Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №03 за 1960 год

На родине «Марсельезы»

Каждый, кто приезжает в Марсель, не преминет подняться на холм де ля Гард. Отсюда открывается панорама города и его окрестностей: кварталы домов, старый и новый порты, множество скалистых островов (в том числе остров Иф, в крепости которого, по преданию, был заточен граф Монте-Кристо). Отсюда видна и небольшая бухта, в глубине которой в VI веке до нашей эры греки основали колонию Массалия. С этого момента и начинается летосчисление Марселя.

Немало пережил город за 25 веков: расцвет греческого искусства в западном Средиземноморье и пунические войны, нашествие вестготов и крестовые походы.

Много славных страниц вписал Марсель в новую и новейшую историю Франции. Здесь родилась «Марсельеза». Ее патетическая мелодия, принесенная в восставший Париж волонтерами марсельского батальона, победно звучала во время штурма королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 года. Позднее этот «Гимн марсельцев» стал национальным гимном Франции.

В мае 1921 года в Марселе происходил I съезд Французской коммунистической партии.

Здесь в 1944 году, в суровое время второй мировой войны, марсельцы вели ожесточенные бои с немецко-фашистскими оккупантами.

Здесь в послевоенные годы докеры не раз отказывались грузить оружие, заявляя свое категорическое «нет!» колониальной войне и гонке вооружений.

Марсель сегодня — это крупнейший город и порт на средиземноморском побережье Франции. Здесь сконцентрировано 40 процентов мощностей нефтеперерабатывающей промышленности страны, имеются большие машиностроительные заводы и судоверфи, текстильные и консервные фабрики. По населению (700 тысяч) Марсель уступает во Франции только Парижу, по развитию промышленности стоит на третьем месте после столицы и Лиона и занимает первое место среди морских портов страны по грузообороту.

На зеленом холме высится памятник жертвам моря.

Бухта, на берегах которой когда-то родился Марсель, давно уже стала мала для города. Причалы нового порта протянулись на 27 километров. Это целый лес кранов и пароходных труб, скопление гигантских пакгаузов и баков для нефти. Свыше 15 тысяч судов и полтора миллиона пассажиров прибывают сюда ежегодно из разных стран мира.

Суда с флагом Советского Союза — частые гости марсельского порта. Они привозят зерно, железную руду, каменноугольный пек, хромовую руду. От причалов марсельского порта отходят в СССР суда с прокатом черных металлов, какао-бобами, изделиями текстильной промышленности.

Пожалуй, нигде во Франции не любят так рыбную ловлю, как в Марселе. Едва из-за длинной каменной гряды, уходящей далеко в море, покажется солнце, как причалы порта заполняют любители-рыболовы. А в воскресенье здесь просто трудно найти свободное место. Марсельцы нередко приходят сюда всей семьей и проводят за удочкой или спиннингом воскресный день.

Вдоль набережной порта стоят рыбачьи баркасы, сейнеры рыболовецких компаний, прогулочные яхты состоятельных любителей водного спорта.

На заднем плане — дома, построенные на месте недавних руин: Марсель сильно пострадал в годы второй мировой войны.

Последние приготовления к выходу в море. Тщательно чинит рыбак сеть, чтобы не упустить драгоценный улов.

На промысел идут обычно ночью, а ранним утром рыбаки спешат в Марсель. Кто придет раньше, тот сможет выгоднее продать свой товар. Недаром говорят: «Первая рыба вдвое дороже последней».

«Мало уметь поймать — надо уметь и продать», — шутят рыбаки.

Правда, продать такую ценную рыбу, как морской волк, довольно легко: она пользуется большим спросом.

А вот торговцам морскими ежами приходится потруднее. Чтобы сбыть «экзотический» товар, надо много находчивости и остроумия.

Это оригинальное здание на железобетонных опорах стоит на бульваре Мишеле. Название его не менее своеобразно, чем внешний вид: «Город Света». Автор проекта — известный архитектор Корбюзье — хотел создать идеальное здание будущего. Однако квартиры в этом доме обходятся жильцам очень дорого.

Вверх от старого порта тянется Каннебьер — центральный проспект Марселя.

На первый взгляд он ничем не отличается от улиц многих европейских городов: тот же шумный поток людей и автомашин, яркие рекламы, белые столики на тротуарах. Но если приглядеться внимательнее — увидишь в людском потоке гитаристов из Испании в черных бархатных накидках, индийского фокусника, показывающего свои «чудеса» прохожим, певца, дающего импровизированный концерт прямо на улице.

Яркие краски, разноязыкая пестрая толпа, карнавал национальных костюмов — таков Каннебьер. Марсельцы говорят: «У Каннебьера — своя атмосфера».

Парк Шано знаменит тем, что здесь ежегодно проводится Международная ярмарка. Осенью 1959 года проходила очередная, 35-я ярмарка, в которой впервые приняла участие Украинская ССР.

Павильон Украины был в центре внимания. За две недели его посетило около полутора миллионов человек.

В один из дней в дирекцию выставки пришел пожилой рабочий. Он попросил передать памятный подарок Н.С. Хрущеву. Марсельская школьница принесла альбом с видами города в подарок любой девочке Советского Союза, которая захочет с ней переписываться. «Получить такое письмо — моя мечта», — сказала она. Тысячи таких теплых слов были написаны в книге отзывов.

Вот некоторые записи:

«Мы с удовольствием осмотрели экспонаты выставки. Спасибо! Добро пожаловать еще!»

«Я восхищен вашим великим народом и желаю от всего сердца, чтобы Франция и СССР развивали культурные связи».

«Да здравствует франко-советский союз!»

Фотоочерк Г. Кульчицкого

Путешествие на экране

Среди многих богатых возможностей, которыми обладает кино, пожалуй, самая замечательная — его способность переносить зрителя в любой уголок Земли, туда, где побывал кинооператор.

В своей статье «Географические кинофильмы — в школу» учитель географии Д. Ковалев правильно оценивает возможности географического фильма и силу его воздействия.

Мы делаем немало видовых фильмов. Для производства их при Московской киностудии научно-популярных фильмов создано специализированное творческо-производственное объединение «Географический киноатлас», научным руководителем которого является известный ученый и путешественник академик Д. И. Щербаков.

Для пропаганды этих фильмов в Москве, при Доме союзов ВЦСПС, организован «Клуб кинопутешествий». Его ежемесячные собрания пользуются огромным успехом. Таким же успехом пользуются и публичные лекции в Политехническом музее, сопровождаемые видовыми фильмами.

Но все это — только капля в море. Ценнейшие пособия по географии, уникальные материалы, редчайшие съемки до массового зрителя, в том числе и до учащихся, почти не доходят, если не считать случаев демонстрации их по телевидению. Впрочем, и это делается без всякой системы, совершенно неожиданно — в порядке «заполнения» антрактов.

В массовом прокате видовые фильмы, напечатанные малым тиражом, проскакивают как метеоры. Они «расписываются» по кинотеатрам, а школам, клубам, отделениям Географического общества они порой просто недоступны.

Вместо того чтобы заказать художественно полноценные и методически грамотные картины, «Школфильм» Министерства просвещения РСФСР переделывает географические фильмы в «более педагогичные», а на деле иногда просто в скучные наукообразные ленты. Географические фильмы, выпускаемые нашими киностудиями, после перемонтажа так «улучшаются», что оказываются иногда по качеству ниже своих «первоисточников». Не имея хороших технических средств, «Школфильм» не озвучивает естественными шумами видовые фильмы, что и порождает «безгласных львов» и «немые водопады».

Письмо Д. Ковалева наводит на мысль, что в некоторых случаях более целесообразно вместо так называемого школьного проката продавать школам особенно ходовые видовые фильмы, как продаются другие наглядные пособия и диафильмы. Напечатанные на негорючей узкой пленке, они безопасны в хранении и просты для показа на школьной кинопередвижке. Учитель сможет в нужное время включить этот фильм-пособие в программу классных и внеклассных занятий.

Свои фильмотеки полезно создать и при районных отделениях общества по распространению политических и научных знаний, при вузах, музеях, крупных клубах. Это поможет по-настоящему ввести кино в учебный и пропагандистский процесс, сделать его подлинным помощником учителя и лектора.

Думаю, что кинематографисты решительно поддержат и предложение Д. Ковалева о том, что вместо многочастевых фильмов, непригодных для урока, пора установить типовую длину короткометражного видового фильма для массового и школьного проката — 10 минут, или одну часть.

Единственно, в чем я не могу согласиться с Д. Ковалевым, — это с его жалобами по поводу исключения из штатного расписания школ должности киномеханика. Мне кажется, что каждый учитель может овладеть немудреной техникой демонстрации школьного кинофильма.

В. Шнейдеров, творческий руководитель объединения «Географический киноатлас», заслуженный деятель искусств РСФСР

Курс на кинофикацию

В письме учителя Д. Ковалева совершенно правильно выдвинута важная задача — нужно добиться максимальной кинофикации преподавания географии.

Особенно велико значение кинопреподавания для вечерних и сменных школ рабочей молодежи, в которых на географию предусматривается в два раза меньше времени, чем в обычных школах.

Демонстрация на уроках географических кинофильмов позволит быстрее и полнее донести до учащихся необходимые знания. Пожалуй, нет такого раздела географии, который нельзя было бы преподнести при помощи учебного фильма. Возьмем, например, раздел «Поверхность суши» из программы для пятого класса. На его изучение в вечерних и сменных школах отводится 3 часа. Весь материал этого раздела можно проиллюстрировать тремя кинофильмами, на демонстрацию которых потребуется всего 28 минут.

Программа по географии седьмых, восьмых и девятых классов дает еще большие возможности для кинофикации уроков.

Поэтому задача органов народного образования и школ заключается в том, чтобы положить конец исключительно словесному методу обучения географии. Нужно стремиться, чтобы все уроки географии сопровождались демонстрацией кинофильмов.

Есть ли для этого условия в наших вечерних и сменных школах рабочей молодежи? Да, есть. Большинство их имеют свои звуковые киноаппараты или могут использовать киноаппаратуру других школ.

Но, к сожалению, фонд учебных кинофильмов в районных фильмотеках очень мал. Часто бывает так, что на 50 школ имеется только 5 экземпляров необходимого фильма.

Вероятно, Министерству просвещения РСФСР необходимо увеличить тираж учебных кинофильмов.

Прав Д. Ковалев и в том, что еще очень мало цветных и звуковых учебных кинопособий. Первые почти не выпускаются, а из 119 географических кинофильмов, приведенных в справочнике Учпедгиза, 73 — немые.

Некоторые кинофильмы безнадежно устарели. Из указанных выше 119 географических кинокартин 52 выпущены до 1950 года, из них около 20 — до 1941 года! Всем ясно, что нельзя иллюстрировать рассказ об экономике Западной Сибири фильмами, выпущенными в 1937 году. Ведь уже нет той Западной Сибири, а есть преобразованная за эти 22 года новая Западная Сибирь. Также нельзя показать и хозяйство Грузинской ССР по фильму, выпущенному в 1948 году. В помине нет той Камчатки, которую мы показываем в фильме выпуска 1946 года.

Закон об укреплении связи школы с жизнью требует от нас, чтобы обучение в школах было связано с жизнью текущего дня, а не с далеким прошлым. Министерству просвещения РСФСР необходимо пересмотреть весь фонд учебных кинофильмов и дать школам больше цветных и звуковых кинокартин, раскрывающих все многообразие нашей жизни.

Н. Матвеев, инспектор школ Мосгороно.

У родников «серебряной воды»

Невысокий, жилистый, с лицом, продубленным горными ветрами, он пришел на открытие научной конференции чуть ли не раньше всех, занял место в одном из первых рядов, у ног поставил тяжелый сундучок. Внимательно слушал доклады, что-то записывал в свою красную книжечку делегата. А в перерыв разыскал одного из докладчиков, члена-корреспондента Академии наук, отозвал в сторонку:

— Хочу тебе показывать, что принес.

И открыл сундучок. Он был полон всевозможных руд и минералов. В строгом порядке лежали тут кроваво-красные комки киновари и прозрачные фиолетовые кристаллы флюорита, бурые куски железной руды и холодные кварцы, зажавшие в крепких своих ладонях крупицы чистого золота, множество других редких руд, собранных в Алтайских горах.

Две головы склонились над сундучком: черная, с жесткими волосами, пронизанными сединой — голова алтайского следопыта Анчи и светловолосая, тоже начинающая седеть, — ученого-геолога, больше двух десятилетий своей жизни отдавшего изучению Алтайских гор.

Анчи Бехтеновичу Чунижекову перевалило за восемьдесят.

— Ой, сколько Катунь вода ушел, пока живу! — удивляется он сам.

Я удивляюсь больше. Разве этому крепкому подвижному человеку с веселыми искорками в узких глазах дашь столько?

Четырнадцать лет ходил Анчи с геологами. В 1952 году в верховьях таежной Каракокши нашел магнетитовую руду. Месторождение названо Чунижековским.

— А теперь с геологами не ходите?

— Отдыхаю теперь. На пенсию недавно ушел.

— Ну, вам теперь только в гости к сыновьям ездить.

— Гости — хорошо. Однако горы тоже гости надо. Сорок километр Улаган ходил, волк стрелял. Тогда нашел один гора киноварь и с кальцитом. Конференция пришел: давай покажу, где есть киноварь.

Словно знал старый следопыт, что именно к киновари и будет в значительной степени приковано внимание конференции.

Что можно выдать на-гора?

Страна сделала первый шаг в семилетие. А когда вступит на его последние крутые ступени, станет неизмеримо богаче, сильнее, красивее во всех своих уголках. В том числе и на пространствах за Уралом, которые еще не в столь далекие времена называли «медвежьим углом». Вот в одном из самых «медвежьих» и состоялась минувшим летом конференция по изучению и развитию производительных сил Горного Алтая.

Горный Алтай... Край снеговых вершин, из которых многие еще не имеют имени: на них не ступала нога человека. Край нехоженых и некошеных горных лугов такой плодородной силы, что в их травах и цветах теряется одинокий всадник. Край дремучей тайги и знойных полупустынь, бешеных горных рек и тихих озер. Край древнего народа, насчитывающего тысячелетия истории и четыре десятилетия подлинно человеческого существования. Много ответственных задач поставила перед ним семилетка. Как лучше выполнить их?

В трех секциях: горнорудной и геологической, лесопользования и сельскохозяйственной — ученые Москвы, Ленинграда и Сибири вместе с алтайскими партийными и хозяйственными работниками, с геологами и агрономами, с колхозниками и лесоводами и вели об этом на конференции серьезный разговор.

Вклад Алтая может быть очень весомым. Почему каждую осень ложатся прахом дремучие травы субальпийских лугов? Неисчислимые стада могут кормить они. И не только свои, горные, которые надо множить и множить, а и степные, если пригонять их сюда на нагул. В эшелоны сливочного масла и сыра, непревзойденного по своим качествам, обратились бы тогда алтайские травы.

Великими богатствами готовы одарить людей и алтайская тайга и необузданные, сильные реки. И горы. О них шел в геологической секции горячий спор.

— Горный Алтай, товарищи, — это прежде всего и главнее всего ртуть. Здесь вырисовывается одна из ведущих ртутнорудных провинций Союза. Ей необходимо самое серьезное внимание.

— Позвольте, а железо вы со счета сбрасываете? Ведь, как вам известно, дорогой, запасы только Инского и Белорецкого месторождений уже достигли трехсот миллионов тонн. Я уж не говорю об общих перспективных запасах железа по Горному Алтаю, которые выявлены в самое последнее время. Кстати, и по разнообразию, полноте гаммы железных руд ни один район Западной Сибири не сравнится с Горным Алтаем.

— Батенька мой, что там ваша гамма! Вы скажите, какой металл легче перебрасывается из труднодоступных горных районов — железо или золото? Открытые недавно месторождения совсем по-новому ставят вопрос.

— А цветные? Что же вы думаете, при общности геологической структуры с Рудным Алтаем и по соседству с ним тут нет подобных крупных месторождений? Они просто недоразведаны.

Слушаешь и поражаешься: целый заповедник драгоценнейшего из того, что может хранить земля. И это Горный Алтай, который по странной иронии судьбы издавна считался районом бесплодных недр. Сколько разнообразнейших богатств может дать край! А ведь всесторонний, глубокий поиск еще только начинается. Но на первом месте сейчас все-таки должна быть ртуть. Ее уже в этой семилетке надо выдать на-гора.

Задание серьезное: ртуть нелегко дается в руки. «Серебряная вода» — так переводится латинское название ртути, одного из самых удивительных металлов на земле. Единственный металл — жидкость, неуловимая, текучая при обычной температуре, и единственная жидкость тяжелая, как металл, самая тяжелая среди всех жидкостей, известных людям.

У ртути неудобная для людей особенность — необычайная распыленность по земной коре. Только две сотых процента, одна пятитысячная часть того, что хранят недра земли, собрано в более или менее крупные месторождения. Остальное рассеяно настолько, что практически не поддается извлечению. У нас ртуть добывают в Средней Азии и на Украине. Здесь, в Горном Алтае, ученые, геологи, горняки давно и упорно охотятся за неуловимой «серебряной водой». Они уже нашли ее родники. Один из них, Акташ, где много лет назад старатели с обушком и тачкой пробивали первые штольни, дает самую дешевую ртуть в стране. Другие родники, может быть еще более щедрые, таятся в глубинах, и к ним прокладываются первые тропы.

По следам поисков алтайской «серебряной воды» я и отправляюсь после конференции.

Дорога ведет к Белому камню

Чуйский тракт уводит в горы. Вот прошумела у тракта Катунь. Выбравшись из горного лабиринта, спешит в степь и там, слившись с Бией, становится многоводной Обью. Вот ушли назад просторные горные долины, где на зеленых склонах много новых построек, размашистых полотен кукурузы, овса, сеяных трав.

За Онгудаем прощаемся с цветистыми лугами. Хрящеватые громады с длинными шлейфами осыпей пришли им на смену. На придорожных указателях в особом изобилии появились восклицательные знаки, предупреждающие о поворотах. Это снова повстречались мы с Катунью. Гордая былинная река! Мчится, грохоча на порогах. Не одну гранитную преграду сокрушила, спускаясь с четырехкилометровой вышки, от ледников Белухи. Около полутора тысяч рек в Алтайском крае, а такой своевольной, как Катунь, нет ни одной.

На конференции не забыли и о Катуни: пора заставить ее работать на людей. Тридцать три миллиарда киловатт-часов электроэнергии, как утверждают ученые, может давать Катунь ежегодно, если взнуздать ее плотинами. К тому же, стиснутая скалами, она, как ни одна другая река Сибири, удобна для возведения прочных и дешевых гидросооружений.

— Представьте себе, — говорил один из докладчиков, — как преобразит край за регулирование Катуни. Река, по которой и самые отчаянные плотогоны не решаются сплавлять лес, станет судоходной на пятьсот километров в глубь гор. В районы, связанные с миром пока только автомобильным, а то и вьючным транспортом, придет просторная и дешевая водная дорога, доставит туда строительные материалы, машины, оборудование, товары.

Этой весной на берега Катуни и ее главных притоков должны выйти изыскатели, чтобы еще через год приступить к ее укрощению. Первой на очереди будет электростанция на притоке Катуни — Чуе, недалеко от Акташа. Она даст самую дешевую, дешевле ангарской, энергию будущим предприятиям и селам отдаленного и труднодоступного юго-восточного алтайского высокогорья.

...В пустынной долине, обставленной горами, показался новенький, словно целиком откуда-то перенесенный поселок. Опрятные деревянные дома с террасами и палисадниками выстроились в кварталы у подножия горы.

— Начинается Акташ, — указывает на поселок шофер.

— Как это начинается?

— Тут только жилой поселок рудника, а сам Акташ в горах. Акташ — по-алтайски Белый камень. В камне он и есть, в скалах.

Ныряем в тесное крутое ущелье. Через несколько километров подъема миновали спрятанный тайгой поселок рудоуправления. Дорога, продираясь сквозь тайгу, огибая скалы, продолжает лезть вверх. Белая от пены речка, вся из шумных водопадиков, скачет по камням и буреломам. Натужно стонет наш вездеход. Почти физически ощущаешь, как ему трудно, невмоготу преодолевать крутизну.

Наконец, развернув машину на отчаянной петле над обрывом, шофер доставляет нас в третий по счету поселок. Тайга осталась внизу, не одолев высоты: две тысячи четыреста метров. Узнаю: поселок называется Средним и живут в нем металлурги. Над поселком, в отдалении, прилепился к горному склону небольшой завод. У его подножия розовый постамент отвалов. Это переработанный и выброшенный камень, из которого выжата ртуть. Грузовики с камнем спускаются к заводу откуда-то сверху.

— С Акташа руду везут, рудник еще выше.

Серпантином горной дороги лезем выше. Перед глазами море цветов. Это расстилаются ковры высокогорья — альпийские луга. Одни склоны пестреют всяческими цветами, собранными вместе. На других кусками сине-фиолетового бархата сплошные заросли тяжелых и крупных аквилегий. А местами словно кружат над камнями миллионы лимонно-желтых бабочек. Это колонии альпийских маков на гибких шершавых стебельках.

Цветочные ковры обрываются у рыже-белых откосов. Высота 2 700. Вот, наконец, и Акташ. Черные отверстия штолен, окантованные бревнами, врезаны в откосы. Входим в один из ближних и невольно отступаем назад. В лицо дохнуло знобящим холодом.

Вот она, «серебряная вода»!

Постепенно глаз привыкает к слабому свету карбидок, предусмотрительно захваченные ватники и сапоги оберегают от мороза. Вечная мерзлота! Хрустит под ногами лед, сковавший рельсы узкоколейки. Тяжелые ледяные сталактиты свисают с потолка, ослепительна россыпь ледяных кристаллов на стенах.

Штольня приводит в огромный подземный зал, купол которого тоже весь в бриллиантовом сверкании.

— Четырнадцать метров высота, — говорит сопровождающий, — можно разместить нормальный четырехэтажный дом. А есть и двадцатичетырехметровые камеры.

Гора источена множеством подобных камер. На техническом языке такие выработки называются системой открытых камер с нерегулярным оставлением целиков. В этом особенность и сложность ртутного рудника. Тут не разрабатывают пластов, как в других шахтах.

Камера, в которую мы попали, выработана. Теперь будут прощупывать породу, которая служит ей сводами и стенами. Для этого надо прежде закрепить, превратить в опору выработанные пустоты, чем-то запломбировать их, как дупла в зубах. Это сделают с помощью... воды. Заполнят камеру водой, а вечная мерзлота превратит ее в ледяной цемент.

В одной из камер я вижу ярко-красную полосу, врезанную в камень стены. Киноварь, «драконова кровь». Вот в каких поднебесных ледниках скрывается она. С давних-предавних времен и с великими трудами охотятся за ней люди. Еще египтяне два с половиной тысячелетия назад применяли киноварь в своих бессмертных росписях. Ни один другой пигмент не дает такого богатства оттенков — от оранжевого, почти желтого, до густого и сочного сине-красного. Она и теперь в почете у художников.

Но не этим прежде всего славится «драконова кровь», текущая в жилах Земли. Глядя на тусклый красный камень, оставляющий на пальцах щедрые следы, трудно себе представить, что это почти на девять десятых чистая ртуть, сверкающая и трепетная «серебряная вода», которую я позже видела на Акташском заводе выжатой из камня и заключенной в тяжелые баллоны.

Средневековые алхимики, как известно, наделяли ртуть необычайными, сверхъестественными свойствами. Они считали ее ни много, ни мало как тем «первоначалом», носителем свойства летучести, которое, соединившись с серой, носителем горючести, и произвело множество вещей видимой природы.

Современная химия и техника сняли божество с пьедестала и заставили работать. Везде.

Термометры — только одна область применения ртути. Я вспоминаю о других и, к собственному удивлению, убеждаюсь, что с «серебряной водой» даже здесь, в глухих горах, незримо встречаешься буквально на каждом шагу.

На Акташ мы ехали прекрасной автомобильной дорогой — Чуйским трактом. Перемахнув через Алтайские хребты, он спокойно и быстро доставил нас в высокогорье, куда прежде добирались чуть ли не месяц. Крохотные дозы гремучей ртути, запрессованной в капсюли-детонаторы взрывчатых веществ, помогли раздвинуть горы, проложить этот путь. Без взрывных работ не перекинуть плотин через горные реки, не проложить штолен для добычи руд.

На руднике Веселом, первенце золотой промышленности Горного Алтая, я видела, как ртуть помогает извлекать из руды благородный металл. Растворяя в себе золото, образуя амальгаму, она легко вылавливает его крупицы из многих тонн пустой породы.

«Серебряная вода» встречалась и в сельской больнице, где детишек облучали ультрафиолетовыми лучами ртутно-кварцевых ламп, и на колхозных полях — в препарате, которым протравливают перед посевом семена.

И тут, на Акташе, войдя в одну из штолен, мы повстречались с ртутью, которая подмигивала нам голубым глазом в лампах дневного света.

Кстати, о лампах дневного света. Да, они уже освещают кое-где рудник, заброшенный в горную глухомань. Мне встретился под землей и электровоз, тянувший вагонетки с рудой. А другой, который только что затащили на высоту через ущелье канатной дорогой, готовился к пуску. Но я видела и приткнутую к куче руды ручную тачку и вагонетки, в которые была запряжена лошадь. На рудник я попала в примечательное время, когда кончался Акташ старательский, начинался Акташ индустриальный.

Главный инженер рудоуправления Иван Сергеевич Логинов рассказывал:

— За семилетие рудник будет реконструирован полностью. Сможем давать ртуть намного дешевле и больше, чем теперь. Дело за геологами, они должны найти для нас новые запасы сырья.

Охотники за «драконовой кровью»

Под самым боком у Северо-Чуйских Альп, на краю высокогорной Курайской степи, приютилось плоскокрышее алтайское селение Курай. Посмотришь на юг — перед глазами синие острые хребты, одетые снегами, сползающие со скал ледники. А бросишь взгляд на север — изогнулся там гигантской дугой Курайский хребет. Место самое геологическое. Около двух лет назад в этом тихом селении, известном до того разве что чайной у тракта, где подавались жирная баранина и кумыс, обосновалась Курайская экспедиция Западно-Сибирского геологического управления.

Территория за экспедицией закреплена огромная — пятьдесят тысяч квадратных километров!

Пока все это еще уравнение со многими неизвестными. Искомый ответ в нем — руда в тоннах. Где и сколько, должны сказать геологи. И в конечном итоге от них будет зависеть, когда придут сюда строители заводов, когда среди пустынных сейчас горных хребтов зажгутся огни прочного человеческого жилья.

