Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №05 за 1960 год

Доброго пути!

Весна уходит все дальше и дальше на север. В Крыму и на Кавказе она уже отцвела садами, а под Вологдой успела только растопить снег и разбросать подснежники. В Заполярье еще блестит при незаходящем солнце плотный наст, но в портах уже шумно, переглядываются свежей краской корабли. Скоро лето!

Чем бы люди сейчас ни занимались, многие из них с нетерпением ждут первого выстрела на тяге, пахнущей костром рыбацкой ухи, новых впечатлений на туристской тропе.

Поисковые экспедиции геологов отправляются на промерзшие земли Таймыра и Чукотки, в курящиеся песками пустыни Средней Азии, к гордым вершинам Памира, к истокам глухих таежных рек Сибири. Пройдут годы, и во многих местах, где они побывают, встанут вышки нефтяников, вырастут поселки шахтеров, задымят заводские трубы.

Выходит в походы и многочисленная армия геологов-любителей. Их зовет на просторы гор, полей и лесов любовь к родной природе. Готовы к дальней дороге географы, геофизики, археологи, зоологи, ботаники — все, для кого лето — пора интересных находок и открытий.

Мы надеемся, что, возвратившись, многие из них встретятся за нашим «круглым столом» и поделятся своими впечатлениями с читателями журнала.

Доброго пути, дорогие друзья!

Фото Б. Решетникова

Старый Кривой Рог и юный Югок

Поездка на самую большую комсомольскую стройку Украины началась очень просто.

Предприятия закладываются чаще всего в необжитых местах. На эту стройку можно было доехать... на трамвае.

— Югок, — звонко оповестила молоденькая кондукторша.

Все пассажиры сошли.

Так где же стройка? Капитальный забор, потемневший от многих дождей и ветров. Проходная с телефоном-автоматом. От проходной асфальт ведет к высоким корпусам. «Югок» — это первые буквы слов: Южный горнообогатительный комбинат. Он действует давно и теперь называется «Югок-1».

— А строительство наше там,— девушка в брезентовых брюках и резиновых сапогах показывает вправо.

В производственный пейзаж действующего комбината вписывается лес металлических конструкций подъемных кранов. Целая плантация «семейства крановых».

Это и есть «Югок-2» — ударная комсомольская стройка.

Здесь уже нет асфальта. Развороченная земля, котлованы и траншеи. Экскаваторы кусают стальными зубами мерзлый грунт. Спешат самосвалы с бетоном. Мимо котлованов, фундаментов, пересекая траншеи, электровозы бегут к действующему комбинату, волоча длинные составы с рудой. Шоферы самосвалов нетерпеливо ждут, когда протащится состав. Машинист электровоза ждет, когда перевалятся через рельсы самосвалы. Сутолока. Теснота.

Где конец, где начало этой неоглядной стройки? Обойти ее — все равно что совершить дневной туристский поход. Чтобы охватить всю строительную площадку взглядом, я решила подняться на вершину двадцатидвухметрового башенного крана.

— Идите на стрелу, — пригласил машинист Илья Сузанский. — Отсюда виднее.

Хозяину крана всего 17 лет, и он очень горд, что достиг такого «высокого» положения. Нельзя не верить в свои силы, если можешь одним движением руки поднять и перенести 5 —10 тонн.

Со стрелы открывалась широкая панорама. Внизу расстелился как бы чертеж комбината, но сделанный в натуральную величину. На этой схеме можно было различить все строительные объекты, очерченные контурами котлованов и кромками поднявшихся кирпичных стен. Только одним отличалась схема строительства внизу под краном от той, что на синьке, — на ней кроме новых объектов, всюду проступали черты «Югока-1».

Зачем строить комбинат на комбинате? Там, где должны быть котлованы, протянули свои километровые корни подземные коммуникации. Провода линии электропередачи не дают поднять голову экскаваторам и кранам. Стены одного из корпусов поднимаются только правым и левым крылом. Строителей буквально «режут» железнодорожные пути. Они лежат как раз на том самом месте, где должна быть середина корпуса. Зачем ютиться в такой тесноте, когда в степи, за пределами комбината, — вольный простор?

Есть причина, оправдывающая эти временные неудобства. Сейчас строителям тяжело. Всюду на их пути железнодорожные линии, водоводы, стальные нити связи и электропередачи — артерии и нервы действующего «Югока». Переносить их на новое место нужно, не останавливая дыхания и кровообращения комбината. Это живой организм, и строителям приходится работать, как хирургам.

Зато потом, когда «Югок-2» вступит в строй рядом со своим кровным братом, эти трудности окупятся. Одна насосная станция сможет поить «Югоки» водой. Одним маршрутом пойдут к ним и от них поезда с рудой и готовым концентратом. Два мощных предприятия заработают бок о бок, рука об руку. Так будет и выгоднее, и удобнее, и дешевле для государства.

Кроме того, так легче приблизить день рождения нового комбината. Уже в конце нынешнего года металлургическая промышленность получит от него первые тонны концентрата.

Несколько десятилетий подряд давал металлургам руду старый Кривбасс. Год от году опускались его шахты. Некоторые из них достигли 600 — 700 метров глубины. Запасы богатых руд, содержащих 55 процентов железа, истощались.

Однако старик и сейчас чувствует себя богачом. На небольшой глубине он таит такие огромные-запасы железистых кварцитов, что исчерпать их практически невозможно. Их называют бедными рудами потому, что в них только 35—38 процентов железа. Но они становятся богатыми после обработки — превращения в концентрат. И еще — что очень важно — железистые кварциты можно добывать самым дешевым способом — в открытых карьерах, черпать, как ложкой, ковшом экскаватора. В этих-то «бедных» рудах и заключаются несметные богатства старого Кривбасса. Новые горнообогатительные комбинаты — их будет семь к концу семилетки — вернут рудному бассейну Кривого Рога его былую славу рога изобилия.

Инженеры называют путешествие железистых кварцитов от бункера, куда электровозные составы сбрасывают свой груз, до перерождения их в концентрат технологической ниткой. Эта «нитка» тянется почти на добрых три километра. Точней — это не нитка, а ожерелье. Одна из его «бусин» — дробилка в опускном колодце.

Этот колодец — сооружение поистине уникальное. Примечательно, что его круглое железобетонное нутро лепится не снизу вверх по вырытому загодя котловану, а сверху вниз. И в то время как наращивается многотонный кожух колодца, он силой собственной тяжести погружается в землю. По мере опускания железобетонного кольца экскаваторы выбирают из него грунт, ссыпая его в протянутые руки подъемных кранов.

Но не этот остроумный инженерный замысел определяет уникальность сооружения. У него небывалая глубина — 48 метров.

Двадцать метров колодец «прошел» по песку и суглинку. Окованный сталью нож легко разрезал податливый грунт. На остальных 28 метрах путь ему преградила скала. И это бы не страшно. Но по трещинам скалы хлынула вода. Она прибывала по 180 кубических метров в час. Мешала взрывникам бурить шпуры.

Экскаваторы и бульдозеры оказались в жидкой грязи. Люди добирались к ним на плотах.

Земляными работами в колодце руководит самый молодой из командиров стройки, двадцативосьмилетний главный инженер управления треста «Укрэкскавация» Григорий Давыдов. Пять лет назад он окончил в Одессе факультет морского гидростроительства. Здесь, на опускном колодце, ему представилась полная возможность испытать свои силы в борьбе с водной стихией.

С крана хорошо виден огромный кратер опускного колодца и его дно, на котором передвигаются экскаваторы и бульдозеры. В свое время этот колодец займут два этажа мощных конусных дробилок. Железистые кварциты пройдут на них первую и вторую стадии обработки. От колодца тянется похожая на штольню метро подземная галерея. Это вторая «бусина». Руда, поднимаясь по ней вверх, попадает в корпус третьей и четвертой стадии дробления, где шаровые мельницы перетрут осколки руды в порошок. И наконец — корпус обогащения. Здесь магнитные сепараторы освободят железистые кварциты от кварца. Котлован под фундамент корпуса так велик, что самосвалы теряются в джунглях арматуры.

Это только самые крупные «бусины» технологической «нитки». А сколько еще надо построить различных галерей, перегрузочных узлов, складов руды!.. Вспомнились цифры, услышанные в строительном тресте: 180 тысяч кубометров бетона и железобетона, около пятнадцати тысяч тонн металлоконструкций, 20 миллионов штук кирпича... И все эти так называемые сейчас «стройматериалы» должны принять стройный облик огромного комбината.

Срок строительства всего шестнадцать месяцев. Очень сжатый срок. Но комсомольцы сказали: можно еще быстрее! И решили подготовить комбинат к пуску досрочно — к 43-й годовщине Октября.

Комсомольцы здесь — хозяева стройки. Это чувствуется повсюду. Особенно в комсомольском штабе.

С оперативными сигналами его постов считаются все командиры строительства. Комсомольские рейды успешно распутывают многие «узелки», мешающие выполнять генеральный график.

Средний возраст строителей комбината — 20 лет. Сюда их привело пылкое желание юности делать что-то большое, значительное, самое важное и нужное для страны.

Жить и работать по-коммунистически — к этому стремятся все молодые строители комбината. На «Югок-2» уже пять комсомольско-молодежных бригад получили право называться коммунистическими: бригады Николая Кацюбы, Владимира Литвинца, Петра Шишко, Петра Трапанца и Виктора Позднякова. Многие коллективы успешно борются за это почетное звание.

— Вот хотя бы бригада Николая Хоминского, — сказал мне начальник комсомольского штаба Владимир Перетятько.

Окончилась смена. Расстегивая на ходу аварийные пояса, верхолазы бежали к распахнутому кузову автомашины.

— Рад бы побеседовать, но не могу: опаздываю на лекцию в строительный техникум, — извиняется стройный чернобровый бригадир Николай Хоминский.

Подошел светлоглазый, с вздернутым пшеничным хохолком на круглой, почти мальчишеской голове Вася Клочко. Да и он, к сожалению, занят: спешит в школу рабочей молодежи.

— У нас в бригаде все учатся: кто в школе, кто на курсах повышения квалификации, — объясняет Хоминский.

Свободный вечер оказался у Нади Данилюк.

Маленькая, в толстых теплых брюках и куртке, она напоминала мягкого медвежонка, сшитого из байки. Мы устроились на лавочке у дверей комсомольского штаба. Густели сумерки. Стройка вспыхнула огнями. Расстелились голубоватые полотнища широких лучей прожекторов. В темноте особенно ярко запылали букеты красного пламени костров, у которых строители согревали озябшие руки. Жизнь на площадке «Югока» не замирала. Люди работали в три смены.

— Красиво у нас! — сказала Надя. — Я иногда вечером вот так сяду и не могу насмотреться на эти огни.

Она говорила, а на щеках ее, как солнечные зайчики, вспыхивали смешливые ямочки. Надя смеялась не потому, что рассказывала смешное. Она смеялась от переполнявшей ее радости. Ей все нравилось. Надя рассказывала, что работала заведующей библиотекой, литературным сотрудником районной газеты. Все это было интересно, но не так, как здесь. Кончит «Югок» — непременно поедет в Сибирь, на новую комсомольскую стройку.

И с кем бы из молодых строителей ни приходилось мне потом беседовать, все твердо решили закрепить свою хорошую профессию на всю жизнь.

Люди с разными судьбами собрались на этой большой, интересной стройке. Нина Лазарчук успела уже поработать в целинном совхозе. Николай Кацюба строил шахты Донбасса. Перед другими едва распахнулась дорога самостоятельной жизни. К таким относились вчерашние школьницы Светлана Вурлакова и Алла Лапутинская. Многие пришли из заводских цехов, где достигли высокой квалификации, а здесь начинали все заново — учились, приобретали навыки, как начальник комсомольского штаба плотник-бетонщик Владимир Перетятько, бывший кузнец. А вот Клера Бутько готовилась поступить в музыкальное училище, но передумала, потянулась за старшим братом, который первым пошел в райком за путевкой. Музыку она, конечно, не бросила и занимается здесь в кружке художественной самодеятельности.

А работы на стройке «Югок-2» все прибавляется. Юные романтики с путевками комсомола съезжаются в Кривой Рог из 19 областей Украины. Шлет на комсомольскую стройку своих посланцев Херсонщина, Черниговщина, Кировоградская, Крымская, Винницкая области.

Всюду видны приметы омоложения старого Кривбасса. Трамвайная остановка называется «Комсомольский городок», пароль телефонного коммутатора — «Комсомольский». Ново-Криворожский горнообогатительный комбинат, недавно сданный в эксплуатацию, получил имя Ленинского комсомола. Число новоселов в Кривом Роге растет. И когда вечером идешь по его улицам, можно подумать, что все население этого древнего города состоит сплошь из двадцатилетних.

И тогда начинает казаться, что само название «Югок» тоже происходит от слова «юный».

В. Лебединская / Фото Л. Красовского

Глазами друзей

Москва для нас родная

Это чувствует каждый болгарин. Болгар и русских связывает давнишняя дружба. Мы — народы-братья. Особенно близкой стала Москва для нас сейчас. И не только потому, что сегодня путь на «ИЛ-18» из Софии в столицу Советского Союза занимает не больше времени, чем прогулка пешком по болгарской столице.

Не впервые посещаю я Москву. Всякий раз, когда я бываю в ней, меня радуют происшедшие здесь перемены. Наверное, москвичам они не так заметны, как приезжим.

Открытие новой Москвы начинается уже по дороге от Внуковского аэродрома. Там, где два-три года назад простирались безлюдные пустыри, тянутся асфальтированные бульвары, кварталы жилых домов. И старая, давно обжитая часть города тоже переменилась. Исчезают низкорослые домишки. Их место занимают удобные, многоэтажные здания.

Лет шесть назад мне запомнился район, где начиналось строительство гостиницы «Украина». Уныло стояли домики с облупившейся штукатуркой. Местность вокруг была заболоченной. А в начале этого года я увидел ансамбль из восьми-девятиэтажных домов, широкий — до ста метров — асфальтированный проспект, монументальное высотное здание гостиницы, красавец мост, перекинутый через Москву-реку.

Новое проникает не только в сам город, но и в его «недра». Появились очень удобные для пешеходов и шоферов подземные тоннели. Дальше протянулись линии метро.

Благодаря большому строительству изменяется и сама география города. Его окраины становятся своеобразными центрами, как, например, стадион имени Ленина — центром спортивной жизни Москвы, а университет, вынесенный на Ленинские горы, — одним из центров ее научной мысли.

Я заговорил о географии потому, что это наука, которой я посвятил жизнь. Увлекся я географией еще в детстве, когда читал журнал «Вокруг света». И теперь я приезжаю в Москву, чтобы встретиться здесь со своими коллегами из Академии наук СССР, МГУ и Географического общества.

По существующей договоренности группа советских и болгарских ученых разрабатывает совместно большую монографию «География Болгарии». Она представляет собой двухтомный труд и скоро будет подготовлена к печати. Несколько лет работает в Болгарии комплексная экспедиция болгарских и советских ученых.

Мы очень благодарны за такую помощь русским товарищам. Поэтому Советский Союз стал для нас еще ближе и родней.

А. Бешков, действительный член Болгарской Академии наук

Манят дальние края

По складу характера я большой непоседа. Манят меня вечно дальние дали, неповторимая прелесть неизведанных троп, первобытная свежесть лесов и озер.

Эта страсть возникла не вчера, не вдруг. Но только в зрелые годы моей жизни суждено было осуществиться мечте о путешествиях. За последнее время мне довелось побывать в Китае, США, Алжире, Марокко, Румынии, Греции, Франции, Англии, Норвегии и других странах.

Знаком я и с вашей страной. В годы войны, будучи офицером Войска Польского, я прошел от Волги до Вислы. Не раз бывал в Советском Союзе и в последние годы. И все же есть еще немало мест, которые я хочу для себя «открыть».

Это Сибирь, Алтай, Дальний Восток. Своими глазами взглянуть на грандиозную стройку, которая там развернулась, познакомиться с энтузиастами великих свершений и, уж если я буду на Ангаре и Амуре... половить там рыбу — моя давняя мечта.

«Хроническая болезнь» — страсть к рыбной ловле — нигде меня не оставляет. Особенно запоминающейся была последняя рыбалка — на Днепре. Мы провели здесь две недели как заправские Робинзоны.

Хоть любители польской литературы в вашей стране знают меня, пожалуй, прежде всего как романиста, автора «Действительности» и «Сентября», меня постоянно беспокоит приключенческая жилка. Очень хочется написать увлекательную приключенческую книгу — такую, чтобы «дух захватывало». Три года назад в Польше издана моя повесть о злополучном и веселом путешествии школьников на яхте по Мазурским озерам. Но этого мало.

Мне кажется, что нам, писателям социалистических стран, почаще следует обращаться к этому древнему и вместе с тем вечно юному жанру. Наша молодежь любит хорошие приключенческие книги, и, право» стоит для нее потрудиться!

Ежи Путрамент, польский писатель

Теплый месяц

Так я называю время, проведенное в Советском Союзе. Не потому, что теплой была погода. Наоборот, мне, южанину, порой приходилось поднимать воротник пальто. Но радушие, с каким принимали меня всюду советские друзья, согревало, как летнее солнце.

В течение месяца я побывал в Москве, Ленинграде и  Киеве.

Я драматург, и меня, конечно, прежде всего интересовала театральная жизнь этих городов. Однако и других впечатлений накопилось столько, что не хватит, пожалуй, года, чтобы все их описать.

Поэтому я не буду говорить о высотных зданиях, о красоте и удобстве московского метро, о четком ритме жизни столицы. Об этом уже много писали и говорили до меня. Остановлюсь на самом значительном, что врезалось в память.

В Албании я не раз слышал об огромном скоплении людей, желающих посетить Мавзолей Ленина и Сталина. И вот я сам стал таким желающим. Чтобы попасть в Мавзолей, я шел полтора часа. Через всю Красную площадь тянулась бесконечная процессия. Людей многих национальностей встретил я в ней. Казалось, будто весь мир прислал своих представителей поклониться великому Ленину.

Потом я поехал в город, носящий светлое имя Ленина. Едва я вышел из вокзала, как меня захватила волнующая мысль, что именно здесь сорок два года назад занялась заря новой эры русской и общечеловеческой истории. А во время Великой Отечественной войны этот город выстоял 900 дней блокады.

После осмотра его у меня сложилось впечатление, что это один из самых красивейших городов мира. Прекрасны в нем ансамбли улиц и площадей, бульваров и парков, неповторимы и формы каждого здания в отдельности. Все вызывало восторг перед великим творением рук человеческих.

Семь дней, которые я пробыл в Ленинграде, промелькнули как семь минут. Все это время я ходил, зачарованный красотой и богатством Эрмитажа, Русского музея, мозаикой Исаакиевского собора.

Не менее впечатляющей была моя поездка в Киев. Я слышал, что этот город был сильно разрушен во время войны, и морально приготовился увидеть не развалины, конечно, но некоторые следы опустошительной войны. Неожиданно моему взору представились прекрасные строения оригинальной, новой архитектуры. Город полностью восстановлен.

Древний Киев оказался не только городом старинных памятников и церквей с фресками редкостной красоты, но и городом с богатой современной культурой. И здесь мне снова бросился в глаза тот радостный, быстрый темп жизни, на который я обратил внимание еще в Москве и Ленинграде.

На прощание могу сказать только одно: месяц, проведенный в СССР, промелькнул очень быстро, но на долгие годы останутся в моей душе воспоминания об этой поездке, об этом чудесном, теплом месяце моей жизни.

Джемаль Броя, албанский драматург

Волнующая тема

Пять веков назад русский человек: Афанасий Никитин покинул родной: город и после трех лет невероятных приключений прибыл в Индию.

В наши дни великий сын советского народа премьер-министр» Н.С. Хрущев летит через Гималаи на скоростном самолете и через несколько часов ступает на землю Индии с миссией дружбы.

Между этими двумя датами лежат века истории...

Британские империалисты, вторгшись в нашу страну, прервали ее традиционные связи с северными соседями, но не смогли остудить чувство горячей симпатии к русскому народу. Когда народ Индии узнал о победе революции в России, целая группа отважных индийских революционеров тайком покинула родину, чтобы добраться в советскую Азию и узнать правду о Великой Октябрьской социалистической революции. Многие погибли во время бесконечно трудного путешествия через горы. Но те, кто дошел, увидели становление нового мира и, вернувшись в Индию, рассказали о нем своему народу. Потрясающая сага этого путешествия навсегда останется свидетельством патриотического героизма индийских революционеров.

Как волнует эта тема писателя. Сколько здесь живых сюжетов для рассказов, романов, кинофильмов!

Квайа Ахмад Аббас, индийский писатель

Добрая традиция и ее друзья

Традиция, о которой пойдет здесь речь, уходит своими корнями в далекое прошлое, в XVI век. Но это не историческое исследование, это репортаж из сегодняшнего дня. Есть традиции, сохранившиеся по инерции. Они уже давно изжили себя и нуждаются в искусственном дыхании. Есть другие традиции — они прочно связаны с современностью, они крепнут и набирают силы. Они нужны людям и поэтому находят многочисленных друзей. К таким традициям со славным прошлым и с большим будущим относится русско-английская торговля. О том, как развивается эта традиция сегодня, и рассказывает в своем репортаже журналист Г. Гурков.

Протяжный гудок разнесся над причалами. Он вспугнул чаек, и они долго летали над серыми портовыми складами, над застывшими стрелами башенных кранов.

На фоне серого неба вырисовываются строгие очертания большого парохода. Пароход стоит под погрузкой. Мощный кран захватывает сразу несколько тяжелых тюков целлюлозы и легко, словно играючи, опускает их в открытые трюмы. Читаю надпись на борту: «Матрос Железняк». На этом судне мне предстоит совершить «хождение за два моря» — из Калининграда к английским берегам.

Все чаще идут в этом направлении советские корабли. Я вспоминаю май 1959 года. В Москве подписано англо-советское торговое соглашение. На страницах английских газет — доброжелательные, теплые комментарии. «Положено хорошее начало», — отмечает «Файнэншнл таймс» — орган финансовых и промышленных кругов Англии. «Скоро на наших улицах мы увидим русские автомашины. За обеденным столом у нас будет больше русской кеты и русских вин. В наши порты будет больше поступать зерна и леса», — пишет лондонская «Ивнинг ньюс».

Получив задание написать репортаж об одной из крупных английских фирм, торгующих с Советским Союзом, я решил отправиться в Лондон на советском торговом пароходе, совершающем самый обычный рейс. И вот сейчас я устраиваюсь в небольшой каюте не баке. Отплытие — завтра утром.

***

Не очень-то приветливым бывает Балтийское море. Часто серые тучи заволакивают горизонт, дует острый, пронзительный ветер, и волны, словно глубокие морщины, прорезают лицо моря. Но вот разгуливается погода, светлеет небо, и ослепительное солнце сияет над Балтикой, приветствуя проходящие суда.

По пути в Англию наш «Матрос Железняк» попал в шторм. Сила ветра достигала девяти баллов. Но старый работяга — пароход, исходивший за свою долгую жизнь многие сотни тысяч морских миль, двигался вперед, упрямо переваливаясь с вала на вал.

В штурманской рубке склонился над картой моря капитан Юрий Николаевич Кирьянов. Слева и справа от линии, отмечающей путь судна, протянулись тревожные красные пунктиры.

— Минные поля, наследство второй мировой войны, — коротко объясняет Юрий Николаевич.

— Для нас Балтийское море — это не район увеселительных прогулок, а рабочее место,— продолжает капитан. — И создание здесь зоны, свободной от атомного и ракетного оружия, для моряков, рыбаков и портовых рабочих всех прибалтийских стран — это, если хотите, самая необходимая техника безопасности.

Несколько дней назад «Матрос Железняк» побывал в Германской Демократической Республике, в Ростоке. Члены команды присутствовали на торжественном открытии Недели мира в Прибалтике.

А в это время в Северном и Балтийском морях западногерманские реваншисты развернули самые крупные за все послевоенное время маневры флота. В них принимало участие сто военно-морских боевых единиц.

Неделя мира здесь и неделя игры в войну там — символичное совпадение!

***

У входа в Кильскую бухту нас встретил западногерманский катер-сторожевик. Он прошел совсем рядом с «Железняком», и люди в военно-морской форме, собравшиеся на капитанском мостике, обводили взглядами советский пароход...

А потом живописная бухта с белоснежными треугольниками яхт на водной глади. И шлюзы знаменитого Кильского канала.

