Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №06 за 1960 год

Год в 914 дней

Выполняя программу МГГ, советские глациологи вели всестороннее изучение ледников Алтая, Кавказа. Средней Азии, таящих в себе неисчерпаемые запасы гидроэнергии и влияющих на климат многих областей земного шара..

«О, если бы все труды, заботы, издержки и бесконечное множество людей, истребляемых и уничтожаемых свирепством войны, были обращены на пользу мирного научного мореплавания! Не только были бы уже открыты доныне неизвестные области обитаемого мира... но могли бы быть, кажется, обнаружены неустанным усердием людей тайны самого дна морского».

М. В. Ломоносов

Огромное ледниковое плато. Медленно движется по нему цепочка снегоходов. Машины осторожно обходят нагромождения острых, как противотанковые надолбы, застругов. Иногда один из тягачей оседает, провалившись гусеницей в занесенную снегом трещину, и тогда остальные машины помогают ему выбраться из ловушки.

Нелегко приходится геофизическому отряду, путь которого лежит через неисследованные области Антарктиды. Сыпучий мелкозернистый снег останавливает машины. Теперь воздушная разведка должна доложить как обойти препятствие? Но самолеты, совершившие посадку, уже не могут подняться в воздух. Лыжи не скользят. Начальник отряда находит выход.

— Полить снег горючим, поджечь! — слышится команда.

После снежного пожара образуется дорожка, покрытая ледяной коркой. Самолеты взлетают. И отряд, пользуясь подсказкой воздушных разведчиков, трогается в путь. Все дальше и дальше, в глубь материка, в снежную пустыню, по которой никогда не ступала нога человека.

«На краю нашей планеты лежит, как спящая принцесса, земля, закованная в голубое. Зловещая и прекрасная, она лежит в своей морозной дремоте, в складках снежной мантии, светясь аметистами и изумрудами льдов... Такова Антарктида, материк, который по площади почти равен Южной Америке и внутренние области которого нам известны фактически меньше, чем освещенная поверхность Луны».

...914 дней длился Международный геофизический год. Работы ученых 65 стран серьезно обогатили науку о Земле. Активное участие в проведении МГГ приняли советские исследователи.

На снимке: станция Службы Солнца, расположенная на вершине высокой сопки в 45 километрах от города Уссурийска Сотрудники станции готовят телескоп для наблюдений за Солнцем.

Так всего лишь тринадцать лет тому назад писал один из известных исследователей Южного полюса американец Ричард Берд. А сегодня мы уже не удивляемся регулярным сообщениям Московского радио: «В Мирном была зарегистрирована температура...»

Из Арктики в Антарктику переместился центр полярных исследований. 12 стран снарядили на шестой континент научные экспедиции. Давно уже стали привычными для нас названия советской обсерватории Мирный, американской — Литл-Америка, австралийской — Моусон. Интернациональное население шестого континента насчитывает около пятисот человек.

Да, Антарктида была избрана главным плацдармом обширных научных исследований, которые велись по программе Международного геофизического года. Перед наукой стоит еще немало загадок, решение которых поможет глубже узнать нашу планету, проникнуть в самые сокровенные тайны природы.

Какова точная форма земного шара? Сколько льда на планете? В чем кроется причина магнитных бурь? Какие процессы происходят в недрах Земли? Чем обусловлено земное тяготение?

Этими и многими другими подобными вопросами занимается геофизика, наука о Земле.

Еще в конце прошлого века ученые многих стран пришли к выводу, что только объединенные геофизические исследования могут серьезно пополнить запас наших знаний о Земле. В то время, конечно, трудно было предпринять планомерное всестороннее изучение нашей планеты, поэтому геофизики решили ограничиться лишь одним районом Земли, который в то время представлял загадку для науки,— Арктикой. В 1882 — 1883 годах был проведен первый Международный полярный год (I МПГ), явившийся начальным этапом интернациональных геофизических исследований. Через пятьдесят лет ученые смогли перейти к следующему этапу работ, организовав второй Международный полярный год (в 1932—1933 гг.).

Подлинного размаха научные геофизические исследования достигли лишь в середине XX века, когда на вооружение науки поступили новые современные средства исследования, когда техника позволила человеку проникнуть в космос, в глубь океана, в труднодоступные области Земли.

1 июля 1957 года начался Международный геофизический год. Он длился 914 дней. Ученые 65 стран по единой согласованной программе проводили исследования в самых различных уголках земного шара — в Антарктиде и в Тихом океане, на ледяных островах Арктики.

И вот позади 30 месяцев дальних походов и экспедиционных плаваний. Собран обширный научный материал. Конечно, все достижения МГГ будут ясны только тогда, когда специалисты обработают собранные материалы. А на это уйдет не один год. Однако некоторые результаты, в частности в области глациологии и океанологии, очевидны уже сегодня.

Кладовая льда

Ученых, которые высадились на негостеприимный берег шестого континента, прежде всего интересовала мощность антарктического ледяного панциря. Ведь на долю Антарктиды приходится до 90 процентов всех ледовых запасов планеты. На помощь глациологам пришли сейсмологи. Словно врачи, обследующие больного, прослушивали они ледники, используя отражение эха взрывов от скалистого ложа. Приборы нащупывали то подледные горные цепи, то глубокие впадины. Ученые смогли составить первые схемы глациологических разрезов Антарктиды. Советские полярники исследовали маршрут станция Мирный — станция Советская — Полюс относительной недоступности. В глубинах Западной Антарктиды действовала американская экспедиция, создавшая глациологический разрез по линии Литл-Америка — станция Берд — горы Сентинель. Ученые Англии, Франции, Австралии также провели интересные наблюдения во внутренних областях Антарктиды.

После тщательной «инвентаризации» кладовых Антарктиды исследователи обнаружили в ней льда на 40 процентов больше, чем предполагали раньше. Оказалось, что средняя толщина ледников составляет 2 200—2 400 метров. Эта цифра намного превысила первоначальные предположения. В некоторых местах подледные скалы находились значительно ниже уровня океана.

Новая проблема встала перед учеными: Антарктида — единый материк или всего лишь архипелаг, группа островов, покрытая огромной ледяной шапкой? Теперь, после замечательных походов советских тракторных поездов к Южному полюсу и трансантарктического перехода британско-новозеландской экспедиции, можно утверждать, что Антарктида — материк. И только под ледниками прибрежной полосы находится не сплошная суша, а ряд островов и фиордов.

Многие специалисты, участвовавшие в антарктических экспедициях, высказывают предположение что давление тяжелого гигантского ледяного панциря просто-напросто «утопило» антарктический материк. Однако загадка Антарктиды до конца еще не выяснена. Некоторые геологи считают, что подо льдом скрывается не один, а два материка: Западная и Восточная Антарктида, разделенные проливом. Существование пролива подтверждается и некоторыми измерениями.

Ледниковый щит Антарктиды является отличной летописью Земли. На страницах этой своеобразной книги палеогеографы — ученые, исследующие следы древних оледенений, — находят много интересного. По остаткам животных организмов или растений, сохранившимся в слоях ледников, палеогеографы устанавливают, какие изменения некогда претерпела таинственная страна. Так, американские ученые нашли в горах Антарктиды ископаемые стволы деревьев, листья, морские раковины и пласты угля. Чтобы заглянуть в недра ледников, ученые применяют бурение. Им уже удалось проникнуть на глубину свыше 300 метров, где находятся слон льда, сложившиеся еще в VIII веке. В этом году глациологи намерены пробурить в Антарктиде трехкилометровую скважину.

Бурение помогло выяснить, что лед на побережье сравнительно молод, в то время как центральное плато сложилось еще в начале ледникового периода. Это вполне объяснимо. Главное питание щит получает в прибрежной полосе. Именно здесь формируются айсберги, именно здесь происходит процесс обновления льдов. Антарктида словно гигантское колесо, у которого меняются лишь покрышки, а обод остается старым.

Советские санно-тракторные экспедиции изучали глубинные районы ледового континента. Из Мирного путь их лежал к станциям Советская, Комсомольская, к Южному геомагнитному полюсу. Заструги, трещины, снежные бури мешали продвижению тракторов.

Полюс холода переехал

Для того чтобы охарактеризовать холод мирового пространства, английский поэт Мильтон сравнил его температуру с сибирской. В наши дни Полюс холода перекочевал из северного полушария в южное. 25 августа 1958 года термометры на советской станции Восток зафиксировали температурный рекорд: 87,4°С ниже нуля.

Такой колоссальный холодильник, как Антарктида, является подлинной фабрикой климата. Раньше ученые предполагали, что сильные западные ветры, дующие в субантарктических широтах (моряки образно зовут эти широты «ревущими»), сводят на нет влияние ледяного континента на остальную часть земного шара. Исследования, проведённые по программе МГГ, показали, что это неверно. Советские метеорологи подсчитали, что энергия движения атмосферы в южном полушарии в два с половиной раза выше, чем в северном. Часть этой энергии получает и воздушный океан над северным полушарием. Теперь, когда впервые становятся ясными процессы взаимодействия холодных воздушных масс Антарктики с атмосферой, метеорологи могут составлять более точные прогнозы погоды для всей Земли.

По маршрутам МГГ

В числе ученых 34 стран, занимавшихся океанографическими работами по программе МГГ, был и многочисленный отряд американских исследователей. Они располагали 5, а позднее 7 специально оборудованными судами, которые совершали рейсы в Атлантическом и Тихом океанах, а также в антарктических и арктических водах. Используя недавно изобретенный английскими конструкторами оригинальный прибор, который может плыть на заданной глубине и посылать на поверхность ультразвуковые сигналы, американские океанологи открыли несколько новых глубоководных течений. Общая карта течений теперь представляется гораздо более сложной, чем предполагали прежде. На разных глубинах течения идут порой в противоположных направлениях, перехлестываются, рассекаются на многие отдельные нити.

Многие течения оказались насыщенными биологическими питательными веществами. Там, где они подходят близко к поверхности, находятся самые богатые рыбой места, например у Ньюфаундлендской банки или у берегов Перу. Легко представить, что обнаружение новых выходов таких течений к поверхности и изучение закономерности их движения будет иметь огромное практическое значение для рыбаков. Американское исследовательское судно «Кроуфорд» повторило интересный маршрут немецкого экспедиционного корабля «Метеор», плававшего 30 лет назад. Сравнительное изучение результатов измерений помогло установить, что за это время концентрация кислорода в водах Атлантического океана изменилась. Другие американские суда изучили обитателей океанских глубин.

Проводились также исследования морских приливов и изменения уровня воды в зависимости от времени года.

Заоблачный дрейф

«Говорит станция Витковского... Говорит станция Витковского...» Эти позывные шли в эфир во время МГГ с ледника Федченко. Ледник-великан хорошо известен всем глациологам мира. Еще во время второго МПГ здесь, на высоте 4 200 метров, была построена постоянная обсерватория для наблюдения за высокогорным оледенением в умеренных широтах. А в 1957 году группа молодых советских ученых добралась к самым верховьям памирского ледника. Среди причудливого нагромождения ледяных глыб, среди бездонных трещин, на пятикилометровой высоте — туда не залетает даже птица! — началось строительство научной станции, самой высокогорной на Земле.

Круглогодичные зимовки ученых на Памире позволили проникнуть в неизведанные области высокогорья. Чтобы проследить «приход» и «расход» льда, зимовщики карабкались на скалистые кручи, изучали притоки ледника, которые он, словно щупальца, прятал среди горных хребтов.

Выяснилось, что ледник Федченко несколько больше, чем считалось раньше: его длина равна 77 километрам, мощность, то есть толщина ледяного тела, достигает 900 метров.

Лавина льда весом в миллиарды тонн, как установили ученые, «течет», но движение ее неравномерно, быстрее в центре, медленнее по краям. Вместе со льдом дрейфовала заоблачная станция — со скоростью до 1 метра в сутки. К концу МГГ она спустилась на несколько сот метров.

Исследователи наблюдали еще одно интересное явление. Могучая ледяная река непрерывно пульсирует. Тело ледника то вздымается, то опускается, словно морская волна. Это происходит в результате изменения скорости движения льда.

Памир — хранилище несметных гидроэнергетических ресурсов. Только на Вахше, притоке Аму-Дарьи, можно соорудить электростанции мощностью в 10 Днепрогэсов, а вода, скованная в одном леднике Федченко, могла бы заполнить море, равное по объему Аральскому. Памир дает жизнь многим рекам, питающим пустынные просторы драгоценной влагой. Зимовщики выяснили, что на леднике Федченко выпадает осадков в 15—20 раз больше, чем в соседних областях восточного Памира.

Без данных, собранных глациологами, не смогут обойтись инженеры-гидростроители. Ведь для сооружения горных гидроэлектростанций необходимо глубокое знание жизнедеятельности ледников; в частности, помощь глациологов потребуется в связи с созданием Нурекской ГЭС на реке Вахш, питающейся талыми ледниковыми водами. Это будет одна из крупных строек семилетки. Научные результаты, полученные экспедицией на леднике Федченко, будут использованы и при проведении оросительных работ. Памирская вода поможет выращивать хлопок, фрукты на тысячах гектарах пока еще безжизненных земель. Знание запасов льда позволит искусственно регулировать таяние ледников.

Изучение памирских, а также тянь-шаньских ледников подтверждает, что «среднеазиатская Арктика» является огромной «кухней» погоды. Это от нее зависит, почему в иной год бурные потоки заливают поля и селения, а случается, все живое в природе умирает от жажды и засухи. С деятельностью этой «кухни» связаны губительные для хлопковых полей заморозки и яростные ветры, срывающие листья с шелковичных деревьев.

Вполне вероятно, что новые данные о природе горных районов Памира и Тянь-Шаня помогут ученым найти средства борьбы с этими губительными явлениями.

Американский экспедиционный корабль "Арнеб" у берегов Антарктиды

Счастливого пути!

Подняты флаги на полярных станциях «СП-8» и «СП-9»; первая, дрейфующая по ледяной пустыне океана, приняла новую партию зимовщиков; вторая, созданная в этом году, только начинает свою работу. Прежде чем определить местоположение «СП-9», воздушная экспедиция «Север-12» произвела тщательную ледовую разведку. Самолеты обследовали обширный район между широтами 79°—81° и восточными долготами 140°—160°; отыскали удобную, прочную льдину, которая, по предположениям ученых, сможет прослужить «твердой землей» года два. После этого времени льды будут отнесены в Гренландский пролив, и теплое течение Гольфстрим начнет их разрушать. На новых дрейфующих станциях идет обычная трудовая жизнь. Поднимаются в вышину аэрозонды, в лабораториях-палатках исследуются пробы воды, льда, грунта, планктона и т. п., ведут магнитную съемку геофизики... Большая программа работ у научных городков «СП-8» и «СП-9». Еще далеко не ясны, например, законы дрейфа льдов. Во многом «бродячая жизнь» льдов зависит от ветров и от течений океана. Кроме того, на дрейф льдов, безусловно, действуют силы вращения Земли. Установлено, что в северном полушарии льды идут не по ветру, а отклоняются от его направления в среднем до 30° вправо. Дополнительные сведения о дрейфе льдов дадут разбросанные среди океана автоматические станции. В этом году установлено 15 автоматических станций — больше чем когда-либо. Уточнение законов дрейфа даст возможность составлять более точные ледовые и синоптические прогнозы, столь необходимые для плавания судов по Северному морскому пути.

В районе дрейфа «СП-8» находится тяжелый массив льда — Айонский. На трассе «СП-9» залегает Таймырский ледяной массив. Для судов это самые трудные препятствия на Северном морском пути. Полярники изучат, как зарождаются эти льды, как они движутся, прижимаются ли они вплотную к берегу. Для «СП-9» намеренно выбрана льдина, которая пройдет над хребтом Ломоносова. Как известно, температурный и гидрологический режим океана по обе стороны хребта различен. Зимовщики проведут в этом районе исследовательские работы, которые помогут выяснить роль горных образований в жизни океана. Сейчас самолеты начали летать в Арктике на больших высотах. А скорость ветра на высоте 9 тысяч метров доходит до 600 километров в час. Изучение высотных ветров — одна из важнейших задач зимовщиков-аэрологов.

Пожелаем отважным исследователям полярного океана счастливого пути.

Остров путешествует

В 1810 году русский промышленник Яков Санников увидел с Новосибирских островов четкие контуры неизвестной земли. Видели землю, названную впоследствии именем Санникова, и другие путешественники, но никто не смог побывать на ней. Полтора столетия таинственная земля волновала исследователей Арктики, и только сравнительно недавно выяснилось, что земли Санникова... не существует. Тем не менее Санников сделал важное открытие — он первый обнаружил дрейфующие ледяные острова.

Обширное белое поле, окруженное кольцом плотного пакового— монолитного — льда, — таков плавающий остров. Площадь его достигает нескольких квадратных километров, а толщина — 50 и более метров. В течение многих веков льдина-остров может путешествовать по всему Ледовитому океану.

Зимой в районе станции Пионерская снега выпадает так много, что откапывать домики бесполезно. Зимовщики вынуждены прорывать под снегом траншеи, связывающие все объекты станции.

Человек решил воспользоваться этими своеобразными «бродячими» ледниками. Во время МГГ советские и американские ученые, поселившиеся на таких островах, вели комплексные геофизические наблюдения. Изо дня в день дрейфующие станции изучали характер плавучих островов, взаимодействие льдов и атмосферы, помогая тем самым создавать долгосрочные ледовые прогнозы. Это был длительный и кропотливый труд. Одна только советская станция «СП-6» продрейфовала свыше 25 тысяч километров — путь в три раза больший, чем прошел знаменитый «Кон-Тики».

Ледовые следопыты получили новые сведения о дрейфе льдов и циркуляции вод Полярного бассейна. Ученые пришли к выводу, что главной движущей силой при дрейфе больших ледяных обломков является ветер, а не морские течения, как думали раньше. Но откуда берутся плавающие острова? Проведенные исследования дают возможность предполагать, что это вероятнее всего крупные обломки шельфового льда — «ледяного пояса», — образовавшегося на материковой отмели у северных берегов Канады.

Дрейфующие станции МГГ помогли решить еще одну важную проблему, давно занимавшую исследователей. Ранее считалось, что годовой баланс тепла в центральной Арктике отрицательцый. Наблюдения советских и американских ученых, сделанные на ледяных островах, опровергли это предположение. Тепловой баланс оказался положительным.

По сравнению с концом XIX века, когда проводился первый МПГ, арктический лед в среднем стал в два раза тоньше. Среднегодовая температура на Шпицбергене за 50 лет повысилась на 10°С. Тают острова, состоящие из промерзлой почвы и ископаемого льда. В море Лаптевых исчезли два острова—Васильевский и Семеновский. Размываются Новосибирские острова. В Лапландии за последние 30 лет границы распространения деревьев продвинулись на 4—5 километров к северу. Работы французской экспедиции в Гренландии показали, что ее ледниковый панцирь уменьшается ежегодно на 100 кубических километров льда.

Многочисленные данные МГГ свидетельствуют о медленном общем отступлении оледенения.

Что это за мощная печь, жаркое дыхание которой заставляет съеживаться ледники? Как показали наблюдения МГГ, современное потепление связано в основном: с колебаниями солнечной активности. Гигантские пламенеобразные языки, как бы фонтаны раскаленных газов, вздымающиеся на поверхности Солнца, влияют на климат нашей планеты. Надзор астрономов за Солнцем, особенно бдительный в последние десятилетия, подтвердил, что оно переживает сейчас период наибольшей активности со времен Галилея.

Продлится ли потепление климата? Одни геофизики считают — да, продлится еще некоторое время; другие предполагают, что изменение климата уже подошло к временной мертвой точке, к равновесию, то есть потепление прекращается. Третьи склонны думать, что постепенное таяние льдов приведет к усиленной конденсации водяных паров, которая вызовет многочисленные снежные бури. По мнению этих ученых, в ближайшее столетие можно ожидать даже нового наступления льдов.

Анализ наблюдений, сделанных глациологами в период МГГ на ледниках Чили и Алтая, в снегах Килиманджаро и на полярном Урале, в Гималаях и на Аляске, поможет получить ясный ответ на этот вопрос.

Интересную идею ускоренного «утепления» Арктики высказал советский глациолог Г.А. Авсюк. Так как баланс тепла в центральной Арктике положительный, то плавучие льды здесь существуют как бы по инерции. Если их уничтожить, в современных условиях они не возникнут вновь. Льды севера можно растопить, уменьшив их отражательную способность, то есть покрыв их, например, какими-либо темными веществами.

Не дожидаясь «решений» природы, человек хочет по своему усмотрению менять климат.

Реки в океане

Во время Международного геофизического года была сделана первая серьезная попытка составить цельную картину жизни Мирового океана. Океанографы выполнили большой комплекс работ — ведь гидросфера Земли была мало изучена.

Что мы знаем об океанских течениях? Гольфстрим смягчает климат Северной Европы, Куросио несет тепло в южную часть Японии, а Ойясио охлаждает берега советского Приморья. Это помнится со школьной скамьи. Не все, однако, знают, что на картах течений еще немало пробелов. Гольфстрим изучается уже не первое столетие, но главное русло этой могучей океанской реки нанесено, на карту лишь до Большой Ньюфаундлендской банки.

МГГ помог установить, что Гольфстрим — это вовсе не один поток, а целое сплетение водных лент, волокон и нитей, которые движутся с разной скоростью, часто меняя свое направление. Одна из таких лент, например, извивается трехсоткилометровой петлей, а потом уходит в сторону и разбивается на два самостоятельных рукава.

Американские и английские океанографы обнаружили, что под старым нашим знакомцем Гольфстримом проходит сильное противотечение — из Арктики на юг. А в 650 километрах к западу от Лиссабона англичане, работавшие совместно с французами и норвежцами, нашли на полуторакилометровой глубине еще одно течение, которое медленно несет воды на юго-восток. Если такие открытия сделаны в Атлантическом, самом изученном из всех океанов, что же говорить о тех районах голубого континента, которые люди посещают реже?

В 1952 году американские ученые заметили в экваториальных водах Тихого океана, близ Полинезии, значительное движение воды на глубине около 100 метров. Во время МГГ специальная экспедиция «Дельфин» занялась исследованием новой реки, и оказалось, что под известным Южным экваториальным течением навстречу ему крадется другое. Это могучая глубинная река: ширина ее — 400 километров, скорость — приблизительно шесть километров в час, она переносит столько же воды, сколько Гольфстрим при выходе из Флоридского пролива.

Пять с половиной тысяч километров прошла экспедиция по следам этого потока, пока он не исчез где-то у Галапагосских островов. Новому течению было присвоено имя открывшего его ученого Кромвелла. Когда океанографы заглянули в следующий подводный «этаж», оказалось, что под течением Кромвелла прячется еще одно...

Немаловажное открытие сделали советские ученые, находившиеся на борту плавучей лаборатории—корабля «Витязь». Всего 2— 3 года назад было общепризнано, что воды океана на глубине более километра застойны, почти неподвижны. Но вот умные приборы «Витязя», которые регистрируют движение воды и записывают свои показания, принесли с больших глубин весть о том, что и там существуют течения, что их средняя скорость достигает иной раз четырех километров в час. Стало ясно, что даже самые глубокие впадины океана хорошо промываются. Значит, не может быть и речи о том, чтобы сбрасывать сюда отходы атомных предприятий, как это предлагали некоторые западные ученые: радиоактивная пыль могла бы заразить все живое в океане.

Джомолунгма под водой

Несколько лет назад советские ученые открыли, что под поверхностью Ледовитого океана, от Новосибирских островов через полюс к острову Элсмира (Канадский арктический архипелаг) идет большой подводный хребет. Он был назван именем Ломоносова. Во время МГГ ученые советских дрейфующих станций нанесли на карту его очертания.

Дальнейшие подводные исследования показали, что мы неправильно представляли себе морское дно как более или менее гладкую поверхность с пологими возвышенностями и впадинами. Ландшафт Мирового океана оказался весьма изрезанным.

В августе 1957 года с американской дрейфующей станции «Альфа» поступило сообщение, что льдина, на которой она базируется, проходит над подводной горной цепью. Вершины нового хребта, сообщили приборы, вздымаются на полторы тысячи метров над дном океана.

Ученые 12 стран продолжают вести в Антарктиде постоянные наблюдения. Французские исследователи обосновались на Земле Адели. Раз в год вертолет доставляет им продовольствие. Обычно первыми встречают винтокрылую птицу постоянные обитатели шестого континента — пингвины.

Станция в этот момент находилась в 900 километрах от Северного полюса. Правда, установить длину и ширину хребта на основании одного, как говорят ученые, пересечения еще нельзя, но показания многих приборов подтверждают, что здесь обнаружено значительное горное образование, которое идет, по-видимому, параллельно хребту Ломоносова.

Воды Северной Атлантики, Гренландского и Норвежского морей «прочесывали» во время МГГ наши корабли — «Ломоносов», «Севастополь», «Экватор», «Лена», «Торос». Они составляли подробную карту глубин. Океанографы установили более точно местонахождение порога Нансена — возвышения, идущего по дну океана от Гренландии к Шпицбергену. После проведенных советскими учеными исследований на географических картах появились новые названия: плато Брмака, банка Оби, желоб Лены, впадина Седова.

Исследовательские суда прошли вдоль огромного желоба, тянущегося в морском дне параллельно берегу Антарктиды примерно на 2 тысячи миль от моря Дейвиса до земли Виктории. Глубина желоба местами достигает 1 600 метров, а ширина — 25 миль. Этому большому разлому в земной коре присвоили название «Желоб Лазарева». На большой площади дна у ледяного континента наши «морские геологи» обнаружили активную вулканическую деятельность.

Большая удача выпала на долю «Витязя». Во время плавания в тропических водах Тихого океана участники экспедиции обнаружили подводную гору, высотой почти равную Джомолунгме. Этот скрытый от глаз человека тихоокеанский пик был назван в честь флагмана советского научного флота «Горой «Витязя».

...Трудно перечислить все открытия, которыми порадовал науку Международный геофизический год. Программа исследований уже завершена, но в мировые центры сбора и хранения данных — МГГ продолжают поступать записи результатов наблюдений. Усилия десятков тысяч ученых всех континентов серьезно обогатили науку о Земле, приблизили то время, когда человек сможет по-хозяйски вмешиваться в жизнь природы и воздействовать на нее. Одно из значительных достижений Международного геофизического года — это заключение международного соглашения, по которому Антарктида была объявлена мирным материком. Только исследования, приносящие пользу человечеству, могут проводиться на этом ледяном континенте. На нем нет места военным базам!