Надо, чтобы скорее. Потому в Курае до поздней осени тишина и безлюдье: все в горах. Отряды и партии экспедиции одолевают пики Курайского хребта от Кубадру до Кош-Агача, коченеют на ветрах Южно-Чуйских Альп, роют канавы и прокладывают штольни в Чаган-Узуне и Акташе. В экспедиции почти три четверти состава — молодежь.

— Я, наверное, тут старее всех, — шутит Михаил Михайлович Чунихин, начальник экспедиции, — вчера стукнуло тридцать лет, как в геологической разведке.

Шахтерский сын и сам бурильщик с донецкой шахты, он пошел в геологическую разведку по комсомольскому призыву первой пятилетки еще во времена, когда стране была нужна руда для первых новых домен. С тех пор тридцать лет с геологическим молотком по самым диким, нехоженым местам Сибири — обычная жизнь геолога, полная трудов и лишений, одиночества и риска, — трудные университеты, не поколебавшие, впрочем, душевной мягкости и железного здоровья, не притупившие энергии.

— В прошлом году у нас был план проходки тысяча метров, — рассказывает Чунихин. — Могли бы спокойно сидеть на нем. Только нужных результатов добились бы лет через десять. Обсудили коллективом и решили на этот год взять три тысячи. Кидать лопатой втрое больше нормы на наших высотах, где и так-то воздуха не хватает, не каждый выдержит. Да и руда не всегда ждет там, где копаешь. Поэтому на легкий успех не рассчитываем. А все же по Акташу и Чаган-Узуну запасы уже в ближайшие годы резко увеличим. Семилетку намерены выполнить в пять лет. Собираемся за этот срок запасы ртути увеличить и в дальнейшем обеспечить сырьем добычу значительно большую, чем сейчас. Особые надежды возлагаем на Курайский хребет. Но орешек крепкий, разгрызть его сможем только вместе с учеными. Александр Александрович вам об этом лучше расскажет — он участвует в этом деле.

Главному геологу Александру Александровичу Оболенскому двадцать восемь лет. У него резкие черты лица, прямые суждения и пристальный взгляд. Ему не довелось еще проходить таких университетов, как Чунихину, но в его активе недавно законченный Воронежский университет, энтузиазм молодости и склонность к исследовательской работе.

— Вы вообще-то как, в геологической терминологии разбираетесь? — начал с вопроса Оболенский.

Под его пристальным взглядом признаюсь: не очень.

— Тогда постараюсь популярно. Вы, наверное, слушали на конференции доклад, члена-корреспондента Кузнецова о металлогении Горного Алтая. Он там отмечал, что для образования ртутных руд большое значение имеют зоны глубинных разломов. Валерий Алексеевич предполагает, что здесь, в частности через Курайский хребет, как раз и проходит такая зона. Месторождения в большинстве слепые, не выходят на поверхность и лежат на большой глубине. Обычные приемы геологической разведки тут часто бессильны. А если найти закономерности образования и размещения руд, можно действовать наверняка, не тратя усилий, как сейчас, на поиски, на исхаживание огромных пространств. Это большая общая проблема современной геологии. Для ртути она особенно сложна, потому что не найдено уловимых связей между отдельными месторождениями. Над ней давно работает Валерий Алексеевич и уже сделал немало. Он ведь один из первооткрывателей алтайской ртути. При его участии открыты и Чаган-Узун и Акташ. Кстати, его отряд сейчас тут у нас работает, совсем рядом, вы его легко найдете.

Оболенский достает из кармана сложенную вчетверо записку. Читаю: «Хочу уведомить Вас о перемене адреса. Мы всем отрядом остановились на берегу речки Курайки в 5 км от с. Курай, сразу за сопками, сложенными девоном и карбоном».

По визитной карточке девона

Я отправляюсь в горы искать таинственный девон и карбон. Долго блуждаю по склону, уводящему к Курайскому хребту. Рассматриваю невысокие сопки, укрытые мелкой жесткой травкой с яркими гвоздиками и астрой, а по северным склонам — светлыми лиственничными рощами. Какие-то из этих сопок должны были бы служить мне визитной карточкой. Увы, девон и карбон недоступны моему глазу.

На лагерь ученых я наткнулась неожиданно. Он оказался спрятанным в заросшем лесом уютном логу.

В лагере тишина и безлюдье: все на маршрутах. Одна лишь повариха, застенчивая девушка, возится с закопченными ведрами у костра. Только вечером, когда в почерневшем небе начали посверкивать молнии, а по брезентовому пологу, натянутому под могучей лиственницей, забарабанили крупные капли, стали собираться обитатели лагеря.

Вернулся начальник отряда Анатолий Тычинский с проводником алтайцем Григорием:

— Кажется, нашли новое месторождение.

Спустились в лог еще двое верховых: Лидия Михалева и Владимир Скуридин. Выгрузили под навесом тяжелые рюкзаки, извлекли из них связанные холщовые мешочки с образцами пород. На походном столе разместили образцы рядами, по порядку нахождения, пригласили Валерия Алексеевича, вернувшегося немного раньше.

Впервые мне довелось наблюдать, как люди читают камни. И не просто читают, а полемизируют с ними. Валерий Алексеевич брал очередной образец, и тот уводил его в головокружительную глубь времен, к тем титаническим процессам, свидетелем и участником которых был этот серый, мертвый на взгляд обломок.

Геологическое строение Горного Алтая чрезвычайно сложно. В создании его хребтов участвовали структуры от древнейших, которые возникли на заре геологической истории, до самых поздних, оформившихся сравнительно недавно (Кузнецов так и выразился: недавно), всего лишь двести пятьдесят — триста миллионов лет назад. Бурные эпохи вулканизма, когда сдвигались, ломались и перемешивались пласты, были датами рождения металлических руд. Как все происходило здесь, вот на этом куске земной коры, по каким законам, о том должны рассказать принесенные с гор камни. Они могут стать ключами к залежам руды.

Камни на этот раз утверждают что-то неожиданное. Валерий Алексеевич хмурится, снова и снова просматривает образцы. Геологи сверяют их с маршрутной картой, спорят. Удается уловить, что найденное молодыми учеными сегодня подвергает большому сомнению одну из закономерностей, прослеженную ученым на протяжении двадцати лет. Камни, как и факты, упрямая вещь.

— Ну что же, — говорит в заключение Кузнецов, — согласен. Примем ваш вывод как рабочую гипотезу. Будем искать дальше.

Снова встреча с Анчи

Уже собираясь обратно, в Москву, я неожиданно повстречалась в Курае с Анчи Чунижековым. Он сидел на крыльце конторы экспедиции, держа в руках узелок.

— Сейчас жду машина. Геологам еду. Месторождение киноварь на Улаган показывать. Оболенский конференция обещал машина мне Усть-Кан присылать.

Пришел сам, нельзя терпеть. Место такой глухой, где есть киноварь. Помру, другой долго искать надо.

Мне не удалось расспросить Анчи подробнее. Подошел грузовик, в котором уже сидел молодой геолог в брезентовом плаще. Анчи, попрощавшись, легко взобрался в кузов. Машина ушла в горы.

На следующий день я уезжала из Курая в Горно-Алтайск. Узнать, чем кончился этот поход Анчи, не удалось. Подарил ли он народу еще одно полезное месторождение? Не окажется ли оно как раз тем звеном, которое не нашли пока ученые? А если и нет, разве не ценнейший из всех кладов сам этот беспокойный поиск, который ведет вместе с тысячами алтайцев и русских старый охотник Анчи! Ведь не одному, а тысячам только под силу раскрыть Алтайские горы — кованый сундук с хитрым затвором, полный всякого добра.

Вера Ветлина

Последний маршрут

На старом христианском кладбище в Фергане стоит небольшой памятник, увенчанный деревянным крестом. На пирамидальном каменном постаменте высечена надпись на французском языке: «Здесь покоится Жозеф Мартен, исследователь Центральной Азии, скончавшийся в возрасте 36 лет». Какая судьба забросила этого человека в столь далекий от Франции город? Какими научными подвигами отмечена его жизнь? Кто поставил ему памятник?

Ни в энциклопедиях, ни в справочниках вы не найдете ответа на эти вопросы.

Только сравнительно недавно в Военно-историческом архиве мы обнаружили материалы о путешествии Мартена по Северо-Западному Китаю. Это был сигнал к дальнейшим поискам. Вскоре в пожелтевшей от времени газете «Туркестанские ведомости» за 1892 год нашли некролог на смерть Жозефа Мартена, а в одном из номеров журнала «Известия русского географического общества» — графический маршрут Мартена от берегов Лены к Амуру. Так постепенно шаг за шагом стирались «белые пятна» в биографии французского путешественника.

В 70-х годах прошлого века Жозеф Мартен, по профессии инженер-путеец, приехал в Россию. Молодой Мартен принимал участие в русско-турецкой войне 1877 — 1878 годов и за инженерные работы под Плевеном был награжден орденом Станислава 2-й степени.

После войны он по поручению русских золотопромышленников едет на золотые прииски в Сибирь. Суровый край покорил француза, и он пробыл там около трех лет. Каждый день открывал он для себя что-то новое, необычное. Мартен много путешествовал по Оби, Алтаю, Забайкалью, исследовал горные богатства Станового хребта, побывал в Уссурийском крае и Корее. Его перу принадлежит множество интереснейших заметок по геологии и географии Сибири.

В 1882 году путешественник возвращается на родину и организует в Париже, в зале этнографического музея Трокадеро, выставку богатых коллекций минералов и различных этнографических материалов, собранных в Сибири. Парижане с интересом слушали увлекательные рассказы Мартена о далеком крае. Выставка имела большой успех.

Но недолго пробыл Мартен в Париже. В марте 1883 года он предпринимает смелое путешествие по малоисследованной местности — от селения Нохтуйского на Лене через Становой хребет к берегам Амура. Для этой цели он организует на свои средства караван из 120 оленей, 20 лошадей и 20 якутских собак. В экспедицию входили 20 проводников — якутов и эвенков.

Наступила поздняя сибирская весна. Снег шел вперемежку с дождем. Встречавшиеся на пути реки и дождевые потоки путешественники преодолевали вброд или на плотах. Еще более трудным был подъем и спуск с горных круч, на которых лежал нерастаявший лед. В девственных лесах прокладывали себе путь топорами, сражались с медведями и стаями голодных волков. Не раз жизнь Мартена была в опасности. Однажды, когда он измерял глубину озера Ничатка, внезапно налетевший шквал выбросил его вместе с лодкой на береговые скалы.

В декабре 1883 года, «форсировав» Становой хребет, Мартен и его спутники достигли, наконец, верхних притоков Амура. Свыше девяти месяцев продолжалось это путешествие, было пройдено 2 500 верст, собрано много ценных сведений. Исследования Мартена явились ценным вкладом в картографию Восточной Сибири. Его путешествие через Становой дало материал для исправления 40-верстной карты Азиатской части России.

И снова выставка в Трокадеро, которая отличалась от первой еще большим богатством экспонатов. Парижское и Лионское географические общества наградили своего соотечественника золотыми медалями. Русское географическое и Московское этнографическое общества также отметили работу путешественника золотыми медалями, а русское правительство 8 наградило его орденом.

В 1888 году Мартен обратился в Русское географическое общество с просьбой оказать ему содействие в путешествии в Северо-Западный Китай и Тибет. То был последний маршрут Мартена.

В феврале 1889 года он выехал из Петербурга в Одессу, а оттуда пароходом направился в Китай.

В сентябре небольшая экспедиция во главе с Мартеном отправилась из Пекина на запад. В декабре путешественники достигли Ланьчжоу, одного из крупнейших городов Северо-Западного Китая. Здесь Мартен заболел тифом и почти месяц пролежал в постели. Не совсем оправившись после болезни, он решил продолжать путешествие. Но от первоначального плана пришлось отказаться, и из Синина он направился не в глубь Тибета, а к озеру Лобнор.

Здоровье Мартена все ухудшалось. В августе 1891 года в Хотане он встретил двух своих соотечественников — Дютрейль-де-Рена и Гренара, которые тоже путешествовали по этим местам. Они посоветовали Мартену отправиться в Фергану, где он сможет восстановить силы.

В Фергане (тогда город назывался Новый Mapгелан) Мартена встретили гостеприимно и радушно, создали ему условия для лечения. Однако состояние Мартена ухудшилось, и 24 мая 1892 года он умер.

Позднее на могиле Мартена в городе, где французский ученый и путешественник закончил свой последний маршрут, был сооружен памятник.

В. Виноградов, А. Соловьев

Битва на дамбе

Дождь лил уже пятые сутки. А метеорологи вновь обещали «значительные осадки, дожди ливневого характера».

Поздним вечером 15 июня 1959 года началось очередное селекторное совещание. Во всех уездах провинции Гуандун люди, затаив дыхание, слушали сообщение товарищей из Хойяна.

Сквозь шорохи и потрескивания доносился хрипловатый голос:

— За вчерашний день на метр с лишним нарастили дамбу реки Дунцзян. Работало более ста тысяч человек. Начиная с полудня, волны перехлестывают через верх дамбы. Вода все прибывает. Течение бешеное. Коммунисты и кадровые работники мобилизованы на эвакуацию населения в безопасные районы... Алло! Алло! В переговорную проникла вода, она поднимается, мы вынуждены перейти в другое место...

— Алло! Алло! Хойян! Хойян!..

Несколько сот тысяч местных жителей, бойцов, командиров и кадровых работников не первый день яростно сражались с разбушевавшейся рекой. Им удалось эвакуировать население из угрожаемых районов в низовьях реки. Почти сто тысяч жителей уездов Хэюань, Боло, Хойян и Дунвань успели укрыться от наводнения на холмах и в верхних этажах высоких зданий. Но вода все прибывала. И вот, переплеснув через дамбу, вода разлилась на тысячу ли. Под ее напором дамба стала обваливаться. Река затопила большой участок обработанной земли, десятки деревень.

В эту ночь на гуанчжоуском аэродроме было многолюдно и шумно. Отовсюду подвозилось продовольствие, одежда, топливо — все, в чем могли нуждаться люди, пострадавшие от наводнения.

Десять самолетов, выделенных для оказания помощи, принимали грузы. Утром вместе с руководителями Гуандунского провинциального комитета партии мы вылетели для осмотра районов, залитых водой.

На бреющем полете наш самолет пронесся над Хойяном и Боло. Как острова, из разлива поднимались горные пики. На склонах холмов, почти скрывшихся под водой, виднелись полузатопленные сады. Оба берега реки Дунцзян, дамбы, окаймлявшие их, исчезли под водой.

Вот внизу показался какой-то городок. Его здания будто плыли по волнам. А большей частью от домов на поверхности воды оставались только коньки крыш.

Самолет низко пролетел над холмом, где укрывались спасавшиеся от наводнения. На склоне его догорали костры-ориентиры. Неподалеку группы людей собирали сброшенные с самолетов тюки с продовольствием.

Но вот затопленная долина Дунцзяна осталась позади. Под крылом нашей машины протянулась равнина. На ней золотится созревший рис. И всюду, как осколки стекла, поблескивают многочисленные водохранилища, запруды, озерца, до краев наполненные дождевой водой. Даже страшно было вообразить, каких разрушительных размеров достигло бы здесь наводнение, не будь за последние годы сооружены все эти ирригационные объекты, вобравшие в себя значительную часть воды.

А между тем метеопрогнозы и сводки гидрометрической службы предупреждали о паводке еще больших размеров. Ливни в провинциях Гуанси, Хунань и Цзянси, где расположены верховья рек Вэйцзян и Сицзян, не прекращались. Через четыре-пять дней волна паводка должна была достичь Си-Бэйцзянской дамбы.

«Всем, всем, всем! Считать себя мобилизованными на борьбу с наводнением. Мы должны сделать все, чтобы победить разбушевавшуюся стихию», — таково было решение экстренного совещания, созванного Гуандунским комитетом КПК в местечке Синаньчжэнь уезда Наньхай, на территории которого находится Си-Бэйцзянская дамба.

И снова, как несколько дней назад на Дунцзяне, приведены в готовность огромные массы людей. Днем и ночью многотысячные колонны шли к дамбе — ведь здесь решалась судьба миллионов жителей долины реки Сицзян.

Строившийся много десятилетий 72-километровый земляной вал извивается по берегу реки Бэйцзян в ее среднем и нижнем течении и продолжается на левом берегу реки Сицзян. Он предохраняет от затопления несколько миллионов му плодородной земли в восточной части междуречья, города Гуанчжоу и Наньхай.

Один старый житель Гуанчжоу рассказал мне об ужасном бедствии, постигшем город во время наводнения 1915 года. За одну ночь многие районы города оказались затопленными. Исчезли под водой фанзы, высокие здания также не выдерживали напора течения и обваливались. В тот год пострадало от наводнения более трех миллионов человек, материальный ущерб исчислялся астрономическими цифрами.

После освобождения народная власть из года в год отпускала значительные средства на реконструкцию и ремонт Си-Бэйцзянской дамбы. Она выстояла при огромном наводнении 1951 года. В 1958 году дамба была надстроена почти по всей длине каменной стеной в рост человека. Гуандунцы назвали ее местной «Великой стеной». Недалеко от Лубао и Синаньчжэня были сооружены крупные шлюзы, пропускающие более двух тысяч кубометров воды в секунду. Толщина земляного вала была доведена до тринадцати-шестнадцати метров, высота — до шести с половиной.

Теперь земляная плотина должна была пройти новое, невиданное по своей трудности испытание.

Утром 17 июня вместе с товарищем Лю Тяо-лунем, начальником штаба работ на Си-Бэйцзянской дамбе, я выехал на плотину.

Мы обгоняли машины, нагруженные камнем, цементом, мешками с песком и другими строительными материалами. Грузовики шли сплошной вереницей, взметая фонтаны брызг и ревя моторами на раскисшей от ливней дороге. По обочинам шли люди: маршировали бойцы строительных батальонов НОА, еще дальше мы обогнали колонну строителей, прибывших из Гуанчжоу. Впереди шагали отряды служащих городских учреждений и студентов. Людская лавина быстро текла к реке.

Мимо нас на предельной скорости пронеслось несколько грузовиков, низко осевших под тяжестью груза. Я едва успел разглядеть надписи на дверках кабин, гласившие, что машины принадлежат транспортной автоколонне. Накануне после обычного трудового дня работники автоколонны отправились всем коллективом в театр. Но посмотреть пьесу им не удалось: шоферы были срочно мобилизованы на борьбу с наводнением. И вот они не выпускают из рук баранку руля уже более тридцати часов: на дамбе срочно нужны строительные материалы.

Ныряя по ухабам, наша машина неслась к реке. Молодой радист, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, непрерывно переговаривался со своими товарищами, находившимися на разных участках дамбы. Он то и дело сообщал начальнику штаба сведения о состоянии плотины и о подходе подкреплений.

Наконец машина остановилась у подножия дамбы.

Мы находились в наиболее опасном месте, недалеко от слияния двух рек. В прошлом воды Бэйцзяна и Сицзяна именно здесь взламывали плотину, затопляя огромные пространства.

Река билась о дамбу, отступала, покрывшись клоками пены, и снова бросала на плотину разгулявшиеся волны. По всему телу плотины рассыпались сотни людей. Они укрепляли обвалившиеся участки дамбы, подносили наверх песок и камень. Звуки команд, плеск волн, грохот прибоя сливались воедино и заставляли людей ускорять ритм работы.

Особенно выделялись люди с яркими рейками — работники гидрометрического отряда. Они прыгали в воду, ныряли, осматривая подводную часть плотины. Словно врач у постели больного, заботливо изучали состояние внутренних частей земляного вала, чтобы в случае необходимости подать сигнал тревоги.

Благодаря гидрометристам штаб по борьбе с наводнением постоянно получал сведения о состоянии дамбы и соответственно планировал работы по ее укреплению. Ни одна самая маленькая течь не могла укрыться от зорких глаз наблюдателей на всем протяжении Си-Бэйцзянской дамбы. Уже за первые сутки удалось своевременно ликвидировать несколько серьезных размывов. Кто знает, к чему мог привести каждый из них, не будь они вовремя замечены дозорными!

...Борьба со стихией продолжалась уже двое суток. Дождь лил по-прежнему. Вода все прибывала, а главный вал паводка был еще впереди.

Предшествовавшей ночью с верховьев Сицзяна сообщили, что в окрестностях Лючжоу вода поднялась на шесть с лишним метров, а в Пинлэ — почти на восемь. Гидрометрический пост в верховьях Бэйцзяна докладывал, что вода в реке поднялась на три с лишним метра.

По подсчетам гидрологов, расход воды ниже слияния Бэйцзяна с Сицзяном в ближайшие дни составит 45 тысяч кубометров в секунду. Да и морские приливы, достигающие в это время лета наивысшего уровня, могут поднять воду в устье Сицзяна.

«Положение чрезвычайно серьезное. Необходимо ускорить темпы подготовки к встрече паводка. Выиграть время — значит победить» — таков был вывод.

Штаб получил экстренное сообщение об опасности прорыва на Куйганском участке.

Вскочив в машину, мы помчались туда.

На Куйганском участке течение реки особенно сильно. Сицзян, уровень которого в этом месте на шесть метров выше уровня долины реки, бешено бьет в стенку дамбы. Прежде река неоднократно подмывала здесь земляную плотину, затопляя десятки деревень и сотни тысяч му крестьянских полей. Дело в том, что на этом участке дамба насыпана из грунта, легко пропускающего воду.

В последние годы основание дамбы было доведено до двадцатиметровой толщины, сама дамба выросла почти на два метра за счет сооруженной наверху толстой каменной стены. И все-таки еще до подхода основного паводка дамба дала течь. Попытки преградить воде путь мешками с песком, скрепленными цементом, ни к чему не привели. Не помогли и несколько джонок камня, высыпанного в реку. Вода текла все более широкой струей.

Сотни людей стремительно двинулись к месту прорыва. Сюда же мчались десятки грузовиков и джонок. Несколько человек прыгнули в воду, чтобы отыскать промоину. Через полчаса, проведенных в ожесточенной схватке с течением, они, наконец, нашли брешь. Когда люди с трудом выбрались на сушу, для заделки течи все было готово. Возле воды уже аккуратно сложили мешки с песком, нагромоздили целые горы камня. Вскоре перед промоиной выросла защитная стена, и на Куйганском участке воцарилось относительное спокойствие.

Повсюду люди героически сражались со стихией. Я видел людей, которые ныряли, чтобы достать со дна Бэицзяна камни, обрушившиеся с размытого участка каменной стенки.

Когда вода промыла брешь в дамбе возле Шиц-зяо, товарищи Ян Цзэ-си, Лю Бэй-шуй и Мо Чжи-по, не раздумывая, бросились навстречу струе воды и загородили щель своими телами.

Мне довелось увидеть, как десятки бойцов НОА прыгали в разбушевавшиеся волны, спасая унесенные рекой щиты, прикрывавшие участок земляной плотины. Набегавшие волны укрывали их с головой, а через несколько секунд они вновь устремлялись навстречу опасности.

Прошли еще одни сутки героической обороны. Ночью 23 июня сообщили, что фронт большого паводка дошел до среднего течения Сицзяна и Бэицзяна. Через двенадцать часов — утром 24-го — волны паводков одновременно подойдут к месту слияния Сицзяна и Бэицзяна и со страшной силой обрушатся на дамбу. Наступил решительный момент сражения со стихией.

Ночь выдалась особенно темная. Молнии, время от времени разрывавшие небо, делали тьму еще непрогляднее. Только на долину Бэицзяна не осмеливался распространить свою власть ночной мрак. Тысячи факелов и фонарей ярко освещали дамбу и мутные воды реки. Ночь над рекой расступилась.

За пять предыдущих суток в ненадежные места дамбы было уложено более 60 тысяч кубометров камня и несколько десятков тысяч корзин с песком и гравием. В эту ночь сотни людей сооружали последний участок каменной стены. Тысячи людей использовали каждую секунду, чтобы еще больше укрепить земляную плотину.

Сражение с рекой вступило в стадию рукопашной схватки. Над рекой стоял неумолкающий рев волн, бьющихся о берег. Издали слышался грохот воды, обрушивавшейся в ворота шлюзов. Земля дрожала. Ливень все яростней налетал на людей. Репродукторы, передававшие распоряжения штаба, пришлось включить на полную мощность. Дорога каждая секунда! Тысячи людей, сбрасывая стеснявшие движения плащи, еще быстрее бежали к дамбе, неся на плечах корзины, мешки с песком и гравием.

Внезапно дождь кончился. В разрывах свинцовых туч мелькнула синева небес. Посерел восточный край неба. В едва забрезжившем свете стала видна длинная лента выросшей за ночь каменной стены. Последний этап строительства был завершен. И вот волна паводка, одновременно вырвавшаяся из Бэицзяна и Сицзяна, бешено ударила по телу дамбы.

Огромные волны с пушечным грохотом сталкивались друг с другом. В водяных воронках мелькали стволы вырванных с корнем деревьев, словно спички, взлетали над волнами толстенные бревна. Но дамба стойко выдержала удары гигантских валов. И усмиренная река отступила, устремляясь к океану...

Когда ярко разгорелась заря, напор воды стал ослабевать.

Тысячи людей на плотине перевели дух. Из громкоговорителей полилась звонкая мелодия песни. Над фанзами за дамбой поднялись первые дымки. В соседней рощице появилась группа ребятишек: это воспитательница детского сада вывела своих подопечных на утреннюю зарядку. Из деревень выходили крестьяне. Едва вернувшись с дамбы, они спешили на поля, где их ждал богатый урожай.

Жизнь быстро входила в обычную колею.

Ван Чжэнь-хуа Перевод В. Искольдского

Океан — на работу!

В последние годы благодаря работам советских и зарубежных океанографических экспедиций ученые узнали много нового о жизни Мирового океана. Сделанные наблюдения позволяют думать, что в недалеком будущем мы станем свидетелями грандиозного освоения минеральных и биологических богатств «голубого континента». Назревает, в частности, необходимость глубоководного бурения, поисков и разведки донных месторождений полезных ископаемых. Первые плантации «морских лугов» закладываются на наших глазах. В ближайшие десятилетия они, очевидно, завоюют обширные пространства морского прибрежья. Неотложной задачей сегодняшнего дня является также переход к «культурному» рыболовству. Что касается извлечения ценных металлов непосредственно из морской воды, то сейчас трудно говорить о перспективах этого дела. Принципиальная осуществимость его не подлежит сомнению, но конкретные, экономически выгодные пути добычи металлов из «жидкого рудника», каким является Мировой океан, пока неясны. Богатства океана неисчислимы. Они ждут своих исследователей и добытчиков, знающих и трудолюбивых. Д.И. Щербаков, действительный член Академии наук СССР

Океан скрытен и упрям. В течение долгих веков таил он от путешественников дальние уголки планеты. В наше время с карт суши почти исчез белый цвет неизвестности. На учет взято и то, что находится на поверхности земли, и богатства недр. Однако около двух третей земного шара все еще щедро испещрены знаками вопроса. Что может дать человеку океан?