В Западной Германии канал снова приобрел военное значение. Здесь, в зоне канала, находятся базы военно-морских сил ФРГ, здесь на верфях снова строятся торпедные катера, подводные лодки.

Я видел новенькие, готовые к спуску на воду военные корабли, стоявшие на стапелях верфей. Их даже не прятали от посторонних глаз. Еще бы, ремилитаризация Западной Германии зашла так далеко, что миролюбивый камуфляж уже никому не нужен. Бонн открыто показывает зубы...

Но не о войне думают простые люди Киля. Седой лоцман с трубкой в зубах, проводивший наше судно по 98-километровому пути от Хольтенау до Брунсбюттелькога, сказал:

— Чем шире торговля между Западом и Востоком, тем больше судов пойдет по каналу, тем, лучше для нас.

Г-н Кох работает лоцманом уже много лет. Он провел по Кильскому каналу сотни советских судов.

— Ваши торговые моряки — частые гости здесь. И нас это очень радует, — сказал он.

...С мостика раздается команда помощника капитана: «На салют!» Вахтенный матрос подбегает к вьющемуся над кормой алому полотнищу с серпом и молотом. Слева, навстречу нашему «Железняку», идет по каналу советское судно «Любань». Корабли приветствуют друг друга, приспуская на несколько секунд флаг.

Еще по дороге к Килю нам встретился новый теплоход Балтийского морского пароходства — «Василий Качалов». Прошло немного времени, и рядом с нами в шлюзе оказались грузовой пароход из Таллина «Шемаха» и красавец танкер «Жданов», идущий из Одессы. А когда остались позади сигнальные маяки канала и «Матрос Железняк» вошел в Эльбу, нас приветствовал мурманский пароход «Механик Бондик».

Возле Куксхафена, порта на левом берегу эстуария Эльбы, мы увидели целую процессию рыбацких судов. На берегу гремела музыка, висел в воздухе аэростат в форме рыбы, а небольшие траулеры шли один за другим, направляясь в Северное море.

Хочется верить, что наступит время, когда в Кильском канале хозяевами будут только торговые и рыболовные суда. А миноносцы и крейсеры? Их пусть отдадут на слом...

В море — свои, особые «правила уличного движения». Ими руководствуются капитаны всех стран. На оживленных перекрестках расставлены буи, маяки — своего рода морские «светофоры». Карты предупреждают об отмелях и подводных камнях. И особым значком помечены затонувшие суда. Таких значков очень много на карте прибрежных вод Великобритании. За годы войны гитлеровцы потопили здесь сотни пассажирских и торговых судов.

В мирные дни вахтенным матросам уже не приходится пристально всматриваться в даль — как бы ни появился предвещающий смертельную опасность перископ подводной лодки. Идут ночным морем ярко освещенные корабли, но невольно думаешь о том, как быстро забывают прошлое некоторые недальновидные люди.

Утром наш пароход входит в устье Темзы.

Справа и слева вдоль широкой реки выстроились заводы, фабрики, теплоэлектростанции. А на воде — сотни судов, больших и малых, собравшихся сюда со всех концов земного шара.

Лондонский порт поражает своими масштабами.

Длина его причальных линий — более 60 километров. Значение порта для страны огромно: около половины импорта и более четверти экспорта Великобритании идет через Лондонский порт...

На борт «Железняка» поднялся таможенный чиновник с отвисшими щеками и большим красным носом. Осведомившись, нет ли на судне кошек и собак, и узнав, сколько сигарет приходится на одного члена команды, он, что-то бурча себе под нос, походил по палубе, а потом взял под козырек и спустился по трапу на поджидавший катер.

Итак, наше «хождение за два моря» закончено. «Матрос Железняк», доставивший в Англию две тысячи тонн калининградской и таллинской целлюлозы, стал в ожидании разгрузки на швартовые бочки на рейде Темзы, возле причалов «Империэл пейпер миллз».

Ну, а я отправился бродить по Лондону. Какой он, этот город, о котором столько прочитано, который кажется таким знакомым и вместе с тем таким незнакомым?..

В эти дни погода в английской столице круто изменила свой нрав. Традиционные, вошедшие в пословицу лондонские дожди и туманы куда-то бесследно исчезли, и с опрокинутого над городом слепящего голубизной купола неба не сходит солнце.

Спасаясь от нестерпимого зноя, лондонцы заполняют скверы и парки. Их много в этом городе. Знаменитый Гайд-парк — место паломничества иностранцев, Кенсингтон-гарденс, где расположены особняки посольств, Грин-парк, Риджентс-парк...

Лондонские парки хороши и удобны. Удобны прежде всего потому, что зеленый газон здесь не предмет созерцания, а место, где каждый устраивается так, как ему покажется приятным. Вы можете ходить, бегать, можете сесть в шезлонг или прямо на траву. Хотите — читайте, хотите — играйте в футбол или сбрасывайте рубашку и ложитесь загорать...

После долгих блужданий по лондонским улицам я завернул в живописный Сент-Джеймс-парк, раскинувшийся возле Букингэмского дворца — резиденции королевы. На флагштоке над зданием не развевалось британское знамя: королева отправилась с визитом в Канаду. Но, как всегда, любопытные толпились возле ворот, где застыли в карауле гвардейцы в алых мундирах и мохнатых шапках.

Пройдя мимо большого щита с лаконичной надписью: «Этот парк очень красив. Пожалуйста, помогите сохранить его таким»,— я нашел свободную скамейку. Напротив сидела хрупкая сероглазая женщина в скромном голубом платье. Она держала на коленях сынишку лет трех и уговаривала его съесть булку. А тот отчаянно отбрыкивался и всем своим видом выражал крайнее неудовольствие, как это делают, раскапризничавшись, дети на всех пяти континентах.

И в это самое время я услышал гул самолета. Высоко в небе, над Темзой, над стрелами башенных кранов, шел, оставляя за собой белый след, четырехмоторный бомбардировщик.

Моя соседка долгим взглядом проводила серебристую воздушную торпеду...

Может быть, в Лондоне кое-кто уже привык к американским самолетам, несущим в своей утробе страшный груз — водородную бомбу. Так, вероятно, можно привыкнуть и к адской машине, установленной в собственной передней. Но в тот день лондонцы становились по-особому серьезными, заметив в небе бомбардировщики с опознавательными знаками военно-воздушных сил США.

Накануне английский парламент санкционировал решение о переброске в Великобританию еще двухсот американских самолетов.

В Лондоне до сих пор много развалин. Англичане хорошо знают, что такое бомбардировки. Ведь гитлеровские ассы в свое время даже изобрели специальный глагол — «ковентрирен», что означает «стирать с лица земли». Еще не восстановлены разрушенные нацистскими бомбами здания Ковентри и Лондона, а в английских летных школах уже появились говорящие по-немецки практиканты — офицеры военно-воздушных сил бундесвера. Куда направят они свои реактивные бомбардировщики, украшенные черными крестами, живо напоминающими о прошлом? Кто может дать гарантию, что эти зловещие птицы не появятся вновь над Ла-Маншем?

...Солнечные лучи играют на башенках старинного Тауэра. В Трафальгар-сквере, у подножия колонны Нельсона, туристы фотографируют голубей. Гудят пароходы на Темзе. И время от времени на красавец город ложится мрачная крестообразная тень атомного бомбардировщика.

***

— Здравствуйте, как поживаете?— эти слова, старательно произнесенные на ломаном русском языке, я услышал, едва переступив порог кабинета. Навстречу шел краснощекий джентльмен средних лет с живыми глазами и улыбкой здоровяка. Это был директор фирмы «Кромптон Паркинсон» Дуглас Грэм.

Есть в Лондоне широко известная Флит-стрит. Прочесть названия на фасадах домов этой улицы — все равно, что перелистать справочник о прессе Великобритании; здесь помещаются редакции или отделения большинства английских газет. Шумное журналистское царство, расположившееся на Флит-стрит, граничит с небольшой полукруглой площадью, которая называется Олдвич. Ее здания не украшены броскими аршинными вывесками и громкими рекламами. Золотые буквы над подъездами сообщают, что здесь находятся «оффисы» крупных компаний.

На Олдвиче я и нашел дом, где разместилось правление «Кромптон Паркинсон» — одной из виднейших английских фирм, производящих электрооборудование. Уже много лет эта фирма активно развивает торговлю с Советским Союзом. Трансформаторы и электромоторы, компрессоры и дизели с маркой «Кромптон Паркинсон» хорошо знакомы инженерам и техникам Советской страны.

— Вы, вероятно, заметили, что мы, англичане, — большие любители традиций, — шутливо начал Грэм, когда мы уселись за круглым газетным столиком в его кабинете. — Так вот, англо-русская торговля тоже относится к числу добрых старых традиций. Еще в середине XVI века английские торговые суда ходили в Россию, и обмен товарами был весьма оживленным. Почему бы нам не следовать хорошему примеру предков?

Директор рассказывает, что первые контакты с внешнеторговыми организациями СССР фирма установила еще в 1925 году.

— Мы очень довольны торговлей с Россией, — подчеркивает Грэм. — Ваши люди проявляют прекрасные деловые качества. Каждая буква договора соблюдается.

— Совершенно согласен, — слышится из дверей громкий голос, и в комнату, заполняя ее наполовину, входит огромного роста человек с гладко зачесанными волосами — коммерческий директор фирмы «Кромптон Паркинсон» Дж. Б. Скотт.

— Не было случая, чтобы Советский Союз не выполнил условий торговой сделки, — включается Скотт в разговор. — Русские — превосходные торговые партнеры. И это абсолютная истина, а не кислая любезность, приготовленная специально для советского журналиста. Об этом же я говорил не так давно в интервью корреспонденту Британской радиовещательной корпорации.

Мне, разумеется, захотелось побывать на предприятиях фирмы, встретиться с людьми, которые в тяжелое военное время своим трудом участвовали в разгроме общего врага, а сейчас выполняют новые мирные советские заказы.

И уже на следующее утро мощный «хамбер», вырвавшись из лабиринта лондонских улиц, мчался по шоссе, петлявшему среди золотистых полей и серых рабочих поселков. Рядом со мной в машине — представитель фирмы Эрнест Титце.

— Мы с вами едем на Челмсфордский завод — один из самых крупных, — сообщает Титце.

В дирекции завода нас уже ждали. Управляющий Альберт Кибл приглашает в цех.

— Вся аппаратура, которая изготовляется здесь сейчас, — объясняет Кибл, — пойдет в Советский Союз. Ваша страна — один из наших основных заказчиков. За последние три года мы поставили в СССР триста сорок комплектов электрооборудования для промышленных предприятий. Примерно пятая часть всей продукции завода идет в Россию.

Приходим в уголок цеха, где заканчиваются приготовления к отправке готовой аппаратуры. На больших ящиках адрес: «Советский Союз, Техмашимпорт».

— Вам интересно поговорить с кем-нибудь из наших старых рабочих?— спрашивает Кибл. — Проходите сюда...

Мы остановились возле стола, за которым работает худощавый пожилой человек в синем халате. Быстрыми, четкими движениями, какими-то элегантными и одновременно скупыми, он превращает беспорядочную груду проволочек в часть электроприбора.

Джозеф Марр — один из самых опытных монтажников. Он работает на заводе уже двадцать лет. В годы войны, как и другие рабочие Челмсфорда, он добровольно выстаивал сверх нормы целые смены, чтобы дизели, трансформаторы и передвижные электростанции быстрее попали в сражающуюся Россию, к союзникам Англии.

Я спросил Марра, что он и его товарищи думают об англо-советской торговле.

— Очень хорошее дело, — сразу оживляется Марр. — Торговля — это добрые отношения между государствами. А для нас — работа...

В Челмсфорде я пробыл несколько часов. Потом машина перебросила нас с Титце на семьдесят миль к юго-западу, в небольшой городок Хейс. Там находится крупный трансформаторный завод фирмы «Кромптон Паркинсон». Лишь поздно вечером мы вернулись в Лондон.

Прощаясь, Титце заметил:

— А вы знаете, что за сегодняшний день мы несколько раз пересекали гринвичский меридиан, переезжая, таким образом, из западного полушария в восточное и обратно?

Что ж, восток и запад не так уж далеки друг от друга. Только жаль, что на путях деловых контактов между нами, на путях широкой международной торговли до сих пор торчат мрачные надолбы запретов и ограничений, понаставленные атлантическими политиками в недобрые годы разгара «холодной войны». Будет очень хорошо, если с параллелей и меридианов земного шара навсегда исчезнут всякого рода барьеры и рогатки. Торговать — это значит дружить.

Так думают многие англичане. Так думаем мы.

Г. Гурков

Младший брат Комсомольска

Сначала прямым пунктиром пробежала по карте кратчайшая линия от станции Мылка до берега Амура, потом с топором пробились сквозь тайгу топографы, и за ними двинулись, сотрясая воздух, мощные бульдозеры, скреперы, тягачи. Лесорубы валили столетние деревья, плотники рядом с палаточным городком ставили первые срубы, пахнувшие смолой и свежей стружкой.

Так у легендарного Комсомольска появился младший брат — город дальневосточных химиков Амурск.

Проектировщики выяснили, что самое удобное место для строительства крупного целлюлозно-бумажного комбината расположено в 40 километрах от Комсомольска. Сюда удобнее всего доставлять лес почти изо всех районов Хабаровского края. И какой лес! Даурскую лиственницу, аянскую ель, белокорую пихту — ценное сырье для целлюлозного производства, для выделки древесно-волокнистых и древесно-стружечных плит, картона, кормовых дрожжей, спирта, углекислоты.

Богатства хабаровской тайги поистине неистощимы. Экономисты подсчитали, что леса занимают половину края — 430 тысяч квадратных километров. 50 миллионов кубометров древесины прирастает здесь каждый год. Комбинат будет перерабатывать в полуфабрикаты и химические продукты около 2 миллионов кубометров, то есть двадцать пятую часть ежегодного прироста.

Амурск растет быстро. Все глубже и глубже уходят в тайгу строители, отвоевывая у нее новые площади для жилых кварталов и производственных цехов, все выше поднимаются здания и отчетливей вырисовываются очертания города «большой химии».

Л. Якубович

На меридиане «Орлиного гнезда»

Окончание. См. № 4.

IV

Полдень. Ербогачен

На правом берегу Нижней Тунгуски, на песчаных холмах, в чистом и сухом сосняке, вырос поселок Ербогачен, центр эвенкийского района. Достопримечательность Ербогачена — маленький домишко с нахлобученной накось дощатой крышей. Здесь, по словам стариков, проживал некогда изыскатель Вячеслав Шишков, здесь он коротал долгие зимние ночи, когда по небу ходили «белые столбы», отзвуки полярного сияния. Местные жители, читая «Угрюм-реку», узнают в деревне Ербохомохле приметы старого Ербогачена...

Первый гидросамолет появился в этих местах в 1937 году. Пугая гусей, он плюхнулся в свинцовую, холодную воду Тунгуски и, покачавшись на волне, гордо причалил к берегу. Летчики поднимали в воздух смельчаков, и те, млея от чувства высоты, удивлялись тому, как велика и необозрима тайга и как безграничны возможности человека, покорившего сибирские расстояния.

Регулярные рейсы из Киренска в Ербогачен начались уже после войны, но аэродрома долгое время не было, и самолеты садились на луг, в нескольких километрах от села. С одним из таких «кукурузников» в Ербогачен прилетел долговязый и на редкость худой молодой человек в бушлате и мичманке. Через день председатель поселкового Совета на общем собрании представил начальника аэродрома Евгения Лаврентьевича Прошутинского, бывшего моряка.

— Значит, так, — сказал начальник, у которого не было ни подчиненных, ни аэродрома. — На сегодняшний день мы не имеем даже приличной посадочной площадки, но на завтрашний мы должны иметь авиационный порт, где пассажир мог бы отдохнуть, оформить билет и прочее. Поскольку средств у нас нет, то будем строить методом народной стройки.

Приезжий развернул перед собравшимися карту района. Деревни, изображенные на ней, были соединены красными линиями.

— Благодаря аэродрому Ербогачен станет транспортным центром, — пояснил Прошутинский. — Нам с вами не придется выпрашивать лошадку и тащиться в соседнее село, как это наблюдалось до последнего времени...

В следующее воскресенье двести человек вышли на строительство аэродрома. Они рубили деревья, и распорядитель работ Прошутинский подкладывал под пни желтые кубики аммонала. Лицо начальника будущего порта было обожжено и запорошено песком, разлетавшимся от взрывов. Он носился от одной группы рабочих к другой и хриплым голосом отдавал указания. Такой уж был человек неугомонный... Прошло несколько месяцев, и Прошутинский поднял над аэропортом флаг воздушной навигации.

В этот богатый событиями день Прошутинский отправляет в «почтовое кольцо» Сашу Хивинцева, командира звена легких машин. Пилот, приняв с очередного киренского самолета почту, развозит ее по кругу, пролетая над самыми отдаленными селами. «Кольцо» позволяет таежникам получать газеты в один день с иркутянами. Когда самолет Хивинцева отрывается от земли, наступает очередь второго «Яка». Пилот Валерий Плосков летит к геологам, на «оперативную точку», куда должен прибыть и вертолет Касьяненко.

Прошутинский поднимается на второй этаж к узлу командной связи, чтобы отправить машину. Сейчас произойдет обычный радиоразговор, ритуал прощания:

— Взлет разрешаю... Ваш взлет зафиксирован в одиннадцать часов тридцать две минуты.

Самолет выруливает к опушке соснового бора и поворачивается, бороздя задним колесом землю.

— Евгений Лаврентьевич! — радист метеостанции смотрит на Прошутинского снизу, из люка. — Срочная телеграмма.

«Немедленно свяжитесь с бортом 31408, находящимся оперативной точке, — читает Прошутинский. — Срочно отправьте борт для транспортировки тяжело больного охотника близ устья реки Чиркуо. Точные координаты местонахождения больного получить местных жителей».

Начальник аэродрома берет микрофон: — Плоское! Взлет задерживаю. Примешь срочную телеграмму.

Начальник порта сбегает по лестнице — она отвесна, как трап на корабле, — и, торопясь, заводит свой старенький «Иж», чтобы отвезти телеграмму пилоту.

— Ваш взлет зафиксирован в одиннадцать тридцать пять.

Прошутинский выключает передатчик и спускается к метеорологам. Начальник станции, молодой якут в темно-синем кителе, отрывается от карты, на которой цифрами и волнистыми линиями изобар обозначены зреющие дожди и ветры. Осень — пора неустойчивая.

— Что у нас на завтра?

— Теплый фронт от Красноярска подойдет к Брбогачену рано утром, ухудшение видимости, ветер до восьми баллов, временами дождь.

Прошутинский прикидывает: через два с половиной часа «Як» Плоскова прилетит на «оперативную точку», где находится вертолет Касьяненко. Приняв задание, вертолет отправится в Наканно — это два часа лета. Там заправка. Итак, Касьяненко сможет выйти из Наканно к устью Чиркуо в шестнадцать тридцать. Сумерки наступают в девятнадцать. Пожалуй, не успеет. Если же Касьяненко понадеется на утро, то его задержит непогода.

Прошутинский нервно крутит ручку телефона.

— Райздрав? Я насчет больного охотника. На всякий случай сообщите в Наканно, пусть медсестра выедет к охотнику на оленях.

V

Полдень. «Оперативная точка». Наканно

Геологи провожали вертолет, обступив его кольцом; придерживали войлочные шляпы с вуалью антимоскитной сетки.

Механик Бахарев плотно прикрыл металлическую дверь вертолета и, поднявшись по лесенке в кабину, примостился позади летчиков на свое шаткое сиденье — ремень, протянутый от стойки к стойке. Как на качелях.

Касьяненко, командир машины, уже запустил мотор и включил трансмиссию; стоял оглушающий треск. Бахарев надел наушники и приладил к шее, у подбородка, легкий ларингофон в чехле.

Он видел только широкую спину командира, которую обтягивала лоснящаяся кожаная куртка. Касьяненко чуть двинул плечом, потянув рукоятку общего шага винта. Механик ощутил, как возросла тяжесть его тела. Вертолет начал подъем.

В выпуклом плексигласовом окне кабины Бахарев увидел зеленые палатки геологов. Вертолет набирал высоту и увеличивал скорость. Второй пилот Ясаков, пригнувшись, следил за приборами. Его русые волосы, выбившиеся из-под ободка наушников, стояли торчком. Солнце золотило их. Касьяненко выводил машину к Тунгуске. — Успеем, Володя? — слова Бахарева по проводам побежали в наушники первого пилота.

— Посмотрим, — ответил Касьяненко.

Он не любил поспешных выводов.

— Главное — заправка, — сказал Ясаков. — Час ухлопаем. Каждое ведерочко процеди!

Механик поудобнее устроился на своем покачивающемся сиденье. Бахарев любил летать с Касьяненко: прекрасный пилот. Может быть, чересчур сдержан. Ни лишнего движения, ни лишнего слова. Вечно в командировках. По дому скучает. Никому и никогда он об этом не говорит, но Бахарев знает командира. Как только Касьяненко начнет мурлыкать свою любимую «Бодайбинку», значит заскучал. Лежат они где-нибудь у геологов в палатках и вдруг слышат: «А наутро быстрые олени унесут тебя в неведомую даль; уезжала ты одна по Лене, увозила радость и печаль». Славная песня, сибирская, простая.

Вертолет ударился в облако, потом, чуть накренившись, подхваченный нисходящим потоком воздуха, стал терять высоту. Касьяненко осторожно выровнял машину.

— Бахарев! Ты что, уснул?

Под вертолетом поблескивала холодная Тунгуска. Погода ухудшалась. Стройные шеренги облаков стремительно атаковали вертолет. От них тянулись сизые клочья. Когда машина проходила под облаками, в кабине ощущалось их холодное, влажное дыхание.

Стрелка летных часов показывала четыре часа. Касьяненко повел вертолет на снижение. За невысоким темным хребтом — Наканно.

В доме у заведующего красным чумом Лени Монахова гости — Миша Путугир, двадцатисемилетний преподаватель школы-интерната, и медсестра сельской больницы Валя Березина, круглолицая, застенчивая: скажет слово, и щеки пунцовеют.

Хозяин угощает приятелей крепким чаем, уликтой — сушеным протертым мясом лося, приправленным медвежьим салом. Голубичное сало, самое ароматное и нежное. Монахов сам стрелял зверя, и чудесным, редким оказался зверь — любителем голубики. Кедровый и муравьиный медведи — те хуже, знаток это понимает.

— Хорошая уликта, — хвалит хозяина Миша.— Очень хорошая. Мы эту уликту с собой в дорогу возьмем. Она что консервы.

— Отчего не взять? — соглашается Леонид.

Он, как и его друг, избегает разговоров о нелегком путешествии в тайгу. Что толку в обсуждениях? Надо пройти — и все тут.

Но Валя Березина живет в Наканно без году неделю, она не знает местных обычаев и традиций, сдержанность собеседников ей непонятна, кроме того, ее слишком тревожит мысль о дальней дороге, безлюдной тайге.

— Хоть бы вертолет прилетел... — говорит она, конфузясь. — Я ведь на оленях никогда не ездила.

— Ты оленя не бойся, — успокаивает учитель. — Олень смирный. Аптечку-то собрала?

— Собрала.

— Ничего, дед у меня крепкий, — говорит заведующий красным чумом. — Правильный старик.

Где-то далеко за Тунгуской возникает неясный гул. Он усиливается, и стекла окон отвечают ему дребезжащим отзвуком. Все трое — и хозяин и гости — не раз летали на «Яках» и «Антонах», но этот стрекочущий,— громкий и назойливый звук не похож на гудение их моторов. Путугир бросается к окну. Тень огромной машины проносится по улице.

— Вертолет! — кричит Михаил. — Бегом на поле!

Бахарев увидел у вертолета восторженную, галдящую толпу ребятишек. Воспитанники северного интерната глядели на механика десятками пар черных любопытных глаз.

— Вот тебе помощники, — крикнул сверху, из кабины, Касьяненко. — Будут бензин носить.

Оставив второго пилота и механика у машины, Касьяненко отправился на метеостанцию. Заведующую станцией Фаркову командир застал на площадке, у флюгерной мачты.

Флюгарка, жестяная доска, была сдвинута ветром к цифре «пять». Пять баллов.

