Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №08 за 1960 год

Кто он, таинственный пришелец

Пролог,

в котором описывается только один факт, к тому же тридцатилетней давности

Весной 1930 года Янковский добирался до заимки Кулика. Почти год назад его, тяжело больного, в полубессознательном состоянии, вывезли с заимки в Кежму, а оттуда в Иркутск, где он перенес сложную операцию. Только через несколько месяцев, бледный, худой, без копейки денег, покинул он больницу. Одна-единственная мысль владела им — во что бы то ни стало дойти до места падения метеорита и опять принять участие в работе экспедиции.

И вот, еще не оправившийся от болезни, пробавляясь случайной работой, он бредет от одного таежного поселка к другому. Наконец перед ним изба Кулика. Янковский входит в нее, взволнованно здоровается. Кулик безразличным взглядом осматривает его и сухо произносит: «Зачем ты пришел? Разве тебе неизвестно, что экспедиция распалась? Все разъехались. Метеорита мы не нашли... Но мы найдем его, черт побери!» — с внезапной страстью восклицает он и порывисто начинает шагать по избе, не обращая внимания на Янковского.

Кулик тяжело переживал постигшую его неудачу. Работы в Сусловской воронке, где ученый предполагал найти метеорит, закончились провалом. Метеорита в ней не оказалось. Это вызвало глубокое разочарование у всех участников экспедиции. Только железная воля Кулика продолжала некоторое время удерживать распадавшийся коллектив. Со свойственным ему упорством Кулик продолжал поиски метеорита в Сусловской воронке, но вскоре и ему пришлось убедиться в ошибочности своего первоначального предположения.

«Где же ты, Тунгусский наш метеорит?» — с тоской вопрошал Кулик в одном из своих стихотворений: он был не только ученый, но и поэт.

У него рождается новая идея. Южное болото — вот центр падения гигантской массы метеоритного железа. Пробив толщу вечно-мерзлых наносов, она вызвала через образовавшуюся брешь подъем подмерзлотных вод. Что касается метеорита, то он лежит там на неизвестной глубине среди тины и ила. Надо требовать новые средства для продолжения работ!

Янковский напряженно ждет ответа. Кулик испытующим взором оглядывает его и, наконец, произносит:

— Ну что ж, оставайся. Я пробуду в отсутствии около недели. Вот тебе недельная норма продуктов. Склад я запечатаю. Ты останешься здесь, будешь вести метеорологическое наблюдение и следить за порядком. Прощай.

...Прошла неделя, другая. О Кулике не было ни слуха ни духа. Продукты кончились. Янковский начал голодать. Порох у него был, но дробь скоро вышла, и ему пришлось призвать на помощь всю свою сообразительность, чтобы найти какой-то выход. Он делал из глины шарики, обжигал их и такой глиняной «дробью» заряжал патроны. Зачастую выстрелы были неудачными, но иногда ему удавалось перешибить крыло взлетавшей утки. Птицы становились все более пугливыми и осторожными. Приходилось все дальше и дальше уходить от заимки в поисках добычи. И вот однажды...

Однажды, отправившись на очередную охоту, он далеко зашел в сторону от заимки и где-то в тайге, неподалеку от русла Чургима, наткнулся на странную глыбу. Глыба имела ячеистую структуру и сверху была покрыта буроватой пленкой. Всем своим видом она настолько напоминала крупный кусок метеоритного железа, что Янковский не мог усомниться в том, что перед ним обломок знаменитого Тунгусского метеорита. С радостно бьющимся сердцем подошел он к глыбе. Вытащил нож и компас. Внимательно осмотрел глыбу. Во многих местах опробовал ее ножом. Проверил компасом. Камень и камень, без всяких признаков железа.

Янковский был разочарован... Считалось, что Тунгусский метеорит мог быть только железным. Здесь железом и не пахнет. Прежде чем покинуть место случайной находки, Янковский еще раз оглядел камень. Эта глыба длиной около 2 метров, при ширине более метра и высоте 80—90 сантиметров, имела настолько своеобразный метеоритный вид, что Янковский решил сделать с нее фотоснимок. В то же время в порыве разочарования он допустил крупную ошибку: не проложил таежный ход с затесами до тропы, которая находилась неподалеку.

Кулик вернулся через месяц, когда Янковский был уже на грани голодной смерти. Увидев фотографию, Кулик разволновался. Стал расспрашивать, где, когда и при каких условиях нашел Янковский эту глыбу, и порывался немедленно сходить и осмотреть ее. Когда же Янковский объяснил, что это не железная, а каменная глыба, то сразу остыл и перестал проявлять по отношению к ней какой-либо интерес. Кулик так и не собрался посмотреть на необыкновенную находку.

Часть 1,

в которой факты и гипотезы еще не сталкиваются друг с другом, так как первые относятся к описанию трудностей похода, а вторые носят чересчур отвлеченный характер

«Негатив затерялся. Отпечаток будем искать», — сообщил мне Янковский весной 1959 года. Это был ответ на письмо, в котором я рассказал ему, что, судя по предварительным данным, собранным экспедицией 1958 года, в которой я участвовал, Тунгусский метеорит был не железным, а скорее всего каменным.

«Каменный» — это слово встряхнуло Янковского. Он вспомнил о своей находке. Неужели еще в 1930 году он подошел вплотную к разгадке таинственной катастрофы? Неужели он своими руками дотрагивался до камня, чье падение из космоса вызвало столь громкий отзвук? Какое счастье, что он хоть сфотографировал его! Начались поиски фотоснимка.

«Нашим раскопкам позавидовали бы «помпейские». Все было перевернуто вверх тормашками», — писал мне Янковский. В том же конверте лежала фотография.

Что должен делать человек, перед которым на столе лежит такая фотография? Особенно если мечта разгадать природу тунгусского дива давно засела ему в душу? Особенно если у него есть и другие основания предполагать, что метеорит каменный? Что должен делать этот человек, даже если ему 62 года и в кармане пиджака покоится пенсионная книжка? Даже если он знает, что Комитет по метеоритам не сможет оказать ему никакой весомой поддержки?

Этот человек должен взять в руки перо, пододвинуть к себе лист бумаги и написать:

«Программа исследований самодеятельной экспедиции 1959 года к месту падения Тунгусского метеорита».

И первым пунктом программы он должен поставить:

«1. Поиски загадочного Чургимского камня и установление его истинной природы».

А затем этот человек должен взять еще один лист бумаги и по возможности равнодушной рукой вывести на нем:

«Смета расходов».

Он должен долго щелкать костяшками счетов, прежде чем поставить последнюю точку. А уж затем он должен отправиться на Ярославский вокзал и купить билет на скорый поезд Москва — Иркутск.

Программа исследования

В полном виде программа экспедиции выглядела так:

«1. Поиски загадочного Чургимского камня и установление его истинной природы.

2. Взятие ряда иловых проб со дна открытых водоемов. (Во время падения метеорита на дне открытых водоемов должны были оседать метеоритная пыль и другие продукты.)

3. Дополнительные наблюдения для подтверждения или отрицания мгновенного лучистого ожога стволов и ветвей деревьев.

4. Исследования характера термокарстовых образований, а также установление мощности торфяного покрова...»

По возвращении из экспедиции 1958 года мною было высказано предположение, что развитые в районе падения многочисленные термокарстовые образования связаны с падением метеоритных обломков. Не они ли, эти обломки, дали толчок к возникновению данных термокарстов, многие из которых продолжают развиваться и в настоящее время? Это предположение надо было проверить на месте.

«5. Уточнение границ зоны массового ориентированного лесного вывала.

6. Прочие наблюдения геологического, геоморфологического и иного характера».

Комментарии к смете расходов

Каверзней всех граф в смете расходов та, что именуется «транспорт». Метеорит выбрал удивительно «неудачное» место для своего падения. Во времена первых экспедиций путь к верховьям речки Хушмо занимал порой несколько месяцев. Сейчас этот срок значительно сокращен, так как до Ванавары можно добраться на самолете. Но от Ванавары до заимки Кулика остается еще 100 километров заболоченной таежной тропы.

Удобнее всего олений транспорт. Для оленя тайга всюду проходима. В летнее время олень способен нести вьюк до 25 килограммов. Однако местный колхоз «Северная искра» располагает очень небольшим стадом оленей, и достать их весьма затруднительно. К тому же арендная плата на оленей умопомрачительно высока.

Пеший вариант, то есть переброска груза на собственных спинах, несмотря на его явную дешевизну, также отпадал по причинам чисто физического свойства.

Следовательно, оставался только один путь — по воде. Перевалочная база Кулика была построена на берегу небольшой речки Хушмо, на расстоянии около 250 километров от Ванавары. Для того чтобы добраться до нее, надо было на 25 километров спуститься вниз по Подкаменной Тунгуске до устья ее правого притока Чамбы, затем подняться на 150—160 километров вверх по Чамбе и, достигнув Хушмо, идти вверх еще около 70 километров.

Переписка с ванаварскими знакомыми показала, что лодку (шитик) подходящего размера приобрести можно, но стоит она не менее 1 000 рублей. К тому же выражалось сомнение, что по возвращении из тайги эту лодку удастся продать. И тогда я вспомнил про байдарку, на которой я пару лет тому назад совершил восхитительное плавание по Сейму. Хотя хрупкость сооружения и нежность его оболочки внушали сомнение в пригодности байдарки для плавания в таких суровых условиях, другого выхода не было, и мы остановились на байдарочном варианте.

Борис Иванович Вронский родился в 1898 году в селе Михайловна бывшей Курской губернии. В годы гражданской войны был участником революционного подполья на Украине, дважды уходил добровольцем в ряды Красной Армии.

После окончания Московской Горной академии Борис Иванович уезжает на Колыму, где работает в геологоразведочных партиях. Начиная с 1947 года Вронский устанавливает тесный контакт с Комитетом по метеоритам, становится, по существу, его представителем по Магаданской области. В 1955 году, выйдя на пенсию, он отдает все силы решению проблемы Тунгусского метеорита.

Борис Иванович Вронский — лауреат Сталинской премии, награжден орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Состав экспедиции

Мы собирались ехать втроем: Константин Янковский, биолог-охотовед, участник экспедиции Кулика, в настоящее время работающий в Шиткинском районе Иркутской области; Валентин Петров, двадцатидвухлетний студент охотоведческого отделения Иркутского сельскохозяйственного института, подопечный Янковского, и, что очень важно, уроженец Ванавары, то есть человек, хорошо знакомый с местами, по которым пройдет наш маршрут, и< я, геолог, вышедший на пенсию.

12 июля. В Шиткине меня ждали Янковский и Валентин. Янковский был потрясен тем, что в самый последний момент на зоофермах района вспыхнула эпизоотия, и это чрезвычайное обстоятельство потребовало его безотлучно-то пребывания на месте работы. Он ходил грустный и понурый. Глядя на Янковского, стал колебаться и Валентин. Создалась реальная угроза превращения триумвирата в единоличное предприятие. Вид у меня, по-видимому, был весьма огорченный, хотя я и пытался изобразить на своем лице каменное бесстрастие, приличествующее старому «таежному волку». В конечном счете после нескольких часов раздумья Валентин заявил, что он едет.

Мы провели большую часть ночи в разговорах с Янковским, который пытался восстановить в памяти место, где был найден загадочный камень. После долгих безуспешных попыток представить себе, где он находится, Янковский набросал схему части территории района, ограничив площадь, в пределах которой, по его представлению, находится загадочный камень. Эту площадь мы должны были исследовать самым детальным образом.

Вновь и вновь возвращался Янковский к этой теме, и глубокое беспросветное отчаяние было написано на его лице, отчаяние, обусловленное сознанием, что ему не придется ехать с нами. Кому-кому, а ему, начавшему свой жизненный путь с поисков Тунгусского метеорита, было особенно обидно отказаться от намеченной поездки.

15 июля. В ясное утро мы вылетели из Красноярска. По мере полета дымка становилась все гуще и заметнее, а когда мы, проделав свыше половины пути, подлетали к берегам Ангары, видимость уменьшилась до нескольких сотен метров. Самолет приземлился, и диспетчер заявил, что дальнейший полет пока отменяется. Пришлось покориться и занять выжидательную позицию...

23 июля. Наконец мы в Ванаваре. Здесь встречаем Боба Смирнова и Женю Арциса, сумевших прилететь сюда за пару часов до того, как надвинувшаяся от места таежного пожара дымовая завеса парализовала движение самолетов. Остальные участники их группы, застряв в Кежме, решили добираться в Ванавару по Тунгуске на байдарках.

Еще в Москве в начале июня ко мне неожиданно зашли двое молодых людей — инженер-химик Борис Смирнов и студент-дипломник Института тонкой химической технологии Женя Арцис. Смирнов возглавлял группу москвичей-туристов, которая наметила поход на байдарках от Ванавары к заимке Кулика. Отсюда они собирались перенести байдарки к реке Кимчу, сплыть по ней до Чуни и далее спуститься до населенного пункта Байкит, откуда на самолете вернуться в Москву. Группа состояла из старых (не в смысле возраста, а в смысле стажа) туристов-байдарочников. Смирнов, которого товарищи кратко именовали Боб, побывал в Комитете по метеоритам. Узнав, что кроме них район падения метеорита собирается посетить наша самостоятельная группа, он зашел ко мне познакомиться и договориться о совместных действиях. Мы быстро нашли общий язык и наметили план действий туристской группы в части некоторых исследований, касающихся Тунгусского метеорита.

25 июля. Геннадий Иванович Расторгуев, секретарь Ванаварского райкома партии, рассказал, что незадолго до нас в Ванаваре по пути к заимке Кулика остановилась группа туристов-томичей, решивших побывать у места падения метеорита. В ее составе врачи, преподаватели, студенты. Руководитель группы Геннадий Плеханов прочитал лекцию, в которой высказывал предположение, что тунгусская катастрофа была обусловлена взрывом межзвездного корабля. Версия эта, по словам Расторгуева, вызвала у всех слушателей, в том числе и у него, живейший интерес.

Первое лирическое отступление

До чего поучительна судьба исследования тунгусского «чуда»! Обычно, когда дело касается какой-нибудь научной проблемы, лица, занимающиеся данным вопросом, стараются как можно детальнее ознакомиться с интересующим их явлением, всесторонне исследовать его и лишь после этого высказывают свое суждение.

И только тунгусскому феномену «повезло» оказаться исключением, редкостным и противоестественным. О нем написано очень много умного и неумного, возможного и невероятного. При этом подавляющая часть написанного принадлежит людям, которые никогда не были на месте падения метеорита и имеют самые смутные и противоречивые представления об обстановке и обстоятельствах, при которых произошло это явление.

Каждый из многочисленных летописцев «тунгусского дива» по-своему трактует это событие, выбирая из «показаний очевидцев» сведения, которые ему подходят, полностью игнорируя остальные. При этом избранным показаниям придается универсальное, не поддающееся сомнению значение. А между прочим, не мешало бы помнить, что все эти показания в основном были получены в 1924 году, то есть через 16 лет после падения метеорита.

Только на почве пренебрежения к фактам могла возникнуть и дорасти до претензии именоваться «научной гипотезой» сказка о взрыве марсианского корабля. Среди многочисленных гипотез она наименее достоверна и, увы, наиболее популярна среди молодежи. Одно лишь примиряет меня с приверженцами «гипотезы ядерного взрыва» — среди них есть серьезные и пытливые исследователи. Факты, собранные ими, рано или поздно помогут раскрыть истинную картину того, что произошло в этих местах в 0 часов 17 минут 11 секунд 30 июня 1908 года по Гринвичскому времени.

27 июля. Наконец мы в пути. Шествие живописное. Разноцветные байдарки растянулись за кашляющей моторкой. Наша розовая «Экзотика» замыкает караван. Впереди «астрономические» суда москвичей — «Пласкетта», «Космогония», «Вега» и «Парсек».

Недалеко от устья Чамбы Подкаменная Тунгуска, прорезая гряду изверженных пород, образует небольшой, так называемый Чамбинский порог. Собственно, это не порог, а скорее большая каменистая шивера, длиной около 100 метров, с бурным извилистым фарватером, окаймленным крупными серыми глыбами траппов. Спокойная доселе река с шумом и с грохотом несется среди каменистых нагромождений, образуя буйные пенящиеся валы. Надо умело лавировать в этом кипящем хаосе, чтобы не налететь на чуть приоткрытую водой огромную сглаженную глыбу, лежащую посредине реки.

В соответствии с таинственными законами статистики ежегодно на этом пороге гибнет определенное количество лодок. Немало сил пришлось нам положить, чтобы действие этих законов не распространялось на нас. В поединке с ловкостью и упорством статистика отступила. Мы одолели порог и расположились на ночлег.

28 июля. После могучей Тунгуски Чамба показалась нам какой-то игрушечно-миниатюрной, но в то же время необычайно привлекательной. Ее крутые, густо залесенные берега окаймлены неширокой полосой лугов, покрытых пестрым узором трав и цветов. Моторка, весело татакая, быстро несется вперед, оставляя за собой пенистый след. За ней, мерно покачиваясь на волнах, скользят наши байдарки. Небрежно развалясь на сиденьях, мы наслаждаемся быстрой ездой, прекрасной погодой и восхитительными видами.

Но вот ритмичный стук мотора сменяется каким-то надрывным кашлем.

Мотор ревет, захлебывается, надрывно воет. Это очередной перекат. Как их много на Чамбе!

Часть ребят вылезает из байдарок и совместно с мотористами под надрывное «раз-два — взяли!» начинает протаскивать моторку и глубоко» сидящую груженую лодку через перекат. Резиновое дно выгибается, и по спине невольно пробегает легкая дрожь при мысли, что камень может оказаться достаточно острым. Это значит, что все наши запасы продовольствия рискуют превратиться в полужидкую кашеобразную» массу.

К счастью, все обходится благополучно, и, преодолев очередное препятствие, мы вновь плавно скользим? по спокойной поверхности Чамбы. Неожиданно впереди раздается чей-то громкий крик. Передние байдарки сбиваются в кучу. Моторка останавливается, и мы видим барахтающиеся у берега человеческие фигур», полузатонувшую «Пласкетту» с распоротой носовой частью и медленно плывущий рюкзак. Первая серьезная авария.

На крутом завороте реки моторка рванула переднюю байдарку, которая не успела развернуться и опрокинулась, зацепившись к тому же носовой частью за корягу.

Все в общем обошлось благополучно, если не считать кое-какой утонувшей мелочи и отдельных подмоченных вещей. Пришлось сделать длительную остановку.

30 июля. Вечером добрались до знаменитого Чамбинского порога. Здесь весной 1927 года едва не утонул Кулик, оборвавшийся с берега и упавший в воду при протаскивании лодки вверх, по течению. Кстати, кинооператор, снимавший этот момент, хотел броситься на помощь Кулику, но боязнь потерять такой исключительный кадр заставила его остаться на месте И с удвоенной энергией продолжать процесс съемки. Кадр действительно вышел очень эффектным. Хорошо, что Кулик умел плавать.

После порога русло Чамбы начало заметно сжиматься. Темпы нашего продвижения резко снизились, однако все же к вечеру мы добрались до базы разведывательного участка.

Это небольшой поселок, состоящий из нескольких добротно срубленных домиков и расположенный на высоком обрывистом берегу Чамбы. Около поселка находится глубокий карьер. Здесь добывают исландский шпат.

Интересна история открытия этого» месторождения. В 1930 году Янковский во время охоты выстрелил по пролетавшему мимо глухарю. Глухарь упал и застрял на середине крутого откоса, спускавшегося к руслу реки. При попытке достать добычу Янковский оборвался и, пытаясь удержаться, схватился рукой за выступающий камень, вместе с которым покатился вниз. Камень удивил его своей формой и своеобразной сероватой матовой поверхностью. Янковский расколол его и был потрясен, увидев, как невзрачный серый камень распался от удара на ряд прозрачных ромбоэдров, красочно засверкавших при свете заходящего солнца. Внимательно осмотрев один из ромбоэдров и установив в нем наличие двойного лучепреломления, Янковский вспомнил, что таким свойством обладает ценное оптическое сырье — исландский шпат.

Среди гальки, на перекате, расположенном у подножия этого откоса, им было найдено большое количество прозрачных как хрусталь кристаллов этого ценного минерала. Этот перекат Янковский назвал Хрустальной шиверой, под каковым наименованием он числится и сейчас.