Хочется верить, что недалек тот день, когда подобные решения будут приняты и относительно других частей света.

МГГ явился ярким свидетельством того, каких значительных успехов могут достигнуть ученые всех стран, если в своей деятельности они руководствуются идеями мира и благополучия народов.

А. Подольский, Б. Силкин

Встречайте нас в шесть тридцать

Чудесная река Северная Двина! Задумчивая. Тихая. Лежит она в стороне от обычных туристских маршрутов. Редко-редко пройдет по ней пассажирский пароход. Не увидишь здесь и косых парусов яхт, которыми пестрят Волга или Днепр, легких, скользящих по водной глади байдарок. Суровая река.

Буравя светлую воду, бегут к ее низовьям теплоходы, груженные ослепительно белым тесом: в Архангельске доски перегрузят на голландские, английские, немецкие лесовозы. Неспешно тянутся за буксирами караваны угольных барж, длинные плоты.

Говорят, до войны два раза в неделю курсировал туристский теплоход Москва — Архангельск. Должно быть, это был интересный рейс: Волга, северодвинские каналы, Сухона и, наконец, красавица Двина. Конечно, заманчиво путешествие на быстроходном туристском судне с роскошными кают-компаниями и чистенькими прогулочными палубами, но разве сравнишь его с медлительным плаванием на неуклюжем колесном буксире? Перефразируя строки поэта: «Из окон салонов река не такая»

Ранним утром мы вышли из Котласа в Архангельск.

Буксир наш — старый работяга, остроносый, трубастый и медлительный. Он упрямо месит воду плицами больших колес. Северная Двина, взъерошенная ветром, отвечает пароходу ленивыми ударами волны в железную скулу. Поскрипывает буксирный трос. Покорное стадо тяжелых барж бредет за буксиром.

Бревенчатые избы-пятистенки, привставшие на высоких подклетях, глядятся в реку. Маячат на дальнем берегу деревянные шатровые церкви.

За штурвалом — Роберт Будько, комсорг буксира.

Долговязый, в большой, сдвинутой на уши мичманке, Роберт кажется подростком. Команда зовет его штурманом. Собственно говоря, Роберт никакой не штурман, а стажер: он недавно окончил техникум и теперь проходит испытательный срок, чтобы занять должность второго помощника капитана. Но штурман — это звучит.

Роберт напряженно всматривается в сверкающую Двину, отмечая знакомые ему лазы. Здесь начинается трудный участок, где, по выражению речников, перекат на перекате да перекатом подпирается.

Ветер бьет в открытые окна рубки, листает лоцию» Луч солнца скользит по страницам. В лоцию штурману незачем заглядывать. Лоцию он изучил от корки до корки.

Удивительная эта книга. Написана она сочным, выразительным языком поморов; терминология ее ясна и первобытна. Открываешь, скажем, страничку, озаглавленную «Спецификация переката», и, ожидая встречи с административным стилем, каким пишутся инструкции и уставы, читаешь: «Обогнув приверх острова, пройти под самое его ухвостье, чтоб свальное течение не свалило плоты в полой. Опасаясь раскатки хвостовой части плота, заправляться к красной обстановке. Далее следовать о белые вехи»

И Роберт следует «о белые вехи», и вот уже перед нами широкий плес и вдали белые перевальные столбы, к которым держит путь штурман. Он выбирает наиболее короткий путь. Быстрее, быстрее! Машине не прибавишь мощности, но зато можно сократить расстояние, если умело вести караван. Неосторожные движения руля — это лишние метры. Чуткими должны быть руки у человека, держащего штурвал!

На стене рубки перед штурманом листок бумаги-миллиметровки. Это график. Две линии — красная и синяя — прочеркивают листок по диагонали. Красная линия — путь буксира, каким он должен быть по расчетам, синяя — путь, который мы прошли. Их разделяет одна миллиметровая клеточка — один час.

Каждый рейс, проведенный точно по графику, — это победа над старыми представлениями о речном деле, в котором якобы никогда не может воцариться образцовый порядок. Еще не так давно считалось, что точно предсказать прибытие речного буксира в порт невозможно. Злоключения речных плаваний всегда обильно снабжали литературу и кино комическими ситуациями, к великому неудовольствию речников, конкурирующих с пунктуальным автомобильным и железнодорожным транспортом.

От Котласа до Архангельска пароходу с тяжелым возом барж около четырех суток хода. Немало неприятностей может встретить караван в пути. Предательские мели на перекатах, сопротивление дующего с низовьев нагонного ветра, который поднимает крупную злую волну, свальные течения, старающиеся ткнуть баржи в прибрежный песок. Весной опасна полая вода, скрывающая под собой острова, осенью мешают малые глубины. И если экипаж решился вести борьбу за четкий график, значит он готов к преодолению любой трудности.

Летние ночи на севере коротки. Солнце долго катится где-то над горизонтом, окутанное розовой дымкой. Наконец, багровея, оно скрывается, но дымка тлеет всю ночь, и в ее мерцании тусклым и бесполезным кажется свет месяца.

В двенадцать заступает новая вахта. Роберт спускается по трапу к черной доске, вывешенной у двери капитанской каюты, и пишет мелом цифры, обозначающие пройденные его сменой километры, отмечает, сколько сэкономлено топлива, смазки. Тут же, у доски, собираются те, кому не спится в эту пронизанную розовым блеском ночь. Обсуждение вахты проходит, как всегда, в перепалке и дружеском подтрунивании.

— А вы от нас на полпуда мазута отстали, механик!

— Зато на четыре километра обошли.

— Вам ветерок спинки ласкал.

Вахту принимает первый помощник капитана. Штурман сумел выиграть всего лишь несколько минут. Встречный ветер противодействует движению каравана.

Итак, мы по-прежнему опаздываем на час. Но мы должны быть в Архангельске в шесть тридцать. Этого требует график.

Может быть, человек, не знакомый с особенностями речных плаваний, и не обратит внимания на листок миллиметровки, но для команды «Андрея Жданова», которая соревнуется за звание экипажа коммунистического труда, график определяет весь ритм напряженной походной жизни. «Ни одна минута не должна пропадать зря!» — таков лозунг молодежного буксира.

Механик парохода Василий Иванович Устинов — маленький, сухонький, расторопный; он из тех, кого называют на все руки мастером. Это благодаря стараниям Василия Ивановича на «Жданове» все подогнано, вычищено, смазано.

Будьте уверены, если станете спускать шлюпку, то тали не заест — Василий Иванович их каждый день проверяет; двери в рубке на специальных крючочках — Василий Иванович постарался; на камбузе — металлические полочки для посуды — Василия Ивановича забота.

У входа в машинное отделение Василий Иванович установил небольшой верстачок для слесарной и столярной работы. В свободное время у верстачка собираются подопечные механика. Этот уголок палубы превращается в мастерскую. Посвистывают напильники, стучат молотки, сыплет снопы искр точильное колесо. Во всем блеске выстраивается на палубе продукция мастерской — парад жестяных масленок, ряды гаечных ключей, отверток, какие-то запчасти.

— Видишь, какое дело, — объясняет Василий Иванович.— Это мы подсобный инструмент изготовляем. Бывает, требуется срочный ремонт произвести на ходу, а подходящего инструмента или запасной детали нет. Что ж нам, из графика выходить? Вот мы и решили времени зря не терять. Наладил машину — и к верстаку, за работу. Опять же для молодых ребят наука, а то, бывает, придет на теплоход человек с образованием, а руки у него непривычные к производительному, значит, труду!

«Лекции» Василия Ивановича, которые он читает у своего верстачка, собирают чуть ли не всю команду.

С утра, проверив машину, механик уже на месте. Вертит в руках какой-то строганый брусок и неторопливым окающим говорком объясняет:

— Липа — она что картошка мягкая, режь ее, голубку, без волнения. Вмятину сделал — залей водичкой, на другой день вмятина шишкой встанет, и режь снова. Столярное дело понятия требует!

…Речники в отличие от моряков видят землю все 24 часа в сутки, но ощущают ее под ногами так же редко, как их коллеги, бороздящие просторы океанов. Не успеет буксир отвести плот к архангельским лесозаводам, как по радио от диспетчера поступает новый приказ.

Так и наш буксир. С мая по ноябрь ребята живут своим маленьким мирком. Сто квадратных метров железной суши под ногами и неподступные берега по бортам. Где-то, за пределами этого мирка, люди оседлых профессий ходят в театры, учатся, сдают экзамены.

Но Ждановцы не хотят отставать.

— Хочешь побывать в нашей школе? — спрашивает Роберт. — Мы тут, знаешь, организовали два класса — один по верхней команде, другой по нижней — для навигаторов и для механиков. Ребята, конечно, посещают оба класса. Мы считаем, что каждый должен заменить товарища, если потребуется.

В увешанной диаграммами кают-компании (она же столовая и красный уголок) я слушаю, как рассказывает капитан о речной обстановке и как механик объясняет разницу между котлами низкого и высокого давления. После занятия ребята заводят разговор о будущем, о новых судах, которыми диспетчеры будут управлять с берега. Постепенно разгорается спор. Первым бросает искру в огонь радист Ваня Дмитриев.

— Вот мы мечтаем о новых судах, а у нас на буксире, если придется, никто не сможет вместо радиста работать! В будущем эта профессия станет самой распространенной. Надо бы и нам организовать курсы радистов для всей команды.

— Такие курсы есть на берегу.

— Ну и что ж! А мы сейчас, в плавании, сможем подготовить несколько радистов!

Занятия судовой школы — это днем, для свободных смен. Вечером кают-компания превращается в читальный зал. Вся команда «Жданова», за исключением вахтенных, собирается за длинным столом, заваленным подшивками газет и журналов.

Я уже обратил внимание на то, что у ждановцев библиотека больше, чем на других речных судах. 8 каждой каюте — полочки с книгами. Секрет открывает капитан Алексей Башарин:

— Это все наши ребята. Затеяли такое дело — металлолом собирать. Как только пристанем, так они в поиски: где какая железка лежит. Я ругался — всю палубу захламили. Потом вижу, хорошее дело. На выручку от этого железа теперь газеты, книги выписываем. Целый университет устроили. Правильно. Приходит сейчас к нам новая техника. Эхолоты устанавливают, радиолокаторы. Теперь не нужно будет посылать матроса с наметкой, чтоб выкрикивал глубины. Вот график вводим. Новая техника большей культуры требует. Так что университет нам нужен, факт!

* * *

Пожалуй, ни одно начинание ждановцев не увенчалось бы успехом, если бы экипаж парохода не связывала самая тесная дружба, готовность к взаимовыручке.

Серегу я увидел впервые, когда буксир проходил Толоконные горы.

Матрос вышел из кочегарки и застыл, точно пораженный красотой внезапно открывшихся белоснежных берегов. Толоконные горы, прозванные так за рассыпчатость и чистоту песков, сияли в лучах солнца. Нежной зеленью светились над ними остроконечные северные ели. Природа Архангельского края, тихая и мечтательная, отмечала здесь буйный и цветастый праздник.

Матрос уселся на бухту каната и запел. Голос у него был чистый и звонкий, как родник.

— Наш Серега, — сказал Роберт, — радуется, что вернулся. Вот ведь какая история приключилась с парнем...

В мае прошлого года капитана «Жданова» вызвали в отдел кадров. Рядом с начальником отдела Башарин увидел босого черноглазого парнишку.

— Возьми на воспитание, товарищ Башарин,— сказал начальник отдела. — Цыганенок, понимаешь ли, убежал из табора. Учиться ему там не давали, били...

Через час Серега шел рядом с Башариным по улицам Котласа. Глядел в зеркальные витрины магазинов. Видел, как в темном стекле шагает незнакомый матрос в новенькой фланельке, из-под которой глядела полосатая «морская душа». У набережной они расстались. Капитан дал Сереге четвертную:

— Зайди в парикмахерскую. Потом на буксир...

Вся команда ждала Серегу. Капитан верил — придет.

Серега пришел. На следующий день новичок получил свой первый аванс и вернул капитану долг: протянул Башарину хрустящую сторублевую бумажку.

— Я давал тебе двадцать пять рублей, — сказал Башарин.

— Ты одну бумажку давал, я одну отдаю, — ответил матрос. — А что, не такая?

— Н-да, придется начинать обучение с азов, — пробормотал капитан.

Успеху доморощенных педагогов могли бы позавидовать квалифицированные специалисты. В машинном отделении механик объяснял Сереге принцип действия паровых машин и попутно знакомил его с начальным курсом арифметики и физики. Штурман, любитель забивать «козла», взялся с помощью домино научить Серегу считать до ста — и добился результата в течение недели. Занятия по географии и судовождению проходили в капитанской рубке.

Таковы были университеты Сергея Беляева, цыгана, порвавшего со своим табором.

Погода на севере изменчива и капризна, бывает, что солнечные тихие дни сменяются ветром, несущим с собою мокрый снег, борта буксира обрастают сосульками, и вахтенные, закутанные в плащи, клянут небесную канцелярию. Но никто не слышал, чтобы в самые трудные дни Серега проронил хотя бы слово жалобы.

— Иди в машинное, Серега, погрейся.

— Зачем иди? Это разве тяжело? Тяжело не так бывает.

Пришла осень. В своем последнем рейсе в котласский затон буксир пробивался сквозь шугу, ледяным наждаком тершую борта. На берегу Серега расстался со своими друзьями. Зиму он должен был работать в котельном цехе электростанции, получить профессию кочегара. И тут с ним случилось несчастье...

Однажды Серега получил задание — вычистить золу из топок. По узкому проходу полез он к зольному люку. За ним — девятнадцатилетний рабочий Валя Кремлев. Люк не поддавался: заклинило. Сергей решил принести кувалду. Он не рассчитал силы удара: люк открылся внезапно. Зола хлынула раскаленным потоком. Вспыхнула одежда. Превозмогая боль, Серега посторонился и пропустил к выходу своего напарника. Сам упал... Но Кремлев успел поднять тревогу.

Первым узнал о несчастье Роберт. Он помчался собирать товарищей. Через несколько часов вся команда сидела у дверей больничной палаты. Может быть, потребуется пересадка кожи?

День за днем дежурили ребята в больнице. Серега постепенно выздоравливал. В первый весенний рейс «Жданов» ушел без «приемыша». Скучно показалось ребятам.

— А я школьные учебники прихватил, — сетовал механик. — По учебникам-то сподручнее готовиться!

Серега догнал буксир в Архангельске. Из кубриков высыпала команда — встречать. В этот день кок проявил все свое искусство, приготовив праздничный торт.

— Я опасался, что ты уже не придешь к нам, — признался в тот вечер Сереге штурман.

— Куда же я денусь? — спросил тот. — Мы уж теперь все вместе...

* * *

Ровно в шесть тридцать мы входим на рейд Архангельска.

Нас встречают вызванные радиограммой два катера, помогают расставить баржи. Ребята в тщательно выутюженных клешах собираются на мостике. Может быть, удастся сойти на часок на берег, если только неумолимый диспетчер немедля не отправит буксир в обратный рейс.

Мы идем по водному коридору, у стенок которого застыли кокетливо раскрашенные морские суда. Над ними полощутся пестрые флаги с чужими гербами. Наш буксир потихоньку пробирается у их бортов — серенький, неприметный, деловитый. Он сделал свое дело — доставил этим кораблям уголь.

Большим кораблям — большое плавание. А речному колесному буксиру — от Архангельска до Котласа и обратно. Через дюжину перекатов.

Котлас — Архангельск В. Смирнов

Рисунки П. Павлинова

Их имена увековечены

Стеклянные глаза «электронного путешественника» сорок минут пристально смотрели из космической дали на невидимую сторону Луны. А когда истекли эти необыкновенные сорок минут и в последний раз щелкнул затвор фотоаппарата, автоматическая межпланетная станция по предначертанному курсу унесла к Земле бесценные снимки. Затем эти снимки приняли антенны земных радиостанций. И ученые взволнованно склонились над фотографиями скрытой от нас стороны лунного диска.

Новая география Луны рождалась стремительно. На чистую карту обратного полушария одна за другой ложились надписи: море Мечты, кратеры Циолковского, Ломоносова, Жолио-Кюри, море Москвы, горный хребет Советский.

Постепенно, день за днем, из снимков извлекались дополнительные сведения. Сопоставляя множество кадров — ведь автоматическая станция сняла целый фильм о нашем естественном спутнике, — ученые выявили новые лунные образования. Специальная комиссия президиума Академии наук СССР решила дать названия новооткрытым кратерам и циркам.

Были увековечены имена двенадцати выдающихся деятелей науки и культуры: Джордано Бруно, Жюля Верна, Герца, Курчатова, Лобачевского, Максвелла, Менделеева, Пастера, Попова, Склодовской-Кюри, Цзу Чун-чжи, Эдисона.

В разные эпохи жили эти люди, в разных областях знаний искали научную истину. Но их объединяет одно: свою жизнь они отдали прогрессу, и за это советские люди ставят им вечные памятники.

Имена ученых России, Америки, Англии, Франции, Китая, Польши, Италии и Германии стоят теперь рядом на селенографической карте, напоминая о неразделимости судеб народов и рас, объединенных в большую семью землян.

И как символ беспокойной мечты, влекущей человека за пределы достигнутого, вместе с именами ученых находится имя дерзкого фантаста Жюля Верна, чьи книги побуждали многих стремиться к разгадке сокровенных тайн Земли и Вселенной.

Д. Биленкин

На старте — планетолеты

Наступает новый период в освоении космоса — период тяжелых спутников и межпланетных полетов. Кого не волнуют сейчас перспективы полета на планеты солнечной системы, научных экспедиций в загадочные миры вселенной? Наш корреспондент попросил кандидата физико-математических наук Бориса Алексеевича Миртова рассказать о некоторых проблемах, связанных с освоением космических пространств.

— Каковы, по вашему мнению, перспективы дальнейших исследований космоса!

— После Луны, вероятно, сначала будут освоены дороги к ближайшим космическим соседям — Венере и Марсу, а затем и к более отдаленным планетам.

Первыми на разведку таинственных просторов вселенной отправятся, конечно, автоматические станции. Их «умные» приборы соберут и передадут на Землю богатейший материал. После того как первый такой разведчик, обогнув Луну, сфотографировал ее обратную сторону и передал с расстояния около 500 тысяч километров изображение на Землю, подобные «посылки» стали возможны. Но чтобы автоматическая станция могла достичь планеты, находящейся от нас на расстоянии десятков миллионов километров, надо решить задачи неизмеримо более сложные, чем полет к Луне.

Это, во-первых, детальное изучение среды, в которой будет проходить полет. Начинается он, естественно, в атмосфере Земли, причем незначительную долю полета ракета проведет в высоких слоях земной атмосферы и только потом вырвется в космическое пространство.

За последнее время благодаря специальным исследовательским ракетам, искусственным спутникам Земли и космическим ракетам, запущенным в СССР и США, знания наши в этой области значительно расширились и стали более достоверными. Результаты исследований заставили пересмотреть многие прежние представления и о верхних слоях атмосферы Земли и об околоземном космическом пространстве. Изменился взгляд на атмосферу как на тонкий слой, облегающий Землю. Оказалось, что она простирается на очень большую высоту (равную примерно трети радиуса земного шара). Выяснилось, что на этих высотах температуры порядка нескольких тысяч градусов.

— Значит, оболочка космического снаряда здесь сильно нагреется!

— Нет, высокая температура газа, зарегистрированная приборами на больших высотах, практически не оказывает действия на находящиеся там тела. Секрет в том, что плотность газа здесь очень мала. Такой сильно разреженный газ не в состоянии нагреть массивное тело (спутник или ракету), температура которого всецело будет определяться на этих высотах лишь воздействием солнечных лучей.

Спутники помогли открыть совершенно новое явление, о котором прежде никто не подозревал, — наличие вокруг Земли «роя» быстрых заряженных частиц, удерживаемых около нее магнитным полем. На высоте порядка тысячи и более километров эти частицы (протоны и электроны) образуют сферические слои, охватывающие земной шар. Внутри слоев частицы движутся с огромной скоростью вдоль силовых линий магнитного поля Земли. Детальные исследования, проведенные на космических ракетах как у нас, так и за рубежом, выяснили, что существуют две зоны таких частиц: внутренняя, расположенная на расстоянии 1 000—2 000 километров от земной поверхности (над экватором), и внешняя — на высотах значительно больших, 20 000—40 000 километров. Во внутренней зоне характерно присутствие тяжелых частиц — протонов, во внешней — электронов.

— Интересно, что дало это научное открытие для подготовки к полетам в космос!

— Здесь мы можем уже перейти к разговору о проблемах более дальнего прицела — путешествия человека в космос. Выяснено, что тяжелые частицы внутренней зоны, «налетая» на обшивку спутника, или, будем говорить, космического корабля, вызывают в ней жесткое рентгеновское излучение, вредно влияющее на живой организм. Защита от такого излучения чрезвычайно сложна. Это обстоятельство натолкнуло ученых на необходимость искать безопасные пути выхода будущих космонавтов в межпланетное пространство.

Но даже оставив позади себя пояса радиации, космический корабль не будет в безопасности. В первую очередь ему грозит встреча с твердыми частицами межпланетной материи — метеоритами. Пробивная сила этих частиц огромна. Летя со скоростью 30— 50 километров в секунду, метеорит размером всего лишь в один миллиметр может пробить лист алюминия толщиной в 3 сантиметра, а метеорит размером в один сантиметр — алюминиевую плиту толщиной в 11 сантиметров! Правда, вероятность столкновения с такими частицами крайне мала. Можно встретиться с крохотными частицами метеоритной пыли, но пока они не грозят неприятностями. Я подчеркиваю слово «пока», ибо столкновение не опасно при существующих скоростях. Дело изменится, когда скорость наших ракет начнет возрастать. А это неизбежно, так как расстояния между отдельными мирами в космосе огромны. Чтобы долететь, например, до Марса при существующих скоростях — 11 километров в секунду, понадобится около 7 месяцев. При повышенных же скоростях даже малые частицы, измеряемые долями миллиметра, будут заметно разрушать обшивку корабля, если не принять предупредительных мер.

— Какие еще трудности предстоит преодолеть при исследовании небесных тел!

— Разведчик далеких миров может испытать, например, влияние различных космических излучений. Во время долгого полета, измеряемого месяцами, а то и годами, эти излучения могут повредить «глаза и уши» — чуткие приборы, особенно «глаза» — фотографические пленки.

Длительность пребывания в космическом пространстве требует безупречной работы измерительной аппаратуры и радиоканалов командной и информационной связи. Ведь командные линии связи позволят проводить корректировку полета ракеты, а также сэкономить электропитание на станции, что не менее важно в условиях длительного полета.

Дело информационных линий — передать на Землю сведения о физических процессах, происходящих как на пути полета, так и у его цели. Без связи невозможно установить: приблизилась ли станция к планете, или прошла на большом от нее расстоянии. Совершенно очевидно, что нарушение связи частично обесценит эксперимент. А осуществить ее на расстояниях в несколько десятков и сотен миллионов километров — дело само по себе чрезвычайно трудное. Однако опыт передачи изображения лунной поверхности с расстояния около полумиллиона километров позволяет надеяться, что наши ученые и инженеры справятся и с этой нелегкой задачей.

— Какие сведения об исследуемой планете может дать станция-разведчик!

— Одна из важнейших задач станции, но вместе с тем и одна из труднейших ее задач — это получение и передача на Землю фотографии поверхности неведомого нам мира.

Специальные приборы смогут детально исследовать планету с «воздуха», даже не совершая посадку на ее поверхность. Таким путем можно получить данные о плотности, составе и температуре ее атмосферы, о плотности и температуре поверхности, о магнитных и электрических свойствах планеты и о многом другом.

Автоматические станции-разведчики должны будут очень хорошо изучить далекие планеты, а также «подходы» к ним. Планетолеты, стартующие к дальним, неизведанным мирам, пойдут по проверенным путям!

Человек мечтал о звездах

Г. Алиев из города Баку пишет: «В печати я встретил упоминание о том, что революционер-народоволец Кибальчич еще в 1881 году предложил использовать ракеты для космических полетов. Мне бы хотелось узнать об этом подробнее».

Узник оглядывает камеру. Под потолком прилепилось маленькое, забранное решеткой окно. В окне краешек луны. Даже ее холодный свет кажется узнику приветом свободы, жизни. Последние дни. Еще неделя — и эшафот.

Сколько планов остались невыполненными!

Все силы поглотила борьба. И вот теперь в его распоряжении осталось несколько дней, и надо успеть сделать то, на что не хватило всей жизни, надо успеть...

Прежде всего — этот летательный аппарат. У него давно родилась мысль: нельзя ли построить летательный аппарат, который мог бы унести человека далеко от Земли — к Луне, той Луне, что виднеется за окошком, к звездам.

Николай Кибальчич садится за стол и долго, напряженно вычисляет что-то на клочке бумаги, невидящим взором смотрит в темный провал окна.

Надзирателя разбирает острое любопытство. Вот уже два часа этот странный узник что-то пишет. Завещание? Письмо кому-нибудь? Тюремщик неслышно входит в камеру, заглядывает из-за спины узника на стол. Глаза его округляются. Чертеж какой-то машины... Уж не задумал ли узник с ее помощью упорхнуть на волю?

Кибальчич увлечен. Именно здесь, в одиночной камере, пришла уверенность, что летательный аппарат создать можно. Лишь бы хватило времени все продумать, рассчитать.

Кибальчич вздрагивает и вскакивает со стула: он только сейчас заметил надзирателя. Что, опять на допрос? Нет? Слава богу, ведь дорога каждая минута. Кибальчич задумчиво ходит по камере. Какая сила поднимет аппарат? Нужно найти, нужно заставить себя думать, если нет опыта. Как нет опыта? Кибальчич замирает.

А взрыв, взрыв пороха, пироксилина? Кто-кто, а уж он знает, что это за сила! Он изготовил мину, взрыв которой сбросил под откос царский поезд. Метательный снаряд, сконструированный им, убил Александра II. Да, порох, и ничто иное, должен двигать летательный аппарат, который устремится в небо. Но каким образом заставить пороховые газы отдавать энергию постепенно, продолжительное время?

В камере погасили свет, пришлось лечь. Голова устала, трудно сосредоточиться...

Ракета! Только ракета поднимет человека в космос!