— Вон Дага, — Фаркова указала на дальнюю сопку, торчащую из тайги, словно нос тонущего корабля. — Уже в дымке. Тут телеграмма для вас из Ербогачена была. Теплый фронт подходит.

Касьяненко огляделся. Низкие облака плыли над поселком. Тусклое солнце освещало дощатые крыши; ветер срывал дымки из труб и нес их за Тунгуску, рассеивая в воздухе. Теплом, уютом веяло от этих крыш и труб. Остаться?

Его никто не осудит, если он решит отложить полет. Погода ухудшалась, светлого времени оставалось мало, а ночная посадка здесь невозможна. Скажут, он правильно решил. Летчики оценят его рассудительность. Но никогда они не пожмут его руку с такой сердечностью, радушием, как раньше, когда они приветствовали своего «Касьяныча», возвращавшегося из очередной командировки в таежные тылы.

Оставшись, он не нарушил бы ни инструкций, ни предписаний, советующих быть расчетливым и осторожным, но он нарушил бы неписаный и святой закон взаимопомощи. Во имя этого закона утлые суда, получив сигнал «SOS», в бурю и метель идут спасать погибающих, хотя никто не гарантирует им удачу и собственное спасение, во имя этого закона человек бросается в горящий дом, чтобы вынести из него больного...

Ясаков и Бахарев ждали его у вертолета. Механик вытирал ветошью залитые бензином руки. Лицо его блестело от пота.

Касьяненко оглядел любопытных, собравшихся у машины.

— Кто из вас знает, где больной охотник?

Рослый смуглый парень протиснулся сквозь толпу:

— Заведующий красным чумом Монахов.

— Мне бы кого постарше, — сказал командир.— Не прогулка.

— Это его дедушка, больной-то, — подсказали из толпы. — Василию Прокопьичу Ленька-то, однако, родной внук. Пускай старается для деда, товарищ летчик.

— Ладно, залезай, парень, — сказал Касьяненко.

Леонид лег на пол и приник глазами к плексигласовому окну в люльке, выступающей в днище вертолета. Он видел траву, желтую, уже прибитую морозами, потом трава стала уходить от него, и вот это уже не трава, а березки, растущие у посадочной площадки, и через несколько секунд все Наканно поместилось в окне.

Лес качнулся, встал косым гребнем — вертолет, поворачивая, ложился на курс, и внизу поплыли сопки, озера, болота; упавшие, разбросанные, как спички, березки; какие-то реки с замысловатыми мегами (Мег — речной мыс (местное).) . Исчезли знакомые приметы — за ломанные деревья, расщепленные стволы сосен, зеленоватые, причудливые, неповторимые в своем облике нагромождения камней на берегах рек. Монахов не узнавал исхоженной им тайги. Под ним была тайга мертвая, лишенная звуков, запахов, лишенная движения, лишенная ощутимого на земле тока жизни — он не понимал ее, он глядел на нее с удивлением. Ему никогда не приходилось, как геологам или летчикам, изучать землю по карте, и теперь ее обобщенное, точно нарисованное по масштабу изображение никак не совмещалось с его представлением о тропинках, деревьях, сопках, ручьях, из которых и слагалась тайга.

Леонид похолодел от ужаса, думая о предстоящем разговоре с летчиками, когда они станут спрашивать его, где следует приземлиться. Один раз мелькнуло перед ним озеро, показавшееся знакомым. Голубую поверхность разрезали две чуть заметные, сходившиеся под углом линии — вероятно, ондатра плыла; точно, на том озере, которое он знал, были ондатры... Да ведь многие озера здесь были богаты ондатрами!

Если бы они шли по земле, он смог бы привести летчиков точно к тому месту, где лежал его дед, но сейчас он был совершенно растерян, он даже не знал, движутся ли они на север, к Чиркуо, на запад, к Илимпее, или на юг, к Кочеме.

...Бахарев спустился из пилотской кабины, тронул за плечо, прокричал, приникнув к самому уху:

— Верховья Чиркуо. Узнаешь?

Вертолет болтало. Потоки воздуха, спотыкаясь на сопках, то подбрасывали машину вверх, то, стекая в долины, старались прижать ее к земле.

VI

Вечер. Тайга. Ербогачен. Киренск

К вечеру Василию Прокопьичу показалось, что он чувствует себя лучше. Он смог чуть-чуть привстать, опершись на правую руку. Голод почему-то не беспокоил его, вот только сердце...

Брезент, светившийся изнутри бледным желтым светом, поблек — лиственницы уже заслонили чум от солнца. Старик страшился приближающейся ночи, чуял: она может стать для него последней.

Серый, лежавший клубком у входа в чум, вдруг вскочил и заворчал. Должно быть, сохатый побрел к реке пить. Через минуту и старик услышал неясный гул. Он шел сверху, с неба, и старик понял, что это самолет.

Он сделал попытку привстать, но не смог. Серый лаял на небо — заливисто, звонко, как лают собаки, когда хотят привлечь внимание человека. Шум усилился, и тут старик со страхом подумал о том, что неопытный летчик примет поросшее травой болото за ровное поле и попробует сесть, и тогда...

Шум винта стал удаляться. «Нет, хороший летчик», — решил старик. Ему как-то не пришло в голову, что летчик попросту мог не заметить оленей и чума; он всегда считал, что сверху в тайге можно различить каждое дерево, каждый кустик — ведь чем выше, тем лучше видно.

Измученный вконец пробирался Афанасий Прокопьев из Наканно к реке Чиркуо, туда, где он оставил свои сети, и лодку, и выловленную рыбу, которую не успел засолить. Рыбак сквозь тонкий, просвечивающий березничек увидел стальную стрекозу. Противоборствуя ветру, как-то боком пролетела она под облаками, и долго еще Афанасий слышал треск мотора, махал вслед ушанкой. Значит, дошла телеграмма, летят за Василием Прокопьичем — хорошо это, однако.

Ербогаченский «Як» заходил на посадку... Через десять минут Саша Хивинцев поднимался в мезонинчик, с легкой руки начальника порта получивший название «радиорубки».

— Прошелся по кольцу, — доложил пилот Прошутинскому. — Все в порядке. Что Касьяненко?

— Не слыхать, — ответил Прошутинский.

— Слушай, Женя, пошли меня завтра в Наканно. Посмотрю, как и что.

— Пассажиров нет, — мрачно ответил начальник порта.

— Найду пассажиров, коммерческая душа, — сказал Хивинцев. — Родичей своих посажу и заставлю деньги платить...

— Не трави душу, Саша, — сказал бывший моряк. — Погоды завтра не будет, понял?

Дежурные метеорологи отмечали наступление фронта, охватывающего бассейн Нижней Тунгуски с флангов. Радисты сообщили, что Киренский порт закрыт ввиду низкой облачности и осадков.

Пилоты, собравшиеся для тренировочных ночных полетов, разошлись по домам. Скробов отпустил ребят: дождь. Тихо стало в дежурке; слышен за окнами стук капель. Зазвонил телефон. Скробов узнал голос дежурной санавиации.

— Ничего нового, Екатерина Ивановна. Да вы не беспокойтесь. А я и не думаю волноваться. Просто так засиделся...

Заместитель командира киренского летного подразделения Науменко спустился в диспетчерскую, насыщенную, как всегда, гулом радиоголосов. Белые нити, бегающие на зеленых, круглых экранах локаторов, отмечали движение машин, которые проходили над Киренском к аэропортам, еще не охваченным непогодой. Из окон диспетчерской, сквозь частую сетку дождя, видна была блестящая, пустынная посадочная полоса.

Науменко склонился над столом диспетчера местных воздушных линий. В бланке полетов стояли отметки о прибытии самолетов в порты, и лишь против цифры 31408 была незаполненная графа.

— От «МИ-4» нет сообщений?

— Нет.

— Если до утра не получите известий, вышлите Чебакова или Скробова на поиски.

Науменко отошел к следующему столу. Он хотел думать, что с вертолетом ничего не случилось. В подразделении гордились тем, что у них «элемент риска сведен к нулю». И все-таки... Даже если не прекратится дождь, лучшие летчики вылетят в тайгу на помощь.

VII

Вечер. Тайга

Как-то воскресным днем — было это еще до перехода к вертолетчикам — Касьяненко вместе со Скробовым отправились из аэродромного поселка в Киренск. Плыли через Лену на пароме. Пыльная улица с дощатыми тротуарами привела к старому саду — парки здесь, в Сибири, называют садами... Тополя с морщинистой корой бросали жесткие листья на светлые песчаные дорожки. Касьяненко подошел к обелиску, светлевшему у ограды, прочел выгравированное на медной дощечке: «Вечная память героям авиации, погибшим на славном посту за овладение Севером».

Сидели на скамейке в парке у обелиска; Скробов рассказывал о пилоте Алеше Юдаеве и механике Алеше Захарове, двадцатилетних ребятах, вылетевших в Наканно и заблудившихся в облаках. На их стареньком «По-2» не было ни рации, ни радиокомпаса, ни авиагоризонта; доверившись чутью, они старательно маневрировали в слое облаков и, наконец пробив его, вышли на реку и полетели к ее верховьям в надежде встретить жилье. Они ошиблись, приняв зимнюю Илимпею с ее безлюдными берегами за Нижнюю Тунгуску. Кончился бензин. У ребят был с собой бортпаек: буханка хлеба и три банки консервов. И еще ракетный пистолет. Две недели выбирались из тайги. Их нашли весной: механик и пилот лежали обнявшись — видно, согревали друг друга в своей последней ночевке на снегу.

Они оставили записку: «С воздуха зимняя Илимпея сильно напоминает Тунгуску: необходимо тщательное уточнение ориентиров».

«Их промах понятен, — сказал тогда Скробов. — Они были первыми. Но если бы сейчас кто-нибудь повторил их ошибку, я бы считал это оскорблением памяти о них. Знание Севера оплачено слишком дорогой ценой...»

И вот Касьяненко стоит у своего вертолета на берегу реки, которая, как уверяет карта, называется Чиркуо. Он с укором смотрит на заведующего красным чумом — Леонид опустил голову, нервно сжимает кулаки.

Неподалеку, за ольховником, журчит на каменистых отмелях река; оттуда несет холодом, сыростью. В противоположной стороне, на склоне пологой сопочки, — сосняк. Вершина сопки освещена солнцем, она — единственное яркое, радостное пятно в сгущающихся сумеречных тонах.

— Да ты уверен, что старик здесь? — спрашивает Касьяненко.

— Непонятно сверху-то, — глухо отвечает Монахов. — Ошибся, вот и сели...

— То-то я смотрю — снижаемся, а оленей не видать, — вставляет механик. — Ведь говорили, что при старике олени. Они хорошо приметны — точно шахматная доска, черные и белые.

— Товарищ Касьяненко! — голос у Леонида дрожит. — Разрешите, я сбегаю на берег, погляжу...

— Ладно, парень.

Касьяненко бросает на землю планшет, и трое друзей присаживаются на корточки. У командира нет никаких сомнений, что перед ними Чиркуо. У иных рек нет таких характерных излучин в виде цифры «два», которую они видели перед тем, как пойти на снижение. Касьяненко рисует на целлулоиде планшета окружность. Где-то в этом районе находится больной. «На одном из притоков Чиркуо близ устья». У этих притоков нет названий, бесполезно руководствоваться картой. На проводника надежды, кажется, нет: вконец растерялся. Остается одно — осмотреть устья всех притоков. Их в этой окружности восемь. Стало быть, потребуется от десяти до восьмидесяти минут. Можно успеть.

Ясаков кивает головой: что ж, расчет верен.

На минуту все трое прислушиваются к тайге. Ветер несет с сопки, поросшей сосняком, глухой шум, точно морской прибой. Желтый с полосатой спинкой пробегает по траве бурундук — спешит к закату убраться в теплую нору. Откуда-то с озерка, скрытого за лесом, доносятся тревожные крики диких гусей. Осень. Безлюдье.

Бахарев неожиданно смеется и толкает локтем Касьяненко:

— Слышь, Касьяныч, представь картину: назначают тебя на «ТУ», и ты при галстучке, в пиджачке идешь по салону, а вокруг — стюардессы и семьдесят чистеньких пассажиров.

— Не трещи, выхлопная труба, — насмешливо обрывает механика Ясаков.

Но Бахарев доволен. Обстановка разрядилась.

Леонид шел по слежавшейся плотной гальке, не обращая внимания на воду, лизавшую новые туфли, — ичиги не успел надеть, спеша к вертолету. Теперь, когда он чувствовал под собой землю, к нему вернулась уверенность. Чиркуо больше не была голубой лентой, брошенной на таежный ковер. Перед ним бежала река со своим неповторимым цветом, особым, понятным ему запахом, характерным плеском, и очертания ее берегов уже казались ему знакомыми, в памяти постепенно и все более отчетливо проявлялись виденные когда-то картины. И точно — вот у этих трех камней, треугольником вдающихся в воду, он проплывал на своей лодке в прошлом году, и здесь, в двухстах метрах выше по течению, он удил хариусов. Еще выше, в километре от трех камней, — виска, соединяющая озеро с Чиркуо. Леонид прислушался к гомону гусей — да, там и озеро, а за ним, у небольшой безымянной речушки, должен стоять чум деда. Афанасий так и говорил: «повыше озерца». Видно, они пролетели над чумом, не заметив его. Скорей к летчикам!

Касьяненко ведет вертолёт над рекой. Вода еще светла, но в тайге, на склонах сопок, путаются, густеют тени. Альтиметр показывает стометровую высоту.

— Только бы парень на этот раз не напутал, — говорит Ясаков. — Поднимись повыше, осмотрим весь район.

Командир осторожно подтягивает рукоятку шаг-газа, и земля начинает удаляться. Горизонт открывает все новые и новые шири. Гусиное озеро, подернутое крупными морщинами ряби, за ним, за березовым пролеском, трава, точно сыпью, покрыта кочками. Болото.

И тут, неподалеку от болота, на лесной полянке, Касьяненко замечает странные черно-белые пятна, подобные тем, какие ставят на аэродромах для обозначения взлетных полос.

— Бахарев, погляди! Механик протискивается к окну.

— Олени, убей меня гром, олени!

Вертолет скользит к поляне. Касьяненко видит оленей, конусообразный чум, двух лаек... Людей нет. Поляна слишком мала для того, чтобы приземлиться близ чума, и пилот описывает большой круг над болотом. Посадка — это самый тонкий и ответственный маневр в летном искусстве.

— Будем зависать, Альберт, — говорит командир Ясакову. — Присматривай подходы. Черт бы побрал ветер!

Касьяненко обдумывает, как зайти на посадку. С юго-западной, подветренной стороны, у озера чистая, не тронутая рябью вода. В этом углу ветер, сорвавшись с берега, не успевает поднять волну. Значит, заходить надо с северо-востока, против ветра. Пилот гасит скорость вертолета. Машина идет над кустарником к самому краю болота: там вроде участок с высокими крепкими кочками.

«МИ-4», ревя пущенным на полные обороты мотором, повисает в десяти метрах над болотом и медленно, почти по прямой, снижается. В метре от земли Касьяненко останавливает машину, уравновесив ее тяжесть силой вращения винта. Для командира наступает самая трудная работа: надо удержать вертолет на одной высоте. Касьяненко выбирает ориентир — ольху, своей вершиной приходящуюся как раз под среднюю планку окна, и заставляет вертолет висеть так, чтобы ольха не меняла положения в окне. Теперь он должен справиться с ольхой, и только.

Все остальное сделают ребята. Смастерят носилки и осторожно, по кочкам, перенесут больного. Вот и все.

Потом они взлетят и сядут в Наканно.

Потом вернутся в Киренск. И когда их спросят, как прошел рейс, скажут: ничего, слетали. Или с усмешкой упомянут о рублях, которыми бухгалтерия измеряет налетанные километры...

Конечно, на рубли им начхать. Просто не хочется разглагольствовать о том, что составляет дело всей их жизни. Они никому не скажут, что чувствовали, решившись на этот полет. Может быть, вспомнят об озере, покрытом крупной рябью, или о флюгарке, показывавшей пять баллов. Пусть тот, кто умеет догадываться, поймет.

Касьяненко включает сирену, и Бахарев, открыв дверцу, прыгает из висящего вертолета на мягкую кочку. Ольха хочет покинуть свое место под планкой окна и уходит вниз, но Касьяненко чуть приметным движением руки заставляет ее вернуться. Командир поглощен борьбой с непослушным деревцем, он не замечает двух лаек, выбежавших из леса к болоту...

Радист местного отделения связи, склонившись над аппаратом, выбил две телеграммы: одну в Киренск, в управление, вторую в Ербогачен, заведующей райздравом. Через час диспетчер местных линий сделает отметку о прибытии борта 31408 в Наканно. А еще через несколько дней о содержании телеграмм узнают все, кто находится в тайге, — и Данила Петров, и Афанасий Прокопьев, и все промысловики, пользующиеся эстафетной охотничьей почтой.

Хивинцев вылетел в Наканно, когда тайга уже была припудрена чистой порошей. Озера матово поблескивали серебряным тонким ледком. Хивинцев вез в Наканно виноград, прибывший из Китая.

В районе начался отлов ондатр на озерах, и встречающих оказалось мало. К «Яку», притормозившему на мерзлой крепкой земле, подошли три геолога, с запозданием вышедшие из тайги, и старик эвенк в больничном халате, смуглый, молчаливый и торжественный.

Старик протянул Хивинцеву узкую жесткую ладонь и спросил, не видел ли пилот командира по фамилии Касьяненко.

— Касьяныч летает далеко, — весело ответил Хивинцев.

Старик не спеша раскурил потрескавшуюся трубку.

— Подарок ему хочу сделать, — сказал он. — Если увидишь Касьяненко, скажи: Василии Прокопьич в гости ждет.

Геологи почтительно слушали разговор летчика с охотником. Один из них, двадцатилетний бородатый парень, спросил:

— Касьяненко? Это тот, который вывозил нас с пожара?

— Может, и он, — сказал Хивинцев.

В. Смирнов

Гамарджоба, Сванетия!

«В лесов раскат, в скалистые края,

В твой синий сад, Сванетия моя*.

(Н. Тихонов)

Там, где сорок третий меридиан пересекает сорок третью параллель, среди горных складок, в грандиозном ущелье, приютилась Сванетия — маленькая горная страна, славящаяся красотой природы, памятниками древней культуры и приветливостью местных жителей. В наше время проникнуть в Сванетию, считавшуюся ранее труднодоступным районом, можно на самолете или на автомобиле — по горной шоссейной дороге. Но, как истые туристы, мы вошли в Сванетию через горы, через перевалы, по самому трудному пути.

...Кончились замысловатые петли тропы, что вилась по каменным осыпям и высокогорным лугам. Мы входим под раскидистую арку залитых солнцем буков. Еще шаг — и мы в первом сванском селении.

— Гамарджоба, Сванетия! Здравствуй, Сванетия!

Селения сванов, разбежавшиеся по долинам рек Ингури, Мульхры, Адиши, удивительно живописны. Но, пожалуй, самое красивое селение — Ушгул, орлиным гнездом прилепившееся в тесном ущелье на высоте 2 300 метров

...Однажды тропа привела нас на высокогорное пастбище. Там пасся скот, принадлежащий подсобному хозяйству ближайшей сванской школы. Мы решили сфотографировать девушек, сидевших у пастушечьеи времянки. Одна из них держала в руках толстенный том. Войдя в хибарку, мы обнаружили маленькую библиотечку.

— Только что кончили девятый класс, — объяснили девушки, — готовимся к новому учебному году. Столько надо прочесть!

...Веками жили сваны в тесных каменных мешках без окон — мачубах. Зимой в них находил приют и скот. Сегодня эти мрачные жилища уступают место новым домам — двухэтажным, с большими окнами и наружными галереями. Новые дома, любовно украшенные росписью и резьбой по дереву, строятся обычно рядом со старыми, которые используются для хозяйственных нужд.

...Местиа — столица Сванетии. Прямые ряды новых зданий, широкие асфальтированные улицы. Но отодвинутые на задний план высокие двадцатиметровые белоснежные башни-крепости, полукольцом охватившие город, не утратили своего величия. Это родовые гнезда сванов — в них жители гор спасались от врагов. Башни-крепости придают городу своеобразный архитектурный облик.

...Мощные ледники Сванетии питают десятки рек и речек. Все они вливаются в одну — Ингури. 120 километров пробегает Ингури по территории Сванетии, спускаясь на 2 400 метров. Понятно, какой бешеной энергией обладает эта масса воды. Семилетний план предусматривает строительство на Ингури каскада из восьми гидроэлектростанций.

...Хребты, стеной окружившие Сванетию, щетинятся внизу лесами, выше пестрят шелком лугов, сверкают вздыбившимися в синеву снежными вершинами. Добрый десяток из них выше прославленного Монблана. На затененных и влажных склонах стелется вечнозеленый ковер рододендронов, усыпанный нежно-кремовыми цветами с красными дрожащими тычинками.

...Покидая Сванетию, мы снова и снова вспоминали строки стихов Николая Тихонова:

Не позабыть, пока живу,

Долин Сванетских синеву.

Перед такою синевой

Я был когда-то сам не свой...

Фотоочерк П. Шведова

Зеленая разведка

Долгое время ветеринары графства Сомерсетшир, находящегося на юго-западе Англии, не могли выяснить причину частых и довольно странных заболеваний рогатого скота. Прекрасные пастбища с сочными питательными травами сначала не вызывали никаких Подозрений. Однако в 1938 году после тщательных расследований выяснилось, что в клевере и некоторых других бобовых растениях, которыми засевались пастбища Сомерсетшира, содержалось большое количество молибдена.

Оказывается, местные почвы подстилались породами богатыми этим элементом. Растения, питаясь подпочвенными растворами, всасывали находившийся в них молибден и постепенно накапливали его в листьях и стеблях. Он-то и разрушал внутренние органы животных. «Молибденозис» — так назвали ученые эту страшную болезнь.

Способность некоторых видов растений концентрировать в своих тканях железо, олово, медь, золото и т. п. была подмечена еще в начале XVIII века шведским химиком Урбаном Иерне.

Над замечательными особенностями растений-копилок задумались геологи. Нежные гальмейные фиалки, которые собирают в стебельках цинк, растут, как правило, там, где встречаются цинковые руды... Колючие заросли качима, называемого попросту перекати-поле, предпочитают жить там, где прячется медь... Перед геологами открывался новый, оригинальный способ поисков полезных ископаемых с помощью зеленых друзей.

Сейчас о растениях-индикаторах, как их называют ученые, собрано много интересных сведений.

В 1956—1957 годах в одном из южных районов нашей страны геоботаники обнаружили странную разновидность дикого мака. Лепестки его цветов были словно рассечены острым ланцетом на мелкие доли. Выяснилось, что в тканях мака содержался свинец, который, по-видимому, и повлиял на внешний вид растения. Разгадав секрет болезни дикого мака, геологи внимательно изучили местность, на которой он рос, и вскоре обнаружили залежи свинцовых руд.

В степях нередко можно встретить растение биюргун. У него вытянутый стебель с характерными узкими листьями. Однако порой биюргун узнать довольно трудно. Растение теряет стройность, выглядит чахлым, низкорослым. Установлено, что виновником такой метаморфозы является химический элемент бор.

Широко распространенный в южноуральских степях цветок грудница мохнатая помогает геологам в поисках месторождений никеля. У обычной грудницы мелкие желтые цветы образуют на конце стебля своеобразную метелку. Если же грудница растет там, где прячутся никелевые руды, внешний облик цветка резко меняется. Метелка исчезает, а цветы располагаются по всему стеблю. Меняется и окраска лепестков — из желтых они становятся малиновыми. Подобное явление происходит и с анемонами, которые, как и мохнатые грудницы, накапливают в стеблях никель. Венчик анемона состоит из синих лепестков. У «никелевых» анемонов лепестки сильно заостряются и бледнеют, превращаясь в светло-голубые.

Значит, присутствие новых элементов в тканях растения накладывает отпечаток на его внешний вид. Поэтому любые перемены в знакомом растении должны настораживать геоботаника.

Однако не только цветы помогают геологам находить полезные ископаемые. Прекрасными индикаторами могут служить кустарники и деревья.

Так, в США в штате Огайо изыскатели заметили, что на почвах, покрывавших золотоносные жилы, растут кусты жимолости. Химический анализ обнаружил присутствие в листьях этого растения золота и серебра. В дальнейшем кусты жимолости служили для золотоискателей прекрасным ориентиром. А вот другой кустарник — астрогал — помогает разыскивать месторождения селеновых и урановых руд.