1 августа. И вот мы снова в пути. Ярко светит с неба ласковое летнее солнце. Весело тарахтит моторка, и наши байдарки с тихим журчанием быстро скользят вперед.

15-километровый отрезок пути от Хрустальной шиверы до устья Хушмо порадовал нас — здесь оказалось всего лишь четыре небольшие, сравнительно легко проходимые шиверы. Через два с половиной часа мы уже были у устья Хушмо.

Вот оно, наконец, устье легендарной речки, в верховьях которой произошла тунгусская катастрофа.

Первое аналитическое отступление

Тунгусский метеорит не оставил на земной поверхности ни явно выраженных следов падения, ни каких-либо материальных частиц, которые характеризовали бы его состав. Фактов для построения теорий, объясняющих причины катастрофы, не хватило. Для построения гипотез их оказалось достаточно. Гипотезы стали появляться одна за другой. Само по себе это неплохо. Плохо то, что гипотезы стали сильнее фактов. Факты нередко оказывались в положении улик, выступающих против той или иной гипотезы.

На сегодняшний день можно различить десять четко выраженных гипотез, касающихся тунгусского феномена. Половина из них согласуется между собой в том, что «таинственный пришелец» был метеоритом (или небольшой кометой) того или иного состава.

Гипотеза № 1 . Наиболее жизнестойкой, наиболее активной была гипотеза, принадлежащая величайшему энтузиасту поисков Тунгусского метеорита Л.А. Кулику. Он был фанатически убежден в том, что катастрофа обусловлена падением железного метеорита, вызвавшего образование многочисленных воронок, на дне которых находятся массы «космического» железа.

После неудачных поисков этих масс в ряде воронок Кулик пришел к заключению, что местом падения является Южное болото.

Гипотеза № 2. Академик В.Г. Фесенков был первым, кто высказал мысль о каменной природе Тунгусского метеорита. Он вычислил, что масса его при внедрении в земную атмосферу достигала нескольких миллионов тонн. Значительная часть ее распылилась, вызвав заметное помутнение атмосферы, которое было в середине июля 1908 года отмечено астрономом Абботом в Калифорнийской обсерватории на горе Вилсон.

Гипотеза № 3. Советский ученый Астапович и английский исследователь Уиппл сделали предположение, что Тунгусский метеорит представляет собой ледяное ядро небольшой кометы. По их мнению, ядра комет состоят из замороженных газов, загрязненных пылевым материалом.

Это представление о ледяной природе Тунгусского метеорита и его кометном генезисе начинает постепенно приобретать признание, хотя имеет и ряд противников, отрицающих возможность наличия в ядрах комет скоплений замерзших газов.

Гипотеза № 4. К.П. Флоренский, руководитель экспедиции 1958 года, считает возможным, что тунгусский феномен вызван взрывом метеорита, имевшего рыхлую структуру. Взрыв произошел в результате разогрева и смешения вещества метеорита с кислородом воздуха при внедрении в земную атмосферу.

Гипотеза № 5. В.Ф. Соляник выдвинул своеобразную «электрическую гипотезу» мощных взрывных явлений, сопровождавших падение Тунгусского метеорита. По его мнению, полет метеорита вызвал накопление в массе последнего колоссального заряда положительного электричества, обусловленного грандиозной утечкой электронов во время движения метеорита в пределах земной атмосферы. Метеорит приобрел электрический заряд порядка 100 тысяч кулонов. На земной поверхности вследствие явлений индукции возник отрицательный заряд аналогичной мощности, вызвавший колоссальный электрический разряд. Что касается самого метеорита, имевшего железо-никелевый состав, то он, по мнению Соляника, упал далеко за пределами Южного болота.

Гипотеза № 6. Безуспешность попыток Кулика обнаружить метеоритные массы вызвала в тридцатых годах у академика В.И. Вернадского попытку объяснить это явление воздействием облака космической пыли, внедрившегося в земную атмосферу.

«...возможно и то, — пишет Вернадский, — что метеорит Ванавара является новым явлением в летописи науки, проникновением в область земного притяжения не метеорита, а огромного облака или облаков космической пыли, шедших с космической скоростью».

Гипотеза №7. Американский ученый Ла-Паз, после того как была установлена возможность существования антиматерии, высказал предположение, что тунгусский феномен был вызван залетом в пределы атмосферы из глубин космоса глыбы антивещества, которое при взаимодействии с нормальным веществом нашей планеты аннигилировалось, произведя соответствующий колоссальный взрывной эффект.

Остальные три гипотезы базируются на предположении, что над тунгусской тайгою имел место атомный взрыв.

Гипотеза № 8. В журнале «Вокруг света» в 1946 году писатель А.П. Казанцев напечатал рассказ «Взрыв», в котором в увлекательной форме описывал гибель в районе Подкаменной Тунгуски межпланетного атомного корабля, посланного на землю марсианами и взорвавшегося при не удачной попытке приземлиться. Взрывом этого атомного корабля Казанцев объяснял все сверхмощные световые, звуковые и прочие явления, наблюдавшиеся при падении Тунгусского метеорита.

Гипотеза № 9. «Гипотеза» марсианского корабля нашла свое дальнейшее развитие у Б. Ляпунова, который в 1950 году в журнале «Знание — сила» опубликовал статью. В этой статье он доказывал, что в районе Южного болота взорвался космический (не межпланетный, как у Казанцева) корабль. В статье приводится ссылка на какого-то французского астронома, который в конце июня 1908 года заметил «новое маленькое небесное тело, промелькнувшее в поле зрения телескопа».

Гипотеза № 10. Ф. Зигель в статье «Неразгаданная тайна», опубликованной в журнале «Знание — сила» (№ 6 за 1959 г.), выдвигает идею, что тунгусская катастрофа может быть объяснена атомным взрывом в воздухе не космического корабля, а обыкновенного метеорита.

Приведенный перечень взглядов на проблему Тунгусского метеорита говорит о том, насколько она сложна и запутанна.

2 августа. Хушмо очень симпатичная живописная речка. Ее крутые, поросшие густым лесом берега радуют глаз изумительным, разнообразием оттенков зелени. Первый признак начинающегося переката — это трясунчики: своеобразные растения из семейства белокопытника, несколько похожие на лопухи. Их стебли-ножки, кончающиеся широким развернутым листом, растут на мелких проточных местах, и быстро бегущая вода заставляет их беспрерывно трепетать. На отдельных участках заросли трясунчиков полностью перегораживают русло речки на протяжении нескольких десятков метров. Нам с большим трудом удавалось протаскивать байдарки через эти «джунгли».

3 августа. Погода резко изменилась к худшему. Подул холодный северный ветер, небо затянуло сплошной пеленой безнадежно-серых туч, стал накрапывать дождик, который вскоре перешел в затяжной дождь. Мы остановились на ночлег.

Быстро запылали огромные костры. Для того чтобы устроить теплую ночевку, пришлось прибегнуть к старинному способу: на ровной галечной площадке был разложен большой костер из сухих бревен длиной свыше метра, при ширине 80—90 сантиметров. После того как костер прогорел, угли были тщательно сметены в сторону и на горячую гальку настелен ворох ветвей лозы и ельника, от которых сразу повалили густые клубы пара. Над этим сооружением была натянута походная палатка. Поверх ветвей была положена клеенка, на которой мы расстелили наши постели. Получилось очень неплохо.

4 августа. Хушмо все более и более мелеет. Среди леса стали в изобилии встречаться уныло торчащие столбы — остатки сломанных деревьев. На склонах прибрежных сопок появились ориентированные ряды поваленных, вырванных с корнем деревьев, от которых сейчас остались только черные полусгнившие стволы.

Хушмо превратилась в маленькую речушку, и последние километры мы уже не плыли, а шагали по воде, таща за собой байдарки. Наконец показалось знакомое обнажение — обрывистый берег на завороте перед перевалочной базой Кулика. Сама она скрыта от глаз густой зеленой завесой бурно разросшегося молодого леса, к только полуразвалившийся остов небольшой бани, стоящий на самом берегу печки, говорит о том, что первый этап нашего путешествия благополучно завершился. Расстояние от Ванавары до базы Хушмо общим протяжением в 250 километров мы покрыли почти за девять суток.

Громовым возгласом «ура», трижды повторенным всеми участниками пути, мы отметили наше прибытие к долгожданной цели.

(Продолжение следует)

Б. Вронский

Фото автора и М. Заплатина Литературная запись А. Ефремова

Черный Отвес

Вот они победители Черного отвеса: Игорь Солодуев, Андрей Снесарев, Виктор Степанов, Вадим Барзыкин, Борис Кораблин

Чатын не сдается

Название горы Чатын-Тау не входит в список высочайших вершим мира. Это не Эверест, о котором местные жители шерпы говорят: «Через него не может перелететь даже птица». Это всего-навсего небольшая горная вершина высотой чуть больше 4 тысяч метров. Находится она в районе Центрального Кавказа, где исхожена каждая тропка. На Чатын-Тау альпинисты тоже побывали... И все же до 1959 года эту гору не считали полностью покоренной, потому что никто из альпинистов не смог подняться на Чатын с севера.

Северный склон Чатын-Тау пятисотметровой вертикальной стеной взметнулся к облакам. Вылизанный мокрыми ветрами, забытый солнцем, мрачно смотрит он на ледник.

Чтобы взойти на Чатын с севера, нужно преодолеть эту стену.

Участок горы в полкилометра высотой на первый взгляд не кажется серьезной преградой для опытных восходителей. Альпинисты научились побеждать и восьмитысячники. Но подъем на вертикальную каменную стену — это задача, которая не каждому по силам. Стенолазание — самая трудная и опасная «специальность» в альпинистском деле.

Обычно Чатын просыпается часа через два после восхода солнца. Камни, вмерзшие в лед, нагреваются под солнечными лучами и один за другим падают на плато. По пути они сбивают огромные сосульки, которые, как елочные игрушки, висят на перегибе стены. К счастью, северный склон настолько крут, что камни и льдины летят за спиной альпинистов. Чатьш, словно зная об этой «мертвой зоне», держит в запасе и более грозную силу.

Когда идет снег, вершина, словно гигантский лоток, собирает его и, накопив, сбрасывает вниз. Поток снега струится по стене. Спрятаться от сокрушающего снежного водопада негде.

В 1957 году штурм северной стены Чатына предприняли спартаковцы под руководством известного альпиниста Виталия Абалакова. Не часы, не дни, а много недель опытные восходители прокладывали путь по стене.

На высоте примерно 200 метров стену Чатына пересекает узкая ступень из наклонных плит — полка, как говорят альпинисты. Это единственное место на всей стене, где скалолазы могут кое-как отдохнуть.

Наконец спартаковцы достигли полки. Все было готово для решающего штурма, и тут начался снегопад. Альпинистам пришлось отступить. А Чатын продолжал стоять непокоренным, бросая вызов смельчакам.

Пятеро смелых

У подножья Чатына, на том месте, где в 1957 году был разбит лагерь спартаковцев, желтея на ослепительном снегу, стоят две палатки.

В одной живет штурмовая группа альпинистов «Труда», решившая помериться силами с Чатыном, в другой поселились вспомогатели, от которых в немалой степени зависит успех восхождения.

В штурмовую группу входят пять человек.

Андрей Снесарев — высокий, мускулистый двадцатидевятилетний спортсмен, аспирант. Его друг Вадим Барзыкин — научный сотрудник одного из московских исследовательских институтов. Ленинградец Виктор Степанов — слесарь, опытный скалолаз; земляк Виктора Борис Кораблин — межаник, самый молодой участник штурма. Тренер Игорь Васильевич Солодуев — заслуженный деятель искусств, концертмейстер Большого театра, скрипач.

План штурма Черного Отвеса — так друзья окрестили стену — был продуман еще в Москве. План повторял в общем замысел спартаковцев.

Разбив лагерь у подножия горы, альпинисты проложат путь к полке, пересекающей Отвес, и устроят там промежуточный лагерь — трамплин для взятия всей стены. Отсюда они начнут последнюю, решительную атаку.

И теперь каждый день поднимаются альпинисты на стену, пробираясь к полке, все выше и выше. Вбивая крюк за крюком и подвешивая к ним веревки, они прокладывают свою вертикальную «тропу».

...В тот день на Отвесе «работали» Игорь Солодуев и Андрей Снесарев, Игорь, который шел в связке первым, увидел камин — углубление, прикрытое сверху гранитной глыбой. Он проник в камин и стал быстро продвигаться вверх, пока не дошел до плиты. Плиту будто каменотес обработал — ровная, гладкая. Только у самого перегиба виднелась узкая трещина, но дотянуться до нее Игорь не мог.

— Вставай на плечи, — предложил Андрей.

— Придется.

Стоя на плечах у Андрея, над пропастью, Игорь забивал крюк.

Андрей прильнул к скале, с трудом удерживая товарища. «Скоро?» — поднял он голову. Игорь не ответил. Проклятый крюк никак не хотел лезть в трещину. Когда Игорю удалось, наконец, вбить крюк, повесить лесенку и перебраться на нее, Андрей совсем выбился из сил. Но отдыхать было некогда. Он вытер ладонью лоб, уперся спиной в стену и начал потравливать страховочную веревку: Игорь уже шел вверх.

Вспомогатели, которые следили с плато за этой немой сценой, облегченно вздохнули. Пройден один из труднейших участков Отвеса.

Снежный водопад

До полки оставалось метров шестьдесят, когда день начал хмуриться. Сначала из-за Чатына выполз легкий туман, потом будто облака легли на горы — туман стал густым, весомым. Пошла снежная крупа.

— Эх, дьявол, — огорчился Андрей, — до полки рукой подать.

— Быстрее спускаться, — заторопил его Игорь.

А вершина уже успела запастись снегом, и он сыпался непрерывным широким потоком, сбрасывая со стены камни и глыбы льда.

Снег давил на голову, плечи, слепил глаза. Одежда промокла, стала тяжелой. Веревки, закрепленные на стене и заменяющие альпинистам перила, скрылись под снегом.

...На отвесных скалах альпинисты спускаются дюльфером.

Обмотав тело закрепленной вверху веревкой, сев на нее, как говорят альпинисты, и держась руками, они скользят вниз. И сейчас Игорь и Андрей прибегли к этому способу. Но когда они спустились к кулуару, широкому, вытянувшемуся сверху вниз каменному желобу, Андрей, ухватившись за веревку, почувствовал, что она порвана. Так бывает при камнепаде: сначала один обломок скалы попадает в веревку, потом другой, третий — каждый отделяет от жгута тонкие прядки. Постепенно камни и куски льда превращают крепкий капрон в мочало.

Очутившись на верхнем краю желоба, Игорь привязал себя к вбитому здесь крюку и помог Андрею спуститься к нижнему краю желоба. Теперь они смогли закрепить оборванную перильную веревку и возобновить движение вниз.

Так, поддерживая друг друга, альпинисты спускались в темноте: поток снега был таким плотным, что скрыл от них дневной свет. Только туго натянутая веревка указывала, где находится товарищ.

К подножию Чатына они добрались ночью. Товарищи помогли им раздеться, напоили горячим чаем и уложили спать.

Штурм!

С нег идет и идет. Пятый день альпинисты отсиживаются в палатке. Даже такой оптимист, как Андрей, приуныл. Еще бы. Не один год ушел на подготовку к этому штурму, и вот тебе...

На шестой день из лагеря уехал Игорь Солодуев. Оставаться он уже не мог. Отпуск кончился. Его ждала Москва, Большой театр. Через неделю должна была состояться первая репетиция. А пальцы — он знал это по опыту, — пальцы, огрубевшие, привыкшие к ледорубу, не сразу приобретут легкость и деликатную точность движений.

Игорь никак не мог смириться с мыслью о том, что ему не придется участвовать в штурме Чатына. Друзья понимали состояние Игоря и как могли утешали его.

...Вечером Эльбрус не курился, стоял розовый, будто умытый: верный признак хорошей погоды. Ночью прояснилось, и над плато зажглись яркие звезды.

Андрей лежал, подсунув рюкзак под голову, и смотрел в темноту. Утром он встретит серьезного противника, с которым еще никто не мог сладить. Теперь, после отъезда Солодуева, вся ответственность за восхождение ляжет на него. Он поведет ребят на штурм Черного Отвеса. Он, Андрей, девять лет назад не знавший, как выглядят горы.

В 1950 году Андрей заболел. Грипп перешел в воспаление легких, а когда ему показалось, что он выздоровел, врачи нашли у него туберкулез. Андрей решил уехать на юг, в горы. Он решился на отчаянный шаг — и вместо санатория попал в альпинистский лагерь. Там вместе с группой новичков он прошел несколько несложных маршрутов. И произошло то, что медики потом назвали чудом: очаги в легких зарубцевались. С тех пор каждое лето Снесарев проводил в горах. Он стал мастером спорта.

И вот теперь он поведет группу на штурм отвесной стены. Как встретит их коварный Чатын? Сможет ли Андрей, лишившись поддержки Солодуева, его советов, с честью выдержать борьбу?

...В пять часов утра связка Виктор Степанов — Борис Кораблин начала подъем по вертикальной «тропе» к полке. Следом шли Андрей и Вадим. Вспомогатели застыли у биноклей. С помощью рации они корректировали движение альпинистов, которые не видели ничего, кроме глухой каменной стены.

На гранитной груди Чатына альпинисты выглядели крошечными точками. Казалось, они стоят на Месте. Только после длительного наблюдения можно было заметить, что четверка постепенно поднимается. Через каждые 40 метров Андрей привязывал к крючку блок, один за другим подтягивал к себе рюкзаки. Потом к Снесареву пробирался Вадим, лез еще выше и, в свою очередь, поднимал с помощью блока тяжелые рюкзаки.

«Трамплин не пружинит»

Первым подошел к полке Степанов. Теперь каждый сантиметр восхождения требовал больших усилий. Часто в ход шли молоток и шлямбур.

Зубило и молоток — привычные инструменты для слесаря. Но здесь, на Отвесе, работа быстро изнуряла. Впрочем, и замыкающему цепочку восходителей Вадиму Барзыкину было не легче, чем Степанову. Ему приходилось выбивать из стены крючья, которые старательно загонял в трещины Степанов. Альпинисты не знали, сколько крючьев понадобится для преодоления Отвеса, а с собой они не смогли взять больше ста штук.

Еще метра три — и полка. Виктор вогнал в трещину крюк и, подвесив лесенку, поднялся на гранитную ступеньку полки.

— Ну как там?— крикнул снизу Борис.

Виктор промолчал. Отдыхать на полке было негде. Только снизу, с плато, могло показаться, будто она является удобным трамплином для прыжка к вершине. Выступ сантиметров сорок в ширину прилепился к Отвесу под углом в сорок пять градусов. На таком карнизе палатку не поставишь. Сесть и то некуда.

Печальную картину увидели Андрей и Вадим, добравшись вслед за первой связкой до полки. Степанов и Кораблин, примостившись на ступеньке, которую они с трудом вырубили в натечном льду, готовили ужин. Поставив ноги на туго натянутую веревку, Степанов держал на коленях примус. Кораблин, откинувшись, насколько позволяла стена, придерживал тряпкой кастрюльку с таявшим в ней снегом.

— Поедим, занимайте наши кресла, — предложил Степанов.

Андрей отказался: видел, на чем держатся ребята. Пройдя по полке вправо, он заметил небольшую щель. «В нее, пожалуй, можно кое-как забраться», — подумал он. Собственно, выбирать не приходилось. Вадим и Андрей, выпив чай, забили вокруг щели несколько крючьев, втиснули в нее плечи, привязались веревками и... пожелали друг другу спокойной ночи.

Должно быть, эта ночь на всю жизнь запомнится ребятам. Пронизывающий до костей холод. Веревки, врезающиеся в тело. Тревожное забытье.

Перед рассветом стало еще холоднее. Чатын обманул их. Бессонная ночь подорвала силы альпинистов, а впереди еще трое-четверо суток пути.

Как только первый луч солнца перевалил через вершину горы, Андрей объявил «подъем». Теперь только альпинисты смогли осмотреться как следует. Как они провисели на скале всю ночь, им было непонятно самим. Под ногами пропасть. Ни вправо, ни влево не подвинешься — встать не на что. А что над головой — неизвестно, потому что над местом ночевки стена нависала, скрыв Отвес.