«Мы пока знаем о некоторых областях океана меньше, чем о поверхности Луны», — говорят океанографы. Можно ли с этим мириться? Неудивительно поэтому, что заседания Международного океанографического конгресса, состоявшегося в прошлом году в Нью-Йорке, были насыщены интереснейшими докладами и сообщениями.

Ученые Советского Союза и других стран рассказали о своих последних исследованиях, выдвинули смелые проекты, направленные к тому, чтобы запрячь океан в работу. Некоторые из этих проектов могут быть осуществлены в ближайшие годы, другие — дело далекого будущего. Наука и техника шагают так быстро, что самые фантастические предложения могут стать реальностью. Впрочем, судите сами...

Геологи уходят в море

Океанское дно устлано рыхлым илом и песком. Под этим покровом лежат крупные месторождения угля, железа, цветных металлов. Казалось, что геологическая разведка минеральных богатств Океанского ложа — дело отдаленного будущего. Однако события последних лет говорят о другом. Первыми шагнули в море нефтяные скважины. В Каспийском море, близ Баку, возник город на сваях. С дощатых помостов искусственного острова ушли в воду колонковые трубы, победитовые коронки буров вгрызались в морское дно. Сейчас нескончаемым потоком течет «черное золото» из морских глубин.

В прошлом году геологи вооружились аквалангом, и линии разведочных маршрутов, обрывавшиеся прежде у кромки прибоя Черного и Азовского морей, ушли за эту черту.

Но одно дело — прибрежье, и совсем другое — открытый океан. Человека, который еще десять лет назад предложил бы заложить рудник на дне, скажем. Тихого океана, сочли бы безумцем. Это казалось и ненужной и неосуществимой затеей. Но сейчас подобное предложение уже можно рассматривать всерьез.

Недавние исследования показали, что на огромном пространстве океанского ложа скрываются богатые марганцевые месторождения. В некоторых местах на глубинах 4—6 тысяч метров дно напоминает булыжную мостовую. Оно сплошь усеяно округлыми желваками, похожими на картофелины, — железо-марганцевыми конкрециями.

Подсчитано, что на дне Атлантического океана лежит примерно сорок пять, в Индийском — сорок один и в Тихом океане — сто двенадцать миллиардов тонн таких конкреций.

В среднем конкреции содержат двадцать процентов марганца, пятнадцать процентов железа и полпроцента никеля, кобальта и меди. Кроме того, в них есть ценные рассеянные элементы. Например, они содержат таллия в пятьдесят-сто раз больше, чем осадочные породы. Но сможет ли современная техника взяться за добычу марганца с океанских глубин в условиях невероятного давления, вечной темноты на дне, шторма на поверхности океана и стремительных течений внизу?

В январе 1959 года группа американских инженеров предложила начать разработку в открытом океане марганцевых месторождений, поднимая конкреции с глубины четырех-шести тысяч метров с помощью драг или насосов с трубопроводами.

По мнению ученых, разработка марганцевых и других месторождений на дне океана — вполне осуществимая, хотя и сложная инженерная задача.

Поля марганцевых конкреций есть и у берегов Советского Союза — в северной части Тихого океана, в Баренцевом, Карском и некоторых других морях. Возможно, через пять-десять лет геологоразведочным институтам придется ввести в программу курс «Разведка рудных и нерудных морских месторождений».

«Проект Мохо»

Главные черты подводного рельефа, определенные работами советских и иностранных океанографических экспедиций, вызывают изумление своей необычностью. Ничего подобного нет ни на земной суше, ни на поверхности Луны. Неповторимы впадины, глубокие и узкие, как следы сабельных ударов. На тысячи километров вытянулись они вдоль Алеутских островов, Японии, Филиппин, Явы. В их десяти-одиннадцатикилометровую глубину можно «опрокинуть» Гималайский хребет, и даже кончик высочайшей вершины мира Джомолунгмы не высунется на поверхность. А поблизости от этих впадин расстилаются обширные плоские подводные равнины.

Есть понятие «земная кора». Это верхняя оболочка земного шара, сложенная осадочными и кристаллическими породами: песчаниками, глинами, известняком, гранитом, базальтом. Благодаря сейсмологии удалось установить, что на суше толщина оболочки измеряется десятками километров. Минуя нижнюю границу воры, сейсмические волны ведут себя так, будто встречают новое вещество, свойства которого резко отличны от свойств всех известных пород. Большинство ученых считает, что, по-видимому, на этих глубинах колоссальное давление и высокая температура разрушают кристаллическую структуру минералов и породы становятся отчасти похожими на стекло: пластическими, хрупкими и твердыми. Но поскольку самые глубокие скважины не достигли нижней границы земной коры, так называемой «поверхности Мохоровичича», то все это лишь догадки, более или менее обоснованные теоретическими выкладками и лабораторными наблюдениями за поведением вещества при высоких давлениях.

В 1957 году в Торонто на XI ассамблее Международного геодезического и геофизического союза была принята рекомендация о бурении сверхглубокой скважины в океане ниже «поверхности Мохоровичича». Слова «в океане» отнюдь не случайны. Океанские впадины глубоко рассекают земную кору, и дно их в некоторых местах лежит немногим выше «поверхности Мохоровичича».

Пока «проект Мохо», как его именует западная печать, — это кипы бумаг и карт. Для его осуществления нужно найти в океане удобное место, где земная кора была бы тонкой, и пробурить несколько километров твердых пород. Наиболее удобным плацдармом для проникновения в толщу земли признано место к северу от острова Пуэрто-Рико. Дно лежит там на глубине пяти тысяч метров. Пробурив примерно еще столько же метров, инженеры извлекут уникальный керн — тонкий столбик таинственного подкоркового вещества.

Сверхглубокие скважины станут своеобразными окнами, сквозь которые человеческий глаз заглянет в природные лаборатории, где происходят процессы возникновения месторождений металлов. Они вскроют очаги подкорковых водо-газовых растворов, которые несут к поверхности земли свинец и ртуть, золото и медь, вольфрам и железо.

Сверхглубокое бурение открывает и другие заманчивые перспективы. Ведь на пластах, выстилающих океанское ложе, записаны целые главы истории Земли.

Растения-металлурги

…На волнах качаются белые пластмассовые шары. С хриплым криком кружатся озадаченные их появлением голенастые чайки. Набегающие волны без устали лижут матовую поверхность шаров.

Раз в месяц к шарам подплывает катер, снимает их с якорей и берет на буксир. На берегу шары сжигаются, и на дне тиглей оказываются щепотки никеля, молибдена, золота...

Возможно, так будет выглядеть в недалеком будущем добыча металлов, растворенных в морской воде. Во всяком случае, в этой картине нет ничего фантастического. В воде океана содержится столько цветных металлов, что запасы всех месторождений мира кажутся перед его рудными богатствами ничтожными. Но как выловить атомы растворенных металлов?

В последние годы советские химики создали различные виды ионнообменных смол. Эти смолы, нанесенные на поверхность качающегося на волнах целлулоидного шарика, способны избирательно удерживать нужные атомы, постепенно накапливая их.

Экономическая выгодность добычи полезных ископаемых с помощью ионнообменных смол пока не обоснована. Одно несомненно: рано или поздно люди приберут к рукам богатства, растворенные в морской воде. И, возможно, в этом людям помогут растения и животные.

На склонах оврагов часто обнажаются пласты известняка — прекрасного строительного материала и сырья, без которого не может обойтись металлургическая промышленность. Известняк в девяти случаях из десяти обязан своему появлению деятельности морских организмов, которые умеют извлекать из воды содержащиеся в ней кальций и углекислоту. Они строят из углекислого кальция свой скелет, который после их смерти оседает на дно. Миллиарды таких осевших костных остатков со временем прессуются в ту породу, которую мы зовем известняком.

Морские организмы могут извлекать из воды не только кальций, но также кремний, фосфор и многие рассеянные элементы. Так, например, голотурия концентрирует ванадий, некоторые виды морской травы — марганец. Значительная часть вырабатываемого сейчас йода берется из морских водорослей, которые успешно накапливают его. Не исключена вероятность того, что человеку в будущем удастся искусственно воздействовать на природу морских организмов и в несколько раз усилить их способность к накоплению ценных металлов.

И тогда на дне морей появятся плантации «растений-металлургов», урожай которых будет выражаться тоннами ванадия, брома, собранными с каждого гектара морской «пашни».

«Морские луга»

Кто бывал летом в деревне, тот знает, как тщательно выкашивается каждый клочок луга или лесной поляны, как заботливо убирается каждый пук сена.

Это на суше. А в море тем временем пропадает такое количество кормов, что ими можно было бы обеспечить астрономическое число коров и овец.

У нас на Белом море скот нередко откармливается концентратом, на три четверти состоящим из водорослей. В Голландии, Франции и в некоторых других странах крестьяне также подкармливают скот специально обработанными водорослями. Конструируются и уже работают машины, которые убирают урожай водорослей.

Однако это лишь жалкие крохи «со стола Нептуна».

Речь идет о большем: «морские луга» могут стать столь же неотъемлемой частью сельскохозяйственного производства, как и обычные. В последние годы у нас в стране на плоскодонных прибрежьях стала высеваться хлорелла — одноклеточная зеленая водоросль. С гектара хлореллового «луга» можно получить примерно в двадцать раз больше корма, чем, скажем, с гектара клевера. А расходы при этом меньше.

Кроме того, хлорелла — ценное сырье для производства спирта, удобрений и медикаментов.

Первый урожай, собранный в 1954 году, оправдал самые смелые прогнозы. «Морские луга» получили права гражданства, и надо думать, что занимаемая ими площадь будет расти.

Расширится и примет другие формы морское рыбное хозяйство. Новая техника даст возможность вести строгий учет рыбы в морях и перейти от простого вылавливания ее к интенсивному разведению и пастьбе рыбных косяков.

Налицо первые, еще робкие попытки покорения океана. Эти попытки были бы значительно более успешными, если бы народы мира объединили свои усилия для овладения богатствами морей. Океан не только разделяет, но и объединяет народы земного шара — его необозримые пространства принадлежат всему человечеству.

Советский народ предложил проект всеобщего и полного разоружения. Если этот проект примут все государства мира, колоссальные материальные и технические средства можно будет использовать и для исправления климата земли, и для завоевания космических пространств, и для покорения океана.

Д. Биленкин

По дорогам мира

Дороги Албании

На албанской стороне к нам подходят два пограничника, смущенные, добродушно улыбающиеся. За ними появляются таможенник с помощником и начальник поста. Рукопожатия, протягиваем документы — свои и машин. Пытаемся заговорить по-русски, по-французски, потом по-итальянски, на всякий случай по-сербски и даже произносим, наконец:

«Шпрехен зи дейч?»

После пятого «йо» становится понятно, что оно наверняка означает по-албански «нет».

Тогда на помощь приходит пантомима. Начальник таможни прикладывает кулак к уху и затем показывает на часах, что большая стрелка обежала половину циферблата.

Переводим друг другу: «Мы позвонили по телефону, сообщили о вас, через полчаса приедут». Глагол «приедут» начальник изображает звуком «тррррр».

И вот доносится автомобильный гудок. В облаке пыли останавливается «победа». Это приехали представители нашего посольства с переводчиком. Они были на границе еще вчера, ждали нас, а на ночь уехали в Шкодер. Теперь в паспорта и описи поставлены печати, мы отъезжаем.

Километрах в пяти отсюда нас встречают албанские журналисты и вместе с ними Ярослав Новотный (Ярослав Новотный — чехословацкий кинорежиссер, шефствующий над фото-и кинодеятельностью путешественников. О нем говорилось в № 11 «Вокруг света» за 1959 год. (Прим. ред.)) чуть не со слезами на глазах, но с молодым задором в голосе.

— Ребята, как я рад, что мы опять все вместе. Нас ожидает здесь столько дел! Идемте, я сяду к вам в машину — и за работу...

Молодой стройный инженер, который недавно закончил учебу в Праге, говорит по-чешски:

— Я поеду вперед, товарищи, и подожду вас около Шкодера.

***

Нет, император Франц-Иосиф прямо-таки преследует нас. Вероятно, потому, что мы не раз поминали его лихом, когда в Зворнике у нас возникли затруднения с фотографией моста.

— Иржи, пойди-ка посмотри, что там случилось. Да захвати «лейку»!

Иржи проталкивается сквозь толпу любопытных, окруживших трех красивых девушек в высоких белых головных уборах, в пестрых юбках и еще более пестрых кофтах. Это невеста с подружками. Их наряды увешаны блестящими монетами.

— Нет, ты только присмотрись поближе! Король Виктор Эммануил III, султан Абдул-Хамид, а вот и «наш» Франц-Иосиф! Друг возле друга, монетка к монетке!

Девушки, застыдившись, отвернулись: их, мол, фотографировать нельзя, а то замужество будет несчастливым.

Перед таким аргументом мы капитулируем.

— Не очень-то завидуйте, — сказал наш переводчик, когда мы садились по машинам. — Каждый наряд вместе с нумизматической коллекцией весит до двадцати килограммов. Он переходит по наследству из поколения в поколение. Это традиция.

Разорванный круг

Традиции. В Албании мы сталкивались с ними не раз. В северной части страны по сей день сохранились свидетели кровной мести: маленькие крепости — «кулы». Это каменные сооружения с крохотными, в ладонь, окнами, расположенными под самой крышей так, чтобы пули, выпущенные врагом, могли попасть лишь в потолок. Войти в кулу можно было лишь по веревочной лестнице. «Дьяксур» — человек, ждущий очереди, — жил в таком доме, как заключенный в тюрьме. Годами он не выходил из своего жилища, не учился, не работал на полях. Он дожидался, когда придет его черед. Закон кровной мести распространялся только на мужчин старше шестнадцати лет. Женщины жили в обычных деревянных или глинобитных постройках у подножия «мужской» крепости, заботились о детях, вели хозяйство, обрабатывали поля. А мужчины отсиживались в каменных кулах...

У этого закона были свои «правила»: он терял силу после захода солнца, во время жатвы, когда в доме игралась свадьба. И вовсе прекращал свое действие в момент вторжения неприятеля в страну.

Ныне кровная месть, конечно, отошла в прошлое. Новое время разбивает узкие бойницы крепостишек и врывается в дома. Люди поняли нелепость вечно замкнутого круга, переносящего смерть с отца на сына, из рода в род. Только старики иногда вспоминают о древнем обычае, и выглядит это теперь довольно курьезно.

...В конце 1957 года Албания завершила строительство своей первой гидроэлектростанции на реке Мати. Никто из стариков не верил, что можно укротить дикую Мати, — за время строительства она дважды разливалась, грозя погубить и упрямых людей и машины. Но осенью 1957 года плотина была закончена, и водохранилище в долине реки начало заполняться. Вода затопила около двухсот домов, а их владельцы переселились в новый поселок, названный «Свет».

Тогда-то и пришел к директору гидростанции один старик из затопленной деревни.

— Директор, — сказал он, — не мог бы ты поднять воду еще на метр?

— А зачем, дедушка?

— Я остался кое-что должен Юсуфу, соседу. Ты понимаешь, о чем речь. Сейчас вода стоит у самых дверей его кулы. Не будет кулы — освобожусь и я от своего «долга». Подними воду, директор...

Нам, улыбаясь, рассказывал об этом директор гидроэлектростанции Букурош Пеза. А за плотиной, отражая небо, синело новое озеро, созданное людьми, которые еще недавно были узниками каменных крепостей.

Планы и реальность

Планы нашего пребывания в Албании ясны: закончить испытания, провести которые дома у нас не осталось времени. Ведь за полгода до выезда Мирен лег в больницу, а через два месяца после этого Иржи оперировали колено. Эти обстоятельства перечеркнули разработанную программу, пришлось отложить до апреля старт, намечавшийся на канун Нового года.

Тогда-то мы и запланировали провести испытания в Албании. Трудные дороги, горы и море, колоритные костюмы и звучные песни — словом, идеальные условия для того, чтобы испытывать автомашины, опробовать фотоаппараты, кинокамеры, магнитофоны. Албания имеет регулярное воздушное сообщение с Чехословакией, и если потребуется прибавить, заменить ила отправить домой что-либо из снаряжения, это будет вопросом нескольких часов.

Волнение первых дней после приезда в Албанию несколько улеглось. Позади остались встречи, беседы, выступления по радио и пресс-конференции. Ярослав Новотный по нашей просьбе взял на себя руководство экспедицией на все время пребывания в Албании. «Татры-805» перестали быть походным жильем: покинутые, они стоят перед отелем «Туризми» на берегу Адриатического моря у Дурреса, выполняя роль складских помещений. Большая часть экспедиционного имущества перекочевала наверх, в номера.

Задач на деле оказывается гораздо больше, чем мы планировали. Нам предстоит не только опробовать обе кинокамеры, но и выбрать лучшую, которая и поедет с нами. Нам придется на практике отработать «разделение труда» при съемках, чтобы не дублировать друг друга и не делать лишнего. Нужно не упустить из виду испытание различных объективов, проверить наводку, способы обработки негативов. Не на последнем месте и лагерное оборудование. Теоретически его свойства мы знаем, нужно теперь увидеть его «в деле», проверить, правильно ли уложено снаряжение. И мы чуть было не забыли о главном: о нашей «сыгранности» при выполнении мелких ежедневных задач.

— А я вам покажу еще что-то, — говорит Ярослав Новотный, разбирая груду коробок и футляров. У него вид Деда Мороза, раздающего новогодние подарки. — Отгадайте, что это такое?

На столе лежит продолговатый кожаный футляр, а в нем — две «зеркалки», установленные на общей металлической пластине. Камеры остроумно соединены механизмом, позволяющим синхронно перетягивать пленку, открывать затворы и устанавливать экспозицию. Новый аппарат тут же получает имя «двойняшки». Его изготовили по нашему заказу на предприятии «Меопта». Теперь можно будет делать стереоскопические цветные снимки.

— Давайте пошлем в «Меопту» поздравление с новорожденным!

А к длинному списку предстоящих испытаний и проб приписан еще один пункт: стереоскопический аппарат «двойняшки».

Каждый одну песенку...

Планирование продолжается: испытания мы разделим на два этапа — южный и северный. Начнем с северного, так как он короче. Результаты и приобретенный опыт дадут нам возможность при прохождении южного этапа сосредоточить внимание на слабых местах. В транспортном отношении север Албании гораздо труднее юга, поэтому там мы будем главным образом испытывать машины.

Албанский Комитет по культурным связям с заграницей во многом помог нам, прикрепив работника киностудии инженера-химика Наси Шамийа. Он учился в Чехословакии и отлично говорит по-чешски. К тому же в нашем распоряжении теперь еще и «газик» — машина легкая и высокой проходимости.

Кажется, все готово, снаряжение можно грузить. Ольдржих закончил осмотр и мелкий ремонт машин. Но...

— Мирек с его экземой ехать не может. Ему нужен больничный уход, покой и абсолютно стерильная среда, — рассудительно и со всей решительностью говорит Роберт. Роберт — врач экспедиции и в своей области обладает «нераздельным правом единовластия».

Вообще-то самое идеальное — первым же самолетом отправить пациента домой. Но тогда, через неполных три недели после отъезда, это казалось просто нереальным.

Решение найдено: на север поедут в синей машине и «газике» Иржи, Ольдржих, Ярослав, переводчик Наси Шамийа и водитель.

Мирек и Роберт остаются в Дурресе.

В синюю машину погружаются последние вещи. Моросит мелкий дождичек; над морем, не предвещая ничего хорошего, летят грязные тучи. У всех плаксивое, почти «пораженческое» настроение: вот как обернулось...

— Знаете что, ребята, — вдруг говорит Новотный, — давайте-ка споем. Кто первый? Роберт, запевай. А потом каждый споет по одной песенке.

Так и выехали — с песней.

Доктора называют это психотерапией. Она, как говорят, помогает в девяноста девяти случаях. Не будем же именно мы неудачным, сотым случаем!

На море и в горах

Нельзя сказать, чтобы дни в плену отеля тянулись медленнее, чем за рулем. Не успеешь оглянуться, как уже вечер. Обе пишущие машинки стрекочут без передышки: необходимо перепечатать скопившиеся путевые заметки, надо наладить учет, разобрать почту, срочно вычитать корректуры, полученные вчера из издательства...

Море манит синевой, пляж — мягким песком. Но сейчас это запретный плод. Роберт за всю неделю выкупался только один раз, чтобы больному не очень было завидно.

Сегодня мы закончили все «административные» дела, даже успели разобрать личную корреспонденцию. И теперь сидим в кругу друзей на террасе, раздумывая, где сейчас вторая половина экспедиции. Завтра утром они могли бы и возвратиться!

Вдруг знакомый гудок. И уже через минуту на террасе появились Иржи и Ярослав — обросшие, запыленные, голодные, но восторженно сияющие, переполненные впечатлениями.

— Север? Великолепные горы, дружелюбные люди, мы просто не знали, что снимать раньше, столько сюжетов на каждом шагу. Вы, ребята, непременно должны побыть там хоть пару деньков, иначе не будете знать Албанию...

— Там такие дороги! Просто козьи тропки. На поворотах дел у нас было хоть отбавляй! Сверху — нависший камень, внизу — незащищенные пропасти. Дорогу там вырубали совсем недавно.

— А где Ольда?

— В тридцати километрах от Кукеса оторвался кронштейн, а запасные части мы оставили дома. Ольде пришлось импровизировать. Он засунул деревянный чурбак между рамой и полуосью. Но вчера кронштейн снова сорвался. Ольда остался за Клёси, километрах в ста шестидесяти отсюда. Нужно послать ему запасные детали и что-нибудь из еды. С консервами мы расправились позавчера.

На другой день к обеду вернулся Ольда. Вполне довольный, с веселой улыбкой. И снова все было в порядке.

Опять багаж!

Теперь наше пристанище в Дурресе — небольшой «пряничный» домик. Он находится метрах в трехстах от отеля «Туризми». Западной стороной домик выходит прямо на песчаный пляж, а с восточной к нему примыкает небольшой газон, где можно поставить обе машины и растянуть между ними палатку. Мы будем спать в машинах. Ярослав займет одну из комнат, во второй мы проведем генеральную проверку нашего снаряжения. Перед дорогой на юг нужно избавиться от всех лишних вещей и навести порядок. Постоянно чувствуется, что чистка в Будапеште была недостаточной.

На следующий день вокруг машин — первобытный хаос. Вытащено все, внутри не осталось ни соринки. Когда мы грузились в Праге, дело шло необыкновенно легко. Вещи исчезали в машине сами собой; в предотъездной суматохе каждый что-то подавал, добавлял. Но теперь в машинах должно быть уютно, и любую мелочь нужно иметь под рукой, чтобы достать ее даже в темноте. Ведь это наш дом на пять лет!

— Ребята, давайте распределим вещи в прицепах по ведомственному принципу. В синем прицепе будет кухня и лагерные принадлежности, в красном — аптека, библиотечка и мышата с утятами...

Мы везем с собой игрушечных мышат и качающихся утят для установления «контактов» с самой юной частью населения тех стран, где мы побываем.

— Отлично! Какие еще есть предложения?

На третий день на передовых позициях наступила тишина, а на «складе» лежат ящики с излишками, приготовленные к отправке домой. Половина запасного белья, надувные матрацы, водолазное имущество с кислородными баллонами, резервный влагомер, штативы, складной столик, запасной комплект ламп-вспышек, пристегивающиеся теплые подкладки к плащам, запасные части, — в стремлении быть готовыми к любым обстоятельствам мы, пожалуй, несколько переборщили. Когда все это взвесили, оказалось без малого четыре центнера.

Больше всех, понятно, радуется Ольда: каждый килограмм излишнего груза словно камень на его сердце. И все-таки он озабоченно смотрит на прицепы, хотя их содержимое теперь не составляет и трех четвертей допустимой нагрузки.

Сегодня у нас есть основания быть в хорошем настроении. Мы завершили генеральную уборку, состояние здоровья Мирека улучшилось, и завтра утром мы отправляемся на юг.

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд

Фото авторов Перевод С Вабина и Р. Назарова

Иозеф Бринке. Жажда

«Джип» подскакивает на ухабистом испещренном выбоинами шоссе. Собственно, это не шоссе, а лишь намек на него — узкая полоса пыли и мелкого щебня, убегающая к раскаленному горизонту.

В автомобиле двое. Один — молодой, худощавый, в очках и цветной клетчатой рубашке — ведет машину. Второй — постарше, широкоплечий, в комбинезоне защитного, цвета — сидит рядом. Оба низко надвинули на загорелые лица шляпы с загнутыми кверху полями. Проникающая повсюду пыль придает автомобилю и костюмам мужчин красноватый оттенок, покрывает толстым слоем лица, забирается в глаза, в нос, в рот. Машина и люди все больше и больше сливаются с однообразной пустыней.

Солнце стоит высоко над горизонтом и палит так безжалостно, словно хочет уничтожить последние признаки жизни на этой выгоревшей земле. Пучки сожженной, пожелтевшей травы давно приобрели неестественный коричневатый оттенок. Только низкие эвкалипты пока держатся. В период ливней они всосали много влаги и теперь проживут до следующего дождя, который пробудит край от мертвого сна.

Жара становится невыносимой. Пот струится по лицам, смешивается с пылью, превращая ее в темную кашицу. Мокрые рубашки прилипают к телу.

Дорога ухудшается. «Джип» подскакивает, петляет, обходит крупные камни, которых становится все больше.

— Этому, кажется, не будет конца, Брайан. — Сидящий за рулем так резко нажимает тормоза, что машина со скрипом останавливается.

— Зачем тормозишь, Гарри? В лагере ждут нас.

— Знаю. Вода закипает в радиаторе.

Гарри вышел из машины, чтобы набрать воду из жестяного бачка, укрепленного на заднем сиденье.

Сиденье было пусто.

— Брайан!

Брайан оглянулся, встретил испуганный взгляд. Как это могло случиться? Брайан пожал плечами. Вероятно, во время езды веревки ослабли, и бачок скатился. Что толку размышлять об этом! Главное, они остались без воды. Брайан не впервые попадал в такое положение — ведь он геолог и уже давно скитается по пустыне. Гарри стоял, прислонившись к «джипу», и пытался закурить сигарету. Руки у него дрожали. Первая спичка сломалась. Вторая и третья тоже. «Плохо! — подумал Брайан. — Важнее всего сохранить спокойствие. Не поддаваться панике. Надо же выбраться, черт возьми!»

