст. Узкая асфальтовая дорога извивается змеей, и не будь у нас на коленях карты, мы не смогли бы ориентироваться в этой карусели. Стрелка компаса крутится, восток то справа, то слева. Но что творится вокруг! По бирюзовой глади Боки словно подплыли два островка, на одном церквушка...

— А другой еще не занят, — говорит Роберт, когда мы остановились и достали фотоаппараты.— Тут можно было бы построить санаторий. А по возвращении из путешествия я бы с удовольствием поработал в неврологическом отделении. Вот где лечить-то!

Наш «проект» словно подтвердила маленькая деревня, притулившаяся на левом берегу. Она называлась Доброта.

Двадцать пятый поворот

У нас захватило дух, когда мы взглянули наверх. Ехали мы, ехали, приковав взоры к воде, и вдруг очутились в ловушке. Конец бухты, конец сказки Котора.

Когда-то в фильме о Средней Азии мы видели охоту на горных диких козлов. Охотники окружили стадо и загнали его на высокую скалу. И все-таки половина животных уходит от преследователей: козлы отважно бросаются в глубину, отталкиваясь ногами от скал.

Нас неведомые «преследователи» загнали в тупик на краю бухты. Загородили путь к отступлению — и давайте, козлы, наверх, в горы! Туда, на крутые скалы, где какой-то феодал понастроил крепостных стен, как будто эти кручи сами по себе недостаточная защита! Голова начинает кружиться, когда взглянешь в лицо надменным горам, когда увидишь каменные барьеры дороги и примешься считать ее виражи, вырубленные в отвесной стене. Последние повороты где-то на вершине скрываются в облаках. Мы объехали полсвета, но подобного не встречали даже в Кордильерах. Как будут вести себя наши «татры-805»?

Наполняем бензобаки до краев (с каким-то торжественным чувством, словно собираемся на великую битву), Ольда проверяет тормоза. Они обязательно понадобятся нам, как только мы вскарабкаемся наверх. Но до того времени главное слово предоставлено моторам.

В самом деле, удивительно, что об этой черногорской дороге так мало знают в Европе. Хорошо известны высокогорные трассы в швейцарских и австрийских Альпах. Но дорога, взбирающаяся из Котора на Ловчен, за несколько километров поднимается на тысячу метров.

— Здесь, на карте, возле самой дороги высотная отметка. Только никак не разберу, единица это или семерка. Не то 1 149 метров, не то 1 749.

Не успели мы и опомниться, как уже были в четырехстах метрах над Котором. Найти бы теперь местечко пошире, чтобы заснять Боку с птичьего полета. Улиточный след, по которому мы кружили всего час назад, теряется в туманной дали, горы расплываются, словно их задернули кисеей. На склонах, в которых вырублена дорога, тысячи маленьких стенок, плотин и галереи, сложенных из нескрепленного камня. Эти стенки свободно пропускают сквозь щели бурные потоки дождевой воды, отнимая у них губительную силу и не позволяя смыть в пропасть исполинские плоды человеческих рук. Тремя сотнями метров выше защитные стенки получили подмогу: здесь на пути стремительных потоков стоят одинокие сосны и туи, прочно укрепляя склоны своими узловатыми корнями.

Глубоко под нами, видимо в Троице, с небольшого аэродрома взлетает самолет. Вот он уже оторвался от земли. Забавно смотреть на летящий самолет сверху. Моторы наших «татр-805» упрямо поют свою песенку; они уже испытанные бойцы. Мы лезем вверх со скоростью семнадцать-восемнадцать километров в час.

— Заметь, Ольда, повороты пронумерованы.

Сейчас идет двадцать второй. Остановись на минутку, мы сделаем снимок.

Здесь работают три каменщика-черногорца, обтесывая известняковые плиты и сооружая из них защитную стенку.