Интересная закономерность была подмечена геоботаниками в расположении угольных месторождений на Сахалине. Они преимущественно сосредоточены там, где много березовых лесов. Как известно, березы предпочитают глинистые почвы, а угольные пласты на Сахалине залегают как раз в глинах и известняках. Однако следует оговориться: такой «березовый» метод поисков угольных месторождений нельзя слепо применять во всех районах.

С каждым годом геоботаники находят все новые и новые растения-индикаторы. Тем, кто участвует в походах, кто мечтает о профессии геолога, нужно хорошо знать зеленых разведчиков, которые помогают раскрывать секреты подземной кладовой.

Отдел ведет С. Глушнев О зеленых разведчиках — неразлучных спутниках металлов можно прочитать также в следующих книгах и журналах:

1. Виноградов А.П., Поиски рудных месторождений по растениям и почвам. Труды биохимической лаборатории. То X. Изд-во Академии наук СССР 1954 г.

2. Малюга Д.П., О почвах и растениях как поисковом признаке на металлы. Известия АН СССР, Серия геологическая К» 3, 1947 г.

3. Малахов А.А., Тайные приметы кладов земли. Журнал «Урал» № 8 за 1958 год.

4. Викторов А., Загадка кладоискательства. Журнал «Техника—молодежи» № 3 за 1957 год.

Боливар переходит Анды

19 апреля 1810 года население Каракаса — столицы испанской колонии Венесуэлы — восстало, свергнуло испанскую власть и организовало Патриотическую хунту. Примеру Венесуэлы последовала Аргентина, а вскоре и другие колонии: так началась война за независимость испанской Америки, война против колонизаторов, против рабства, отмену которого провозгласили вожди освободительного движения. 150-летие этой освободительной войны празднуют в нынешнем году народы южноамериканского континента.

Война за независимость продолжалась долгих 15 лет, всколыхнула народы колоний и вызвала симпатии прогрессивных людей Европы.

Среди добровольцев, сражавшихся на стороне патриотов, были передовые люди России. Декабристы внимательно и с большим сочувствием следили за освободительной борьбой испанских колоний.

Армия патриотов на юге возглавлялась аргентинским генералом Сан-Мартином, на севере — венесуэльским полководцем Симоном Боливаром, в честь которого названа республика Боливия.

О жизни и деятельности Боливара рассказывает книга И. Лаврецкого «Боливар», отрывок из которой мы предлагаем вниманию наших читателей. В нем рассказывается об одном из наиболее ярких эпизодов войны за независимость — переходе армией Боливара Андского горного хребта и освобождении от испанского ига вице-королевства Новой Гранады — современной республики Колумбии.

* * *

14 мая 1819 года Боливар получил сообщение о том, что генерал Сантандер вытеснил испанцев из долины Касанаре.

Эта долина лежит на восток от Андского хребта и примыкает к льяносам. Словно фантастический ковер, простираются от вечнозеленых холмов Каракаса до лесов Гвианы льяносы — необозримые венесуэльские степи. Они занимают огромную территорию в 300 тысяч квадратных километров.

Льяносы дважды в год меняют свой облик: то предстают обнаженными, словно песчаное море, то покрываются сочными лугами. Засуха начинается в январе и продолжается до конца марта.

В апреле приходят дожди. Правда, сначала они чередуются с сухой погодой, но с июня по октябрь льют беспрерывно. Реки выходят из берегов и затопляют обширные территории.

...Ставка Боливара находилась в Ангостуре (Ныне город Сьюдад-Боливар) — центре провинции Гвианы. Это была основная база патриотов, боровшихся за освобождение Венесуэлц от испанского ига.

Когда пришло известие о победе патриотов в долине Касанаре, Боливар решил совершить поход в 1 200 километров через затопленные льяносы и форсиррвать Анды, чтобы вырвать у колонизаторов Новую Гранаду. Осуществление этого дерзкого замысла открыло бы дорогу для освобождения не только Венесуэлы, но и Панамы, Экуадора, Перу.

В основе плана Боливара лежала внезапность появления в Новой Гранаде (ведь испанцы никак не ожидали, что он решится на такой поход), поэтому первым условием успеха было соблюдение тайны. 23 мая в индейской хижине на берегу реки Апуре Боливар созвал военный совет. В хижине не было ни стола, ни стульев. Офицеры сидели на черепах убитых волов и лошадей, высушенных солнцем и вымытых проливными дождями.

Ни одному из них не исполнилось и 40 лет. Боливару было тогда 36 лет, начальнику штаба Сублетте — 29, командующему пехотой Ансоатеги — 30, офицерам Паэсу и Сантандеру — по 27 лет. Совет одобрил план Боливара. К концу мая армия патриотов была готова к походу. Она состояла из солдат разных национальностей и цвета кожи. Бывшие рабы—негры, льянеросы (Льянеросы — пастухи, населяющие льяносы), креолы, метисы, англичане, русские, итальянцы и французы,— все они чувствовали себя равноправными солдатами, готовыми на геройские подвиги во имя свободы. Многих сопровождали жены, которые служили в армии в качестве сестер милосердия.

Стоял период дождей. Реки разлились в необозримые озера, которые кишели аллигаторами, электрическими угрями и мелкой, но опасной рыбой карибэ, нападавшей стаями на людей и животных. Мириады москитов кружились над войском. Многие солдаты имели на себе лишь набедренные повязки. Вся одежда пошла на то, чтобы уберечь от сырости боеприпасы.

Даже сухая земля превратилась в непроходимые болота.

Непроходимые?

— Но там, где проползет кобра, разве не может пройти наша армия? — спрашивал Боливар.

Самым трудным был переход через реки. Солдаты шли по грудь в воде. Не хватало лодок. Снаряжение и оружие переправляли в больших кожаных мешках.

Большинство мулов и лошадей, почти весь скот погибли в пути.

Достигнув подножия Анд в конце июня, Боливар писал Паэсу:

«До сих пор мы проходили через дружественную территорию. Когда мы пересекли большие реки, я надеялся, что наши беды позади, но, видя новые и новые препятствия, ежедневно возникающие на каждом шагу, я почти отчаиваюсь закончить этот поход. Только упорство, превышающее всякие границы, и желание выполнить принятое решение помогают нам преодолеть эти трудности».

Наконец Боливар достиг долины Касанаре. Здесь его поджидал Сантандер, который был выслан в начале похода вперед во главе авангарда армии патриотов. Теперь армия Боливара насчитывала около трех с половиной тысяч бойцов.

После непродолжительного отдыха начался штурм Анд, которые в это время года считались непроходимыми.

Льянеросы с удивлением и страхом взирали на величественные горные вершины. Привыкшие к степям, быстрым рекам, диким лошадям, не раз вступавшие в единоборство с быком, крокодилом и тигром, льянеросы почувствовали себя в горах беспомощными.

То тут, то там путь преграждали горные обвалы и обрушенные бурей деревья. С каждым шагом вверх становилось холоднее. Дождь сменился снегом. Люди и лошади падали от усталости.

Через четыре дня после начала подъема все повозки выбыли из строя. А на высоте в две тысячи метров участников похода стала валить с ног горная болезнь — сороче.

Стараясь избежать встречи с испанскими отрядами, охранявшими наиболее доступные перевалы, Боливар избрал самый трудный перевал — Писба. Вокруг стоял густой туман. Чтобы легче преодолеть последнее препятствие, солдаты побросали все, за исключением оружия. Пришлось расстаться даже с запасами продовольствия.

Боливар ехал на муле в авангарде и ободрял солдат шутками и рассказами о прошлых походах.

...И вот сильно поредевшая армия Боливара дошла глубокой ночью до перевала Писба и остановилась там на ночлег. То был последний привал по «эту» сторону Анд.

С рассветом Боливар начал движение дальше. Жители горных селений радостно встречали патриотов, делились с ними табаком, хлебом и чичей.

Солдаты, отставшие при переходе Писбы, нагоняли армию, она постепенно снова приобретала боевой вид. Боливар посылал крестьян разносить весть о том, что Анды перешла огромная армия патриотов: «Говорите о нас так, словно сам святой дух пришел завоевать Новую Гранаду».

Анды были форсированы.

Первый бой с испанцами завязался в болотистой местности Пантано-де-Варгас. Патриоты дрались с подлинным мужеством. Они знали, что поражение означает для них не только верную гибель — за их спиной были Анды, но и конец надеждам на освобождение Новой Гранады и их родной Венесуэлы.

Особый героизм проявил льянеро полковник Рондон. Был момент, когда испанцы начали брать перевес, ряды патриотов дрогнули. Тогда Боливар обратился к отважному льянеро:

— Полковник Рондон, спасите отечество!

— Храбрецы, за мной, да здравствует свобода! — с этими словами Рондон бросился в атаку, увлекая за собой остальных.

Пуля сразила Рондона, но испанцы не выдержали натиска и отступили.

Стойко сражались иностранные волонтеры. Их командир англичанин Рук был тяжело ранен, и ему на поле боя ампутировали руку. Схватив здоровой рукой окровавленный обрубок и потрясая им, как палицей, Рук призывал волонтеров драться за родную землю.

За какую? — спросил один ирландец.

— За ту, на которой я лежу, — прохрипел отважный англичанин. Через час он умер и был похоронен на земле, которую обильно полил своей кровью.

Бой за Пантано-де-Варгас был выигран. Но это еще не была решающая победа.

Испанцы отступили, сохраняя полный порядок. Они сосредоточили свой силы около моста через реку Вояка, надеюсь здесь преградить Боливару путь к столице Новой Гранады — Боготе.

Боливар обходным маневром взял крепость Тунха, где захватил большое количество провианта и боеприпасов. Силы его после победы у Пантаноде-Варгас росли с каждым днем. Со всех сторон стекались гранадцы под знамена освободителей.

7 августа произошла знаменитая битва у моста через реку Бояка.

Здесь и решилась судьба Новой Гранады.

Боливар одержал блестящую победу. Только 50 испанских солдат спаслись бегством, 1 600 попали в плен, остальные погибли в бою.

...10 августа освободительная армия вошла в Боготу.

Обращаясь к войскам, Боливар сказал:

— От океана, в который впадает Ориноко, до Анд, где таятся истоки Магдалены, вы освободили 14 провинций от легионов тиранов, прибывших из Европы, и от полчищ злодеев, захвативших Америку. Эти легионы повергнуты в прах силой вашего оружия... Солдаты! Вас было всего лишь 200 человек, когда вы начали эту поразительную кампанию. Теперь вас многие тысячи, и вся Америка слишком мала, чтобы вместить вашу храбрость.

Рисунки Ю. Арндта

И. Лаврецкий

Несговорчивые «актеры»

Все знают небольшого красного жучка с черными пятнышками на надкрыльях. Тлевая, или божья, коровка — красивое и очень полезное насекомое. Взрослые жуки и особенно их личинки поедают огромное количество тлей, вредителей культурных и диких растений. Поэтому божья коровка желанный гость в любом саду.

Каждый из нас играл в детстве с этим жучком. Посадишь его на палец и приговариваешь: «Божья коровка, лети на небо». Жучок доползет до кончика пальца и действительно летит. Почему?

Секрет прост. Неуклюжему жуку удобнее взлететь с возвышения, где легче расправить крылья. Это свойство божьей коровки я использовал, фотографируя ее взлет.

Я поставил зеркалку на штатив в саду, подключил лампу-вспышку и навел объектив на вертикальный прутик. Когда все было готово, пустил на прутик коровку.

Сначала она долго не двигалась. Но вот шевельнулась и поползла. Добежала до верха, остановилась на миг, расправила крылья — и исчезла. Взлет ее был так стремителен, что я не успел нажать на спуск.

Делаю новые и новые попытки; пробирка, в которой сидели коровки, быстро пустеет. Кончилась пленка. Сразу же проявляю — на ней ничего нет. На всех кадрах пустой прутик, и лишь на одном видны вверху ножки улетающего жучка.

Опять ловлю коровок и начинаю съемку заново, но уже в лаборатории, предварительно плотно закрыв окна, чтобы коровки не могли улететь далеко. Ставлю в стакан «стартовую площадку» — стебелек подорожника. Можно начинать. Коровка взлетает, я ловлю ее на оконном стекле и снова заставляю позировать.

Все жучки вели себя по-разному. Одни взлетали, едва успев доползти до верха стебелька, другие перед взлетом задерживались на несколько секунд. Эта пауза у каждой коровки оказалась довольно постоянной. У одной — секунда, у другой — две, у третьей — еще больше.

Фотографировать стало гораздо проще. Я давал коровке взлететь два-три раза и определял время задержки, затем пускал ее на стебелек. Вот коровка добралась до его верхушки. Отсчитываю нужное время и нажимаю на спуск. Конечно, этот метод был не слишком точен, но все же мне удалось несколько раз запечатлеть жучка в момент взлета. Всего я сделал около 150 кадров, но только двадцать из них оказались удачными.

Вот несколько снимков из этой серии. На верхнем фото видно, как коровка поднимает крылья, готовясь к полету. Мгновение — и она в воздухе. Надкрылья высоко подняты, образуя несущие плоскости. Под ними, как пропеллер, работают крылья.

А вот взлетающая коровка снята сбоку: видно, как концы крыльев смыкаются под брюшком. Последнее фото сделано в момент самого быстрого движения крыльев. Они «смазаны» настолько, что не видны вообще. Вспышка, продолжающаяся всего 1/2000 долю секунды, оказалась слишком долгой, чтобы запечатлеть крыло.

В. Танасийчук

Ленинград

На карте и в жизни

На этой карте не показаны рельеф и речная сеть Венгрии, не нанесены пути сообщения и города, села и каналы. И все-таки без этой карты, так не похожей на карту в строгом, привычном смысле слова, нельзя представить сегодняшнюю Венгрию. Это карта-поправка, карта-дополнение.

И главная особенность ее в том, что она живет, растет, меняется.

Что может быть привычнее для облика Венгрии, чем озеро Балатон. Берега «венгерского моря» — это край солнца и отдыха, край знаменитых виноградников. Но люди, прошлым летом «штурмовавшие» склоны горы Бадачонь, не были похожи на отдыхающих, хотя они так же весело шутили и пели, так же отчаянно подставляли полуголые тела солнцу. Лопаты, кирки, носилки были их «пляжным инвентарем». Солнце жгло вовсю, но ребята упрямо вгрызались в гору. Вверх-вниз сновали они с носилками, нагруженными камнем; звенели, натыкаясь на щебень, лопаты — крутизна такая, что никакие машины не могли бы взобраться на склон. И вот уже наметились контуры стенки, выровнялась площадка — готова терраса для нового виноградника.

По всей республике за один год обработано под виноградники больше тысячи гектаров.

На полях опытной станции в Дунантуле испытывают сорта сои и подсолнечника, хмеля и кукурузы. В кооперативах, над которыми шефствует молодежь станции, дают оценку выведенным сортам, внедряют квадратно-гнездовые посевы гибридных сортов кукурузы.

А это льноводы молодежной бригады из села Туркеве. Осень подводит итог году их работы, и нужно убрать все, до единого, стебля льна.

Нефтяные вышки стоят в области Зала давно. Но и здесь новое пробивается буквально «из земли» — на промыслах Надьлендьель буры нащупали еще один богатый пласт. Бурение уже идет на глубине четырех с лишним тысяч метров.

Сообщения об удачных итогах разведки в перспективных на нефть районах поступают сейчас с востока страны, из областей, которые еще недавно считались в этом отношении безнадежными. Вышки шагнули на юг Альфельда, к подножью гор Бюкк.

Уже около полутора лет дает ток Тисапальконьская ТЭЦ. А рядом сооружают химкомбинат, который будет давать втрое больше удобрений, чем крупнейший в стране Боршодский. Пять тысяч человек работают на стройке. Полоса недавно высаженных деревьев отделяет строительную площадку рождающегося комбината от жилых кварталов. Но вот «беда» — у строителей, съехавшихся сюда со всей Венгрии, нет адреса. Городу еще не дано имя. Пожалуй, самое подходящее — назвать его Тисауйварош — Новый город на Тисе.

Этот «уйварош» не одинок. Город Комло носит имя деревушки, на месте которой он возник. Имя — это, пожалуй, все, что досталось ему от прошлого. Ведь население Комло в короткий срок с полутора тысяч возросло до двадцати четырех! Несколько лет назад венгерский комсомол взял шефство над строительством города и шахт. Не хватало электроэнергии, машин. Тогда молодежь подхватила лозунг «Кирками выполним план!». Теперь кирка — далекое прошлое. Теперь людей без высокой технической квалификации, как говорится, «земля не принимает». Поэтому на курсах забойщиков, проходчиков учатся сотни. Город шахтеров — Комло. Мягкие холмы держат дома в своих ладонях, словно подставляя их лучам солнца. А повыше, на склонах, пока едва видные, тянутся вверх саженцы: тут будет тенистый парк.

«Двенадцать процентов поверхности Венгрии занято лесами», — уныло сообщали справочники еще лет двадцать назад.

12 процентов означает, что страна должна была платить зерном за железнодорожные шпалы, за крепления для шахт, за лес для строек, за сырье для бумажной промышленности.

Довести площадь лесов Венгрии до двадцати процентов за двадцать лет — это цифра из перспективного плана развития страны. Только за год руками молодых высажено в разных концах страны почти двадцать миллионов деревьев. В степном Альфельде и холмистом Дунантуле, на склонах гор Мечен и в пригородах Будапешта шелестят листьями совсем юные леса.

Реальность самых смелых проектов подтверждается сегодняшними делами молодежи. В прошлом году пять миллионов часов отдала она общественным работам, выполняемым в свободное от учебы и других занятий время.

Молодежь страны сооружала трансформаторный завод в Чепеле, промышленном сердце Будапешта, сейчас она возводит молодежные кварталы в городе Байя, построила рудообогатительную фабрику на металлургическом комбинате имени В.И. Ленина в Мишкольце.

Молодежь страны участвовала в создании Дунайского металлургического комбината и социалистического города Сталинварош, именно она осваивает сейчас земли Хортобади. Уже несколько лет орошает их восточный канал. Специальное судно «Новая Тиса», снабженное дождевальной установкой, поливает поля риса, овощей, кукурузы. Вчерашняя «пуста», где нечем было порой и овцу напоить, становится районом доходной отрасли хозяйства — рыбоводства.

Молодежь трудится не только на больших стройках, но и на сотнях малых, которые возникают в каждом районе, в каждом городе, в каждом селе. И пусть построенный в одном кооперативе пятикилометровый канал осушил всего пятьсот гектаров болот; пусть дамба, сооруженная в другом, оградила от наводнений одно поле; пусть узкоколейка, проложенная к шахте, протянулась лишь на полтора километра; пусть по одной силосной башне и новой ферме для скота появилось в кооперативах — сотни таких небольших строек вносят изменения в жизнь всей страны.

Обновлять землю начала совсем недавно — полтора десятка лет назад — венгерская молодежь. Дела молодежи различны по масштабам, но они охватили всю страну — от западной Залы до восточной области Боршод. И там, где молодежь приложила руки, молодеет сама Венгрия.

И неудивительно, что академическая карта не успевает отражать эти перемены. Через несколько лет прочно лягут на карту значки строящихся городов и каналов, зеленые пятна посаженных сейчас виноградников и лесов окрасят выжженные горы и равнины. Но тогда венгерская молодежь уже будет строить недалеко от Восточного — Западный оросительный канал, водохранилища и гидростанции на Дунае и Тисе, будет бурить скважины в Шомоди, Ваше, Бекеше — в новых нефтяных и газоносных районах.

И тогда снова понадобится карта-поправка, карта-дополнение.

Л. Павлов

Зажигалка из Сант-Анджело

«Неаполь, Капри, Ишиа — названия, от которых веет очарованием юга, его прелестью и жизнерадостностью», — так обычно начинают журналисты путевые заметки по Италии. История, которую мы хотим рассказать, тоже произошла в этих солнечных, благословенных местах.

Там, где в море врезаются острые скалы, в стороне от белоснежных вилл и пляжа с креслами-корзинками, приютилась маленькая рыбацкая деревушка Сант-Анджело.

Стоит жаркая, знойная пора. Солнце клонится к закату. Большинство деревенских мужчин еще не вернулось из Неаполя. С тех пор как итало-американский концерн с его современными судами стал хозяйничать в водах Неаполитанского залива, рыбаки превратились в носильщиков, рассыльных, кельнеров.

В деревне царит тишина, но от нее веет страхом, в деревне полиция. Полицейские обходят один за другим покосившиеся домишки, прилепившиеся к крутому обрыву. Стоя в дверях своих хибарок, женщины перекликаются друг с другом:

— Кого ищут?

И каждая, боязливо прижимая к себе детей, думает: «Нас это не коснется!» Но ни одна из них не уверена.

Полицейские идут к старосте, показывают ему зажигалку и спрашивают, кому она принадлежит. Потом направляются к дому вдовы Руокко.

— Где твои сыновья?

— Какие? — отвечает она вопросом на вопрос. За ее спиной стоит парень лет шестнадцати, а перед ней толкутся двое тринадцатилетних. Близнецы никогда не видели отца: сразу после войны он подорвался на мине в нескольких метрах от берега.

— Мы ищем самых старших — Марио и Армандо.

Женщина вздрагивает.

— Их нет... Может быть, они в Неаполе.

Полицейские уходят. Один из них остается ждать Марио и Армандо.

В ночь перед тем, как полиция оцепила деревню Сант-Анджело, двое парней притаились в густом винограднике.

— Перестань молиться, Армандо. Скажи лучше, который час!

Армандо поглядел на звезды и прошептал:

— Скоро три.

Марио осторожно приподнялся, посмотрел на железнодорожную насыпь. Ни шороха.

— Тогда давай, — приказал он и стал пробираться через виноградник. Вытащив из укромного места бревно, братья, крадучись, понесли его к насыпи. Армандо заколебался:

— А если это другой поезд?

— Я уже сказал тебе: перестань, — набросился на него Марио. — Я долго к нему прислушивался. Это состав, груженный бананами. А теперь иди сюда и делай, что я говорю.

Марио и Армандо работали молча. Они перегородили полотно железной дороги бревном и камнями.

Поезд приближался. Послышался стук колес, лязг буферов. Вдруг что-то завизжало, загремело, затрещало и так же неожиданно стихло. Тишину нарушали лишь проклятия двух железнодорожников.

Вскоре к месту катастрофы подкатил светлый автомобиль фруктовой компании. Из него выпрыгнул какой-то мужчина. Люди один за другим стекались к насыпи. Мужчина обещал заплатить каждому, кто поможет погрузить бананы на грузовики. Первыми вызвались работать Марио и Армандо.

Полицейские были уже тут. Они обнаружили бревно, которое послужило причиной крушения, неподалеку от линии нашли свежий пень и рядом зажигалку с выцарапанным на ней названием деревни: «Сант-Анджело».

— Мы хотели работать, наконец-то снова работать! — сказал Марио следователю.

Путевые очерки по Италии часто кончаются словами: «Народ этой страны очень беден». Настолько беден, добавим мы, что жаждущим работы парням может прийти в голову дикая мысль пустить под откос состав с бананами, чтобы иметь хоть какой-нибудь заработок.

Гюнтер Готе.

Перевод В. Мазохина Рисунки Р. Вольского

Мел, рыба и большой паром

Округ Галле можно назвать химическим сердцем Германской Демократической Республики. Здесь работает «Большая пятерка» — комплекс предприятий, производящих почти половину химической продукции страны. Они обеспечивают народное хозяйство ГДР пластмассами и каучуком, аммиаком и бензином, удобрениями и синтетическим волокном. По принятому недавно семилетнему плану развития страны химическая промышленность в 1965 году даст почти вдвое больше продукции, чем в 1958 году. Уже сейчас идет строительство новых предприятий химии — комбината «Шварцепумпе», сернокальциевого завода в Косвиге и других. К «Большой пятерке» округа Галле прибавится еще одно предприятие по производству пластмасс — «Лейна-верке».

Засница. Не так давно в бухте стояло на причале всего несколько стареньких рыболовных катеров. Десять лет назад команды двенадцати катеров объединились в народное предприятие по ловле и разделке рыбы. Не обошлось без насмешек и ехидных замечаний со стороны маловеров. Но время шло, работа спорилась, и теперь скептики уже трудятся вместе со всеми, будто не они сомневались в успехе.