Хоть было бы не так жарко! Брайан отер носовым платком лицо, но только размазал пыль. Может, вернуться, поискать бачок? Он тут же отверг эту мысль. Как знать, когда он скатился? Да и вода все равно вытекла; крышка закрывалась неплотно. Хорошо бы сейчас льду, самого обыкновенного льду, плавающего в лимонаде, который подают в салоне в Алис-Спрингс ...

Брайан громко засмеялся над самим собой.

Гарри недоуменно взглянул на него.

— Что будем делать? — тихо спросил он.

— Не знаю. Дай карту.

Гарри подал сложенную карту в прозрачном футляре. Брайан разложил ее на капоте машины. Гарри не отрывал от него взгляда, но Брайан молчал, осматривал в бинокль окрестности и изучал карту. Наконец Гарри услышал:

— Дело обстоит не так уж плохо. В двадцати милях на северо-запад отсюда есть животноводческая ферма Три-Триз. Там и вода. А до конечной цели... — Он замолчал и спичечной коробкой отмерил по карте расстояние. — До нее неполных сто двадцать миль. Будь у нас вода, мы добрались бы до места завтра в полдень!

— Но у нас ее нет, — робко возразил Гарри. — В мешке всего около галлона.

Брайан попытался улыбнуться. Это он и сам знает. Вот бы доехать до Три-Триз! Двадцать миль, в сущности, недалеко — самое большее два-три часа езды. А на ферме — артезианский колодец и воды вдоволь.

Подумать только: не хватает воды! Проклятая страна! Песок, камни и кустарник. И нигде не увидишь сверкающей струйки. Каменистые русла маленьких речек не наполнялись водой вот уж сколько лет. Фермеры, наверно, не помнят такой длительной засухи. Тоненькая струйка воды, вытекающая из артезианского колодца! С какой опаской следят за ней люди... А когда она иссякнет, наступит конец. Фермы опустеют. Дома и насосы занесет песок. Природа отберет у человека все, что он с таким трудом вырвал у нее. С людьми уйдет жизнь, и снова останутся лишь камни, песок и кустарник...

Брайан посмотрел на часы. Он решился. Другого выхода не было.

Они долили полупустой радиатор питьевой водой, и «джип» тронулся.

Дорога оказалась отвратительной. Приходилось часто останавливаться и убирать камни. Первая скорость, вторая, метр-другой — и остановка. Они тащились черепашьим шагом.

Наконец Брайан увидел в бинокль Три-Триз. Это была одна из тех животноводческих ферм, что разбросаны на юге Северной территории и что живут только благодаря артезианским колодцам.

Ферма приобретала все более отчетливые очертания. Уже ясно вырисовывались два низеньких домика и стоящий неподалеку от них ветряной насос. Людей не было видно.

— Вероятно, они в помещении. — Гарри так прибавил газу, что мотор взвыл.

Через полчаса — за это время пришлось снова доливать воду в радиатор— «джип» остановился около домика. Гарри выскочил из машины.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? —

Он постучал в дверь.

Никто не отозвался.

— Пойду взгляну, а ты осмотри второй дом.

Уже через несколько минут оба вернулись.

— Ничего не пойму! Никого нет, и все-таки кажется, будто люди только что вышли. В очаге еще горячий пепел.

— Я тоже никого не нашел. — Брайан помолчал. — Странно, очень странно... Пойдем-ка посмотрим, как обстоит дело с водой.

Около насоса — громоздкого сооружения из труб, на верхушке которого были укреплены лопасти ветряного двигателя, — стоял большой жестяной бак. Он был прикрыт крышкой, чтобы вода не испарялась. Брайан приподнял крышку — бак был наполнен до половины, но вода больше не поступала. Брайан взглянул на лопасти насоса. Дул слабый ветер, и лопасти медленно вращались. Не быстро, но ровно настолько, чтобы накачивать воду. «Ага, приводная труба закрыта!» — сообразил он. Попытался повернуть вентиль, но не смог.

Помоги, — коротко бросил он Гарри, следившему за его движениями. Но и вдвоем они не справились.

— Проклятие! — выругался Брайан. — Кто так завернул? Погоди, принесу инструмент.

Он повернулся и застыл на месте. Метрах в двадцати от него стоял человек с винтовкой в руках. «Откуда он взялся? И почему с ружьем? Может, принял нас за беглых преступников?» Брайан поднял руки над головой в знак того, что он не вооружен.

— Вам нечего бояться, отложите в сторону винтовку. Я инженер-геолог, а это, — Брайан кивнул на Гарри, остолбеневшего от изумления,— мой коллега. Мы едем в Марбл-Крик, наш лагерь, и у нас кончилась вода. — Брайан сделал шаг вперед.

— Ни с места! — Дуло винтовки в упор смотрело на Брайана и Гарри. — Садитесь на землю!

Они сели. Только тогда Брайан опомнился от неожиданности и стал рассматривать незнакомца. Это был высокий мужчина средних лет, с густой черной бородой и жестким выражением лица. Одет он был как большинство фермеров: тяжелые сапоги, толстые полотняные брюки, защитного цвета рубашка, смятая широкополая шляпа.

— Я наблюдал за вами, когда вы подъезжали. И сразу подумал: вода. — Фермер криво улыбнулся. — Вы не первые за нею приходите. Вчера здесь были туземцы. Целая шайка, человек тридцать. Хныкали, что их женам и детям нечего пить. Я прогнал их. А если придут еще раз, перестреляю. — Он ловко зажег одной рукой сигарету, которую, не спуская глаз с Брайана, вынул из кармана рубашки; второй он по-прежнему крепко сжимал винтовку. — Воды нет во всей округе, только у меня немного. И я ее никому не дам: ни черным, ни белым. Кто знает, сколько еще продлится засуха. Я не хочу подыхать. Не хочу, понимаете?!

Брайан посмотрел на мужчину. Тот ответил ему взглядом, полным ненависти.

— Нет, господа. Воды вы не получите. Уберетесь так же, как вчерашняя сволочь, которая ворует у меня скот.

Брайан предвзято относился к местным жителям — дикари... Но сейчас почувствовал, что окажись они здесь, он был бы на их стороне. Вместе они справились бы с этим парнем. Вдвоем его не взять. Голыми руками против винтовки? Оружия у них нет. Возможно, правда, револьвер валяется где-то под сиденьем.

Они возили его с собой только потому, что так предписывалось правилами. Надобности в нем не было. Для змей достаточно хорошей палки. А от стаи динго спасал быстроходный «джип».

...Уйти без воды? Нет, надо попробовать договориться!

— Нам нужно всего два-три галлона, чтобы доехать до Марбл-Крик. Можем взять вас с собой. В лагере воды всем хватит.

— Не старайтесь понапрасну. Я сказал: не получите!

Брайан видел, что человек непоколебим. Да, попали из огня в полымя! Вода под самым носом, а невозможно взять ни капли.

— Так разрешите хотя бы воспользоваться вашим радиопередатчиком, чтобы связаться с лагерем.

Брайан удивленно посмотрел на Гарри. Молодец! Ему и не пришло в голову, что на уединенной ферме может быть передатчик.

— Умники какие! Если бы он был в порядке... А то сижу и жду, когда вернутся мои люди. Они ушли со стадами на север, здесь уже не было ни воды, ни корма. Я и так потерял половину стада. Впрочем, вам-то какое дело? — Он вытер вспотевший лоб тыльной стороной руки.

— Может, мы поможем вам? — нерешительно предложил Брайан.

— Лучше себе помогайте. — Мужчина указал рукой на запыленный «джип».

Брайан взял Гарри за руку. Они медленно направились к машине. Незнакомец исподтишка наблюдал за ними.

Теперь за руль сел Брайан.

«Джип» тронулся. Человек отступил к насосу. У Брайана возникло безумное желание нажать педаль газа и повернуть машину прямо на этого парня.

Человек словно прочел его мысли. Он встал на бак, не выпуская из рук ружья. Брайан уменьшил скорость. Он не спускал глаз с хозяина фермы. Тот не выдержал, отвел глаза и глухо проговорил:

— Поезжайте, прошу вас, поезжайте, пока ничего не случилось. Револьвер не ищите. Вместо него на заднем сиденье мешок с галлоном воды. Марбл-Крик там, — и он махнул рукой в сторону песчаных холмов, высившихся на горизонте.

Тормоз. Сцепление. Камни. Щебень. Из радиатора поднимается пар.

Кипит! Гарри хватает мешок. Вода растекается по капоту, впитывается в дорожную пыль. Вид тонких струек невыносим. Гарри прикладывает горлышко мешка к пересохшим губам. Пьет длинными, жадными глотками.

Брайан поднимает глаза от карты. Вырывает мешок.

— Хватит, образумься! Последняя вода!

— Это бессмысленно, Брайан, право...

— Что бессмысленно?

— Все, что мы делаем. Все равно не доедем.

— Иди к черту! Чем ближе к лагерю, тем лучше.

Вечерело, жара спадала. Дорога стала ровнее. Порой они могли даже ехать на третьей скорости. Гарри уснул. Брайан не трогал его: пусть отдохнет, все равно от него сейчас никакого толку.

Брайан старался думать только о дороге. «Видишь этот камень? Его надо объехать. Так, все в порядке.— Но мысли настойчиво возвращались к воде. — Что делать, когда придется остановиться? Воды в мешке на самом донышке. Выпьем воду из радиатора, а дальше? Конец! Конец!»— стучало в голове.

Брайан закурил. Сигарета успокоила его. Возможно, что их даже не найдут. Впрочем, это уже не имеет значения. Его некому оплакивать. А Гарри? Того ждут жена и ребенок. Вспомнилось, как они прощались, когда Брайан в последний раз был у них. Она стояла в пестром платье возле деревянной, выкрашенной в желтый цвет калитки их домика в Алисе. «Присмотрите за Гарри, — говорила она, — он бывает иногда так опрометчив!»

Брайан загляделся на простиравшуюся перед ним дорогу. Нигде ни цветочка, только пыль и пожелтевшая трава... Ему вдруг страшно захотелось очутиться в Алисе, сесть в парке на скамеечку и поглядеть на пастельные краски цветочных клумб.

Гарри проснулся. Вытащил смятую коробку сигарет, закурил.

— Хочешь, сменю тебя?

— Я не устал. До лагеря,— Брайан посмотрел на карту, — девяносто миль. Вон у тех холмов остановимся. Гарри курил быстро, нервно. Отбросил недокуренную сигарету, закурил новую.

— Чего ты с ума сходишь?

— Смотри! Там, где деревья!

Брайан обернулся. Возле небольшой группы эвкалиптов стояло несколько темных фигур. Туземцы. Они уже заметили их и бежали к машине. Гарри помахал им.

— Зачем ты машешь?

— Может, они что-нибудь знают о воде, — возразил Гарри.

— Ерунда! Вспомни, что рассказывал тот парень.

Люди стояли в нескольких метрах от дороги. Их было семеро. Высокие, худые, с заросшими лицами. На обнаженных тощих телах выступали ребра. В руках они держали дротики и копья.

Брайан встал, оперся о ветровое стекло.

— Говорит кто-нибудь из вас по-английски? — спросил он.

Вперед выступил старик с растрепанными волосами и всклокоченной бородой.

— Нам нужна вода. Вот столько, — Брайан показал на сплющенный мешок, который они привязали к переднему амортизатору, чтобы вода была хоть чуточку прохладнее.

Старик кивнул.

— Это плохо. Очень плохо! Дождя долго не будет. Вода есть только на ферме. Там плохой человек, никому не дает. Вам он даст, — продолжал старик, — вы белые.

Брайан покачал головой.

— Нет, нам он тоже не дал. А до Марбл-Крик еще далеко...

— Без воды туда не доехать. Без воды будете бредить, потом умрете.

Старик вернулся к группе мужчин. Что-то долго объяснял им.

— Зря потеряли десять минут, — заметил Брайан, включая мотор.

— Погоди, старик что-то хочет сказать, — остановил его Гарри.

— У нас есть вода. Мы ходили за нею до самого Нурл. Это долгий-долгий путь. У нас ее мало, но мы с вами поделимся.

— Слышишь, Брайан?! Они дадут нам воду!

— Это он всерьез? — Брайан был недоверчив, особенно по отношению к туземцам.

Старик понял.

— Вода там, под деревьями.

Двое туземцев побежали к эвкалиптам. Брайан выключил мотор. Принесут ли? Минуты ожидания показались вечностью. Наконец парни вернулись.

Они положили большие мешки из дубленой кожи к ногам старика. Гарри и Брайан вышли из машины. Брайан поднял один из мешков. Открыл его. Мешок был полон воды!

Спасены! Брайан все еще не мог осознать происшедшего. Шагая как-то механически, он подошел к машине, вытащил из рюкзака большой нож и протянул старику. Тот взвесил его на руке, провел пальцем по острию.

Гарри доливал радиатор и переливал воду в полотняный мешок на амортизаторе.

— А у вас осталось? Что же будет теперь с вашими женщинами и детьми? — вспомнил вдруг Брайан.

— Мы сходим еще раз в Нурл. Мы знаем дорогу, а вы заблудитесь.

Странные люди! Отдают последнюю воду незнакомым чужестранцам, белым, которые согнали их с пастбищ... Отдают воду людям, которые презирают их, а сами снова пойдут за десятки миль...

Сплющенные мешки лежали на капоте машины. Пора ехать, если они хотят засветло добраться до холмов. Брайан подошел к старику. Они стояли друг против друга. Он — высокий, сильный, полный жизни, старик — сгорбленный, высохший, морщинистый. Брайан подумал, они живут рядом, в одной стране, и все-таки их разделяет пропасть в несколько столетий. Что сделал он, Брайан, чтобы этот старик мог жить по-людски? И что сделали другие белые? Вытеснили в пустыню, заставили жить в страхе перед голодной смертью, испытывать вечную жажду...

Брайан протянул старику руку. В глазах старика появилось недоумение. Он колебался. Потом поднял свою худую темную руку и протянул ее Брайану.

Перевод с чешского Р. Разумовой

Поиск начинается у ручья

Поиски полезных ископаемых. Этим нужным, трудным, интересным делом занимаются у нас в стране десятки тысяч людей. Среди них немало опытнейших разведчиков недр, заслуженных первооткрывателей ценных месторождений. Но у некоторых охотников за камнями «геологический стаж» исчисляется всего одним-двумя походами.

Участники массового геологического похода — школьники и студенты, трактористы и токари, охотники и скотоводы — вышли на помощь геологам в их трудном поиске.

Поиски бывают разные. Можно искать наугад, надеясь на счастливую случайность. И это порой приносит пользу. Но, конечно, в тысячу раз плодотворнее поиск, основанный на глубоком понимании закономерностей залегания полезных ископаемых. Геологу нужны не только выносливые ноги, пытливые глаза, ловкие руки — ему нужен богатый запас знаний. А без знания даже счастливый случай может оказаться напрасным. Попадется в руки незнающему человеку ценный минерал, а он и не узнает его — выкинет.

Поэтому накапливать геологические знания — сейчас одна из главных задач участников геопохода. Знания, умноженные на массовость, принесут богатый «урожай» полезных ископаемых.

С этого номера в нашем журнале открывается «Страница геопоходчика» — заочная школа геологов-любителей. На первом занятии мы расскажем вам о том, что нужно делать в тех случаях, когда...

Это случилось в жаркий летний день. Геолог, возвращавшийся с маршрута, нагнулся, чтобы напиться у ручья, и вдруг заметил на дне красивый полупрозрачный камешек, который выделялся среди других своим голубым цветом.

«Это камень-пришелец, — решил геолог. — Любопытно, откуда принес его ручей?» И геолог отправился вверх по течению. Чем дальше удалялся он от места находки, тем чаще попадались обломки заинтересовавшей его голубой породы, Вскоре ручей привел исследователя к горе. Когда он поднялся почти на самую вершину, то увидел каменные гряды — сизо-голубые. После непродолжительного осмотра геолог убедился, что перед ним — корунд, один из самых твердых, после алмаза, минералов.

Так было найдено в Казахстане месторождение корунда; оно получило название Семиз-Бугу, что по-казахски значит «Синие скалы».

Оказался ли ручей случайным помощником геолога? Как очутились в ручье голубые обломки корунда? Какие силы отделили их от монолитных сизо-голубых гряд?

Секрет открывается просто. Солнце, вода и ветер вызвали разрушение каменных гребней. В геологии такие процессы называются выветриванием. А обломки горной породы, образовавшиеся вследствие выветривания, очень часто уносятся потоками воды в речные долины.

Насколько продолжительным было путешествие обломка, можно судить по его виду. Если обломок угловат, у него острые грани, значит недалеко и его «дом» — коренные породы. Заметная округлость и сглаженность камня свидетельствуют о более длительном его путешествии. Хорошо отшлифованный камень мы называем галькой. Галька собирается в основном в устье реки или ручья — ведь на всем протяжении потока природа производит как бы механическую сортировку каменного материала по степени его обработки.

Эту особенность используют при поисках полезных ископаемых. Если, допустим, геологи находят в устье реки гальку какого-нибудь ценного минерала, они идут к верховью водной артерии и по размеру, внешнему виду и количеству обломков определяют, где находятся их коренные выходы. При этом они учитывают и характер породы. Известно, например, что известняк мягок, он шлифуется и превращается в гальку быстро, и, следовательно, его месторождение может оказаться неподалеку от устья.

...Теперь нам ясно, как ручей помог геологу обнаружить «Синие скалы».

Нередко каменные обломки образуют самостоятельные месторождения — россыпи.

В конце прошлого века долина небольшой речки Клондайк, находящейся на северо-западе Канады, неожиданно приобрела широкую известность. Бедный голландский переселенец, живший у реки, копал на берегу яму и наткнулся на камень желтого цвета, весивший около полупуда. Переселенец отнес находку домой, и один из его знакомых, увидев необычный камень, посоветовал показать его ювелиру. Камень оказался золотым самородком. Известие о чудесной находке вызвало «золотую лихорадку». Сотни людей, стараясь опередить друг друга, устремились к реке.

Клондайкское золото находилось в россыпях. Что же такое россыпи?

Это рыхлые или соединенные, сцементированные отложения пород, содержащие зерна или кристаллы минералов. В россыпях, образовавшихся в результате размыва пород потоками воды, благородные металлы встречаются очень часто в их так называемом самородном виде (Конечно, такие огромные самородки, как первый из найденных на Клондайке, — большая редкость.). Так можно встретить золото и платину, драгоценные камни — сапфиры, рубины (разновидности корунда), гранаты, алмазы, топазы; такие ценные минералы, как вольфрамит, касситерит («оловянный камень»), шеелит, монацит, танталит, киноварь и другие.

Геологи различают несколько типов россыпей. Самые распространенные — речные. При их поисках обычно пользуются старинным, широко распространенным шлиховым способом. Геологи отбирают из речных отложений пробы и в лотках или ковшах промывают отобранный материал. Легкие частицы песка и глины уносятся водой, а на дне лотка остается осадок — наиболее крупные и тяжелые частицы. Их и называют шлихом. В шлихе могут находиться зерна полезных минералов, обладающих, как правило, большим удельным весом.

После промывки шлих осторожно кладут в какую-нибудь банку и просушивают, затем заворачивают в пакет, на котором указывается «место взятия» и вес пробы.

Минералы, которые находятся в шлихе, можно распознать по цвету. У золота, например, характерный желтый или бледно-желтый оттенок. Платина — серая, с металлическим блеском, киноварь и гранаты — красные. Касситерит имеет смоляно-черную окраску. Он чаще всего встречается в виде зерен неправильной формы. Этот минерал служит сырьем для получения олова, и обнаружение его в шлихе представляет большой интерес.

В тех случаях, когда геолог затрудняется различить минералы по их окраске, он может обратиться к иным методам определения: по форме камней, по степени их твердости.

Нередко неопытные самодеятельные геологи принимают за золото желтые кристаллики или блестки пирита. Для того чтобы не совершить ошибки, надо помнить, что эти два минерала по-разному отзываются на механическое воздействие. Самородное золото в 2—2,5 раза мягче пирита, ноготь оставляет на нем царапину.

Киноварь и гранаты тоже одного цвета, но в противоположность киновари гранаты образуют хорошо оформленные кристаллы, оправдывая тем самым свое название («гранатус» по-латыни — «подобный зерну»). Интересно отметить, что, если в шлихе обнаруживаются гранаты, это признак возможного присутствия в россыпи алмазов. Помимо гранатов, в шлихе можно обнаружить и другие минералы, обладающие характерными формами кристаллов.

Так, монацит, желтовато-бурый или коричневый минерал, образует красивые удлиненные призмочки. По форме они очень напоминают кристаллы топаза. Но цвет кристаллов топаза — винно-желтый, и они отличаются большей твердостью.

Чтобы не спутать касситерит с подобными ему по окраске минералами — например с вольфрамитом, — прибегают к несложной операции: на зерно минерала капают соляной кислотой и дотрагиваются до него кусочком цинка. Если через некоторое время в этом месте образуется металлический налет олова — значит, вы нашли касситерит.

Как же в дальнейшем поступают со шлихом? Его тщательно изучают под лупой. Геологи подсчитывают количество полезных минералов в каждой пробе, а затем составляют шлиховую карту. Для этого на листке кальки с нанесенным на него контуром реки проставляют точки, обозначающие места взятия проб. У каждой точки указывают количественное содержание минералов в шлихе. Такие карты помогают геологам не только найти россыпи, но и выявить границы коренных месторождений полезных ископаемых.

Отдел ведет С. Глушнев

Башня Эйфеля

Немного найдется на земле людей, которые не знали бы о знаменитой Эйфелевой башне. Вот уже более семидесяти лет украшает она Париж. Трудно представить себе столицу Франции без ее стремительного ажурного силуэта.

Теперь никого особенно не удивляет ее трехсотметровая высота. Однако, когда в 1889 году накануне Всемирной выставки в Париже инженер-мостовик Александр Гюстав Эйфель предложил построить по своему проекту высотную башню как символ технического прогресса, многим это показалось безумной затеей. Но башню все-таки построили.

Она была собрана из 12 тысяч отдельных металлических частей, скрепленных двумя с половиной миллионами заклепок. На разной высоте было устроено три площадки; на нижней расположились два ресторана, другие предназначались для осмотра города.

Даже тогда, когда строительство было завершено и на верхнюю площадку поднялись первые посетители, башню продолжали считать временным, непрочным аттракционом, который будет разобран после окончания Всемирной выставки.

Но скептики были посрамлены. Оригинальное сооружение Эйфеля выдержало испытание временем. С развитием техники башня стала выполнять разнообразные функции. Сначала она превратилась в маяк для самолетов, затем в радиотрансляционную, а потом и телевизионную вышку. Недавно верхний ярус Эйфелевой башни был реконструирован и приспособлен для передачи цветного телевидения.

За прошедшие десятилетия на башне побывали многие миллионы людей. Поэтому она является доходным «предприятием». Например, только за 1958 год акционеры «Общества Эйфелевой башни» заработали 400 миллионов франков чистой прибыли.

С аквалангом у Полярного круга

Много раз плавал я с аквалангом в Черном, Азовском и Балтийском морях. Но такого подводного пейзажа, как в Белом море, не встречал нигде.

Сколько тут водорослей! Низкорослые зеленоватые фукусы, ветвистые анфельтии, нескончаемые кусты бурых ламинарий, уходящих далеко в глубь моря...

И вода здесь кажется совершенно иной. Это уже не расплавленный малахит, как в Черном море, а бледно-голубые пастельные тона, которые создают впечатление необычайной легкости и воздушности водной толщи.

Вот проплыла фиолетовая медуза, ее «хвост» — щупальца растянулись почти на два метра. Над зарослями ламинарий метнулась тень — это бросилась наутек метровая треска. Рыба здесь ведет себя иначе, чем в наших южных морях. Силуэт аквалангиста она принимает за тюленя — своего страшного врага. Поэтому и держится очень настороженно.

Цель наших наблюдений — рыболовные сети. Они стоят таким образом, чтобы направить идущую вдоль берега рыбу прямо в мешок-ловушку. Патрулируя вдоль сетей, наблюдаем интересные картины. Небольшая треска ткнулась в сеть, но не повернула в сторону ловушки, а, пересчитав ячеи мордой, опустилась вниз, нашла лазейку и... была такова. Стайка сельди, встретившись с сетью, отскочила, словно ее ударило электрическим током, и повернула обратно в море. За час наблюдений только одна треска зашла в ловушку.

Становится холодно, и мы возвращаемся. На берегу нас ждет костер, вокруг которого собрались сотрудники Беломорской биологической станции Карельского филиала Академии наук СССР. Эта станция расположена возле мыса Картеш. По соседству, в ста с небольшим километрах, находится Биологическая станция МГУ. Существование здесь сразу двух станций не случайно: Белое море изучено еще сравнительно слабо.

Обычно исследователи жизни моря привлекают к своей работе водолазов, опускают в глубины фотокамеры, достают морских обитателей и грунт тралами. Подводное плавание с аквалангом обогащает методику наблюдений и позволяет ученым своими глазами увидеть подводный мир. Опускаясь с фото- и кинокамерой, они могут снимать именно то, что их больше всего интересует.

Но возможно ли длительное плавание с аквалангом в холодных северных морях, где даже в жаркие дни температура воды на поверхности не поднимается выше 16°? Оказывается, возможно. Только необходим специальный гидрокостюм из прорезиненной ткани, с рукавами, закрытыми перчатками и мягкими чулками на ногах, позволяющими надевать ласты.

Наш прошлогодний опыт был только первой разведкой. Этой весной мы, группа спортсменов-подводников МВТУ имени Баумана, вернемся на биологическую станцию для наблюдений за икрометанием беломорской сельди.

А. Рогов, плавания инструктор подводного

Ее зовут «Северянка»

Окончание. Начало «Вокруг света» № 1 , 2 .

Мы надели спасательные пояса, в глубочайшие карманы брюк рассовали весь свой багаж — щетки, бритвы, полотенца, фотоаппарат с блицлампой, запасные кассеты. За Станиславом Федоровым и мною с судна «Профессор Месяцев» пришла шлюпка. Дождавшись, когда шлюпку подбросило волной до уровня борта, мы прыгнули в крепкие руки матросов.

Волны швыряли шлюпку, как волейбольный мяч. В полусумраке затухающего июльского дня медленно растворялась «Северянка». Приближался яркий островок корабельных огней.

Рискуя сорваться в ледяную воду, мы ухватились за скользкий борт судна и поднялись на палубу. На корабле, несмотря на ветер, стоял терпкий запах соленой рыбы.

— Не укачало? — заботливо спросил кто-то из темноты.

Все вместе мы подняли шлюпку и закрепили ее просмоленными шкертами. Владислав Пахоруков, инженер-гидролог экспедиции, разместил нас в каютах и пригласил на воскресный чай. В камбузе у кока была устроена пекарня, и после приевшихся галет и сухарей мы с удовольствием отведали свежего хлеба.