Нет, они не хотят, чтобы их фотографировали, поворачиваются к нам спиной, а старый с негодованием протестует. И все же мы подружились: те услышали, что мы говорим на близком для них языке, что наши слова о том, какую важную работу они делают тут, звучат убежденно, что это не просто лесть. Сколько жизней сберегли их мозолистые руки, скольким шоферам придали уверенности эти каменные барьеры...

— Делаем, что умеем, — скромно говорит старый Блажо Вулович, — ведь в этом нет никакого чуда, посмотрите-ка.

Плиты — одна к одной, цемент в стыках скрепляет их в сплошную стенку, слегка наклоненную к проезжей части. После поворота стенка несплошная, плиты установлены с небольшими интервалами. Кое-где на них нанесены косые черные полосы, предупреждающие, чтобы шофер не заезжал так далеко.

— Немного выше обратите внимание на двадцать пятый поворот, — говорит один из молодых каменщиков. — Это бывшая граница между Австро-Венгрией и королевством Черногорией.

Слово «королевство» он выделяет особо: ведь это был островок независимости в море австрийского и турецкого порабощения.

На восемнадцатом километре от старта из Котора мы оказались в наивысшей точке перевала через Ловчен. Достаем из прицепов консервы и хлеб, чтобы пообедать на свежем горном воздухе и заодно предоставить моторам заслуженный отдых. Над нами возвышается вершина Ловчева, на ее склонах еще лежит снег.

— Слава богу, те тысяча семьсот метров, что отмечены на карте, относятся к Ловчену, — говорит Ольда. — А я уж думал, что эта дорога карабкается на самый верх.

Внизу смутно поблескивает гладь Боки, а над пропастями, выискивая добычу, парят горные орлы.

Иржи Ганзелка и Мирослав 3икмунд  / Фото авторов Перевод С. Бабина и Р. Назарова

Живопись на паутине

Автор этого очерка Айна Кессирер, сотрудник Нью-Йоркской публичной библиотеки, подробно изучила любопытное явление в изобразительном искусстве: живопись на паутине. Этот вид искусства появился в Тирольских Альпах свыше 200 лет назад. Даже те немногочисленные и разрозненные материалы, которые оказались в руках Айны Кессирер, позволили пролить свет на это незаслуженно забытое оригинальное искусство. Вот что она рассказала...

Это необыкновенное искусство родилось в долине Пустерия в южном Тироле, близ города Брунико. Создатели его, тирольские крестьяне, разработали технику рисунка на одном из самых непрочных материалов в природе — на паутине, которую они собирали с деревьев в своих садах или с потолков и углов домов.

Еще в средние века в долине Пустерия процветало изобразительное искусство. Здесь работали выдающиеся художники и граверы.

Великолепные фрески того времени до сих пор вызывают восхищение. Фасады домов, украшенные картинами и гравюрами на дереве, говорят о богатых культурных традициях жителей долины.

Художники из народа были обычно мастерами на все руки: они писали церковные картины и фрески, делали гравюры на дереве, рисовали по стеклу. Народные умельцы достигли большого мастерства в изготовлении тонких вышивок, рисунков на стекле, художественных вырезок из бумаги, орнаментов и рисунков, сделанных из птичьих перьев. И чем более хрупкими были эти шедевры, чем большего искусства и терпения они требовали, тем любовнее они сберегались народом.

И вот один из мастеров долины Пустерия, некий Элиас Прюннер, «изобрел» живопись на паутине. Объяснялось ли это тем, что долина, окруженная горами, была плохо связана с внешним миром, а художнику постоянно требовался доступный и дешевый материал для работы? Или же смелая фантазия подсказала ему возможность использовать такой хрупкий материал? Трудно сказать. Но в течение долгой горной зимы, когда покрытая плотным снежным одеялом долина безмятежно спала, у Прюннера было достаточно времени, чтобы под гул метели создавать «полотна» на паутине.

Что же представляет собой это искусство?

До нас дошло около 100 миниатюр, выполненных на паутине. Большинство из них находится в частных коллекциях (они бережно передаются из поколения в поколение), остальные картины — собственность монастырей и музеев.