Съежившись от холода, Степанов поставил на колени примус и зажег огонь. Пламя, напоминающее о домашнем уюте, приковало к себе взгляды ребят.

Горячий кофе помог. Повеселевшие Барзыкин и Кораблин начали пробивать «тропу» на скале, а Степанов и Снесарев занялись благоустройством бивака. Вчера Андрею пришлось выполнять работу такелажника; сегодня он превратился в каменотеса. Уперевшись ногами в крючья, откинувшись на туго натянутую веревку, он упорно долбил молотком гранит, увеличивая щель. Виктор тем временем расширял и углублял ступеньку.

В этой день Барзыкин и Кораблин за одиннадцать часов работы на стене поднялись всего на 70 метров. Но зато на полке их ждали приятные сюрпризы. Ступенька стала шире и позволяла сесть, слегка откинувшись, а в щели Андрея и Вадима теперь можно было поместить спальный мешок. Даже для кухни нашлось свое место. Примус стоял в небольшой нише, вырубленной в скале. Виктор и Андрей сообщили приятелям, что, оборудуя «лагерь», они нашли в углублении скалы запас продуктов, оставленный здесь спартаковцами два года назад. Еще до отъезда на Кавказ, в Москве, Виталий Абалаков рассказал молодым альпинистам, где искать продукты. Конфеты, шоколад и галеты за два года основательно размокли, но консервы уцелели. Теперь у четверки восходителей был дополнительный паек — на тот случай, если погода заставит их отсиживаться на полке.

Путь к плато отрезан

Утром вверх по набитым в скале крюкам ушли отдохнувшие Снесарев и Степанов. Погода, кажется, вступила в союз с альпинистами. На небе ни облачка. Потеплело. Для того чтобы преодолеть освоенные вчера 70 метров, Андрей с Виктором потратили всего два часа. Теперь, подобравшись к последнему крюку, они должны были начать поиски нового места ночевки.

Еще до штурма, изучая с плато стену, ребята обратили внимание на большое пятно, белеющее на темном фоне Отвеса. Им показалось тогда, что это пятно — запорошенный снегом уступ, на котором можно поставить палатку. И теперь альпинисты хотели выйти точно к пятну. Без корректировки их движения с плато сделать это было очень трудно: ведь на стене нет никаких ориентиров, видимость ограничена, и поэтому легко ошибиться.

Андрей связался с наблюдателями. Портативная радиостанция конструкции одного из вспомогателей, Валерия Кремены, следившего сейчас за альпинистами, работала безупречно. С плато сообщили, что от того места, где вчера вбили последний крюк, до перегиба, с которого можно увидеть снежное пятно, всего около 20 метров. Следует подниматься чуть вправо.

Через несколько часов Андрей вышел на перегиб и обнаружил цель. Но Черный Отвес снова обманул восходителей. Вместо предполагаемой пологой площадки Снесарев увидел пояс из каменных плит, как бы вдававшихся в стену под наклоном в 60—70 градусов. В месте стыка плит со скалой скопился лед. Здесь не только нельзя было поставить палатку, но и ступеньку негде было вырубить.

Тому, кто отважится заночевать на этих плитах, придется висеть на веревочных ступеньках. Но кто поручится, что выше есть более удобные места?

— Пошел! — закричал Андрей оставшимся на полке товарищам.

Вадим и Борис сбросили вниз на плато все лишнее снаряжение. Из десяти веревок альпинисты оставили четыре. Вслед за веревками полетела на плато часть лесенок, крючьев, карабинов.

Теперь путь назад был отрезан окончательно. Только вверх!

Горы мертвы без людей

Вечером Валерий Кремена принял сводку погоды: «густая облачность, ветер, осадки, похолодание». Надо было обязательно предупредить четверку, расположившуюся на ночь.

Обычно в девять вечера альпинисты и наблюдатели связывались между собой по рации. Теперь, когда это было особенно важно, штурмовая группа почему-то на связь не вышла. О том, что на стене все в порядке, альпинисты известили зеленой ракетой.

...Утром горы накрыли тяжелые тучи. Со стороны моря полз туман. Ветер бросал на Чатын дождь и снег. Альпинисты поняли, что времени терять нельзя.

Наспех позавтракав, Андрей и Виктор ушли вверх. Поднимались быстрее, чем обычно: часто попадались трещины. Но вот путь преградил двухметровый гранитный навес. Не найдя на нем ни одной трещинки, Андрей перебрался на метр вправо, но и там навес был ровным и гладким. Пришлось долбить гранит шлямбурам. Лесенка, на которой стоял Андрей, раскачивалась под напором ветра. С вершины струились пока еще тонкие струйки снега. Но вот забит последний крюк. Андрей повесил лесенку, перебрался на нее и неожиданно почувствовал: не выдержит крюк. Назад! Но было уже поздно, тело потеряло вес...

Пролетев метров шесть по воздуху, Андрей закачался на пружинящем капроне. Виктор, придержав страховочную веревку, помог Андрею подняться до первого крюка.

Как-то в лагере Виктор говорил Андрею: «Когда я был новичком, мечтал: спустилась бы веревочка с самой высокой вершины. Вот бы было хорошо подниматься. Один на гору залезешь. А теперь, если и спустится веревка, откажусь. Без товарищей в горах летать нечего. Мертвы они без людей». Андрей с благодарностью взглянул на Степанова и, успокоившись, снова пошел на карниз.

Несмотря на неудачу Андрея, настроение у четверки было приподнятое. За день альпинистам удалось пройти 85 метров по вертикали. Недалек и перегиб.

«Черный отвес под ногами»

…Гора неохотно отдавала последние метры. Вадим — теперь он шел первым — без лесенок не мог сделать ни шагу. И вот альпинисты услышали его громкий голос: «Перегиб!»

Как ждали этой минуты! Стена почти побеждена.

Наконец-то можно идти выпрямившись. Часа в три дня альпинисты вышли на небольшую площадку. Рюкзаки сбросили не сговариваясь.

Какое наслаждение, скинув ботинки и мокрую одежду, растянуться в теплой палатке! Весело посвистывает примус, из кастрюли вкусно пахнет супом. Впервые за время штурма — настоящий обед.

Дни восхождения по Отвесу проходили в молчании, изредка прерываемом короткими репликами и приказаниями. И теперь каждый из четверки спешил выложить все, что накопилось у него на душе. Говорили все разом. А снег падал и падал. Крупа барабанила по крыше палатки. Но этот звук, пугавший ребят на Отвесе, сейчас только убаюкивал.

На следующее утро альпинисты продолжали путь по более пологому склону к вершине. Шли быстро. В шестнадцать часов девятнадцатого августа 1959 года серое небо над Чатын-Тау осветила ракета. И одновременно на леднике Чалаат и на вершине Чаты-на в воздух полетели шапки. Могучий страшный Чатын с его непроходимым Черным Отвесом простерся у ног альпинистов.

...Еще месяц назад эти ребята, сейчас обросшие, с ввалившимися глазами, кровоточащими ладонями, с содранной кожей, промокшие, замерзшие, мечтали о восхождении на Черный Отвес, как о несбыточном, и вот они, гордые, взволнованные, попирали Чатын ногами. И каждый из героической четверки теперь думал, что и такая преграда, как Отвес, не предел их возможностям. Им виделась дорога к новым дерзаниям, новым победам.

***

Палатки, куртки, веревки ребята сдают кладовщику в лагере Баксан. До будущего лета альпинистское снаряжение им не понадобится. Оставшиеся дни отпуска друзья проведут у моря. Там, внизу, теплая вода, горячий песок и много-много солнца, которого им так не хватало на мрачном Черном Отвесе.

Они уже устраиваются в кузове машины, уже работает мотор, когда металлический голос репродуктора врывается в тишину утра: «Внимание! Внимание! На Эльбрусе заблудилась группа альпинистов. Откладывается подготовка ко всем восхождениям. Немедленно приготовиться к розыскам...»

Машины спешат к Эльбрусу. Мчатся в густом тумане, включив фары, предупреждая встречных сиренами.

В кузове «газика» — две спасательные группы: одной руководит Андрей Снесарев и Вадим Барзыкин, другой — Борис Кораблин и Виктор Степанов...

Ю. Гаврилов Рис. В. Орлова

С заездом в "Рай"

Дорога на юг

Вдоль дороги бредет большое стадо верблюдов. Светло-рыжие, с потертыми горбами, они провожают наши машины равнодушным взглядом. Через две минуты они скрываются в клубах пыли. Степь, бурая, скучная, сливается на горизонте с серым небом. Ни холма, ни низины. Наверно, когда-то, очень давно, люди, что жили в этой степи, придумали сказку о том, что земля плоская. Вот промелькнули низкие темные палатки. К ним от дороги скачут по степи два всадника с ружьями за спиной. Аднан оборачивается (он сидит впереди, рядом с шофером) и говорит нам:

— Это кочевники, они никогда не промахиваются,

— А зачем им ружья?

— Как же без них? Они живут по тем же законам, что и тысячу лет назад. До революции никто не интересовался, как они живут. Чем темнее, тем спокойнее.

И снова степь. Весной она расцветет, покроется травой. Но сейчас зима. И до самого горизонта лежит бурая простыня с белыми заплатами соли.

Мы, группа советских инженеров-строителей, едем из Багдада в Басру. Мы прибыли в Ирак для подготовительных работ, касающихся сооружения объектов, которые будут строиться по Советско-Иракскому соглашению об экономическом и техническом сотрудничестве.

Багдад соединен с Басрой двумя дорогами: одна идет вдоль Тигра, другая вдоль Евфрата. О каждой из них ходят самые противоречивые слухи. Дорогами не очень широко пользуются, так как до Басры быстрее добраться самолетом или поездом.

Аднан, архитектор Департамента промышленного строительства, а в данный момент наше сопровождающее лицо, выторговал нам на божеских условиях два такси, два объемистых «шевроле», которые и несут нас сейчас по пыльным ухабам.

— Королевскому правительству не было никакого смысла тратиться на хорошие дороги, — снова оборачивается к нам Аднан, отфыркиваясь от пыли, — значительно выгоднее было держать страну разобщенной. Это только сейчас мы начинаем разворачивать дорожное строительство.

Дорога ведет нас по местам, где уже пять тысяч лет назад цвела одна из древнейших в мире цивилизаций. По пути мы должны будем проехать не только Вавилон и Ур — древние столицы государств, существовавших здесь, но и заехать в то место, где, по преданию, находился земной рай. Это посещение, по правде говоря, нас сильно интригует.

Перед отъездом в Ирак мы перечитали внимательно все брошюры и книги, какие удалось достать об Ираке, но, увы, представление о стране у нас сложилось не совсем правильное. В этом виновата и кинокартина «Багдадский вор», и поэмы о кораблях пустыни, и рассказы о бедуинах в развевающихся бурнусах и последнем глотке воды в раскаленной пустыне. Со всеми этими атрибутами экзотики нам почти не пришлось столкнуться в Ираке. В сегодняшнем Ираке пленяет совсем другое. Это страна очень современная. Современная не по достижениям техники и культуры — это дело завтрашнего дня, — а по настроению. Ирак молод. И вот эта молодость, родившаяся всего два года назад, в дни революции, и показалась нам основной чертой страны, чертой, за которой как-то поблекли и сникли экзотические красоты. Новое поколение хозяев Ирака ведет тяжелую борьбу, чтобы вытащить страну из той отсталости и темноты, куда ее в течение многих лет усердно заталкивали многочисленные правители.

Проезжаем деревню, не первую и не последнюю за сегодняшний день. Состоит она почти целиком из сариф — глиняных приземистых хижин, единственным достоинством которых является дешевизна, чего никак не достаточно для того, чтобы в них можно было жить по-человечески. Сарифа не просто глиняная хижина без окон, она имеет и еще кое-какие особенности. В ней только одна комната, в которой живут человек шесть, а то и более. Каждые четыре-пять сариф обнесены забором и представляют собой что-то вроде коммунальной квартиры, объединенной общей ямой посреди двора, куда собирается дождевая вода.

Можно было бы не вспоминать о сарифах, если бы они были редкостью в Ираке, но даже в столице в них живет около двадцати процентов населения, а если взять весь Ирак, то процент этот значительно увеличится; из шести с половиной миллионов иракцев почти два с половиной миллиона ютятся в сарифах. Проблема жилищного строительства, как и множество других не менее острых и жгучих проблем, требует своего разрешения. Ликвидация сариф займет долгие годы напряженного труда. Но уже сейчас почти в каждой деревне построена, пусть еще не очень отличающаяся от других хижин, но все же самая настоящая школа, шумящая детскими голосами, как любая школа" в любом месте земного шара.

Аднан с удовольствием показывает нам на школы:

— А вот, посмотрите, еще одна.

Потом добавляет:

— И с медобслуживанием теперь стало лучше. У нас еще, правда, не хватает своих врачей, но вам, наверное, говорили, что в Ирак приехали врачи из Советского Союза. В прошлом году они всем жителям страны привили оспу и научили нас, как делать это в дальнейшем. И сыворотку из СССР привезли. Вы только не подумайте, что я просто из вежливости хочу вам приятное сказать, ведь поймите, русские — первые, кто нам по-честному помогает.

Как раз в это время дорогу пересек кордон, состоявший из нескольких арабов в штатском и сержанта полиции с карабином через плечо. Что случилось?

— Проверка на оспу. Предъявите, пожалуйста, справки, что вам сделана прививка.

Мы достали наши сертификаты и показали фельдшеру, возглавлявшему кордон. Аднан почему-то стал обходить машину, стараясь скрыться из виду. Сержант заметил этот маневр. Оказалось, что Аднан не захватил с собой справку, не ожидая подобных строгостей. Пришлось ему засучивать рукав.

— До чего непонятливые у нас работники здравоохранения, — говорил он нам, усаживаясь обратно в машину. — Я же объяснил им на чистом арабском языке, что я правительственный чиновник и делал прививку в прошлом году.

Но в общем он не очень обиделся на кордон, тем более что лучше лишний раз подвергнуться прививке, чем заболеть оспой.

Конец фирмы Доксиадис

К вечеру мы доехали до Амары, чистого городка на Тигре, одолев, таким образом, более половины пути до Басры. Переночевали в доме, где живут наши врачи, которые работают в тамошней больнице. Едва выехав за город, мы снова столкнулись с жилищной проблемой.

Обширный пустырь за городом был застроен сотнями более-менее одинаковых кирпичных домиков.

— Такие городки строятся сейчас на окраине у каждого большого города, вы еще не раз встретите их на пути, — сказал Аднан, когда мы подходили к первым домам.

Перешагивая через груды битого кирпича, к нам направился решительный на вид молодой человек в синем костюме.

— Здравствуйте, я представитель заказчика на строительстве, зовут меня Али Исмаил. Советские инженеры? Очень приятно, что вы к нам заехали.

Исмаил показал нам планы домиков, которые строились для низко-и среднеоплачиваемых рабочих и служащих. Каждый из них состоит из двух-трех комнат, имеет дворик и плоскую крышу, обнесенную парапетом, на ней спят в жаркое время года.

— Дома будут продаваться рабочим в рассрочку на двадцать лет,— сказал Исмаил. — Но это не лучшие проекты, многое приходится переделывать, дома запроектированы еще до революции фирмой Доксиадис, а теперь наши архитекторы научились уже создавать лучшие поселки.

После революции фирму Доксиадис попросили прекратить свою деятельность в Ираке, но остались компании помельче, кормившиеся рядом с нею, в том числе и те, что строят этот поселок. А они привыкли работать нечестно, подсовывать заказчику всякую дрянь, тем более если заказчиком являлось государство. Только они не учли, что государство теперь другое.

Мы подошли к одному из законченных домиков. И тут Исмаил начал демонстрировать нам настоящие чудеса.

— Вот дом, — сказал он, — принятый фирмой и управлением, как хороший и годный для жилья.

Исмаил легонько стукнул ногой по кирпичному забору. Забор покачнулся и послушно рухнул, подняв столб пыли. Исмаил показал нам качающиеся стены, провалившиеся крыши, окна, похожие на крепостные бойницы...

Проводив нас до машин, Исмаил сказал:

— Мы все-таки одолеем. Нам, патриотам, и рабочие помогают и правительство сейчас на нашей стороне. Хотя и те еще сильны (если бы вы знали, сколько на меня и моих товарищей доносов написано, даже подкупить старались), но мы справимся.

Мы потом еще не раз встречали в Ираке людей, очень похожих на Исмаила. Их характеризует энтузиазм, новое отношение к своей стране и ненависть к прошлому.

Нефтяные реки

За Амарой на нас напали миражи. Они выскакивали из-за горизонта, демонстрируя обширные озера и пальмовые рощи, они даже забирались на дорогу, выкапывая перед нами ямы, простирая болота. А по сторонам дороги, похожие на миражи своей необычностью, вставали величественные развалины. И только было мы собрались спросить Аднана, кто построил эти крепости, как он сам сказал:

— А не правда ли, развалины кирпичных заводов похожи на руины замков?

Ну, конечно, это кирпичные заводы, десятки их. Вот на горизонте торчат башни труб, целые и развалившиеся казематы напольных печей.

Потом все пространство по обеим сторонам дороги заполняют финиковые рощи. В тени пальм протянулись грядки овощей. Сбор фиников кончился, рощи пусты, зима, но сразу пейзаж становится гостеприимнее и как-то родней. Все-таки лес. Ирак — крупнейший в мире экспортер фиников. Советский Союз тоже покупает их, и, вернувшись в Москву, мы увидели их на лотках «Мосовощторга».

Из-за пальм и развалин заводов выглядывают ажурные нефтяные вышки.

— Посмотрите направо, — говорит Аднан, — там промыслы, не принадлежащие Ираку. Одна из причин наших бед и в то же время нашего богатства.

У иракской нефти недолгая, но бурная история. В начале этого века, после открытия нефти в соседних странах, в Ираке тоже началась разведка нефти.

И вот 14 октября 1927 года случилось событие, в корне изменившее историю страны. На севере, под городом Киркук, проводила разведочное бурение английская компания. Скважина находилась в двух километрах от низины, где испокон веку вырывались из земли языки пламени. Это горел газ. Так вот, в полночь, когда никого, кроме дежурного бурового мастера, там не было, внезапно начал бить нефтяной фонтан. Он взвился на пятьдесят метров в ночное небо, и нефть рекой хлынула в долину. Немедленно в Багдад и в Лондон, где находилась центральная контора компании, полетели телеграммы. С утра служащие и рабочие засыпали землей тысячи лет мирно горевшие факелы вечных огней, чтобы они не подожгли нефтяные реки. На десятки километров вокруг было приказано затушить все огни, печи и жаровни. Полиция и армия оцепили местность и не допускали никого в зону фонтана. Население Киркука было мобилизовано сооружать земляные дамбы, чтобы не дать черным рекам слиться с Тигром. К исходу третьего дня одна из нефтяных рек разлилась на тридцать метров. Только на десятый день удалось обуздать фонтан, укрощенная нефть потекла в резервуары, а оттуда — по нефтепроводам и на кораблях — из Ирака. Навстречу хлынул другой поток, поток дельцов и авантюристов.

Нити нефтепроводов путами протянулись через пустыню, крепко связав страну. Но ни один нефтепровод, ни один завод, ни один танкер, ни один промысел не принадлежал Ираку до самого последнего времени. В Ираке возникли государства в государстве, в пределах которых кончалась власть иракского правительства, — то были государства со своими землями, поездами, строениями, полицией, бюджетом, государства, все больше и больше забиравшие власть в стране. Без дорог и школ, без заводов и больниц, нищая и отсталая, страна целиком зависела от той части прибылей, которая выделялась нефтяными компаниями. Так было. Но так не будет.

Нам пришлось побывать на заводе в Дора, единственном пока государственном нефтяном предприятии.

Молодой иракец, директор завода, рассказал нам вкратце его историю. Построили его еще до революции американцы, которые во время строительства и первых лет эксплуатации завода поставили несколько рекордов: по продолжительности и стоимости строительства, количеству советников и инструкторов и размерам их заработной платы, доходившей до астрономических сумм. Неудивительно, что до революции завод приносил убытки. После революции все сто пятьдесят американских специалистов покинули Ирак. Потом сюда приехала небольшая группа советских нефтяников. К тому времени, когда мы посетили завод, почти все они уже возвратились на Родину, обучив за короткое время местных инженеров и техников. Уже в прошлом году завод дал крупную прибыль стране.