Если спрессовать из пороха цилиндр и зажечь с одного конца, то огонь охватит его не сразу, а будет распространяться сравнительно медленно. Поместим цилиндр в стальной патрон без дна и проделаем в пороховой массе сквозной канал. Образующиеся при сгорании газы будут вытекать в одном направлении, в свободное отверстие. Возникнет реактивная сила. Ракета полетит.

Рассвет застает Кибальчича за работой. Теперь он спокоен, внутренне собран. Нет справочных таблиц: придется ограничиться описанием общей идеи. Если она верна, то найдутся люди, которые построят аппарат.

Несколько минут узник раздумывал над чертежом, который он набросал на бумаге, потом начал быстро писать:

«Вот схематическое описание моего прибора: в цилиндре А, имеющем в нижнем дне отверстие С, устанавливается по оси, ближе к верхнему дну, пороховая свечка К. Цилиндр А посредством стоек N, N прикреплен к средней части платформы Р, на которой должен стоять воздухоплаватель...»

Это главное, это идея. Техники поймут, усовершенствуют, придумают приборы для управления. Перо быстро, стремясь успеть за ускользающими мыслями, бегает по бумаге:

«Находясь в заключении, за несколько дней до своей смерти я пишу этот проект. Я верю в осуществление моей идеи, и эта вера поддерживает меня в моем ужасном положении.

Если же моя идея после тщательного обсуждения учеными-специалистами будет признана исполнимой, то я буду счастлив тем, что окажу громадную услугу родине и человечеству. Я спокойно встречу смерть, зная, что моя идея не погибнет вместе со мной, а будет существовать среди человечества, для которого я готов был пожертвовать своей жизнью».

Процесс над революционерами-народовольцами, убившими Александра II, открылся 26 марта.

Подсудимых приводят, допрашивают, уводят. Зал, заполненный избранной публикой, просеянной сквозь жандармское сито, то затаенно молчит, то глухо рокочет. Сверкают эполеты, вицмундиры, звякают шашки конвоиров.

Вот и приговор. Желябов, Перовская, Михайлов, Кибальчич, Гельфман выслушивают его спокойно.

Адвокат говорит о Кибальчиче, что, когда он явился к заключенному, его поразило, что тот был занят делом, ничуть не касающимся настоящего процесса. Он был погружен в изыскание какого-то воздухоплавательного снаряда. Свои материалы об этом изобретении он передал начальству.

Кибальчич ждал ответа ученых. Ждал 28, 29, 30 марта. До казни осталось три дня. Ответа не было. Кибальчич не просил о помиловании, не подавал кассационных жалоб, а ждал решения экспертов. Он надеялся, что его аппарат откроет людям космические просторы.

...31 марта Кибальчич снова склонился к столу. Как легко разрабатывался проект и как трудно написать несколько строк его сиятельству министру внутренних дел!

«По распоряжению Вашего сиятельства, мой проект воздухоплавательного аппарата передан на рассмотрение технического комитета. Не можете ли, Ваше сиятельство,

сделать распоряжение о дозволении мне иметь свидание с кем-либо из членов комитета... не позже завтрашнего утра или, по крайней мере, получить письменный ответ экспертизы, рассматривавшей мой проект, тоже не позже завтрашнего дня...»

До завтрашнего и не позже. Если у экспертов есть сомнения, вопросы, нужно иметь хотя бы день-два, чтобы обдумать их и дать ответы. Как томительно тянется время, как гнетут неизвестность и одиночество!

Его сиятельство прочел прошение, позвонил, передал секретарю. В деле Кибальчича появилась еще одна бумажка, на которой стояло «Приобщить к делу от 1 марта». К ней был подшит конверт, в котором лежал проект. На нем той же рукой было написано: «Давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки».

Казнь Кибальчича состоялась 3 апреля 1881 года. Но идея замечательного ученого, идея полета человека в космос не погибла.

Прошло несколько лет, и ее снова выдвинул Циолковский.

А 4 октября 1957 года в СССР был произведен успешный запуск первого спутника Земли. За ним последовали другие советские спутники и лунники. Они проложили дорогу к межпланетным путешествиям, и наши современники — свидетели того, как освобожденный и сознательный труд нового, социалистического общества делает былью самые дерзновенные мечты человечества.

В. Прокофьев

День Ханоя

Ханой просыпается очень рано, когда улицы города хранят ночную прохладу, когда лучи солнца еще не расплавили мягких серых полутеней. Короткий тропический рассвет заполняется разноголосым шумом: задорные крики ребят, бегущих в школу, гудки автомобилей и звонки многочисленных велосипедов, на которых ханойцы ездят на работу.

«Солирующим» звуком в этот утренний концерт вступает сухой дробный перестук деревянных сандалий, похожий на щелканье кастаньет. Разносчицы выбирают место побойчее, чтобы разложить свой нехитрый товар, умещающийся в двух плоских корзинах, подвешенных к бамбуковому коромыслу.

И на углах улиц возникают импровизированные закусочные: в корзине вареный рис, на крышке корзины, сделанной в форме плоского блюда, — различные приправы, а в другой корзине — палочки и чашки для еды. То один, то другой прохожий присаживается возле корзин на корточки и с аппетитом завтракает.

Уличные парикмахеры пристраивают зеркальца к дереву или к стене. И вот уже их раскладные стулья готовы принять клиентов.

Начинается деловой день на фабриках и предприятиях, в аудиториях университета столицы Демократической Республики Вьетнам. В этом городе многие учатся, как, впрочем, и во всей стране. Под школьные помещения нередко используются храмы и пагоды, которых в Ханое немало. Парты стоят рядом с пестрыми статуями буддийских святых, а учитель, случается, оказывается бывшим священником этого же храма, окончившим курсы переквалификации.

Тем временем открываются двери множества лавок. Они служат одновременно и жильем для хозяев и мастерской, где изготовляется товар. Над обширнейшим центральным рынком Донг Суан, вокруг которого сложился около полутора тысяч лет назад сам город, висит неумолчный гул.

Здесь продаются щедрые дары вьетнамской земли, ее рек и моря. Рис, водяной шпинат, чесночный лук, бананы, плоды дынного дерева — папайи, ребристые карамболи — они похожи на зеленый болгарский перец,— рыба, креветки, осьминоги.

Спозаранку из ремесленных кварталов города доносится перезвон молотков о наковальни, стук ткацких станков, визг столярных пил.

Все выше поднимается над городом солнце, становится жарко. Хочется пить. Пожалуйста, к услугам прохожих прохладный ароматный сок сахарного тростника. В ящике тележки лежат нарезанные сочные стебли в два-три пальца толщиной. При помощи ручного пресса продавец выжимает сок в стакан.

Приближающийся полдень несет свои заботы хозяйкам. Продукты куплены, надо готовить обед. Женщины промывают рис, чистят овощи и рыбу. И вот уже с открытых очагов на заднем дворе дома ползет по улицам запах вареного риса, острых приправ.

В половине двенадцатого раздается пронзительный гудок сирены, возвещающий всему городу, что настал обеденный перерыв. Рабочие, служащие, студенты — все выкатывают из стоек велосипеды и отправляются по домам. Трамваи, «навьюченные» гроздями пустых корзин, везут крестьян от рынка к вокзалу.

Солнце клонится к закату. В этот час особенно хорошо клюет рыба. На берегах озер, которые так украшают Ханой, собираются любители рыбной ловли.

В самые жаркие часы предприятия и учреждения Ханоя не работают. Улицы города пустеют. Воцаряется тишина. Этот отдых — его здесь любят называть испанским словом «сиеста» — длится до 2 часов дня, после чего работа возобновляется до 5—6 часов.

А вечером все ханойцы снова на улицах. Особенно оживленно в центре, на набережной. Это главная, парадная улица Ханоя, опоясывающая озеро Возвращенного меча.

К семи часам вечера уже совсем темно. Над озерами проносятся тени летучих мышей. В кружевной листве пальм огоньки светлячков перемешиваются с далекими звездами. А на улицах — россыпь электрических огней.

Часам к десяти голоса улицы постепенно смолкают. Притихший город спит, только цикады безумолчно звенят в густых ветвях баньянов.

С. Арутюнов, А. Мухлинов

Фото авторов и А. Фельнагеля

Бен Бурман. В стороне от автострады

«В стороне от автострады» — так называется книга путевых записок современного американского писателя-очеркиста Бена Бурмана. В первой главе своей книги — «Речные люди» — Гурман описывает несколько дней, проведенных им на реке Миссури. Эта река протекает в самом центре Америки, почти на равном расстоянии от Тихого и Атлантического океанов. Автор хочет найти в США середины XX века ту Америку и тех американцев, о которых писали Марк Твен и Джек Лондон. Зарисовки Бурмана довольно бесхитростны. Он как бы говорит читателю: «Мое дело — записывать то, что я вижу и слышу, а вы уж сами делайте выводы».

Буксир «Франклин Д. Рузвельт», более известный речникам под именем «Бродячая Рози», медленно двигался вверх по темной Миссури, толкая длинную вереницу барж от Сент-Луиса к Омахе. Два больших прожектора, установленных на носу буксира, освещали воду перед нами, выхватывая из темноты то светлые метки буев, то уродливые коряги на берегу.

Внезапно где-то под баржами раздался грохот. Буксир накренился так сильно, что я чуть не упал на пол рубки. Слышно было, как корпус судна заскрежетал по песчаной отмели. «Рози» словно намертво встала посредине потока.

Лоцман, стоявший у руля, крепко выругался и рванул штурвал.

— Только вчера поставили буи. Глубина была двадцать футов, — проворчал он, — а сейчас что? Сейчас здесь так мелко, что пескарю нужно встать на голову, чтобы намочить жабры.

— Одно слово — Миссури. Худшая река в мире.

Это сказал из темноты смазливый молодой матрос по прозвищу «Младенец».

Лоцман заставил буксир развернуться.

— Когда крысы в Сент-Луисе узнают, что пароход должен идти по Миссури, они сбегают. У них больше понятия, чем у нас.

Младенец кивнул.

— Однажды я видел, как крысы сбежали с нашей посудины. Она так часто натыкалась на косы, спускаясь от Омахи, что когда мы остановились в Канзас-Сити, все наши крысы дружно устремились маршем на берег. Так и ушли в два ряда, как будто на параде четвертого июля.

«Рози» миновала, наконец, отмель.

Прожектора снова впились в лесистую мглу на берегу, причем лучи то и дело перекрещивались, как руки пианиста.

Обычно сдержанный, капитан сейчас был похож на акробата.

Он извивался у рулевого колеса, вынужденный ежесекундно менять курс. В его движениях не было ничего от той спокойной лени, которая отличает лоцманов Миссисипи. Те установят курс на мерцающий вдали маяк и дремлют, не считая часов. Яростное течение Миссури не позволяет ни на мгновение забывать о бдительности. Баржи снова скрипнули по дну. Буксир содрогнулся, но выдержал.

Круглолицый палубный матрос, которого все называли Толстяком, принес кофе.

— Капитан, — спросил он, — как скоро мы рассчитываем обернуться до Омахи и обратно? Меня в Сент-Луисе ждет девушка.

— Через две недели, если вода подымется. Если же воды не будет, придется следующей весной сеять пшеницу вокруг этих барж.

Младенец выглянул в окно.

— Кажется, идет вода. Но если это так, то из-за дождя течение будет таким быстрым, что нас разобьет на куски у мостов. Как «Миннесоту».

— Вот почему я и не вижу никакой пользы от этой реки, — сказал Толстяк. — Пусть иногда нам и удается подняться вверх. Но уж тогда наверняка застреваем при спуске. Вот оно что.

— Да, именно из-за спуска все лоцманы на Миссури умирают молодыми, — согласился Младенец.

.Час за часом мы плыли мимо берегов, заросших зелеными ивами и хлопчатником. Временами домик фермера врывался в зеленую монотонность леса; горластые дети провожали нас вдоль берега и отчаянно махали вслед.

Какой-то одинокий рыбак захватил пригоршню воды и жадно пил.

— Ничто не сравнится с водой реки Миссури, — прокомментировал эту сцену Толстяк. — Излечивает вас быстрее всякого доктора. В Уэйверли ребятишки схватили какую-то заразу, и доктора уже собирались прикрыть школы. И вот один из мальчуганов пошел искупаться в реке. Когда он вылез обратно, от его болячек не было и следа, Тогда все остальные поступили так же. Большие доктора в Сент-Луисе говорят: «Кто пьет воду Миссури, не умрет до восьмидесяти».

— Прекрасная вода, — согласился капитан Ред. — Но по-настоящему ее нельзя пить. Ее нужно есть ложкой. Как шоколадный пудинг.

Снова спустилась ночь. «Рози» осторожно продвигалась по реке от буя к бую, как будто участвовала в какой-то странной игре, где нужно дотрагиваться до предмета через определенные интервалы времени.

Внезапно капитан Ред почти остановил машину. Он беспокойно всматривался в темную реку.

— Что-то неладно впереди. Буи исчезли. Узкое место к тому же. И скалы. Разобьет корпус в черепки.

Младенец — он вставлял новый уголек в прожектор — сказал:

— Наверное, здешние фермеры поотрезали половину буев на свиные корыта. Ни из чего другого не сделаешь такого корыта, как из хорошего буя.

— Нам придется обращаться со скалами так, как мы это делали до того, как появились речные знаки. Мы просто будем их вынюхивать.

.Прошло несколько дней пути.

Как-то ночью зарево света впереди обозначило место, где находится город Джефферсон-Сити, столица штата Миссури. Вдоль берега вытянулся длинный двор тюрьмы.

На секунду луч прожектора коснулся каменной стены тюрьмы и зарешеченных окон. Хотя было уже давно за полночь, некоторые заключенные увидели его и салютовали нам, зажигая и гася свет в камерах, — трогательная попытка установить хоть какую-то связь с миром, от которого они были отвержены.

.Я отправился на ялике в приятный маленький городишко Бунвилл и возвратился с речным инспектором, который должен был сопровождать нас в дальнейшем пути.

Вскоре мы расстались с нашим капитаном и лоцманом. Владения капитана Реда не простирались дальше Канзас-Сити, и его забрал к себе встретивший нас буксир «Том Сойер» — родной брат «Рози».

Новые лоцманы — капитан Арчи Хау и капитан Барни — были отмечены шрамами многих лет работы в верховьях реки.

Капитан Арчи, высокий, ладно скроенный миссуриец, на первый взгляд выглядел чересчур важным, но на деле оказался одним из тех закоренелых остряков старой закваски, которые прославили свой родной штат.

— Река все мелеет, — заметил он, когда судно задело за дно в ту самую минуту, как он взял штурвал. — Дело плохо. Настолько плохо, что вчера мне пришлось заставить одну хозяйку вылить обратно в реку ведро воды. Она взяла его для стирки. Нам не избежать неприятностей, если вода не прибудет.

Речной инспектор подошел к рулям управления.

— Арчи, не вздумай вести судно по этим буям. Река сдвинула их с тех пор, как они были установлены. Считай черные буи за красные, а красные за черные. И не принимай во внимание белые флаги. Все изменилось, все.

Капитан повернул буксир в направлении, указанном инспектором. Секунду спустя под корпусом раздался знакомый треск, и тут же нашим нервам пришлось пережить еще одно зловещее испытание.

Инспектор вознегодовал.

— Сам вчера утром вымерял здесь фарватер. И дна не было.

Капитан Арчи дал задний ход:

— Только одно плохое место есть на Миссури (Существует много проектов обуздания Миссури. Один из них предусматривает создание специального Управления долины Миссури и проведение целого комплекса работ по развитию прилегающего района. «Создание Управления долины Миссури и его деятельность явились бы величайшим общественным мероприятием мирного времени в американской истории», — заявил американский писатель и географ Джозеф Кинси Говард.

Еще в 1944 году в конгресс был внесен законопроект, предусматривающий создание управления. Деньги на его осуществление возместились бы с лихвой: наводнение на Миссури в одном только 1947 году причинило убыток в 900 миллионов долларов, В районе, где, по свидетельству американского публициста Джона Гантера, «только 16 из 100 миссурийских фермеров могут включить у себя электрический свет», может быть построено несколько гидростанций.

Но законопроект после нескольких лет борьбы был отвергнут конгрессом. 167 электрических компаний, боясь падения цен на электричество, объединились в борьбе против законопроекта. (Прим. ред.)). То самое, что начинается у истока и кончается в устье.

Вышла кроваво-красная луна. Ее свет придал окружающим облакам совершенно зловещий вид. При свете луны я различил Толстяка, задумчиво уставившегося в темноту.

— Когда мы вернемся в Сент-Луис, капитан? Я хочу увидеть мою девушку.

— Если не прибудет вода, ты вернешься дряхлым стариком!

Впереди появился мост, мрачный и грозный. Капитан Арчи нацелил на него буксир, как опытный стрелок наводит ружье. «Рози» упрямо пробивалась под низким пролетом моста, в то время как сильное течение пыталось направить ее прямо на опору.

Я напряженно следил за этой борьбой, пока мы не миновали мост.

Капитан Арчи оглянулся назад.

— Брат гробовщика,— заметил он.

— Мост Сибли устроил «Миннесоте» прекрасные похороны, — сказал Толстяк.

Мы увидели останки «Миннесоты» на отмели, искореженный остов с таинственной рубкой, где, как утверждает легенда, теперь собираются мертвые капитаны; затем прошли под мостом Сибли, ужасом миссурийских речников. На мосту еще были заметны глубокие рубцы в том месте, где «Миннесота» ударилась об опору.

Возле землечерпалки, стоявшей поодаль, несколько яликов искали тело матроса, упавшего за борт.

— Если бы я получил десять долларов за каждого матроса, чье тело уплыло вниз по реке, Джон Д. Рокфеллер снял бы передо мной шляпу, — заметил Толстяк.

Показался небольшой городок Майами, известный тем, что в прежние годы местный суд давал развод паре, которую он же сам ранее напутствовал в жизнь при помощи довольно оригинального метода — судья читал текст брачной церемонии наоборот.

.Когда я проснулся на заре следующего дня, мы были пришвартованы к пристани Канзас-Сити.

Команду на берег не отпустили: стоимость рейса была слишком велика, чтобы прохлаждаться. Мы отцепили часть барж и поспешили с остальными к Омахе.

.Теперь мы плыли по необитаемой реке. Вокруг нас не было ничего, кроме густой коричневой воды.

В полдень буксир приблизился к скалистому утесу, у подножия которого кипела вода. Не успели мы опомниться, как буксир закружило и потянуло прямо в водоворот.

Капитан Арчи быстро дал задний ход. Но с тех пор как я появился на борту, машины почему-то стало часто заедать. И на этот раз они отказывались повиноваться. Мы неуклонно приближались к скале. И лишь в самую последнюю секунду, когда столкновение казалось неизбежным, лопасти неохотно заработали. Судно справилось с течением, и мы вышли в широкий плес.

— Чуть-чуть, — заметил я.

Капитан Арчи окинул Меня странным взглядом.

— Если это называется «чуть-чуть», что же вы скажете на обратном пути?

В Омаху мы прибыли перед самым полуднем. О близости города сначала сообщили гудки локомотивов и рыки массивных грузовиков. Затем потянулись унылые ряды складов. И, наконец, открылся сам город, который напомнил мне Канзас-Сити величественными храмами элеваторов.

Мы забрали баржи с зерном и в тот же день отправились в обратный путь.

.Мы быстро шли вниз по реке. Шумели волны, звонко разбиваясь о корпус судна. В рубке я узнал, что буксир идет со скоростью шестнадцать миль в час. Только вчера мы тащились мимо этих же берегов, делая в час от силы две с половиной мили.

Капитан Барни, спокойный, философски настроенный партнер капитана Арчи, стоял у штурвала. Он изучал далекие тучи, громоздившиеся у горизонта. Тучи напоминали рулоны черного вельветового ковра.

— Мы летим, — сказал Барни. — И похоже на то, что будем лететь еще быстрее. В Омахе поговаривали о торнадо. Кто-то уже имеет с ним дело.

Ливень нагнал нас в полдень. Около Литл-Немахи в реку с берега срывался бурлящий поток. Он был настолько стремителен, что почти перегородил течение. Когда мы врезались в него, судно накренилось, вздохнуло, но тут же выпрямилось и понеслось еще быстрее.

Капитан Арчи, вставший на вахту, пожирал счастливыми глазами картину разбушевавшейся стихии.

Река стала черной от массы плывущих бревен. Они то и дело сталкивались с буксиром. Речники дали им странное прозвище — «винтовой инспектор». Такие бревна могут сломать лопасти винта и надолго вывести судно из строя.

Дождь кончился. Но наш безудержный бег не замедлился, и мы стремительно пронеслись мимо Руло, Сент-Джозефа, Атчисона.

Показавшаяся вдали землечерпалка напомнила о близости мостов. Она стояла на якоре у самого берега рядом с маленьким буксиром, который тратил все свои силы на борьбу с течением. Лоцман буксира, увидев наше приближение, впал в панику. Как ни старался он справиться с рулевым колесом, оно упорно не желало повиноваться. Вместо того чтобы отойти в сторону, суденышко беспомощно трепыхалось прямо на нашем пути. Для нас свернуть в сторону было уже невозможно. Столкновение стало неизбежным.

Между буксирчиком и землечерпалкой оставался проход как раз в ширину нашего судна. Капитан Барни, снова вставший у штурвала, решил испытать эту единственную возможность и направил судно прямо в проход. Увидев это, рабочие с землечерпалки опрометью бросились на берег. «Рози» с ходу вошла в узкую щель. Ее борта почти соприкасались с буксиром и землечерпалкой. Если бы в зазоры, оставшиеся с каждой стороны, кто-нибудь решил просунуть спичку, она бы вспыхнула, разогретая трением. Капитан Барни улыбнулся, услышав мой облегченный вздох.

— Вот это действительно настоящий миссурийский вальс, — сказал он.

Впереди показался железнодорожный мост. Он не был разведен. Капитан Барни дал длинный свисток, предупреждая дежурного на мосту о нашем подходе. Никакого эффекта. Мост быстро приближался, но в будке дежурного было по-прежнему тихо.

Барни побледнел от ярости. Он еще раз гневно рванул сирену.

— Эти мостовщики могут взбесить кого угодно. Тут за одним мостом наблюдает человек, который увлекается джазом. Он, видите ли, играет по вечерам в местном оркестре. Так нам однажды пришлось всей командой идти на танцы, чтобы вытащить его оттуда.

Течение упорно несло нас к мосту. Капитан Барни направил буксир к берегу и с трудом удерживал его.

Наконец дежурный появился и развел мост. Освобожденное судно радостно рванулось в поток.

И снова города и поселки понеслись мимо нас. Путешествие, совсем недавно потребовавшее многих дней, теперь измерялось часами.

Были еще мосты, и были мели. Каждую четверть часа Миссури подносила нам новый подарок. Внутри судна то и дело с грохотом падали какие-то предметы. Ночью мне не раз приходилось использовать всю свою ловкость, чтобы удержаться на койке. Утром миновали Канзас-Сити.

Капитан Арчи, стоявший у штурвала, весело наблюдал за убегавшим берегом.

— Побьем все рекорды. Считай, прибавка у нас в кармане.

Через полчаса я заметил, что течение начинает слабеть. Оно исчезало на глазах. Вместо него повсюду выглянули огромные отмели.

Когда я вернулся в рубку, лицо у Арчи было мрачным.

— К черту прибавку, — сказал он.

На другой день мы то и дело садились на мель. Толчки следовали один за другим, как во время хорошего землетрясения. Ходить по трапу стало опасно. А вокруг нас все было исполнено безмятежности. Стая пеликанов, прилетевших с залива, долго следовала за нами. Из леса на берег вышел олень и спокойно рассматривал нашу процессию. Кажется, ему было скучно.

К вечеру появились признаки близости Сент-Луиса. Все чаще на берегах попадались группы пестро одетых людей, раскинувших лагеря пикников. На реке появились гоночные лодки.

— Встанем в док Сент-Луиса через два часа, — сказал Арчи.

В тот же момент раздался страшный скрежет, заставивший нас содрогнуться. Судно покачнулось, вздрогнуло и остановилось.

Капитан Арчи выругался и выключил машину. Матрос, прибежавший снизу, сказал:

— Влипли здорово, сидим как в бетоне.

Коварная Миссури подставила нам ножку в последний момент. Я подумал о всех судах, которые порой неделями сидят в плену у Миссури, тщетно дожидаясь подъема воды. Кто знает, как долго суждено простоять нам.

Капитан Арчи стал действовать. Прежде всего нужно было установить силы противника. Два матроса, взяв шесты, принялись измерять глубину. На Миссури не принято мерить саженями.

Поэтому здесь не услышишь криков: «марк твен» (Термин для обозначения глубины фарватера, равной двум морским саженям. Американский писатель Марк Твен (Сэмюэл Клеменс), который в молодости работал лоцманом на Миссисипи, сделал этот термин своим псевдонимом.) . На Миссури пользуются другими мерами — футами и даже дюймами. Меньшая точность может привести к неприятностям.

— Пять футов! — пронзительно

закричал матрос с правого борта.

Его голос добежал до берега и рассыпался эхом.

— Пять с половиной, — нараспев отозвался левый борт.

— Четыре с половиной, — утверждал правый.

— Семь, — возражал левый.

Они шли от кормы к носу, разыгрывая свой странный дуэт, а капитан Арчи стоял не шевелясь, наблюдая, прислушиваясь.

Он был похож на доктора, ставящего последний диагноз перед серьезной операцией.

Матросы закончили свой обход. Арчи подошел к штурвалу. Он дал сначала «полный вперед», потом потянул судно назад, затем попытался направить его влево, и снова вперед, и тут же резко назад, и вправо, и так без конца. Массивные баржи, наконец, ожили. Арчи воспользовался этим, и скоро наш буксир метался между берегами, как гигантский маятник. Мы застревали снова, и капитан опять начинал вести борьбу. Пока он работал, на нас откуда-то обрушились полчища комаров и москитов. Казалось, что они понимают безвыходное положение буксира. Так акулы и другие хищники моря чувствуют беспомощность терпящего бедствие корабля.

Снова и снова буксир трогался с места и снова и снова застревал.

Внезапно какой-то новый шум донесся из-под днища, и с ним пришло чувство облегчения.

Капитан Арчи вытер потное лицо.

— Мы свободны, — сказал он.