Техника выполнения этих миниатюр довольно разнообразна: некоторые из них написаны акварелью, другие отпечатаны на паутине, как обычные гравюры, третьи представляют собой тончайшие рисунки китайской тушью.

В качестве «полотна» использовалась либо паутина обычных пауков, либо шелковистые прозрачные нити, выделяемые гусеницами шелкопряда.

В описаниях этих рисунков обе разновидности «полотен» называются просто паутиной. А некоторое различие между ними можно уловить разве только с помощью микроскопа. Паутина травяных пауков и обычного домового паука более эластична и значительно тоньше нитей шелкопряда. Обычная толщина нити шелкопряда — 13—26 микрон, толщина нити паука — от 0,03 микрона до 2—3 микрон.

Прежде чем превратиться в «полотно», паутина подвергалась некоторой обработке: ее очищали и натягивали на картон. Иногда для большей прочности ее пропитывали молоком, разбавленным водой.

Большинство картин на паутине — это миниатюры, сделанные акварелью (с примесью белка). Часть картины красками не покрывалась, создавался только прозрачный фон. Это подчеркивало необычность материала. Такие детали, как глаза, волосы, рисовались легкими мазками, а цветы, гирлянды и ленты, часто окаймлявшие центральное изображение, наносились густым слоем краски. В углу миниатюры художник изображал маленького паучка. Такая эмблема символизировала то, что «полотно» изготовлено из паутины.

До нас дошло несколько миниатюр, выполненных китайской тушью при помощи кисточки. Рисунок настолько тонок, что трудно поверить, что он делался кисточкой, а не пером. Но нельзя забывать, что перо порвало бы паутину. По-видимому, художники работали очень тонкими кисточками, сделанными из перьев бекаса. Но, пожалуй, самое удивительное то, что паутина служила материалом даже для гравюр. Почти невозможно себе представить, как такой тонкий материал мог выдержать сложный процесс печатания с металлических пластин, но тем не менее паутина натягивалась на плоскую поверхность и подвергалась давлению под прессом.

Живопись на паутине поражает своей прозрачностью. Если картину поместить на свет, ее можно рассматривать и с обратной стороны.

Очень часто эти картины вывешивались в окне, чтобы их можно было рассматривать на свет. А иногда их заключали между двумя стеклами в красивую деревянную рамку.

Средние габариты картин, выполненных на паутине, не превышали размера современной почтовой открытки. Самая маленькая картина имеет в длину 10 сантиметров и в ширину 7 сантиметров.

Мы очень мало знаем об Элиасе Прюннере. Известно лишь, что он творил в середине XVIII столетия, и хотя профессионалы художники называли его «посредственным» живописцем, его картины впоследствии очень тщательно разыскивались.

До нас не дошло ни одной картины, подписанной Прюннером. Мне удалось обнаружить в замке Амбрас четыре анонимные работы, выполненные на паутине.

Капитан стражи замка Иоганн Примиссер писал в 1777 году в своей небольшой книжке «Краткие сведения о редкостях замка Амбрас в Тироле», что среди ценностей замка были и картины на паутине.

Возможно, он имел в виду картины Иоганна Бургмана, ученика и последователя Элиаса Прюннера. Этот художник также происходил из долины Пустерия. Он начал свою деятельность как церковный художник, но успеха не имел и был бы наверняка давно забыт, если бы не занялся живописью на паутине. В настоящее время известно около 67 картин Бургмана.

Другим последователем Элиаса Прюннера был его родственник Иоганн Прюннер. Он первый предпринял попытку создать гравюру на паутине (до нас дошло четыре его гравюры). Его тончайшая гравюра «Мадонна с младенцем» — вероятно, самая старая из дошедших до нас гравюр на паутине.

Живопись на паутине привлекла и некоторых других художников из долины Пустерия и из Зальцбурга. Некоторые работы тирольских живописцев являются копиями известных картин, но выполнены они в очень своеобразной манере. Примером может служить та же «Мадонна с младенцем», которая находится в Честерском соборе в Англии. Это миниатюрная копия прославленной «Мадонны» Лукаса Кранаха Старшего.