Кости на дорогах

На дорогах пустыни и вдоль них лежат кости. Так и положено, чтобы они лежали. Все об этом знают.

О костях писали путешественники древности и путешественники-классики. Потом о них писали романисты. И мы знаем, что от колодца до колодца песчаная гладь усеяна останками кораблей пустыни. Правда, сейчас верблюжьи кости почти перевелись. На дорогах пустыни лежат рваные покрышки, гайки и даже задние и передние мосты автомашин.

В Басре — городе, широко раскинувшемся по берегу Шатт-эль-Араб, реки, получившейся от слияния Тигра и Евфрата, — мы пробыли недолго и через день покинули его, возвращаясь в Багдад по другой дороге, которая идет по пустыне, а потом по берегу Евфрата.

Пока солнце не забралось на небо и еще не кончилась приличная дорога, пока миражи досыпают где-то за холмиками, мир реален и не очень пылен. Из-за горизонта выскакивают иногда языки пламени, это горит газ на нефтепромыслах. От шоссе к каждому факелу ответвляется полоска асфальта, как будто мы едем вверх по течению реки. Шоссе становится уже, беднее, сквозь его асфальтовое тело начинает проглядывать каменистое дно. Наконец дорога сворачивает к последнему факелу, и машины с размаху вылетают на мягкое ложе пустыни.

По пустыне ездят редко, дорога вдоль Тигра обкатаннее. (Сочка впереди увенчана черной бочкой из-под горючего. За ней, метрах в трехстах, еще одна, третья стоит там, где кончается земля и начинается небо. Задняя машина сразу теряется в облаках поднятой нами пыли. Нам ехать теперь по фарватеру, указанному бочками, и по следам, оставленным нашими предшественниками. Дорога похожа на склон горы, укатанной лыжниками. Большинство машин предпочитает проверенный путь напрямик, от бочки до бочки, но между колючками, справа и слева, как следы тех лыжников, что посмелее, бегут колеи, то вливаясь в центральную, то покидая ее снова; дорога получается шириной чуть не в полкилометра.

Так как никаких ориентиров, кроме бочек, нет, плоский мир пустыни приближает горизонт, и кажется, что мы находимся наверху большого шара, который равномерно крутится нам навстречу и никак не дает съехать с него вниз, под откос.

А потом мы заблудились.

В сумерках, незадолго перед тем как потерять дорогу, мы натолкнулись на деревню. Черные палатки прятались за тростниковыми изгородями. Никто не обратил на нас внимания, кроме собак, которые отважно бросались под колеса, чтобы любой ценой остановить пришельца. А за деревней начинались тростниковые заросли и зеркало заросшего озера. Здесь, в нижней части междуречья, много болот и старых озер, которые протянулись по границе пустыни.

Так, значит, мы заблудились. Пожалуй, шофер заметил это гораздо раньше нас, но мы угадали, что с нами случилась история, обычная для приключенческих романов, только тогда, когда наш «шевроле» стал по колено в пыли и начал отчаянно мигать фарами, сигналя второй машине.

После короткого, но бурного обмена мнениями наша машина пошла замыкающей, и автокараван начал выписывать замысловатые кренделя между колючками, распугивая тушканчиков. У Аднана испортилось настроение. Все-таки он был сопровождающим лицом, а заблудиться в пустыне, хоть это, может быть, и романтично, совсем не входило в его планы.

Конечно, дома мы рассказывали потом, как это было опасно и волнующе. Кругом барханы и дюны (высотой в среднем в двадцать пять сантиметров), проснувшиеся скорпионы и кобры (одного скорпиона мы видели в музее), ни одного колодца на десятки километров (как раз во время третьего совещания машины стояли на краю временного арыка и никак не могли перебраться через него), последний караван проходил в этих местах пять лет назад (что могло быть правдой, зато следы шин попадались мам на каждом шагу, но, к сожалению, вели в разные стороны), и, наконец, кости на дорогах (о костях я уже писал, а кроме того, мы в довершение всех бед пропороли шину очутившимся в пустыне гвоздем).

Эн-Нассирия показалась уже почти в полночь. Мы нашли ее по зареву, но последние три километра одолевали два часа, блуждая в темноте между арыками.

Холмы Вавилона

Больше мы с пустыней не сталкивались и по более-менее приличной дороге решили добраться в тот же день до Багдада. Дорога все улучшалась, пока за городом Дивания не стала уже настоящим шоссе, по которому вновь обретшие в себе уверенность «шевроле» повезли нас с почти фантастической скоростью. Мы ехали по обжитым скотоводческим, сельскохозяйственным районам страны. Стада овец и верблюдов мирно пощипывали жухлую зимнюю траву. Скопления сариф, города и новые жилые поселки по очереди выскакивали из-за поворотов дороги. Казалось, никакой пустыни и не существовало и не блуждали вчера вечером по ней наши многострадальные машины.

За городом Хилла шоссе еще больше ожило, причем не только за счет живых, но и за счет мертвых. За какие-нибудь пять минут до поворота с основной магистрали на Вавилон нам встретилось с полдюжины машин с привязанными к крышам гробами. Зрелище, надо признаться, по меньшей мере неожиданное. Буднично и деловито катят «форды» и «бьюики» от Багдада на юг. Гробы привязаны к ним веревками и обмотаны черными тряпками. Аднан подивился нашему неведению:

— Чего же в этом такого? Они едут в Кербелу, святой город, а может, в Неджед. К ним ведет дорога от Хиллы, это самые святые места в Ираке. Многие считают большой честью быть похороненными у золотых мечетей этих святых мест. Вот и везут туда покойников.

Слева от шоссе стрелка: «Вавилон». Туда и завернули наши машины, благо было еще светло, а до Багдада оставалось всего сто километров. Дорога кончалась у двухэтажного здания, спрятавшегося за финиковыми пальмами. На здании написано «Музей», а дальше за ним тянулась бугристая равнина. Кроме музейного здания, ничего существенного видно не было: ни дворцов, ни вавилонской башни, ни садов Семирамиды.

Старый араб открыл нам дверь музея, состоявшего всего из одной длинной комнаты, и заученной скороговоркой отрапортовал все, что полагается знать туристу о царе Хаммурапи и Вавилонской башне, которая не сохранилась.

Удивленный бедностью музея, я спросил, ведутся ли здесь раскопки.

— Конечно, ведутся и все время велись, — ответил араб.

— А почему нет результатов? Насколько я помню, и в Багдадском музее экспонатов негусто.

— А вы поезжайте в Англию и там посмотрите.

Может быть, это прозвучало не совсем вежливо, но он был прав. Весь музей Вавилона умещается в одной комнате, а в некоторых европейских столицах соответствующие разделы занимают по нескольку залов.

Мы покинули прохладную комнату музея, вышли на солнце, перевалили через маленький холм и у своих ног увидели застывшие волны развалин необъятной столицы древнего Междуречья. Стены некогда жилых домов, траншеи улиц, арки рассыпавшихся дворцов, и за всем этим еще не раскопанные холмы до самого горизонта, холмы, таящие в себе новые кварталы и храмы.

— Вот, — сказал старый араб, — висячие сады Семирамиды. — И он показал груду развалин, ничем не отличающуюся от других. — А теперь пройдем на улицу процессий.

С этими словами он подвел нас к небольшой, но все-таки внушительной пропасти. Улицу откопали до самого дна, до ее настоящей мостовой, и эта траншея насквозь пронзила один из холмов, состоящий наполовину из земли, а наполовину из черепков и обломков больших необожженных кирпичей.

А Вавилонской башни мы не нашли, как не находят ее все приезжающие сюда. Дело в том, что от нее ничего не осталось за тысячелетия, прошедшие со дня ее постройки. Конечно, настоящая Вавилонская башня не имела ничего общего с башней библейской, ничего, кроме местонахождения.

В действительности она была одним из многих, хотя и самых больших храмов Вавилонской империи. Представляла она собой что-то вроде громадной ступенчатой пирамиды из необожженного кирпича. Каждая сторона ее нижнего, самого большого, куба равнялась девяноста одному метру, а целиком башня была, разумеется, значительно выше. Башня была построена за тысячелетия до появления христианства, и, конечно, то, что осталось от нее ко времени создания библии, производило ошеломляющее впечатление на скотоводческие племена, кочевавшие в этих местах, когда Вавилон уже пришел в упадок.

Вавилонского зиккурата не осталось, но сохранились остатки, причем довольно внушительные, другого зиккурата. Построенный по тому же принципу и служивший для тех же целей, зиккурат в Агар Гуфе, под Багдадом, гигантской сахарной головой возвышается среди гладкой равнины. Если подойти к его основанию, то увидишь, что он сложен из таких же кирпичей, что и холмы Вавилона. И до сих пор, пройдя сквозь тысячелетия, торчат из выщербленной ветрами громады прослойки битума и пальмовые листья, которыми прокладывались ряды кирпича.

Но уже темнело. Солнце нацелилось на долинку между двумя холмиками, укладываясь там на ночь. Пора возвращаться в Багдад. Наши машины снова выбрались на шоссе и помчались к Багдаду, освещая фарами встречные автобусы.

***

Я уже собирался поставить точку и закончить описание нашего путешествия, когда вспомнил, что кое о чем я так и не рассказал. Ведь назвал я описание нашей поездки довольно многообещающе: «С заездом в «рай», а о рае не сказал ни слова. Дело объясняется просто: во-первых, тот факт, что мы собираемся заехать в земной рай, как-то забылся за множеством других встреч и событий, так что мы о нем вспомнили, только когда доехали до него; а во-вторых, рай нас разочаровал до такой степени, что мы забыли о нем, как только его покинули.

Находится он у слияния Тигра и Евфрата, в местности, не плодороднее и не красивее других мест в Ираке, и ничем особенно не примечателен. Лежит там на берегу колода. Уверяют, что эта колода и есть остаток того дерева, под которым согрешили Адам с Евой. Рядом растет дерево, которое, по преданию, представляет собой отросток от этой колоды. Вокруг что-то вроде загородки из колючей проволоки. Люди, живущие вокруг, вряд ли чувствуют, что земной рай благодатнее других, нерайских, мест.

Фото автора

Игорь Можейко

К молибденовым вершинам

Двадцать шесть лет назад неподалеку от Эльбруса геологи нашли в расселине скалы бутылку с запиской. Находка волнующая и романтическая. Осторожно взломав сургуч и развернув сложенную бумагу, геологи долго хохотали и пожимали плечами. Записка содержала «крайне скромную» просьбу некоего предприимчивого врача из Нальчика В. Грамматикова считать гору в 3 300 метров высотой его частной собственностью, потому что здесь, видите ли, он собирается добывать свинец.

На семнадцатом году советской власти просьба самозванного владельца горы выглядела дико. Но была еще одна нелепость в записке: вершина Кургашилли-ере (по-балкарски свинцовая гора) не прячет в своих недрах залежей свинца. Однако вряд ли следует чересчур строго обвинять в полном незнании геологии провинциального врача и охотников-балкарцев, давших первое название теперешнему пику Молибден. Тускло-серебристый блеск молибденовых и вольфрамовых руд, которыми так богата гора, вводит иногда в заблуждение и самых опытных специалистов.

Молибден и вольфрам — металлы-братья. Они всегда встречаются вместе. Эти металлы очень молодые. Они открыты в 80-х годах XVIII века шведским ученым К. Шееле, но более ста лет не находили практического применения.

Сейчас в это даже трудно поверить... Наступает вечер, и человек включает электрическую лампочку, совершенно не задумываясь, что не будь вольфрама, не было бы и нитей, излучающих привычный свет. Без вольфрама не существовало бы сверхтвердых резцов и сверл, рентгеновских трубок, электродов для сварки, нагревателей для электропечей.

Молибден ни в чем не уступает своему чудесному собрату. Сталь с примесью молибдена выдерживает критически высокие температуры, не разъедается кислотами и щелочами.

В спутниках и ракетах есть вольфрам и молибден — не зря эти металлы считаются металлами сегодняшнего дня.

Высокогорный рудник «Молибден» вступил в строй в 1940 году. С тех пор неузнаваемо изменилось Тырны-Аузское ущелье. Вместо десятка прокопченных дымом саклей вырос большой благоустроенный город Тырны-Ауз. Над ним высоко в небо взметнулся заснеженный Молибден, где, не утихая, гремят взрывы: шахтеры вырывают у горы новые и новые тонны драгоценной руды.

Все необычно и удивительно на этом высокогорном руднике.

Чтобы опуститься в шахту, нужно сперва подняться на высоту 2 800 метров — ведь шахты и рудничный поселок расположены недалеко от вершины. Может быть, поэтому горняки рудника никогда не говорят традиционную шахтерскую фразу: «поднялся на-гора», а выражаются более буднично: «поднялся на поверхность».

Еще совсем недавно шахтеры добирались из Тырны-Ауза на рудник по серпантину горной дороги. Чем выше, тем круче подъем, все уже кольцо, обвивающее гору.

Если в Москве и Ленинграде люди привыкли ездить на работу под землей, то в Тырны-Аузе никто не изумляется, что от квартиры до табельной доски приходится пробираться сквозь облака.

Чтобы сократить 28-километровый путь от Тырны-Ауза до рудника, путь, отнимающий у рабочих по три-четыре часа в день, наши горные инженеры разработали и осуществили проект так называемого «генерального вскрытия».

На высоте 1 200 метров в пике Молибден пробита сейчас трехкилометровая бетонированная штольня. Прямо от городской окраины Тырны-Ауза да площадки перед штольней протянуты упругие тросы пассажирской канатной дороги. Горняки Тырны-Ауза по праву гордятся своей «канаткой» — протяженность ее на целый километр больше, чем знаменитой швейцарской, ведущей на альпийскую вершину Сеятис. За шесть минут голубой вагон, рассчитанный на сорок человек, доставляет шахтеров к штольне, потом на электропоездах рабочие доезжают до главной шахты, вертикально прорезающей пик Молибден. От площадки главной шахты мощный подъемник возносит их еще на 600 метров, и оттуда уже можно попасть на любой самый отдаленный участок рудника. Дорога к рабочему месту занимает теперь не более получаса.

Г. Калиновский

Фото А. Гостева

Сады великанов и карликов

Почти по Свифту

Мы ехали знакомиться с великанами и карликами. Нет, это не было путешествие по маршруту Гулливера в страны Бробдингнег и Лилипутию, созданные фантазией Джонатана Свифта. Мы знали, что встретим их в реальной стране — в Чехословакии.

Наша «татра» мчится чуть ли не с быстротой ветра — на спидометре Цифры 100—130. Мы спешим в научно-исследовательский институт Плодоводства.

На протяжении почти всего пути мелькают стволы огромных плодовых деревьев — яблони, сливы, груши, грецкие орехи... Они выстроились шеренгами на полях, далеко друг от друга, как богатыри на смотру. В междурядьях колышутся хлеба, созревают овощи. Хлеба и яблони рядом.

Из-за неровностей рельефа, обилия лесов и прудов значительная часть земель Чехословакии малопригодна для сельского хозяйства. Лучшие из земельных участков издавна распахивались под хлебные и технические Культуры, а для садов места не оставалось. Однако каждый земледелец хотел иметь не только хлеб, но и фрукты. Вот и начали выращивать плоды на очень высоких деревьях — на деревьях-великанах. Один клочок земли сочетал в себе и поле и сад. Кроме того, великаны с высоченными стволами — штамбами — высаживались вдоль дорог, чтобы использовать и эти полоски свободной земли.

Но деревья с высокими штамбами истощают поля. Уход за ними сложен, снимать урожай трудно.

...Мимо промелькнул довольно крутой склон, на котором лепится совсем другой сад. На небольшой площадке густо теснятся яблоньки-лилипуты, усыпанные плодами. Карлики!

Уже здесь, в пути, мы начинаем знакомиться с тем, что нам предстоит подробнее узнать в институте.

Вот и Головоусы. Всплывают остроконечные башенки старинного замка. В этом романтичном здании находится институт плодоводства, в котором преимущественно работает молодежь. Седая древность и молодость.

Идем на опытные участки. Иозеф Стогр, недавно окончивший институт у нас в Мичуринске, показывает свои работы. Сам он занимается изучением карликовых подвоев, а жена его, Галина Пачина, упорно продолжает исследовательскую работу над деревьями-великанами. Она стремится найти недорогостоящие пути ухода за ними. И оба они хотят, чтобы в новой Чехословакии было как можно больше фруктов.

Рузинская пальметта

На другой день мы отправились в научно-исследовательский институт растениеводства, что находится в пятнадцати километрах от Праги — в Рузине.

Наши спутники старались познакомить нас не только с чешским садоводством, но и с чешским языком. Теперь мы уже не воспринимали слово «овоцнаржетво» как «овощеводство», а знали, что это «плодоводство». И уже не удивлялись, что «райске яблко» — совсем не яблоко, а помидор; «черстви овоци» — не черствые овощи, а свежие фрукты. Словом очень скоро мы стали уже вполне сносно понимать друг друга.

Здесь, в Рузине, ведется исследование питательных подкормок. Вот ровными рядами стоят яблоньки, совсем ненамного превышающие кусты помидоров и, подобно им, густо усыпанные плодами.

Переходя от одной делянки к другой, молодой сотрудник института Франтишек Маречек поясняет:

— Тут мы испытываем различные дозы калия, тут — кальция, тут — фосфора...

Как говорится, «хорошая пища» идет впрок. Яблоки такие крупные, что, кажется, маленькому деревцу тяжело их держать, — свисают гирляндами. Яблонькам пошел всего четвертый год, а они уже дают по 150 — 180 центнеров урожая с гектара!

Не хочется покидать карликовый сад, но нам предстоит еще осмотреть Рузинскую пальметту. О ней мы слышали давно. До организации института в Рузине была школа садоводства. В ней преподавал профессор Отто Бочек. Он и явился создателем оригинальной искусственной формы плодовых деревьев.

Представьте себе густую зеленую стену с цветным узором из плодов. Эта живая стена не требует подпорок — ни кольев, ни проволоки. Ветви деревьев тесно сплелись, и опорой им служат сами стволы.

Пальметта занимает мало места. Она очень удобна для приусадебных участков, да к тому же красива. Но главное не в этом. Нам, плодоводам, приходилось видеть хорошие урожаи. Но то, что мы увидели сейчас, вызвало восхищение. Пожалуй, листьев на пальметте меньше, чем крупных сочных плодов.

Когда позже нам довелось встретиться с автором Рузинской пальметты (он теперь на пенсии и живет в Праге), было очень приятно передать ему впечатление, которое произвело на нас его чудо-детище.

Карлики начинают побеждать великанов

Наша поездка по Чехословакии приближалась к концу. Оставалось еще побывать на селекционно-семеноводческой станции по плодоводству в Велеграде, в центре Восточной Моравии. Там, как нам говорили, проводятся интересные опыты: ученые получают высокие урожаи с небольших площадей. У чехов это называется «тучным гоном».

Земли станции раскинулись по холмам. Подъем, спуск, опять подъем, и, наконец, мы подошли к опытному саду. Хлынул дождь. Как сквозь густую кисею просвечивает где-то внизу город Велеград. К нему сбегает серая лента дороги, по бокам ее, как стражи, стоят деревья-великаны.

А по склону холма спускаются ряды маленьких яблонь. Почти каждый лоскут непригодной ранее земли на склонах плодоносит. Да, при новых условиях распределения земель, при коллективных хозяйствах, карлики становятся сильней великанов. Они побеждают. Но и великаны не сдают своих придорожных позиций.

Плоды, омытые дождевыми струями, блестят так ярко, будто в листве спрятались солнечные лучики. На память мне пришли слова Тимирязева: «Когда-то где-то на землю упал луч солнца, но он упал не на бесплодную почву, он упал на зеленую былинку... или, лучше сказать, на хлорофилловое зерно. Ударяясь о него, он потух, перестал быть светом, но не исчез».

Так природа поступает всюду. Но когда человек вмешивается в ее дела, результаты получаются богаче.

Е. Черненко

Николай Драчинский. Африка! Африка!

Продолжение. Начало см. в № 7 .