Он повел буксир вперед медленно, осторожно выбирая путь, как выбирает его медведь, пробираясь через предательское болото.

Далеко впереди я увидел пляску прожекторов. Это были огни огромных буксиров с Миссисипи. Едкие запахи химических заводов Сент-Луиса разнеслись над водой.

Капитан Арчи дал три долгих свистка, предупреждая о входе в Миссисипи. На его осунувшемся лице заиграла улыбка.

— Самое быстрое плавание к Омахе за долгое время, — сказал он. — Мы опередили воздушную почту.

Ниже по течению Миссисипи я мог разглядеть огни Сент-Луиса, города, который долгое время был отправным пунктом колонистов, уходивших на Запад. Я посмотрел на огни отелей, в которых когда-то останавливался, и подумал о том, что, наверное, никто из обитателей этих отелей не знает, что и сейчас, совсем рядом с ними, на реке Миссури, живут и трудятся люди, которые ни храбростью, ни упорством не уступают своим далеким предкам.

Перевод А. Ефремова

Рисунки А. Голяховской

Охотничьи басни

В первом номере нашего журнала за 1958 год была опубликована статья И. Акимушкина «Змей-Горыныч» из Лох-Несса». С тех пор в редакцию пришло много писем, в которых читатели просят рассказать о дальнейшей судьбе этого странного существа, обитающего, по слухам, в небольшом шотландском озере. Однако тайна лох-несского «змея» — это лишь часть большой загадки. Подобные сообщения о странных водяных чудовищах поступают и из других стран. Ими заинтересовались многие ученые. В седьмом номере «Вокруг света» за 1959 год была помещена статья немецкого исследователя К. Петцольда, который, как он пишет, лицом к лицу встретился в лесах Африки с «мабо-мабо-абба» — гигантской рептилией неизвестного вида. За рубежом большой популярностью пользуются книги бельгийского зоолога доктора Б. Эйвельмаиса, английского натуралиста Фрэнка Лейна и американца Вилли Лея, посвященные загадочным существам животного мира. Книга Б. Эйвельманса в сокращенном переводе выйдет в этом году в издательстве «Детский мир».

Выполняя многочисленные просьбы наших читателей, мы публикуем статью кандидата биологических наук И. Акимушкина, в которой приводятся некоторые новые данные о лох-несском «чуде», а также рассказывается об африканских «драконах» — двойниках лох-несского «змея».

Несси не одинок!

Вопрос о лох-несском чудовище до настоящего времени остается открытым. Не раз делались попытки установить «личность» загадочного Несси, как называют легендарного обитателя Лох-Несса местные жители. Говорят, что даже знаменитый покоритель океанских глубин Вильям Биб собирался якобы опуститься на дно Лох-Несса в своей батисфере. Но идея эта так и не была осуществлена: вода в озере слишком мутная, и на расстоянии всего нескольких метров уже ничего не видно. Поэтому английские ученые, пытающиеся сейчас установить причины столь упорных слухов о чудовищном обитателе Лох-Несса, отказались от услуг аквалангистов. Решено «ощупать» озеро с помощью эхолота.

Между тем мнение специалистов все больше склоняется к признанию существования Несси. Крупный английский зоолог доктор М. Бартон в своей статье, опубликованной в феврале этого года, на основании анализа свидетельских показаний высказывает предположение, что, возможно, под именем Несси «скрывается» гигантская беспанцирная черепаха, по образу жизни близкая к доисторическим плезиозаврам.

Шотландские власти уже поспешили объявить Несси persona grata, и отныне никто не смеет ни убивать, ни причинять ему вреда. Есть надежда, что в самое ближайшее время наконец-то будет разрешена эта одна из самых «шумных» тайн природы или человеческой фантазии.

Но тайна Несси — лишь частица большого и интересного вопроса о возможном существовании на земле допотопных чудовищ. С разных концов земного шара — из Австралии, Новой Гвинеи, Якутии, Африки — приходят сообщения о таинственных ящероподобных созданиях, скрывающихся якобы в глубине уединенных озер и в лесных дебрях.

В Австралии это «буньип» — водяное чудовище очень неопределенного облика, в Новой Гвинее — фантастический «pay» — помесь стегозавра с бронтозавром.

Недавно в адрес Якутского филиала Академии наук СССР пришло письмо от начальника геологической партии Восточно-Сибирского филиала АН СССР Виктора Александровича Твердохлебова. В нем рассказывается о том, что автор письма и техник Башкатов увидели плывшее по середине озера Ворота в Оймяконском районе большое Животное. На фоне воды был отчетливо виден узкий гребень. На голове выделялись два симметричных пятна овальной формы. Очевидно, это были глаза. Расстояние между ними составляло не менее двух метров.

Характерно, что эта встреча произошла неподалеку от другого озера — Лабынкыр. В нем, как рассказывают жители ближайшего к озеру поселка Томпор, обитает чудовищное животное, которое якуты называют чертом.

Якутское чудовище, вероятно, относится к семейству дельфиновых, разъясняет заместитель председателя президиума Якутского филиала АН СССР Н.В. Черский. Вместе с тем не исключена возможность, что таинственный якутский зверь является потомком древних чудовищ, населявших землю 60—70 миллионов лет назад.

Гораздо богаче событиями история другого водяного дракона по имени «лау», «шипекве», «либата», «мокеле-мбембе» или «аилали». Много имен у этого дракона. Легенды о нем распространены на огромной территории. Чтобы познакомиться с ними, мы должны из холодной Якутии отправиться в Африку.

Пожиратели гиппопотамов

Когда в 1907 году известный немецкий путешественник Ганс Шомбургк прибыл на озеро Бангвеоло в Северной Родезии, его поразило, что в этом огромном водоеме с болотистыми, заросшими камышом берегами не водятся бегемоты. «Ведь это идеальное место для их обитания», — подумал он.

Шомбургк поделился своими соображениями с местным проводником, и тот объяснил, что в озере водится хищное животное, которое истребило всех гиппопотамов. Через 25 лет, во время своего восьмого путешествия в Африку, Шомбургк убедился в том, что рассказы об убийце бегемотов все еще живут на берегах Бангвеоло.

А когда Ганс Шомбургк прибыл на озеро Дилоло (в восточной Анголе), то и здесь он услышал рассказы о пожирателе гиппопотамов по имени «шипекве».

Возвратившись в Германию, Шомбургк рассказал обо всем Карлу Гагенбеку, на средства которого была организована его экспедиция. Но это сообщение оказалось не первым: о подобном загадочном чудовище — «полуслоне-полудраконе» — Гагенбек уже слышал и от других путешественников.

Карл Гагенбек решил, что это был один из переживших свою эпоху динозавров. А так как он всегда старался оправдать славу лучшего поставщика редких зверей, то немедленно организовал большую экспедицию к Бангвеоло с особым заданием — поймать живого динозавра! Но экспедиции не удалось попасть на озеро.

В 1913 году германское правительство направило в свои западноафриканские колонии картографическую и геологическую экспедицию под руководством капитана фон Штейна. Штейн обратил внимание на рассказы жителей Камеруна о фантастическом чудовище «мокеле-мбембе», которое держало в страхе население значительной части страны. Причем люди, жившие в разных районах, давали довольно сходные описания этого существа.

«Животное серо-коричневого цвета, с гладкой кожей, ростом оно со слона или по крайней мере с гиппопотама. Очень длинная и гибкая шея и всего лишь один зуб, но очень длинный. Некоторые говорят, что это не зуб, а рог. Хвост длинный и мускулистый, как у крокодила. К чудовищу опасно приближаться на лодках: оно опрокидывает челноки и убивает людей.

«Мокеле-мбембе» живет в подводных пещерах под обрывистыми берегами. Днем оно вылезает на берег в поисках растительной пищи. Мне показали любимое его «блюдо» — лиану с большими белыми цветами, молочным соком и плодами, похожими на яблоки.

На реке Ссомбо я видел тропу, по которой якобы это животное выходит на берег за пищей», — сообщал Штейн.

А вот еще одно сообщение о таком же чудовище, но из страны, лежащей далеко от Камеруна.

В начале нашего века, на крайнем западе Северной Родезии, на реке Замбези, существовало небольшое туземное королевство Бароцеленд. Его верховный правитель Леваника часто слышал рассказы об огромной, ростом больше слона, водяной рептилии, которая живет в болотах поблизости от его деревни. И он отдал приказ: всякий, кто увидит это чудовище, должен тотчас предупредить короля, чтобы тот мог посмотреть на диковинного зверя.

И вот однажды три взволнованных человека рассказали ему, что видели гигантское чудовище, которое отдыхало на краю болота. На их глазах оно поднялось на ноги и, скользя по обрыву, спустилось в воду. У чудовища длинная шея, маленькая змеиная голова и лапы, как у гигантской ящерицы.

Леваника поспешил на болото.

Там он увидел истоптанный тростник. Похоже было, что на нем лежало какое-то грузное и огромное тело. Широкая тропа вела к берегу. И там, где она спускалась в болото, мутная вода еще стекала из ям-следов, оставленных чудовищем.

Леваника был настолько поражен, что немедленно послал донесение начальнику английской полиции в Бароцеленде полковнику Гардингу, в котором сообщал о «звере с головой змеи, ростом с вагон, следы которого достигают четырех с половиной футов в ширину».

Охотники на динозавров

Сообщения о допотопных чудовищах продолжали поступать и из других мест. В озере Виктория английские офицеры заметили длинношеее, как жирафа, существо. Негры сказали, что это было «лау». Известный исследователь Африки Грант видел подобное животное у истоков Нила, а Драммонд-Гей — в озере Ньяса. Сержант Стифенс встретил «морского змея» в болотах верхнего Нила.

История африканских драконов достигла своего апогея в 1919 году, когда в газетах появились сообщения о том, что животное, похожее на динозавра, напало на инженера, работавшего на строительстве железной дороги в Бельгийском Конго. Затем оно разрушило несколько деревень и убило сотрудников американского Смитсонианского института. Прошел слух, будто этот институт объявил премию в 5 миллионов долларов тому, кто поймает динозавра живым или мертвым.

В Африку направились отряды охотников на динозавров. Одновременно спешно готовились и научные экспедиции для поисков допотопного реликта давно минувшей эпохи. Все это сопровождалось большой газетной шумихой. Официальный представитель Смитсонианского института был вынужден выступить в печати с опровержением всех этих слухов. Его письмо было опубликовано в «Тайме» 23 февраля 1920 года.

После такого скандала у газетных репортеров надолго отпало желание охотиться на динозавров.

Но вот в 1932 году две научные экспедиции — швейцарская и американская, пробираясь сквозь дебри западной Африки, вновь встретились с гигантской рептилией, «по сравнению с которой крокодил — младенец».

Руководителем американской экспедиции в Камеруне был тогда Иван Сэндерсон, ныне известный зоолог и писатель. Он сообщил, что на берегу Кроос-Ривер их экспедиция обнаружила отпечатки, похожие на следы бегемотов, но гораздо больших размеров.

Однажды Иван Сэндерсон и Джеральд Рассел проплывали на лодках мимо полузатопленных пещер, расположенных в обрывистых берегах реки. Неожиданно раздался страшный грохот. Что-то очень массивное плюхнулось в воду из одной пещеры. Сэндерсон и Рассел успели только заметить его очертания на поверхности воды. «Оно» было гораздо крупнее гиппопотама, подняло в реке большие волны и с бульканьем ушло под воду.

О подобном же чудовище сделал сообщение зоолог швейцарской экспедиции доктор Монар.

По его описаниям, животное принадлежало к пресмыкающимся, оно больше и опаснее крокодила и гиппопотама.

В одной глухой деревушке на берегу реки Чиумбе, где, по слухам, «либата» (так местные жители называли этого гиганта) появляется особенно часто, швейцарские зоологи сделали несколько попыток выследить это существо. В качестве приманки они использовали даже отравленного стрихнином поросенка. Но тщетно. «Либата», привыкший питаться гиппопотамами, не польстился, видимо, на такую мелочь, как поросячий окорок, и охотники вернулись ни с чем.

Доктор Монар писал в 1932 году: «Существование больших ящеров — потомков мезозойских рептилий — не может считаться теоретически невозможным. Хотя весь континент изъезжен сейчас вдоль и поперек, однако большинство путешественников следовали по одним и тем же маршрутам, и поэтому в Африке до сих пор еще остались неисследованные области».

И. Акимушкин

Рис. Н. Гришина

Могли ли динозавры дожить до наших дней?

Как видите, имеется немало сообщений о живых потомках динозавров, некоторые экспедиции пытались даже выследить их. А тот факт, что такие попытки оказались тщетными, доказывает лишь, что эти доисторические чудовища представляют собой большую редкость и что живут они в совершенно недоступных районах, например в огромных болотах.

Африка располагает наилучшими условиями для выживания древних животных. Ведь климат ее не менялся существенно с давних пор. Это единственный континент, большая часть которого не затоплялась морем по крайней мере уже 500 миллионов лет. Геологические изменения рельефа, которые 50 миллионов лет назад потрясли другие материки, фактически не коснулись африканского континента. Благополучно избежала Африка и оледенения, погубившего сто тысяч лет назад всю теплолюбивую фауну Европы, Сибири и Северной Америки.

Представители давно вымершего животного мира могли сохраниться в Африке лучше, чем где-либо в других местах. Надежной защитой им служили непроходимые леса, болота, пустынные скалы и устойчивый в течение тысячелетий климат.

Здесь, как в естественном палеонтологическом музее, живут многие очень древние животные. Лесное животное окапи, обнаруженное в начале нашего века в лесах восточного Конго, принадлежит к очень древней семье первобытных жираф, обитавших некогда по всей Африке, Азии и даже в Европе. Все они вымерли десятки миллионов лет назад. И лишь окапи дожил до наших дней под защитой неприступных «фортов» девственного леса.

В глуши тропического леса Центральной Африки живет и одна из древнейших антилоп — бонго, полосатая, как зебра.

В начале нашего столетия в лесах Кении была открыта гигантская лесная свинья — древнее животное, совмещающее в себе признаки диких кабанов Европы и африканских свиней-бородавочников.

Можно назвать и других представителей раннетретичной (Раннетретичный период — эпоха бурного развития первобытных млекопитающих животных, последовавшая за периодом вымирания мезозойских ящеров.) фауны, и поныне здравствующих в Африке: ящер-панголин, водяная землеройка, златокрот, похожие на тушканчиков прыгунчики, оленьки, трубкозубы, копытные «кролики» — даманы, которых Кювье назвал «носорогами в миниатюре».

Не могли ли и отдельные мезозойские динозавры и морские ящеры дожить до наших дней? Многие в этом сомневаются.

Ведь до сих пор не было поймано ни одно из этих животных, и не найдены их ископаемые остатки. Подождем новых исследований и, может быть, новых интересных открытий.

Говорящие пласты

Посмотрите на крутой берег реки. Он почти всегда размыт течением. С удивительной ясностью вырисовывается его строение — чередование пластов, их толщина, протяженность и т. п. Такой природный геологический «макет» позволяет как бы заглянуть в глубь земли. Вот почему геологи всегда очень внимательно обследуют ущелья, овраги, карьеры, шурфы — те места, где породы, слагающие земную кору, выходят наружу.

...Вооружившись компасом и геологическим молотком, изыскатель выходит в поле. Нужно обследовать великолепное геологическое обнажение — глубокий, вырытый для стройки котлован. Почва песчаник, черная глина — слой за слоем внимательно осматривает изыскатель. Вот он заметил светлый, довольно широкий пласт. Известняк! Прекрасный материал для строительства!

Прежде всего геолог измеряет толщину пласта известняка: интересно хотя бы приблизительно прикинуть, велико ли открытое месторождение. Мощность пласта обычно определяется расстоянием между «кровлей» и «подошвой» — верхней и нижней границами пласта.

Затем геолог изучает пласты, лежащие над известняком. Геолога интересует их мощность, из каких пород они состоят, как располагаются грунтовые воды. Изыскатель определяет характерные особенности каждого слоя — цвет, строение, название породы, разные включения и окаменелости.

Когда геологу более или менее становится ясен характер обнажения, он достает блокнот, карандаш, фотоаппарат и, словно художник, начинает создавать его «портрет».

На рисунке геолог должен рассказать о взаимоотношении пород, условиях их залегания. Такой «портрет» необходим для дальнейшей работы, особенно если он сопровождается описанием данного обнажения. Далее геолог отбирает хорошие, неразрушенные образцы пород и составляет к ним подробный адрес: где и когда взят образец, номер пласта и т.п.

Теперь остается только отметить место, где найдены пласты, на топографической карте или, если ее нет, сделать глазомерный набросок  местности.

Но бывает — и нередко, — что обнажение не открывает сразу выхода, скажем, каменного угля, который прячется поблизости, скрытый осыпью или слоем наносов. Тогда работа геолога усложняется — он просматривает обнажение в нескольких местах по всей его протяженности.

Довольно часто при изучении геологических обнажений внимание изыскателей привлекает своеобразная окраска некоторых пород. Причина такой природной декорации очень проста: полезные ископаемые, разрушаясь при выветривании, окрашивают в свои цвета окружающие породы.

Так, железные руды можно разыскать по красно-бурой и ярко-желтой окраске пород. Если же в земных пластах обнаруживаются синие и зеленые потеки и примазки, можно с уверенностью сказать, что где-то поблизости залегают медные руды. На возможное присутствие кобальта указывают персиково-красные цвета пород, марганца — черные, свинца — желтые.

Однако при поиске полезных ископаемых по «окраске» все же следует соблюдать известную осторожность. Ведь некоторые минералы имеют одинаковый цвет.

Геологическое обнажение — это открытая книга Земли. Но читать ее может лишь тот, кто понимает язык природы.

Отдел ведет С. Глушнев

Кто жил в пещерах Меза Верде?

В декабре 1888 года пятеро братьев Уэзерилл, охотившихся на оленей в живописных каньонах к северу от реки Манкос (штат Колорадо), сделали открытие, которое до сих пор волнует всех исследователей прошлого Северной Америки. В широких пещерах, на крутых склонах плоских, заросших лесом холмов (отсюда и их название «Меза Верде», что в переводе с испанского означает «зеленый стол») они обнаружили внушительные каменные постройки. Оставив ружья, Уэзериллы взялись за лопаты. За короткое время им удалось откопать большое количество различных предметов утвари.

Торговля найденными вещами оказалась прибыльным делом, и братья не раз впоследствии наведывались в пещеры. Вслед за ними сюда потянулись и другие любители удачи. Когда в Меза Верде появилась первая серьезная экспедиция (ее возглавлял Густав Норденшельд, родственник известного полярного исследователя), то ей пришлось работать уже на развалинах развалин.

Исследования Норденшельда и Дж. Фьюкса, раскапывавшего пещеры Меза Верде в начале XX века, приоткрыли завесу над историей их обитателей. В этой истории оказалось немало таинственного.

Начиная с VII по XII век н. э. большинство обитателей этого района жило в маленьких поселениях, разбросанных по склонам наиболее пологих холмов.

Они занимались земледелием, возделывая маис, бобы, тыкву. Из домашних животных они знали только индеек.

Основную долю пропитания составляла охота. Для охоты применялись веревочные капканы. Веревки сплетались из волокна юкки. Интересно, что одна из веревок, найденных Норденшельдом, имела в длину 500 метров.

В XII веке обитатели Меза Верде покинули свои маленькие деревушки и переселились на вершины плоских холмов, где стали жить большими колониями. Причина этого передвижения неясна, так как в новых условиях заниматься земледелием было гораздо сложнее.

В начале XIII века индейцы меза снова пришли в движение. На этот раз они избрали для поселения пещеры в обрывистых стенах каньонов. Чтобы добраться до этих пещер, им пришлось вырубить в камне тропы, то есть проделать работу более сложную, чем строительство большой деревни на вершине горы. Не меньше труда затратили переселенцы и на оборудование самих пещер, которые они перегородили! высокими каменными стенами.

Всего было обнаружено более 800 «благоустроенных» пещер. Но самое интересное заключается в том, что весь период пещерного строительства длился не больше ста лет! К 1300 году в пещерах Меза Верде и их окрестностях не осталось ни одного индейца. Они покинули свои дома за двести лет до высадки Колумба.

Куда они ушли? Вот этого до сих пор не знает никто. В этом и заключается главная тайна Меза Верде.

Эта тайна неизменно приковывала к себе внимание туристов. За последнее время Национальный парк Меза Верде посещает до двухсот тысяч человек в год. Все эти посетители, разумеется, не смогли прибавить ничего нового к изучению загадок Меза Верде, но зато не оставили ни одной травинки вокруг наиболее интересных объектов. Такое положение вещей, наконец, обеспокоило американских археологов. В прошлом году здесь приступила к работе специальная экспедиция, в задачу которой входит, помимо раскопок, восстановление развалин.

Экспедиция во главе с доктором Дугласом Осборном начала свою работу с тщательного исследования пещерного поселения, известного под именем Длинный Дом. Археологи надеются найти здесь следы, более ранних (до VI века н. э.) поселений первобытных людей. Кроме того, проводится изучение древесных колец. Таким способом хотят выяснить, не были ли связаны, перемещения индейцев с изменениями климатических условий. Однако факт интенсивного строительства оборонительных сооружений заставляет предположить, что главной причиной бегства обитателей пещер было вторжение извне. Но от каких врагов спасались индейцы меза и куда они переселились — эти вопросы остаются открытыми.

Возможно, что потомки обитателей пещер Меза Верде принадлежат к одному из племен современных индейцев пуэбло. Этот вопрос требует долгих антропологических исследований. Во всяком случае, доктор Осборн надеется ответить на него не раньше чем лет через семь-восемь.

Е. Александров

Токийский дневник

В международный аэропорт Ханэда прибывают пассажиры. Они выходят из самолетов с одним желанием: поскорее увидеть, ближе узнать Токио — огромный город, сердце Японии. Но красные неоновые буквы «Токио», сразу бросающиеся я глаза гостям, словно подсказывают: «Не торопитесь попасть в Токио! Поезжайте куда угодно, в любой другой город Японии. Настоящая Япония — это не Токио!»

Еще в Европе мой попутчик-японец дал мне точно такой же, безусловно доброжелательный совет. Однако я рассудил иначе. Правда, я не собирался, конечно, в моем путешествии по Японии ограничиться только столицей. Но ведь Токио неразрывно связан со страной. Именно здесь можно разрешить некоторые японские загадки. Многие города Японии похожи на столицу, и все же Токио — неповторимый, единственный в своем роде город, который заслуживает особого внимания.

Во время моего пребывания в городе я неизменно сравнивал Токио с Пекином. Побывав в Пекине, можно понять, почему каждый китаец мечтает хоть раз в жизни попасть в столицу. Это — город спокойствия и хладнокровия.

Ну, а Токио? Впечатление мое двойственно, как двойствен сам город; я поражен, сбит с толку. Так много здесь прекрасного, интересного, неповторимого, но в то же время столько здесь неразберихи, путаницы, противоречий. Итак, Токио.

***

Я живу на девятом этаже в гостинице «Маруноути». Но здесь нет ничего, что напоминало бы о том, что я нахожусь в Японии. Стремление походить на Запад типично для современной Японии. И в гостинице это особенно заметно. Все японское здесь устраняется с особой тщательностью. И разве только пальмы, стильные бамбуковые стулья да рисовая водка говорят о том, что вы не в Нью-Йорке или Лондоне, а именно в японской столице.

Весь обслуживающий персонал гостиницы разговаривает, конечно, на английском: говорить по-японски считается просто предосудительным.

***

Маленькие цветочницы на Гинзе не знают покоя ни ночью, ни днем. Вряд ли они замечают знаменитые плакучие ивы на улице. Мимо них проносится поток автомашин: «великие» люди торопятся на деловые свидания. А бедные маленькие цветочницы с грустью смотрят на витрины известных магазинов, где собраны самые прекрасные в мире жемчужины, но им приходится ограничиться только созерцанием.

Беспокойна Гинза, самая роскошная улица Токио, японский Бродвей. Эту улицу узнаешь издалека: маяком служит громадное облако света, окутывающее Гинзу. Рекламы, рекламы, рекламы. Они оригинальны, утонченны, расточительны. В их свете теряются темные висячие фонари на маленьких мастерских в узких переулках. Вы видите рекламы на домах, их приклеивают на окна, обвивают вокруг деревьев. А в воздухе носятся воздушные шары и драконы: они рекламируют продукцию торговых фирм. В воздухе путешествует светописьмо газеты «Асахи»: последние известия передаются безостановочно.

Огромные магазины — дэпато — открыты допоздна. «Дэпато» — это заимствованное из английского языка слово, обозначающее магазины, этажи которых соединяются между собой эскалаторами. Японские женщины — частые гостьи этих магазинов, причем чаще всего их влечет сюда чисто «спортивный интерес»: они идут в магазин даже тогда, когда ничего не могут купить. Особенно они любят «обозревать» телевизоры и стиральные машины. Я ни разу не видел, чтобы японскому покупателю предлагали что-нибудь приобрести, обычно он сам выбирает товар.

Дэпато рекламируют себя повсюду, где только можно. Рекламой нередко служит занавес в театре. Да что там занавес! Мне рассказывали о том, что один из владельцев магазина брал напрокат слона, хобот которого он использовал для рекламы.

В Токио есть улицы, на которых автомобили не могут разъехаться — витрины магазинов занимают слишком много места. Автомашины, мотоциклы, тачки, своеобразные повозки, в которых доставляют товары на дом, оттесняют рикш и велосипедистов, которые вынуждены пережидать в немногочисленных нишах в стенах домов. Улицы Токио недостаточно широки для 300 тысяч автомобилей и 15 тысяч такси, которые носятся здесь с бешеной скоростью. Водители автомашин мало считаются со своими коллегами на двухколесных «такси».

Уличное движение — большая проблема для города. Нужно, чтобы улицы были шире, а для этого в первую очередь надо убрать витрины магазинов (Это не совсем так. Главной причиной существования узких улиц в Токио является крайне высокая цена на землю. Муниципалитет неоднократно ставил вопрос о расширении улиц, но из-за недостатка финансовых средств для выкупа земли у частных владельцев он до сих пор не разрешен. (Прим. ред.)). Но на это, конечно, потребуется много времени. И проблему «решили» очень просто: рикши были оттеснены в окраинные районы столицы.