Потом Пахоруков через коридор и лесенку, круто обрывающуюся вниз, повел нас в кают-компанию. Кают-компания походила на чертежную. На стульях, на столе были разложены листы ватмана, и люди, вооружившись линейками, вычерчивали карты.

— Знакомьтесь, — проговорил Пахоруков, — это сотрудники нашей океанографической, биологической, ихтиологической экспедиции, или, говоря попросту...

Следопыты моря

Среди сотрудников экспедиции были известные в Заполярье ученые: гидролог Борис Владимирович Истошин, кандидат географических наук Аркадий Павлович Алексеев, кандидат биологических наук Елена Александровна Павштикс. Возглавлял экспедицию Иван Григорьевич Юданов, заведующий лабораторией сельди Полярного института.

О Юданове я слышал года два назад в Салехарде, где собирал материалы по истории этого старейшего в Сибири города, бывшего Обдорска. Отыскивая в библиотеке нужные книги, я натолкнулся на чрезвычайно редкую монографию о Салехарде. Автором ее был Юданов.

Оказывается, Иван Григорьевич после окончания Тимирязевской академии долгое время проработал в Нарыме и Салехарде.

Он первым в стране занялся разгадкой трагической судьбы обской рыбы. Там, где Обь пробивала себе путь через тайгу, рыба в реке задыхалась. Это случалось зимой. Под панцирем льда ей не хватало кислорода. После кропотливых исследований Юданов пришел к выводу, что виновниками ее гибели являются таежные реки. Вода этих рек насыщена гуминовыми веществами, сильно поглощающими кислород. По инициативе ученого были приняты меры, чтобы спасти от гибели обскую рыбу.

В 1937 году Юданов переехал в Мурманск и занялся изучением морской фауны. Своими исследованиями миграций сельди он немало содействовал развитию сельдяного промысла в Атлантике.

Ценные исследования провел в Норвежском и Гренландском морях и другой старейший работник Полярного института — Борис Владимирович Истошин. Он не пропускал ни одной крупной экспедиции, а длились они иной раз по 8—10 месяцев, собирал многочисленные данные по гидрологии, систематизировал разрозненные материалы о течениях Атлантики. Но сейчас ученых больше всего занимала загадка с двадцатью восемью селедками. Каждый строил свои предположения и сомневался в них.

— Что думают об этом на «Северянке»? — спросил нас Юданов.

— Меня, собственно, послали как раз затем, чтобы спросить вас, — рассмеялся Федоров, уклоняясь от ответа.

— Трудно сказать, — проговорил Юданов. — По-моему, причину неудач в поисках сельди надо искать в эхолотах. Часа два назад наш гидроакустик опять обнаружил рыбу, выметали мы сеть и бредем сейчас малым ходом. Что-нибудь да попадется... Верно я говорю? — спросил Иван Григорьевич, повернувшись к гидроакустику судна Володе Губаренко.

— Кто знает... — пожал тот плечами. — Теперь я и сам разуверился в эхолотах. Иногда вдруг как начнут они сельдь писать — только держись. А придешь — нет ничего. Вот и гадай...

Ночью разразился шторм. Волны с размаху били по борту. Судорожно вздрагивал весь корпус. Корабль кланялся морю. Высокий нос его зарывался в волны. По палубе металась зеленая вода, взлетала шумными фонтанами к флаг-мачте.

Нам с Федоровым не спалось. Но не от шторма. На «Северянке», ходившей в каких-нибудь двух кабельтовых от судна, экипаж жил по московскому времени. Там уже играли подъем: часы показывали 6 утра. Мы все еще жили ритмом «Северянки». Но на корабле, как и на всех рыболовецких судах Атлантики, пользовались временем по Гринвичу, отстающим на 3 часа от московского.

Мы поднялись на мостик и замерли — таким жутким было штормовое море. Изредка из-за туч прорывался луч солнца, он бежал, приплясывая по волнам, и угасал, обрубленный новой тучей. Маятником раскачивался фонарь на мачте, и из косматой мглы подмигивал ему прожектор «Северянки». Сейчас мы глядели на нее со стороны. Вода заливала не только корпус, но и высокий штормовой мостик, который перед громадой волн казался нам спичечным коробком, поставленным вертикально. Какая слабая и неказистая на вид наша «Северянка» перед стихией ревущего океана, как сильно ее мотает шторм! И даже не верилось, что с этим вот скромным кораблем связана яркая страница в мировой океанографии. О значении «Северянки» французский журнал «Сьянс э Авенир» писал: «Большая заслуга Советского Союза в том, что он первый — да, первый — вышел за пределы обычных океанографических исследований на поверхности. «Северянка» удивила океанографию, начав изучение моря «в» самом море, а не только «на» море. Она предприняла наблюдения рыбных косяков, спустившись к самим рыбам...»

Мы смотрели на серое однообразие волн и вспоминали о тех, кто посвятил жизнь труднейшим исследованиям океана, изобретал аппараты, чтобы хоть одним глазом увидеть загадочный мир, скрытый в Океане.

«Северянка», как и все подводные лодки, не погружается на большие глубины. Да этого и не требуется. Она ходит в верхних слоях моря, где нужны не толстая обшивка, а маневренность и быстроходность, чтобы догонять косяки промысловых рыб.

Для больших глубин предназначались уже другие снаряды. Таким снарядам открыли дорогу советский гидростат, построенный ЭПРОНом, и батисфера Биба и Бартона. Как тот, так и другой аппараты были сконструированы по принципу «тяжелее воды». Они висели на стальном канате. Во время волнения моря трос мог оборваться, а это грозило исследователям гибелью.

Потом ученые стали склоняться к мысли, что нужен снаряд «легче воды», который поднимался бы на поверхность в случае обрыва каната. Родилась мысль о батискафах — подводных дирижаблях. Появились батискафы Августа Пикара «Триест» и «ФНРС-3» Пьера Вильма. На этих аппаратах было проведено немало погружений на глубины свыше 4 тысяч метров.

Станислав Федоров, как ихтиолог, долгое время занимался глубинными исследованиями и много знал о работах иностранных океанологов.

— Мне кажется, правы те ученые, которые считают, что невозможно построить универсальный снаряд, годный для всех глубин, — проговорил он, — и надо строить разноглубинные аппараты. Скажем, от пятисот до тысячи метров — один аппарат, от тысячи до двух — другой. Ведь французы так и делают...

Федоров имел в виду два строящихся сейчас во Франции подводных снаряда. Первый из них называется «11 000». 11 тысяч метров — это предельная глубина погружения батискафа. Его стенки будут превышать толщину лобовой брони танков. Второй снаряд — мезоскаф — предназначается для глубины до тысячи метров. Автор его, тот же профессор Пикар, применил интересный принцип передвижения: мезоскаф будет двигаться в глубине не при помощи винтов и рулей погружения, как это делается на подводной лодке и на батискафе, а при помощи больших лопастей. Как вертолет в воздухе, мезоскаф станет ввинчиваться в воду, зависать на месте, подниматься на поверхность.

В семь часов по гринвичскому времени «Северянка» и «Профессор Месяцев» легли в дрейф. Первым вышел на палубу Владислав Пахоруков. Поеживаясь от колючего северного ветра, он прикрепил к лебедке термобатиграф и опустил его в море. С этого момента началась...

Станция

Станцией принято называть остановку корабля для исследовательских целей. Тогда корабль дрейфует, и размеренное течение жизни нарушается. Ветер разворачивает судно бортом, и оно начинает раскачиваться с боку на бок, черпая воду.

Пахоруков с трудом удерживал лебедку, отворачиваясь от набрасывающихся на него волн. Когда трос достиг нужной отметки, гидролог остановил лебедку. На глубине термобатиграф опрокинулся, наглухо захлопнув крышку резервуара, заполнившегося глубинной водой. Эту воду, разлитую по колбам, будут исследовать в лаборатории: определять ее газовый состав, соленость, содержание в ней биогенных веществ и планктона.

Затем лебедка перешла в ведение Алексеева и Истошина. Они прикрепили к ее тросу специальную вертушку. Крохотный винт, вращающийся от движения воды, показывает на счетчике скорость течения, а прикрепленный к вертушке компас фиксирует его направление.

Суммируя данные о течениях на разных глубинах, океанологи составляют так называемую динамическую карту течений, на которой показана вся гидрологическая обстановка исследуемого района.

На другом конце судна работали Федоров и Павштикс. Планктонной сетью они вылавливали из моря мельчайших рачков. В одном квадратном сантиметре этой сети около 500 капиллярных отверстий. Планктонная сеть сконструирована так, что она закрывается на нужной глубине, и благодаря этому в сеть не попадает живность из других, верхних слоев.

После того как закончились все измерения на глубине, матросы начали выбирать дрифтерный порядок, выметанный вечером. На этот раз в сети попало много рыбы. Большую часть улова ссыпали в бочки и засаливали. Но некоторым селедкам посчастливилось снова возвратиться в родную стихию. Они уносили с собой метки, которые Юданов специальными щипчиками прикреплял к их жаберным крышкам. Подобное «кольцевание» рыб проводится не первый год, и рыбаки уже не раз вылавливали меченую рыбу. Метки пересылают ученым, и те, зная, когда и где была выпущена и поймана рыба, могут проследить пути ее миграции.

Когда промокшие, окоченевшие от холода люди закончили работу, в машинном отделении зазвенел телеграфный приказ: «Полный вперед!» Качнулись шатуны судовой машины. Рулевой развернул корабль на прежний курс, Бортовая качка, которая свирепствовала при пассивном дрейфе, сменилась килевой.

Теперь работа сосредоточилась в каютах и лабораториях. Ученые тщательно запаковывали пробирки с пробами воды, записывали в дневники результаты измерений. Юданов сел за микроскоп. Он раскладывал перед объективом чешуйки сельди. Как по кольцам спиленного дерева, так и по слоям чешуи ученый определял возраст сельди и условия ее жизни.

Станции повторялись через каждые 4 часа. День не знал границ. Он сливался с ночью, а ночь — со следующим днем. Мы бороздили море от ян-майенского до шпицбергенского меридианов, спускаясь от 73-го градуса северной широты к югу.

И те же свинцовые волны шумели вокруг, танцуя в дикой ярости, и те же ледяные ветры свистели в мачтах, оставляя на снастях густую пену изморози. Несколько раз на горизонте показывались рыболовецкие траулеры, сейнеры, сухогрузные транспорты. Они сердито наваливались на волну, раскалывали ее надвое, неся на острие форштевня клокочущие фонтаны. Потом суда исчезали, уходя своим курсом по суровым и трудным дорогам Атлантики.

Иногда на море ложился туман, вязкий, соленый, непроглядный. Тогда наше судно пробиралось как бы на ощупь, впередсмотрящий включал локатор и, не отрывая глаз, следил за вращающейся полоской электронных лучей. Кто знает, что может встретиться в море — блуждающий айсберг или разбитая рыбацкая барка?

После выполнения всех намеченных станций «Профессор Месяцев» направился...

К Фарерам

Среди взлохмаченной волнами океанской равнины выросла серая гранитная стена. Ветры выдули в ее твердыне лабиринты, соорудили бастионы, на которые обрушивалось море. За ней показались другие островки, одинаковые как близнецы. Словно гагачьи гнезда, на берегу заливов и на вершине островков ютились городки. Красные, синие, зеленые, оранжевые коробки домов тесно жались друг к другу, будто хотели согреться от холодного дыхания моря.

Это были Фареры. Жителей островов так угнетает серое однообразие суши и воды, что они красят дома в самые невероятные цвета, носят яркую одежду.

«Профессор Месяцев» шел к островам на Международный сельдяной митинг. Сюда же шли норвежское научно-исследовательское судно «Иоганн Йгарт» и датское — «Дана».

Общие интересы привели на Фареры эти корабли. Океан велик. Без усилий всего человечества не решить проблемы использования его богатейших ресурсов. У океана нет границ — он принадлежит всем людям, и работы исследователей, познающих его сложные закономерности, направлены на благо всех стран. Ученые Советского Союза, Норвегии, Дании, Исландии стали обмениваться материалами о течениях, о районах скопления рыбы, о перспективах промысла. Первые Международные сельдяные митинги проводились в Норвегии и Исландии. И вот теперь ученые собрались в Торсхавне — главном городе Фарерских островов.

На заседаниях, проходивших в Доме правительства Фарер, Юданов, Алексеев и Павштикс рассказали о своей работе. Наши ученые пользовались другими методами, чем их зарубежные коллеги. Однако результаты исследований оказались сходными. Границы полярных фронтов Норвежского моря и районы промысловых скоплений рыбы и те и другие определили совершенно точно. Только одно отличие было в работе советских ученых. Во время радиопереговоров с промысловыми советскими судами Юданов называл капитанам места, где предполагается сельдь.

А исландские, норвежские и датские ученые остерегались давать такие рекомендации, потому что суда принадлежали разным хозяевам и каждая фирма боялась, что сообщением ученых воспользуются ее конкуренты.

На Фарерах «Профессор Месяцев» пробыл четыре дня и лотом направился к порогу Мона, куда шла и «Северянка». Мы снова перебрались на лодку.

На «Северянке» за неделю нашего отсутствия ничто не изменилось, если не считать прибавившегося в научном отсеке груза. Сергей Потайчук накопил много бутылок с пробами воды, при качке они звенели на все лады. Олег Соколов отснял несколько частей кинопленки, запечатлев плавающих рядом с лодкой рыб. Пленка была разложена на вентиляционных трубах для предохранения от сырости.

— Сейчас мы готовимся к погружению, — сказал Соколов, — посмотрим окраску моря.

В его руках была коробочка с пробирками, наполненными разноцветной жидкостью. Сравнивая морскую воду с этими стандартами, ученые определяли оттенки ее цвета на всех горизонтах.

Снова в балластные цистерны ворвалась вода, стих шум волн. Лодка уходила в глубину, расправив, как крылья, свои стальные рули. В иллюминаторе сразу же закружились рачки и медузы —

Виновники наших бед

Сергей Потайчук на всякий случай включил эхолот. Его мерное жужжание еще сильнее подчеркивало тишину.

— Погружаемся на глубину сто метров. Осмотреться в отсеках! — ворвался через динамик металлический бас командира.

Всякий раз Волков напоминал об этом непреложном правиле подводников. Нужно было всем, кто находится в отсеках, проверить, не просачивается ли где вода. Не что иное, как все возрастающее давление, всегда мешало человеку проникнуть на большие глубины. Уже на глубине 100 метров на 1 квадратный сантиметр бортовой обшивки давит груз в 10—11 килограммов. В отверстие не больше иголочного ушка при таком давлении вода ворвалась бы бешеной струей и стала бы упругой, как стальная нить. Толстые кварцевые стекла известной батисферы Биба и Бартона при первых опытных погружениях на глубину вылетали под напором воды, как снаряды из пушки.

Никто не ощущал никакого движения. Лодка будто стояла на месте, слегка вибрируя от работы двигателей.

Чем ниже опускалась лодка, тем сильнее чувствовалась сырость. От нее не защищали ни специальная обмазка стен пробковой крошкой, ни горящие в полный накал электрические печи.

С каждым метром погружения холодней становилась забортная вода. Записывая показания термосолемера, Сергей Потайчук определил так называемый температурный скачок. Здесь, на глубине 35 метров, вода достигла самой минимальной температуры, которая оставалась теперь постоянной до самого дна. Если на бумаге начертить изотерму, то в зоне смешения относительно теплого верхнего слоя с холодным получится резкая кривая, напоминающая трамплин. Глубина скачка никогда не бывает постоянной, так как зависит она от множества вечно меняющихся факторов: от течений, от солнечного прогревания, от волнений и ветра.

Вдруг на ленте эхолота появилась одна точка, другая, третья...

— Рыба! — удивленно воскликнул Потайчук. — Честное слово, рыба!

— Где рыба? — Соколова как ветром сдуло с верхнего кресла. Он бросился к эхолоту через нагороженные ящики с приборами. — Откуда же она взялась?

— Кто ее знает, судя по всему, сельди тут немало.

Соколов решил опуститься к косякам.

Лодка погрузилась ниже. Все мы невольно оглянулись на иллюминаторы. Неужели на этот раз разгадаем проклятую загадку?

— Первому, кто увидит сельдь, отдаю свой ужин, — пошутил Соколов, стараясь скрыть волнение.

Но сельдь «видел» только эхолот. «Северянка» осторожно приближалась к косякам.

— Где рыба? Кто видит рыбу?

Мы молчали. Мы не видели сельди. Что-то темное ударилось в стекло и исчезло. В отдалении вьюном завертелась еще одна точка. Федоров, досадуя на вспотевшие очки, торопливо протер их, прильнул лбом к холодному иллюминатору. В зеленой воде кое-где чернели крошечные организмы. Едва уловимые глазом, они походили на медленно поднимающийся к поверхности песок. В верхнем иллюминаторе вода была гораздо светлее. И тут можно было заметить более крупных рачков, которые напоминали нам, как и при первом погружении, обычных земных комаров. Но хоть бы одна рыбка промелькнула мимо! Одни лишь рачки, эти немые обитатели морской глубины, спокойно нависали над лодкой.

— На какой глубине мы сейчас? — спросил Федоров у матроса, следящего за показаниями глубомера.

— Тридцать пять метров.

Акустик Альберт Дегтярев.

А где же все-таки рыба?

— А где эхолот пишет сельдь?— повернулся ихтиолог к Потайчуку.

Сергей подошел к прибору. Точки и пятна обозначались против отметки 30—35 метров.

Когда лодка опустилась еще ниже, эхолот неожиданно перестал «писать» сельдь. Потайчук повернул регулятор звука до предела. На ленте по-прежнему было пусто. Тогда океанолог включил второй эхолот, вибраторы которого посылали сигналы вверх, но и здесь сельдь не «писалась».

— Тысяча и одна ночь... — проговорил Федоров. — Почему же на эхолотах прекратились показания?

Соколов и Потайчук хмуро пожали плечами.

— Поднимаемся!

Уже когда мы были неподалеку от поверхности, на ленте нижнего эхолота снова обозначились сельдяные стаи. Они шли на той же глубине — 35 метров, где мы тщетно пытались увидеть рыбу. И еще раз лодка погрузилась на глубину. Та же история... Никакой сельди не было. Виднелись лишь таинственные черные точки и прозрачнокрылые рачки.

— Да это же колянус! — воскликнул вдруг Соколов. — Вот он, виновник всех наших бед! Что вы улыбаетесь?

Потайчук весело поглядел на Соколова и промолвил:

— В тот момент, когда Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения, он схватился за сердце и почувствовал себя дурно.

— Чудак! Дай сюда бумагу! Смотри!.. — Соколов прочертил на листке поверхность моря и ниже провел другую линию. — Это глубина тридцать пять метров. Здесь эхолоты «пишут» сельдь. А на какой глубине температурный скачок?

— Тоже на тридцати пяти, — проговорил Сергей.

— А тебе ли не знать, что скорость распространения звука зависит не только от солености, но и от температуры? — продолжал Соколов. — Значит, там, где теплая вода соприкасается с холодной, сигналы встречают препятствие в виде этого температурного барьера и отскакивают от него, как шарик пинг-понга от ракетки.

— А колянус?

— Колянус развивается в зоне скачка так же быстро, как у полярного фронта Ян-Майена. Он-то и усиливает во много раз отражение импульсов. Эхо от температурного скачка и этих рачков возвращается обратно к эхолоту и «пишет» на ленте вовсе не существующую сельдь.

— А ведь ты прав,— согласились с Соколовым Потайчук и Федоров.

Теперь стало действительно ясно, почему в теплые месяцы, когда обильно развивается планктон и особенно ярко выражается температурный скачок, эхолоты вводят в заблуждение рыбаков. С наступлением осени температура воды в разных слоях становится более ровной, планктон рассеивается, и тогда эхолоты точно находят сельдь.

Но что же слышал гидроакустик Альберт Дегтярев в тот день, когда в сети судна попало двадцать восемь селедок? На этот вопрос пока нельзя дать ответа. Надо полагать, он слышал сельдь, плавающую очень далеко. А возможно, какая-то другая глубинная рыба издавала такие же вибрирующие звуки. В недалеком будущем ученые раскроют и эту загадку...

Описав по Атлантике широкий круг, лодка пересекла, наконец, линию Нордкапа — условную границу между Норвежским и Баренцевым морями. Узнав об этом от штурмана, Сергей Потайчук поднялся на мостик и, сняв шапку, громко крикнул:

До свидания, Атлантика!

Чувствовалось, что все устали. Приелись консервы, меньше стало шуток и песен. Все чаще кто-нибудь ронял сокровенное: — Скорей бы домой...

Лодка повернула на восток. Так же бойко барабанил дизель, выплевывая перегоревший соляр, широким шлейфом волочился за кормой пенный след, и так же задумчиво, глубоко дышало море.

Нашему хлопотливому радисту Марселю Гарипову удалось настроиться на волну московской радиостанции. До этого мы слышали только чужую речь и не наши песни. Диктор читал какое-то рядовое сообщение, но мы, волнуясь, сгрудились у приемника и слушали его голос, голос с далекой Родины.

Все чаще мы стали выбираться на мостик. Там свистел ветер, хлестко било по лицу соленой водой, но мы готовы были день и ночь стоять на ветру и ждать, когда покажутся родные берега.

Земля встречала «Северянку» огромным и ярким солнцем. У залива мы увидели касаток. Они охотились за рыбой поблизости, и гул дизеля, видимо, привлек их внимание. Касатки играли. Пружиня хвостом, они взлетали вверх метра на полтора, вставали почти вертикально, сталкивались и отлетали, шумно взбадривая волну. Стая касаток, этих хищных и прожорливых животных, — смерть для китов. Подныривая под них, касатки полосуют их хребтовыми плавниками, острыми как ножи, рвут зубастыми челюстями китовые туши. Но нам казалось, что они радовались благополучному возвращению лодки. Порезвившись, эта веселая компания покинула нас.

Распахнул руки берегов залив, принимая нас в свои спокойные воды.

— Теперь дом рядом, — радостно проговорил кто-то из матросов. — Мили три.

— Да, километров пять, — согласился, на этот раз уже совсем по-сухопутному, Сергей Потайчук, не отрывая глаз от серых гранитных берегов.

Е. Федоровский, специальный корреспондент «Вокруг света»

Фото автора

Ворота туманов

Скала, порох и кинжалы

Это было не десять и не сто лет назад. Это было просто давно.

Отряд лихих абреков народа кисти (Кисти — так грузины называли своих северных соседей — чеченцев и ингушей.) во главе с дерзким и неуловимым Иналом возвращался из набега с добычей. Собственно, он не возвращался, а бежал в горы из равнин Северной Осетии, так как по его следам скакали превосходящие числом преследователи, вовсе не желавшие расставаться со своими баранами и лошадьми. Свернув в ущелье Мартанги, Инал приказал бросить отару овец, насчитывающую несколько сот голов. Отара запрудила узкое ущелье.

Но это не остановило преследователей, и Иналу пришлось принимать бой. Численное превосходство противника не смущало кистийцев, и, может быть, и на этот раз меткие их пули да почти звериная ориентировка на местности отвратили бы опасность. Но в грозовую ночь под ливнем, при мертвенных вспышках молний врагам удалось обойти отряд Инала и запереть ущелье с двух сторон. Ни та, ни другая сторона теперь не могла сдвинуться с места.

Враги резали баранов, жарили шашлыки, пели песни и чувствовали себя победителями. Кистийцы молились, варили конину, тоже пели и не чувствовали себя побежденными.

Была у кистийцев возможность, втыкая в трещины кинжалы, выбраться ночью из каменной ловушки. Но для этого надо было бросить добычу, лошадей, а главное — своих убитых товарищей. Нет страшнее преступления, чем оставить непогребенным павшего воина. Его прах должен покоиться там, высоко в горах, где лежит прах его предков.

Три дня думал седой Инал. На четвертый отдал приказ. Молча подходили воины к разостланной на камнях бурке и ссыпали в одну кучу весь порох, который у них был. Когда последняя пороховница и гозырь (Гозырь — принадлежность национального костюма для ношения пороховых зарядов.) были опустошены, Инал разделил порох на две кучки. Одну маленькую, другую большую. Маленькую он отдал четырем лучшим стрелкам, с большой подошел к скале и вынул кинжал...

По ущелью загремели раскатистые взрывы. Кистийцы долбили кинжалами стену ущелья, вставляли заряды и рвали камень. Они знали, что именно в этом месте толщина стены не превышает трех локтей. К вечеру в скале образовались ворота, через которые отряд ушел в синюю мглу альпийских лугов, оставив заслон из четырех лучших стрелков.

Всему этому можно было верить, если бы рассказчик не продолжал в том же тоне:

— Все четверо, оставшиеся в заслоне, погибли, не пропустив врага. Трупы их остались непогребенными. И стрелки по сей день охраняют ворота, выполняя приказ. Вы их сами можете увидеть каждый вечер, когда выходит луна.

Что это? Вымысел, суеверие или легенда? Слишком уж убежденно говорили люди об этих событиях, бывших просто «давно».

Так или иначе, но тайна своеобразных Фермопил Кавказа взволновала меня не на шутку.

Кто пойдет с нами?

Отправиться в верховье рек Ассы и Мартанги без проводника невозможно. Люди, некогда побывавшие там, давали сбивчивые объяснения и были единодушны лишь в том, что это страшно далекий и трудный путь. Охотники утверждали, что там много зверя, но сами они там не охотились, так как из Черных гор трудно вынести даже шкуру.

Наконец многочисленные расспросы привели меня в дом зверолова и охотника Феди Двадненко.

Федю я знал давно. Возраст зверолова определить было трудно, он был не стар и не молод. Зато характер его был как на ладони. Ярко выраженная склонность к бродяжничеству по звериным тропам довлела над всем его существом. Когда речь шла о какой-либо вылазке в горы, мы понимали друг друга с полуслова.

Как я и предполагал, Федя был у Каменных ворот.

— Ну и что?

— Не знаю. Я близко не подходил. Вечер уже был, да и устал.

Подозревать Федю в трусости у меня не было оснований. «А вдруг откажется?» — мелькнула мысль. Играя на самолюбия зверолова и не жалея красок, я стал говорить ему о грандиозной экспедиции, повести которую, конечно, сможет только он. Рассказывая, я заглядывал в его зеленые глаза, пытаясь предугадать результаты своих стараний.

Федя молчал, царапая крепким грязным ногтем деревянную скамейку. Потом вдруг встал и решительно заявил:

— Нет, ишаков мы с собой не возьмем, не пройдут они там, а вот собаку надо, пригодится...

Здесь же, прямо на скамейке, Федя набросал своим могучим ногтем грубую схему маршрута. Он начинался от города Орджоникидзе и уходил за перевалы горной Ингушетии.

Теперь оставалось бросить клич своим товарищам. Это происходило уже в Москве.