Правительство оказало первенцу коллективного труда помощь в 110 миллионов марок. И теперь в бухте стоят 136 промысловых судов, среди них рыболовные катера новейшего образца, оборудованные по последнему слову техники. 36 тысяч тонн рыбы — таков был улов прошлого года.

Часть свежей рыбы развозится по другим городам страны, часть идет

Долгий, утомительный путь. Последний усталый вздох локомотива. Наконец приехали.

Не хочется покидать теплое купе: на улице, словно из ведра, льет дождь, сильными порывами налетает с моря ветер, туман окутывает город. Это и есть Засниц?

Неприятное впечатление проходит сразу же, как только мы попадаем на главную улицу самого молодого города республики.

В недалеком прошлом Засниц был небольшим поселком, о существовании которого мало кто знал. В 1945 году он насчитывал шесть тысяч жителей, а теперь — семнадцать. Засниц — лишь один из многих новых городов Германской Демократической Республики, на его судьбе можно проследить те огромные изменения, которые происходят со всей стране.

В Заснице несколько меловых заводов. Мел необходим и строительству, и керамическому производству, и сельскому хозяйству. Чтобы полностью удовлетворить постоянно растущую потребность страны в меле, решено построить в Клементелвице, недалеко от Засница, еще одно мощное, полностью механизированное предприятие.

Работа на меловых заводах прежде по своим условиям была поистине каторжной. После 1945 года все заводы Засница перешли в народную собственность. Теперь инженеры, техники и рабочие заводов заняты механизацией производства.

Второй стимул расцвета города — рыба. Рыбный комбинат и рыбоконсервный завод являются центром на рыбоконсервный завод и оттуда отправляется дальше в копченом, соленом, маринованном и консервированном виде. А остальное служит сырьем для производства рыбной муки.

Жители Засница проверяют часы не по башенным курантам, а по гудку парома, который уже полвека приходит и отходит с точностью до секунды.

Пожилые люди с гордостью рассказывают, что в 1917 году из Швейцарии в Засниц прибыл Владимир Ильич Ленин. Отсюда он отправился на пароме в Швецию, а потом через Финляндию перебрался в Россию, где возглавил Великую Октябрьскую социалистическую революцию.

В гавани возвышается огромный синий стальной каркас, в котором трудно признать речной вокзал. Это самый современный паромный вокзал Европы, ворота в Скандинавию. Этот вокзал и новый железнодорожный паром «Засниц» грузоподъемностью в семь тысяч тонн — подарок строителей к десятилетию рождения республики. Рабочие и инженеры ростокской верфи «Нептун» передали его дирекции государственной железной дороги на 100 дней раньше срока. Не прошло еще года, как «Засниц» начал регулярные рейсы между ГДР и Швецией. Паром проходит этот путь со скоростью 35 километров в час. Он является одним из самых быстроходных в Европе судов такого типа.

Вот и сегодня, как всегда точно по расписанию, «Засниц» пришвартовался у нового причала бывшего маленького рыбачьего поселка, теперь города, именем которого назвали это большое судно.

Г. Луковский, немецкий журналист

Город вокруг «Свита»

В этот город следовало бы входить босиком. Так же, как, если считаться со старинной пословицей, в Тулу нужно ехать без самовара.

Город Готвальдов расположен в самой середине Чехословакии, в долине небольшой речушки Древница. А в самой середине города стоят высокие красные здания обувного комбината.

«Свит» — написано над воротами комбината.

«Свит» — написано на тысячах коробок, которые мощные грузовики ежедневно вывозят из этих ворот.

«Свит» — с различными акцентами повторяют люди, примеривая понравившуюся им обувь. В 80 странах покупают ботинки, туфли, тапочки, которые делают люди, живущие в Готвальдове. В 80 странах, на пяти материках, знают и любят продукцию марки «Свит». А на Всемирной выставке в Брюсселе обувь Чехословацкого предприятия «Свит» была удостоена золотой медали.

Конечно, далеко не все обувные коробки отправляются в дальние путешествия. Немало обуви раскупается в самой стране. Ведь это трудами обувщиков Готвальдова Чехословакия сейчас уверенно занимает первое место в мире по потреблению обуви.

Город-обувщик, город-профессионал.

У него свое лицо, свои привычки, свой строй жизни. Впрочем, не ограничивает ли такая узкая специализация жизнь города, кругозор его обитателей? Эти «опасения» улетучиваются в первые же минуты прогулок по городу, после первых бесед с его жителями.

В Готвальдове в Доме искусств можно послушать орган. Этот, второй по величине в Европе, орган — гордость города. 8 нем 2 700 трубок, 114 регистров. Наверное, трудно настроить такой сложный музыкальный инструмент. Но орган звучит прекрасно во всех регистрах.

Не знаю, можно ли употребить выражение «прекрасно настроен» для характеристики города. Но к Готвальдову оно вполне подошло бы. Его жителей отличает замечательное настроение. Такое настроение бывает у людей, которые плодотворно, с любовью трудятся и умеют отдыхать. У готвальдовцев широкий диапазон интересов и все необходимые условия для развития своих талантов. В Рабочем клубе Готвальдова — самом большом в стране — занимается более четырех десятков кружков. Не менее убедительные свидетельства высокого накала культурной жизни города можно получить в Театре трудящихся, или у подъезда Дома знаний, где не стихают страстные «космические» дискуссии, или в студенческом общежитии, где те же дискуссии продолжаются далеко за полночь.

Общежитие носит имя Эмиля Затопека — прославленного бегуна, уроженца Готвальдова. Бег Затопека отличает замечательно четкий ритм. Может быть, он взял этот ритм у родного города? Готвальдов — город с предельно четким, ясным, выразительным ритмом жизни.

Шесть часов утра, два часа дня, десять часов вечера — вот вехи городских суток. Три смены: «Чест праце! Чест праце! Чест праце!» Три прилива людских масс на центральную площадь — площадь Труда, к воротам «Свита». Вдох и выдох. Комбинат дышит, комбинат живет и трудится, комбинат выпускает обувь, не останавливая конвейеров. Ежедневно с них сходит 45 тысяч пар кожаной и 85 тысяч пар резиновой обуви. Это значит, что если бы готвальдовцы пожелали сами потреблять всю продукцию своего предприятия, им пришлось бы переобуваться по два раза в день.

Обувные магазины в Готвальдове есть, но их не больше, чем в других городах Чехословакии. Правда, в один из этих магазинов нужно зайти обязательно — в тот, что находится в двух шагах от комбината и тоже называется «Свит». Сюда в первую очередь попадают новые изделия мастеров национального предприятия.

Приятно приобрести самую последнюю свитовскую модель. Но покупателей подстерегают при этом немалые трудности. Слишком уж велик выбор! Сейчас — «Свит» выпускает более тысячи различных образцов обуви. Но, между прочим, нам показалось, что сами готвальдовцы не так уж часто посещают обувные магазины. В этом прежде всего «повинно» качество свитовской обуви. Как говорится, износу нет. Но есть и другая причина: готвальдовцы не любят ходить пешком. Они предпочитают вместо обуви изнашивать свои мотоциклы и мотороллеры. И тех и других в Готвальдове не сосчитать — тысячи. Наверное, поэтому в городе сравнительно мало сапожных мастерских, зато мастерские по ремонту бензобаков и карбюраторов попадаются на каждом шагу. Кстати, покрышки и шины — эту «обувь» мотоциклов — изготовляют опять-таки на «Свите».

У мотоциклов, прописанных в Готвальдове, работы немного. Отвезти хозяина на комбинат за километр-другой по гладкой брусчатке. Потом восемь часов отдыха в тени навеса, в обществе друзей и подруг — красных «Яв» и голубых «Чезет», и — обратно. Вечером — почти утренний маршрут: на площадь Труда, только не к воротам «Свита», а к Рабочему клубу, к Дому искусств, к огромному — на 2 300 мест — кинотеатру.

Но есть мотоциклы-работяги, чьи хозяева живут за городом, в веселых окрестных деревушках. Они словно привозят в город запах яблонь, скошенного сена, полевых цветов. И кажется, что поэтому в городе, где снуют тысячи мотоциклов, где полной грудью дышит огромный комбинат, воздух пахнет росой.

В Чехословакии не принято удивляться обилию скверов, множеству зелени в городах. И все же в рассказе о Готвальдове нельзя умолчать об этом. Поднимитесь на крышу пятнадцатиэтажного административного корпуса «Свита» и посмотрите на город. Контуры его еле пробиваются сквозь чащу деревьев.

По воскресеньям на одной из старинных площадей города открывается цветочный базар. Над ароматными прилавками кружат пчелы. Хозяйки с притворным равнодушием вяжут букеты. А у каждой из-под опущенных ресниц так и блестит гордость за свой сад. Пятнадцать лет назад на этой же площади стоял советский танк. Он был усыпан цветами. И откуда взялись они в ту первую мирную весну? 2 мая 1945 года, когда части полковника Грознева освободили Готвальдов, здесь было мало садов и много развалин. Незадолго до освобождения город подвергся уничтожающей бомбардировке. Самолеты прилетели с запада. Они прилетели по наущению Бати — печально известного обувного короля — короля, свергнутого народом.

Пятнадцать лет назад рабочие, получив в свои руки разрушенный комбинат, качали его восстанавливать.

Они не только восстановили его, но и значительно расширили свое национальное предприятие.

Среди массивных зданий комбината выделяются три новых пятиэтажных корпуса. Новые цехи позволили увеличить выпуск продукции на 19 миллионов пар обуви. Возможно, одна из них попадет к вам — маленькая частица большого труда, радостью которого живет чудесный светлый город в центре Чехословацкой республики.

А. Ефремов

Артур Лундквист. Вулканический континент

Бразильская пампа

Через реку Уругвай перекинут мост: мы переезжаем на другой берег и оказываемся в Бразилии, в городе скотоводов Уругваяна.

На площади стоит собор короля Педро Второго, отделанный блестящим белым мрамором. Улицы тоже вымощены черным и белым мрамором, который образует мозаичный цветочный узор.

До нас доносится португальская речь, ласковая, чуть невнятная; даже громкоговорители, укрепленные на деревьях, звучат с гортанной мягкостью.

Город лежит посреди бескрайной пампы, которая тянется от Аргентины и Уругвая, переваливает через реку и захватывает часть Бразилии. Но здесь она уже не ровная и плоская, как тарелка, а волнистая; однообразие ландшафта нарушает то невысокий холм, то гранитная скала, то сырая низина.

Это Риу-Гранди-ду-Сул, самый южный штат Бразилии. Он знаменит своими ковбоями и жаркими пограничными стычками. Но в то же время это один из наиболее развитых штатов; он дает много мяса и пшеницы, насчитывает более пяти миллионов жителей и занимает главенствующее положение в Южной Бразилии.

Расстояние от аргентинской границы до Порту-Алегри через Риу-Гранди-ду-Сул поезд покрывает за двадцать часов.

Серый осенний день, над пампой воет ветер. Рядом с пасущимися овцами и коровами бродят страусы. Когда они переходят с места на место и что-то клюют, делая резкие движения шеей, кажется, будто это не страусы, а самые обычные овцы, но только на ходулях.

Вокруг станции разбросаны маленькие деревянные домики; окна, лишенные стекол, закрыты ставнями. В дверях сидят обитатели этих домиков; мрачные и замерзшие, они уныло выглядывают из темной пустоты комнат. Печурки, сложенные перед домом прямо на земле, похожи на сморщенных черепах.

Возле Санта-Мария пампа кончается, начинаются высокие холмы и горные хребты, покрытые зеленой травой и деревьями. Неподалеку виднеется эвкалиптовая рощица, стволы деревьев такие красные, словно их кто-то раскрасил кистью.

...В Порту-Алегри мы прибываем в полночь. Поезд медленно едет по улицам города, мимо спящих домов, мимо портовых кварталов с ночными кабачками.

Этот город с полумиллионным населением кажется недостроенным и хаотичным; здесь даже нет центра. Там и сям разбросаны какие-то удивительные здания. Страшно высокие и страшно узкие. Порту-Алегри, как, впрочем, и вся Бразилия, охвачен страстью к небоскребам и изо всех сил старается создать что-нибудь оригинальное. Вряд ли только ценами на строительные участки была продиктована необходимость возводить эти двадцатипятиэтажные коробки шириной всего в несколько метров, напоминающие колоссальные книжные стеллажи; окна только в одной стене, другая стена слепая. Вы ошеломленно взираете на эти странные сооружения, которые при толщине стены в один кирпич уходят своими двадцатью пятью этажами в самое небо.

Озеро лилий

В четыре часа утра, на пасху, мы садимся в автобус, на котором красуется обнадеживающее название фирмы «Экспресс святого ангела-хранителя». Он повезет нас из Порту-Алегри во Флорианополис (штат Санта-Катарина). Спрашиваем владельца автобуса, какая дорога, тот отвечает, недовольно пожимая плечами: «Обычная».

И вот начинается поездка по удивительному автобусному маршруту: миля за милей мы едем вдоль берега, сплошь засыпанного песком, открытого со всех сторон. Нередко автобус спускается к самой воде, где с монотонной регулярностью разбиваются волны прибоя. Море сверкает ослепительным блеском, брызги заливают стекла. Вокруг колес шипят и пенятся грязновато-серые буруны. В море впадает множество ручьев и речушек, похожих на тоненькие перья веера. Иногда автобусу приходится огибать русло какой-нибудь речки, подъезжая при этом довольно близко к морю, где прибой превратил песок в гладкую и ровную поверхность. Маневр этот нужно производить очень быстро, в то самое мгновение, когда море отпрянуло назад; иначе вода может залить мотор и он заглохнет.

Берег пустынен, виднеются лишь отдельные хижины из камыша да серые деревянные домишки. Несколько черных свиней роются в песке. Люди, одиноко стоящие на берегу, одеты в жалкие бесцветные лохмотья. Другие ловят рыбу гарпуном или сетью; они стоят в воде голые или в насквозь промокшей одежде. Дети постарше ловят рыбу вместе со взрослыми, малыши просто лежат или ползают по песку. Но две семьи никогда не приближаются друг к другу, их разделяет расстояние по крайней мере в километр.

Наконец автобус сворачивает на жалкую проселочную дорогу. Мы в штате Санта-Катарина.

Сразу же за холмами начинаются топи, густо заросшие лилиями. Дорога идет прямо через топи, и это уже не дорога в обычном смысле этого слова. Она сильно размыта: с обеих сторон кипит и пенится светло-зеленая вода, могучим потоком захлестывая дорогу. Автобус осторожно спускается передними колесами в воду, словно собирается перебираться вброд; он подвигается вперед легкими толчками, дюйм за дюймом. И, как ни странно, этот маневр удается.

Какие-то предприимчивые люди построили посреди этих топей хижину, укрепив ее на деревянном помосте, и повесили объявление: «Обеспечиваем переправу за умеренную плату!»

Топь кажется прекрасной и грозной в одно и то же время — она зачаровывает плавно покачивающимся зеленым покровом, затонувшими стволами деревьев, опутанными растительностью, то черными, то зелеными полосами воды, окаймленной синими гиацинтами. Тут же растут лилии; они либо разбросаны отдельными белыми пятнами, либо сплошным ковром покрывают топь. Белые лилии, холодные, чистые, невозмутимые. Мы все время ощущаем их аромат, такой удивительно приятный и обольстительный...

Наконец мы выезжаем на зеленый мыс и ждем, когда паром перевезет нас через узкий морской заливчик. Ветер срывает с волн белую пену и швыряет ее в траву.

Из машинного отделения катера, который буксирует наш паром, высовывает голову негр-машинист; он прижимает к губам медную с зеленоватыми разводами трубу и исполняет на ней соло, немного запинаясь, но все-таки очень мелодично; его игра скрашивает наш скучный переезд на другой берег.

Около полуночи мы переезжаем через висячий мост (самый длинный в Бразилии) и попадаем во Флорианополис, который лежит на скалистом островке, густо заросшем лесом. Город празднует пасху, в церквах полным ходом идет служба, на площадях и улицах теснятся толпы народа, а где-то бьют барабаны.

Самый крупный город Бразилии

Бразилия (Соединенные штаты Бразилии) является федерацией, которая объединяет двадцать штатов, пять территорий и федеральный округ. Она занимает приблизительно половину всего южноамериканского континента и насчитывает свыше шестидесяти миллионов жителей. Бразилия очень велика, и входящие в ее состав области и районы сильно отличаются друг от друга. Связующим звеном между всеми этими разрозненными областями служит прежде всего португальский язык, а также общая история.

Бразилия — страна городов, и это становится с каждым годом все заметнее. Кроме таких больших городов, как Сан-Паулу, Рио, Белу-Оризонти, Порту-Алег-ри, Ресифе, Салвадор (Бахия), в стране насчитывается тридцать городов с населением свыше ста тысяч жителей. Тяга населения к большим городам стала всеобщей тенденцией; все, у кого только есть возможность, бегут из жалких деревень, из пустошей, похожих на какой-то страшный кошмар.

Для Бразилии очень характерны сменяющиеся «лихорадки», внезапные экономические бумы внутри определенных районов страны. Сначала в течение нескольких столетий весь северо-восток страны жил только сахаром. Из Африки вывозились десятки тысяч негров-рабов, расчищались джунгли, чтобы освободить место для сахарного тростника, по всему побережью росли тысячи сахарных плантаций и еще больше церквей, так сказать, во славу и во искупление нажитого на сахаре богатства.

Потом все набросились на золото и алмазы, найденные в Минасе. С 1850 года главным источником национального дохода стал кофе, основа быстрого развития Сан-Паулу, который вырос в крупный промышленный центр.

Как только в бассейне Амазонки были найдены каучуконосы, туда сплошным потоком потекли люди и капиталы; здесь словно по мановению волшебного жезла возник город Манаус.

Но в 1912 году каучуковая лихорадка кончилась, и все пошло прахом, знаменитый оперный театр Манауса был отдан в вечное владение лианам и попугаям. Причиной менее сильных «лихорадок» были апельсины, хлопок, какао. А вот теперь такой причиной стала индустриализация!

Есть ли у Бразилии экономические предпосылки к тому, чтобы стать ведущей индустриальной державой? Не лучше ли ей освоить огромные пространства целинных земель, которые будут приносить богатые урожаи? Кое-кто в Бразилии с явным беспокойством задает себе эти вопросы. Многие считают, что необходимо свернуть некоторые отрасли промышленности и установить более твердое равновесие между промышленностью и сельским хозяйством, между городом и деревней.

...В течение нескольких десятилетий Рио и Сан-Паулу соперничали между собой за право называться крупнейшим городом страны. Теперь этот вопрос решен. Сан-Паулу обогнал Рио по количеству жителей, достигнув цифры в три миллиона. Однако скоро он превысит и эту цифру: население города непрерывно растет, минимум на сто пятьдесят тысяч человек в год.

Сан-Паулу — столица крупнейшего и могущественнейшего штата Бразилии. В штате Сан-Паулу насчитывается свыше десяти миллионов жителей; он выпускает почти столько же продукции, сколько все остальные штаты, вместе взятые (в том числе две трети производимого в стране кофе), на его долю приходится половина промышленного потенциала страны, здесь сконцентрировано свыше пятидесяти тысяч фабрик и заводов, на которых занято около миллиона рабочих. Сан-Паулу дает почти половину бразильского экспорта и поглощает значительную часть импорта.

Город Сан-Паулу раскинулся не только вширь, но и величественно поднялся над окружающей равниной. Это крупнейший промышленный центр на всем южноамериканском континенте. Замечательное разнообразие сырьевых богатств и энергетических ресурсов, здоровый климат способствуют развитию города.

Сан-Паулу распланирован таким образом, что кажется, будто это причудливая импровизация разыгравшихся великанов. В этом городе вы чаще смотрите вверх, чем вперед. Улицы идут в несколько ярусов, верхние улицы виадуками пересекают нижние, и у вас возникает такое ощущение, будто Сан-Паулу состоит из многих слоев. Город преображается у вас на глазах — он как бы сбрасывает с себя старую оболочку, растет все выше и выше и своими огромными каменными ногами втаптывает в землю свое прошлое, обращая его в щебень. Небоскребы вздымаются над городом неровными группами. Больше всего небоскребов, и при этом самых высоких, в банковском квартале, они стоят словно колонны, поддерживающие накопленный капитал, словно громадные трансформаторы высокого напряжения.

Однако Сан-Паулу состоит не из одних лишь небоскребов. Остатки старого города до сих пор лежат у ног железобетонных мастодонтов.

Желтые деревянные домики, все еще затененные старыми изломанными деревьями. Потемневшие от времени здания с гипсовыми орлами на крыше, довольно неуклюжими на вид, словно это не орлы, а деревенские гуси; скульптор, очевидно, руководствовался смутными воспоминаниями о тех орлах, которых видели его предки еще в Европе.

Черный карнавал

Musica é alegria! Музыка — радость! Это одна из популярнейших поговорок в Бразилии. Здесь все что-нибудь напевают или наигрывают — неумело, любительски, примитивно, зачастую на самодельных музыкальных инструментах. Пусть эта музыка звенит, трещит, грохочет, стучит или ревет — больше и не нужно, она дает ритм, зовет к танцу, это радость.

На северо-востоке Бразилии негры составляют значительную часть, а кое-где и большинство населения. До 1850 года сюда было перевезено из Африки пять миллионов черных рабов, главным образом для изнурительного труда на плантациях сахарного тростника. Одно время в Бразилии было вдвое больше негров, чем белых. Лишь впоследствии, когда началась массовая иммиграция из Европы, состав населения Бразилии стал характеризоваться следующими цифрами (официальные данные): 61 процент белых, 20 процентов лиц смешанной крови, 15 процентов негров, остальные — индейцы.

В то время как на северо-востоке бок о бок росли плантации сахарного тростника и церкви, а сахарные короли безраздельно Сан-Паулу. Небоскребы вздымаются над городом неровными группами.

правили своими огромными владениями, негры-рабы гнули спину на полях, становились писцами и учителями, ремесленниками и художниками (белые хозяева часто были неграмотны, и основным их времяпрепровождением было безделье). Не кто иной, как негры объединили все африканские, европейские и бразильские мотивы в собрание волшебных сказок и легенд, народные предания и жития святых постепенно перерабатывались, и дети (даже белые дети) всасывали их еще в колыбели с молоком матери или кормилицы.

Карнавал, особенно в Бахии, является большим народным праздником. И прежде всего это негритянский праздник. Сотни тысяч людей с черной и шоколадной кожей сплошным потоком устремляются сюда со всех сторон, целые толпы заполняют улицы, танцуют, кричат, бьют в барабаны.

Когда я просыпаюсь утром в воскресенье, идет чудесный дождь: крупные прозрачные капли падают на горячую мостовую и тут же, шипя, испаряются. А когда дождь проходит, карнавальное веселье вспыхивает с новой силой, словно вышедшая из берегов река, — все гремит, грохочет, шумит, и так продолжается без перерыва трое суток.

Улицы, еще сверкающие дождем, тотчас заполняются шумной, буйно веселящейся толпой, которая движется в двух противоположных направлениях: два человеческих потока стремительно текут под ритмический грохот самых невообразимых барабанов и прочих ударных инструментов: это жестянки, глиняные горшки с отверстием, затянутым кожей, железные круги от конфорок, велосипедные звонки, бубенчики для скота, деревянные бруски, которыми ударяют друг о друга, словно цимбалами. В этом общем круговороте толпы людей разбиваются на отдельные группы и, спаянные карнавальным экстазом, заводят хороводы, подпевая сами себе хриплыми натруженными голосами.

И без того темные лица мажут дегтем или сажей, совершенно черные лица белят известью, а глаза обводят кроваво-красной краской. Всюду мелькают маски с длинными носами, похожими на птичий клюв, или красными хоботами.

Медленно едут грузовики, празднично украшенные листвой и разноцветной бумагой; одни грузовики везут пестрые букеты женщин, другие устланы зеленью, словно птичьи гнезда, и в них сидят молодые девушки, напоминая пищащих птенцов.

Тысячами, десятками и сотнями тысяч идут люди из переулков и пригородов, негры, мулаты, метисы; они неутомимо движутся через весь город, словно победоносные войска, — единая бесконечная лента людей, протянувшаяся из улицы в улицу.