После смерти Бургмана в 1825 году живопись на паутине почти совершенно угасла. И лишь в семидесятых годах XIX века она возродилась в северном Тироле. Но художники пользовались паутиной из долины Пустерия — того уголка страны, в котором зародилось это искусство. Они рисовали в основном тирольские пейзажи и жанровые сцены из народной жизни. Особенно популярны были миниатюрные копии картин известного австрийского художника Франца Дефреггера. Картины по-прежнему пользовались большим успехом.

В конце девяностых годов прошлого столетия девушка из американского города Фейетвилла (штат Теннесси) прочла об этом уникальном искусстве в одном из журналов и предприняла попытку повторить опыт тирольских живописцев. Ей потребовалось два года, чтобы создать первую картину. Первый опыт оказался довольно успешным, и она прекрасно овладела техникой живописи. И, наконец, недавно на одной из выставок в Вене демонстрировались миниатюры на паутине работы современного австрийского художника Юстинуса Содана. Хочется надеяться, что это не последние попытки.

Айна Кессирер Перевод с английского Г. Бена

Емилиян Станев. Сквозь снег и ветер

Вечером, когда стая диких гусей покидала тихий залив большой реки, снегопад усилился.

Низкое непроглядное небо, казалось, рассыпалось на миллиарды частиц, которые бесконечными хороводами устремлялись к земле. В сумерках мглистой зимней ночи спинки гусей белели от мелкого зернистого снега. Он отяжелял крылья, забивался ледяными иглами в вытянутые шеи, застилал глаза...

Более слабые птицы, жалобные стоны которых раздавались где-то в конце большой клинообразной стаи, теряли равновесие и, закруженные вихрем снега, отставали. Вьюга относила их вниз, в пропасть, где едва виднелась белая равнина. Тогда строгие крики четырех вожаков заставляли стаю сбавлять скорость. Старые гуси ободряющими вскликами призывали отставших. Цепь растягивалась, принимала измученных птиц и, словно подчиняясь команде ведущего, снова начинала махать в такт крыльями.

Ритмичный шум крыльев сливался со свистом ветра и придавал птицам смелость.

Гуси стремились лететь строго горизонтально, один за другим — так было легче.

Несколько раз ведущий пытался поднять стаю выше, где, как ему подсказывал инстинкт, ветер слабее. Но его уставшие товарищи не могли следовать за ним. Число отставших увеличивалось.

Когда их крики стали уж совсем отчаянными, ведущий отделился от клина. Его место занял другой сильный и опытный гусь.

Старый вожак спустился немного, собрал отставших птиц, выстроил их по короткой наклонной линии и стал во главе ее. Так за большой цепью потянулась другая, которая все время увеличивалась. Несколько минут гуси летели безмолвно. Стая входила в узкое ущелье. Бдительность ведущего усилилась. Птицы уже видели занесенные снегом горы и слышали сквозь шум вьюги рев реки. Вожак тревожно вертел головой. Его маленький глаз поминутно устремлялся то вверх, где встречал густой рой снежинок, то вниз — на извивающуюся черную линию воды. Время от времени ведущий окликал всех тихим, но строгим гарканьем, на которое хором отвечали старые гуси.

Вдруг послышался свист стремительно рассекаемого воздуха. Один из вожаков издал несколько предупреждающих криков.

В ночной темноте, словно светлые тени, проплыли три лебедя. Они летели безмолвно, вытянув длинные шеи.

Стая заволновалась, как бы приветствуя их. Но лебеди проследовали молчаливые, надменные и исчезли, поглощенные вьюгой.

Долгое время птицы не могли успокоиться. Эта встреча напомнила им о летних вечерах на берегу большой реки, о ее зеркальных водах, о плодородных полях, о тихих румяных зорях. Когда стая миновала ущелье, в котором злобно бесновалась вьюга, крики гусей стали еще возбужденнее. На равнине виднелось громадное, похожее на сияние светлое пятно. Оно звало, обещало прибежище...