Трубка Квэка

— Однажды нуэры снова поднялись, — рассказывал Атадж. — Почти каждый год где-нибудь вспыхивало восстание. Все непокорные нуэры стали стягиваться к пирамиде Денкура. Там был вождь Квэк. Лет пятнадцать комиссар со своими солдатами не мог разбить воинов Квэка. Денкур находится далеко в саванне, до него трудно добраться. Я бы вам рассказал эту историю, саид, но сам слышал ее из чужих уст. Здесь недалеко живет старый Боканг. Он был переводчиком у комиссара и все видел собственными глазами. Вы пойдите лучше к нему вместе с эффенди Родуаном или Киши. Только оставьте вашу книжечку дома. Боканг побоится все рассказывать, если вы станете записывать.

Боканг жил на окраине Малакаля, в сравнительно большом строении овальной формы, с острой соломенной крышей. На самой верхушке, очевидно для красоты, была воткнута вниз горлышком пустая бутылка. К стволу дерева перед входом прибиты рога буффало. Это означало, что живет здесь человек, победивший свирепого и грозного африканского буйвола, и уже одно это дает ему право на почет и уважение среди охотников. Небольшая усадьба обнесена плетеной изгородью значительно выше человеческого роста.

Когда мы с Киши подошли, Боканг встал с циновки под деревом и поздоровался с каждым из нас за руку. На нем была рубашка военного образца, сильно выгоревшая на солнце и прохудившаяся во многих местах. На лице не было видно никаких знаков, и я так и не смог определить, к какому племени он принадлежит. Он курил трубку, большую, по европейским понятиям, но совершенно крошечную по сравнению с огромными чубуками нилотов.

Мы уселись под деревом. Я тоже набил свою трубочку. Не курил только Киши. Он постоянно сосал некий состав, который называется саут: табак, истолченный с каким-то белым в красную крапинку камнем. Камень назывался атрун и отдавал резким запахом серы. Однажды Киши предложил мне отведать этого снадобья, и я едва не задохнулся с непривычки.

Вначале Киши справился о родственниках Боканга. Оказалось, что один сын его сейчас служит в полиции в провинции Бахр-эль-Газаль, другой ведет мелкую торговлю в Акобо, третий учится в школе. Затем заговорили о курении и трубках нилотов. Боканг сказал:

— Самая красивая трубка была у Квэка. Вот такая, — и он расставил руки на добрый метр. — Це-це-це-це, какая трубка! Она была украшена зубами крокодилов и львов, кольцами из слоновой кости, обтянута кожей желтой змеи и оплетена волосами из хвоста жирафа. Она дымилась в руках Квэка, и нуэры сражались и верили, что это магическая трубка. Так было много лет, пока комиссар Джек не убил Квэка и не вырвал волшебную трубку из мертвых рук вождя...

Постепенно Боканг разговорился. Он то воодушевлялся, то умолкал на несколько минут и, посапывая трубкой, припоминал что-то или просто отдыхал. Казалось, он рассказывает о чем-то очень давнем, а не о событиях, которые происходили здесь еще вчера. Сам он бывший раб в самом буквальном смысле этого слова, на левой его лопатке выжжено клеймо. Хотя англичане провозгласили здесь ликвидацию работорговли еще шестьдесят лет назад, рабство существовало очень долго, а отдельные случаи работорговли зафиксированы даже в 30-х годах нашего века.

Боканг родом из нуэров, но еще подростком был захвачен в плен враждующим племенем. Затем его выменял на какие-то товары купец араб. А у того юного нуэра купил миссионер. И вот Боканг в течение нескольких лет был слугой у священника. Там он научился английскому языку. А позже его взял к себе на службу английский комиссар. Боканг стал одним из е

го проводников и переводчиком, ведь он знал не только язык нуэров, но и язык динка и шиллуков.

— Далеко отсюда в земле нуэров, — рассказывал Боканг, — есть пирамида. Никто не знает, когда она появилась, но это место всегда было у нуэров священным. На самой вершине ее торчало множество крупных страусовых перьев, а внизу — частокол из бивней слонов. Рядом — два озера и большое селение Денкур. Следы этой пирамиды, наверное, сохранились и сейчас, хотя ее несколько раз пытались разрушить войска, но окончательно уничтожить ее им не удалось.

В Денкуре жил Квэк, обладатель магической трубки; нуэры верили, что посредством этой трубки вождь общается с великими и могущественными духами. По вечерам у костра Квэк закуривал свою трубку, набитую навозом слонов, похожим на торф. Квэк курил с закрытыми глазами, а люди сидели вокруг молча и почтительно ожидая, что же сообщат духи их вождю. Духи устами Квэка всякий раз говорили одно и то же: нуэры должны объединиться и прогнать турок. Близится день, когда нуэры принесут быка в жертву священному белому копью Кира, наденут военные перья, ударят по туркам и прогонят их.

По старому поверью, основатель племени нуэров Кир родился на вершине тукуля людей динка в тыкве. В день его рождения с неба упало белое копье — копье Кира. Нуэры и поныне прячут его где-то в дебрях. Боканг однажды видел его: оно совсем не такое, как обычные копья, а короткое, из белого металла, обвешанное украшениями и амулетами. Перед копьем, держа открытые ладони на уровне локтей и покачивая головами, нуэры молятся: «О могучее копье, копье с белым острием, разящее, как огонь с неба». Когда нуэры отправляются на войну, священному копью приносят в жертву быка.

Очень нравилось нуэрам то, что говорили Квэку духи через его огромную трубку, ибо духи говорили именно то, чего хотели сами люди. Слух о Квэке и его трубке покатился по саванне и дошел до ушей комиссара. Тот быстро сообразил, чем это все грозит, и решил покончить с трубкой, а заодно и с Квэком. Но осуществить это оказалось совсем не просто.

Первая военная экспедиция вообще не достигла Денкура. Потеряв в саванне половину вьючных животных, она вернулась с полпути. Вторая с большим трудом .прибыла в Денкур, но застала его пустым — Квэк увел своих людей в глубь саванны. Солдаты расковыряли пирамиду, забрали бивни и ушли назад. Немало их погибло во время малочисленных, но внезапных атак нуэров. Они вдруг появлялись из-за деревьев, из высокой травы, кидали копья, стрелы и мгновенно исчезали, как призраки.

Трубка Квэка дымилась по-прежнему.

К нему стали примыкать и другие нуэрские вожди. Люди, спасаясь от поборов и притеснений, потянулись к Денкуру, на дымок магической трубки. Шли годы, а комиссар ничего не мог поделать с Квэком. Слава его росла, успешная борьба нуэров с колонизаторами вдохновляла на борьбу и другие племена нилотов. Нуэры уже не только защищались, но и сами стали атаковать правительственные войска и полицейские посты.

И вот из Лондона от министерства колоний британского кабинета был получен приказ английскому генерал-губернатору Судана и комиссару в Малакале любыми способами покончить с Квэком.

Комиссар стал готовиться к решающему сражению. Он приказал всем нуэрам собраться в определенных пунктах и под страхом смерти не отлучаться из этих резерваций. Часть людей подчинилась приказу, но многие примкнули к Квэку.

Комиссар Джек долго не мог решить, какое время года предпочесть для похода. «Летом будет достаточно воды и зеленой травы для животных. Но высокая трава саванны служит, в свою очередь, прекрасным укрытием для нуэров. Комиссар не без оснований опасался, что нуэры будут устраивать засады на каждом шагу и он может потерять значительную часть войска задолго до главного боя. В конце концов комиссар решил выступить зимой — в самое жаркое время года.

Экспедиция покинула Малакаль. Два батальона пехоты с пулеметами и мортирами, несколько сот абиссинских мулов, навьюченных патронами, гранатами, продовольствием, снаряжением. Один мул тащил даже походную ванну комиссара.

Колонна продвигалась очень медленно. Вокруг стеной стояла высокая, почти в человеческий рост, трава, ярко-желтая и сухая. Всякий раз солдаты сначала поджигали саванну и только тогда шли вперед. Пепел носился в воздухе, разъедал глаза, набивался в нос, рот, уши, мешал дышать. Но это было все-таки лучше, чем получить молниеносный удар копьем из высокой травы. Несмотря на такие предосторожности, стоило кому-нибудь из солдат оторваться от колонны, как его нередко находили затем с копьем между лопаток.

Часто попадались следы слонов. Оставленные в период дождей в мягком грунте, они представляли собой глубокие ямы, замаскированные пеплом или травой. В них мулы ломали себе ноги. Когда удавалось захватить в плен нуэра, то его под пыткой заставляли показать, где находятся на пути «водяные дыры» — колодцы. Часто такие допросы приводили к довольно неожиданному финалу. Однажды пленник завел колонну в ложбину, заросшую низким колючим кустарником. Колодца там не оказалось, но наутро кое у кого из солдат вспухли руки и ноги, поцарапанные колючками растения. Заболело несколько мулов. Кустарник оказался ядовитым.

Сопутствуемая пожарищем экспедиция медленно приближалась к Денкуру. И вот на гладкой равнине показалась священная пирамида и два небольших озерка. Солдаты приготовились к бою.

Офицеры подняли бинокли и остались очень довольны: нигде не видно женщин, детей, стада. Их, конечно, отправили в глубь саванны, а это значит, что Квэк решил принять бой. Именно этого больше всего хотел комиссар. Исход сражения не мог вызывать ни малейшего сомнения. Что могли сделать нуэры, вооруженные только кожаными щитами и копьями, против пулеметов, мортир и гранат регулярных войск? Комиссар опасался только одного: если Квэк уведет людей в саванну, то преследовать его там будет чрезвычайно трудно. Но, судя по всему, вождь решил защищать пирамиду.

Не смолкая, били барабаны нуэров. Вокруг пирамиды пылали костры, метались тени, военные танцы продолжались всю ночь. Лишь перед рассветом наступила грозная тишина.

Восходящее солнце окрасило равнину в розовые тона. В лагере нуэров было тихо и пусто; казалось, все люди исчезли. Но вот из-за пирамиды показался бык — белый зебу с огромными рогами, изогнутыми, как лира. Это был Бимерол — священный бык Квэка. Зебу постоял немного, будто в раздумье, а затем решительно двинулся вперед, прямо на позиции англичан. Это был сигнал для атаки. И тотчас из-за пирамиды потекли сотни нуэров, другие поднялись из травы, которая скрывала их до этого. Все пространство перед пирамидой заполнили черные люди с копьями в руках. Забили, затараторили барабаны. Слегка пригнувшись, быстрым пружинным шагом нуэры пошли в атаку. Впереди всех следом за белым быком бежал Квэк. В левой руке его была магическая трубка, в правой — тонкое легкое копье, которое употребляется обычно для ловли рыбы. Люди двигались молча, и только зловещие, утробные звуки барабанов плыли над саванной.

Солдаты не выдержали и открыли огонь, не дожидаясь команды. Смертоносные струи пулеметов косили траву и людей, плотной толпой бежавших на неприятеля. Был убит священный бык, и сотни воинов упали на землю. Квэк был впереди всех. Подняв копье и размахивая трубкой, он бесстрашно возглавлял атаку. Его непостижимо долго щадили пули. Уже больше половины воинов были убиты и ранены, когда Квэк упал.

Горсточка нуэров, уцелевшая от этого страшного побоища, скрылась в саванне. Среди трупов, густо покрывших землю перед пирамидой Денкура, нашли Квэка. Он упал навзничь и мертвыми руками прижимал к груди свою погасшую трубку...

Вызыватель дождя

В Малакале я познакомился с устазом Закария Кинаури, служащим гидрологической станции. Эта станция, расположенная там, где зарождается могучая сила великой африканской реки, имеет жизненное значение для миллионов феллахов, которые возделывают свои скудные наделы в низовьях и дельте Нила за тысячи километров отсюда.

Закария — инженер-гидролог, и потому именуется устаз: так у арабов принято называть человека образованного. Он уже много лет живет на Верхнем Ниле, прекрасно знает природу и быт народов этого края. Ему я обязан многими интересными сведениями из жизни нилотов.

Однажды мы сидели на обнаженных корнях густолистого дерева, которое по-арабски называется лябаха, и смотрели на реку.

Стояло то предвечернее время, когда Белый Нил оправдывал свое название. В такие часы он действительно светло-серый, белесый, как полированная сталь. Течение в реке быстрое. Это заметно по сёддам, кудрявым зеленым островам, которые плывут вниз, вызывая почему-то воспоминания о последних, уже редких и дробных, льдинах весеннего ледохода где-нибудь на Волге или на Амуре.

Закария рассказал мне, что однажды он видел на таком сёдде гиену. Очевидно, хищник пришел на водопой и не заметил, как ветром или течением оторвало от берега это скопление плавучей болотной растительности и понесло по реке. Гиены очень боятся воды, и зверь не рискнул добираться до берега вплавь. Неизвестно, сколько времени продолжалось это вынужденное путешествие хищника, но когда его увидели люди, они поспешили к нему на лодках и копьем сняли зверя с его плавучего убежища. Гиена отчаянно защищалась от людей, атаковавших ее на лодках с двух сторон, и даже ринулась на одного охотника, но получила смертельный удар копьем.

«Гиена» в устах любого суданца — страшное ругательство. Они очень не любят этого жадного и подлого хищника, с которым связано немало суеверий.

Изучая гидрологию Нила, Закария часто плавал на лодке, выдолбленной из ствола пальмы, по речушкам и протокам. Сопровождавший его шиллук настойчиво убеждал инженера, чтобы он выбил себе нижние передние зубы.

— Зачем?— спросил гидролог.

— Не будешь похож на гиену, — отвечал шиллук.

Странный обычай удалять себе шесть нижних передних зубов самым примитивным способом — их выбивают копьем в детстве — широко распространен среди многих нилотских племен. Так делают нуэры, динка, шиллуки. Только король шиллуков имеет привилегию сохранять свои резцы.

Обычай этот кажется тем более странным потому, что нилоты всегда прилежно ухаживают за своими зубами. Я видел, как они не только после еды, но и в течение дня чистят зубы кореньями какого-то кустарника, который растет по берегам. Этот корень состоит из мякоти и очень жестких волокон. Засунув в рот кусок корня, они старательно натирают зубы и десны. При этом мякоть служит пастой, а волокна — щеткой.

Я слышал немало объяснений этого обычая удалять зубы, но, пожалуй, наиболее близко к истине толкование, которое ему дал Закария. Нужно вспомнить, какую огромную роль играет скот в жизни нилотов. Он не только источник благосостояния семьи, но и предмет божественного почитания. После обряда посвящения в мужчины отец дарит юноше быка-зебу. Тот внимательно за ним ухаживает, называет его своим именем. Он постоянно с ним разговаривает, поет ему песни, вешает на шею быка свои украшения. Он уверен, что через посредство своего быка он может общаться с духами и получать от них помощь. А поскольку у быка нет нижних передних резцов, то нилоты, чтобы быть похожими на боготворимых зебу, удаляют зубы и себе.

Вдали от нас, выше по течению, часто сновали по серому шелку реки долбленые лодки, очень похожие на огромные черные карандаши, очинённые с двух сторон. Закончив свои дела на рынке, нилоты торопились засветло переправиться на другой берег. Там лежит страна шиллуков — их земли, пастбища, деревни. Среди шиллуков, направлявшихся к берегу, я заметил своего знакомого Логири. Он шел вместе с высоким сухим стариком. Завидев меня, Логири еще издали замахал своей исполинской трубкой, сказал что-то спутнику, и они вместе направились к нам.

— Ara! К нам идет Лакол — «делатель дождя», — сказал Закария.— Я его давно знаю. Мой коллега тоже своего рода гидролог! Обратите внимание, у него небольшие баки — это привилегия жреца, подобно тому как в Древнем Египте бороду имел право носить лишь фараон.

Старик внешне ничем особенным не выделялся, кроме этих двух полосок курчавых седеющих волос на щеках да нездорового цвета лица. Кроме обычных колец и ожерелий, у него на груди висел амулет в виде бочоночка с каким-то содержимым и большой желтый зуб.

Подойдя к нам, старик приложил кончики пальцев к губам и сказал:

— Квоми омуль йи тволь.

«Змея проползет по твоей спине», — означает эта фраза на языке шиллуков.

Я было несколько смутился от такого неожиданного приветствия, но Закария пояснил мне, что это дружественное обращение. Имеется в виду, что змея проползет, не укусив, не причинив вреда. А такое пожелание в стране, где тысячи людей гибнут от укусов ядовитых змей, исполнено дружелюбия.

Старик с видимым удовольствием закурил предложенную сигарету. Он снял с плеча связку каната, купленного в городе, и сел на землю.

— Устаз Закария, нельзя ли узнать у него, каким образом совершается таинство вызывания дождя?

Закария слегка улыбнулся и завел беседу со стариком.

— Лакол говорит, что для этого нужно вступить в отменив с духами. Он умеет это делать лучше всех, поэтому к нему приходят люди даже издалека.

— И духи посылают дождь?

— Не всегда, а только если у них хорошее настроение. — Чем больше жертва, которую им приносят, тем добрее духи. Имейте в виду, — уже от себя добавил Закария, — что, помимо вознаграждения за труды, скот, предназначенный для жертвоприношения, тоже достается этому кудеснику.

— Эта веревка предназначена для охоты на гиппопотама или для таинства делания дождя спросил я.

Закария рассмеялся:

— Если не хотите потерять собеседника, не задавайте ему таких вопросов!

Старик с явным неудовольствием говорил о магических делах, и Закария посоветовал переменить тему разговора.

— Давайте лучше попросим его рассказать о происхождении шиллуков. Я думаю, вам будет интересно послушать эту историю, — предложил он.

Теперь старик заговорил охотно. Гортанные звуки его речи напоминали иногда орлиный клекот. Воодушевляясь, он поднимал глаза к небу.

Вначале был Джо-Ук — могучий создатель. Он сотворил «великую белую корову» Деунг Адок. Она появилась из вод Нила. Это было прекрасное животное, каких теперь уже нет. Однажды она родила мальчика по имени Уква.

Уква долго бродил один по берегам Нила, пока не увидел двух сестер. Они сидели на берегу реки и поспешно скрылись при приближении Уквы. Длинные волосы до половины закрывали их тела. Подкравшись поближе, Уква видел, что у сестер нет ног, а тело заканчивается хвостиком, как у крокодила. Тем не менее они были прекрасны, и Уква был очарован. Много дней ходил он к реке, но любовался сестрами лишь издали: они не подпускали его к себе. Но Уква был сильный и ловкий, и в тот день, когда народился молодой месяц, все-таки подстерег их, и они стали его женами.

Старшая сестра Никайя родила сына Никанга. Он был, как и мать, получеловек, полукрокодил. Когда Никанг вырос, он поссорился со своими родственниками и ушел от них. Он отрастил себе большие крылья и улетел на юг, на берега реки Собат. Здесь из крокодилов и зебу он создал людей, которые теперь населяют эту землю.

Все шиллуки — дети Никанга, но дух его всегда живет в рете — верховном вожде шиллуков, который происходит от Никанга по прямой линии. Все, что делает рет, — воля Никанга, все, что он говорит, — слова Никанга.

В разных частях страны шиллуков стоят капища. Это большие хижины, острую крышу которых венчает страусовое яйцо, пронзенное копьем. Внутри — деревянное изображение Никанга. Время от времени в это божество, как и в рета, вселяется дух легендарного основателя племени. Специальные люди присматривают за этими святилищами. В определенное время здесь совершаются жертвоприношения Никангу.

— А как умер сам Никанг?

— Он не умер. Сильный ветер унес его на небо, — сказал старик и, простившись, пошел к пристани.

Когда они удалились шагов на тридцать, Логири неожиданно возвратился, что-то быстро проговорил Закарии и убежал.

— Он хочет, чтобы вы знали, что отец его — большой человек, он общается с духами. А я знаю, что старик просто эпилептик, который приступы болезни выдает за магию. Люди смотрят, как он корчится в судорогах с пеной на губах, и думают, что в него вселился дух.

Сейчас, когда правительство независимой Республики Судан пытается расширить систему образования на юге, этому сопротивляются знахари, «вызыватели дождя» и прочие шаманы и жрецы. Используя свое влияние, они запрещают родителям отдавать своих детей в школы.

— А вот, кажется, и сам рет. Наверное, был у губернатора, — добавил Закария, кивнув на реку.

Белый Нил пересекла большая лодка. В ней среди негров, вооруженных щитами и копьями, находился человек с пурпурной повязкой через плечо. Это был рет — король шиллуков.