Усталые, черные от уличной пыли, опустошенные, вечно страдающие от жажды, с икрами ног, твердыми как камень, бегают рикши изо дня в день по улицам Токио. Зарабатывают они явно недостаточно для того, чтобы прокормить свою семью. Их заработка просто-напросто едва хватает на ежедневную плату за аренду коляски. А если коляска сломается, ее чинят за свой счет.

***

Я выхожу поздно вечером на улицу. Она по-прежнему залита ослепительным светом. Когда она отдыхает? «Город, которому некогда спать», — думаю я. Перед станцией метро целая толпа людей. Со свежим номером «Асахи», с влажным полотенцем перед ртом (это защита от пыли) стоят люди в ожидании закрытия. Эту ночь, как и многие предыдущие, они проведут на лестницах метро. Другие, такие же, как они, обездоленные, найдут себе приют в эту ночь на лестницах домов страховых компаний и воздушных агентств.

И все же есть в городе тихие, укромные уголки, о которых мало кто знает и которые, кажется, специально созданы для мечтателей.

Море света главных улиц не доходит до маленьких переулков, которые освещаются разноцветными фонарями. Впрочем, эти небольшие переулки постепенно исчезают. Токио растет, реконструируется. Город насчитывает 80 километров в диаметре. Чтобы проехать из одного конца Токио в другой, требуется два часа.

***

К началу второй мировой войны в Токио насчитывалось 6 миллионов человек. Затем последовало массовое переселение крестьян в города, вызванное нищетой в деревне, и два года спустя в столице насчитывалось уже 8 миллионов человек. Теперь в городской черте Токио живет свыше 9 миллионов человек, и японцы не без основания считают столицу крупнейшим городом мира.

Это юрод многочисленных университетов, высших и специальных учебных заведений, город 300 тысяч студентов, 3 тысяч буддийских и свыше 3 тысяч синтоистских храмов. Здесь более 100 ночных клубов, 3 тысячи кинотеатров, кабаре и ночных кафе. Таков Токио.

Крупные дельцы Азии вкладывают свои капиталы в 13 огромных банков Токио. Это японская Уолл-стрит. А перед биржами труда — длинные очереди безработных.

Рядом с домами мирных жителей — лагерь американских оккупационных властей, огороженный колючей проволокой. На воротах таблица на английском и японском языках: «Вход посторонним воспрещен». Это тоже Токио.

Рядом с международным аэропортом Ханэда расположен «город бедных» — Хининкупу. Покосившиеся от сильного ветра и частых бурь деревянные хижины, наполовину стоящие в воде, с деревянными заплатами. Это тоже Токио.

Канда — улица студентов. Книжные магазины с японской и европейской литературой, новой и старой, букинистической и только что изданной. Свыше 200 книжных магазинов на одной улице! Они выстроились в ряд друг за другом. Их огромные стеллажи скрывают сокровища наук. И это Токио.

Парк Сибия. Место парадов армии его императорского величества. Теперь здесь происходят митинги и манифестации. Я видел большую демонстрацию протеста сторонников движения за мир, против атомного и водородного оружия. Это тоже Токио.

***

Токио — поистине многострадальный город. Страшное землетрясение 1923 года унесло с собой 140 тысяч жизней. Было разрушено 311 тысяч домов.

Во время второй мировой войны в Токио погибло 167 тысяч человек и было ранено 2 миллиона 862 тысячи человек, сожжено и разрушено 767 тысяч домов. Город разрушался, но восстанавливался и продолжал жить.

Однако восстановление Токио ведется беспорядочно. В городе очень много одноэтажных домишек без фундамента и подвального помещения, с маленькой дверью, через которую можно пройти только в согнутом положении и которая никогда не закрывается.

Когда я смотрю с десятого этажа банка на эти маленькие домики, Токио представляется мне огромной деревней или по крайней мере загородным поселком. Здесь три четверти домов — деревянные.

За европейскими фасадами скрываются японские обычаи: циновки, подушки для сиденья, отсутствие мебели, своеобразные «камины» под полом дома.

В Китае, население которого в семь раз больше, чем в Японии, повсюду требуется рабочая сила. А Япония борется с безработицей и недостатком жилищ. Школы переполнены. Во многих из них преподавание ведется в три смены.

***

В Токио существует 7 тысяч чайных, где чашка чая стоит от 30 до 150 иен. Здесь чай пьют из простых деревянных кружек и из роскошных чашечек с позолотой. Но не благоухающим ароматом этого напитка «знамениты» чайные. Они являются основным местопребыванием преступников.

Официальная статистика зафиксировала в Токио в 1959 году 13 049 баров, ресторанов и чайных, которые открыты после полуночи. Но 35 тысяч полицейских столицы явно смотрят на них сквозь пальцы.

Такое благодушие властей развязывает руки хулиганам, ворам, убийцам, способствует росту преступности среди молодежи.

Молодые преступники объединяются и действуют под руководством старых «боссов». У многих из этих юношей на мизинце не хватает одного сустава — они отрезают его в знак верности своему «боссу».

Эти гангстерские объединения занимаются продажей девушек, грабят магазины, нападают на такси, торгуют иностранной валютой. Летом гангстеры живут в палатках, кочуя из одного города в другой. Многие юноши носят с собой самурайские мечи, старые пистолеты, ножи, велосипедные спицы, антенны, которые в их руках зачастую превращаются в опасное оружие.

В общей сложности в Токио существует 554 гангстерских объединения, насчитывающих 20 тысяч членов.

Прогрессивные организации ведут упорную борьбу с преступностью, испорченностью молодежи, но их усилия не встречают поддержки у властей.

Нужен незаурядный талант следователя, чтобы разобраться в путаном лабиринте улиц японской столицы. Собственно говоря, названий улиц здесь почти нет. Но, несмотря на это, японцы просто мастерски набросают вам план нужной улицы или переулка, по которому можно довольно свободно ориентироваться. Вот такой план я и вручил шоферу такси. Через 30 минут мы были уже на краю города, у моего знакомого, к которому я был приглашен на обед. Шофер с дружеской улыбкой протянул мне на прощание коробку спичек.

Между прочим, у меня уже довольно солидная коллекция спичечных коробок. Дело в том, что каждый продавец, владелец бара, магазина или хозяин бани непременно дарит спичечную коробку с названием своего предприятия. Это своеобразный подарок-реклама.

Мой знакомый был поражен тем, как быстро я его разыскал.

Ведь в Токио часто бывает так, что на одной улице находится два, а то и три дома под одним и тем же номером. Дом, который строится на данной улице первым, получает первый номер, следующий дом — второй номер, хотя его могут строить в противоположном конце улицы. Такая система нумерации приводит « невообразимой путанице. В ней разбираются разве только японские почтальоны.

— Осторожно, здесь дверь! — предупреждает внимательный переводчик. Но уже поздно, в голове у меня гудит. Снова (в который раз!) прихожу к выводу, что двери в Японии рассчитаны только на японцев.

Итак, я в прихожей; произношу выученное наизусть японское приветствие «Гомэн кудасай?», что значит: «Простите, пожалуйста, разрешите войти?» После чего хозяин дома встречает гостя такими словами: «Очень рад, входите! Прошу».

Все это сопровождается низким поклоном. И только затем следует японское «здравствуйте» и обмен визитными карточками.

Я с радостью принял приглашение посетить японский дом. Это бывает не так уж часто. Ведь японец приглашает в свой дом очень неохотно. Его удерживает от этого прежде всего унизительное положение женщины, которое сохранилось в некоторых домах, с другой стороны — хозяин опасается, что непривычное для европейцев сидение на циновках будет неудобно для гостей, и, конечно, немаловажную роль играют расходы на обед. Поэтому японец предпочитает встретиться с гостем в гостинице. В Японии живет немало иностранцев, которые за несколько лет так ни разу и не получили приглашение на обед в японский дом.

Иностранец, посещающий дом японца, должен соблюдать много самых разнообразных правил, неписаных законов этики, которые для японца являются непреложными, и нарушение их иностранцу не прощается.

Вхожу в комнату, сняв обувь.

Лестница, пол, двери, потолок — все это из полированного дерева. Пол покрыт циновками. Для обуви отведено специальное место (в больших домах — это пронумерованные ящики). Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь вошел в дом в обуви. Войти в комнаты в обуви — значит жестоко оскорбить хозяина дома. Я как-то слышал, что старые рабочие одного электрозавода в Нагое, которые очень страдали от произвола директора, вымещали свою обиду тем, что, приходя к директору в дом, не снимали гэта. Это было жестоким оскорблением для директора завода.

Вхожу в кеякидо (это жилая часть дома). На полу — 6 циновок. Как правило, толщина их достигает 6 сантиметров, длина 1,5 метра, а ширина — 90 сантиметров. Их плетут из соломы и обшивают по краям черной или коричневой материей.

Кстати, в Японии площадь исчисляют не квадратными метрами, а те. Один те соответствует по площади одной циновке. Если вы заказываете комнату в гостинице, нужно добавить: «Пожалуйста, комнату в 8 тё».

В японском доме вам сразу бросится в глаза естественная красота помещения: деревянная отделка стен, пола, потолка, небольшое количество украшений. Если в дворике нет настоящего сада, то его непременно заменит миниатюрный садик, в котором будут деревья и растения в цветочных горшках.

В японском доме мало мебели (она очень дорого стоит). Небольшой низкий столик, красиво отделанный сундук, несколько подушек для сидения — вот и вся обстановка.

Тонкие бумажные стены разделяют дом на комнаты. Двери в доме раздвижные, и поэтому можно легко менять размеры комнаты. В жаркое время года все стены в доме раздвинуты.

Хозяин дома показывает мне своеобразный камин, который топят в холодное время года. Конструкция его довольно проста. Одна из циновок разрезается пополам, под ней вырывается яма величиной 50X90 сантиметров. Ее выкладывают камнями. В яме лежит древесный уголь, а над ямой возвышается тонкая деревянная подставка с крышкой. С трудом веришь, что такое хрупкое сооружение не сломается от малейшего прикосновения.

Раньше, если кто-нибудь в семье умирал, то все покидали этот дом. Теперь от такого обычая отказались — ведь он обходится слишком дорого.

Ульрих Макош, немецкий журналист (ГДР)

Саянские этюды

По залитым солнцем долинам, по крутым каменистым осыпям, по ледникам и горным рекам проходит наша дорога.

Фыркают лошади, тяжело переступая в болотной жиже. Медленно расступаются старые кедры. Ближе к перевалу нас встречают игрушечные снежники, разбросанные по сине-зеленым склонам, и хмурые тучки, уцепившиеся за острые пики гор. А внизу белой змейкой вьется река.

По этой бурной реке полетят наши плоты. Исчезнут серые скалы в зеленоватых лишайниках и поляны пионов, ирисов; за песчаными косами откроются плавные сливы реки с коварными шиверами и одинокими камнями — «болванами».

***

Прошлым летом наша туристская группа совершила поход по Восточному Саяну. Мы добрались с караваном до верховьев реки Уды и спустились по ней к Нижнеудинску. Это было незабываемое путешествие. Нам дорог каждый километр пути, который мы протопали своими ногами, каждое дерево, срубленное для плота, каждый, даже самый пустяковый, порог. И теперь, просматривая фотографии и рисунки, сделанные во время похода, чувствуешь, как тебя опять тянет туда, в Саяны.

Во время путешествия наши фотоаппараты не знали отдыха. Мы «охотились» за пейзажами, и за жанровыми сценами, и за отдельными деталями.

Одинокий цветок, выросший среди скал, звонкий ручей, прыгающий по камням, — сними их, и они порой расскажут о природе гор больше, чем десятки фотографий, которые пытаются «объять необъятное».

Чтобы не упустить в походе ничего интересного, мы «постановили»: не экономить пленку и не высчитывать перед каждым новым объектом, сколько осталось кадров.

Несколько аппаратов на группу из семи-десяти человек и фотограф, свободный от рюкзака, — еще одна из наших заповедей. Ведь работа фотографа такая же «общественная», как дежурство у костра или установка палаток. Посчитайте, сколько километров набегает он за целый день, выискивая точки, удобные для съемки.

Караван становится на отдых.

Мы точно уверены, что поговорка "Дурная голова ногам покоя не дает" к нам не относится

«Кому облако? Кому свежее облако?» «Продавец — Лиля Смирнова, инженер одного из московских заводов.

С самого начала наши отношения с Удой не клеились...

Вы думаете, что попить чайку в тундре легкое дело? Вот сколько желающих на крошечный котелок.

Нам так и не удалось подружиться с капризной Удой.

Последняя сотня метров перед вершиной.

Снимать везде: и на восхождении, когда задаешь себе извечный вопрос: «Кто тебя сюда гнал?» — ив ледяной воде, когда толкаешь по камням полутонный плот, и у костра после ужина, когда хочется растянуться и заснуть, и даже на кипящих порогах, когда холодная буйная волна грозит смыть тебя с плота.

Да, много хлопот приносит фотоаппарат туристу, но, честное слово, без этого молчаливого друга любое путешествие кажется скучным!

Фотоочерк Б. Жутовского, Ю. Кривоносова

Николас Гэппи. Последние из мавайянов

«Последние из мавайянов» — так по праву назван рассказ об этом народе, описанном в новой книге английского путешественника Николаса Гэппи «Ваи-Ваи». Не побоявшись проникнуть в глубь джунглей Британской Гвианы, в бассейн малоисследованных притоков Амазонки, Эссекибо, Мапуэры и других рек, молодой ботаник старательно изучал леса, но многое узнал и о жизни людей, населяющих эти заповедные глубины зеленого океана. Со своими помощниками из индейского племени ваи-ваи, по имени которого названа вся книга, Гэппи пробрался в такие места, где до него не ступала нога белого человека, в поселения, обитатели которых еще «е видели белых. Это область, где живут знаменитые, известные только по старым легендам мавайяны — «индейцы-лягушки», «подводные индейцы». Около 130 лет назад сообщал о них Шомбургк, но после того их никто не находил. Николас Гэппи встретил привлекательных людей, увидел простую, слитую с природой жизнь, познакомился со своеобразной древней культурой. Все это не могло не тронуть душу и сердце честного человека, задумывавшегося над изъянами и язвами буржуазной цивилизации. Может быть, отчасти поэтому в нарисованных Гэппи картинах на первый взгляд больше солнца, чем мрака. Спокойно, почти эпическим тоном естествоиспытателя говорит путешественник о своих наблюдениях, и тем чудовищнее выглядит трагедия, которая раскрывается перед читателем. «Несколько лет назад в этих краях вообще не знали, что такое воспаление легких, а сейчас здесь появляются и туберкулез и венерические болезни, столь распространившиеся уже в саваннах. Полное вымирание грозит ваи-ваи, мавайянам и другим племенам южных лесов». «Можно с уверенностью утверждать, что мавайяны вобрали в себя остатки других племен, которые постепенно вымирали и утрачивали способность существовать самостоятельно. А теперь и сами мавайяны вымирают: женщин мало, рождаемость низкая, все племя насчитывает тридцать-сорок человек». «Только коренное преобразование жизни может их спасти» — пишет Гэппи. Книга Гэппи убедительно свидетельствует, что там, где властвует капитал, малые и слабые народы брошены на произвол судьбы, обречены на вымирание. В этом мире расходуются чудовищные средства на вооружение, на удовлетворение прихотей господствующих классов, однако всегда не хватает средств для приобщения к цивилизации отсталых племен и народов, для сохранения их культуры и искусства — этих живых драгоценных памятников истории человечества. За пронизанной солнцем картиной бушующей зелени, расцвеченной яркими красками, наполненной песнями птиц, встает мрачный образ колониализма, без пощады растаптывающего жизни отдельных людей и перемалывающего и уничтожающего целые народы.

Их было двое. Один — высокий, с выкрашенным в темно-красный цвет добродушным лицом — держал в руках бананы и маниоковые лепешки. Второй — небольшого роста, худой, полный энергии, двигавшийся легко и грациозно, словно артист балета,— нес чашу с напитком. Увидев нас, он сделал величественный приветственный жест.

Они вышли навстречу с дарами, чтобы привлечь нас. Мы поздоровались и сели вместе перекусить.

В лице второго индейца, в его фигуре и движениях было что-то необычное. Курчавые взъерошенные волосы, четкий орлиный профиль, огромные сверкающие глаза — поэт, и все тут! Скинуть ему лет тридцать да надеть манишку с бабочкой, была бы вылитая копия Шелли в оксфордский период.

Пока мы говорили, Кваквэ — так звали нашего нового знакомого — несколько раз внимательно взглядывал на меня, наклонив голову набок. Редкий ум читался в его взоре.

Мы поднялись, и он зашагал впереди все с той же восхитительной легкостью и грацией.

Глядя, как Фоимо, Кваквэ, Фоньюве, Япумо, Икаро бегут по тропе, я остро ощутил прилив счастья.

До меня вдруг дошло, что наше посещение — радостное событие для мавайянов. И это естественно — ведь они живут в такой изоляции. Нас обольстили и вели напоказ друзьям и родным, точно бродячий цирк: белого человека и черного человека, Чарлза Тэннера, представителя еще более поразительных созданий, о которых сюда доходили самые невероятные слухи. И вот мы приближаемся к деревням мавайянов. Скоро все, о чем они знали только понаслышке, воочию предстанет перед ними! Неудивительно, что мои спутники так счастливы. Неудивительно, что они не жалели посул, чтобы убедить нас идти вперед: говорили о еде, угощении, плясках, расхваливали замечательные изделия, которые, как им казалось, должны были привлекать меня, сулили встречу с саваннами и большую-большую деревню.

Лес поредел. Низкие холмы сменились заболоченной низиной, болота — недавно засаженным полем. Вот у тропы шалаш для охотников, здесь может укрыться человек с луком и стрелой. Мы вышли к речушке и услышали вдали лай. Кваквэ предложил разбить тут лагерь. Пока мы умывались и приводили себя в порядок, а индейцы обновляли свои узоры, он пошел известить о нашем прибытии.

Там, где тропа вела в заросли, заплетенные стеблями Passiflora pedata с яркими сине-фиолетовыми цветами, нас снова встретил Кваква. Он исполнил на своей флейте приветственную мелодию, наши флейтисты ответили ему.

Мы вступили в деревню под аккомпанемент оглушительного собачьего лая.

Строения сильно отличались от тех, что мы видели раньше. Стояли они на чисто выметенной гладкой площадке, за нею начинались огороды.

На площади, тихонько переговариваясь, толпились все обитатели селения. Япумо представил меня и моих людей вождю. Я занял место рядом с вождем, после чего все мужчины, женщины и дети стали подходить здороваться; каждому я пожал руку, даже самым маленьким, облаченным лишь в алые серьги.

Наблюдая эту процедуру, я думал о том, как приветливо и сердечно мавайяны выполняют роль хозяев, принимая как друзей и равных совершенно чужих людей. Они держались естественно, непринужденно, без излишней торжественности, но с достоинством и изяществом. Трудно было представить, себе более совершенную учтивость. При виде этих опрятных, красиво раскрашенных людей я почувствовал себя бродягой — в зеленой рубахе и коротких штанах, в тапочках, бородатый.

На землю перед нами поставили четыре глазированных кувшина темно-коричневого и красного цвета с узором из черных полос и зигзагов. Сосуды пошли по кругу; я чуть не уронил первый, когда подошла моя очередь, до того он оказался тяжелым.

Сначала мы отведали густой напиток красного цвета, приготовленный из ямса. От голода у меня свело» живот: уже несколько дней я почти ничего не ел, а мяса совсем не видел. Последовали еще напитки — нечто вроде бананового сиропа, ананасовый сок и сладкая освежающая смесь тростникового сока с маниоко — вой мукой. Затем подали крепко наперченное тушеное мясо; я прилежно макал в соус маниоковые лепешки и вскоре ощутил восхитительную сытость.

Как только мы приступили к трапезе, жители деревни занялись своими делами, предоставив нам свободно ходить по селению и возвращаться, когда захочется, к мискам; старая женщина следила за тем, чтобы они не опустели.

В деревне было всего два строения. Главное, в котором жило шесть семей, — круглое, с низкой конусовидной крышей — огромная соломенная шляпа на подпорках. Очаги располагались по краям (в центре крыши не было дымохода). К дому примыкала пристройка, в которой на широких полках из жердей: сидели обезьяны и две собаки.

Видимо, люди, создавшие это открытое сооружение, чувствовали себя в большей безопасности от других людей, животных и злых духов, нежели, скажем, ваи-ваи. Впечатление это подтверждалось тем, что дом оказался необыкновенно старым. Все балки внутри были покрыты твердым блестящим слоем копоти, таким толстым, что нож не сразу добирался до древесины. По моим расчетам, дом простоял уже лет двадцать, если не все пятьдесят; вообще же прилегающая местность, судя по заброшенным полям, была заселена, возможно, уже сотни лет назад.

Второй дом, предназначенный, видимо, для гостей, был поменьше, в остальном же казался копией первого, если не считать того, что часть крыши у него была приподнята и в центре помещения получилось нечто вроде открытой веранды. Здесь работали в хорошую погоду. Рядом с небольшой прямоугольной рамой, на которой кто-то ткал из хлопчатобумажных нитей мужскую набедренную повязку, размещались приспособления для переработки маниока.

Кроме двух домов, в деревне было много шалашей. В них хранились корзины и горшки (до метра и даже более в поперечнике), а также прямоугольные рамы, на которых высыхали приготовленные для нас в огромном количестве круглые лепешки из маниока.

Индейцы накопали целые горы корней маниока, и женщины прилежно готовили еду. Трудно представить, как было открыто применение этого корнеплода, представляющего собой основной продукт питания в тропической части Южной Америки, — дело в том, что маниок сильно ядовит, его сок содержит синильную кислоту. Чтобы удалить сок, проделывают целый ряд операций. Сначала клубни размельчают в муку, которую просеивают и ссыпают в длинные плетеные мешочки. Их подвешивают на балках, в петлю на нижнем конце продевают палку и, скручивая плетенку, выжимают сок из массы. Затем почти сухую муку просеивают снова и помещают на керамические сковороды, на которых она спекается в белые лепешки. Сок же после неоднократного кипячения теряет ядовитость, и из него готовят отличную густую приправу к мясным блюдам.

Мы с Тэннером ходили по селению вместе; где бы мы ни появлялись, нас встречали дружескими улыбками. Индейцы наперебой предлагали нам те или иные предметы, убеждая взять их. Япумо поманил нас рукой, подвел к своему гамаку и достал двухметровый лук из окрашенного в розовый цвет дерева, пучок таких же длинных стрел, два браслета, трубочку для косички и колчан с отравленными наконечниками.

— Мы им явно по душе! — произнес Тэннер задумчиво. — Похоже, мы можем получить все, что захотим. Одно только осложняет дело: вдруг они попросят у нас что-нибудь, без чего нам не обойтись. Лучше спрячьте свой фотоаппарат, начальник, пока им не заинтересовались.

— А зачем ты взял трубочку для косички? — полюбопытствовал я.

Он смущенно улыбнулся.

— У нас иногда маскарад устраивают вот я ее «прицеплю, то-то смеху будет!

В голубом небе не было ни облачка, солнце стояло прямо над головой. Немного позже освещение для съемки цветных фотографий будет идеальное. Я решил возвратиться в деревню, как только разберу свои вещи в лагере у ручья; погода в последнее время стала ненадежной, и такой хороший случай мог больше не представиться.

Скоро установилось нужное освещение, и я направился к деревне, но в этот самый миг в лагерь явилось человек десять мавайянов, и Безил побежал за мной вдогонку. Они пришли навестить меня, объяснил он, а поскольку мы их гости, следует, не откладывая, расплатиться за взятые нами предметы и за продукты, которые для нас приготовили.

Это было не ко времени, но мне оставалось только по возможности не затягивать процедуру. Я достал товары и начал отмерять бисер. Гул восхищения прошел по толпе: в глазах мавайянов я был миллионер, настоящий Крез, неслыханно богатый и могущественный человек. Я отсчитывал рыболовные крючки, ножи, напильники, булавки; часть гостей замерла на месте, не в силах оторвать взора от этого зрелища, другие ходили по лагерю, изучая мое имущество. Наконец расчеты были завершены, но на этом дело не кончилось: наши симпатичные хозяева принесли с собой кувшин с напитком. Очень довольные обменом, они уселись на земле, и кувшин пошел по кругу. Я сгорал от нетерпения. Длинная тень протянулась от леса через расчистку и подкрадывалась уже к гребню холма, за которым лежала деревня. Что будет с освещением?!

Попирая все правила вежливости, я вскочил и, схватив свои фотопринадлежности, помчался к деревне. Уже на бегу я осознал все безобразие своего поступка и оглянулся: индейцы следовали за мной. Возвращаться было поздно, я ринулся дальше. Однако в селении работы уже кончились, да и солнце опустилось так низко, что нечего было пытаться фотографировать.

Разочарование и стыд овладели мной. Надо было как-то исправлять положение. Когда индейцы нагнали меня, я с широкой улыбкой стал показывать вокруг, твердя «кириванхи» — «хорошо» — и стараясь объяснить жестами, как мне нравится их деревня.

Мы сели возле главного дома. Кваквэ, больше всех встревоженный моим поведением, успокоился и тоже заулыбался. Он понял, что я отнюдь не хотел никого обидеть и сожалею о своем поступке.

Будь на их месте другие индейцы, более приверженные старине и ревностно соблюдающие все обычаи, такой поступок мог бы поссорить с ними. Мавайяны не таковы. Непримиримость гораздо чаще наблюдается среди индейцев, живущих ближе к миссиям, где им навязывают правила чужой морали. В таких деревнях я часто наблюдал, как мое появление настораживало индейцев: их лица становились отчужденными, они скрывали свои мысли и чувства за непроницаемой маской. Лишь убеждаясь, что я пришел как друг, а не как судья, не для того, чтобы запугивать их, обманывать или мешать жить на свой лад, они постепенно устанавливали со мной контакт. Здесь ко мне относились как к другу. В нескольких метрах от меня лежал в гамаке Япумо, ласково поглаживая щеку своей юной жены. Они по-настоящему любили друг друга, это было видно. Я никогда не сомневался, что индейцы способны на нежное чувство, но мне еще не приходилось видеть столь открытое его проявление.

Еще больше удовольствия доставило мне зрелище того, как старый вождь Варума радовался встрече с внуком, Фоньюве. Они устроились в гамаке лицом друг к другу; старик что-то рассказывал, а Фоньюве слушал, тихонько наигрывая на флейте; потом внук стал описывать свои приключения, а Варума взял флейту.