Но строгие клики ведущих заставили молодых гусей умолкнуть. Отрывистое гарканье вожаков предупреждало об опасности. В снежной мгле неожиданно блеснули тысячи ярких точек. Огненная панорама города одновременно и притягивала и пугала. Через несколько минут гуси уже летели над улицами. Они видели черные фигуры людей, разноцветные рекламы, автомобили, которые тонули в сугробах, ощущали тяжелый запах дыма. Город казался им оазисом, где зима была не такой суровой.

Привлеченные светом, измученные птицы незаметно спускались все ниже и ниже. Цепи расстроились, порядок был нарушен. Напрасно вожаки издавали тревожные крики. Некоторые гуси отстали и разлетелись в светящейся мгле в разные стороны.

Два часа бороздили птицы небо над городом, собирая своих товарищей. Только к полуночи стая вырвалась из предательского света и снова устремилась по течению реки. Сейчас гарканье гусей было отчаянным. Оно звучало тихо, как стон. Птицы искали место для отдыха.

Далеко от города, на реке, они заметили маленький продолговатый островок. Облетев его несколько раз, гуси спустились к низким ивам и сразу умолкли.

Несколько минут стояли они неподвижно в снегу, из которого торчали только их длинные шеи. Затем один за другим вошли в черную воду и жадно обшарили берег. Утолив голод, птицы легли в снег и, спрятав голову под крыло, тотчас заснули. Только вожаки бодрствовали.

Вьюга стихла. Мгла на полях начала рассеиваться. Горизонт расширился и еще ярче осветился желтым сиянием города. Над островом пролетели со свистом маленькие стаи птиц.

Неожиданно один из сторожей издал громкий крик. Он заметил тень выдры, которая бесшумно плыла к острову. Гуси встрепенулись и поднялись в воздух. Но один замешкался, и все услышали его предсмертный стон.

Стая попыталась сесть опять, но сильные мышеловы", спавшие в ивах, испугали ее.

Тогда вожаки повели гусей к горе.

Несколько раз птицы пытались перелететь через ее вершину. Они потеряли в темной холодной мгле многих товарищей. И все же стая вернулась, снова построилась, набрала высоту и опять устремилась на юг.

Но вот наступило утро — серое, безнадежное, холодное. Казалось, что свет исходит не от неба, а от снега. Измученные гуси сели на берегу маленькой горной речушки, недалеко от додана; громадное деревянное колесо напоминало о людях и заставляло быть начеку. Стая уменьшилась наполовину. На грудках птиц висели кусочки льда, усталые крылья были опущены. Большинство гусей легло в снег и заснуло.

Над ними зловеще кружились болотные ястребы, а в кронах ив сидели и терпеливо ждали громадные белые мышеловы.

Целый день гуси летали над рекой. Белое поле было полно опасностей. Птицы видели людей и повозки, которые прочерчивали паутинки дорог; видели заснеженные села, откуда доносились клики их прирученных собратьев: они словно звали путешественников спуститься в теплые дворы. Иногда раздавался выстрел, что-то свистело в густом, холодном воздухе. Испуганные птицы разлетались, а затем поднимались еще выше над негостеприимной землей. Но кто-нибудь из них отделялся от искривленной цепи, и другие видели, как он беспомощно садился на поле и звал товарищей отчаянным гарканьем.

Только к вечеру вожаки обнаружили большое незамерзшее болото, в водах которого голодные и измученные птицы обрели настоящее убежище. Там они нашли трех лебедей, что встретились им минувшей ночью, и многих своих товарищей.

Всю ночь гуси наполняли опустевшие зобы, ныряли и весело плескались.

Утром погода улучшилась. Небо поднялось, облака разорвались, на востоке разгорелась заря, и болотные воды покрылись легким румянцем. Радостно перекликаясь, гуси готовились к далекому путешествию через синие горы, туда, где их ждали теплые берега Эгейского моря и устья полноводных, никогда не замерзающих рек.