Рет

На улицах Малакаля можно увидеть негров из многих племен. Помимо шиллуков, динка и нуэров, которые населяют окрестные земли, здесь можно встретить бари, фертит, аннуак, людей из загадочной для этнографов страны Нуба и далеких азанде, которых путешественники прошлого называли ням-ням.

Однако чаще всего здесь встречаешь шиллуков. По внешнему виду, образу жизни и ведению хозяйства они мало чем отличаются от других нилотов, но общественное устройство племени у них своеобразно. Так, у динка и нуэров нет единого верховного правителя. Эти племена распадаются на множество отдельных кланов, общин, каждая из которых имеет своего вождя, притом с ограниченными полномочиями. Он не может отбирать скот у соплеменников и приговаривать их к смерти. Над ним стоит высший орган — собрание старейшин. Эти отдельные племена объединяются лишь в период общей опасности, как это было, например, во время многочисленных восстаний против власти английских колонизаторов.

Во главе шиллуков стоит рет — самодержавный правитель, главный жрец и судья. Власть рета передается по наследству. Рет живет в селении Кодок на левом берегу Белого Нила, которое является как бы столицей шиллуков.

Туда ведет дорога, обозначенная на карте как «проходимая в сухое время гоца», и поездка к рету не составляла большого труда. Но заместитель губернатора вначале говорил, что для визита нужно запросить разрешение самого рета, а затем оказалось, что, кроме этого, необходимо обратиться к компетентным властям в Хартуме и т. д. и т. п. Наступил день моего отъезда из провинции Верхний Нил, а вопрос этот все еще разрешался, и рета я видел лишь издали.

Но мои малакальские друзья Родуан, Киши, Закария и комиссар Абдуллах рассказывали о нем много любопытного.

Когда рет идет по деревне, мужчины приседают на корточки и, приложив ладони к губам, приветствуют своего владыку.

Женщины должны скрыться, а если они не успели этого сделать, садятся на землю, уткнув голову в колени. Ни одна из них не должна видеть лицо потомков Никанга, хотя женское любопытство, конечно, часто выходит за рамки этого запрета.

Любую девушку вождь может взять себе в жены, и отец должен быть доволен такой милостью. Нынешний рет Фафити Кур пользуется этим правом «умеренно»: у него восемьдесят пять жен.

Чтобы у рета не было претендентов на престол по женской линии, его дочери обязаны выходить замуж только за его же сыновей. Случилось так, что многочисленные жены рета родили слишком много девочек. И вот теперь многие из них, уже взрослые, все еще ждут, когда же появится на свет их будущий муж. Вообще же в семье нилота рождение девочки предпочтительнее: отец получит после ее замужества выкуп.

Божественные почести, оказываемые рету, имеют для него и свои теневые стороны. Со здоровьем и силой вождя шиллуки, как и многие другие нилоты, связывают благополучие и силу всего племени. Поэтому престарелые, больные и немощные владыки нередко отправлялись на тот свет с помощью своих ближних.

Еще в конце прошлого века делалось это так. Старого рета с соответствующими церемониями водворяли в глиняную хижину, специально для этого построенную. Вместе с ним оставляли двух девушек, достигших брачного возраста, и хижину навечно замуровывали. Начинался праздник по случаю воцарения нового рета.

Поскольку далеко не каждый рет соглашался, чтобы его преждевременно похоронили таким образом, обычай этот впоследствии изменился. Когда вождь дряхлел, старшая из жен душила его во время сна.

Нынешний рет Фафити Кур решительно выступает против этого обычая. Но некоторые нетерпеливые претенденты на его трон по понятным причинам придерживаются противоположного мнения.

Одно время рет спал только днем, ибо тогда его охраняет стража, а ночью соперники могли легко отправить рета на небо с помощью жен.

Английские колониальные чиновники, управлявшие провинцией, нуждались в надежных местных лидерах, с помощью которых им легче было держать в повиновении нилотов. Естественно, что они всячески старались привлечь на свою сторону рета. После первой мировой войны чиновники получили предписание представить к награде кого-нибудь из местных жителей. Их выбор пал на рета. И вот из Лондона в Малакаль пришел пакет с государственными печатями королевства. В нем содержалась почетная грамота короля Великобритании вождю шиллуков «за доблесть и выдающиеся заслуги во время войны». Она представляла собой небольшую карточку с гербами, подписанную от имени его величества Уиистоном Черчиллем, тогдашним министром колоний.

Бывший переводчик комиссара Динг красочно описал мне церемонию вручения награды, поскольку сам присутствовал при этом.

Чтобы произвести надлежащее впечатление на рета, британский комиссар решил провести церемонию как можно торжественнее. Для этой цели была мобилизована и облачена в парадную форму вся ма-лакальская полиция. В сопровождении большого эскорта с флагами и барабанами губернатор явился в Кодок. Рет, предупрежденный о предстоящем торжестве, ожидал на площади в своей пурпурной повязке, в окружении обнаженных воинов, украшенных страусовыми перьями, с копьями и щитами.

После того как полицейские взяли «на караул», губернатор подошел к рету и, протягивая ему карточку, начал:

— Это вам в знак благодарности от короля...

— Какого короля? — удивился рет. — Разве есть еще где-нибудь король? Я о нем ничего не слышал!

— За ваши выдающиеся заслуги во время войны, — с чисто британской невозмутимостью продолжал комиссар.

— В какой войне? — еще больше удивился рет. — Мы уже давно ни с кем не воевали! Комиссар запретил!

Он недоуменно вертел в руках карточку и выглядел очень обиженным. Рет решил, что его дурачат. Обещали подарок, а дали какую-то бумажку. Однако комиссар, кроме грамоты, приготовил рету уже от себя расшитое и украшенное седло для осла. Оно-то и спасло дело. Увидев, какое впечатление на рета произвела грамота, комиссар распорядился побыстрее принести подарок. Как только рет увидел нарядное седло, он бросил грамоту и стал ощупывать седло. Он даже захотел тут же его примерить. Подарок пришелся ему явно по душе, и церемония закончилась благополучно.

Земля шиллуков разделена на семьдесят районов, во главе которых стоят местные вожди, полностью подчиненные рету. Они разбирают ссоры и тяжбы своих соплеменников. Наиболее важные дела разбирает сам рет.

В племени существуют неписаные, но обязательные законы. Король шиллуков имеет право приговорить без вмешательства правительства на десять лет тюрьмы и к штрафу до пяти голов скота. Осужденный отбывает наказание в правительственной тюрьме, а скот сдается казне. Такой порядок ввели колониальные чиновники, но он неукоснительно соблюдается и поныне. Я видел, как полицейские вели в малакальскую тюрьму двух шиллуков, осужденных ретом.

Бывший переводчик Тинк сопровождал однажды британского комиссара, который вместе с ретом совершал путешествие по земле шиллуков. Целью поездки был один дальний район, где уже много лет шла борьба между двумя местными вождями. Причиной распри служил участок земли, на который претендовали оба племени. Длительная вражда часто приводила к кровавым столкновениям, и рет отправился, чтобы восстановить мир. По пути процессия останавливалась в некоторых деревнях, где рет разбирал мелкие тяжбы.

Перед королем лежало изображение кобры, и, прежде чем выслушать обвиняемого или свидетеля, рет приказывал ему лизнуть наконечник копья. Такой обычай распространен среди всех нилотов.

Это клятва. Подобно тому как христиане клянутся, положив руку на библию, мусульмане — на Коран, нилоты клянутся, лизнув языком кончик копья. И сейчас, когда губернатор вершит свой суд в столице провинции, перед ним лежит копье, а ответчики и потерпевшие, перед тем как давать показания, подносят к губам металлический наконечник.

Прибыв в район враждовавших племен, рет повелел людям обоих вождей — Фало и Манема — собраться вместе. Шиллуки, вооруженные копьями и щитами, стояли двумя большими группами на просторной поляне. Рет и комиссар со свитой расположились в тени большой сикоморы. Звуки рога куду возвестили о начале процедуры. Вначале рет разделил пастбище, и каждый из вождей подбросил вверх горсть той земли, которая принадлежала его племени.

— Теперь и навсегда люди Манема и люди Фало должны жить в мире, и потомки их не должны его нарушать, — начал свою речь рет.— Я привел сюда черную корову с красными пятнами. Черное — это сердце; красное — это кровь. Если черное сердце нарушит мир, прольется красная кровь. Эта корова священна, она потомок коровы великого Никанга. Каждый из вас должен попробовать ее мяса и поклясться духом Никанга, что никогда не нарушит мир.

Люди с криками бросили наземь щиты и подняли вверх копья: конец войне!

Длительная распря давно уже опротивела всем. Шиллуки хотели примириться, но из гордости ни одна из сторон не решалась сделать первого шага. Поэтому все искренне радовались примирению.

Священная корова стояла в центре между двумя группами и ретом. Согласно обычаю теперь ее нужно было дернуть за хвост. Однако не сразу нашлись охотники проделать эту процедуру. Дело в том, что если после примирения мир будет нарушен вновь, то виновником окажется тот человек, который дернул корову. Очевидно, он проделал эту операцию недостаточно хорошо, раз снова возникла война, и на его голову падет гнев соплеменников.

Наконец нашелся смельчак. Он потянул животное за хвост и затем бросил в него первое копье. Все замерли. Наступил кульминационный момент ритуала; к какой группе побежит раненая корова, та и виновата в споре.

Животное, привыкшее к ласковому обращению, на мгновение застыло на месте, а затем, к всеобщей радости собравшихся, направилось в ту сторону, где сидели рет и английский комиссар. Но, пробежав половину пути, она, напуганная криками, повернула к группе Фало. Целый ливень копий полетел ей навстречу. Животное упало на землю, и каждый шиллук старался копьем оторвать себе кусок мяса. Какой-то старик, очевидно жрец, остановил кровавую оргию, извлек внутренности коровы и повесил их на двух молодых воинов из групп Фало и Манема.

— Как разная пища превращается внутри коровы в одну массу, так и люди Фало и Манема должны быть одной массой.

Колониальные чиновники всячески поддерживали власть рета и через него держали в повиновении шиллуков. Очевидно, этим обстоятельством объясняется тот факт, что в последние десятилетия британского господства среди шиллуков не было массовых выступлений против колонизаторов. Хотя вспышки в отдельных селениях, особенно во время сбора налогов, были обычным явлением. В то же время нуэры и динка систематически восставали всем племенем и часто вели длительную и героическую борьбу против пулеметов, бронемашин и даже авиации оккупантов.

Сейчас один из сыновей рета учится в средней школе в Хартуме. Рассказывают, что американский посол в Судане предложил отправить его на обучение в Соединенные Штаты.

Новые времена, новая политика, старая цель.

(Продолжение следует)

Прыжок вниз

Все, что мне предстояло сделать в этот день, сводилось к тому, чтобы втиснуться в маленький стальной шар и опуститься на дно глубочайшей части глубочайшего океана в мире, на дно бездны Челленджера. Глубина этой бездны, расположенной в Марианской впадине, по нашим расчетам, составляла около 10 километров. На какое-то мгновение в голове промелькнула мысль, что, пожалуй, будет мудрее с моей стороны совсем не вылезать сегодня из постели.

Я оделся и вышел на палубу. Волнение усилилось. До восхода солнца и начала погружения оставалось два часа.

В миле от нас я мог различить огни буксира «Ванданк». Отбуксировать «Триест» на двести миль от Гуама было нелегким делом. Он так же мало приспособлен к плаванию в открытом море, как загородная дача к путешествию в космосе. Все, что «Триест» умеет, — это отправиться прямо на дно. Жак Пикар, мой партнер по погружению, находился на борту «Ванданка». Он сын Огюста Пикара, швейцарского ученого, спроектировавшего батискаф. Жак помогал отцу в постройке «Триеста» и с тех пор не расставался с ним. Ни один человек не совершил больше глубоководных погружений, чем Жак, хотя до сих пор никто не может понять, как ему удается разместить в батискафе 198 сантиметров своего роста.

Я взобрался на мостик и присоединился к доктору Андреасу Рехнитцеру, научному руководителю «Операции «Нектон», Это название было дано серии глубоководных погружений в районе Гуама. (Нектон — это морские организмы, которые в отличие от планктона могут плыть против течения.) Когда я подошел, Энди следил за гидроакустическим измерением глубины дна. — Сбросьте еще один, — сказал он молодому матросу, сидящему рядом с ним. Взрыв потряс судно, когда полтора килограмма взрывчатки трахнули под самой поверхностью воды. Энди включил секундомер. Через четырнадцать секунд в его наушниках отозвалось эхо.

Быстрый подсчет сказал нам, что глубина здесь достигала примерно десяти тысяч метров (скорость звука в воде принимается равной 1 440 метрам в секунду).

— Сынок, — сказал Энди, — мы нашли вам подходящую дырку. Одна просьба к тебе: пожалуйста, рассмотри там хоть одно живое существо. Только одно.

Я побрился (не спрашивайте меня зачем) и поднялся на палубу, чтобы сесть в шлюпку. Было уже 7.30, и начинало светать. Дождевые тучи развалились на куски. Шлюпка билась о стальную обшивку судна, то поднимаясь, то опускаясь на пять метров. Я думаю, что забраться в эту шлюпку было самым опасным делом, которым мне пришлось заниматься в тот день.

На «Триесте» двое дожидались нас: мой помощник лейтенант Лоренс Шумакер и Джузеппе Буоно, механик из Неаполя, который так же, как и Жак, не разлучался с «Триестом» со дня его постройки.

Мы обнаружили, что «Триест» пострадал во время буксировки. Испортился телефон, позволяющий вести разговор из камеры с рубкой, находящейся в шести метрах выше. Это значило, что когда мы с Жаном запремся в камере перед погружением, мы не сможем держать связь с Лэрри и Буоно, которые еще будут в рубке. Мы будем совершенно изолированы от мира до тех пор, пока батискаф не погрузится и не начнет работать подводный телефон. Измеритель вертикального течения, с помощью которого мы собирались точно вычислять скорость нашего подъема и спуска, также был оторван морем.

Камера, видимо, неплохо перенесла путешествие. Перед выходом из Гуама мы наполнили ее 40 мешками кремнезема, чтобы сохранить инструменты сухими. В результате снаружи влажность была порядка 85 процентов, а внутри только 12 процентов.

Жак и я спускаемся в камеру. Потом все трое — Буоно снаружи, а Жак и я изнутри — начинаем закручивать люк. Мы давим на болты до тех пор, пока из зазоров не выдавливается машинное масло.

Через оконце в крышке люка Жак дает знак Буоно, что все в порядке. Мы видим, как Буоно поднимается по трапу. Через минуту он открыл клапан, а еще через три минуты шахта наполнилась водой. Мы были изолированы от всего мира.

Процесс погружения и всплытия батискафа довольно сложен. Морская вода и чугунные болванки служат балластом, а бензин (который легче воды) обеспечивает плавучесть. Сейчас наверху Лэрри и Буоно открыли камеры для балласта, их тут же заполнили две тонны морской воды. Если мы все рассчитали правильно, этих двух тонн будет достаточно для нашего отправления на дно. Так оно и произошло. И произошло настолько быстро, что Лэрри и Буоно еле-еле успели спрыгнуть с «Триеста» в резиновую лодку.

Профессор Огюст Пикар: До сих пор полагали, что на большой глубине слои воды не перемещаются в вертикальном направлении. Поэтому на многих международных конференциях, посвященных вопросам атомной энергии, некоторые государства предлагали уничтожать отходы атомной промышленности путем их погружения в глубины океана. Жак Пикар и Дон Уолш, находясь на борту глубоководного батискафа «Триест», проникли в глубочайший район океана установив абсолютный рекорд погружения. С борта батискафа ими была замечена рыба. Это свидетельствует о существовании подводных течений в вертикальном направлении: для живых существ необходимо, чтобы в воде имелся кислород, и его приносят на глубину течения, идущие от поверхности. Это доказывает, что очень опасно погружать радиоактивные отходы на глубину, потому что отсюда они могут подняться на поверхность.

На глубине 90 метров мы встретили температурный барьер — слой, где температура воды резко падает. Поскольку холодная вода плотнее, «Триест» стал более плавучим и остановился. Мы ожидали этого. Такие остановки мы всегда используем для окончательной проверки инструментов. Затем, выпустив немного бензина, мы избавляемся от излишней плавучести и снова начинаем погружаться.

Но данный температурный барьер оказался особенным. Мы выпустили бензин, но температурная разница была настолько велика, что некоторое время наш измеритель глубины показывал, что мы приближаемся к поверхности. Пришлось выпустить добавочную порцию бензина.

Но от температурного барьера мы все же не избавились окончательно. Мы снова натолкнулись на него на глубине 120, затем 147 и, наконец, 165 метров. Жак сказал, что ему никогда не приходилось иметь дело с таким трудным барьером. Мы решили, что, очевидно, сильные ветры в предыдущие дни сверх обычного перемешали слои воды.

На глубине 180 метров мы вошли в зону глубинных сумерек, где краски теряют свою яркость. Мы выключили свет внутри камеры, чтобы наблюдать люминесцентные организмы, которых иногда можно увидеть на этом уровне. Мы заметили очень немногих. В конце концов мы снова зажгли свет и включили передний прожектор, луч которого выхватил из темноты клубы планктона.

Теперь мы опускались довольно быстро, со скоростью 120 сантиметров в секунду. Стало холодно, и мы решили сменить одежду. Это было, наверное, забавное зрелище: два рослых парня, переодевающихся в камере площадью 240 квадратных сантиметров и высотой 170 сантиметров.

Мы редко перекидывались словами. Нас часто спрашивают, чем мы занимаемся во время погружения, как боремся со скукой, на какие темы разговариваем. Все дело в том, что большую часть времени мы настолько заняты, что нам некогда ни скучать, ни разговаривать. Слишком много у нас инструментов и приборов!

Кроме того, всегда происходят разные инциденты. Вот и сейчас наше внимание приковано к маленькой течи, образовавшейся в одном из тех мест, где приборы выходят наружу. Течь начинается обычно на глубине 3 тысяч метров. Это наш старый «друг». Мы привыкли к ее тоненькому голоску: кап, кап, кап. Я засек скорость капель и увидел, что течь не увеличивается. Мы надеялись, что на глубине четырех с половиной километров течь прекратится, так как увеличившееся давление крепче прижмет пластырь. Так оно и случилось.

К этому времени мы успели сначала наладить радиосвязь с «Ванданком», а затем потерять ее и перейти к нашей обычной системе дистанционных сигналов. По нашему коду любое четное количество сигналов означало хорошие вести два — «все в порядке», четыре — «мы на дне», шесть — «поднимаемся». Нечетное количество сигналов оповещало о неполадках: три — о несущественных, а пять — о состоянии крайней опасности. До сих пор нам не приходилось пользоваться нечетными числами.

Во время спуска я то и дело диктовал на магнитофон свои наблюдения и показания приборов.

На глубине 7 200 метров Жак помахал мне рукой: мы превысили свой предыдущий рекорд.

100 м

Мягкий скафандр

180 м

Подводная лодка

300 м

Жесткий скафандр

350 м

1934 г.

Батисфера

923 м 1949 г.

Батисфера

1375 м 1953 г.

Батискаф

2100 м1953 г.

Батискаф "Триест"

3150 м 1954 г.

Батискаф ФНРС-3

4050 м 1959 г.

Батискаф "Триест"

5668 м1960 г.

Батискаф "Триест"

7200 м1960 г.

Батискаф "Триест"

8230 м1960 г.

Батискаф "Триест"

11 034 м

Наибольшая глубина океана

На глубине 8 100 метров мы сбросили немного балласта, уменьшив тем самым скорость погружения до 60 сантиметров в секунду. На глубине 9 тысяч метров я начал готовиться к моменту опускания на дно. Я просматривал свои записи, когда раздался сильный, но приглушенный треск. Камера покачнулась, как если бы она находилась на земле в момент легкого землетрясения.

Мы с тревогой ожидали, что произойдет дальше. Ничего. Приборы также ни одним показанием не обмолвились о том, что произошло. Наше равновесие не изменилось. Скорость тоже. Спуск продолжался.