Старый вождь был хорошо сложен, не худой и не ожиревший. Кожа у него была светлая, как у любого белого, лицо добродушное, с выражением довольства. Глаза старика были полуприкрыты; играя или говоря, он время от времени заразительно смеялся. Никогда еще я не видел человека, до такой степени переполненного счастьем.

На следующий день я опять пришел в поселение. Вдруг на плечо мне вскочил мохнатый длиннохвостый кибихи (Кибихи, или коатимунди, — носуха из семейства енотовых.), или коатимунди, и обнял лапой мою шею. За неделю, что я провел у мавайянов, носуха совсем привыкла ко мне; она любила забираться за пазуху и выглядывала оттуда или возилась под рубахой, щекоча меня шерсткой. Маленькое насекомоядное, напоминающее игривым нравом котенка, неутомимо искало повсюду насекомых. Длинный мягкий острый носик обнюхивал мои уши, а уже в следующий миг носуха прыгала по ящику, служившему столом, роясь в бумагах. Один раз она умудрилась дунуть в чернильницу и обрызгать мне все лицо.

По деревне, как и в большинстве индейских деревень Гвианы, бродило множество зверушек и птиц. Им была предоставлена полная свобода. Птицам не подрезали крылья, но они не улетали, явно предпочитая оставаться среди людей.

Особенно бросались в глаза — очевидно, из-за своей активности и назойливости — агами (Агами — птица из отряда журавлиных). Они тихонько подходили к человеку и замирали на одной ноге, наклонив голову, чтобы их почесали, но уже в следующий миг срывались с места и неслись, приготовив для удара клюв и когти, вдогонку за каким-нибудь животным. Когда мы возвращались в деревню после сбора растений, агами спешили навстречу, чтобы изучить наши образцы. Они очень любят яркие краски и нередко подолгу следовали за нами, когда мы несли цветы.

Под крышами квартировали три обезьяны; четвертая, крохотный ревун, мать которого была убита охотниками, сидела в клетке. Это было очень милое создание, отчаянно цеплявшееся за руку человека. Я с болью смотрел на него, потому что ревуны не могут долго жить в неволе. Время от времени обезьянка складывала рот кружочком, напрягала горлышко и издавала тихое ворчание — зародыш могучей песни взрослых ревунов.

И еще четырех зверушек увидел я в деревне. Круглые, словно маленькие аэростаты, с добродушной собачьей мордочкой, детеныши капибара (Капибара — водяная свинка.) то сидели, выпрямившись столбиком, настороженные, внимательно посматривающие кругом, то бегали, обнюхивая каждую былинку. Капибара — самые крупные грызуны на свете — достигают размеров собаки, причем и взрослые остаются ручными. Они до того привязываются к хозяину, что пытаются отогнать вас, если вы слишком долго говорите с ним. Здешние капибара давно уже выросли из возраста сосунков, но стоило присесть на корточки и погладить какого-нибудь, как он немедленно брал в рот палец и принимался сосать. Случалось, все четверо получали по пальцу. Но однажды я предложил карандаш, и в тот же миг кончик его был отломан. Убедившись таким образом, что у них неплохие резцы, я стал несколько осторожнее.

Между постройками задумчиво бродили глуповатые гокко, величиной с индейку, черные, с белой грудкой, ярко-желтыми ногами и клювами и кудрявыми черными хохолками. У этих очень любопытных птиц в глазах выражение неизменной тоски, точно они понимают, какое лакомое блюдо видят в них люди. Другие птицы индейцев — маруди, или гуаны, — по вкусу почти не уступают гокко (Гокко — семейство птиц из отряда куриных.). Большую часть дня маруди спокойно сидят на балках под крышей, только по утрам летают с ветки на ветку, хрипло крича и шурша крыльями. Короткие неуклюжие крылья и длинные округлые хвосты придают им сходство с древними ископаемыми птицами.

Но более всего распространены в индейских деревнях попугайчики. Ярко-зеленые, желтые, алые, синие, они важно расхаживали по пыльной земле или карабкались по крышам. Один попугайчик — маленькая, очень дружелюбная птаха желто-зеленого цвета с черной головой, старавшаяся резкими, отрывистыми криками привлечь мое внимание, когда я проходил мимо, — оказался неизвестного мне вида, хотя в Амазонии он, вероятно, широко распространен.

Два тукана завершали список прирученных животных. В деревнях, которые я посещал раньше, было еще больше птенцов и зверенышей — оленей, пака (Пака — домашнее ларнокопытное- животное рода лам.), пекари, оцелотов, ягуаров, агути, длиннохвостых попугаев, ястребов, сов, уток; встречались даже молодые тапиры, самые крупные млекопитающие южноамериканского материка. Иначе говоря, я видел прирученными чуть не всех съедобных или чем-нибудь примечательных представителей животного мира этой страны — иногда только молодых (это относится к кошачьим и тапирам), но чаще всего взрослых.

Одних держат исключительно ради забавы; агами исполняют обязанности сторожей, предупреждающих о появлении духов, ягуаров и враждебных людей; попугаи поставляют перья для головных уборов и других украшений (и вследствие этого выглядят подчас довольно общипанными). Часто приручают детенышей бездетные индианки, а их здесь немало.

Известную роль играют суеверия; например, широко распространено убеждение, что благополучие семьи зависит от состояния ее домашних животных или что можно таким способом завоевать благоволение духов, обитающих в зверях. Но, конечно, в большинстве случаев животных содержат как запасный источник пищи.

Любопытно, что в неволе почти все эти птицы и животные не способны к продолжению рода. Их никак, следовательно, нельзя считать одомашненными. Быть может, наши собственные домашние животные — собаки, скот, гуси, лошади, утки, куры — тоже первоначально содержались лишь как источник пищи, а потом уж, когда выяснилось, что они размножаются в неволе, были отобраны для разведения. Многие виды животных на первый взгляд подходят для этого ничуть не меньше, чем уже известные нам. Гокко, например, дают гораздо более вкусное мясо, чем индейки, а ухаживать за ними ничуть не сложнее. Тем не менее их не разводят широко именно потому, что они не смогли перешагнуть через некий физиологический барьер.

Но чем объяснить поразительное умение индейцев приручать диких зверей и птиц? То ли дело в самой природе животных, обитающих в джунглях Южной Америки, то ли индейцы знают какой-то секрет? Так или иначе, только самые тупые звери и птицы (ленивцы, опоссумы, тинаму (Тинаму — птицы из подотряда килевых) не поддаются здесь приручению.

Что касается детенышей, тут важную роль играют, конечно, забота, внимание, хороший уход. Индейцы приносят в деревню совсем крохотных животных, только что родившихся или вылупившихся из яйца: попугайчиков длиной меньше пальца, колибри чуть больше горошины — и успешно выращивают их. Птенцам дают разжеванную маниоковую лепешку иногда прямо изо рта; если речь идет об особо робком или диком животном, за ним ухаживают несколько человек, чтобы оно скорее привыкло.

Приручаемых взрослых птиц и животных на день-два помещают в темный ящик или сосуд и не дают им здесь ни пить, ни есть. После этого узник, если он выжил, обычно становится послушнее; затем его приучают к запаху хозяина и освобождают. В конце концов животное привыкает к хозяину и его семье, приходит на зов, позволяет брать себя на руки и возвращается домой даже после долгих прогулок по лесу. С ним обращаются как с равным, оно поселяется вместе с людьми, ест ту же пищу. Такая ненарочитая обстановка в сочетании с присущим индейцам ощущением близости между человеком и животным, а также среда, сходная с естественной, бесспорно, способствуют тому, что животные легко свыкаются с новым существованием.

На следующий день после нашего прибытия Кваквэ, лучший рыболов деревни, пошел на реку, а выкрашенный с ног до головы в красный цвет Ка"и, высокий серьезный мужчина лет двадцати пяти, с приятным лицом, вызвался показать участки саванн, о которых нам говорили.

За деревней почва, к моему удивлению, стала меняться. Казалось, мы вернулись на равнины Британской Гвианы: под ногами у нас был характерный для них чудесный сыпучий снежно-белый или светло-коричневый окатанный песок. В последний раз я видел такие пески много месяцев тому назад, в 550 километрах севернее Серра-Акари; и вот они опять — 50 километрами южнее хребта. Если происхождение их одинаково, это может служить важным подтверждением моей гипотезы о том, что горы Серра-Акари в ледниковый период были со всех сторон изолированы морем и что леса их очень древние.

Затем мы вышли в саванны: впереди метров на сто простирался неровный луг, окаймленный со всех сторон кустарником с желтыми и пурпурными цветами; за кустами высились пальмы.

— Это большие саванны, — перевел Безил.

— Но они совсем маленькие, — возразил я. — И, кроме того, я понял так, что они должны быть на вершине горы.

— А мы и стоим на вершине! Это Шиуру-дикта — «Гора пальм шиуру», а деревня называется Шиуру-тирир — «Место, где растут пальмы шиуру».

Почва была покрыта осокой, вместе с ней росли травы, крохотные бледно-желтые флажки ксирид, Polygala timoutou с зелеными и пурпурными цветами, плотные стебли Utricularia, цветы которых словно малюсенькие розовые орхидеи, меластомы с ворсистыми листьями и лиловыми лепестками. Стоя под величественной пальмой Mauritia и слушая шорох листьев, я после леса всей душой наслаждался привольем открытого пространства.

Распорядок дня, как я заметил, оставлял индейцам много свободного времени. Женщины были заняты более постоянно; мужчины же, на долю которых выпадала работа, требующая большой физической силы, заканчивали свой трудовой день раньше. Сегодня они еще на рассвете сходили на охоту и наловили рыбы. Через несколько дней, когда пойдут дожди, им предстоит засаживать новое поле — тогда дел будет по горло; а пока они изготовляли луки и стрелы, занимались починкой, ткали или просто лежали в гамаках.

Женщины тоже завершили с утра наиболее трудную часть своей работы — сбор овощей на поле; но им приходилось еще присматривать за детьми и животными, готовить пищу, лепить посуду, подметать полы. Впрочем, и у них оставалось время поболтать и отдохнуть. Женщины явно пользовались уважением и были довольны своей жизнью, они считали существующее разделение труда целесообразным и даже приятным. Оно не влечет за собой интеллектуального неравенства и не опирается на какие-либо твердые, жесткие правила: мужчины и женщины часто помогают друг другу в работе.

Я наблюдал иногда в обращении индейцев ваи-ваи с их женами известную суровость, но мавайяны были ласковыми, заботливыми мужьями.

Как раз в это утро я обратил внимание на то, как относятся друг к другу Ка"и и Кабапбёйё — старшая из его двух жен. Когда он пришел за мной, она пришла тоже с маниоковыми лепешками для нас. Обычно женщине причитается отдельная плата за работу, но в данном случае они сочли, что вложили одинаковый труд: она вырыла клубни и испекла лепешки, а он расчистил и засадил поле. Посоветовавшись, они сделали общий выбор. Трогательно было видеть, как радовалась Кабапбёйё, когда я вручил Ка"и самый желанный для него предмет — стальной топор.

Позднее, когда мы закусывали после прогулки, Ка"и отвел меня в сторону и протянул маленькую очень красивую терракотовую миску, расписанную черными полосками.

— Это вам, — объяснил Безил. — Он считает, что вы утром слишком много ему заплатили.

Пока мы беседовали, я смотрел, как деревенские ребятишки играют, возятся со щенятами, помогают родителям. Они были очень славные — девочки в крохотных бисерных передничках, мальчики голые, лишь в бусах и серьгах, полные озорства и в то же время исполненные сознания ответственности. Крохотные девочки лет трех-четырех, на которых у нас смотрели бы как на существа очень милые, но беспомощные, здесь носили на руках еще меньших детишек, умывали и кормили их. Мальчуганы того же возраста бегали с большими острыми ножами, и никто не боялся, что они порежутся.

Здесь детям чуть не от рождения предоставляется самостоятельно исследовать мир. Он прост, и ребенок быстро постигает его и может принимать посильное участие в делах родителей. Пищу дают животные, птицы, пресмыкающиеся и рыбы, которых нужно выследить и убить, или овощи, которые надо выращивать. Дома строят из деревьев и листьев, и мальчуган довольно рано начинает помогать в строительстве. Даже игры с прирученными животными полезны для его дальнейшей жизни — знание их повадок поможет ему успешнее охотиться.

Вскоре по достижении зрелости юноши и девушки проходят посвящение. И те и другие испытываются на выносливость и выдержку; кроме того, юноши должны показать свое умение стрелять из лука и тем самым продемонстрировать способность обеспечить мясом будущую семью. После этого девушки остаются жить с родителями, а юноши поступают в подчинение вождю, что обеспечивает им сравнительно большую свободу. Впрочем, ни юноши, ни девушки вообще не подвергаются особым ограничениям, если не считать действующих для всего племени правил.

Девушка дает знать о своем выборе тем, что помогает избраннику в работе, как надлежит жене. Насколько я понял, бракосочетание не связано ни с какой церемонией, за исключением разве обмена подарками. Мужчина просто переносит свое имущество в дом отца девушки и вешает там свой гамак, затем, как только подходит соответствующее время года, расчищает и засаживает поле, чтобы кормить жену. А пока созреет урожай, его кормит тесть; взамен зять помогает тестю в работе.

.К нам подошел Кофири, мальчик лет двенадцати, опрятный и степенный. Подобно многим своим сверстникам, Кофири женат на женщине намного старше его. Разница в возрасте между ним и Мавой (Мава значит «лягушка» — подходящее имя для столь некрасивой и толстой женщины) составляла лет двадцать.

У нас большинство людей посчитали бы такой союз противоестественным, здесь же первый партнер по браку юноши или девушки как правило намного старше. В племени всегда находятся такие, которые овдовели или разошлись; обычно они выбирают себе нового супруга среди самых молодых. Тем самым они приобретают сильного спутника жизни, а юноша или девушка — человека, который заменяет им отца или мать и на которого они могут положиться, пока подрастают и узнают семейные обязанности.

Такие браки здесь часто оказываются счастливыми и прочными. Кофири и Мава относились друг к другу с искренней преданностью; складывалось впечатление, что у мавайянов очень любящие сердца и что союз молодости и зрелости полезен и приятен обеим сторонам.

Я спросил Ка"и, у которого, кроме Кабапбёйё, была еще совсем юная жена, не ссорятся ли его жены.

— Очень редко, — ответил он, — иначе одна ушла бы. Ничто не может заставить людей жить вместе против их желания, и есть такие, что расходятся не один раз; многие же всю жизнь отлично ладят друг с другом.

Окончание следует

Сокращенный перевод Л. Жданова

Экран - рядом с картой

В нашей школе уже более пяти лет уроки географии сопровождаются кинофильмами. Оборудован кинокабинет: обычный класс рядом с физической лабораторией, где установлена передвижка. Картины мы берем в районной или городской фильмотеке. Конечно, кино не заменяет педагога. Оно только помогает ему, дополняет его рассказ, показывает то, о чем учитель, имея мало времени, подробно сообщить не может. Перед каждым киноуроком учитель заранее просматривает фильм, продумывает короткие пояснения, дополнения, вопросы для учащихся. Материал, проиллюстрированный живыми кадрами фильма, хорошо запоминается. В моей практике не было случая, чтобы после киноурока ученик получил неудовлетворительную оценку. И всегда бывает очень досадно, если не достаешь нужной картины. В наших фильмотеках больше всего картин по географии зарубежных стран. Многие из них звуковые и цветные. Есть хорошие фильмы и по географии частей света — для 6-го класса. Они ярко, полно рассказывают о жизни народов, о природе разных стран. Правда, среди этих фильмов нет ни одного цветного. Гораздо хуже обстоит дело с фильмами по программе 7-х и 9-х классов (природа и экономика Советского Союза). Большинство из них настолько устарело, что их просто нельзя показывать. Ведь нелепо рассказ о работе Волжской ГЭС имени В.И. Ленина иллюстрировать кадрами, где сняты геологи, которые только еще ищут место для будущей станции. Работники «Школфильма» должны заботиться о том, чтобы кино шло в ногу с жизнью. Я согласна с товарищем Ковалевым: киномеханик в школе нужен. Конечно, научиться демонстрировать фильмы может каждый преподаватель и даже ученик старших классов. Но роль киномеханика в школе не ограничивается демонстрацией фильмов. Он достает картины, обучает старших ребят обращаться с аппаратурой, демонстрирует фильмы на вечерах и внеклассных занятиях. В заключение мне хочется сказать, что я теперь не мыслю себе урока без дополнительных сведений, которые дают ученикам кинофильмы. Поэтому хочется пожелать кинематографистам, чтобы в школах как можно скорее появились фильмы по всем географическим темам. И. Зубова, учитель географии 348-й московской школы

* * *

Во втором номере журнала «Вокруг света» за этот год было напечатано письмо преподавателя Д. Ковалева, в котором он рассказал о том, как кино помогает школьникам изучать экономическую и физическую географию СССР и зарубежных стран.

В дискуссии о наглядной форме преподавания географии, развернувшейся на страницах журнала, приняли участие работники кино и народного образования.

Все выступающие поддержали товарища Ковалева. В их письмах звучит убежденность, что демонстрация кинофильмов должна стать как бы частью уроков географии. Но ограниченный выбор, небольшие тиражи учебных географических фильмов, недостаточное количество цветных и звуковых картин мешают учителям использовать эту доходчивую и увлекательную форму преподавания.

«Положение с географическими фильмами для школ вызывает тревогу, — пишет педагог Г. Выгон. — Устаревшие картины подолгу не сходят с экрана, а новые поступают в ничтожном количестве. Так географические фильмы превращаются в «исторические». Учителям приходится комментировать эти фильмы, начиная с фразы: «Смотрите, какой была Карелия (или Сибирь, или Дальний Восток) десять лет тому назад». За последние полтора года Министерство просвещения РСФСР направило в фильмотеки органов народного образования около 50 учебных фильмов, в том числе 8 географических. Но из них ни один фильм не был снят по заранее подготовленному сценарию». Дискуссия помогла определить пути устранения этих недостатков.

«Чтобы у нас было как можно больше видовых фильмов, способных перенести зрителя в любой уголок земного шара, — пишет заслуженный деятель искусств РСФСР В. Шнейдеров, — при Московской киностудии научно-популярных фильмов создано специализированное творческо-производственное объединение «Географический киноатлас». Задача объединения — создание и пропаганда географических фильмов» «Министерство просвещения РСФСР, — говорит главный редактор «Школфильма» товарищ В. Бокшицкая, — разработало перспективный тематический план, осуществление которого расширит фонд учебных фильмов. Почти все фильмы будут звуковыми. Предполагается намного увеличить тиражи учебных фильмов».

Как это ни парадоксально, но у нас меньше всего фильмов по географии СССР, тогда как география зарубежных стран представлена в фильмотеках относительно полно. Нам кажется, что непростительно забыты и не используются фильмы, снятые нашими кинолюбителями. Число кинолюбителей в стране быстро растет. Например, только в Свердловской области сейчас работает больше сотни любительских студий.

Их съемки представляют несомненный интерес. Ведь все новое, что происходит в жизни, будь то пуск завода или покорение горной вершины, строительство электростанции или рождение нового города, не ускользает от вездесущего объектива любителя. А такие кадры были бы неплохими иллюстрациями к материалу о районе, области или крае, в котором они сняты. Нужно только, чтобы кинематографисты и, в частности, работники «Школфильма» и «Географического киноатласа» решительнее привлекали к своей работе кинолюбителей.

Только тогда, когда каждая фильмотека будет иметь кинокартины на все географические темы, уроки географии станут по-настоящему яркими и увлекательными.

На Мустер Мессе

В самый разгар нашей северной зимы на улицах Москвы и Лондона, Стамбула и Карачи, Джакарты и Буэнос-Айреса, Парижа и Хельсинки появились торопливо шагающие человечки с чемоданами в руках. Не трудно было догадаться, куда они спешат. Их шаги четко печатали на плакатах двойную букву «М». «В Лейпциг, на Мустер Мессе!» — звали они с собой представителей торговых фирм и кооперативных объединений, промышленников и ученых, государственных и общественных деятелей и просто туристов из всех стран земного шара.

Лейпциг... Этот город известен нам еще по урокам истории — здесь в октябре 1813 года были окончательно разгромлены войска Наполеона. В честь этого события на окраине города был воздвигнут исполинский Памятник битвы народов. Но, пожалуй, в Лейпциге столь же уместен был бы монумент в честь торговли между народами разных стран мира. Несколько веков в городе регулярно проводятся ярмарки, которые в наше время называются Ярмарками Образцовых Товаров, по-немецки — Мустер Мессе. Теперь Лейпциг приобрел известность крупнейшего межконтинентального торгового центра.

В этом году число стран — участниц весенней ярмарки увеличилось до 52. Впервые прислали своих представителей Гана, Куба и шесть автономных республик, входящих в состав Французского Союза, — Федерация Мали, Берег Слоновой Кости, Дагомея, Габон, Среднее Конго, Мадагаскар.

9 438 фирм, предприятий и внешнеторговых объединений заняли 22 павильона, 17 специальных выставочных зданий, разбили свои биваки на площади почти в 3 тысячи квадратных метров. Настоящий всемирный экономический конгресс!

Воспользуемся и мы приглашением рекламных человечков и посетим Мустер Мессе.

***

С девяти утра и до шести вечера территория ярмарки напоминает взволнованное море. Мелькают короткие полупальто европейцев, фески турок, перья на шляпах тирольцев, белые накидки арабов — разноплеменная, разноязыкая толпа торопливо шагает из Венгрии в Польшу, из Польши в арабские страны, оттуда в Грецию, Бразилию, Францию. Времени мало, а посмотреть нужно все или хотя бы самое главное, самое интересное.

Если отдаться во власть ярмарочного прибоя, он обязательно вынесет вас к зданию-дворцу. Это Павильон Советского Союза. С 1950 года наша страна принимает регулярное участие в Лейпцигской ярмарке, каждый раз удивляя посетителей новинками, вызывающими всеобщее паломничество.

На этот раз сюрпризом оказался полный рельефный глобус Луны высотой в полтора человеческих роста. Он вращался на фоне стального стенда, исчерченного траекториями спутников и символизирующего безграничный космический океан.

— Ну и задали вы работу жителям Луны, — улыбаясь, говорит Ян Калушко, сотрудник Польской внешнеторговой палаты. — Им пришлось, вероятно, забросить все свои дела и скоростными методами изучать русский язык — они знают, что времени у них в обрез.

Чем вызван такой успех советских первооткрывателей космоса? — этот вопрос интересует посетителей Советского павильона.

— Чтобы получить ответ, — замечает начальник отдела «Станкоимпорт» М. Арлашин, — нужно обойти весь павильон, познакомиться с нашими наиболее примечательными экспонатами. Осмотреть, например, станки с программным управлением, оптические приборы, или же съемочную камеру, делающую два с половиной миллиона снимков в секунду, или универсальный люминесцентный микроскоп для биологических исследований.

Тогда станет ясно, что успешный взлет спутников Земли и лунников был подготовлен стремительным взлетом всей экономики, блистательным развитием науки и техники, привлечением к творчеству широчайших народных масс и нашей способностью сосредоточивать все силы науки и индустрии на решении насущных проблем.

Этот разговор не был случайным и единственным. В разных вариантах и по различным поводам он возникал перед многими экспонатами нашего павильона.

Ганс Вольф — рабочий из города Бохум (Вестфалия) говорит:

— Вы знаете, ваш павильон производит потрясающее, почти сказочное впечатление. Ему свойственна какая-то глубочайшая гармоничность.

Каждый экспонат просматривается на свободном фоне от этого он сразу «влипает» в глаза... В других павильонах этой пространственности нет. Французские и австрийские стенды, например, напоминают какой-то сложный механизм — будто заглядываешь внутрь радиоприемника. Мне кажется, эта особенность Советского павильона символична — он просторен и необъятен, как сама ваша страна. Почти те же слова я услышал после того, как группа баварских крестьян осмотрела сельскохозяйственные машины. Когда стендист рассказал, что в Советском Союзе производится сейчас 130 видов различных навесных орудий, что к концу семилетки сельское хозяйство получит 1 миллион тракторов и 400 тысяч комбайнов, один из них заметил:

— Как же должна быть велика страна, если вашим крестьянам нужно такое обилие разных сельскохозяйственных машин...

***

В одном из отделов павильона произошло наше знакомство с семидесятишестилетним Вальтером Шликом. В 1900 году, во время пребывания в Лейпциге Владимира Ильича Ленина, Шлик собирал среди немецких рабочих деньги на политическую литературу, которую потом нелегально отправляли в Россию.

— Теперь я вижу, для чего тогда мы работали, — взволнованно говорит Шлик. — Я помню то время, когда самыми распространенными за границей русскими словами были «самовар», «водка», «балалайка». Сейчас у всех на устах— «целина», «спутники». Страна, которая ходила в лаптях и ковыряла землю деревянной сохой, протянула руки к звездным пространствам, стала страной металлургических гигантов. И это сделала революция во главе с Лениным.

На каждом нашем станке, машине, приборе стоят слова: «Сделано в СССР». И это не просто производственная метка. Эти слова — свидетельство тех возможностей, которые предоставляет свободная Страна Советов для развития человеческого гения. И повсюду — в павильоне, на демонстрационных площадках — незримо, как воздух, присутствует наш главный экспонат — Советская Власть.

Самая озабоченная публика на выставке — коммерсанты и промышленники. Встречи, заседания, обсуждения и сделки, сделки, сделки. Страницы ежедневного ярмарочного бюллетеня пестрят сообщениями:

«Гана закупила в странах народной демократии станки».

«Йемен получит из социалистических стран большую партию насосов для глубинных колодцев».

«Вьетнам закупил у ГДР оборудование для консервных заводов».

Анализируя коммерческие соглашения, можно узнать, что Китай широко проводит электрификацию железных дорог; в Аргентине и Бразилии механизируются некоторые отрасли сельского хозяйства; в Марокко начался процесс индустриализации страны, а в Гане развивается кооперативное сельскохозяйственное производство. Выясняется, что Габон, Среднее Конго и Дагомея, поставляющие на мировой рынок каучук, ценную древесину, пальмовые орехи, масло, какао, кофе, нуждаются в сельскохозяйственных машинах.

Торговые сделки красноречиво показывают, как экономика одних стран дополняет и обогащает экономику других, как передовые социалистические страны оказывают бескорыстную поддержку экономике молодых государств Африки и Азии.