Своего друга инженера Володю Третьякова я застал среди разложенных чертежей, в клубах табачного дыма и прямо с порога стал вводить его в курс дела:

— Володька! Мы отправляемся в далекую интересную экспедицию на Кавказ...

Володя поднял голову и ткнул логарифмической линейкой в чертежи:

— Погоди минутку, мне тут работы не больше чем на полчаса, и я в твоем распоряжении.

— Да нет же, — перебил я его, — поход будет через несколько месяцев.

— А-а… — протянул Володя разочарованно и снова уткнулся в чертежи.

Постепенно состав группы определился. Кроме Володи и меня, к Каменным воротам шли инженер Андрей Башуров, студент Саша Двигубский, токарь Женя Мамаев. Всех нас связывала многолетняя дружба и любовь к горному туризму.

Грохот воды

Грузовик стал. После стокилометрового пробега по горам он своим парящим радиатором едва переводил дух. Прямо перед нами поднималась зеленая стена трав, кустов и деревьев. Из-под нее с грохотом вырывался прозрачно-зеленый, в белой пене поток. Это была Мартанга.

Полумесячный запас продуктов, киноаппарат с пленкой, оружие, палатка и прочее снаряжение — все это разместилось на шести не весьма широких спинах и значительно пригнуло их к земле. В таком полусогнутом состоянии наша цепочка вошла в зеленую стену леса.

С этого момента мы надолго распрощались с солнцем. Деревья сомкнулись над нашими головами. Вокруг были серые скалы, гигантские папоротники, кусты, перевитые хмелем, и... грохот воды. Мартанга неистовствовала. Она била встречные камни в лоб, рассыпалась в искрящуюся пыль, злобно грызла берега, слизывала фантастически изогнутые корневища, холодной влагой дышала в лицо.

Когда деревья расступались, мы могли видеть, как уходили ввысь распиленные рекой скалы. Где-то вверху их рваные края царапали хмурое небо. Несмотря на хаос скал и поваленных деревьев, на дне ущелья все же можно было различить тропу. Иногда она была едва заметна, иногда проступала ярче, и тогда мы могли видеть, кто прошел по ней перед нами. Здесь были маленькие, деликатные отпечатки копытец серн; целые дороги, вытоптанные кабаньими гуртами: иногда встречалась широкая, в короне когтей лапа медведя. Но нигде и ни разу мы не встретили отпечатка ноги человека.

Местами тропа была смыта. Тогда приходилось карабкаться по крутым склонам, прорубать тропу в кустах или осторожно ступать по коварным осыпям. В одном из таких мест нас ожидало первое происшествие.

Склон был особенно крутой и влажный. Земля так и плыла под ногами. Женя вдруг неестественно выгнулся, ноги его разъехались, и он плашмя упал на землю. Правда, ему удалось ухватиться за куст, но тюк... Тюк, который нес Женя и в котором была палатка и все наши одеяла, подминая лопухи, медленно покатился вниз. Потом, набрав скорость, стал делать огромные скачки, ударяясь о камни.

Теперь все зависело от последнего скачка: допрыгнет ли тюк до воды? Мы замерли на своих местах, а зеленый тюк сделал последний прыжок и упал, плотно втиснувшись между двух больших камней у самой воды. Первое происшествие сделало нас осторожными. А осторожность в свое время спасла нас от катастрофы. Но об этом речь впереди. А пока что мы вступили в гигантскую чашеобразную пещеру.

Ее двадцатиметровые своды врезаны в стену каньона. В глубине затаился прохладный полумрак. Местами в стене были ниши. Их покрывала старая, затвердевшая, словно темный лак, копоть. Этой же копотью были выведены едва заметные непонятные знаки. Они сливались с темными потеками сырости, образуя на камне таинственные письмена. На каждый наш шаг пещера отзывалась приглушенным гудением, в котором скрывались невысказанные тайны. По преданию, абреки прятали в этой пещере угнанный скот. Пол ее действительно был покрыт толстым слоем овечьего помета. Он так слежался, что мы кололи его, как уголь, и подбрасывали в костер.

Четвертый день нашего пути ознаменовался лучом солнца, пробившимся в глубокий каньон. С отвесных стометровых стен низвергались водопады. Издали они казались жемчужными нитями, повешенными на скалах. Вблизи же они тяжело гудели, окутанные сверкающей водяной пылью и опоясанные маленькими радугами.

Впереди неизменно шагал Федя. У него не было «легкой, пружинистой» походки, которой обычно наделяют проводников в приключенческих повестях. Как ни странно, он скорее брел, чем шагал, и был похож на человека, который ищет потерянную вещь. Но так «брести», не меняя темпа, он мог часами. Если же Федя вдруг останавливался, значит было что-то интересное. Или он показывал место, где играла волчица с волчатами, или обращал наше внимание на едва приметную щель в скале — полное меда жилище диких пчел.

На этот раз Федя остановился у выхода из каньона под раскидистым грушевым деревом. Вся земля вокруг была усыпана мелкими грушами, а в воздухе стоял запах бродящего вина. Кстати, подошло время нашего дневного привала, и было решено накоротке сварить грушевый компот. Володя с котелком побежал к реке, мы занялись костром. Но не прошло и трех минут, как Володя вернулся большими прыжками, без котелка и свистящим шепотом сообщил: «Медведь!» Мы схватили ружья, ожидая, что тут же следом за Володей из кустов выскочит косматое страшилище. Но Володя, переведя дух, добавил: «Там... за рекой!»

У истоков легенды

Подошли к легендарным воротам вечером. Впрочем, весь этот день был богат острыми впечатлениями. Началось с того, что в предрассветной мгле на отдаленной вершине завыл волк. Федя, сложив у рта ладони, ответил ему таким великолепным воем, что все мы невольно поежились. Волк отозвался еще раз, и на этом их беседа, прошедшая в дружеской обстановке, закончилась.

Дальше мы двинулись молча. Час за часом тянулись мимо нас серые отвесные скалы. Они давили сильней, чем мешки рюкзаков. Реку загромождали теперь такие огромные камни, что через каждый приходилось перелезать, помогая друг другу.

Преодолев один из каменных завалов, мы увидели первые за время нашего пути признаки человека. Но что это были за признаки!

Два домика, сложенные из естественного камня, сиротливо жались к скалам. Мы обошли их. Дверей не было. Было несколько не то окон, не то лазов. Внутри узкие солнечные лучи бросали свет на оскалившиеся лобастые черепа, деревянные, в медных скобах колоды-гробы, полуистлевшие тряпки, глиняную посуду. Это были родовые склепы. Мы с трудом забрались в один из них и сразу почувствовали легкое движение воздуха. Система отдушин в склепе была сделана так, что приток свежего воздуха мумифицировал захороненные трупы. Одежда, оружие, посуда сохранились еще лучше. Солнечные лучи внутри склепа заиграли в густой массе пыли, когда мы стали сдвигать колоды-гробы, рассматривая все, что было оставлено здесь века назад.

Федя не полез в склеп. Он просунул голову в отдушину и, чихая от пыли, тщетно звал нас идти дальше. С трудом ему удалось убедить нас, что самое интересное еще впереди.

Ущелье сужалось все заметнее. Стены его уже совсем оголились: ни кустика, ни травы. Это было уже не ущелье, а узкий каменный коридор. Солнце быстро промелькнуло где-то вверху. Стало заметно темнеть.

У одного из поворотов Федя молча поднял руку: «Привал!» Мы сбросили рюкзаки, сразу почувствовав себя невесомыми. Наконец-то отдых, костер! Но Федя все так же молча пригласил нас следовать за собой. И дальше все происходило молча. Усталые люди мало разговаривают, но без слов все мы поняли, что это где-то здесь, близко. Минут пять мы карабкались, пока не поднялись на маленькую скальную площадку. Каждому из нас воображение рисовало необычную картину, скрытую там, впереди. Но когда Федя протянул руку, мы увидели то, что превзошло нашу фантазию.

За поворотом коридор ущелья упирался в отвесную стену. В стене четко обрисовывался проем каменных ворот. Под аркой безмолвно и плавно двигались высокие белые фигуры. И они не просто двигались, они шевелились, кланялись и выкидывали кверху причудливо изломанные, призрачные руки. Тоскливое совиное «у... у... у...», доносившееся из темных расщелин, дополняло чудовищно-фантастическую картину.

Мы стояли не шелохнувшись, чувствуя, как холодок ущелья пробирается под одежду. Чье-то решительное «пошли!» нарушило оцепенение.

Белые призраки

С каждым шагом арка вырисовывалась в скале все отчетливей. И так же безучастно ко всему двигались перед ней белые призраки. Они поднимались из серой туманной мглы и, словно догоняя друг друга, таяли, минуя зияющий мрак проема ворот.

Если бы их движения были ритмичны! Если бы хоть малейший признак указывал, что это игра природы. Нет! Это был хоровод белых фигур, каждая из которых производила самостоятельные движения, словно поглощенная каким-то лишь ей ведомым делом. Мы шли спотыкаясь, но не отрывая глаз от белых фигур. Словно мелькающие кадры, в памяти возникали эпизоды легенды: абреки, до глаз закутанные в бурки, свист пуль, воинственные песни, мечущееся пламя костров...

А между тем на экран воображения уже падал первый луч действительности: Федя шагнул к сводам ворот. Призраки не уступили ему дорогу. Словно выполняя свой долг до конца, они по одному разбивались о Федину фигуру и исчезали.

Конечно, это был всего лишь густой холодный туман. Теперь только совиный крик поддерживал обстановку таинственности. Федя поднял ружье, и грянул выстрел, утверждающий власть человека. Сова сконфуженно умолкла, а мы занялись костром, ибо с призраками, как и с перевалами, лучше всего иметь дело на сытый желудок. Однако в ворогах костер горел необычно. Сильная тяга воздуха забивала пламя, прижимала его к земле. Это и натолкнуло нас на правильную мысль о причине возникновения «призраков». До наступления полного мрака и обычного в горах ночного холода воздух тонко посвистывал в сланцевых пластинках ворот. Он словно подсказывал нам что-то, но только к утру пришла окончательная разгадка.

Прямо за воротами было другое ущелье и альпийские луга. Разница температур лугов и ущелья в разное время суток вызывала в воротах своеобразный, закрученный сквозняк. Воздух, нагнетаясь в ворота, вздыбливал и стягивал в маленькие смерчи туман, повисший над рекой. А при соответствующей игре воображения туманные смерчи казались хороводом призраков. Вот и все.

Итак, с призраками было покончено. Но вот ворота и по сей день остались для нас неразрешимой загадкой. Они представляли собой арку довольно правильной формы, под которой мог бы проехать всадник.

Мы искали признаки естественного образования ворот. Может быть, их проточила вода? Родника не было. Может быть, стена просто обвалилась? Но рядом нигде не было ни осыпей, ни обвалов.

Почему же именно здесь, в этом месте, где ближе всего соприкасались два ущелья, они соединены воротами? Значит, их сделал человек? Но на сводах арки нам не удалось обнаружить никакого следа.

Андрей настаивал на легендарном происхождении ворот. Для доказательства он даже ковырял охотничьим ножом слоистую породу и собирался взорвать небольшой заряд пороха. Володя же представлял оппозицию. Он решительно заявил, что поверит Андрею лишь тогда, когда тот пробьет рядом еще одни такие же ворота. Этим предложением и закончился спор.

Дальше наш путь лежал через самый большой перевал к верховьям реки Ассы.

Долина крепостей

Мягким зеленым ковром наброшены на горы альпийские луга. Они пестрели венчиками цветов, собирались в морщины, играя тонами красок в ложбинах, и рвались там, где к небу тянулись острые зубцы хребтов. За бурыми скалами искрились первозданной белизной снежные пики. Но нам было не до красот.

Согнувшись в три погибели, мы брели на самый большой перевал. Пот заливал глаза, дышать становилось труднее. Час за часом, с небольшими, погруженными в молчание привалами мы карабкались вверх. Луга сменились сосновым лесом. Сосновый лес сменился березняком. Потом исчезли последние корявые березки. Разыскав крошечный родник, мы заночевали среди суровых замшелых камней.

Первое слово, которое я услышал утром: «Вода!» Оно прозвучало несколько раз, и каждый раз с восклицательным знаком. Я выскочил из палатки. У родника на корточках сидели Андрей и Федя. Родник был пуст. Вода ушла.

— Это к перемене погоды, — заключил осмотр Федя.

Вероятно, он имел в виду перемену атмосферного давления, на которую маленький родник реагировал, как барометр.

Погода действительно переменилась. Густой туман скрывал все в нескольких шагах. В его пелене мы продолжали тяжелый подъем. У самого перевала поднялся холодный ветер. И тут начались чудеса.

Вокруг нас, на высоте более трех тысяч метров, столкнулись северный и южный потоки воздуха. Северный гнал перед собой холодные, насыщенные влагой тучи, стараясь перебросить их через хребет. Южный поднимался снизу, от нагретой солнцем земли, и не пускал тучи в свои владения. Мы оказались на границе борющихся стихий. То темнело, то светлело. Выло то тепло, то холодно. Наконец южный поток начал одолевать северянина. Клубящийся вал туч медленно отступал. Прямо пред нами, словно на листе фотобумаги, брошенной в проявитель, стали проясняться контуры далекой земли.

Прошла минута, другая, и широкая долина, оплетенная серебристыми нитями рек, открылась нашему взору. А там, откуда мы пришли, клубился и волновался побежденный солнцем океан облаков.

Подгоняемые жаждой, а заодно и крутым спуском, мы устремились вниз. И вот после многих ночевок, проведенных в тесной палатке, в нашем распоряжении оказался целый средневековый замок с огромным количеством комнат и двумя многоэтажными башнями.

Мы сразу стали привередливыми и долго слонялись по просторным помещениям замка, выбирая наиболее удобное. Вообще в этот день весь наш строгий распорядок был нарушен. Да и не мудрено! Мы попали в древнее жилище кисти!

Вокруг по долине и на отрогах скал было разбросано много больших и маленьких крепостей. Щурясь на долину узкими проемами бойниц, они стояли гордые, выдержавшие самую трудную осаду — осаду времени. Хотелось осмотреть и их. На это ушли остаток дня и весь следующий.

Андрей без устали ползал на четвереньках, делал обмеры, записывал, зарисовывал. Все наши находки он безапелляционно отбирал и прятал в свой бездонный рюкзак.

Если бы с нами был историк! Видимо, эти места заговорили бы с нами языком древних эпох! Мы же смогли вынести оттуда лишь взволнованные рассказы да несколько предметов, которые добросовестный Андрей передал настоящим специалистам.

Сашин киноаппарат трещал длинными очередями. Сам Саша носился по склонам, как горный козел, — он искал интересные ракурсы.

Чтобы попасть в одну из башен, пришлось сложить из камней ступени. Подняв с земли большой плоский камень, мы обнаружили под ним пустоту. Луч фонарика скользнул по следам древнего захоронения. Так мы обнаружили целую систему подземных склепов.

Из всех крепостей меня особенно привлекла одна. Мне показалось, что я ее когда-то уже видел. Напрягая память, вспомнил, что действительно я видел такую, очень похожую крепость... на рисунке в сборнике сказок, который любил рассматривать в детстве.

Крепость стояла головокружительно высоко на голом скальном утесе. Стены ее башен сливались с отвесными гранями утеса. Мы с Андреем решили туда взобраться. Неохотно лезли в щели скальные крючья, солнце жгло беспощадно, потные ладони с трудом расставались со спасительной веревкой. Андрей упорно лез вперед. Временами он оборачивался и, переводя дух, успокаивал меня, что все это совершенно безопасно. Потом он лез дальше, а мимо меня с визгом проносились тяжелые, словно ядра, камни. Ребятам внизу уже надоело стоять задрав головы, когда перед нами оказались стертые ступени, ведущие в главную башню. Пугая ящериц и шелестя сухими стеблями травы, мы двинулись внутрь крепости.

Очень интересным оказалось то, что крепость стояла на черной сланцевой скале, а ее башни, стены и даже огромные чаны для хранения воды сложены были из светлых гранитов, принесенных рекой. От реки до крепостных стен не менее четырехсот метров отвесных и полуотвесных скал. Ни о какой дороге к крепости не могло быть и речи, а камни основания башен, по самым скромным подсчетам, весили около 2—3 тонн! Даже если к крепости и вела когда-то прорубленная в скале тропа, то ни вьюком, ни волоком такие камни поднять сюда было немыслимо.

Мы с Андреем еще раз посмотрели на камни, потом взглянули вниз, где суетились крошечные фигурки наших друзей, и почесали затылки.

Много еще недоуменных вопросов возникло у нас по поводу удивительного мастерства древних строителей, но большинство из них осталось без ответа. Мы могли лишь повторить слова Лермонтова:

Все дико; нет нигде следов

Минувших лет: рука веков

Прилежно, долго их сметала...

Что имеем, не ценим

Оператор Саша был недоволен. Столько острых, волнующих моментов прошло без участия его киноаппарата! Можно ли успеть за всем, когда самое интересное совершается неожиданно: кабаны бегут в другую сторону, медведи предпочитают встречу с Володей. К этому прибавьте дожди и туманы, которые скрыли от его объектива столько чудесных панорам. И ни у кого из нас не хватало мужества имитировать падение в пропасть, чтобы утешить Сашу.

Мы завершали маршрут по ущелью реки Армхи, обходя стороной многометровые завалы деревьев, — и вдруг!..

Сначала сорвался Саша. Не рассчитав объема своего рюкзака с ящиком киноаппарата, он зацепился им за скалу и, соскользнув с узкого карниза, повис на веревке. Небрежно завязанная веревка (результат нашей ослабевшей бдительности) захлестнула его, причинив сильную боль. Несколько сантиметров не хватало Саше, чтобы ухватиться руками за куст, и столько же, чтобы добраться до опоры внизу. Раскачиваясь и ломая ногти, он мужественно улыбался, но эта улыбка красноречиво показывала, насколько ему невесело.

В следующее мгновение Володя бросился на помощь. Три смелых шага над обрывом, и подтянутый на веревке Саша начал карабкаться вверх. Но теперь наступила Володина очередь — поехал вниз он. Сначала стоя, потом сидя, а потом уже как придется. Сухая сланцевая осыпь, неудержимо скользя по голой скале, влекла его все быстрее. Напрасно Володя расставлял руки, пытаясь задержаться. Сланцевые пластинки только резали ему ладони. Склон обрывался у самой реки. Словно с трамплина, вместе с кучей камней и в облаке пыли Володя слетел в мягкий конус осыпи и был снесен им в воду. Побарахтавшись ровно столько, сколько нужно было, чтобы прийти в себя, Володя выбрался на берег и, задрав голову, улыбнулся знакомой уже нам улыбкой.

Не менее получаса ушло на замазывание йодом царапин и ссадин. Никаких более существенных травм у пострадавших обнаружено не было. И вдруг мы вспомнили, что в рюкзаке Володи находится большая часть отснятой кино- и фотопленки!

Гибкий, мускулистый Володя, усыпанный желтыми пятнами йода, кинулся к рюкзаку, как барс. Саша запустил исцарапанные руки в свою роскошную шевелюру.

— Снимите шапки, друзья... — мрачно сказал Андрей, доставая помятые мокрые кассеты.

Мы еще на что-то надеялись, но Саша! Бедный Саша. Он-то лучше всех знал, что пленка безнадежно погибла. И он уже не думал о том, что не сняты «волнующие кадры». Наоборот! Он утверждал, что именно в этих, подмоченных кассетах было запечатлено самое лучшее и интересное.

Словно траурный кортеж, двинулись мы дальше. Но грусть недолго нас терзала! Подумаешь! Разве мертвая пленка может рассказать обо всем том, о чем расскажем мы, живые?! Путь наш приближался к концу. Нет, решительно для радости было больше оснований.

На следующий день к излучине Терека, где он бежит параллельно с темной лентой Военно-Грузинской дороги, вышла группа усталых, оборванных людей. Они были худы, черны и веселы. Это шли мы. Вид у нас был настолько необычный, что даже пресыщенные впечатлениями автотуристы, которые в мягких «Победах» лихо штурмуют Крестовый перевал, подарили нам несколько подозрительных взглядов.

***

Прошло время. За окном мягко ложится на московские тротуары снег.

Мы снова собираемся на «привале». Только вместо костра горит настольная лампа, прикрытая зеленым абажуром, а под ногами вместо альпийского луга шкура огромного медведя, которую Федя прислал нам на память.

И когда мы вместе, то в комнате шумят водопады, пахнет дымом походных костров и возникают планы новых маршрутов.

Из книг и бесед с историками мы узнали, что посетили действительно очень интересные и еще недостаточно изученные места. Замки, под сводами которых мы пели свои походные песни, были построены еще в XV—XVI веках. Воздвигали их ингушские строители, известные своим мастерством всему Кавказу.

Теперь мы пойдем в поход более подготовленными. И кто знает, может быть, на следующее лето мы принесем из-за лесистых хребтов прекрасной Ингушетии новые рассказы и легенды?

Недоверчивые читатели могут сказать, что во всем описанном много сомнительного (знаем мы эти рассказы туристов!), а концы спрятаны в воду.

Ну что ж, остается только один путь убедиться в нашей искренности — путь через «Ворота туманов». Для того чтобы пройти его, не надо быть сверхчеловеком. Надо просто любить свою землю, стремиться познать скрытые уголки ее и смело идти вперед.

А Федя охотно будет вашим проводником, если только вы застанете его дома.

Марат Гаркушенко

На пути современность

Между Китаем и Индией лежит страна редкой красоты и удивительных обычаев, страна высочайших горных вершин. Она влечет к себе смелых альпинистов, мечтающих о штурме Гималаев. Но альпинисты устремляют взоры вверх, не обращая внимания на то, что можно увидеть внизу. Я же решил отправиться в Непал, чтобы познакомиться с его историей, природой и людьми.

Город-музей

От индийско-непальской границы железнодорожная линия тянется в глубь страны всего на сорок пять километров. Дальше надо ехать на машине, пока дорога еще может называться дорогой, и, наконец, добираться пешком, если не принадлежишь к богачам, которые путешествуют на носилках. Но самый распространенный транспорт — это буйволы, быки, слоны, ослы, яки и даже овцы и козы.

Однако стоит только достигнуть первых домов столицы Непала Катманду, трудности пути сразу забываются. Город быстро покоряет вас своим своеобразием, прогулка по нему похожа на посещение музея Катманду лежит на рубеже двух миров, в нем сочетаются индийская и тибетская культура. Улицы и площади представляют собой ансамбли великолепных зданий, множество прекрасных статуй свидетельствует о великом прошлом народов Непала. Позолоченные крыши пагод сверкают на солнце. За ними видны снежные вершины.

Одна из самых больших и роскошных пагод — Сваянбунат — увенчана величественной четырехгранной башней, с которой смотрят вниз глаза «всевидящего» Будды.

По дороге нам встречаются богомольцы с большими мешками за спиной и с молитвенными мельницами в руках. Поворот барабана такой мельницы приравнивается к прочитанной молитве.

Многие столетия страна была отрезана от внешнего мира. Радио, телефон и кино появились в Непале только в последние годы. Ни на одном письме, которое посылается за рубеж, не найдешь красивых непальских марок. Непал не является членом Международного почтового союза. На заграничные письма наклеиваются индийские марки. Газеты печатаются вручную и выглядят как старые архивные документы.

Банк Непала расположен во дворе старого храма. Служащие сидят на больших белых коврах (стулья в стране почти неизвестны). Перед служащими столбики серебряных монет и целые горы банкнот. Тут же присели на корточки торговцы и крестьяне, которые хотят поменять свои серебряные рупии на бумажные деньги. Жители отрезанных от мира горных долин признают только серебряные монеты, поэтому экспедиции, направляющиеся в Гималаи, тащат с собой ящики, полные серебряных рупий, чтобы платить носильщикам и покупать продукты у крестьян.

Я протянул мои индийские рупии, чтобы обменять их на непальскую валюту. Банковский служащий небрежно кинул их в одну из денежных куч. Затем взял несколько банкнот и сунул мне в руку. Никто ничего не записывал, не было никаких квитанций.

Позднее я узнал, что полученная мною сумма точно соответствовала курсу.

Продвигаться по узким улочкам Катманду можно лишь с большим трудом. Повсюду разгуливают священные коровы, а также собаки, куры и маленькие черные свиньи. Здесь же разложены для продажи ткани, различные инструменты, знаменитые изогнутые гуркхские кинжалы, большие куски соли, овощи, фрукты, гребни, ботинки, сковороды, бронзовые фигурки, шапки, медные котлы; тут же примостились парикмахеры, буддистские монахи, брахманы.

Почему же страна до самого последнего времени была совершенно отрезана от внешнего мира? Как случилось, что, в то время как над землей проносились ураганы войн, происходили революции, а треть мира стала социалистической, в Непале время как бы остановилось?

В книгах по истории не найдешь ответа на этот вопрос, так как историей Непала занимались до сих пор исключительно иностранцы, главным образом англичане. Но вот что рассказал мне о прошлом своей родины первый и наиболее значительный непальский историк Д.Р. Регми.

Победив в 1816 году гуркхских властителей Непала, страной завладели англичане, хотя она и продолжала считаться независимым государством. Англия не применяла здесь своей классической колониальной политики. Она не интересовалась колоссальными сырьевыми ресурсами Непала. Эта страна должна была играть роль буферного государства между Индией и Тибетом, но прежде всего поставлять наемных солдат для колониальных войск. Непальские солдаты славились своей ловкостью, выдержкой и выносливостью.

В своей политике англичане пользовались услугами одной знатной феодальной семьи, имя которой — Рана.

История о том, как Рана добились власти и укрепляли ее, превосходит фантастический вымысел.

Мы едем по дороге, проходящей сквозь джунгли у подножия Гималаев. В глухой чаще леса здесь иногда еще встречаются тигры.

Непальская деревня. А вокруг на очищенной от джунглей земле крестьяне разводят рис, сахарный тростник, горчицу.

Эта дорога в Гималаях появилась недавно — в 1956 году. Она впервые соединила столицу Непала с внешним миром. Раньше в этих местах были только горные тропы, и все грузы доставлялись носильщиками.

События одной ночи

Осень 1846 года. Двор короля Непала опутан интригами. Королева — вторая жена короля — ненавидит пасынка, который должен получить титул кронпринца. Она замышляет убить его и хочет воспользоваться помощью своего фаворита Гагана Сингха.

Организуя покушение на кронпринца, Гаган Сингх договаривается о совместных действиях с придворным Джанг Бахадуром Рана. Но тот сам уже давно мечтает о захвате власти в королевстве.