Мы еще раз скинули балласт и снизили скорость вдвое. На глубине 10 060 метров, когда до дна, по нашим расчетам, оставалось метров 180, мы стали особенно внимательно следить за фатометром — прибором, показывающим расстояние до дна. Но он еще не почувствовал приближения твердой почвы. На глубине 10 970 метров Жак сердито спросил, когда, по моему мнению, мы могли проскочить мимо дна. Мы снизили скорость до 15 сантиметров в секунду. Впервые за все время погружения почувствовали мы тот благоговейный страх, который сопутствует проникновению в область совершенно неизвестного. Я не спускал глаз с фатометра, а Жак непрерывно следил через крошечный иллюминатор за слабым лучом нашего прожектора. Дно не показалось ни на глубине 11 километров, ни на глубине 11 340 метров. Наконец, когда от поверхности нас отделяло 11 430 метров, Жак уловил отражение наших лучей от дна. Скоро фатометр уже показывал: до дна 54... 36... 18 метров. Когда до окончания спуска осталось 14 с половиной метров, Жак закричал, что видит серо-белое дно.

В прозрачной воде у самого дна нас ожидала совершенно невероятная удача. Жак обнаружил рыбу! По-видимому, она шаталась здесь в поисках пищи. Плоская, с глазами на одной стороне головы, она походила на косорота или на мелкую камбалу. Длина ее не превышала 30 сантиметров. Наше внезапное появление в ее владениях и совершенно невиданная иллюминация, видимо, нисколько ее не обеспокоили. Через минуту она медленно уплыла в темноту, за пределы нашей видимости. Совершенно очевидно, что она искала пищу на дне. А это значит, что она всю свою жизнь проводит на такой чудовищной глубине.

В 13 часов 10 минут мы тихо опустились на мягкое дно.

Большое облако ила окутало нас. Приборы показывали глубину 11 520 метров 2. Я дал четыре сигнала наверх — «дно достигнуто». Затем без всякой надежды включил передатчик.

— «Ванданк», «Ванданк», это «Триест». Мы на дне бездны Челленджера, глубина 63 сотни морских саженей. Прием.

К нашему удивлению, мы услышали голос Лэрри:

— «Триест», «Триест», это «Ванданк». Слышу вас слабо, но четко. Повторите глубину. Прием.

Я повторил и услышал восторг в его ответном голосе.

Мы дожидались, пока осядет ил, и в это время Жак разглядел еще одно живое существо. Оно походило на маленькую креветку, ярко-красную, около дюйма длиной, и плыло в середине мутного облачка ила. Увидеть сразу двух живых обитателей океанского дна во время двадцатиминутного визита — удача, не знающая себе равных.

Через десять минут дно прояснилось, и я решил взглянуть через задний иллюминатор. Этот иллюминатор предназначался главным образом для наблюдения за выброской балласта. Я выключил свет и прильнул к иллюминатору.

Сначала я увидел океанское дно, оно было гладким. Затем я посмотрел немного выше и увидел следы того толчка, который мы ощутили на глубине 9 километров. Все плексигласовое окно было покрыто сетью трещин.

Эти трещины нисколько не угрожали нашей теперешней безопасности, но они поставили под сомнение возможность легко выбраться из батискафа, когда мы достигнем поверхности. Ведь нам предварительно потребуется удалить воду из трапа и других отсеков. Но если это треснувшее стекло вылетит, воду выкачать не удастся и нам придется сидеть в батискафе еще четыре или пять дней, пока его не отбуксируют в Гуам.

Подобная перспектива показалась нам крайне нежелательной, и мы решили как можно раньше выбраться на поверхность. Во всяком случае, тогда нас будут искать еще при дневном свете и в случае надобности аквалангисты успеют посмотреть, можно ли помочь беде на месте. Так что мы сбросили две тонны балласта, просигналили о начале подъема и отправились наверх.

Подъем занял 3 часа 27 минут, оказавшись на 71 минуту короче погружения. Но нам казалось, что он тянулся гораздо дольше.

В 16.57 мы достигли поверхности. Обычно мы торопимся как можно быстрее выбраться на воздух. На этот раз мы были предельно осторожны, выталкивая из отсеков воду с помощью сжатого воздуха. Опасения наши оказались напрасными. Стекло устояло. Путь был свободен. Мы развинтили люк, быстро взбежали по трапу и вышли навстречу солнцу и свежему воздуху.

Что дал науке наш рекордный прыжок вниз? Главное — он доказал всем, что сейчас человек может непосредственно изучать любую часть любого океана. В его распоряжении имеются все необходимые для этого средства.

Дон Уолш Перевод Е. Александрова

Чехословакия 1960

Светлые цифры

Цифры иногда могут быть выразительнее и ярче, чем поэтический образ. В пятнадцатилетней истории Чехословацкой социалистической республики статистика приобрела силу поэзии.

Начнем с того, что маленькая страна, занимающая по размерам восемьдесят восьмое место в мире, заняла второе место в мире по добыче бурого угля, четвертое — по производству чугуна на одного жителя республики, и шестое — по производству стали, а по производству электроэнергии на одного человека стоит на шестом месте в Европе.

Электрический ток невидим. Его не покажешь, как те замечательные станки с программным управлением, которыми посетители могли любоваться на выставке. Основными «экспонатами» в павильоне энергетики были опять-таки цифры, яркие, как сам электрический свет.

В Чехословакии всего пять многоводных рек. На них и на малых реках построены гидроэлектростанции. Но «белого угля» не хватает. И энергетики приспособили дешевую пищу для теплоцентралей — бурый уголь. Мешок такого угля стоял в павильоне, и некоторые посетители выставки брали по кусочку на память. Уголь, добытый в земле друзей.

Вернемся на 15 лет назад. В капиталистической Чехословакии электростанции имели местное значение. Свой завод — своя электростанция. Теперь всю страну расчертили линии электропередач высокого напряжения. Длина их за последние годы увеличилась в 5 раз. Областные энергетические системы слились в единую — общегосударственную. И нет теперь ни одного населенного пункта, где бы не сиял электрический свет.

Прежде на каждого жителя страны ежегодно приходилось в среднем 315 киловатт-часов. Сейчас — 1 613. Это значит, что электрическая энергия идет на новые станкостроительные и химические заводы, к домнам и мартенам, к поездам и школам.

Карта трех пятилетий

Можно утверждать, что ни один географ мира не видел до сих пор подобной карты. Всему, что на ней уместилось, — 15 и менее лет. Условными знаками на этой карте были макеты плотин, энергоузлов, заводов, шахт, железнодорожных тоннелей, аэродромов, новых городов и поселков, больниц, спортивных сооружений, планетариев... Она растянулась в длину на 80 метров. Среди характерных для современной индустриальной карты условных обозначений на ней возвышались странные знаки-макеты. Остроконечные крыши, арочные своды — типичные замки. Социалистическое государство взяло на себя заботу о выдающихся архитектурных памятниках. Старинные здания и даже целые части городов объявлены заповедниками. Они стоят на карте как символы нового отношения государства к памятникам народного труда. Чехословацкий и русский народы стали соседями еще в X веке. Князь Киевской Руси Владимир владел землями восточной Галиции до реки Сан, а на противоположном ее берегу начиналась земля государства чешского. С тех пор наши народы жили в добрососедской дружбе. История знает события, когда одна страна опиралась на твердую руку помощи другой. На первой странице летописи дружбы — год 1447: чешская конница помогла новгородскому князю Юрию в борьбе против немцев, напавших на него из Прибалтики, на последней — 1945 год: Советская Армия помогла чехословацкому народу вызволиться из-под фашистского гнета. Летопись этой крепнущей дружбы продолжается. Строки из нее — стенд у карты: «Все, что мы построили за 15 лет, мы построили благодаря братскому сотрудничеству с Советским Союзом».

Люди и природа

Как быть, если в стране распахан каждый лоскут земли — нет ни целины, ни залежей, если на одного жителя приходится чуть больше половины гектара пригодной для сельского хозяйства земли?

В чехословацком сельском хозяйстве земельные угодья как бы расширяются на тех же площадях. Объем сельскохозяйственной продукции увеличивается прежде всего за счет мелиорации земли, подкормки ее удобрениями и механизации обработки. Сделать это можно было только на кооперативной земле.

В восточной Словакии река Латорица заливала каждую весну 10 тысяч гектаров плодородных полей. В этом году будет положен конец своенравию водной стихии. Система каналов, водохранилищ и плотин не только сдержит реку, но и заставит капризную Латорицу служить людям. В период засухи ей предназначено орошать 70 тысяч гектаров. С помощью мелиорации у необузданных рек восточной Словакии будет отвоевано еще 26 тысяч гектаров новых угодий.

Там, где сельскохозяйственные кооперативы провели мелиоративные работы, урожай зерновых повысился почти на 8 центнеров с гектара, а с каждого гектара кормовых трав получено на 30 центнеров больше сена. Мелиорация изменила географию целых районов республики.

Четыре столетия назад Вильям Шекспир допустил географическую ошибку. В своей «Зимней сказке» он поместил Чехию на берег моря. Если бы великий драматург писал о Чехословакии наших дней, он, пожалуй, оказался бы прав. Настоящего моря, правда, там нет и сейчас. Но его заменяют десятки маленьких и больших искусственных морей — прудов, водохранилищ. Пруд Рожмберк занимает площадь в 711 гектаров. А в Южночешском море — в водохранилище у Липненского гидроузла — в 50 раз больше воды, чем в Рожмберкском пруду. В этих маленьких «морях» разводится рыба.

Мичуринский лозунг: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача», — девиз всего народного хозяйства Чехословакии. Здесь не только берут у природы, но помогают ей накапливать, приумножать свои богатства. Много в стране лесов, и лесоводы каждый год прибавляют к ним по 80 тысяч гектаров новых насаждений. А семена лиственницы не только приживаются в своем отечестве, их отправляют на новоселье в США, Данию, Швецию, Новую Зеландию — в 12 стран мира.

Всю осень и зиму, с октября до марта, в чехословацких лесах можно встретить охотников, занимающихся явно не своим делом. Эти странные «охотники» без ружей. Одни из них подкармливают удобрениями деревья. Другие привязывают к стволам пучки овса и сена, насыпают в кормушки собранные с осени каштаны и желуди.

Весной в лес отправляются «птичьи няньки». Собирая яйца куропаток и фазанов, охотники подкладывают их наседкам, помещают в электрические инкубаторы. Целый месяц они выкармливают новое поколение дичи, чтобы потом возвратить его природе. За один только сезон охотники выпускают в леса до 200 тысяч птенцов.

Путешествия в глубь жизни

В Чехословакии любят путешествовать. В отдельном павильоне-шатре располагалась экспедиция, посвященная Иржи Ганзелке и Мирославу Зикмунду, объехавшим три континента. Основным ее экспонатом была «татра». Серебристая, с облупленными боками, видавшая виды автомашина. Она вывозила путешественников из непроходимых лесов, жадных зыбучих песков, пробиралась в самые отдаленные селения африканских племен, обгоняла прилив на берегу Атлантического океана... Теперь эта «татра» занимала пьедестал почета в Сокольниках, и ее тесным кольцом окружали те, кто с интересом читал очерки чехословацких инженеров, кто и сейчас следит за их поездкой по Азии.

Путешествуют и чехословацкие ученые. Они принимали самое горячее участие в исследованиях по программе Международного геофизического года. Их можно было встретить на скованной льдами земле Антарктиды, на судне, разведывающем тайны океанов. В Румынии ученые помогли развести знаменитый чешский хмель, албанцам передали опыт борьбы с насекомыми-вредителями.

Экраны телевизоров, стенды, панно, экспонаты, макеты, муляжи...

Во всем оформлении этой замечательной выставки незримо присутствовал народ Чехословакии — с его высокой культурой, тонким художественным вкусом, жизнерадостным юмором и смекалкой. Словно все — без малого 14 миллионов человек — показывали, рассказывали, раскрывали перед посетителями многообразие жизни своей страны. Это не было сухой констатацией фактов. С гордостью говорили они о чехословацкой химии, удивлялись перевоплощению пластмасс, с трогательной заботой рассказывали о детях, с восхищением — о достижениях медицины и астрономии.

Выставка, даже самая большая из всех выставок Чехословакии, в московском парке культуры и отдыха Сокольники не могла вместить и показать все, чего добились чехословацкие трудящиеся за 15 лет.

У входа на выставку посетителей встречали цветы. Под московскими березками весело пестрел луг чехословацкой весны. Пылали багрянцем нарядные маки. Приветливо кивали головками на ветру кокетливые ромашки. Склонялись белоснежные венчики ландышей. Трепетали на тонких стеблях скромные васильки и незабудки. Раскрывали солнцу нежные лепестки кувшинки. Казалось, что от этих цветов исходит освежающий аромат полей. Трудно было поверить, что все эти 5 400 весенних полевых цветов рождены не природой, а сделаны руками людей — рабочих с завода «Центрофлор» и других предприятий.

Расцвела и маленькая страна, поднятая усилиями трудолюбивых, бережных рук чехословацкого народа.

В. Лебединская

С. Гансовский. Гость из каменного века

— Хотите послушать одну историю? За подлинность ручаюсь. Сам участник.

Все согласились. Подполковник посмотрел на нас и прикрыл дверь в коридор.

— Первый раз решаюсь рассказывать вот так, в компании. Вернее, однажды попытался, но приняли за сумасшедшего... Да. Так вот, это было лет двадцать назад. Точнее, в апреле 1941 года. Мы с товарищем потерпели аварию в Сибири. Петели из Эглонды на Акон, и нам пришлось сделать вынужденную посадку в тайге.

Не буду долго рассказывать, как это случилось. Я был пилотом, Виктор Комаров — штурманом. В метеорологической разведке сбились с курса — вышел из строя гирокомпас, потом попали в болтанку. В облаках самолет вдруг начал проваливаться: наскочили на нисходящее воздушное течение. Я взял штурвал на себя, задрал нос машины, чтобы набрать высоту. Но самолет уже стал вялым. Отдал штурвал, машина меня не слушается: начали обледеневать. Беру круто влево, но и тут никакой опоры, как будто весь мир падает вместе с нами. С двух тысяч метров покатились мы по наклонной. На высоте метров в сто пятьдесят выскочили из облаков. Снежная долина и реденький лес бешено несутся навстречу. Еще несколько попыток взять контроль над машиной — все происходит так быстро, что даже не успеваешь испугаться. Удар, треск, скрежет. Нас бросает вперед, ремни врезаются в плечи. Еще удар, стекла кабины вываливаются, пол становится стеной, и мы висим на ремнях.

А потом начинаются неприятные открытия. Чувствуем запах жженой резины: машина горит. Выкарабкались из самолета, Виктор сразу упал — сломана нога.

Пришлось оставить его лежать на снегу и прежде всего нырнуть в кабину за нашим «НЗ». Потом я оттащил Виктора метров на пятьдесят в сторону. И вовремя, так как через минуту огонь добрался до бензобака, и самолет взорвался.

Теперь представьте себе наше положение. До Акона километров триста. Мы в глухой тайге, где человека не бывало, может быть, от самого сотворения мира. Еды всего лишь на неделю, а у Виктора сломана нога. На то, что нас заметят с самолета, надежда плохая — ведь мы сильно сбились с курса. Рация погибла вместе с машиной, и связаться с людьми не можем.

А кругом таежная тишина, сыпал снежок, и приземистые корявые северные елки стояли, как приговорившие нас к смерти безжалостные судьи.

Я старался, чтобы мой голос прозвучал уверенно:

— Ну как, Витя?

Виктор пожал плечами, словно говоря: «Ерунда. Бывало и хуже».

На самом деле хуже у нас никогда еще не бывало. Мы ведь оба были совсем мальчишки. Ему двадцать четыре, и мне столько же.

Из веток я сделал лубки для ноги Виктора и устроил его на сложенном в несколько раз парашюте. Вечер и ночь мы провели у костра. У Виктора начался жар, нога распухла и побагровела. Он терпел. О катастрофе старались не разговаривать.

Утром я оставил товарищу разведенный костер, запас сучьев и пошел на разведку. Снег в лесу был рыхлый, я проваливался иногда по пояс.

Часа через три лес поредел, начался мелкий тальник, чахлые низкорослые березки. Потом и они кончились, передо мной раскинулась равнина. Снег сделался плотным, его утоптали ветры. Тут я почти не проваливался. Но радоваться оказалось рано: равнину прямо, справа и слева закрывала стена горного кряжа. Каменная гряда тянулась с запада на восток, как будто специально затем, чтобы закрыть нам путь на север, к Акону.

Я подошел ближе к горе. Кое-где снег осыпался, обнажились отвесные в трещинах скалы. О том, чтобы втащить туда Виктора, не могло быть и речи.

Помню, что в тот день я прошел километров пять и повернул назад по своим следам, лишь когда совсем стемнело.

Костер еще тлел. Виктор лежал в полузабытьи. Когда я рассказал о своем путешествии, он вдруг совершенно некстати улыбнулся:

— А ко мне мамонт приходил.

— Какой мамонт?

— Какой? Обыкновенный мамонт. Приходил, постоял тут. Поколдовал хоботом над костром.

Я подумал, что Виктор бредит, и, чтобы отвлечь его, заговорил о другом.

Он обиделся.

— Ты что, не веришь?

— Нет, почему не верю? Что тут особенного.

Виктор отвернулся и замолчал. Вскоре заснули. Ночью прошел снегопад, но погода стояла удивительно теплая.

Днем я снова искал перевал через горы. Теперь я пошел в другом направлении и прошагал километров десять, но каменная стена оказалась неприступной. Было похоже, что мы попали в ловушку — в огромную долину, из которой нет выхода.

Усталый и разбитый, я возвращался к Виктору и, не доходя до костра, увидел на поляне большую копну сена. Подавленный, я даже не удивился этому и мимоходом подумал, что вот, мол, Виктор раздобыл где-то сена, теперь тепло будет спать и не придется собирать топливо для костра. (Мне и в голову не пришло спросить себя, откуда могло здесь, в нехоженой тайге, взяться сено и как Виктор со сломанной ногой сумел его притащить.)

Огромный черный предмет, загородивший от меня костер и освещенный по бокам его красными отсветами, в самом деле издали походил на стог сена.

Я подошел ближе, сердце у меня быстро забилось, и я остановился, спрятавшись за небольшую ель.

На поляне стоял мамонт.

Гигантский зверь, не меньше четырех метров высоты. Он был неподвижен, только хобот извивался над костром, выделывая в нагретом воздухе какие-то петли, круги, восьмерки.

Помню, что первым моим движением было выхватить наган. Но, к счастью, я сдержался. Сообразил, что револьвером тут не поможешь.

Между тем в позе мамонта не было ничего угрожающего. И Виктор вовсе не выглядел обеспокоенным. Лежал на спине и улыбался, губы его шевелились, он что-то говорил мамонту.

Несколько минут я смотрел на них. Неожиданно живая гора двинулась, мамонт протянул хобот к Виктору. Замер я. Но ничего страшного не произошло. Виктор поднял руку, засмеялся и потрепал мамонта по хоботу. Мамонт снова качнулся и, повернувшись к костру, .принялся описывать над огнем свои круги и петли.

Я обошел костер и поляну стороной и, зайдя за спину Виктора, опустился рядом с ним на парашют. У меня было инстинктивное чувство, что не следует самому подходить к мамонту, а Виктор должен меня ему представить, как очень важному и значительному гостю.

Виктор обернулся ко мне. У него было мокрое и совершенно счастливое лицо.

— Мамонт, — сказал он. — Видишь, мамонт.

Увидев меня, мохнатая громадина пришла в движенье. Тяжелые ноги переступили, глянцевитые увесистые бивни проплыли в воздухе и повисли надо мной. Протянулся хобот, розовый на конце, и откуда-то с самого верха горы посмотрели два маленьких старых и умных глаза.

— Не бойся, — услышал я голос Виктора. — Он совсем ручной.

В лицо ударила струя воздуха. Мамонт выдохнул, и хобот убрался, бивни поплыли назад, зверь повернулся к огню.

Он был так велик, что только хобот и глаза ощущались живыми, а все остальное казалось каким-то огромным механизмом.

— Но ведь это мамонт,— сказал Виктор. — Это не бред, верно? Мне сперва казалось, что я брежу. Он пришел днем и постоял тут.

— Мамонт, — ответил я. — Какой же это бред? Настоящий мамонт.

Мы смотрели на мамонта, потом друг на друга, и вдруг мною овладел припадок какого-то глупого смеха. Это было слишком неожиданно, парадоксально, нелепо. Это ломало привычные представления. Мамонты вымерли много тысяч лет назад. Каждый школьник знает, что мамонт — это «ископаемое животное, в самом начале четвертичного периода населявшее Европу, Азию и Северную Америку и являвшееся современником первобытного человека».