* * *

Осматривая выставку, не перестаешь удивляться, в какие великолепные, совершенные формы отливается техническая культура человечества.

Поражают воображение румынские буровые вышки, способные проникать в чрево земли на глубину в три километра; тяжелые чехословацкие грузовики «татра» и «шкода», советские «МАЗы», при приближении к которым человек кажется лилипутом; набор всевозможной силовой и измерительной электрической аппаратуры, разного рода землеройные машины, подъемные краны, гигантские насосы, перекачивающие за день десятки тысяч тонн воды.

Даже беглый осмотр этого промышленного и технического парада мировой культуры убеждает в том, что люди владеют сейчас вполне необходимыми и достаточными средствами для того, чтобы сделать каждый уголок нашей планеты красивым и удобным для жилья, поставить себе на службу океаны; сделать послушными стихийные силы природы, изменить ее климат, приступить к всеобщему победоносному штурму необъятных космических пространств. Для этого нужно лишь объединить усилия разных стран.

Ю. Полковников Рисунки А. Гусева и В. Немухина

По дорогам мира

Здесь кончается Европа

Она переходила от одной вещи к другой и разглядывала их с забавным детским любопытством. Она то наблюдала за таможенником, приподнявшим капот «олимпии» горохового цвета и аккуратно списывавшим номер мотора, то принималась бросать камешки в большой бетонный резервуар, который поблескивал сразу же за шлагбаумом, занимая целую половину шоссе. Все это девочка делала не спеша, так что казалось, будто она привычна к известной восточной медлительности и та вполне устраивает ее.

Таможенник закрыл капот и вразвалку, неторопливо пошел от пограничного шлагбаума.

— Мама, — спросила в этот момент девочка, — а зачем здесь на дороге бассейн?

Услышав слово «бассейн», таможенник в военной форме тут же поспешил объяснить, хотя никто не просил его об этом"

— Bulgaristan kirli very dirty country smutzíg (Болгария грязна, очень грязна. (Турецк., англ. нем.)).

И показал рукой за границу, в сторону Болгарии.

Мама девочки была женой сотрудника австрийского консульства. Их машина вот уже второй час стаяла перед таможней. Мама подождала, пока таможенник удалился, и сказала:

— Ты же знаешь, Ханнерль, что это неправда. Ведь мы не сколько раз были в Болгарии. Этот бассейн турки устроили здесь как провокацию против Болгарии, — сказала она нам. — Он заполнен дезинфекционным раствором, и каждая машина, идущая в Турцию, должна проехать через этот бассейн. Прелестно, не правда ли?

Готово, в руках у нас наши паспорта. Вручаем обязательный бакшиш таможеннику, который вот уже четверть часа вертится вокруг нас, настойчиво подчеркивая, как быстро были выполнены формальности, и отъезжаем от границы.

— Ровно три часа десять минут. На болгарской стороне это продолжалось всего-навсего пять минут!

Искуситель

Впечатление было таким же, как если бы нам вручили пригласительный билет на гулянье в парк, а на билете приписали: «Ходить разрешается только по означенным дорожкам и запрещается смотреть налево и направо».

Подобного рода пригласительные билеты раздают турецкие дорожные учреждения, а представительства присоединяют их к визам. «Стамбул — город чудес», говорится в билетах. Кроме этого, они сообщают туристу о таможенных и валютных предписаниях, рекомендуют лучшие отели и рестораны, предлагают табличку курса валюты и телефонные номера главных банков и в то же самое время указывают, что в Турции имеются запретные военные и гражданские зоны, в которых необходимо строго придерживаться лишь определенных дорог. Туристу запрещается фотографировать, делать заметки или схематические наброски и пользоваться биноклем. Кроме того, турист, располагающий собственным автомобилем, не имеет права останавливаться на указанных дорогах.

В отличие от Болгарии местность здесь выглядит гораздо суше: в основном пастбища, зелени и полей значительно меньше, чем у соседей.

Через двадцать километров мы проезжаем Эдирне. Над городом гордо возвышается великолепная мечеть Селима с четырьмя стройными минаретами — одно из выдающихся османских сооружений. На каждом минарете (высотой более восемнадцати метров, как сообщает справочник) по три балкончика, к каждому из них ведет своя лестница, нигде не перекрещиваясь с другими. «С балкончиков открывается прекрасный вид на окрестности», — продолжает искушать справочник.

Еще в городе имеются мечеть Баязита и Эски Джами, древнейшая мечеть, построенная по велению Мурада I. Но что толку, если нельзя остановиться, если нельзя достать фотоаппарат, если за нами следует полицейский «джип», подгоняя нас вперед!

Военная полиция охраняет мосты, полицейские есть в каждом городе. Они важно прохаживаются на тротуарах — в парадной форме с белыми поясами, белыми портупеями и белыми ремнями, висящими через правое плечо до колен. Даже кобура у них белая вероятно, для того, чтобы граждане хорошенько запомнили, где у полицейских находятся служебные револьверы.

Вдоль дороги расположено множество бензоколонок. Когда мы ехали по Болгарии, нам махали руками люди с полей и с тротуаров. Здесь нам машут владельцы бензоколонок, зазывая купить бензин именно у них. Конкуренция действует...

«Оборонная» стратегия

С 1948 года, когда Турция получила первый взнос по плану Маршалла, финансовая помощь Соединенных Штатов Америки Турции составила почти два миллиарда долларов. Это огромная сумма, гораздо большая, чем предполагали сами американцы, когда после второй мировой войны решили создать из Турции «сильного мужа на Босфоре». Помощь заключается преимущественно в поставках оружия. Только на турецкую армию и полицию США тратят ежегодно в среднем восемьдесят миллионов долларов. В американскую помощь входят также поставки механизмов для дорожного строительства, и лишь ничтожную долю составляют тракторы и зерно.

Дорога до Стамбула располагает к размышлениям об «оборонном» характере стратегии США вблизи советских границ. Большая часть шоссе в этой европейской области Турции сделана буквально с иголочки. Оно протянулось по прямой линии от горизонта к горизонту, широкое, с безупречным покрытием. На некоторых участках встречается множество огромных дорожных машин — скреперов, экскаваторов, катков, канавокопателей. Но кто же строит прямые и широкие дороги к границам соседа? Тот, кто боится вторжения неприятеля, или тот, кто считает, что по хорошему шоссе он скорее доберется до соседа, чем по плохому?

— У нас нет агрессивных намерений, — заявляют турки. — Мы строим дороги для развития туризма!

Засекреченные подсолнухи

В ста пятидесяти километрах от границы с правой стороны показалось море, третье на нашем пути после Адриатического и Ионического. Это море Мраморное — стратегический бассейн, один конец которого суживается в воронку Дарданелл, а другой, северный, канавкой Босфора соединен с Черным морем. Мы глядим на море и на карту, и у нас появляется веселое настроение: ведь немало мы уже проехали по Европе. Еще меньше сотни километров, и перед нами покажется Азия! В эту минуту мы совершенно позабыли, что находимся в проклятой запретной зоне. Впрочем, а что же секретного на этой земле? Пастушки, сгоняющие коз и овец под навес? Или подсолнухи, которые поворачиваются к западу, чтобы захватить последнюю горсть солнечных лучей? Или, может быть, то, что рядом с суперсовременными дорожными машинами на полях пшеницу жнут серпами?

Солнце заходит у нас за спиной, его отблеск смешивается с синевой Мраморного моря, превращаясь в огненный пурпур; по нему плывет серп месяца, опускаясь все ниже и ниже, пока не скрывается за горизонтом.

Гладь моря давно уж потемнела. В черном как смола мраке мы мчимся навстречу городу, от которого нас отделяют последние двадцать километров. У дороги то и дело появляются группы домов, их становится все больше, потом слева показывается длинная, мелькающая огоньками гусеница — скорый поезд; прогромыхав, он опять исчезает среди домов. А за холмом уже виднеется гирлянда огней, которая изящной дугой охватывает другую возвышенность.

Выезжаем на автостраду с двухсторонним движением; по ней современные автомобили везут иностранцев с расположенного неподалеку аэродрома Ешилькёй. А вот и сам Ешилькёй, бывший городок Сан-Стефано, который мы не могли найти утром на карте Турции! Город, где 3 марта 1878 года была поставлена точка на русско-турецкой войне. Город, где султан Абдулхамид II подписал мирный договор, подтверждающий образование свободной Болгарии. Здесь, в этих местах, таится ключ ко многим событиям кануна первой мировой войны.

Но Сан-Стефано принадлежит прошлому, сегодня это — Ешилькёй.

А Ешилькёй представляет собой воздушный порт современного Стамбула, который как бы пробил средневековые крепостные стены и валы, протянул через них автостраду и с помощью итальянских архитекторов украсил въезд в сегодняшний Стамбул ослепительной пальбой электрических огнеметов.

Одурманенный этим световым аттракционом, чужеземец попадает в ночной Стамбул, чуть было не прозевав тот момент, когда мост Ататюрка переносит его через бухту Золотой Рог.

«Гюле, гюле»

— И не думайте, с фотоаппаратом на Галатскую башню вас не пустят, — сказали нам в Стамбуле. — Это стратегический пункт.

Галатская башня стоит на левом берегу Золотого Рога, в самом современном квартале Стамбула — Бейоглу. С 1348 года, когда ее приказал построить Анастасиос Дикорос, с этой башни наблюдали не только за пожарами, но и за судами, появлявшимися в горловине Босфора. Фундамент ее заложен на высоте ста метров над поверхностью близлежащего моря, сама башня насчитывает в высоту 68 метров. Она примечательна еще и тем, что непосредственно под ней проходит самая старая в Европе подземная дорога. И хотя длина этой дороги всего лишь шестьсот метров, тем не менее она значительно сокращает путь на крутой склон, вздымающийся над бухтой.

Башня — средневековая постройка с толстыми каменными стенами, с узкой спиралью ступеней. Каждый из оконных проемов обдает нас тяжелым запахом отхожего места. Башня, стало быть, используется прохожими не только для наблюдения за пожарами и судами. Наверху нас встречает сторож. Едва мы наводим видоискатель зеркалки, как он тут же кивает головой и причмокивает, что на турецком языке означает то же самое, что «йок» — «нет». Но вот в руке у него шелестит бакшиш, сторож посматривает на прочих посетителей, улыбается, бежит открывать окошки и даже советует, откуда лучше снимать.

Что ж, знайте, Стамбул на самом деле превосходный город. Для того чтобы высказать столь безапелляционное мнение, надо подняться именно сюда, на Галатскую башню, нужно надлежащим образом отступить от излишних деталей, таких, как грязные улочки, затхлые закоулки, домишки, готовые развалиться, свалки гниющих отбросов и прочие вещи, о которых не упоминают путеводители по городу. Несколько мешают и близлежащие детали — облупленные, с отвалившейся штукатурной фасады старых домов, взбирающихся по косогору на Галатский холм и своими крышами напоминающих зевак в островерхих шляпах, которые задрали головы к небу и окаменели в этой смешной позе.

Но то, что находится за пределами неприглядного, смело может быть названо одним из прекраснейших городов мира. Здесь есть два необходимых для этого компонента — вертикальная пластичность и вода.

Воды здесь больше, чем земли. На южном горизонте она мерцает мраморными бликами изумруда, бирюзы и малахита — одно слово, Мраморное море. Слева, между мысом Европы и полоской отдаленного материка, Азии, начинается Босфор — тридцатикилометровая канава воды, разделяющая две части света и взамен соединяющая два моря. По ней друг за другом, величественно, как лебеди, плывут морские суда. Хотя нет, сейчас они стоят на якорях. Это флотилия английских военных кораблей, прибывшая сюда вчера с визитом вежливости и согласно международным конвенциям не имеющая права зайти дальше.

Византийцы в свое время иначе останавливали нежелательных гостей. Как раз здесь, слева от Галатского моста, по которому сейчас катится поток машин в направлении к мечети Енк Джами, под водой была скрыта массивная железная цепь длиною в семьсот метров, закрывающая путь из Босфора в бухту Золотой Рог. От Манганской башни под Сералем отходила вторая цепь длиной в тысячу семьсот метров, другой ее конец был укреплен где-то на островке, у самой Азии, там, где ныне стоит маяк Кызкулеси.

В правую сторону тянется водная гладь, усеянная бесчисленным множеством лодок, барж, буксиров, яхт, грузовых судов, танкеров и сверкающих океанских колоссов, которые каждое утро дожидаются, когда между пятью и шестью часами будут разведены два моста, чтобы выпустить их в открытое море.

А вот Золотой Рог предлагает свои извечные приманки — кабаки, игорные дома и улочки любви. Здесь и в самом деле не знаешь, верить ли той версии, по которой Золотой Рог представляет собой рог изобилия, или другой, гораздо менее романтичной, объясняющей происхождение названия бухты от желтоватого цвета воды. Этот цвет вызван грязью из болот в восьми километрах отсюда. Видимо, вторая версия более достоверна: ведь оба моста, Галатский и Ататюрка, являются понтонными, так как негде было установить опоры: столько грязи и ила в бухте Золотой Рог.

А посреди всей этой воды возвышается город, очертаниями своими напоминающий голову орла: клюв — это Сераль, дворец, султанов, а зоркий глаз — роскошная мечеть Ая-София, бывший византийский храм Божьей мудрости. Город этот, стоящий на семи холмах, подобно древнему Риму, и обнесенный вокруг остатками крепостных валов, живет здесь, греясь в лучах своей былой славы. Ему свыше двух с половиной тысяч лет, этому городу, одному из самых старых городов мира.

Давайте теперь спустимся с высот Галатской башни, поблагодарим сторожа, который за бакшиш понял нашу журналистскую страсть к фотографированию, и посмотрим. впрочем, еще несколько минут! Вежливость обязывает гостя спуститься с балкона на этаж ниже, в помещение пожарников, со шлангами, ведрами воды и кадками с песком, и по турецкому обычаю выпить здесь по стакану золотого чая.

Потягиваешь горячий чай из пузатого стаканчика и смеешься вместе с бдительными стражами:

— Правда, ребята, у вас замечательный город, спасибо за чай и будьте здоровы.

— Аллаха ысмарладык (До свидания (говорит уходящий) (турецк.))!

— Гюле, гюле. (До свидания (говорит остающийся) (турецк.))

Два базара

Не так-то легко спутать золото с творогом. Но такое может приключиться с вами в Стамбуле, в Капалы чаршы.

Туда нужно идти мимо деревянных разваливающихся лачуг, покосившихся настолько, что они давно уже рухнули бы, если бы не были зажаты между двумя каменными домами. Верхние этажи их выступили над нижними на целый метр, двери и окна искривились в косоугольники. Просто не представляешь себе, как можно закрыть их.

Туда нужно идти по кривым и сырым улочкам, полным кошек и детей, носильщиков, сгибающихся под шаткими пирамидами мешков и ящиков. Туда нужно идти мимо маленьких кофеен, где у стен дремлют над чашечками чая старики, где шлепают по столам карты и стучат кости, где люди бьют баклуши, потому что время здесь — самое дешевое из того, что они могут иметь: ведь за время не надо платить.

Капалы чаршы — это турецкий крытый базар. Он возник в семнадцатом столетии, служил султанскими конюшнями, то и дело сгорал; последний пожар был в 1955 году. Капалы чаршы — это город в городе, занимающий несколько кварталов по соседству с мечетью Баязита. В нем насчитывается свыше шести тысяч лавок. Некоторые улицы перекрыты сводами, под ними царит таинственный полумрак. Электрические лампочки чуть освещают груды дамасских мечей, украшенных перламутром кинжалов, чеканных подносов, чаш и бокалов, кривых сабель и пистолетов со стволами, где укрыты откидные кинжалы.

Другие улочки идут вдоль аркад, откуда можно войти в такие тесные лавочки, что там у прилавка не поместиться трем покупателям.

В следующей части базара торговля сгруппирована по ремеслам, здесь находятся корзинщики, кожевники, сапожники, скорняки, далее идут часовщики, точильщики, чеканщики по серебру и меди. Вы только посмотрите, как эти огромные круглые латунные листы слушаются рук мастера с длинными усами; как после каждого удара молоточком, оставляющего на латуни совершенно одинаковые черты узора, они поворачиваются на совершенно одинаковую долю; как затем чудесная Виктория регия загибает края своего металлического листа и как мастер, сделав последний удар, строгим взглядом окинет свое изделие и бросит его на груду других. Если ты, турист, станешь покупать на память этот огромный поднос, не сомневайся: эта работа воистину ручная, никакой машины тут не было и в помине.

Но откуда взялись здесь, среди мастеров по металлу, торговцы изделий из творога? На витрины они выставили сверкающие золотом кругляшки сыров, а чтобы привлечь покупателей, соорудили из своего товара разнообразные пирамиды, озарив их светом электрических ламп. И вот ты уже попался на удочку, как и много других людей, которые впервые появляются на улочках города Капалы чаршы в городе Стамбуле.

Оказывается, это торгуют не сыром, а золотом. Законы запрещают продавать золото на вес, поэтому торговцы отлили браслеты, поставили на них пробу и выставили на витринах. Как раз сейчас цена на золото возросла, ибо приближается время жатвы и уборки хлопка. Стоимость одного грамма золота колеблется между пятнадцатью и двадцатью турецкими лирами, сегодня торговцы запрашивают 15,6 лиры: до жатвы остается еще несколько недель. А там придут крестьяне, всю свою выручку превратят в золотые браслеты и спрячут их в сундуки, ибо золотой телец — надежная скотинка. Золотые браслеты гораздо вернее бумажных банкнот, которые сегодня в цене, а завтра могут стать пустыми бумажками.

Есть в Стамбуле и другой базар. Он напомнил нам о Лондоне.

За исключением того, что на лондонском «блошином рынке» наряду со ржавыми гвоздями, старыми бритвами, часовыми колесиками и поношенными подтяжками продают собак, щеглов и канареек, большой разницы между лавчонками старьевщиков в городе на Темзе и в городе над бухтой Золотой Рог нет. Однако если в Лондоне «блошиный рынок» собирается лишь в воскресенье до полудня, то Бит чаршы (Бит чаршы — буквально: «вшивый базар» (турецк.)) действует каждый день, с утра до вечера. Как там, так и здесь старьевщики раскладывают свои «товары» на расстеленной газете, на ящиках, на доске, положенной между двумя колченогими стульями. А «товары»? Ножницы, из которых можно купить лишь одну половинку, так как вторую кто-то обломил и выбросил в помойку. Бритвенные приборы двадцатипятилетней давности, фарфоровые статуэтки, рамы от картин, продавленное канапе, газовый водогрей, настольная лампа на крученой подставке. А вон там продавец спит в ванне; он тоже ждет покупателя — накрывшись газетой, знай спит себе, но сразу просыпается в тот момент, когда перед ним останавливается кто-нибудь.

Перевод С. Бабина и Р. Назарова

Ночь в джунглях

Что-то пугало меня в этих джунглях. Правда, и раньше в других краях я испытывал страх и благоговение перед джунглями. Леса Индии поражали меня. Но здесь, в этом хаосе болот, в этих покрытых лесом горах Центрального Индо-Китая, было нечто невыразимо зловещее (Действие происходит в 20-х годах нашего века в южных районах Вьетнама.) .

Казалось, что даже звери ведут себя здесь совсем по-другому, издают другие звуки. Ночью, лежа в палатке, я различал резкий кашель пантеры, ворчливый вздох и следующий за ним свирепый рев Тигра, но эти звуки чем-то неуловимым отличались от тех, к которым я привык. Пожалуй, они были скорее небрежными и самоуверенными, чем угрожающими, и все же куда более зловещими и мрачными.

Никогда раньше не слыхал я такой какофонии, которая слышалась из глубины этих джунглей. На рассвете доносится чей-то пронзительный крик, который тут же подхватывается и повторяется сотнями голосов. Этот крик распространяется во всех направлениях, и вот уже джунгли трепещут в такт с ним. Это визжат обезьяны. Они продолжают свои невероятные вокальные упражнения почти в течение часа.

После долгого путешествия в маленькой двуколке, запряженной волами, по ужасной, тряской дороге мы прибыли в охотничий лагерь, разбитый глубоко в джунглях.

Множество следов пантер, тигров, оленей, кабанов разбегалось во все стороны, но я скоро понял, что методы, применяемые в Индии для поимки тигров, здесь неприемлемы. Пришлось отказаться от охоты с загонщиками, так как охотников было мало, а густота подлеска и особенности в повадках зверей делали невозможным устройство засады с живой приманкой.

И я решил применить новый способ. Для этого нужно было оставить в качестве приманки несколько коровьих туш, затем подкрасться к ним перед самыми сумерками в надежде застать тигра, расправляющегося с добычей.

Трижды я оставлял коровьи туши, трижды бесшумно подползал к тому месту, где, как я думал, должен застать тигра за едой. Но, увы, приманка уже отсутствовала: тигр был хитрее меня. Наконец мне надоело снабжать тигров даровыми обедами. Я стал уже думать, что моя охота обречена на неудачу. Но в четвертый раз я все-таки увидел быстро промелькнувшую желтую шкуру и уловил слабый шорох раздвигаемых листьев.

Три дня спустя я снова разложил коровьи туши. Невдалеке я нашел небольшое углубление за поваленным деревом, откуда была прекрасно видна приманка. С тыла меня защищал огромный куст.

В течение получаса тишина нарушалась лишь иногда криком лесного петуха и жужжанием мух над приманкой. Потом внезапно кусты раздвинулись, и я очутился сразу в доисторической эпохе. Чудовищная ящерица выползла на поляну, и за ней тотчас же появилась вторая. Они были вооружены длинными, как у пантеры, когтями и двумя рядами неровных зубов.

Они направились вперевалку к коровьим тушам, и вскоре я стал свидетелем кровавой оргии.

Некоторое время я наблюдал за ящерицами.

Вдруг они замерли, пристально вглядываясь в чащу леса. Затем почти беззвучно исчезли. Я смотрел так пристально, что даже глаза заболели от напряжения. Но ни один лист не шевелился. Там, где лучи проникали сквозь плотный навес ветвей, на листьях играли блики заходящего солнца.

Я мысленно разделил видимый участок с приманкой на секторы и разглядывал каждый сектор по очереди — так, чтобы ничего не упустить из виду. Темно-зеленый куст справа от туши; несколько алых орхидей; белое пятно света в траве; узловатые обнаженные корни гигантского дерева. И снова: зеленый куст, алые цветы, бурые корни. Я замер. Что-то было не так, хотя я и не мог сообразить, что именно. Потом я догадался. Белое пятно исчезло!

У меня зазвенело в ушах, когда я понял, что белое пятно вовсе не световой эффект. Слишком оно было большим для солнечного блика. Я инстинктивно взглянул налево и увидел дерево с шероховатой корой, из основания которого росли причудливые мясистые листья.

В центре этого паразитического растения сверкало белое пятно. Я мог поклясться — раньше его там не было. Пятно еле заметно шевельнулось. И я понял, что смотрю прямо в сверкающие желтые глаза тигра, который был от меня метрах в пятнадцати. Голова тигра была слегка приподнята, и луч, падающий на его шею, и казался этим самым белым пятном. Я не сомневался, что хищник увидел меня. Потом голова его исчезла.

Быстро темнело. Тут я вспомнил, что путь к отступлению у меня открыт, и решил одурачить тигра, который явно охотился за мной.

Я поднялся и стал медленно пятиться назад, пока не вышел на тропинку. Я направился к лагерю, то и дело оглядываясь. Мысль о моем преследователе так занимала меня, что я пошел в неправильном направлении. Минут через двадцать я понял, что заблудился. Нужно было возвращаться, чтобы начать путь сначала. Я включил электрический фонарик, который был прикреплен у меня на голове ремешком, подобно тому как это делают хирурги или шахтеры, и пошел обратно по тропинке.

Узкий луч фонаря метался из стороны в сторону. Гигантские деревья окружали меня: гладкие, белые как мрамор; красные, с толстыми наростами на шероховатой коре; серовато-зеленые, неясных очертаний, как призрачные леса в фильмах Диснея.

И когда я уже находился где-то поблизости от дороги, ведущей к лагерю, началось то, чего я все время ждал.

Я остановился, чтобы осветить верхушку одного дерева, потому что услышал, как шевельнулась лиана. И в этот момент совсем рядом раздался зловещий рев разъяренного тигра. Фонарь сразу выхватил из тьмы два зеленых огонька, и даже в эти несколько мгновений я успел увидеть и почувствовать дикую ненависть, которой тлели глаза тигра.

Пока я поднимал ружье, зверь бросился вперед, но не прыгнул на меня. Вместо этого он остановился и, пригибаясь к земле, бешено зарычал.

Вдруг тигр поднялся на задние лапы, и белый пучок света снова заиграл у него на шее. Секунду я не мог сообразить, для чего он это сделал, но потом догадался. Тигр должен видеть объект атаки, а фонарь ослеплял его, поэтому он стоял, пытаясь рассмотреть своего врага поверх света. Я поспешил воспользоваться преимуществом, которое сама судьба дала мне, и выстрелил. Тигр утробно заревел. Зашуршали листья, затем наступила тишина. Мы были вдвоем — я и раненый тигр.

Перезарядив ружье, я ринулся вперед. Было темно, и я знал, что увижу огоньки глав тигра сравнительно издалека.

Я продвигался вперед шаг за шагом. Когда, казалось, прошла целая вечность, — а в действительности я не сделал и пяти-десяти шагов, — я снова увидел эти горящие глаза. Луч фонарика осветил тигра — хищник готовился к прыжку. На сей раз я прицелился тщательно; и когда выстрел прогремел, зеленый свет погас и полосатая голова безжизненно упала. Я снова перезарядил ружье, но стрелять больше не пришлось. Тигр не шевелился.

Облегченно вздохнув, я направился к нему. Но, не пройдя и двух шагов, замер в суеверном страхе. Под полосатым брюхом светились два новых огонька. Я уже вскинул ружье, когда слабое повизгивание объяснило мне все: и кому принадлежит эта пэра глаз, и почему тигрица — то, что это была тигрица, я уже не сомневался, — лишь угрожающе ревела, но не делала прыжка, и почему, уже раненная, отползла назад, а не бросилась на меня. Она защищала своего детеныша.

Я посмотрел на тигренка. Он был совсем маленький. Если бы я бросил его в джунглях, он бы погиб от голода или нашел бы еще более страшную смерть в пасти какого-нибудь врага. Я знал, что будет очень трудно найти лагерь, неся на руках этого злого малыша.