Рана обещает королеве перейти на ее сторону и при этом осуществляет свой собственный план. Его наемники убивают Гагана Сингха и обвиняют в этом партию короля. Королева клянется в вечной мести и предоставляет Рана свободу действий. В полночь 14 сентября Джанг Бахадур Рана под предлогом обсуждения создавшегося положения собирает всех придворных в главном зале дворца. Теперь для Рана уже совсем нетрудно спровоцировать ссору между партиями короля и королевы. По условному знаку вооруженные люди Рана врываются в зал, и начинается ужасная резня.

Ни один человек не покинул этот зал живым: хроника повествует, что из дворца текли потоки крови.

На рассвете Джанг Бахадур Рана стал премьер-министром, а его братья государственными министрами.

Но дьявольский замысел еще не был доведен до конца. Королеву обвиняют в покушении на жизнь наследника и приговаривают к пожизненному изгнанию в Индию. Короля принуждают отказаться от престола, а слабоумного принца сажают на трон, и он становится послушным орудием в руках Рана.

Патан — второй по величине город Непала — славится своими храмами. Эти сооружения, увенчанные многоярусными крышами, — шедевр национальной архитектуры.

В одном из кварталов столицы Непала — Катманду. Большинство домов украшено карнизами, резными ставнями, имеет деревянные галереи.

На улицах Катманду много бродячих торговцев. Продают они главным образом жареные орехи и сладости.

В уличной толпе можно встретить представителей всех народностей Непала. Основное население страны составляют невары, исповедующие буддизм, и гуркхи, являющиеся индуистами.

В центре Катманду — городе, где бок о бок соприкасаются старое и новое: священная корова и автомобиль, религиозные церемонии и футбольный матч, паломники и продавцы газет.

Мальчики в чине генералов

Так началось господство семьи Рана, продолжавшееся более ста лет. Осуществлялось оно на основе своеобразной системы наследования.

Старший брат был премьер-министром, следующий по возрасту — главнокомандующим, третий — старшим по чину генералом, четвертый — верховным судьей, остальные — министрами.

Десятилетние мальчики могли быть здесь министрами и генералами. Но семья разрасталась быстрее, чем освобождались должности. Поэтому Рана были разделены на три группы: Рана группы А являлись отпрысками «чистокровных» родителей Рана; к группе Б относились те Рана, мать которых принадлежала к какой-либо другой касте, и, наконец, В-Рана происходили от внебрачных связей отцов Рана со служанками из дворца, принадлежавшими к низшим кастам. Высшие государственные посты предназначались для А-Рана, менее значительные должности получали Б-Рана, а В-Рана часто оставались ни с чем. Это вело к постоянным раздорам.

Господство Рана было режимом самого мрачного средневековья. Встречая на улице кого-нибудь из этой господствующей семьи, прохожий должен был пасть ниц и затем перейти на другую сторону. Только Рана имели право носить европейскую одежду, и если непальцы надевают сейчас поверх своего национального костюма европейский пиджак, то это для них символ освобождения, тогда как в Индии, наоборот, ношение самотканой одежды являлось демонстрацией против английского господства.

При Рана газеты были запрещены, как и распространение любых вестей из-за границы. Само собой разумеется, что не было никакой общественной жизни, никаких партий, никакого парламента. Студенты, требовавшие новых учебников или организовывавшие по собственной инициативе библиотеки, приговаривались к длительному заключению Девять десятых государственных доходов поступало в частную кассу Рана.

Король являлся пленником семьи Рана и с детства приучался к пьянству и разврату.

«Да, так было у нас до ноябрьской революции»,— говорят в Непале, рассказывая об ужасном прошлом.

Первая организация, поставившая себе целью освобождение Непала, была создана в 1936 году. Ей удалось по частям переправить через индийскую границу оборудование для нелегальной типографии. На улицах Катманду появились листовки и газеты, призывавшие к свержению клики Рана.

За поимку вождей освободительного движения была назначена премия в 5 тысяч рупий.

В 1940 году агентам Рана удалось схватить нескольких руководителей организации. Их пытали в присутствии короля и, наконец, публично казнили.

Смерти избежал только брахман Танка Прасад Ачария. Его осудили на пожизненное заключение, поскольку согласно религиозным обычаям он не мог быть предан казни.

После революции Ачария был освобожден, а спустя несколько лет стал премьер-министром и вошел в новую историю Непала как человек, подписавший договор о дружбе с великим соседом — Китаем.

Ноябрьская революция

Вторая мировая война окончилась. Фашизм потерпел поражение. Индия завоевала свободу. Над Китаем взвился алый пятизвездный флаг. Облик мира изменялся.

В Непале начались народные волнения, демонстрации, забастовки, крестьянские мятежи, участились случаи неповиновения генералам в армии.

11 ноября 1950 года в пограничных областях подняли восстание партизаны, организованные и вооруженные оппозиционной партией «Непальский конгресс».

Под их натиском Рана сдавали город за городом. Солдаты клики массами переходили к восставшим. Рана были сметены.

18 февраля 1951 года начало действовать первое самостоятельное правительство Непала. С тех пор этот день празднуется ежегодно как день национального освобождения Непала.

Политические заключенные были освобождены, начали выходить газеты. Состоялись первые выборы в общинные управления, принесшие молодой Компартии Непала большие успехи (Во время парламентских выборов в мае 1959 года, первых в истории Непала, в четырех избирательных округах победила компартия.). Были созданы профсоюзы, женские и молодежные организации.

В 1955 году после смерти короля Трибхувана на престол взошел его сын Махендра Бир Бикрам Шах Дева.

Непал принял пятилетний план развития страны. Будут построены новые железнодорожные линии, фабрики, гидростанции, школы, больницы.

Земельная реформа должна изменить облик деревни: ведь до сих пор у крупных землевладельцев еще имеются крепостные и даже рабы.

Предстоит совершить колоссальную работу, чтобы Непал шагнул из средневековья в современность.

Это пока единственное в стране высшее учебное заведение — Тричанд колледж. В настоящее время близ столицы молодежь своими силами строит университет.

Промышленность в Непале только начинает развиваться. На фото — молочный завод в Катманду. Помимо него, в столице сооружен учебно-производственный комбинат.

Новое все сильнее входит в повседневную жизнь страны. Вот характерный пример: предвыборный плакат на спине священной статуи.

Ворота в мир

Народ Непала имеет настоящих друзей: на северо-востоке — Китайскую Народную Республику, на юге — Индию и недалеко на севере, за Гималаями, — могущественный Советский Союз.

Со времени ноябрьской революции ни одно событие не воодушевляло так народ Непала, как поездка короля Махендры в июне 1958 года в Советский Союз. В результате этого визита были установлены политические и экономические отношения между обеими странами (Кроме того, согласно советско-непальским соглашениям от 24 апреля 1959 года Советский Союз окажет Непалу безвозмездную экономическую и техническую помощь на сумму в тридцать миллионов рублей в строительстве гидроэлектростанции, сахарного завода, сигаретной фабрики с дизельной электростанцией и большой больницы, а также в проведении дорожных изыскательских работ. (Прим. ред.))

Король Махендра высказался за мирное сосуществование в духе Бандунгской конференции. В одной из своих московских речей он сказал: «Мы считаем, что опыт и знания вашей великой страны окажут нам большую помощь для развития и продвижения нашей страны вперед. Мы желаем, чтобы обе наши страны шли вперед рука об руку по пути мира и прогресса, вдохновляемые сердечностью, сотрудничеством и взаимной дружбой».

Кто в темных каморках Катманду всего лет десять назад посмел бы мечтать о том, что когда-нибудь услышит или прочитает такие слова?

Непал широко распахнул ворота в мир.

Ветер развеял тучи над Гималаями, и на величественные вершины светит солнце, обещающее людям радостное и счастливое будущее.

Гарри Зихровский, австрийский путешественник и журналист Сокращенный перевод с немецкого Б. Владимирской Фоторепортаж А. Агапьева и Д. Костинского

Здравствуй, Ханшаг!

Надолго запомнили солнечный день 19 августа венгерские парни и девушки из Шопрона и Дебрецена, из Будапешта и кишальфельдских сел. В этот день в центре Ханшага их руками были соединены участки осушительного канала.

Что же такое Ханшаг?

Шутливая молодежная «энциклопедия» определяет его местоположение так: «Ханшаг лежит в нескольких тысячах километров от Африки и в двадцати пяти — от станции Хедьешхалом».

Точнее?

На северо-западе Венгрии зеленеет на карте котловина Кишальфельда — Малой Венгерской низменности. Реки Рабца, Репце, Иква, множество мелких речек и ручьев накинули на нее голубоватую сеть. С этой сетью переплетается еще одна — тонкие штрихи, обозначающие болота.

Вот эти болота, растянувшиеся на пятьдесят с лишним километров с запада на восток, и почти на двадцать — с севера на юг, и есть Ханшаг.

Ханшаг выглядит довольно приветливо: летом здесь серебрятся под солнцем травы, перемежающиеся болотами с зарослями желтых кувшинок и белых лилий, их сменяют невысокие лески из ивы и тополя. Но дороги обходят Ханшаг: редкая из них пойдет в глубь этого зеленого треугольника, пойдет, да и отступит. У окраин болот остановились и населенные пункты. Ханшаг — комариный, болотный край — словно отталкивал от себя человека. Лишь иногда забредали сюда охотники или приходили резать камыш крестьяне.

Поля пшеницы и сахарной свеклы, зеленые квадраты кукурузы, сады и виноградники цветущим кольцом окружали пустую землю Ханшага. Когда-то и на месте этих полей были болота. Канал, проложенный в середине прошлого века, осушил половину болот, и могущественные князья Эстерхази получили еще один источник дохода — поля, богатые луга, сено с которых сбывали на рынках Вены.

А остальные сто тысяч хольдов земли Ханшага — пятьдесят семь тысяч гектаров — так и оставались до последнего времени дикими, необжитыми.

Между тем Венгрия — страна самой высокой в Европе плотности сельскохозяйственного населения. Здесь распаханы все мало-мальски пригодные для обработки земли. Несколько десятков тысяч гектаров неосвоенных земель в хозяйстве этой страны значат без преувеличения почти то же, что сотни тысяч гектаров целины в Советском Союзе.

Неудивительно поэтому, что освоение болот стало в Венгрии всенародным делом. В 1957 году молодежь области Дьер, где находится Ханшаг, вызвалась «приручить» его.

На следующее лето забелели на болотах палаточные городки. Когда осенью подвели итоги, оказалось, что вынуто сто тысяч кубометров земли: почти тридцать километров канав и каналов прорезали болота, оттянули из них воду. А летом пятьдесят девятого года лагеря молодых строителей возникли в самом сердце Ханшага.

Тысяча двести человек — юных, голосистых, веселых — поселились в болотном царстве. Большинство из них не было мелиораторами — ведь они приехали на летние каникулы из университетов и техникумов, из училищ и институтов. И хотя каждый приезжал всего на две недели, сразу было видно, что сюда пришли хозяева.

Грубоватое для слуха слово «Ханшаг» они превратили в ласковое, мягкое «Хань». Но оттого, что смягчили название, болота не стали приветливее к беспокойным пришельцам.

Вот как характеризовала молодежь местные условия:

«Хань — самый восточный отрог тропической зоны. Погода крайне изменчива. Жара часто доходит до сорока градусов. Но не менее часто идет дождь. Иногда они действуют сообща».

Однажды над лагерем появилась огромная грозовая туча. Молния осветила палатки, и хлынул дождь. Да какой! Через несколько минут лагерь на полметра был залит водой. Насквозь промокшие, мчались ребята от канала спасать жилье. Ветер рвал парусину, снизу вода подмывала колышки. Пришлось в течение нескольких часов, пока бушевала буря, держать растяжки и шесты палаток руками. Когда, наконец, глянуло солнце, изнуренные парни с недоверием посмотрели на небо. Неужели все? Больше не будет?

А злейшие враги — комары и слепни?

Видно, именно из-за всех этих трудностей — и больших и малых — особенно весело звучали над Ханшагом смех и песни.

Работа была нелегкой. При первом нажатии лопаты появлялась подпочвенная вода. Чем дальше вглубь, тем жиже становилась почва, тем меньше забирала лопата; и все-таки вместо положенных по всем нормам двух кубометров они ухитрялись вынимать за смену и по десять. Всего за прошлое лето вынули сто сорок тысяч кубических метров земли. Вынули и перенесли ее с помощью лопат и рук — ведь зыбкая болотная почва не выдерживает машин.

Молодежь очень ясно представляла значение своей работы.

— Такая земля не должна пропадать, — опершись на лопату, говорит товарищам студент-филолог в минуту короткого отдыха.

— Такую землю на хлеб можно мазать, — подтверждает тракторист из государственного хозяйства Ханшагтанья.

По субботам и воскресеньям сюда приезжали также молодые рабочие. За прошедшее лето» на Ханшаге побывало больше десяти тысяч человек!

Результаты их труда можно видеть уже сейчас. Осушенные за два года земли — около трех с половиной тысяч гектаров — были засеяны рожью, травами.

В восточной части Ханшага семикилометровая дорога прорезала самые неприступные болота.

Новые земли вошли в фонд нового госхоза. Этот госхоз — второй по величине в Венгрии после Хортобадьского — объединил недавно девять мелких хозяйств, и теперь в его владении двадцать пять тысяч гектаров.

Но это лишь первые шаги к покорению Ханшага. Через несколько лет от основного канала ответвятся боковые; десять тысяч гектаров плодородной земли будут включены в жизнь силами молодежи.

А пока...

— Аривидерче, Ханшаг! — напевал долговязый физик из Будапешта, изучая осенним днем расписание поездов на полустанке. — До скорой встречи будущим летом, Ханшаг!

Л. Павлов

Йон Иевер. На далекой земле Гудзона

Мы стоим на утоптанной площадке. В рыхлом снегу виден глубокий и широкий след. Словно темная борозда, тянется он вдоль восточной горной цепи у залива Мюскокс-фьорд. Стадо мускусных быков, которому принадлежит след, достигло третьей поперечной долины (долины и горы здесь не имеют названий). Трое суток добирались сюда животные.

Стадо движется в поисках пищи. Зимняя пища — это увядшая трава и замерзшая ива; их можно вырыть там, где снег рыхлый и не слишком глубокий. Когда же начались бураны, на равнине образовался твердый наст. Теперь у животных не осталось ничего от толстых жировых отложений, накопившихся за лето на спине, на ребрах и вокруг кишок. И сами мышцы тоже истощились. Быки выглядят худыми и изнуренными — жилы да кости, едва прикрытые жесткой мышечной тканью.

Марш через пустыню требует много сил у изголодавшихся животных. На длинной черной шерсти вплотную одна возле другой висят большие сосульки. Приходится тащить немалую тяжесть. Но стадо идет разумно. Оно продвигается цепочкой: впереди два молодых быка, за ними три телки, затем самки с детенышами и последним — огромный бык-вожак. Молодые быки в голове стада сменяют друг друга.

Таково обычное построение. Если же местность становится труднопроходимой, вперед выходит вожак. У него есть опыт. Он хорошо знает снег.

След прям на ровном месте и петляет там, где идти трудно. Нарушается он лишь, когда пары сходятся вместе или скатываются по крутому берегу реки. Да еще когда животные останавливаются и разрывают снег, чтобы достать пищу. Они добираются до земли на склонах, роют и роют ямы широкими копытами. Найдя пучок завядшей травы, они роют вокруг дальше — до мерзлого слоя. Они выгребают землю и съедают всю кочку — былинки и корни.

К этому месту стягиваются куропатки и зайцы, подбирают все, что могло остаться. Это, так сказать, маленькие беззащитные паразиты, подбиратели крошек. Стадо идет медленно и тяжело вдоль подножия горы. Медленно, но упорно, ровно и уверенно. Маленькое общество борется за жизнь в самой суровой стране зимы на земле. Иногда животные ложатся на снег и отдыхают, тупые, терпеливые. Глаза помутнели от голода. Дыхание вырывается со стоном и превращается на морозе в пар. Морды покрыты инеем. Вокруг белая пустынная страна. Но где-то далеко впереди, быть может, снега меньше.

В февральский день с самой высокой горы на земле Гудзона можно было увидеть в бинокль множество таких стад, движущихся по занесенной снегом стране. Они казались похожими на маленьких черных улиток, которые, не останавливаясь, упорно ползут по громадной белой простыне.

Но продолжим рассказ. Примерно в миле за стадом шел одинокий бык. Высокий и крепкий, лет четырех-пяти, с большими рогами и сильной мускулистой шеей. Он шел по следу не спеша, как бы в раздумье и всегда держался на расстоянии от стада. Бык не был жирен, но и до худобы было далеко. Много пищи он не находил, но и сил расходовал не так уж много.

Всегда легче идти там, где уже кто-то прошел и проложил путь. Особенно если снег глубок. Среди животных, оказывается, тоже есть такие, что предоставляют работать другим, а сами семенят сзади, пожиная плоды чужого труда...

Этот бык тоже принадлежал к стаду. В нем он родился и вырос. Но никто, видимо, не мог заставить его трудиться для общего блага.

Как раз в эти дни с севера шло совсем иное стадо. Десяток длинношерстных белых зверей. Это были волки, убийцы и мародеры. Они цепочкой бежали по горам и долинам. Они тоже искали пищу, но, кроме того, это были утонченные убийцы. Часто они убивали ради самого убийства, а съедали лишь лучшие куски. Там, где они проходили, оставались кровавые следы. Когда слышался голос волка, лисица пряталась в груде камней, заяц зарывался глубже в сугроб, а мускусные быки выстраивались в боевом порядке на высоких холмах.

Волки пришли в страну мускусных быков с северо-запада через одну из долин. Они направлялись прямо к уставшему стаду. Но им еще нужно было пересечь залив, и, пока они неслись по снежной равнине, вожак заметил их. Он высоко задрал голову, зафыркал, осмотрелся вокруг дикими глазами. С равнины приближалась смерть. Двенадцать кровожадных дьяволов. Здесь, в рыхлом снегу, он не мог защитить свое стадо. Волков заметили и другие быки, глаза их расширились, наполненные страхом. Детеныши тихо мычали. Но стояли все тихо и спокойно, вожак не дал еще сигнала к обороне. А он снова огляделся и, кажется, нашел то, что искал. В конце склона виднелся небольшой холм. Надо успеть туда!

Вожак бросился вниз. Огромное тело сотрясалось в тяжелых прыжках. Снежный вихрь окутал быка. Стадо цепочкой следовало за ним. А внизу, на равнине, тяжело дыша, неслись волки. Два стада сближались. Каждое спешило добраться до холма. Это было соревнование за жизнь.

Мускусные быки победили в беге. Они достигли холма, когда волки пересекли залив. Не останавливаясь, вожак закружился на вершине. Стадо топталось вместе с ним. Быки уминали снег, готовясь к сражению, а затем приняли боевой порядок. Они стояли, образуя круг, бок о бок один возле другого, головами наружу. Телята находились внутри.

Волки атаковали сразу со всех сторон. Но всюду встретили острые рога. Карабкаясь по склону, волки проваливались глубоко в рыхлый снег, барахтались в нем, а быки в кольце двигались молниеносно. Один хищник был поддет на рог и с распоротым брюхом отброшен далеко в сторону.

В конце концов волки сдались. Усевшись у подножия холма и алчно щурясь, они злобно завыли. Приходилось отступать, чтобы поискать удачи на белых равнинах — там, где нет холмов. И волки пустились вдоль залива, по следу, проделанному стадом.

Услышав вой, молодой бык остановился. Он испуганно озирался и фыркал. Смерть была близко, а он совсем один. Вой разносился далеко по горам. Каждый раз, как он усиливался, бык вздрагивал и топтался по снегу. Его охватил страх. Он быстро повернул и бросился назад по следу, назад к заливу.

Так бежал он около километра, спасаясь от воя и смерти. Но инстинкт взял верх. Ведь он удалялся от стада, с каждым шагом становился все более одиноким. Быстроногие волки настигнут его. Впрочем, никто не может сказать, что он думал. Может быть, просто почувствовал сильное желание найти защиту у стада. Он снова повернул и помчался назад, навстречу вою и смерти. Он больше не мог быть один.

К его чести, он отчаянно боролся за жизнь, когда повстречался с волками. Он кинулся на них, бил и рвал их своими рогами. Он подминал хищников под себя. Как все мускусные быки, он сражался до последнего дыхания. Но волки оказались проворнее, и их было много. Они перекусили у него жилы задних ног, и он сел. Но не сдавался. Тогда они напали все сразу: один впился в горло, другие — в открытое брюхо. Стая хищников победила одиночку.

Дикие просторы многое могут рассказать тому, кто умеет читать их загадки. Кучки обглоданных костей, которые так часто встречаешь на земле Гудзона, — все, что остается от одиноких молодых мускусных быков. Животные поплатились жизнью за то, что уклонялись от своего долга, нарушили закон стада. Там, где хозяйничают волки, никакой бык не будет достаточно силен в одиночестве. А волки встречаются не только на далекой земле Гудзона.

Рисунки П. Павлинова Перевод Ю. Легких

Артур Лундквист. Вулканический континент

Продолжение. Начало «Вокруг света» № 1—2.

Вулканы, индейцы

Экуадор следовало бы назвать Вулканией. Ни одна другая страна в полосе экватора не может похвастаться таким количеством вулканов.

Сколько бы ни светило горячее тропическое солнце, десять самых высоких вулканов всегда покрыты снегом и льдом. Вокруг них столпились меньшие вулканы и словно замерли от восхищения. Они закутываются в облака, на миг сбрасывают с себя их покров и снова надевают.

Над джунглями высится Сангай; из его кратера вырываются столбы пламени, ночью гора охвачена кроваво-красным заревом, пепел засыпает окрестности. Выше всех Чимборасо, он поднимается на шесть тысяч метров над уровнем моря, и кажется, будто подножие его где-то у самого Тихого океана. Котопахи немного ниже, но это один из высочайших действующих вулканов в мире.

Как правило, в этом краю вулканов царит полное безмолвие и тишина. Но иногда земля вздрагивает, словно от удара, тяжелого, глубокого и первобытно сильного: начинается землетрясение; людей охватывает ужас. Есть смельчаки, которые смеются над молнией и громом, но вряд ли кому придет охота смеяться во время землетрясения.

Анды с их вулканами — это мир индейцев. Молчаливые, с выражением терпеливого ожидания на лице, они обрабатывают землю по склонам вулканов, а селения их раскинулись у самого подножия этих опасных гор, будто сама опасность может служить им защитой.

У индейцев такой вид, словно они еще не совсем проснулись. От них веет какой-то отрешенностью от жизни. Они могут смеяться, но вы никогда не знаете, что означает этот смех. Он чем-то напоминает землетрясение.

Индейцы либо совершенно неподвижны, словно каменные изваяния, либо, наоборот, делаются вдруг быстрыми и порывистыми, и тогда они почти бегут со своей тяжелой ношей, словно птицы, взлетая в развевающихся одеялах вверх по склонам гор и обрывов.

Индейцы Анд живут очень обособленно. Они почти не поддаются влиянию извне и твердо придерживаются тех форм жизненного уклада, к которым с давних пор привыкли.

Где бы они ни жили, они всюду чувствуют себя чужими, не перуанцами или экуадорцами, а именно индейцами. Это народ Анд, дети высоких гор.

Имбабуро

Индейский рынок в Отавало — одно из интереснейших в Экуадоре зрелищ. Он бывает по субботам утром, и вот мы выезжаем в пятницу на автомобиле из Кито, направляясь в Отавало.

Въезжаем в широкую долину между горными хребтами. Куда ни бросишь взгляд, всюду колосится пшеница, пасутся стада. Крупные асиенды и скученные землисто-серые индейские селения.

По склонам клубится дым множества невидимых костров, кольцами поднимается выше и выше и, наконец, сливается с облаками. Шофер, полуиндеец из столицы, объясняет нам, что это старинный обряд вызывания дождя. Дым должен достигнуть облаков, тем самым как бы создается связь между землей и небом. Поэтому костры надо зажигать высоко в горах и так, чтобы было побольше дыма и поменьше пламени.

Местность становится все более холмистой; земля здесь достаточно твердая и каменистая, чтобы отдать ее индейцам. Здесь растут картофель, кукуруза и желто-зеленые в полоску агавы.

А вот и вулкан Имбабуро, именем которого назван этот край. Это не мирно спящий вулкан, а скорее господин и владыка. Он отражается в тихом озере, раскинувшемся у его подножия.

Вулкан — это тоже поле, по склонам поднимаются аккуратные квадратики возделанной земли. Внизу лежат индейские селения: землей здесь владеют, как и в старину, сообща.

Озеро у подножия вулкана называется Сан Пабло; это необычно гладкое, словно подернутое дымкой зеркало, глубокое, таинственное и сказочное.

Заходим в индейскую хижину, низко осевшую под соломенной крышей. Хижина кишит какими-то маленькими зверьками: это морские свинки. Они сидят, бегают, кувыркаются, где только можно. Обитатели хижины очень осторожны: как бы не наступить на зверька. Дети играют с ними, как со щенятами.

Индейцы разводят этих животных, и в некоторых домах их сотни. Они живут среди людей, спят вместе с людьми, подбирают остатки пищи. Мясо морской свинки — излюбленное кушанье индейцев. Его едят на праздники, приносят в дни поминания умерших на могилы родных и близких. Приготовляют морскую свинку с картофелем, причем в котел ее кладут прямо с головой, шкурой и внутренностями. Это очень вкусное и изысканное блюдо.

Индейский рынок в Отавало

Утренняя заря еще прячется в облачной дымке, а на рынке в Отавало уже кипит жизнь. Со всех сторон сюда идут индейцы по двое или группами, почти каждый сгибается под тяжелой ношей. Вот целая процессия, которую возглавляют флейтисты и факельщики. Участники процессии несут изображения святых и знамена со священными символами из соломы или бумаги.

Отавальские индейцы происходят от древнего племени инков, хорошо помнят о своем былом величии и держатся с большим достоинством. Мужчины носят длинные косы, белые полотняные штаны до колен и шерстяные одеяла. Обычно они сидят дома и ткут, а женщины работают в поле. Косы только у мужчин, а женщины должны довольствоваться длинными свисающими на плечи волосами.

В Отавало есть два рынка: меньший находится в самом городе, а больший — за городом, на открытом месте, огороженном с двух сторон низкой каменной стеной. Торговцы располагаются здесь длинными рядами. В первых рядах продают шерстяные ткани и одеяла, затем — фетровые шляпы, глиняную посуду и кувшины. На одном конце рынка заключаются сделки по закупке шерсти, на другом стоят лотки с продуктами.

Несмотря на толчею, здесь довольно тихо, как, впрочем, всюду, где собираются индейцы. Кажется, будто вы внезапно оглохли или смотрите немой фильм. Индейцы долго торгуются, но при этом произносят лишь отдельные слова, да и то почти шепотом, напоминающим S, стрекотание кузнечиков в траве. Но чаще всего они стоят совершенно неподвижно, словно оцепенев, глядя на интересующий их товар. Потом внезапно покупают его или так же внезапно поворачиваются и идут дальше.