Все те же люди проходят мимо вас день за днем, ночь за ночью, без перерыва, без отдыха, без пищи и сна. Они лишь становятся все более шумными и веселыми, но в их движениях уже чувствуется усталость. Танцор делает лишь несколько па, и ноги у него подкашиваются, он шатается из стороны в сторону и снова идет дальше. На лицах появляется какое-то окаменевшее, отсутствующее выражение самозабвенного восторга, глаза стекленеют. Голоса охрипли, одежда разорвана, краска на лицах стерлась. Они выкладывают последние силы, словно желая успеть пережить и перечувствовать все до конца, ничего не упустив.

Глядя на карнавал, вы остро ощущаете огромную силу, таящуюся в народе, ощущаете ее могучее кипение, могучий напор на сдерживающие ее плотины. Но эта сила подавлена, скована и направлена по другому руслу, которое называется карнавальным шествием.

Край засухи

Весь северо-восточный район страны, южная граница которого проходит по реке Сан-Франсиску, а западная — по реке Парнаиба, является краем засухи. Дожди идут лишь на побережье в узкой полосе шириной в несколько миль, а дальше начинается каатинга, сухой лес, где нередко за несколько лет не выпадает ни одной капли дождя.

В этом краю текут «реки, что выпивают сами себя», реки без устья и определенного направления — просто лужи мертвой воды, которая медленно течет неизвестно куда, застаивается и, наконец, испаряется под палящими лучами солнца.

Мертвые деревья стоят завернутые в сплошной зеленый покров из растений-паразитов, словно гигантские мумии, а их стволы так и кишат насекомыми, гудя как телеграфные столбы. Патетически изогнутые ветви увиты мхом, словно траурным крепом, а иногда они блестят своей наготой, будто полированная слоновая кость.

Долгие месяцы и даже годы стоит засуха, и лес постепенно превращается в засыпанное пылью и прахом кладбище скелетов. Пыль, сухая и легкая, как мука, покрывает все. Вспорхнет птица с дерева, оно тотчас же начинает дымиться. Проползет змея, от земли поднимается полоска пыли.

Здесь проходит граница между диким о sertão (порт. — пустошь, неосвоенные земли) и возделываемыми землями. На равнине пасется скот, там и сям разбросаны лоскутки полей, засеянных кукурузой, маниоком, хлопком. Здесь живут скотоводы: они всегда верхом, эти рыцари печального образа, и одеты в старые пропыленные насквозь куртки из кожи, похожие на латы.

Житель этой пустоши мало думает о своей внешности и гордой осанке; скорее наоборот, он предпочитает иметь самый неприглядный и несчастный вид. Однако он отнюдь не отличается покорным и смиренным нравом; это суровый и сухой человек, необычайно выносливый, жесткий, как жила, а иногда еще и фанатик, горящий скрытым внутренним огнем. Сгорбившись и сжавшись, сидит он на своей лошади, все мышцы расслаблены, словно он экономит силы, лицо под шляпой со свисающими вниз полями кажется помятым, а в глазах, где-то глубоко-глубоко, то и дело вспыхивает пламя.

Случается, что в короткие периоды дождей, в эти дни мимолетного зеленого счастья, он поет возле своего стада, но это не ликующая песнь радости, а грустный заунывный стон о том, что было вчера и что будет завтра.

Некоторые деревья, не желая погибать, стелются по земле, врастают в почву и становятся подземными, чтобы вновь воскреснуть и одеться зеленью, когда опять пойдет дождь. К домам, где еще живут люди, со всех сторон сползаются гремучие змеи, более опасные и более нахальные, чем когда бы то ни было.

По ночам сюда слетаются стаи летучих мышей; они влетают в окна, набрасываются на спящих, нередко загрызают насмерть маленьких детей.

И вот тогда житель пустоши уходит из этого ада; вместе со всей семьей, верхом или пешком, он пускается в путь. По дороге он встречает своих товарищей по несчастью, таких же беженцев, как он. Их становится все больше и больше, и скоро уже целые толпы людей, гонимых голодом, жаждой и лишениями, двигаются все дальше и дальше к морю или берегам больших рек.

Они скопляются сотнями и тысячами на железнодорожных станциях и речных пристанях, чтобы переселиться туда, где они смогут работать, есть и пить.

Одни оседают в городах или на плантациях и остаются здесь навсегда. Другие, более беспокойные, все бродят и бродят по дорогам, перебиваются случайной работой, страшно тоскуют по родному краю, пусть суровому и пустынному, и рано или поздно возвращаются туда, как только до них доходят слухи о дожде.

Этот дикий край — удивительная фантастическая страна; она то задыхается от засухи, то бурно расцветает, захваченная бешеным ритмом нечеловеческих страстей. Это страна фанатиков и мечтателей, где воздушные замки выступают в редком сочетании с самой грубой и жестокой действительностью. Уже несколько столетий сюда уходят жители перенаселенного побережья — эти вечные бродяги и искатели приключений.

Эти фанатики невольно оказались пионерами освоения дикого пустынного края. Проложенные ими тропки стали дорогами, а временные лагеря — городами и селениями. Здесь есть районы, где они вырубали лестницы в горах, на обрывах строили города, а горные вершины увенчивали часовнями и храмами, белеющими на фоне облаков.

Рисунки Г. Филипповского

Загадки древних рисунков

Это было несколько лет назад, когда я работал над фильмом о горном Алтае. В те дни мой киноаппарат не знал отдыха. Он снимал смелых охотников, идущих на медведя, заботливых пастухов, спасающих ягнят и овец от волков, трудолюбивых доярок, которые ухаживают за полудикими сарлычками... О сегодняшних делах Алтая можно было рассказывать без конца.

Но меня в то же время занимала еще одна тема: мне хотелось показать, что некоторые охотничьи и животноводческие навыки алтайцев имеют тысячелетнюю историю.

Я знал о рисунках, оставленных первобытным человеком в пещерах Западной Европы, в ущельях Средней Азии. А что, если я найду такие, рисунки и на Алтае? Это, пожалуй, будет самый лучший способ воспроизвести на экране далекое прошлое народа.

Однако научных трудов по географии и истории края у меня не было под рукой, а в музее сведений о рисунках я почти не нашел. Тогда я стал расспрашивать всех, с кем приходилось встречаться: шоферов, милиционеров, журналистов, учителей, врачей, пастухов, охотников.

И, вот, наконец, я напал на след-Селение Дьячы-Дьёл, куда мы — я и мой помощник Петя — добрались по гладкой ленточке Чуйского тракта, лежит в глубине горной страны. Вдоль длинной улицы селения стоят домики самые обычные — с окнами, дверьми и печными трубами, а сзади них, во дворах, приютились аилы — шалаши из шестов, крытые корой, с дымовыми отверстиями наверху; аилы — любимые жилища стариков, которые так и не привыкли к домам.

Улицу замыкает светлое здание школы. Молодой учитель гостеприимно предложил поселиться в его домике и обещал помочь в розысках Бичиг-Ту — «писаной скалы» («бичиг» — по-алтайски рисунок, «ту» — скала), о которой я узнал от одного врача, алтайца по происхождению.

На следующее утро, когда мы в сопровождении шумных школьников тронулись в путь, резко переменилась погода. Лето на несколько часов превратилось в зиму, закружились в воздухе снежинки. Это обычное явление в горах — закурилась какая-нибудь покрытая вечным снегом вершина. Я не знал, что скоро буду безмерно рад этому снегу, а пока с завистью поглядывал на теплые шапки ребят, сшитые из полосок рыжего меха и черных лапок лисиц. С шапок свисали цветные шнурки с кисточками на конце. Они весело болтались на ходу.

Сразу же за поселком начался урок истории. Мы увидели камни, установленные правильными кругами, грубо обтесанные, замшелые, вросшие в землю.

— Это могилы древних алтайцев, — объяснял учитель. — Из маленьких камней сложены могилы бедных охотников и чабанов, из больших — богатых ханов.

Тропа, извивавшаяся между, могилами, свернула к горе и стала подниматься к седловине. На перевале — сравнительно ровной площадке, — рядом с тропой, которая опоясывала гору, как подпруга коня, лежала широкая плита. Над ней уже копошились, смеялись и спорили ребята.

— Бичиг-Ту...

— Это марал!.. Сарлык!.. Бун!..

— Нет, это архар!

Я подошел ближе и увидел изображения животных и людей, нарисованные... снегом. Снежинки продолжали падать, ветер сметал их с камня, но не мог сдуть рисунков. Что за чудо? В чем здесь секрет? Я стер ладонью изображение марала и понял замысел древнего художника. Рисунки, выдолбленные на плите, были невидимы до тех пор, пока незаметные глазу вмятины не заполнялись каким-нибудь материалом, отличающимся по цвету от серого камня. Как выяснилось впоследствии, этим рисункам было почти 2 500 лет.

Художник точно передал внешний облик животных — поэтому ребята, которые не раз видели маралов и архаров в горах, а сарлыка — у себя дома, сразу их назвали. Они спорили только о гигантском архаре, которого не могли знать, так как он давно вымер...

Животные — их позы полны напряжения — нарисованы, пожалуй, реалистичнее, чем люди. В человеке художника интересовало не то, как он выглядит, а где он находится по отношению к животным и что делает, чтобы подстрелить их. Поэтому люди изображены довольно условно, но в движении.

Художник не забыл показать и место, где происходит действие. Каменный уступ пересекает картину сверху донизу. Благодаря этому рисунок сразу приобретает драматическое содержание: человек гонит животных с горы в пропасть, на дне которой их поджидает стрелок.

Зачем же эта выразительная, умная композиция, волшебно появляющаяся из ничего, была вырезана на плите, лежащей рядом с тропой?

Вопросы ребят так и сыпались на учителя и на меня. Я снимал, учитель объяснял:

— Вероятно, древние охотники приносили сюда часть своей добычи в жертву горным духам. Люди тогда верили, что горные духи помогают им на охоте. Жертвенной кровью заливали рисунки, и они делались видимыми, понятными. Бичиг-Ту был своеобразным учебником, передающим опыт и знания старых охотников молодым.

— Мой дедушка и сейчас верит в горных духов, — улыбнулась девочка Айзенок. — Он знает другую Бичиг-Ту, называет ее каменной книгой, но не хочет сказать, где она находится, — духов боится!

Ребята засмеялись. Они знали, что никаких духов не существует, только в воздухе весело кружились, как белые мушки, снежинки и рисовали на камне фигурки животных.

У старой кобылицы горбатая спина, но седло с нее не сползает. Старик, ухватив поводья левой рукой, вытянул вперед правую с прутиком и всю дорогу им помахивает. Это типичный жест пастуха и одновременно — доказательство бодрости всадника. Рядом с кобылицей бежит жеребенок, и Айзенок часто подгоняет своего смирного конька, чтобы погладить его. Если бы не она, эта шустрая алтаечка Айзенок, мне бы никогда не уговорить старика показать еще одну «писаную скалу».

Мы доехали до лесистой горы, ничем не отличающейся от соседних гор. Старик оставил нас внизу, а сам стал взбираться на гору. Его фигура долго мелькала между деревьями, наконец он вернулся и очень громко крикнул:

— Не нашел ничего! — и... улыбнулся Айзенок.

Я понял. Старик действовал на два фронта: он исполнил просьбу любимой внучки и в то же время обманул горного духа. Теперь старик остался внизу — дух должен видеть, что не он раскрыл тайну Бичиг-Ту, — а мы поехали на гору. Найти «каменную книгу» было трудно, но помог заблудившийся жеребенок. Он убежал от матери, когда старик рассматривал Бичиг-Ту, а теперь вернулся на это место и жалобно ржал. Скала, свалившаяся, должно быть, в незапамятные времена с вершины горы, напоминала — в большом увеличении — костлявую, с выступающими позвонками спину стариковской кобылы. Между слоями из сравнительно мягкого материала торчали стоймя твердые плиты. «Наверное, древний художник рисовал на гладкой поверхности этих плит»,— подумал я. Но нет, там никаких изображений не было.

— Они же вынимаются, — напомнила Айзенок и обеими руками схватила плиту. Та не дрогнула. Тогда Петя и я зашли с двух сторон хребта гигантской каменной лошади и вытянули плиту из щели. На скрытой части плиты мы увидели четкие изображения маралов.

Айзенок била в ладошки:

— Дедушка сказал правду!

Мы вынули еще несколько плит и обнаружили силуэты кабанов, медведей, волков. По своему исполнению они напоминали рисунки, виденные нами на перевале в Дьяны-Дьёл.

Да, это была настоящая каменная книга, с листами, которые древний человек вынимал, смотрел и снова прятал в надежный тайник. Самой природе доверили люди сохранить ее образы.

Я заснял святыню древних охотников, а затем мы бережно вложили плиты обратно.

За одним рисунком я охотился особенно долго. Это был «Шаман с бубном», «прятавшийся» где-то на берегу реки Каракол. Однажды, когда мы были совсем близко от утеса, на котором вырезан этот рисунок, большие сердитые волны потока преградили нам дорогу. Пришлось отказаться от дальнейших поисков. И все же «Шаман с бубном» не выходил у меня из головы. Почему-то казалось — этот рисунок откроет что-то очень важное.

Я увидел его много позже, когда фильм об Алтае уже шел на экранах Сибири. Шаман вызывающе и насмешливо смотрел на меня со страниц книги ". В руках у него был круглый бубен. На бубне виднелось изображение человеческой головы с птичьими крыльями и два кружка — вероятно, небесные светила. Я вспомнил старый деревянный ящик, что стоял в аиле у дедушки Айзенок. Темные доски своеобразного шкафа были испещрены многочисленными изображениями: солнце с лучами, рогатая луна, ковш Большой Медведицы. Это была более или менее точная карта северной части неба!

Теперь уже я листал страницы толстой книги С.В. Иванова (С.В. Иванов, Материалы по изобразительному искусству народов Сибири XIX — начала XX в. Изд-во Академии наук СССР, 1954 г.) с явным желанием проследить за творчеством охотников-астрономов. Передо мной проходили рисунки хантов, манси, бурятов, эвенков, нанайцев, нивхов, орочей, чукчей, якутов, алтайцев; рисунки, исполненные на дереве, бересте, коже, кости, камне...

Самыми интересными оказались изображения на бубнах. Бубен как бы поделен на две части: нижняя — земля, верхняя — небо; линия раздела — светлые дуги — означает «Лыжный след» — так алтайцы называют Млечный Путь. Бубен пересекает схематичная фигура обожествленного предка. У предка две руки, или крылья. Предок как бы начал свой полет с Земли, где остались люди, животные, растения, пересек «Лыжный след», встретился с духами — прекрасными танцующими женщинами и унесся в другие миры.

Конечно, у различных народов эта картина вселенной выглядит неодинаково. Но почти на всех бубнах небо отделено от земли и проработано довольно детально.

На страницах книги часто мелькали изображения луны и солнца — кружки, от которых, словно ресницы глаз, разбегались во все стороны лучи. Но попадались солнца и другого типа: в кружках был нарисован крест. Крест — это символ огня: древний человек добывал огонь трением — палкой о палку, камень о камень. Человек радовался теплым лучам солнца, так же как горячим языкам костра, и часто называл солнце небесным костром, а в рисунках соединял их знаки вместе.

Но порой в изображениях светил встречались непонятные детали — диск одних похож на раскручивающуюся спираль, у других — лучи пригнуты в одну сторону как бы от вращения кружков. Иногда в рисунке сочетались и крест, и пригнутые лучи, и спираль. Такие изображения С.В. Иванов «сложными солнцами», но не пытается смысл этой «сложности».

Я не астроном и, может быть, поэтому осмелился сравнить этнографические рисунки с фотографиями из книги «Галактики» американского астронома Харлоу Шелли. Согласитесь, в рисунках «сложных солнц» и в фотографиях галактик, сделанных при помощи телескопа, есть много общего — спиральное строение, круговое движение. Некоторые нарисованные спирали лучами выходят из центра, другие закручиваются по кругу, самые интересные состоят из точек, то есть из изображений звезд. Скажу конкретнее: «сложные солнца» алтайцев — с искривленными лучами и нивхов — в виде двух спиралей, похожих на свернувшихся змей, удивительно напоминают спирали Галактики в созвездии Гончих Псов...

Сходство шаманских рисунков и астрономических фотографий поражало, кружило голову. Случайность это или древние охотники видели на небе не только Луну, Солнце, «Лыжный след», но и звезды других отдаленных галактик?

У многих народов мира, разделенных огромными расстояниями, зачастую не знавших друг друга, знак спирали украшал одежду и утварь, оружие и жилища. Спираль вытатуировывалась на лицах жителей Полинезии. Этот знак виден на алтайских посмертных масках. Ученые называют его «спиральным орнаментом», иногда смелее — «солярным знаком», но не раскрывают его происхождение. По всей вероятности, он имел один доступный для всех источник — небо.

Но как древний человек мог видеть другие миры, не обладая астрономическими приборами?

Есть очаровательная украинская легенда о том, что в ночь на Ивана Купала человек может увидеть в темном лесу светящийся папоротник.

Советский астроном Г.А. Тихов открыл свойство растений излучать инфракрасные лучи. На фотопленке, чувствительной к этим лучам, он снял в полной для современного человеческого глаза темноте веточку легендарного папоротника. Она... освещала находящийся рядом белый гипсовый диск.

Сопоставьте украинскую легенду с открытием ученого. Легенды, сказки передаются народами из поколения в поколение, в них всегда есть зерно истины, иногда забытой нами.

Если человек прошлого видел светящиеся растения, может быть он способен был различить в некоторых случаях и светящееся спиральное строение галактик? Пусть мои рассуждения будут домыслом кинооператора, любителя археологии, этнографии, астрономии. Дело ученых установить, как смешались в народных рисунках символы огня, солнца и галактик. Но вот, в дополнение к сказанному, непреложный факт, способный, как мне кажется, решить загадку нарисованных спиралей.

Еще в древности северные охотники изобрели замечательный оптический прибор — противосолнечные очки: кусок кожи, в котором прорезана узенькая щель. Все видимое через щель казалось очень резким, четким до деталей, получалось то же, что в фотографическом аппарате, когда уменьшено отверстие диафрагмы.

Такие очки нужны были охотнику днем для защиты от ярких лучей солнца, но если посмотреть через них ночью...

Я видел, как из световой мути ясно выступили пять больших звезд Плеяд, которые без очков, невооруженным глазом, я различал с трудом. Некоторые звезды, казавшиеся одинокими, раздваивались. Я направил маску на три звезды Пояса Ориона. Затем сдвинул ее ниже. И вот... в овале туманности Андромеды я заметил слабо светящуюся спираль — быть может, одну из тех, которую видел человек прошлого, обладавший необычайно острым зрением охотника.

Древние охотники-кочевники всю жизнь проводили в поисках самого необходимого: пищи и тепла, зверя и огня. Художник-охотник и изобразил это сначала на скалах, потом на утвари, на шаманских бубнах. Движение зверей и свет земных и небесных костров.

А. Минорский, кинооператор

Вторая целина

Зимой и летом 1954 года беспрерывным потоком шли эшелоны в степи Заволжья, Казахстана, Западной Сибири. Добровольцы отправлялись на восток поднимать целину.

Задернелые степи, не знавшие плуга, дождались пахарей. В диких степях возникли сотни совхозов, морем разлилась золотая пшеница. Около сорока миллионов гектаров целины — площадь, почти равная поверхности Черного моря, — были распаханы и засеяны.

Вдумайтесь в эти цифры. В 1913 году в России было распахано 118 миллионов гектаров полей. К 1950 году посевная площадь увеличилась на 28 миллионов гектаров. И вдруг всего за 3—4 года посевная площадь страны выросла еще почти на 40 миллионов!

Известно, что государство вложило в освоение целины свыше 30 миллиардов рублей. Целина стоила затрат. На востоке создана новая житница страны. Уже к 1958 году в государственный бюджет от целинных совхозов поступило 18 миллиардов рублей чистой прибыли. Целина — это огромный резерв нашего земледелия, введенный в оборот почти полностью. А сколько у нас других кладов, ждущих своих открывателей!

Тот, кто слушал или читал доклад Н.С. Хрущева на декабрьском Пленуме ЦК КПСС, не мог не задуматься над тем, какими неистощимыми резервами изобилия располагает наше сельское хозяйство. Посевы на чистых парах, замена малоурожайных кормовых культур кукурузой, создание фабрик местных удобрений, использование «потерянной» целины в каждом колхозе — пустырей, заросших кустарником земель, раскатанных вширь дорог — все это позволит намного повысить продуктивность сельского хозяйства.

Надо только с энтузиазмом взяться за дело, проявить смекалку, дерзание, настойчивость — и результат не замедлит сказаться. Если творчески использовать все, чем располагают наши колхозы и совхозы, задания семилетнего плана по сельскому хозяйству могут быть выполнены и перевыполнены в ближайшие годы.

VII пленум ЦК ВЛКСМ наметил конкретные участки борьбы за «богатый гектар», в которую должна включиться молодежь. Один из таких важнейших участков — использование чистых паров.

Прилипчивая старинка

Отзвук о случившемся событии доходит до нас норой неведомыми путями. Казалось бы, событие давно из памяти поколений выветрилось, но оно нет-нет да и напомнит о себе.

Около деревни, где я родился и вырос, есть поле, которое называется «Улина роща». Почему поле, на котором ни кустика, ни деревца, именуется рощей? Поинтересовался у стариков. Самые старые старожилы сказали, что там, на месте этого поля, при Иване III, а может и того давней, действительно была роща, в которой заблудилась некая Ульяна.

— Но рощи-то и в помине нет, — говорю старикам.

— Ну так что ж, пристало название и держится. Старинка-то прилипчива!

Да, прилипчива старинка!

Теперь, пожалуй, и не каждый тракторист скажет, что такое трехполка. А ведь лет сорок назад на трехполке держалось все наше сельское хозяйство! Крестьянин разрезал земельный надел на три части. Одно поле занимал озимыми: рожью или пшеницей. Второе — яровыми: овсом, ячменем, картофелем. Третье поле пускалось под пар, то есть ничем с весны не засевалось. Отдыхало до осени, до озимого сева. Считалось, что за год отдыха паровое поле избавляется от накопившихся в почве сорняков, запасает влагу и пищу для будущих посевов.

Если паровые поля обрабатывались тщательно, своевременно, по всем правилам — вспахивались с осени, весной и летом по нескольку раз культивировались, удобрялись и перепахивались, — они действительно очищались от сорняков, а в засушливых местах и влагу накапливали. Но обычно времени и сил на правильную обработку паровых полей не хватало, и они лежали нетронутыми до лета, прорастали сорной травой и служили скудным выпасом для скота.

Таким образом, треть полей, треть всей обрабатываемой земли ежегодно пустовала, как бы выпадала из хозяйственного оборота, не приносила урожая, не давала доходов.

Можно объяснить, как и почему возникли пары в древности. Но трудно понять, как и почему они дожили в нетронутом, первозданном виде до наших дней. Как дань старинке, как «Улина роща»?

Все изменилось в нашем сельском хозяйстве со времен трехполки. Мелкие единоличные хозяйства слились в крупные колхозы, соху и лошадь заменили тракторы, учеными и агрономами найдены лучшие способы удобрения полей, разработаны наиболее прогрессивные приемы борьбы с сорняками и вредителями. Самолет и вертолет становятся обычными сельхозмашинами, а допотопные «чистые» пары живут и живут, превратились в несокрушимую традицию. Может быть, сладить с ними невозможно?

Победа новаторов

Никита Сергеевич Хрущев образно назвал чистые, незанятые пары «второй целиной». И действительно, это непочатый еще клад, нетронутый огромный резерв изобилия.

Земля призвана природой рожать ежегодно, даже по два, по три раза в год. Пары же делают миллионы гектаров бесплодными. На паровых полях искусственно убивается жизнь.

По подсчетам статистиков, в увлажненных местах страны, в Казахстане, Сибири, на Урале ежегодно неоправданно пустуют 12—13 миллионов гектаров земли.

Но в некоторых передовых хозяйствах чистые пары засеваются с осени или весны кормовыми культурами и к моменту вспашки под посевы озимых приносят отличный урожай вико-овсяной смеси, кукурузы, раннего картофеля и других культур. Уже родился и закрепился в агрономической литературе термин «занятые пары».

Действительно, почему земля должна попусту «прогуливать», если ее можно своевременно и хорошо удобрить, если она не нуждается в столь длительной заправке влагой, если сорняки на ней можно победить обычной обработкой и химическими ядами?..

В колхозе имени Ленина Вурнарского района Чувашской АССР еще в 1953 году отказались от чистых паров. Там пары засевают вико-овсяной смесью на сено, горохом, картофелем, кукурузой.