Нужно было дождаться рассвета. За это время я решил «обезвредить» тигренка. К счастью для нас обоих, у меня был припасен кусок брезента. Мне удалось завернуть в него тигренка. Когда лапы его были связаны, я высвободил из-под брезента его голову, и скоро он перестал барахтаться и утих. Я болтал с ним в течение долгой ночи и иногда даже гладил его, пытаясь искупить свою вину перед ним.

В течение этой ночи, прислушиваясь к голосу джунглей, я сделал для себя два вывода. Первый заключался в том, что я уже не боялся больше этого диковинного леса. И затем поклялся, что никогда в жизни не буду убивать просто так, ради «спортивного интереса».

Я сдержал клятву, которую дал себе в ту ночь. С тех пор моим единственным оружием на охоте был фотоаппарат.

Кейф Оран Рисунки Н. Недбайло / Перевод А. ЖигаревА и В. Рамзеса

Артур Лундквист. Вулканический континент

Чили — страна прекрасная, суровая, любимая

Чили — самая длинная и самая узкая страна в мире. На четыре с половиной тысячи километров протянулась она от перуанской границы до мыса Горн, а расстояние от гор до океана редко превышает полтораста километров.

Чили напоминает огромный меч с чуть изогнутым острием: Анды образуют тыльную часть меча, а тихоокеанский пенистый прибой — его лезвие.

Чили — это страна вулканов, и она содрогается от землетрясений на всем своем протяжении с севера на юг.

Кроме того, Чили — это страна резких контрастов: искрящаяся селитрой пустыня, высокие заснеженные вулканы, зеленые долины, голые обрывистые берега, темные леса, глубокие озера, а на юге — шхеры, врезающиеся в берег меж одетых льдом скал. В одних районах годами не выпадает ни капли дождя, в других почти непрерывно идут проливные дожди, розы вдруг покрываются снегом, а пингвины разгуливают по пляжу, заблудившись среди купающихся. Здесь все совсем рядом: пустыня и ледник, кондоры и колибри, пальмы и березы, соль и виноград.

Чили — это длинный уступ между горами и морем; страна повернулась спиной ко всему остальному миру, а лицом — к Великому океану. Это древняя индейская страна, а ее побережье — старое пиратское гнездо: сами чилийцы являются потомками никем не покоренных индейцев и отважных авантюристов, высадившихся с кораблей на берег. Чилийцев называют островитянами, жителями шхер; море заменяет им шоссейные дороги, а морское хозяйство (рыболовство, судоходство) имеет для них не менее важное значение, чем сельское хозяйство.

Плодородная центральная область занимает лишь третью часть этой вытянутой в длину страны, однако здесь живет шесть миллионов человек из семимиллионного населения Чили. Центральная область — это сердце страны, она славится своей живописной природой и мягким благодатным климатом, своими фруктами и винами; обширными поместьями и зелеными лесами. Здесь чилийцы построили самые крупные города, здесь развивалась самая высокая культура.

Природа крайнего юга слишком сурова даже для чилийца, хотя никогда не было недостатка в трубадурах, воспевающих романтику освоения этого края, его нефтяные богатства и отары овец, его зловещую антарктическую красоту, холодное очарование его скал, нависающих над пропастью, куда низвергаются ревущие водопады.

Шхеры Чоноса и залитые дождем леса на острове Чилоэ имеют своих энтузиастов, приозерный край имеет своих. Однако чилийцы больше всего любят свой Эль Норте, героический Север, где были одержаны великие победы и над неумолимой природой и над вражескими армиями. В этих пустынях, где нет ничего живого, селитра и медь, словно силой волшебства, создали целые города, похожие на гигантский мираж, и нередко эти города исчезали тоже как мираж. Сколько раз Эль Норте навевал людям золотые сны, и сколько раз за этим следовало жестокое пробуждение! Север любят за обманутые надежды, за тяжелые испытания, любят нелепо, с обожанием и тоской.

Селитровая пустыня

Ольягуэ находится высоко в горах возле самой боливийской границы; это небольшое селение, состоящее из маленьких железных домиков. Вокруг десятки вулканов, некоторые все время курятся. Лунный ландшафт, богатый серой и бурой. Все выбелено солью и искрится в солнечных лучах.

Сера лежит ядовито-желтыми пирамидами. Ее привозят сюда сверху, из кратера вулкана Ауканквилча, поднимающегося на шесть тысяч метров над уровнем моря: это высочайший в мире рудник. Вверх по склонам вулканов, к серным рудникам тянутся дороги, сплошь засыпанные желтой серной пылью. На одном из кратеров когда-то образовалась трещина, и теперь по всему вулкану от вершины до подножия бегут разноцветные полоски застывшей лавы: красные, желтые, лиловые.

Наш поезд минует несколько селитровых озер, едет между высоких соляных сугробов. Селитра покрывает воду толстой корой, словно это засыпанный снегом лед. В несколько рядов стоят самосвалы, загружаемые с помощью механических скребков: черные машины на бескрайных белых просторах. Возле берега зияют проруби; вода в них прозрачно-зеленая, мертвая и застывшая как стекло.

Высокими штабелями лежат какие-то странные предметы, по форме они напоминают окаменевшие стволы деревьев: это парета. Она нередко залегает на склонах вулканов в виде огромных колонн. Породу взрывают динамитом и потом используют как топливо; по своим качествам парета напоминает уголь.

Но в железных домиках печи топят высушенным ламьим навозом. Ламы пасутся на пропитанной солью почве, поедая редкую жесткую траву, идут длинными караванами по дорогам с мешками соли на спине.

Там, где еще недавно жили люди, теперь лежат сваленные в кучу железные листы, одиноко стоят столбы электропередач, белые и обглоданные, словно старые скелеты, валяются груды консервных банок и разбитых бутылок.

Мы все чаще видим разбитые и брошенные машины, которые жадно пожирает ржавчина, словно жаркий медленный огонь.

Склоны вулканов покрыты черными лавовыми массами. Ручьи вырыли в них глубокие ущелья. Меж мягких холмов пустыни укромно расположился завод взрывчатых веществ. Ниже находится зеленый оазис Калама; дома здесь стоят под зеленой сенью деревьев, и все заросло клевером.

Здесь берет начало двойной трубопровод, который тянется вдоль железной дороги через всю пустыню к побережью до самой Антофагасты (двести пятьдесят километров). Трубы идут по самой поверхности земли, и через каждые несколько десятков метров на них насыпан маленький земляной холмик; кажется, будто это бесконечная вереница безыменных могил.

От Сьерра-Горда начинается уже настоящая селитровая пустыня. Разграбленная, разоренная, изрытая людьми — пустыня в руинах. Смешанная с солью пыль начинает дымиться при каждом порыве ветра и больно щиплет глаза.

Небольшое селение напоминает концентрационный лагерь; железные бараки, окруженные железным полуразвалившимся забором, который раскачивается и лязгает на ветру своими железными зубами.

Мы видели повозки с колесами величиной с человеческий рост.

Время от времени поезд останавливается возле какого-нибудь одинокого дерева, удивительно одинокого и удивительно зеленого, как бы чудом выросшего в этой пустыне; на него стекает вода из крана, соединенного с водопроводом. Такое дерево обозначает станцию; а вокруг нет ничего, даже жалких железных лачуг.

Заходящее солнце окрашивает соляную пустыню в апельсинно-желтые тона, а в облаках устраивает дикую оргию из всевозможных цветов и оттенков: розовато-красных, ядовито-зеленых, купоросно-синих. Но все по-прежнему остается неподвижным и мертвым.

Поезд идет через озаренную луной ночь, между черных горных массивов. Соляная пустыня сверкает холодным морозным светом. Мы словно очутились на луне.

Около полуночи спускаемся через песчаные ущелья вниз к Антофагасте. Ветер, дующий с Тихого океана, доносит до нас запах йода. По кладбищам бродят влюбленные пары, будто призраки в сиянии месяца. А вот и сам город, его короткие прямые улицы, похожие на гладко причесанные волосы, пролегают от песчаного обрыва до моря.

Новый отель для туристов, построенный на самом берегу, выглядит очень многообещающе. Хочется скорее принять ванну, смыть с тела колючую соляную пыль. Но, увы, в кранах ни капли воды. Ночью в Антофагасте воды нет.

Встреча с сыном селитры

В Антофагасте праздник, на улицах развеваются флаги, к вершине песчаного холма движется факельное шествие.

Но у порта удивительно мертвый вид, ни единого судна. Склады тоже почти пусты: лишь несколько штабелей медных болванок да несколько вагонов пшеницы из Боливии. Изредка по городу, громыхая, двигается товарный поезд с селитрой, оставляя на улицах белую соляную пудру. Антофагаста словно озирается вокруг, не зная, за что бы ей снова ваяться.

Повсюду слышишь одно и то же: с селитрой покончено. Покончено по двум причинам: во-первых, ее заменили синтетические нитраты, а во-вторых, самые богатые месторождения уже иссякли. Как же теперь живет этот край пустыни и что сталось с людьми, добывавшими селитру?

Нас познакомили с человеком, который мог ответить на этот вопрос: Володя Тейтельбойм, романист и большой знаток всего связанного с селитрой. Одна из его самых известных книг называется «Сын селитры», и это название очень ярко и метко характеризует его самого. Он вырос в краю селитры, был свидетелем его расцвета, а теперь вместе с ним переживает все усиливающийся кризис.

Когда-то, рассказывает Тейтельбойм, здесь было две-три тысячи небольших месторождений. Добыча велась самыми примитивными методами, почти вручную, селитра выходила на поверхность земли, и рабочий, откалывая породу, постепенно опускался вниз на глубину пятьдесят-сто метров. Это был тяжкий, изнурительный труд. Соль разъедала руки, кожа лопалась все тело покрывалось ранами и язвами. Воды было мало, и рабочий не мог даже как следует помыться. Постоянно мучила жажда. Днем было невыносимо жарко, железные хижины превращались в раскаленные печи, а ночью людей пронизывал до костей ледяной холод.

Рабочие разбивали лагерь. Вокруг была только мертвая земля да зияющая пустота, от которой хотелось кричать. Поблизости не было ни деревца, ни цветка, ни даже травинки. «Прекрасны были только звезды», — сказал Неруда. Словно огромные бриллианты, они густо усеивали черный небосвод. Вечерами рабочие могли любоваться ими сколько угодно если только у них хватало сил выйти из своих железных лачуг. Единственно, что здесь росло, это кладбища, где бок о бок лежали дети и сломленные селитрой рабочие. Кладбищ становилось все больше, а селитры оставалось все меньше. И вот наступал день, когда все обитатели лагеря снимались с места и уходили на поиски нового месторождения, а позади оставались только железные хижины, могилы да изрытая земля.

Все лагерное оборудование доставлялось сюда издалека и стоило очень дорого. В лагере был небольшой магазин, принадлежащий компании; рабочие могли здесь купить предметы первой необходимости по ценам, устанавливаемым самой компанией.

Много забастовок происходило в пустыне. Власти подавляли их силой оружия, использовали против бастующих войска и полицию. Рабочих расстреливали и бросали в тюрьмы. В 1907 году правительство учинило страшное кровопролитие, о котором никогда не забудут в краю селитры: за несколько минут было скошено из пулеметов четыре тысячи рабочих.

Теперь уже покончено со старыми примитивными лагерями в селитровой пустыне. Почти все небольшие предприятия закрылись, и толпы рабочих устремились на юг, до отказа переполняя поезда. Большинство из них — бывшие батраки, которые занялись добычей селитры, чтобы подкопить немного денег и купить клочок собственной земли. Но, как правило, они возвращались домой такими же бедняками, какими уходили.

Однако с селитрой еще не совсем покончено. На нескольких крупных месторождениях, принадлежащих американцам, добыча продолжается и ведется более современными методами, чем раньше. Селитра составляет около 18 процентов всего экспорта страны, а медь — 60 процентов.

Рассказав о селитре, Тейтельбойм переходит к меди. Да, медь — это главная опора чилийской экономики. Медные рудники работают на полную мощность, однако на 90 процентов они принадлежат американцам, которые получают половину всей прибыли. Пользуясь своим монопольным положением, США устанавливают чрезвычайно низкие цены на медь, и даже если Европа и согласна платить больше, Чили все равно не может продавать ей свою медь.

Даже Аргентине она может продать что-нибудь только через США.

Что же теперь будет с этим краем пустыни, каковы перспективы его дальнейшего развития?

В настоящее время население его катастрофически сокращается, и многие города рискуют скоро почти полностью обезлюдеть. Развитие новых отраслей промышленности не предвидится, а заниматься сельским хозяйством здесь невозможно, потому что нет воды. Процветание Севера было кратковременным, лихорадочным и искусственным.

Антофагаста — самый крупный из городов этого пустынного побережья.

Все улицы города упираются в песчаный берег; горы, идущие вдоль побережья, очень затрудняют транспортную связь с пустыней (шоферы такси даже требуют дополнительную плату, если нужно подниматься вверх по обрывистым склонам). Вся вода заключена в трубы, земли так мало, что не хватит даже для цветочного горшка. Чтобы посадить несколько деревьев, пришлось взорвать песок и в получившуюся выемку насыпать землю, привезенную сюда с юга.

Нередко побережье затягивает густая туманная дымка, но из нее не выпадает ни капли дождя. В Антофагасте есть лачуги без крыш, и крыши там действительно не нужны.

В самом центре города можно увидеть железные домики, от которых так и пышет жаром. Там есть целые кварталы железных бараков, похожие на селитровые лагеря, но есть и роскошные виллы, окруженные дорогостоящими цветочными клумбами.

В Сант-Яго

Нам не хотелось тащиться на поезде через чилийскую пустыню в самый разгар летней жары, и мы решили лететь. Самолет доставил нас в Сант-Яго всего за три часа. Под крыльями расстилалась выжженная солнцем земля — песок и камень; с одной стороны сверкало море, а с другой — возвышались засыпанные снегом вершины Кордильер. Потом промелькнула узкая зеленая долина реки Ла-Серена и неровный ослепительно белый конус Аконкагуа.

Сант-Яго лежит в широкой долине меж песчаных холмов, словно втулка колеса, от которой спицами расходятся дороги и тополиные аллеи. Самолет еще не коснулся колесами земли, а мы уже видели табуны пасшихся на лугах лошадей, дома, окруженные виноградниками, повозки с колесами величиной с человеческий рост, запряженные тройкой лошадей.

Сант-Яго — это сердце и мозг самой цветущей области страны.

Это город, умеющий глубоко чувствовать и мыслить, могучий деятельный мускул. Город, сочетающий в себе тяжесть вулкана и импульсивную эмоциональность, город двух сезонов: солнечного света и дождевой мглы.

Прошлый раз я был здесь поздней осенью, все было затянуто серой пеленой, и сквозь серые клубы облаков изредка пробивалось серебристое сияние снежных гор.

Теперь лето, жаркое февральское лето, с корзинами и повозками, полными фруктов.

Летом Сант-Яго превращается, насколько это возможно, в веселый курортный город, но его жителям этого мало; все, кто только может, уезжают из города. В январе и феврале, в самый разгар лета, обитателей столицы как никогда охватывает невыносимая тоска по родной природе. И тут с неодолимой силой прорывается присущая каждому чилийцу любовь к горам и лесам, к земле и воде.

Сант-Яго хотел бы стать вполне европейским городом вроде Парижа, легким и утонченным. Но для этого он слишком чилийский, добродушно-деревенский, с примесью индейской зимней меланхолии, которая уживается бок о бок с немецкой основательностью и любовью к порядку.

В душе у каждого чилийца, особенно у жителя Сант-Яго, клокочет вулканическое беспокойство. Это мучительная неудовлетворенность жизнью, горестное сознание своей неспособности быть всем, чем он хочет: европейцем и в то же время индейцем, чилийцем и гражданином мира, сыном природы и цивилизованным человеком. Сердце его сжигают совершенно противоположные стремления: к земле и к техническому прогрессу, к деревенскому лету и к городской зиме, к уединению и к обществу.

Чилийское поместье

Крупные имения и помещичьи усадьбы занимают около 90 процентов всей обрабатываемой земли. Владельцу самого большого имения, расположенного неподалеку от Сант-Яго, принадлежит свыше ста шестидесяти тысяч гектаров.

За четыреста лет существования таких имений жизненный уклад в них почти не изменился: он словно застыл на феодальной стадии и остался патриархальным. Обрабатывается лишь десятая часть земли, а остальная площадь занята лугами, на которых пасутся табуны лошадей и стада коров. От рек и ручьев отводятся канавы, предназначенные для орошения полей; воды в них всегда много, потому что все лето в Андах тают снега.

Сельское хозяйство Чили страдает не только от недостатка посевных площадей, но и от отсталых методов обработки земли. Оно дает в несколько раз меньше продукции, чем могло бы дать при иной организации сельскохозяйственного производства.

А поэтому в Чили всегда не хватает продуктов питания, которые являются главным предметом чилийского импорта, и половина населения сидит на голодном пайке. Это одна из главных причин, диктующих необходимость проведения коренной земельной реформы.

Другая причина заключается в том, что давно назрела пора покончить с экономическим и политическим засильем реакционной помещичьей верхушки, которая стоит у власти и тормозит развитие страны. Она прежде всего выступает против постепенного превращения безземельных батраков в самостоятельных хозяев. Под этим углом зрения и надо рассматривать «идиллическую» жизнь чилийских помещиков.

Нас пригласили провести целый день в одной помещичьей усадьбе. Мы выехали туда на автомобиле из Сант-Яго в обществе нескольких поэтов и сотрудников посольства.

Усадьба находится на окраине небольшого селения. Нас принимает дочь хозяина, потому что самих хозяев нет дома. Хозяин имения находится сейчас в Сант-Яго; ведь скоро выборы, и он мужественно отстаивает экономические и политические интересы помещиков (разумеется, под самыми либеральными лозунгами). Наша юная хозяйка тоже с жаром пропагандирует свой либерализм, доказывая, что она за свободу для всех, но они должны работать.

— И получать жалованье за свой труд, или как вы это себе мыслите?

— Мы им уже платим в наших имениях! И слишком много платим, — вырывается у нее.

Мы едем осмотреть поместье, едем мимо полей пшеницы и виноградников, через речушки без мостов, через лужайки, густо поросшие гиацинтами. Дорога очень плохая, вся покрыта ухабами, но тратить деньги на ремонт не имеет смысла, уверяет дочь хозяина. Она показывает на густые заросли кустарника и объясняет, что нередко там прячутся пумы, поджидающие какого-нибудь злосчастного ягненка или теленка. Тогда на них устраивают охоту и загоняют обратно в логово, которое находится в каком-нибудь горном ущелье.

Заходим в жилища рабочих, так называемые «rucas»: это земляные хижины, вытянувшиеся рядами вдоль пыльной дороги. Их серые от пыли соломенные крыши опускаются до самых окон, через открытые двери виден земляной пол. Кухни в них нет, еду готовят в углу двора, иногда под железным навесом; огонь разводят меж закопченных камней и на них ставят глиняный горшок. Воду берут прямо из оросительной канавы.

— Право же, сейчас нашим рабочим живется совсем неплохо, — говорит хозяйка. — Они получают заработную плату продуктами и наличными деньгами, а кроме того, у каждого есть свой собственный участок земли. Они могут создавать свои организации. Те, кто умеет хоть немного читать, могут участвовать в выборах в парламент. Помещик нередко бывает настолько предусмотрителен, что отвозит их к избирательным участкам на собственном транспорте...

Амбары, сараи, конюшни, склады, загоны для скота, молочная ферма, кузница, небольшая лесопилка. Работа идет полным ходом, каждый занят своим делом. Женщины выпекают хлеб в печах, расположенных прямо под открытым небом; мужчины грузят мешки на повозки, запряженные быками; из кузницы доносятся удары молота по наковальне; кто-то объезжает молодого коня, гоняя его вокруг дерева. Лают собаки; дети с любопытством поглядывают на прохожих и проезжающих; десятники, скачущие нам навстречу, при виде хозяйской дочери приветственно прикладывают хлыст к широкополой шляпе и показывают белые зубы, расплываясь в угодливой улыбке.

И вот мы возвращаемся назад. Пишем слова благодарности в книгу гостей; при этом мы испытываем какое-то очень противоречивое чувство: что-то нам понравилось, а кое-что не понравилось. И это кое-что ложится черным пятном на патриархальную идиллию помещичьей усадьбы, пятном, которое не скроешь никакими разговорами о традициях и обычаях этого края.

У Пабло Неруды

Чилийский климат очень полезен для поэтов. Это, возможно, объясняется тем, что страна, с одной стороны, живет очень обособленно, а с другой — чрезвычайно подвержена всякому воздействию извне. Это и захолустная провинция, заброшенная где-то в горах, и передовой форпост, выдвинутый к самому Тихому океану. Чилийская национальная культура служит благодатной почвой для поэтического творчества, а вся жизнь чилийцев — яркая картина великой борьбы человека с суровой и непреклонной природой.

Пабло Неруда — боевой и очень плодовитый поэт; его могучий голос гремит над всей Южной Америкой и разносится по всему миру. В политическом смысле он подобен несокрушимой скале, вокруг которой всегда кипит буря и бушуют волны. Но даже его злейшие враги, литературные и политические, гордятся им, ибо Неруда — это национальное достояние Чили. Он олицетворяет поэтическую душу народа и его боевую силу. Он сам — сердце народа, живое и кровоточащее.

Неруда только что вернулся в Сант-Яго из турне по югу страны, во время которого он выступал с чтением своих стихов.

Ранним воскресным утром мы садимся в машину Неруды, чтобы ехать в Исла Негра. Но сегодня выборы, нужно сначала проголосовать, а избирательные участки найти не так-то просто. Перед участком стоит полицейский и строго надзирает за порядком (в руках у него винтовка). Мужчины и женщины голосуют раздельно; если два человека начинают разговаривать друг с другом, им немедленно приказывают разойтись. Выборы проходят чинно и спокойно

Наконец мы отправились в Исла Негра.

По обеим сторонам дороги пламенеют красные виноградные листья, цветут подсолнухи, в зеленых садах лежат белые тыквы, словно груды гигантских яиц. Над летним чилийским ландшафтом уже чувствуется первое дыхание осени.

И вот мы на месте: Исла Негра (Черный остров). Собственно, это совсем не остров и не слишком черный, а просто часть берегового обрыва с дикими скалами и белым песком. Впервые Неруда был здесь почти двадцать лет назад. Хозяин участка хотел назвать его «Морская чайка», но Неруда настоял на «Исла Негра». Его каменный дом стоит на высоком, открытом со всех сторон месте, словно старинная крепость.

У подножия обрыва грохочет море, волны бьются о скалы, и весь дом содрогается от их могучих ударов. Сырой соленый запах моря проникает в комнаты. Над обрывом нависает небольшой мыс, на котором установлено деревянное изваяние женщины (оно намного больше человеческого роста); на женщине надета туника, а глаза у нее слепые, как у Сибиллы. Здесь же стоит каменная скамейка. С этого места поэт смотрит на Великий океан.

Вечером вспыхивает пламя в очаге, который сложен из больших круглых камней, отшлифованных морем. Здесь, перед огнем, начинается наша беседа.

— Исла Негра, — говорит Неруда, — возможно, производит немного мрачное впечатление. Но здесь, как нигде, я чувствую себя самим собой. По сути своей каждый поэт — сын природы, дикий обитатель лесов или морей. Вот это природное начало и дает ему возможность творить, видеть и чувствовать то, что другие проглядели, затоптали, предали. Весь Исла Негра пронизан могучим светом океана, который можно сравнить с рентгеновскими лучами: он озаряет все главное и оставляет в тени второстепенное.

Это и есть свет поэзии, проникающий до самых корней жизни.

Но поэзию нельзя отрывать от политики. Политика определяет и образ жизни и условия жизни. Поэт ни в коем случае не должен отгораживаться от политической борьбы, особенно в Южной Америке. Здесь ни на один день не прекращается глубокий политический кризис, иногда происходят государственные перевороты, но это не ведет к каким-нибудь существенным переменам в положении той или иной страны.

Главное, что определяет сейчас положение Южной Америки, — это ее зависимость от США. В экономическом и других отношениях южноамериканские государства являются не чем иным, как колониями США. Соединенные Штаты держат в своих руках внешнюю торговлю Южной Америки и направляют развитие ее экономики. Американцы либо препятствуют созданию тех или иных отраслей промышленности, либо монополизируют их. Они бы хотели, чтобы Южная Америка навсегда осталась сельскохозяйственным районом, поставщиком сырья и рынком сбыта для американских товаров.

Что же касается Чили, то здесь происходит решительная борьба между силами реакции и социального прогресса. И, судя по всему, левые силы медленно, но верно укрепляют свои позиции.

Мы едем на машине через Перес Росалес: дорога прорезает насквозь огромный девственно-первобытный лес. Лес, который живет и умирает в одно и то же время. Деревья пожирают друг друга, душат и топчут. Всюду медленное умирание, загнивание и вновь рождение.

Почти половина деревьев стоит с мертвыми верхушками, похожими на камертоны. Многие рухнули на землю, образуя широкие улицы серой лепной смерти. Некоторые зацепились при падении за другие деревья и остались висеть, медленно разлагаясь. А некоторые уже давно превратились в невысокие, вытянутые в длину холмы, заросшие мхом и травой, словно старые могилы.

Живые деревья бурно цветут как в лихорадке, цветущие растения-паразиты сливаются с их собственными цветами, создавая феерическую картину красок и оттенков. Вершины некоторых деревьев словно засыпаны снегом, другие усеяны маленькими колючими язычками пламени, третьи будто убрали себя подснежниками.

Мы спускаемся по длинному темному склону к озеру, зеленому, как гороховый суп, как абсент с молоком: Лагуна-Фриас. Мы в Аргентине.

Сокращенный перевод со шведского К. Телятникова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №06 за 1960 год

Год в 914 дней

Встречайте нас в шесть тридцать

Их имена увековечены

На старте — планетолеты

Человек мечтал о звездах

День Ханоя

Бен Бурман. В стороне от автострады

Охотничьи басни

Говорящие пласты

Кто жил в пещерах Меза Верде?

Токийский дневник

Саянские этюды

Николас Гэппи. Последние из мавайянов

Экран - рядом с картой

На Мустер Мессе

По дорогам мира

Ночь в джунглях

Артур Лундквист. Вулканический континент