Торговцы снедью помешивают в горшках и разливают по металлическим кружкам грязновато-серый отвар, делят еду на порции и подают покупателям на газетных листах. Покупатели по очереди, не говоря ни слова, протягивают монету: торговцы, очевидно, заранее знают, что кому нужно, а может быть, товар определяется достоинством монеты.

Неожиданно начинается дождь; шерстяные ткани и фетровые шляпы покрываются каплями. Но никто не обращает на это внимания, торговля идет как ни в чем не бывало.

Вдруг раздается треск фейерверка, постепенно он приближается к рыночной площади. Стайка детей радостно устремляется туда. Лица индейцев, на которых минуту назад была написана глубокая меланхолия, светлеют. Треск слышится уже совсем близко и скоро переходит в целые серии громких взрывов.

Оказывается, на земле лежит лента, набитая порохом. Она тянется с окраины города через всю рыночную площадь и исчезает на главной улице. Лента горит медленно, одна за другой следуют багрово-красные вспышки, все вокруг окутывается ядовито-синим вонючим дымом. Индейцы стараются стать как можно ближе к ленте, так что порох воспламеняется у самых ног; они стоят совершенно неподвижно, но лица сияют необыкновенной радостью.

Мы прячемся от дождя в машину и продолжаем наблюдать рыночные сценки.

Вот молодая мать с грудным ребенком на спине наклонилась над расставленными на земле кувшинами, осматривает их, наконец берет один в руки и сосредоточенно проводит по нему пальцем. Потом достает кошелек и покупает этот кувшин. Но как она понесет и ребенка и огромный кувшин? Оказывается, это не проблема: она снимает ребенка со спины, сажает его в кувшин, так что видна только голова, обертывает кувшин куском материи, купленной раньше, и кладет себе на спину.

Когда наступает пора закрывать рынок, на площади появляется небольшая группа индейцев с медными трубами, позеленевшими от времени. Из труб изливается поток мычащих и булькающих звуков. Толпа на площади молчаливо смотрит на музыкантов. А дождь все моросит и моросит.

Кито — тихая столица

Кито — самая тихая и самая идиллическая из всех южноамериканских столиц. Хотя здесь живет более двухсот тысяч человек, кажется, что вы попали в небольшой провинциальный город. Пятьдесят семь церквей, узкие крутые улицы, почти полное отсутствие промышленных предприятий — вот облик Кито. До сих пор он производит впечатление старого колониального города.

Кито расположен в долине, у подножия древнего вулкана. Если в ясный солнечный день вы подниметесь на один из окрестных холмов, то увидите вздыбленные волнами хребты и вершины, покрытые огромными шапками снега. Когда наступает ночь, вершины белеют во мраке, словно матовые лампочки, распространяя бледный, призрачный свет, а раскинувшийся где-то внизу и озаренный сотнями огней город напоминает усеянный звездами небосвод, вдруг погрузившийся на дно сказочного озера.

Кито вырос на местности, сплошь иссеченной застывшими волнами гор, все улицы ведут либо круто вверх, либо вниз.

Вдоль улиц вытянулись в ряд небольшие магазины: в них торгуют представители многих наций, но «господствуют» индейцы. Они сплошь заполняют и торговую площадь и прилегающие к ней переулки; всюду мелькают их пестрые одеяния. Индейцы, живущие в городе, несколько более шумливы, чем их деревенские собратья, и все-таки вам кажется, будто наибольший шум здесь производят запахи и краски.

В обычные дни у вас создается впечатление, что больше всех церковь в Кито посещают индейцы. То и дело можно наблюдать, как они пробираются через тяжелые резные церковные двери с ребенком и ношей на спине. Забыв и о ребенке и о ноше, они погружаются в молитву.

Церковь для индейца — это настоящий оазис; здесь он отдыхает, окутанный ароматом курений и белых лилий, в блеске утраченного, но обещанного вновь великолепия. Женщины наклоняются и, причмокивая, целуют ступени лестницы. Исповедуются во весь голос, словно желая сообщить присутствующим о своих прегрешениях.

Четырнадцатое января, воскресенье. Моросит мелкий дождь.

Рано утром нас разбудил неистовый колокольный перезвон, который доносился со всех сторон: звонили во всех церквах города. Затем запели детские хоры, голоса звучали слабо, нежно и проникновенно, и трудно сказать, чего в них было больше — радости или грусти.

Целый день во всех церквах служат мессу за мессой, хотя и с перерывом на обед: одной молитвой сыт не будешь. Люди, одетые в черные плащи, с достоинством шествуют по улицам, невзирая на дождь. Здесь и белые и метисы, но все они сейчас испанцы и католики с головы до пят. Индейцы в красных одеялах и забавных, сидящих на самой макушке шляпах выделяются в толпе, словно крупные пятна крови. Они шлепают своими черными ногами по лужам, так что во все стороны взлетают фонтаны.

Перед заходом солнца снова звонят колокола. Идет последний дождь, окрашенный лиловыми сумерками, и, наконец, проясняется. Вспыхивают крупные золотисто-синие звезды, месяц плывет высоко над горизонтом. По площади, где все тонет в благоухании роз, гуляют влюбленные. В церквах снова трудятся священнослужители, чтобы выжать из воскресенья все, что только можно; храм сияет огнями, словно золотой ларец, а по стенам и полу колеблются тени.

В понедельник утром нам пришлось наблюдать индейские похороны: за гробом шла толпа бедняков. Но гроб был дорогой, с обивкой из фиолетового бархата. На нем лежало множество шуршащих бумажных цветов. Ближайшие родственники покойного были в самых ярких одеждах, какие только можно вообразить: на женщине, например, была синяя юбка, желтая кофта, красная шаль и зеленая фетровая шляпа (возможно, все это было взято у соседей).

Путешествие между вулканами

Мы едем по узкоколейной дороге из Кито в Гуаякиль. На прямых участках пути машинист пытается увеличить скорость, но вагон начинает подпрыгивать и раскачиваться из стороны в сторону, и приходится все время притормаживать.

Погода сегодня пасмурная, так что с вулканами нам не очень повезло. Облака обволакивают их вершины, словно густые черно-белые клубы дыма. Изредка в просвете промелькнет покрытый снегом гигантский конус и снова исчезнет. Наш вагон несется через узкие долины, вверх и вниз по горным склонам, между кукурузными полями и эвкалиптовыми рощами. Иногда он врезается в стелющиеся по земле облака, и тогда все окутывается непроницаемой пеленой.

Земля здесь большей частью покрыта толстым слоем пористого вулканического пепла, реки прорезают в нем глубокие русла. Деревьев мало. Лучше всего здесь растут кукуруза, картофель и трава на пастбищах, где пасутся крупный рогатый скот и овцы. Затем скот перегоняют на другие, прибрежные, пастбища, чтобы он отъелся на сочной траве саванн, после чего отправляют на бойни Гуаякиля.

Наш вагон петляет по речной долине, медленно опускаясь вниз. А внизу, в довольно опасном соседстве с вулканами, среди пышных садов расположился город Амбато.

Сделав несколько кругов вокруг города, мы осторожно въезжаем в долину и ныряем между домами. Поезд катит по улицам, как трамвай.

Амбато лежит у самого подножия Чимборасо. Наш вагон медленно карабкается вверх, делая широкие петли вокруг вулкана. Наконец мы взбираемся на пустынное paramo (Рагamo (исп.) — безлесное плоскогорье.) где зеленеют маленькие островки жесткой, как железо, травы да пасутся ламы. Ветер рябит воду в небольших озерках, над низкими соломенными хижинами клубится синий дымок, небо сияет ослепительной голубизной.

А вот и сам Чимборасо выглядывает из-за облаков.

Гора так отвесно поднимается вверх, что снег с трудом удерживается на ее склонах. Между узкими снежными полосами мрачно чернеют каменные глыбы.

Дальше склон опускается длинными волнами к Риобамбе. Там растут вишневые деревья, и, когда с Чимборасо дует холодный ветер, они низко сгибаются под его порывами. Этот ветер начинает дуть ровно в одиннадцать утра и несет с собой серовато-белые облака вулканического пепла. Наш вагон стоит на запасном пути, пропуская товарный поезд. Мы выходим подышать свежим воздухом и чувствуем, что вокруг идет борьба между жаркими солнечными лучами, согревающими землю, и ледяным дыханием гор. У вишни есть все основания подрумяниваться только с одной стороны, а с другой оставаться белой.

Дорога на побережье

Риобамба лежит в долине ровной и плоской: каменные стены, вулканическая пыль, дым из паровозных труб, деревья, усыпанные белыми и красными цветами.

В этом городе торгуют зерном, шьют шерстяную одежду и приготовляют спиртные напитки. Бродячие торговцы предлагают миниатюрные скульптуры и выдолбленные плоды с вырезанным внутри изображением какого-нибудь предмета.

Снова едем, теперь уже вниз, описывая спираль за спиралью вокруг Чимборасо. Кажется, что вулкан держит наш вагон на длинной цепи, словно собаку. А дорога тем временем спускается в узкую и длинную речную долину. Среди пшеничных полей стоят одинокие асиенды с красно-фиолетовыми крышами. Через узкие быстрые реки перекинуто множество небольших мостов.

Быстро меняется пейзаж.

Длинное мелкое озеро постепенно переходит в сильно заболоченный луг, весь поросший камышом. Здесь пасутся стада коров, овец, лошадей и мулов, иногда животные заходят в воду, и тогда виднеются только их спины. За ними присматривают пастухи — индейцы и индианки. Нередко они бредут по пояс в воде, чтобы не потерять стадо из виду.

Одни жнут камыш серпами и уносят его на спине большими вязанками, с которых струится вода. Другие ловят сетями рыбу. Дети ездят верхом на пасущихся животных.

И снова горы обступили долину. На крутых склонах, на головокружительной высоте индейцы пашут на быках или мулах. Пашня расположена почти отвесно, и кажется просто невероятным, что всходы не сползают вниз.

Ровные квадраты полей доходят до самой вершины. А там видна группа невзрачных хижин, крытых соломой; издали кажется, что это ласточкины гнезда.

Иногда склоны кажутся полосатыми, как зебра, иногда пятнистыми, как шкура леопарда, в коричневую и бледно-серую клетку. Индейцы же упорно одеваются в красное и издали похожи на маленьких красных насекомых, ползущих по крутому обрыву.

Разбросанные по всей долине луковые поля сразу же бросаются в глаза своим необычным синеватым цветом; вы словно слышите, как растут стебельки лука, ощущаете во рту его вкус.

Вдруг растительность почти исчезает, склоны гор становятся голыми, а земля — сухой и пыльной. Всюду песок да красные кактусы: это пустыня. Река кажется черной и тяжело извивается между камнями.

Потом нас окутывает туман, он как бы сглаживает все неровности местности. Густой желтый туман, словно пропитанный пылью. Мы двигаемся медленно, непрерывно давая гудки, будто корабль в тумане. Призрачными тенями мелькают за окном дома, деревья, люди.

Но вот начинается спуск, полоса тумана наверху превращается в огромное облако, которое плывет над горами. Мы едем под широким облачным сводом, в узенькой полоске солнечного света. У нас такое ощущение, будто мы вдруг очутились под водой.

Полотно железной дороги тянется по самому краю ущелья. Там глубокий провал, уходящий вниз уступ за уступом. Мы едем по узкой извивающейся ступеньке, постепенно спускаясь на дно бездны, где несет свои воды река. Кажется, никогда не будет конца этому спуску; каждую минуту перед нами открывается новое, еще более глубокое ущелье.

Когда становится совсем темно, горы вдруг отступают, и мы въезжаем в небольшой городок, дышащий зноем джунглей. Дома здесь на сваях, глубоко забитых в болотистую почву, стены из бамбука и плохо защищают от посторонних глаз. Когда внутри зажигают свет, на стенах возникает черно-белый узор силуэтов и теней.

У большинства жителей городка черная кожа: у населения побережья сильная примесь негритянской крови.

Дальше прямая как стрела дорога идет через джунгли и саванны.

Внезапно слышится неистовый звонок, предупреждающий об опасности, и в тот же миг нас ослепляет сильный луч прожектора, вонзившийся в вагон из темноты: навстречу по тому же пути идет поезд...

Наш машинист тормозит, гудит, останавливается, потом дает задний ход. Встречный поезд тоже останавливается. Оба машиниста соскакивают на землю и бегут навстречу друг другу. Однако вовсе не для того, чтобы драться или ругаться. Напротив, они бросаются друг другу в объятия и ведут себя, как добрые старые друзья. Какая приятная встреча на железнодорожном полотне, да еще ночью!

Мы переходим на другой путь. И снова мчимся в кромешной тьме. Какие-то склады, причалы, черная вода. Железная дорога поворачивает налево. И на самом горизонте на фоне ночного неба мы видим бледное сияние, как бы исходящее от огромной скрытой абажуром лампы. Сияние, привлекающее целые тучи насекомых. Со всех сторон летят они туда, к Гуаякилю — далекому ночнику равнины.

Тропический город Гуаякиль

Гуаякиль — крупнейший город Экуадора (триста тысяч жителей), порт, соединяющий страну с внешним миром, важный экономический центр.

Прямо на тротуарах лежат толстым слоем кофейные и какаовые бобы, подсушиваясь на солнцепеке. По ним медленно ходят негры и переворачивают бобы босыми ногами.

Гуаякиль лежит не у самого моря, а на реке Гуаяс, по берегам глубокого залива и широко разветвленной дельты. Песчаные наносы значительно затрудняют судоходство, и теперь запланировано строительство нового порта на одном из рукавов реки, свободном от наносов.

На Гуаяс гремят и скрежещут землечерпалки, теснятся всевозможные суда и баржи, ревут гудки, звенит судовой колокол.

По реке плывет множество всяких предметов: деревья и кустарники со змеями и всякими зверьками, целые острова из цветов, трупы животных с поедающими их коршунами и воронами, огромные стволы легкого как пробка бальзового дерева.

Гуаякиль сильно пострадал от пожаров, и в городе осталось мало старых домов. Здесь главным образом высокие многоэтажные здания, хорошие тротуары, решетчатые окна, в которых жужжат вентиляторы и холодильные установки.

Выше всех в Гуаякиле «живут» покойники: кладбище представляет собой амфитеатр, расположенный на склоне высокой горы: это огромный полукруг из белых крестов, резко выделяющихся на красной земле.

Самая обычная для Гуаякиля картина: по улицам идет мужчина, глядя прямо перед собой, и несет на плече детский гробик. Иногда он идет один, а иногда следом плетется изможденная женщина и несколько оборванных ребятишек.

Банановая драма

Экуадор принадлежит к числу слаборазвитых стран и испытывает немалые трудности в том, чтобы сбалансировать свой бюджет. Основными статьями экспорта являются бананы, какао и кофе. Бывают годы, когда больше всего вывозится какао. Но, как правило, на первом месте стоят бананы. Экуадор является крупнейшим в мире экспортером бананов, и Гуаякиль мыслит и чувствует бананами.

Наша встреча с Энрико Хилем Хильбертом была очень кстати. Хильберт — известный романист и в то же время руководитель профсоюза, так что он великолепно знает эту банановую страну.

Хильберт удивительно молодо выглядит, хотя в течение тридцати лет непрерывно участвовал в той литературной и социальной борьбе, которая происходила на побережье. У него длинные темные вьющиеся волосы, густые брови и полные губы: чувствуется примесь негритянской крови.

Он предлагает нам поехать на следующий день на банановые плантации.

И вот мы на одном из тех катеров, что непрерывно перевозят пассажиров с одного берега реки на другой. Наше судно имеет довольно жалкий вид; с бортов нас защищает от ветра оборванная мешковина, мотор так дрожит, что, кажется, вот-вот выскочит из промасленного капота; над ним стоит, согнувшись, машинист-негр. Катер благополучно избегает столкновения с плывущими по реке бревнами и разным хламом и быстро приближается к Дурану.

Дуран — это крупный перевалочный пункт, куда грузовики доставляют целые горы бананов.

На улицах стоят ларьки торговцев всякой снедью и фруктами. Многие утоляют голод, стоя у ларька. По улице медленно прохаживается щеголеватый полицейский. На нем патронные ленты и пистолеты, сапоги со шпорами, в руке плеть, на пальцах крупные рубиновые кольца, во рту сверкают острые белые зубы, а взгляд подобен удару кинжала. Где бы он ни появился, вокруг сразу становится тихо и пусто или все застывают на месте. Он наслаждается сознанием своей власти, упивается собственной злобой, как сильнодействующим ядом.

И вот мы в стране бананов. Сначала проезжаем район будущих плантаций, где лишь недавно выжигали лес; люди врубаются в землю среди обугленных пней и стволов, женщины, согнувшись в три погибели, сажают семена бананов, за спиной у них висят совершенно голые ребятишки. Еще несколько километров, и начинается сплошной банановый лес.

Дороги, врезающиеся в банановый лес, несколько хижин на деревянных столбиках, группа деревьев, дающих редкую узорную тень, пара спутанных лошадей, небольшой ларек. А вокруг целое море бананов.

Мы заходим в хижину. Почти пустые комнаты, на стенах висит немного одежды, в углу свернуты спальные циновки, на полу — грязная посуда. Иногда цветное изображение мадонны с укрепленными перед ним бумажными цветами.

На банановых плантациях господствует своего рода феодальная система. Землевладельцы сами хозяйства не ведут: сдают землю в аренду беднякам-издольщикам, которые возделывают бананы, какао, кофе или рис. Арендаторы могут уплатить арендную плату только продуктами своего труда, а цена на эти продукты устанавливается очень низкая. Как правило, большая часть урожая идет землевладельцу, а арендатору с семьей остается так мало, что он едва сводит концы с концами.

Положение на банановом рынке целиком и полностью зависит от американской компании «Юнайтед фрут», в руках которой весь банановый экспорт. «Юнайтед фрут» определяет качество бананов, и определяет так, как это выгодно ей, открывая широкие возможности для спекулятивных сделок и всяких темных махинаций. Бананы, которые оцениваются как «несортовые», настолько дешевы, что продавать их уже не имеет смысла, и их выбрасывают в реку. Бывали годы, когда компания браковала половину всего урожая бананов.

В прошлом году, когда из трех тысяч связок бананов было забраковано две тысячи пятьсот, арендаторы взялись за мачете и стали разыскивать хозяев, чтобы свести с ними счеты.

Арендаторы непрерывно борются с землевладельцами с помощью профсоюзов и кооперативов. Однако противоречия настолько обострились, что дело нередко доходит до кровопролития. Когда обстановка особенно накаляется, правительство посылает войска — разумеется, для защиты интересов землевладельцев. И тогда в банановых лесах трещат пулеметы. «Юнайтед фрут» экспортирует бананы, обильно политые кровью.

Землевладельцы делают все возможное для того, чтобы местное население оставалось неграмотным, и, когда нужна школа, не допросишься даже крошечного клочка земли. Недавно матери устроили здесь демонстрацию: они шли с мачете в руках и требовали, чтобы для их детей была построена школа.

В банановом районе нет никакого социального обеспечения. В период дождей здесь все залито водой, и район превращается в огромное болото. Однако у бедняков нет возможности уехать отсюда хотя бы на время, и они вынуждены жить среди москитов и змей. Неудивительно, что здесь на побережье самая высокая в мире детская смертность.

Экуадор — одна из самых маленьких стран в Южной Америке, и все-таки он глубже, сильнее, чем другие страны, расколот на две половины: горная часть и прибрежная не имеют между собой ничего общего. Разница в высоте составляет три-четыре тысячи метров, и их климатические условия прямо противоположны. В горах производятся лишь предметы самой первой необходимости, экономика развита плохо, нет промышленности, нет товаров, которые могли бы пойти на экспорт, многое нужно импортировать, чтобы удовлетворить хотя бы самые насущные потребности населения. На побережье, напротив, — изобилие тропических продуктов, большой экспорт, сверхжаркий (также и в политическом смысле) климат.

Горы — это край прохлады, тишины и молчания, здесь царят раздумье, покорность, невзыскательность, и все тонет в неподвижном безвременье, здесь нет ничего, кроме вулканов и зияющей пустоты, крестьян и их стад. Зато побережье — это страна, где все бурлит страстью, нетерпением, энергией, здесь всегда шумно, сюда устремляются все новые и новые потоки людей; здесь царит дороговизна, а воздух насыщен мятежом, который плавится в тропической жаре и с каплями пота стекает на землю.

Сокращенный перевод со шведского К. Телятникова Рисунки Г. Филипповского

Последнее плавание "Баунти"

Читатель нашего журнала В.С. Быков (г. Димитров Московской области) просит рассказать об истории английского судна «Баунти». Подробно об атом можно прочитать в книге В. Ровинского «Мятежный корабль» (Географгиз, 1957 г.) Однако за последнее время в иностранной прессе появились некоторые новые материалы о «Баунти».

В ноябре 1957 года американский водолаз и подводный фотограф Луис Марден обнаружил на дне Тихого океана, неподалеку от острова Питкэрн, рулевой крюк, уключины, куски медной обшивки корабля. А несколькими днями позже моряки американской бригантины «Янки» нашли 12-футовый якорь. Это были останки потопленного корабля «Баунти».

История его гибели вкратце такова.

В холодное декабрьское утро 1787 года «Баунти» — вооруженное транспортное судно водоизмещением в 200 тонн — покинул английские берега. На капитанском мостике — молодой лейтенант королевского флота Уильям Блай, к сожалению снискавший себе печальную известность деспотизмом и необузданным нравом.

Кораблю предстоял долгий путь через просторы Атлантического, Индийского и Тихого океанов к тропическому острову Таити. Здесь растет знаменитое хлебное дерево. Плодоносность его настолько велика, что одно дерево в состоянии прокормить в течение года двух-трех человек. Саженцы хлебных деревьев «Баунти» должен был доставить с Таити в Индию.

Однако события на «Баунти» развернулись так, что дереву-кормильцу в тот раз не суждено было попасть в Индию.

После года плавания «Баунти» прибыл на Таити. Тропический остров щедро вознаградил моряков за мытарства и лишения длительного плавания. С полным трюмом саженцев «Баунти» вскоре покинул гостеприимный остров и направился в Индию. После привольной жизни на острове издевательства капитана, которые превращали в ад корабельную жизнь, показались команде особенно невыносимыми. 28 апреля 1789 года на корабле вспыхнул мятеж. Любимец команды, первый офицер Кристиан Флетчер, человек добрый и справедливый, встал во главе восставших. Сначала капитана хотели вздернуть на рее, но потом пришли к единодушному выводу, что судьбу моряка должно решать море. С «Баунти» спустили шлюпку, в которую сошли капитан и его сторонники. «Ссыльных» снабдили небольшим запасом пресной воды и продовольствия и предоставили океанской стихии. После этого, побросав саженцы за борт, команда мятежного корабля вернулась на Таити. Здесь мятежники разделились на две группы. Часть моряков решила остаться на острове, а девять человек во главе с Флетчером, вместе с двенадцатью таитянками и шестью таитянами поплыли на недавно открытый необитаемый остров Питкэрн. Чтобы замаскировать свое новое местожительство, моряки затопили «Баунти» в бухте.

Но не только мерами предосторожности объяснялось потопление судна: ведь оно всегда напоминало бы морякам о дальних родных берегах, куда никогда уже не суждено было им вернуться.

Между тем капитан Блай и его спутники, пройдя на шлюпке около 4 тысяч миль, с большим трудом добрались до острова Тимор. Отсюда они вернулись на родину.

А через два года на Таити прибыл английский корабль «Пандора». Матросы, оставшиеся на острове, были закованы в кандалы и увезены в Англию, где их ждала жестокая расправа.

Жизнь «колонистов» на Питкэрне протекала поначалу тихо и мирно, но вскоре покой был нарушен начавшимися раздорами между таитянами и европейцами. Они стоили жизни семи матросам и шести таитянам. А когда, спустя девятнадцать лет после мятежа, моряки одного американского судна зашли на Питкэрн пополнить запасы воды, то обнаружили единственного оставшегося в живых мятежника Адамса, 12 таитянок и детей матросов «Баунти».

Остров Питкэрн расположен на полпути между Панамой и Оклендом (Новая Зеландия), поэтому здесь часто останавливаются пассажирские и торговые суда, и тогда островитяне торгуют деревянными резными изделиями, плетеными корзинками, фруктами. Но главное занятие жителей — ловля рыбы и жемчуга.

Население острова — в большинстве своем потомки английских матросов с «Баунти» — насчитывает около 200 человек.

Древнейший художник земли

Кто он, неизвестный художник?  Когда были сделаны эти рисунки?

В XIX веке в пещерах Пиренеев и Южной Франции были обнаружены рисунки, выцарапанные на камне кремневыми резцами первобытных художников. Ученые установили, что возраст наскальных изображений исчисляется 14—40 тысячелетиями, то есть они относятся к эпохе палеолита. В дальнейшем при осмотре пещер в других районах земного шара палеолитических рисунков найти не удалось.

А может быть, их нельзя найти, и палеолитическое искусство — исключительная привилегия юго-западной Европы? Сегодня в руках ученых появились новые интересные факты. Исследования кандидата биологических наук А.В. Рюмина позволяют предположить, что рисунки древнекаменной эпохи имеются и на территории нашей страны.

На юге Урала, у реки Белой, в подземных залах Каповой пещеры экспедиция Рюмина обнаружила изображения саблезубого тигра, львов, лошади, медведя, короткохоботных слонов и других животных. Сообщение кандидата биологических наук Рюмина о находках в Каповой пещере было заслушано в Институте археологии АН СССР. Специалисты отметили, что это открытие ставит перед археологами и искусствоведами всего мира ряд важных проблем. Было высказано мнение, что рисунки, обнаруженные в Каповой пещере, относятся к самым древним палеолитическим изображениям.

В следующем номере журнала будут опубликованы отрывки из дневника Рюмина и отзывы видных советских ученых.

На третьей странице обложки: так изобразил лошадь (верхний снимок) и львицу древний живописец из Каповой пещеры.

Фото А. Рюмина

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №03 за 1960 год

На родине «Марсельезы»

Путешествие на экране

У родников «серебряной воды»

Последний маршрут

Битва на дамбе

Океан — на работу!

По дорогам мира

Иозеф Бринке. Жажда

Поиск начинается у ручья

Башня Эйфеля

С аквалангом у Полярного круга

Ее зовут «Северянка»

Ворота туманов

На пути современность

Здравствуй, Ханшаг!

Йон Иевер. На далекой земле Гудзона

Артур Лундквист. Вулканический континент

Последнее плавание "Баунти"

Древнейший художник земли