Какие же урожаи получает колхоз на занятых парах? Вот цифры: гектар кукурузы дает 500 центнеров зеленой массы, гектар гороха — 12,5 центнера зерна, картофеля — 215 центнеров клубней, гектар вико-овсяной смеси — около 22 центнеров зерна и почти 34 центнера сена.

Но, может быть, отказавшись от чистых паров колхоз потерял богатый урожай озимых культур? Нет, урожаи остался таким же высоким, как и прежде.

Интересно, что в целом с занятых паров в Чувашии получают почти 2 миллиона пудов зерна, более 6 миллионов пудов сена, 7,5 миллиона пудов зеленых кормов, 1 миллион 200 тысяч пудов картофеля! Это 1 миллион 350 тысяч центнеров кормовых единиц. Иначе говоря, 20 тысяч тонн мяса или 112 тысяч тонн молока!

Новаторы одержали победу. И сейчас в большинстве хозяйств нечерноземной полосы Союза, то есть там, где полям хватает влаги, отказываются от чистых паров. Но можно ли занимать пары в степных районах?

Занятый пар идет на юг

Многие агрономы и полеводы считают, что к югу от линии Чернигов — Курск — Воронеж — Куйбышев в районах так называемого «недостаточного увлажнения» только чистые, черные пары могут сохранить влагу для озимых. И действительно, озимые посевы по чистым парам здесь, как правило, дают хорошие урожаи зерна — от 20 до 30 центнеров с гектара. Что же, на юге страны чистый пар незаменим?

Но... Оказывается, и здесь есть увесистое «но» против чистых паров. Там, где продуманно применили новый прием агротехники — занятые пары,— опыт дал положительные результаты.

В Одесской области есть колхоз имени Либкнехта. Он находится в засушливой местности. А на парах этого колхоза растут овощи, дыни, картофель. И урожаи озимых такие же, какие были на чистых парах.

Почему в этом колхозе занятые пары не иссушаются, как принято считать? Может быть, мы имеем дело со счастливым исключением из общих правил? При тщательной проверке оказалось, что не все традиционные приемы агротехники, в том числе и чистый пар, обоснованны.

В Луганске, в сельскохозяйственном институте, опытные участки которого расположены на торной дороге засух и суховеев, проводились интересные опыты с занятыми парами. Оказалось, что урожай озимых на юге зависит не столько от вида пара, сколько от характера его обработки.

Весь секрет — в обработке почвы. Паровые поля института, как чистые, так и занятые, были выровнены и прикатаны катками. Уплотнение почвы в паровых полях предохранило ее от иссушения сухими горячими ветрами. В то время как на многих соседних участках озимые совсем не выросли, на опытных делянках института урожай озимых и на черном пару и на занятом составил от 21 до 25 центнеров зерна с гектара. Это ли не успех!

Несложный на первый взгляд агротехнический прием — выравнивание и прикатывание почвы — решил судьбу урожая.

Когда в институте подсчитали общий урожай на занятых и чистых парах за несколько лет, получилось, что занятые пары, даже в самые неблагоприятные для урожая годы, дают от 45 до 80 процентов прибавки урожая по сравнению с чистыми. В обычные годы эта цифра увеличивается до 200 процентов!

Значит, чистые пары и в «зоне недостаточного увлажнения» не что иное, как дань традиции. Дань, исчисляемая миллионами пудов кормбв. Не слишком ли обильное жертвоприношение агрономической неграмотности?

Пришла пора и в центральных районах и на юге всерьез приняться за разработку «второй целины», как это сделали в Чувашии.

Осваивать «вторую целину» будет во много раз легче, чем первую, степную. Для этого даже пахать землю лишний раз не нужно будет, потому что чистые пары повсеместно вспахиваются, культивируются и перепахиваются. Их нужно только засевать да убирать урожай. Вот и все дополнительные хлопоты. Освоение «второй целины» поможет колхозам и совхозам быстрее двинуть вперед важнейшую отрасль своего хозяйства — животноводство. Ведь пары обычно занимают кормовыми культурами.

И внести свой заметный вклад в это благородное дело призвана молодежь. «Вторая целина» может находиться среди знакомых, обжитых полей многих колхозов и совхозов. Нужно ее искать и находить.

Владимир Елагин Рисунки А. Гусева и В. Немухина

Заботы веселой Вены

13 апреля 1945 года советские солдаты после кровопролитных боев освободили от гитлеровского ига город Вену, вернув австрийскому народу его столицу, а стране — государственность. Так кончились для города самые тяжелые дни, которые когда-либо выпадали на его долю за две тысячи лет существования.

В город на «голубом Дуне» мы приехали спустя почти пятнадцать лет после освобождения.

Вена — город, который за улыбки и роскошь, моды и музыку всемирная молва еще в XVIII веке окрестила «веселой». Это определение сохранилось за ней и по сей день. Город действительно кажется веселым и привлекательным. И блестящие на солнце новенькие западногерманские «оппель-рекорды», чем-то напоминающие светло-зеленые парниковые огурчики; и вечерний рекламный неон на зданиях; и радиовальсы Иоганна Штрауса-сына; и девушки в юбках с кринолином; и благообразные, с натуральным румянцем старички в коротких кожаных штанах-шорти, отдыхающие на бульварных скамейках; и воскресная шумная толпа в гигантском парке Пратер, знаменитом своими аттракционами; и, наконец, говорливые, добродушные завсегдатаи многочисленных пивных — такова на первый взгляд мирная Вена наших дней...

Но время до сих пор еще не стерло здесь следов последней войны. И, приглядевшись внимательнее, вы их обязательно заметите.

Большинство улиц Вены, как и многих других западноевропейских городов, представляет собой сплошные каменные коридоры. Дома стоят вплотную друг к другу, никаких свободных пространств или даже узких просветов между ними нет. На таких улицах вы ни справа, ни слева от себя не увидите ни клочка неба. Небо только прямо над головой. Все эти здания разные (готический стиль здесь перекликается с романским, барокко переходит в модерн). Но вытянутые в одну непрерывную линию, они производят довольно унылое и однообразное впечатление.

Однако не все венские «коридоры» сплошные. На некоторых улицах между домами попадаются обширные пустыри. Раньше здесь стояли дома.

Пять тысяч зданий превратились в прах. Город бомбила англо-американская авиация. Вена пострадала в результате боев с бессмысленно сопротивлявшимися фашистами. Весной сорок пятого здесь гремели взрывы: гитлеровцы хотели стереть с лица земли прекрасный город в отместку за свой неминуемый разгром.

Теперь некоторые венские пустыри превратились в строительные площадки. Растут жилые дома. Их делают медленно, почти вручную. Ни крупных готовых блоков, ни строительных кранов-гигантов. Кирпичная кладка, леса, правда не деревянные, а металлические, но все-таки леса, от которых мы уже отвыкли. Меньше техники — больше занятых рабочих рук.

Дома современного стиля в Вене — редкость. Поэтому каждое очень заметно. Особенно «небоскребы». Собственно, этажей в таких зданиях сравнительно немного — всего 12—15, но они предельно «худы»: не больше 5 окон в ширину. Отсюда и их кажущаяся огромная высота — «небоскребность». Издали такое здание похоже на поставленную вертикально зажигалку. Эти бетонные «зажигалки» — влияние американизма, и они выглядят как-то странно и убого рядом с великолепными готическими соборами.

Как-то нам пришлось ехать в венском метро. Бежит трамвай в траншее, иногда секунд на 30—40 скрывается в тоннеле, ныряет под мосты и путепроводы, а то просто проносится между домами на уровне подвального этажа. Такова «подземная» дорога австрийской столицы. На площадке вагона напротив нас стоят двое молодых парней в синих комбинезонах; в руках у них сумки с инструментами. Верхние пуговицы рубашек расстегнуты, и на шее виднеются крестики. Ребята заметили на наших куртках значки с изображением спутников и ракет, переглянулись. Один из них спросил:

— Русские?

Мы разговорились. Наши знакомые оказались слесарями муниципалитета. Одному 19 лет, другому — 21. Мы поинтересовались, принимали ли они участие в Венском фестивале. Старший ответил:

— Мы члены молодежной католической организации, и нам запретили встречаться с участниками фестиваля. Руководство предупредило рядовых членов, что если их заметят на «коммунистических сборищах», то исключат из союза. А мы собираемся жениться... Нам потребуется жилье. Если мы будем участвовать в фестивале, нам его не получить.

— Мы все-таки с нашими девушками ходили несколько раз на концерты, — замечает младший.

Спустя несколько дней мы побывали на южной окраине Вены, где на средства католических профсоюзов сооружаются рабочие кварталы. Перед нами возвышались светлые четырех-, пятиэтажные дома с цветными рисунками на стенах. Картины были на религиозные сюжеты — из жития святых, но выполнены в модернистском стиле — резкие прямые линии, контрастные цвета. По-видимому, авторы этих фресок XX века были из той же плеяды «мастеров искусств», которые создали скульптуру «Девушка с булавами», возвышающуюся у венского Дворца спорта. Хаотическое скрещение трехугольных плоскостей — такова эта цементная «гимнастка». Ее обычно видят жители Вены, направляясь на представления ледяного ревю — блестящего ансамбля фигуристок, олицетворяющих подлинную красоту, изящество, пластичность человеческого тела.

бедившись, что размах городского строительства небольшой (мы насчитали с десяток готовых кварталов), мы спросили сопровождавшего нас гида, сколько же квартир получили за послевоенное время жители Вены.

— Четыреста тысяч, — не моргнув глазом, ответил нам этот солидный господин в безукоризненном костюме «в искорку». — Колоссальное строительство, не правда ли?

Мы пожали плечами и напомнили ему, что в столице Австрии около 1 800 тысяч жителей и что, следовательно, уже почти вся Вена (из расчета четырех человек на квартиру) живет в новых домах.

— Кто же тогда обитает в самой Вене, в этих старых домах, в трущобах, в «казармах»? — спросили мы.

Наш гид вынул из внутреннего кармана пиджака какую-то книжечку, полистал ее и, чуть-чуть заикаясь, проговорил:

— Извините, господа. Маленькая ошибка. Сорок тысяч за пятнадцать лет.

Мы вспомнили о двух молодых рабочих и подумали, что они, вероятно, еще не скоро получат свое место под солнцем «католического рая».

Летом прошлого года в Вене проходил фестиваль молодежи. Венцы говорят, что город в эти дни был полон неподдельной и душевной радости, настоящего веселья. И это, конечно, не случайно. Ведь фестиваль — праздник молодости, дружбы и мира.

А Вена умеет ценить мир, потому что слишком хорошо знает, что такое военные невзгоды и лишения. «Да, Вена будет веселой и счастливой только в условиях мира», — об этом мы думали, покидая австрийскую столицу.

Кирилл Замошкин

Того и тоголезцы

Около шести веков назад негритянское племя эве, обитавшее в долине реки Нигер, решило переселиться ближе к берегу океана. Для поселения были облюбованы окрестности большого озера-лагуны. Озеро и деревня, выросшая на его северо-восточном берегу, получили название «Того», что на языке эве означает «за морем». Впоследствии это имя — Того — распространилось на всю страну, узкой полоской вытянувшуюся на север от Гвинейского залива, между бывшей английской колонией Золотой Берег (ныне независимое государство Гана) и французским владением Дагомея.

Неизвестно, как бы сложилась жизнь племени эве «за морем», если бы вскоре после переселения им не пришлось познакомиться с европейскими «цивилизаторами». Честь «открытия» Того для Европы принадлежит португальским морякам. Действия пришельцев не способствовали развитию страны, наоборот, они толкали ее назад, так как основным занятием их стала работорговля. Несмываемым позором рынков «живого товара» отмечены первые страницы истории Того.

Вслед за португальцами в этих местах появились англичане, французы, немцы. Все дальше забирались предприимчивые устроители торговых факторий. В 1884 году кайзеровская Германия объявила Того своим протекторатом. Дележ колоний после первой мировой войны привел в страну новых хозяев — французских колонизаторов. С тех пор не раз изменялись официальные наименования Того — она обозначалась на картах как подмандатная территория, как подопечная территория, как автономная республика в рамках Французского Союза, а с февраля 1958 года — просто как Республика Того. Но все эти изменения на политической карте мира не отражались ни на политическом положении страны, ни на жизни ее населения: Того оставалось колонией, которую сами европейцы образно называли «Золушкой Западной Африки». «Опекуны» выкачивали из нее прибыли и, разумеется, нисколько не заботились о развитии ее экономики и культуры.

Что же влекло колонизаторов? Того — страна щедрых урожаев. Под тропическим солнцем быстро вызревают самые изнеженные и требовательные к теплу культуры. Наиболее плодородна центральная часть страны — долины рек Сио, Нокуе, Хахо, расположенные меж невысоких плоских плато, поросших баобабами. На юге, ближе к океану, раскинулась низменная равнина с многочисленными лагунами. К северу лежат более скудные песчано-каменистые земли.

Главной «специализацией» Того до сих пор была поставка дешевого сельскохозяйственного сырья. Вся страна исполосована плантациями какао (главный предмет вывоза), кофе, хлопчатника, маниока, масличных и кокосовых пальм, кукурузы, проса, табака, риса, ямса.

Поскольку организация сельскохозяйственного вывоза была единственной целью иностранных предпринимателей, в Того было построено несколько железных дорог, аэродромов; но ни одного более или менее крупного промышленного предприятия.

Перед независимым Того встает задача покончить с экономической узостью. Природные ресурсы страны еще мало изучены, но уже сейчас можно приступить к разработке целого ряда месторождений минеральных ископаемых. Так, близ Анехо открыты богатые залежи фосфатов. В скором времени их добычу можно будет довести до 250 тысяч тонн ежегодно. В районе Палиме обнаружены залежи бокситов — к их разработке предполагается приступить в ближайшие годы.

В Того имеются также месторождения титана (у Сокоде), железной руды (на севере), золота и свинца (на северо-востоке). Помимо развития горнодобывающей отрасли промышленности, молодая республика собирается приступить к созданию своей обрабатывающей промышленности. Первым шагом в этом направлении явится постройка фабрик по переработке сельскохозяйственного сырья в столице Того — городе Ломе.

Добиться не только политической, но и экономической независимости— вот что волнует сейчас всех тоголезцев.

Всего тоголезцев немногим более одного миллиона. В это число входят представители примерно 25 различных негритянских племен, говорящих на различных языках и отличающихся друг от друга и одеждой и обычаями. Кроме того, в прибрежных районах Того живут негры, вернувшиеся в XIX веке из Бразилии на родину своих предков, увезенных работорговцами.

Наиболее многочисленны племена, обосновавшиеся на юге Того. Кроме эве, которые дали имя стране, здесь живут кватчи, мина, фон, кпла. Помимо сельского хозяйства (кокосовые пальмы, рис, ямс, маниока), они занимаются рыболовством. Скот не разводят, так как в этих районах обитает смертоносная для коров, овец и лошадей муха цеце.

Покроем своей одежды мужчины южных племен напоминают древних римлян — они обертывают вокруг тела кусок ярко раскрашенной материи. На ногах — легкие сандалии, на голове — широкополая шляпа.

Племена центральных районов Того— акпоссо, ана, аделе, анпанга и т. д. — невелики по численности. Они работают на плантациях кофе

и какао, выращивают хлопок и кукурузу, разводят малорослых коров, овец и коз. Одежда этих племен состоит из набедренной повязки у мужчин и у женщин.

Северные племена — котоколи, бассари, кабре, лоссо, конкомба — по внешнему виду сильно отличаются от своих соседей. Женщины носят набедренную повязку и тюрбан — обязательно голубого цвета, мужчины — брюки и шляпу. Мужчины вооружены копьями. Здесь приходится быть постоянно начеку: в лесах нередко можно встретить пантеру или льва, в реке — крокодила. Хижины северян часто сооружаются на высоте трех метров от земли — опять же во избежание встреч с хищниками.

Самым злободневным вопросом для обитателей сельских местностей Того является медицинское обслуживание. К моменту окончания срока «опеки» в Того насчитывалось всего 30 врачей, да и те живут в городах. Сельские местности практически лишены медицинского обслуживания.

Поэтому правительство независимого Того намерено в числе первоочередных мер заняться подготовкой медицинских кадров и строительством больниц, клиник, аптек, лечебных пунктов.

Другая насущная задача — народное образование. Сейчас большинство населения страны неграмотно.

Во всем Того открыто не больше 450 начальных школ и только 4 техникума. Нет ни одного высшего учебного заведения. Лишь несколько месяцев назад была создана школа по подготовке служащих для государственного аппарата. Сейчас поставлена задача в короткое время добиться осуществления всеобщего начального обучения.

День 27 апреля 1960 года, когда в столице республики городе Ломе был поднят национальный флаг Того — полотнище из трех зеленых и двух желтых полос, и в верхнем углу у древка белая звезда на фоне красного квадрата, — этот день стал началом новой истории Того. С гордым словом «аблоде» (свобода) вступают тоголезцы в крепнущую семью братских африканских народов, добившихся независимости.

Б. Георгиев

Рассказ о счастливце Жоао и его чудесном корабле

«Зверобои из бухты Мелвилла» — так называется книга известною датского полярного исследователя и писателя Петера Фрейхена, посвященная эскимосам Гренландии. В книге этой много вставных новелл. Отдыхая после трудного перехода или после охоты, эскимосы и спасенные ими китобои рассказывают друг другу необыкновенные истории, вспоминают случаи из богатой приключениями жизни. Таков и рассказ португальского рыбака Пабло, который мы печатаем. Ткань рассказа сплетена из двух нитей. Одна — суровая нить правды о нелегкой жизни тружеников моря, другая — нить вымысла, фантазии. Та же горькая правда скрывается здесь под наивной позолотой легенды, под мечтой бедняка об удаче, о счастье, о справедливости, которую ищет и не находит простой человек в жадном и хищном мире собственников.

Я думаю, что знаю о рыболовстве в гренландских водах больше, чем кто-либо из вас. Для этого надо просто посидеть в рыбачьей лодке, поработать не разгибая спины день за днем, пока погода позволяет. Трудиться приходится по восемнадцать часов в сутки, а спать можно дома, зимой. Жизнь — собачья. Население наших деревень целиком зависит от моря, люди живут лишь рыболовством.

Сотни лет мы переплываем Атлантический океан и ловим рыбу на отмелях. Утверждают, что мы, португальцы, добирались к Ньюфаундленду еще до того, как Колумб открыл Америку. Пренебрегая бурями и непогодой, мы наполняем суденышки рыбой — блестящей жирной треской. Посолив, ее отвозят домой, чтобы католики могли питаться ею во время поста, да и круглый год каждую пятницу, поскольку в этот день есть мясо запрещено.

Готовиться к лову начинают в первых числах марта. Мужчины подновляют снасти, красят лодочки. Женщины чинят теплое нижнее белье для холодных дней в туманном море, рубахи и шарфы, вышивают, шьют, вяжут, и все молятся святой мадонне о защите моряков.

В ту весну, о которой я рассказываю, мой брат Жоао де Соуза старался больше всех в нашей деревне. Ему было лишь двадцать четыре года, но он уже проработал десять лет простым рыбаком и теперь уходил в плавание капитаном. С четырнадцати лет он каждый год отправлялся ранней весной на Ньюфаундленд и возвращался только осенью. Каждое лето мужчины мечтают остаться в деревне, но, как только кончаются деньги, заработанные с таким трудом, им опять приходится идти на отмели.

Жоао никогда не забирал все свои деньги, возвращаясь осенью домой. Половину он старался оставить у судовладельца и все копил, ожидая, когда сбудется его гордая мечта. А это было нелегко, так как семья жила очень бедно.

Отец наш был капитаном рыболовного судна. В одно лето он не вернулся. Погиб вместе с двумя старшими сыновьями. Жоао был тогда совсем мальчишкой. Меня, старшего, отдали в семью дяди в соседнюю деревню. Поэтому, когда священник справлял панихиду по отцу, он сказал, что отныне Жоао несет ответственность за семью, но жители деревни только посмеивались над маленьким кормильцем.

Вечно его видели за каким-нибудь делом, и всегда у него была улыбка и веселое словцо на устах, так что рыбаки любили, когда он выходил с ними на лов. Зимой Жоао хлопотал не меньше сестер, добывая соль; правда, в деревне к нему относились не очень сердечно, поскольку он был чрезмерно бережлив. Он даже не участвовал в деревенских праздниках и процессиях. Слишком уж он был занят и слишком уж экономил.

Никто не понимал, почему Рафаэла так привязана к нему. Она и сама была такой же бедной, как Жоао, ведь ее отец погиб вместе с нашим. Ока не раз ложилась спать голодной, вечно возилась с накаленными солнцем бочками для засолки рыбы. Нарядных платьев у нее не было, но, казалось, она и не огорчалась из-за этого. Когда Рафаэла подросла, она стала самой красивой девушкой в деревне, но ни с кем не встречалась с того дня, как Жоао возвращался из плаванья. Рафаэла и Жоао дружили с детства. Днем они работали не покладая рук, а вечерами гуляли вместе по берегу и собирали плавник на топливо, да и все другое, что могло пригодиться. Рафаэла хоть и любила танцевать, но помогала Жоао сберечь каждый грош.

Жоао мечтал о собственном судне, о покупке красивого большого дома для Рафаэлы. Как только они поженятся, он не позволит ей больше копаться в соли, которая разъедает пальцы рук и ног и даже глаза, если возиться в ней долгие годы.

В конце концов Жоао добился своего, стал капитаном. Правда, судно он получил не самое новое, но все же «Санта Женевьева» была добрым кораблем. Брату, естественно, здорово завидовали и все-таки молодые люди из наших мест старались попасть на его судно. Они знали, что он суров и заставляет трудиться изо всех сил, но думали прежде всего о его рыбачьем счастье. Стоит человеку прослыть удачливым, как лучшие рыбаки стараются перейти к нему.

Жоао пришлось, конечно, вложить свои деньги в судно и оплатить часть расходов на снаряжение команды. Рыбак имел право на пару высоких резиновых сапог, непромокаемый костюм и толстые шерстяные рукавицы. Жоао оплатил также лодки и провиант. Судовладельцы предоставляли судно, рыболовную снасть и соль. Такое распределение расходов и соответственно им прибылей было давнишним и довольно хитроумным: капитан будет больше стараться, если рассчитывает на часть прибыли. Жоао пошел и на другое условие: половину своего заработка он обязался в дальнейшем вкладывать в корабль.

Судовладельцы были в денежных делах людьми опытными и пытались вытянуть у Жоао как можно больше. Ему напоминали, что можно найти и другого человека — с большими средствами. Жоао знал, что это действительно так, но знал также, что ему отдали предпочтение за его рыбацкую удачу. В конце концов ему пришлось израсходовать все, что он скопил.

В последнее воскресенье перед отплытием Жоао с Рафаэлой под руку направились в церковь. На нем была капитанская шапка с золотым позументом, синяя тужурка, золотые сережки в ушах, и вдобавок Рафаэла повязала ему на шею красный шелковый платок. В церкви они прошли туда, где обычно располагались капитаны. Рафаэла перешла на женскую половину, а Жоао присоединился к другим капитанам, ждавшим, пока епископ благословит их.

После богослужения капитан Жоао де Соуза и его невеста поговорили с другими капитанами. Любой из этой компании считал бы ниже своего достоинства стоять и разговаривать с Жоао, когда он был простым рыбаком. Мать и сестры подошли к нему, поздоровались и пожелали счастливого плавания. Рафаэла держала Жоао под руку, и все в церкви поняли, что отныне он принадлежит ей: мать и сестры не имели больше на него права. Теперь уже не мать будет делать ему традиционные подарки, которые сперва окроплялись святой водой. Женщины обычно дают уходящим в плавание сыновьям коровьи рога. В ньюфаундлендском тумане рыбак на лодке легко теряет из виду корабль, и тогда единственное спасение дудеть в такой рог, пока зов не услышат.

Но теперь Жоао и не нуждался в коровьем роге. Он сам будет посылать рыбаков в море рано утром и подбирать их вечером. Занят он будет больше других, а спать ему придется меньше, чем остальным, но зато приляжет он в капитанской каюте, где останется один.

В понедельник отчаливали. Жоао прибыл с Рафаэлой на шлюпке, поднялся на борт и отдал свой первый приказ:

— Спустить женщин и детей на берег! Подготовиться к снятию якоря!