Вот вылетел старый вожак и ударил широкими крыльями звенящий от мороза воздух. За ним легко поднялся второй, затем третий, четвертый. Казалось, две наклонные линии клина выросли прямо из алых вод болота. Взмахивая в такт крыльями, вытянув шеи, бодро и стройно летели птицы над молочно-белой землей.

Как громадный сугроб, лежала внизу равнина, укрытая туманом. Она словно звала птиц. Но те смотрели вперед, в синь горизонта, где едва различалась спокойная и теплая морская ширь.

Рисунки Б. Берендгофа Перевод с болгарского Т. Карповой

Тезки вулканов

В моей практике был однажды досадный случай. В одном из районов Краснодарского края, перспективном с точки зрения нефтеносности, заложили разведочную скважину. Когда бур достиг глубины 1 500 метров, выяснилось, что скважина оказалась «сухой». Ее закрыли. Месяцев через пять из-под задвижки начал просачиваться темно-зеленый ручеек. Выпущенный на волю, он вырвался мощным фонтаном. Но ожившая скважина дала не более тонны нефти и снова надолго «засохла».

Дело в том, что при бурении были вскрыты глинистые осадки, в которые нефть просачивалась по мельчайшим капиллярам. Промышленного значения такой приток — несколько десятков килограммов за сутки, — конечно, не имеет. Скопившие» в скважине за долгое время, нефть начала рваться «на воздух». Получилось нечто вроде искусственного грязевого вулкана.

Грязевые вулканы часто встречаются в нефтегазоносных районах. Порой извергаемые ими грязевые массы содержат нефть и воду. Прежде всего надо сказать, что называют их «вулканами неправильно. Название это сохранилось за ними с тех пор, когда их действительно принимали за настоящие вулканы. Сейчас природа их хорошо изучена и установлено, что никакого родства между ними и настоящими вулканами нет.

Но проявляют себя грязевые вулканы, будто желая оправдать свое название, довольно бурно. Например, извержение грязевого вулкана Горелое пекло на Таманском полуострове в 1794 году сопровождалось землетрясением и гулом, который был слышен в радиусе до пятидесяти километров. А во время последнего «буйства» азербайджанского грязевого вулкана Локбатан в феврале 1935 года произошел сильный взрыв, и поток сопочной брекчии высотой до 30 метров и шириной до 200 метров двигался со скоростью 20 метров в сутки. Извержение грязевого вулкана Большой Боздаг в 1902 году повлекло за собой человеческие жертвы.

Похож грязевой вулкан на своего тезку и внешне. Это возвышенность конической формы с кратером, иногда довольно больших размеров. Конус Локбатана имеет высоту 650 метров, а грязевой вулкан Тоурагай возвышается на 300 метров, и диаметр его кратера достигает 400 метров. Известны и маленькие грязевые вулканы. Особенно их много на Таманском полуострове. Их конус с усеченной вершиной меньше чайного блюдечка.

При некотором внешнем сходстве магматических вулканов и грязевых существует коренное отличие в их природе. Первые изливаются раскаленными лавами с глубин порядка сорока-пятидесяти километров, где температура 1200 — 1500 градусов Цельсия, вторые порождаются углеводородными газами, залегающими в осадочных породах на сравнительно небольшой глубине.

М. Бальзамов, кандидат геолого-минералогических наук. Герой Социалистического Труда

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №02 за 1960 год

Дальний рубеж

Рожденный океаном

Ее зовут «Северянка»

Земля и солнце Туниса

Артур Лундхвист. Вулканический континент

Здесь горы выше неба...

По веревочной лестнице

Там, где скачет Дунаец

М. Немченко. Летящие к братьям

Ворота Индии

Последние из «затерянных миров»

Белая тьма

В плену у солнца

По дорогам мира

Живопись на паутине

Емилиян Станев. Сквозь снег и ветер

Тезки вулканов