Последнее объятие, последний поцелуй, и посетители спустились в шлюпки. Жоао проводил Рафаэлу в свою каюту. Она, конечно, уже бывала там, но оставаться на борту, пока все остальные женщины не покинут корабль, было привилегией жены капитана. После этого и она спустилась в шлюпку.

— Поднять якорь! — скомандовал Жоао.

Паруса поползли вверх, ветер надул их, и корабль гордо заскользил по морской глади. Молодой капитан забыл все, даже Рафаэлу: после долгих лет тяжелого труда и расчетливой бережливости его мечта исполнилась. И хоть судно небольшое и старое и на нем нет мотора, он сумеет с выгодой плавать на нем.

Как только вышли в открытое море, сразу же сказалось его счастье. Погода как нельзя лучше, ветер дует сильно и ровно. До Азорских островов дошли на редкость быстро, набрали недостающих рыбаков и пустились в дальнейшее плавание. «Санта Женевьева» покинула Португалию несколько раньше срока, но ей повезло; ее подгонял крепкий устойчивый восточный ветер, который называли пасхальным. Обычно он начинал дуть на несколько недель позже, но сейчас сразу наполнил паруса и погнал судно через океан вплоть до самых отмелей. Жоао опередил другие португальские суда. Одно из них с новым мощным мотором остановилось из-за неполадок в машинном отделении. Жоао не удержался, чтобы не просигналить капитану, не нуждается ли он в помощи.

Сначала тот не ответил. Жоао не отказал себе в удовольствии воспользоваться этим. Когда суда поравнялись, он зашел с подветренной стороны, окликнул капитана и предложил взять его пароход на буксир. Теперь тому пришлось ответить: все, мол, в порядке, справляюсь сам. Жоао просигналил «счастливого плавания», и вскоре «Санта Женевьева» легла на курс. В этот вечер гордый капитан Соуза приказал выдать команде двойную порцию вина.

Когда судно добралось до отмелей, шел дождь. Обычно рыбаки не любят дождя, а Жоао и из него извлек выгоду: он выкачал старую воду из всех баков и налил свежей, чтобы позже не пришлось пить застоявшуюся воду. Затем приказал вычистить весь корабль, и теперь он выглядел как прогулочная яхта.

Когда дождь кончился, Жоао приступил к выбору места для лова. От этого многое зависит, и он вел свое судно то вперед, то назад, измерял глубину, присматривался к направлению ветра и течения и, наконец, приказал бросить якорь. Рыбаки подготовили лодки и снасть, чтобы на следующее утро приступить к делу. Пока плыли к отмелям, лодочки были закреплены на палубе одна в одной. Теперь их осматривали, каждый рисовал свой опознавательный знак и писал свое имя. Кое-кто писал имя жены или невесты, но большинство на всякий случай выводило имя своего ангела-хранителя.

На ночь дежурный опустил леску с наживкой, чтобы проверить, клюет ли треска; спустя несколько минут он вытащил довольно большого спрута. Опять забросил и тут же вытащил еще одного. Море кишело спрутами. Только успевай забрасывать. Дежурный поднял команду, чтобы все могли воспользоваться рыбацким счастьем. Эти спруты — лучшая наживка.

Жоао был уже на ногах и командовал ловом. Всю палубу завалили спрутами; бочки и чаны были уже полны, а их все вытаскивали и вытаскивали. Когда косяк спустя несколько часов поредел, «Санта Женевьева» была обеспечена наживкой на весь сезон.

На рассвете начался лов. Все вышли в море — каждый в своей лодке. Погода стояла прекрасная, море было спокойное, видимость замечательная. Лодки, рассеявшиеся по бесконечному океану, казались беспомощными, но рыбаки знали свое дело и умели находить «Санта Женевьеву», когда набирали полную лодку трески.

Каждый рыбак направлялся к месту, которое считал наиболее подходящим, выбрасывал здесь якорь и опускал леску со множеством — до 300 — крючков. Леска оставалась в море часа два, а тем временем рыбак ловил на мормышку. Наконец он принимался вытаскивать леску. Это тяжелая работа, если только повезет и рыбы будет порядочно. Вот здесь-то и выручают шерстяные варежки, без которых запросто можно стереть руки. Как только треску вытащишь, надо сразу выпустить из нее кровь, чтобы, когда ее посолят, она была белой и аппетитной. Набрав полную лодку, рыбак направлялся к судну. Это медленное и порой довольно опасное плавание.

Жоао с нетерпением ожидал возвращения лодок. Первым показался Таварес с Азорских островов — один из лучших рыбаков на всем португальском флоте. Его лодка была так нагружена, что бортов вообще не было видно.

— Никогда я не встречал такого богатого рыбой места, — сказал Таварес — Только поспевай насаживать наживку. Рыба прямо стоит и ждет.

Таварес и не думал закончить на этом дневной лов. Кок принес ему большую чашку горячего кофе, и он снова пустился в путь.

Здесь было много трески, и была она отличного качества, жирная и блестящая. На палубе установили длинные разделочные столы, и люди заработали острыми ножами. С этого часа до тех пор, пока не заполнится трюм, времени для отдыха будет оставаться мало.

Рыбаки так часто подходили к судну, что команда не успевала разделать рыбу и засолить ее. Работали не покладая рук. Тресковые головы и внутренности летели за борт сплошным потоком. Само собой понятно, что печень вынимали осторожно, обмывали и складывали в специальные чаны. Хребтовую кость вырезали и выбрасывали. Разделанную рыбу еще раз обмывали и кидали в трюм на засол.

Улов был невероятно большим, гора рыбы в трюме все росла. Жоао, конечно, знал, что результаты первого дня — только начало; нет никакой гарантии, что так будет продолжаться и дальше. Однако начало обнадеживало, и Жоао был счастлив.

Счастье не изменило ему и дальше. Все шло хорошо. Ловцов поднимали чуть свет; им казалось, не успели они уснуть, как уже приходится снова спускаться в лодки. Погода стояла хорошая, а треска так и лезла на крючок.

Раза два Жоао перемещал «Санта Жечевьеву», и каждый раз новое место оказывалось еще лучше прежнего.

После шести недель на отмелях у Ньюфаундленда суда обычно уходили на север, к Гренландии. Капитан де Соуза не последовал обычаю. Он посоветовался с командой, и все поддержали его. Если хорошая погода будет стоять и дальше, а треска не уйдет отсюда, то вскоре они заполнят трюм.

Путь до Гренландии длинен и небезопасен. Даже если оставаться на месте в течение двух недель, все равно они будут в выигрыше.

Другие суда отправились на север, «Сайта Женевьева» осталась.

Спустя десять дней кончилась соль; правда, и трюм был заполнен доверху. Ни один португалец не привозил больше трески, да еще такой отменной! Раньше чем кто бы то ни было капитан де Соуза отправился в обратный путь. Как только он отдал команду поднять якорь, подул благоприятный ветер — крепкий западный бриз, продолжавшийся, пока они не достигли португальского берега.

Когда «Санта Женевьева» подходила к деревне, ее издали заметили старики, которые уже не могли плавать, но всегда торчали у причала. Они сокрушенно качали головами. Что-то случилось на «Санта Женевьеве»! Разве они не говорили, что так и будет?!

Наконец все поняли, в чем дело. Жоао стал героем.

Судовладельцы были очень довольны и послали за оптовиками, чтобы скорее продать треску, пока она еще дорога, Жоао заработал больше, чем надеялся.

В то лето не было пары счастливее, чем Рафаэла и Жоао. Они отправились к священнику и поженились. Правда, времени на медовый месяц не осталось. Жоао торопился закончить переговоры с хозяевами, занимался продажей рыбы. Гордая Рафаэла терпеливо ожидала на улице, пока муж разговаривал с сильными мира сего. Исполнились мечты, они купили небольшой домик и были преисполнены благодарности мадонне за ее замечательные дары.

Не прошло и двух недель после возвращения Жоао из плавания, как судовладельцы отправили за ним посыльного. Поступило сообщение, что многим кораблям не хватает соли. Нужно поскорее отправиться с солью к Гренландии, это верная прибыль, и не надо второй раз испытывать рыбачье счастье. Риска в таком предприятии нет никакого.

Половину своего заработка Жоао вложил в «Санта Женевьеву», так что, как и хозяева, был заинтересован в получении прибыли от корабля. Конечно, обидно уезжать от Рафаэлы, но она как благоразумная жена советовала не терять заработка. И Жоао вскоре опять отправился в плавание. «Санта Женевьева» была нагружена тяжелее, чем дозволялось законом. Но чем больше соли довезти, тем больше заработаешь. Пришлось в портового инспектора влить больше портвейна, чем обычно, и он подписал бумаги, не поглядев на отметку загруженности. «Санта Женевьева» вышла в море ночью, когда было темно, и никто не мог заметить, как глубоко она сидит.

На этот раз дойти до цели было трудно. Стояла холодная осень, море было неспокойно. Всю дорогу дул встречный ветер. И все же Жоао нашел те два корабля, которые больше всего нуждались в соли. Капитаны заждались. Уже много дней они не ловили из-за недостатка соли, хотя кругом была масса трески. Они потребовали, чтобы капитан де Соуза сразу начал перегрузку. Жоао не нравилась погода, сильный ветер поднимал высокую волну. Ему не хотелось рисковать, перегружая соль в открытом море. Он предложил войти в один из тихих фьордов, но капитаны наотрез отказались от всяких оттяжек. Они и так уже потеряли прорву времени, да и риска нет никакого, утверждали они. Наконец они осведомились, не трусит ли капитан де Соуза. Это решило дело.

Оба моторных судна пришвартовались к «Санта Женевьеве». Корабли были защищены от ветра плававшим поблизости айсбергом, который несколько уменьшал и волнение на море. Жоао установил подъемные блоки, чтобы разгружать соль сразу на обе стороны. После этого открыли трюмы.

Перегрузку можно было бы закончить в несколько часов, но не прошло и нескольких минут, как случилась беда.

Айсберг, возвышавшийся в стороне, вдруг без единого звука перевернулся. Казалось, невидимая рука толкнула ледяной колосс. Моряки опомниться не успели, как были погребены под огромной волной. Корабли оторвало друг от друга, как будто они были связаны не канатами, а нитками; послышался треск снастей. Жоао очнулся в воде. «Санта Женевьевы» больше не существовало!

Два других корабля спаслись чудом, хотя их порядком залило. «Санта Женевьева» пошла на дно, как камень. Ее трюмы были открыты, и, когда вода хлынула внутрь, огромная тяжесть прибавилась к многотонному грузу соли и потянула судно вниз.

Четыре человека утонуло. Остальных подобрали. Жоао, казалось, помешался. То, во имя чего он трудился всю жизнь, исчезло с быстротой молнии.

Теперь он оказался в гораздо худшем положении, чем когда-либо раньше. Ему больше не поручат корабль, так как вина за случившееся падет на него. Они перегружались в открытом море, а это противоречило предписаниям страховых обществ и морским законам. Даже во фрахтовых бумагах значилось, что соль следует перегружать на другие суда «в безопасной гавани или в закрытом фьорде».

Бедный капитан де Соуза за несколько дней постарел так, будто прошли годы. Пока судно, на котором он находился, шло в Португалию, он бродил как в тумане. Капитан всячески пытался утешить Жоао и вселить в него мужество. Надо начинать все сначала, как приходилось многим. «Не прощается только одно, — втолковывал ему капитан, — отказ от дальнейшей борьбы. Если хочешь снова стать рыбаком, я охотно возьму тебя. На моем корабле всегда будет место для Жоао!

Круиз обошлись с Жоао владельцы «Санта Женевьевы». Стремясь оградить свои интересы и интересы акционеров, они вынудили Жоао выплачивать половину всех его заработков, пока убытки не будут покрыты. Вое, что он сам вложил в корабль, пропало, а теперь еще долгие годы придется отдавать половину своих доходов! Он прекрасно понимал, что вряд ли выплатит долг и к старости.

Рафаэла улыбалась сквозь слезы. Надежды рухнули, но почему они не могут мечтать снова? Ее мать возилась в соли всю жизнь, то же делала бабушка. Рафаэла опять взялась за работу и, работая, заклинала мадонну свершить новое чудо.

Жоао тоже работал не покладая рук. Он был хорошим мужем; его любовь не остыла, но сам он изменился. Лицо стало мрачным, и улыбался он редко. Когда настала весна, он поехал на отмели. На этот раз на моторном судне, но простым рыбаком, как прочие.

Жоао работал усерднее, чем раньше: рыбацкое счастье все же не изменило ему. Его улов был в два раза больше, чем у остальных.

Рафаэла гордилась мужем, когда он вернулся. Он наловил рыбы так много, что далее после уплаты половины заработка у него осталось столько, сколько другие заработали за целое лето. Если б так продолжалось, то они скоро опять станут на ноги. Но как долго сможет Жоао работать в два раза больше других мужчин!

Рафаэла верила, что судовладельцы не забудут ее мужа. В их собственных интересах предоставить ему новое судно. Капитан Алоа уже стар и слаб. Его мучит подагра, и он поговаривает, что пора списаться на берег. Может, следующей весной Жоао поставят на его место?

— Святая дева, дай моему мужу возможность показать, на что он способен, — молилась Рафаэла.

Но мадонна оставалась глуха к ее мольбе. Жоао стоял в церкви в задних рядах вместе с другими простыми рыбаками. Рафаэла поднималась на борт судна вместе с их женами. Когда-то она гордо проходила в каюту капитана. Теперь на корабле был другой капитан, и это он скомандовал: «Спустить женщин и детей на берег!» Рафаэле пришлось сойти вместе со всеми.

Корабль отправился на большие отмели. Год был не таким удачным, как прошлый, но жаловаться не приходилось. Жоао опять оказался исключением. Его улов был больше, чем у других.

— Он родился, чтобы быть простым рыбаком, — утверждали некоторые, — ему не следовало браться за другое дело.

Было уже позднее лето, когда они отправились дальше на север и вошли в пролив Дэвиса. Трюмы были заполнены только наполовину, и все надеялись встретить треску у берегов Гренландии.

Вскоре их застиг туман — злейший враг рыбаков.

Все возвращались промокшие от холодной влаги. Рыбаки не отходили далеко от судна, чтобы не заблудиться. Весь день и всю ночь сквозь тяжелые клубы тумана неслись меланхоличные звуки рожков, а корабль отвечал гудками сирены. В тумане плыли португальцы, покинувшие свою теплую солнечную родину, чтобы здесь, на холодном севере, ловить треску, которую по велению церкви верующие едят каждую пятницу и во время поста. Добрые христиане и не подозревают, какого труда и мучений, даже человеческих жертв, стоит добыть рыбу, которая дает возможность выполнить веление церкви и таким образом заслужить царствие небесное.

Но, наконец, солнце прорвалось сквозь туман, и рыбаки опять могли приняться за настоящую работу. Впервые за целую неделю Жоао удалось еще до обеда наполнить лодку и выйти на лов во второй раз. На расстоянии мили или двух от корабля он видел айсберг, а самая крупная треска, как правило, находится вблизи этих плавучих гор.

Он отплыл далеко от других рыбаков и не думал о них, все размышляя о будущем, о бедной Рафаэле, которой обещал счастливую жизнь без нужды и даже без тяжелой работы. А ведь Рафаэла опять трудилась через силу, возилась с солью, которая съедала ее молодость и красоту.

Жоао долго греб перед тем, как взглянуть вперед. А когда поднял глаза, на горизонте, за айсбергом, что-то белело. Это был снова туман! В таких случаях полагалось возвращаться на корабль. Но Жоао не мог вернуться, не наполнив лодки, и продолжал грести, уверенный, что найдет дорогу обратно. Ведь у него был компас.

Прежде чем он достиг айсберга, все заволокло густой, мокрой, непроницаемой пеленой. Откуда-то издалека доносились слабые голоса рожков, которыми рыбаки давали знать о себе.

Жоао бросил буй и принялся ловить треску. Задумавшись, он вытаскивал одну рыбину за другой. И тут впервые за всю жизнь ощутил он горечь бытия. Жоао думал о том, что каждая вторая рыбина, которую он вытаскивает, принадлежит судовладельцам. Они сидят дома, не зная тревог и труда, а получают половину его заработка. Ему приходится трудиться в поте лица своего, рисковать жизнью, и все же у него нет никакой возможности когда-либо выплатить долг.

Жоао знал, что находится вблизи от места, где потонула «Санта Женевьева»: возможно, она лежит как раз под ним. Нет, другого выхода у него тогда не было! Если бы и удалось ему настоять на своем и зайти для разгрузки во фьорд, хозяева ругали бы его за потерю времени и все равно вычли бы убыток из его заработка.

И так и так Жоао был бы в руках судовладельцев. А откажись он платить, они подали бы на него в суд. Его запугивали: четыре человека погибли, полиция займется этим делом, его обвинят в убийстве. Еще хуже то, что две матери потеряли сыновей, которые должны были зарабатывать на пропитание.

Долго сидел он так, а когда поднял голову, не поверил своим глазам: в тумане виднелся корабль. Жоао начал читать «Отче наш», встряхивал головой, брызгал в лицо ледяной водой. Ничто не помогало. Перед ним была «Санта Женевьева»!

Как все рыбаки, он слышал о кораблях-призраках, исчезавших в тумане, — это могло быть и наваждение дьявола и утешение господа бога; Жоао не знал, что это. Не сходит ли он с ума? Корабль лежит на дне моря... И все-таки это «Санта Женевьева»! Она подходит ближе и ближе. Жоао дрожал от страха и вместе с тем боялся пошевельнуться, боялся спугнуть замечательный призрак.

Туман вокруг медленно рассеивался. Палуба корабля находилась на уровне воды. Вскоре Жоао разглядел украшение на носу и капитанский мостик. Вдруг он разозлился: не верит он в эти глупые предрассудки. Он вытащил мормышку и леску; сейчас он направится к кораблю, проедет сквозь призрак и заставит его исчезнуть.

Лодка ударилась о корабль немного ниже планшира. Дерево стукнулось о дерево — Жоао слышал совершенно ясно, — и лодка остановилась. Жоао заглянул за планшир и увидел открытый трюм. Повсюду ракушки, полипы, кораллы — достаточное доказательство, что здесь нет ничего сверхъестественного. Это был настоящий корабль, его собственный корабль!

Жоао поднялся на борт, прошел по залитой водой палубе. Не было никакого сомнения: свершилось чудо. Море вернуло ему судно, подняв его со дна.

Если б только удалось спасти этот дар, сохранить «Санта Женевьеву» на плаву, о, тогда бы он всем им показал!

Эта мысль вернула Жоао к действительности. Он внимательно осмотрел все вокруг, заглянул в люки. Многотонный груз соли размыло, только в самом низу виднелась белая корка. Именно тяжелая соль потопила деревянный корабль. «Санта Женевьева» лежала на дне, словно ожидая, пока соль растворится и можно будет подняться. Требовалось лишь незначительное усилие, чтобы сдвинуть судно с места. Жоао попытался вспомнить, были ли водяные резервуары пустыми, когда произошло несчастье: несомненно, в некоторых из них оставался воздух, который и помог потом всплыть. И вот подошел айсберг и, толкнув корабль, приложил то небольшое усилие, которое было необходимо. Айсберг потопил судно, и он же помог ему подняться.

Однако Жоао понимал: если не выкачать воду, судно не продержится. Насосы оказались в порядке, но люки трюма находились почти вровень с морской поверхностью, и как бы быстро ни качать воду, она зальет люки опять; это все равно что пытаться выкачать океан. Надо бы построить вокруг люков загородки, чтобы вода не могла возвращаться в трюм.

Жоао лихорадочно соображал, как быть, и вдруг услышал звук рожка. Он поспешил к своей лодке, схватил рог и затрубил изо всех сил. Он трубил до тех пор, пока из тумана не появились четыре лодки таких же отбившихся рыбаков.

Увидев человека на полузатонувшем судне, они испугались. Но один из четырех, его старый друг Таварес, с которым они плавали раньше, узнал «Санта Женевьеву».

Теперь на палубе было уже пятеро. С помощью старых парусов, привязанных к мачтам, рыбаки огородили люки и взялись за ручки насосов. Четверо качали, а пятый следил, не поступает ли вода снова.

— Скорее, скорее! — возбужденно кричал Жоао. Он работал так, что у него темнело в глазах. Вверх-вниз, вверх-вниз, быстрей, быстрей!

Наконец Таварес, следивший за люками, закричал, что вода убывает: ее выкачивали скорее, чем она просачивалась.

«Санта Женевьева» поднималась; правда, понемногу, очень медленно, как бы сопротивляясь. Рыбаки выбились из сил, они чувствовали вкус крови во рту и чуть не падали от усталости, но палуба была сухой. Теперь не нужны оказались и загородки: вода убывала из трюма. «Санта Женевьева» была спасена.

Когда они смогли спуститься внутрь, Жоао пробрался в свою старую каюту и в камбуз. Внизу вода еще доходила до плеч, но ощущение счастья уже не покидало его. Он вернулся на палубу, торжественно держа в руках по котелку. Один из рыбаков отправился на лодке к айсбергу и привез пресной воды. Утолив жажду, рыбаки прилегли на паруса отдохнуть. Но все слишком устали и уснуть не могли.

Жоао был опять на ногах и продолжал откачивать воду. Она еле текла. Но для него важна была каждая капля. Он качал и качал: вверх-вниз, вверх-вниз!

Вдруг один из лежавших вскочил и, замахав руками, закричал, чтобы Жоао остановился и чтобы все замолчали. Через несколько секунд они услышали глухой пароходный гудок.

Через минуту гудок прозвучал чуть сильнее. Потом опять — еще сильней. В тумане звуки часто обманчивы, но сейчас сомнений не было: пароход приближался. Казалось, он идет прямо на «Санта Женевьеву». Рыбаки уже слышали, как работает машина.

Все поспешили к лодкам и, схватив рожки, задули в них что есть мочи. Звук одного рожка вряд ли перекрыл бы шум машины, но когда вовсю загудели одновременно пять рожков, их услышали.

Это было португальское патрульное судно. Развернувшись, оно подошло вплотную к «Санта Женевьеве». На еще заполненное водой судно перебросили длинный шланг. Вместо пяти вконец измотанных людей воду качала теперь паровая машина. «Санта Женевьева» быстро поднималась. Корпус корабля был цел, и судно хорошо держалось на воде.

Жоао удалось набрать достаточно людей: кое-кого с патрульного судна, кое-кого с рыбачьего. «Санта Женевьеву» отбуксировали в порт Сент-Джонс, привели в порядок, и оттуда капитан де Соуза повел ее в Португалию.

— На этом история заканчивается, — сказал Пабло. — Жоао вернулся домой к Рафаэле и вновь сделался героем деревни, а пожалуй, и всей провинции. О нем писали даже в лисабонских газетах.

Пока мы слушали рассказ Пабло, костер погас. Никому не хотелось вставать и снова разводить огонь. Сэмундсен начал выспрашивать Пабло об этом невероятном случае: он хотел понять, могло ли все произойти так, как тот рассказал. Португалец продолжал утверждать, что только молитвы Рафаэлы вызвали это чудо. Ему было безразлично, считаем мы это возможным или нет. То было чудо, никаких других объяснений ему не требовалось.

Когда мы подготовили все, чтобы лечь спать, я попытался перевести рассказ Пабло эскимосам, и, по-моему, они единственные, кто не усомнился ни в чем. Они немало наслышались о чудесах, совершенных великим духом, живущим на дне моря и помогающим тем, кто этого заслужил. Перед тем как уснуть, я оглянулся и увидел, что все трое эскимосов смотрят на спящего Пабло и на их лицах застыло благоговейное выражение.

Петер Фрейхен

Сокращенный перевод в датского Р. Коссого и А. Михальчи Рисунки И. Бруни

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №05 за 1960 год

Доброго пути!

Старый Кривой Рог и юный Югок

Глазами друзей

Добрая традиция и ее друзья

Младший брат Комсомольска

На меридиане «Орлиного гнезда»

Гамарджоба, Сванетия!

Зеленая разведка

Боливар переходит Анды

Несговорчивые «актеры»

На карте и в жизни

Зажигалка из Сант-Анджело

Мел, рыба и большой паром

Город вокруг «Свита»

Артур Лундквист. Вулканический континент

Загадки древних рисунков

Вторая целина

Заботы веселой Вены

Того и тоголезцы

Рассказ о счастливце Жоао и его чудесном корабле