И вот теперь «ископаемое» стояло рядом с нами и вертело хоботом над разложенным мною костром.

Неестественно. Даже глупо. Все равно, что увидеть летящего по небу Георгия Победоносца с копьем или, например, архангела.

Наверное, эта нелепость и вызвала у меня дурацкий смех.

Виктор тоже начал смеяться. У него тряслось все тело и дергалась больная нога, но он че мог остановиться.

Мамонт покосился на нас и оттопырил маленькие, поросшие шерстью уши.

Насмеявшись, мы, наконец, успокоились и, вытирая слезы, посмотрели друг на друга.

— Об этом надо скорее сообщить, — сказал Виктор.

— Как можно скорее, — согласился я. — Представляешь, какая сенсация?

Теперь я внимательно рассмотрел мамонта. Конечно, он был гораздо больше всех слонов, каких я видел в зоологических садах или в цирке.

Глаза только сначала показались мне маленькими. На самом деле они были гораздо больше человеческих. Умные и немного усталые. Казалось, мамонту, такому гигантскому и неуклюжему, неуютно жилось на свете.

Удивительными были клыки. Два огромных серых кольца, каждое килограммов в семьдесят, а может быть, и больше. Они так загибались назад, что кончиками едва не вонзались в морду мамонта у самого основания хобота. Большой горб делал гиганта похожим на зубра. Макушка заросла особенно густой и длинной шерстью, будто мамонт по самые глаза нахлобучил меховую шапку.

Вообще он был одет как раз по сезону.

Интересно, что он почти совсем не напоминал слона. Все крупные животные в Индии и в Африке — слон, носорог, бегемот — голые. Это делает их какими-то чужими для русского человека. А этот зарос густой рыжеватой шерстью, мохнатый, лохматый — наш, северный, российский зверь, словно немыслимых размеров медведь, только с хоботом и бивнями.

Мы смотрели на мамонта, а он все стоял над огнем. Наверное, ему нравилось ощущать непривычное тепло костра.

Проснувшись утром, мы с Виктором увидели, что наш гость ушел.

Вся поляна была изрыта, а на юго-восток между елками тянулись круглые, полметра в поперечнике следы.

И тогда мы договорились не «отпускать» мамонта и двинуться по этим следам.

Теперь мне даже трудно понять, чем было вызвано такое решение. Как будто от нас зависело, «отпустить» его или нет! Разве мы в состоянии были догнать мамонта, если б он захотел от нас отделаться!

О своем положении мы не думали. И Виктор и я были страшно возбуждены все последующие дни и по какому-то молчаливому соглашению совсем не вспоминали о том, что продукты кончаются, что выход из долины еще не найден и до ближайшего селения триста километров нехоженой тайги. Мы разговаривали только о мамонте.

По всей вероятности, нас обоих сделала счастливыми мысль о том, что один из самых жестоких и непреклонных законов природы, который дарит силу и развитие одним видам животных и обрекает на гибель другие, дал, наконец, осечку. Мамонт должен был вымереть, но вот он жил. Он жил, и об этом в целом мире никто, кроме нас двоих, еще не знал.

Два дня мы шли за мамонтом. А он вовсе и не пытался от нас скрыться.

В первый же день, когда я тащил Виктора по следу, мы настигли гиганта километров через семь. Это, правда, было уже к вечеру. Он стоял в мелком ельнике, обламывал самые верхушки елочек и очень спокойно и методически засовывал их в рот.

Один раз с елочки спрыгнула белка, молнией мелькнула по хоботу, спине и скатилась с хвоста. Он не обратил на нее никакого внимания.

Нас он тоже подпускал так близко, как мы хотели. Видно, в долине у него нет никаких врагов, хотя тайга полна зверья. Ночью часто слышался волчий вой, ревел олень или лось. А на второй день утром, когда мы снова тащились за мамонтом, в тальнике раздался треск, на нас вдруг вылетел молодой лось с задранной головой и выпученными кровавыми глазами, шарахнулся в сторону и ткнулся мордой в снег. На спине у него был какой-то серый нарост, и, когда зверь упал, мы увидели вцепившуюся в него рысь с узкими желтыми глазами и кисточками на ушах. Мы отогнали рысь двумя выстрелами, и лось достался нам.

Схватка с рысью происходила на глазах у мамонта. Выстрелы и незнакомый запах обеспокоили его. Он перестал жевать еловую ветку, шерсть на спине поднялась дыбом. Потом мамонт вытянул хобот, принюхиваясь, с силой втягивая и выталкивая воздух. И вдруг затрубил.

Трудно описать этот звук. Что-то похожее на далекий гудок парохода, доносящийся в сырую погоду из-за поворота реки. Звук, источник которого трудно определить и который кажется раздающимся сразу повсюду.

Мамонт сделал несколько шагов к нам и остановился, переминаясь с ноги на ногу. Казалось, он усомнился: так ли уж безобидны эти маленькие существа, которых он видит впервые.

Мы здорово испугались, но ревом и качаньем все и кончилось. Он потоптался, затем шерсть на спине опустилась, и зверь повернулся к елкам.

Когда стоишь рядом с мамонтом, из-за его огромных размеров кажется, что ты находишься возле стены, завешенной грубым, жестким мехом. И глаз, который подозрительно косился издали, представлялся мне принадлежащим совсем другому существу.

Но это впечатление пропадало, если мы с Виктором смотрели на мамонта издали. Тогда он выглядел компактным, собранным зверем и гармонировал с полутундровым пейзажем — с мелким леском, кустарником, снежными сугробами и серым низким небом.

Особый оттенок придавала зверю грива. Длинные седые космы начинались на спине и бахромой висели под брюхом. По этой седине мы решили, что мамонт очень стар.

Вечером второго дня, когда мы развели костер, мамонт снова подошел к нам и грел над огнем хобот. Конечно, это была удивительная картина. Мы двое на расстеленном парашюте, поджаривающие куски лосиного мяса, и над нами качает хоботом мамонт — огромная, заросшая мехом махина, живой делегат Природы, Вечности, первобытного доисторического прошлого.

Странно, но мы очень спокойно чувствовали себя в тайге. По всей вероятности, присутствие этой огромной живой глыбы казалось нам гарантией того, что мы не погибнем в долине.

В самодельных лубках у Виктора перестала болеть нога. И мы весь вечер рассуждали о том, как доберемся до Акона, сообщим о мамонте в Москву, в Академию наук, и вернемся сюда с большой экспедицией...

Вечер был необычайно теплым для этого времени года, но вдруг резко похолодало. К ночи погода испортилась. Начался ветер, через сугробы потянулись струи поземки, костер стало задувать.

Мамонт забеспокоился. Он тревожно топтался, несколько раз поднимал хобот вверх, принюхиваясь к чему-то. Маленькие уши оттопырились.

Неожиданно в монотонный вой ветра вплелся долгий, как гудок далекого парохода, звук. Мы даже не сразу поняли, что это такое. Низкий печальный звук, возникший где-то далеко за окружавшими нас и освещенными костром елками, во мраке за сугробами и холмами заброшенного края.

— Мамонт! — первым догадался Виктор. — Понимаешь, другой мамонт. Где-то там.

Я вскочил. И Виктор приподнялся, опираясь на локти.

Мы оба почему-то считали, что наш мамонт единственный оставшийся на земле. Очевидно, оттого, что он казался нам очень древним.

Теперь выходило, что он не один в долине. Может быть, целое стадо.

Наш мамонт тоже услышал призыв своего собрата. Он поднял хобот высоко к небу и испустил ответный тревожный рев. Он волновался, кивал головой, раскачивался, переступал передними ногами.

Снова издали раздался тоскливый зов.

Мамонт неуклюже попятился от костра, повернулся и, ломая ветки, пошел в лес, в темноту. Некоторое время до нас доносился шум, потом все стихло.

И тогда мы переглянулись и двинулись вслед за мамонтом. У нас уже было к этому времени приготовлено из веток что-то вроде саней. Я впрягся и потащил Виктора.

Теперь мне трудно объяснить, почему мы не стали дожидаться утра. Скорее всего, считали, что там, вдали, куда ушел наш мамонт, произойдет что-то очень важное.

Это была трудная ночь. Ветер быстро усиливался. Из темноты вырывались и летели навстречу струи снега, слепили глаза и резали щеки и лоб. Кругом все кипело, стонало, выло. Казалось, будто весь космос взбесился, двинулся с места, пустился в какую-то сумасшедшую пляску. Ветер свистел и выл, и сквозь страшный шум его все время доносился тревожный и печальный рев мамонтов. Оттого, что он так походил на гудок парохода или даже заводской гудок, казалось, что где-то вдалеке происходит кораблекрушение, наводнение, какая-то огромная катастрофа, и настойчивые звуки все просят и просят о помощи.

Глубокие следы мамонта быстро заносило снегом.

В конце концов мы поняли, что должны двигаться, просто чтобы не замерзнуть. Останься мы у костра, нас занесло бы снегом. Я падал, вставал и снова падал. Виктор помогал мне, отталкиваясь большим суком. Так мы тащились и тащились и через несколько часов из мелколесья выбились на равнину.

И сейчас стоит у меня перед глазами взбаламученное непогодой движущееся снежное море. Следы здесь кончились, их совсем замело.

Но вот буря начала стихать, осталась только поземка, которая все змеила и змеила белые струи. Из-за тучи низко выглянула луна, осветила синие снега, холмы вдали и равнину с черными перелесками. А рев мамонта донесся откуда-то совсем близко.

Всматриваясь, мы увидели впереди, метрах в тридцати, большой темный силуэт.

Я подтащил сани с Виктором еще ближе. Это был наш мамонт, он провалился в снег больше чем наполовину. Снаружи была морда с хоботом, клыки, плечи, спина с поднявшейся шерстью. Сначала я подумал, что он просто старается выбраться из снега, но это было не так. Очень скоро мы с Виктором разглядели, что рядом с нашим мамонтом темнеет спина другого огромного животного. Второй мамонт был без клыков. Очевидно, самка. Она провалилась еще глубже, могучие плечи были уже вровень с поверхностью снега.

Хоботы мамонтов все время сталкивались и переплетались. Казалось, гиганты стараются выгрести снег, который поземка все насыпала и насыпала между ними.

Я подобрался так близко, что пар от дыхания зверей касался лица.

Они выгребали не снег. Меня вдруг ударило по сердцу. Там, в снежной яме, был детеныш, которого они пытались вытащить, с каждым движеньем сами увязая все глубже.

Рядом с нами погибала последняя, может быть, семья мамонтов.

По всей вероятности, первым попал в яму маленький. Мать хотела его вытащить, но сама начала тонуть в снегу. Тогда она позвала на помощь. А теперь здесь погибал и наш мамонт.

Позже, месяца через два, мы с Виктором много раздумывали о том, как это получилось. Веками обитавшие в замкнутой долине мамонты, вероятно, знали ее достаточно хорошо и, будучи умными и осторожными животными, не попались бы в ловушку. Пожалуй, дело в том, что весь этот край десятки тысячелетий назад был зоной распространения ледника. Потом ледник отступил, оставив в низинах большие массивы льда. На этот лед с гор и холмов скатывались камни и почва. За сотни и тысячи лет образовался слой, на котором выросла трава, кусты, даже деревья. Под ними весенняя вода вымывала во льду предательские пустоты. В одной из них, по мнению ученых, погиб знаменитый исполин с реки Березовки, чучело которого находится в Зоологическом музее в Ленинграде. Скорее всего, подземная пещера и сейчас была причиной трагедии...

Между тем рядом с нами развертывалась именно трагедия.

Через час лишь хобот самки иногда высовывался из ямы. Детеныш был совсем засыпан, и злобный ветер катил целые снежные волны на взрослых животных. Самец перестал откапывать маленького и принялся бешено отгребать снег со спины своей подруги. Но она просто на глазах уходила в землю. Ветер был сильнее даже этого исполина, мамонт ничего не мог сделать.

Время от времени он вытягивал хобот и испускал тоскливый, хриплый, режущий сердце рев.

Бесконечная безлюдная равнина, освещенная лунным светом. Скудный северный лес. Воющий ветер. Тучи, бегущие по низкому небу, которые то и дело закрывали луну. Что-то заброшенное, одинокое, дикое...

Казалось, все это происходит в доисторическом первобытном мире, когда древний человек и мамонт вели отчаянную, беспощадную борьбу за жизнь с суровой природой и между собой. Потом, в госпитале, я много думал о том, почему мамонты исчезли с лица земли. Считается, что они вымерли сами собой. Но мне представляется, что это не так. Я думаю, их истребил первобытный человек. Всех до одного, до последнего. И мясо огромных животных помогло ему пережить невероятно трудную, жестокую эпоху обледенения. Быть может, без этого мяса человек не перебился бы и исчез так же, как исчезли шерстистый носорог и гигантский олень. Первобытное стадо людей преследовало стада мамонтов, пока не уничтожило всех. Ведь мамонт не такой зверь, который может скрыться в лесной чаще или в степи замести следы.

Возможно, конечно, все это и не так. Но в ту ночь нам с Виктором казалось, что этот едва ли не последний гигант, чудом укрывшийся от людей в замкнутой долине дикого, неисследованного края, зовет нас на помощь.

Но что можно было сделать? Стараться вытащить мамонта из снежной топи — все равно, что руками поднимать дом.

Да ведь и мы были на краю гибели. Мне все время приходилось откапывать Виктора, и я почти плавал вокруг мамонтов по грудь в жидком снегу...

Часа через два после того, как мы добрались до зверей, самку окончательно поглотил снег, а у самца только голова оставалась на поверхности. Мамонт сделал титаническое усилие, почти что стал на заднее ноги. Он высунулся из ямы по плечи, но затем сразу увяз еще глубже.

Начало рассветать. Были ясно видны его глаза, налитые кровью. Он протянул хобот и испустил последний отчаянный хриплый рев.

Этого уже просто было не вынести. Мы с Виктором двинулись прочь. Прочь, подгоняемые ветром.

Я тащил его, не знаю сколько времени. Стало светло, и мы увидели, что каменная стена далеко впереди прерывается узким ущельем.

Это был выход из долины, который я искал два первых дня...

Подполковник замолчал, и в купе стало тихо. За окном неслись ели и сосны сибирского леса. Проводник в коридоре, позванивая ложечками, разносил чай.

— А что дальше? — спросил инженер, который прежде рассказывал об ихтиозавре. — Как вы сами спаслись?

— А сами просто шли. Это уже другая история, как двое летчиков спаслись в тайге. Шли по компасу. Двадцать дней, пока на нас не наткнулись якуты-охотники. Последняя неделя как-то исчезла у меня из памяти. Мы с Виктором были похожи на привидения. Израненные, ободранные, голодные. Виктор все время просил меня, чтобы я оставил его и спасся хотя бы один. Я оставил его и шел какое-то время один. Я шел и мучился и проклинал себя. Потом повернул было обратно, но тут же оказалось, что я вовсе не оставлял его, а продолжаю тащить за собой. Это превратилось в навязчивую идею. Мне все казалось, что я выпустил из рук «салазки» с Виктором... Позже рассказывали, что в госпитале меня никак не могли от него оторвать. Я в него прямо-таки вцепился...

Подполковник усмехнулся и продолжал:

— Виктор поправился раньше и выписался. А я довольно долго был в тяжелом состоянии. И вот когда встал, первым делом отправился к главному врачу. Принялся было рассказывать, но кончить не пришлось. Он тотчас вызвал женщину, оказавшуюся психиатром, и оба стали меня успокаивать: «Ничего, ни

чего. Вы отдохнете, и все пройдет.

Старайтесь не думать о мамонтах. У вашего друга то же было, но теперь ему гораздо лучше». Я вспылил, те двое переглянулись, покачали головами. Понял, что лучше все отложить до выписки. Но и тогда не пришлось нам заняться мамонтами...

Я вышел из госпиталя, у дверей меня встречал Виктор. Но это было 22 июня 1941 года. Настало время других забот...

Только сейчас, спустя двадцать лет, я еду в Акон принять участие в экспедиции Академии наук. Теперь это будет не случайность, не катастрофа...

— А Виктор?

— Под Берлином. В 1945 году... Знаете, — сказал после паузы подполковник,— а мне теперь кажется, что и та семья мамонтов не погибла. Ведь буря вскоре кончилась, животные могли утоптать снег под собой и в конце концов выкарабкаться из ямы. Пусть в течение нескольких дней... Не говоря уже о том, что это могла быть и не единственная семья мамонтов в долине.

Рис. П. Караченцова

Вместе с ветром

Окончание. Начало см. в № 7.

Матвей все время давал позывные, но не получал ответа.

Над морем короткие радиоволны распространяются плохо, и связь с Москвой оборвалась. Немало тревожных часов пришлось пережить тем, кто следил за нашим полетом.

Море штормило. Мы видели пенящиеся волны, слышали тяжелый, похожий на громовые раскаты гул. Жутко и тревожно было на душе.

В детстве я читал трагический рассказ о гибели двух итальянских воздухоплавателей. Они рискнули перелететь через Средиземное море в Египет. Их шар попал в струю воздушных потоков, особенно сильных над морем. Воздух над морскими течениями, нагреваясь или охлаждаясь, приходит в бурное движение; возникают вихри и смерчи.

Аэронавты боролись с воздушными потоками, то сбрасывая грузы, то стравливая газ. Но стропы не выдержали больших перегрузок. Гондола оторвалась от шара и камнем понеслась к морю...

Однако над Каспием наш аэростат вел себя сравнительно спокойно. Как ни странно, помогал шторм. Ветер перемешивал воздух, и вертикальных потоков, опасных сейчас для нас, не возникало.

— Видите корабль? — воскликнул Гайгеров и показал вниз.

Мы свесили головы. Судно шло полным ходом, и от его форштевня в обе стороны разбегались волны, похожие на усы. Вид этого танкера подействовал на нас успокоительно. Значит, не одни мы здесь.

Часа через три на горизонте появилась фиолетовая полоска земли.

Она становилась все шире и шире. Наконец мы увидели песчаный берег. Краски менялись на глазах. Из фиолетовой полоски берег стал перекрашиваться в лиловый цвет, потом в зеленоватый и, наконец, в ярко-оранжевый, как мандариновая корочка. Пустыня!

Мы летели очень высоко над землей. На большой высоте происходят прямо-таки чудеса. Солнце так обжигает лицо, что через час-два оно становится коричневым, будто месяц отдыхал в Крыму. В то же время термометр показывает сорок-шестьдесят градусов ниже нуля. Если снять перчатку, то с одной стороны ладонь будет обжигать солнце, с другой — колючий мороз. Однажды в разгаре лета я по неопытности обморозил уши, отправившись на испытание аэростата без шлема. Думал, что в воздухе продержусь недолго. Аэростат поднялся высоко над облаками, а когда я стал снижаться, то вдруг увидел внизу желтые всплески молний. Лететь в грозу на аэростате все равно, что ходить с зажженным факелом вокруг пороховой бочки. Я решил переждать грозу и летал при сорокаградусном морозе несколько часов. Конечно, уши у меня распухли. А ведь дело-то было в июле...

Не только мороз чувствительно влияет на высоте на организм воздухоплавателя, но и кислородный голод. В 1862 году английский метеоролог Глейшер и его спутник Коксвель достигли огромной по тем временам высоты — 8 830 метров. Но этот полет едва не погубил отважный экипаж. Задыхаясь в разреженной атмосфере, Глейшер потерял сознание. А Коксвель, который обморозил руки, дополз до клапанной веревки, ухватился за нее зубами и выпустил из шара водород. В 1875 году воздухоплаватели Сивель и Кроче Спинелли погибли от недостатка кислорода на высоте 8 600 метров; их спутник Тиссандье спустился еле живым, в глубоком обмороке. Погиб в 1927 году и американец Грей, который стремился установить рекорд высоты.

Как же оградить экипаж от кислородного голодания? Над этой проблемой долго работал Огюст Пикар, которого мы знаем сейчас как изобретателя батискафа. В 20-х годах он увлекался воздухоплаванием. Пикар сконструировал алюминиевую гондолу с герметически закрывающимися люками. В гондоле специальные аппараты очищали воздух от углекислоты и добавляли кислород, поддерживая нормальное давление, как на подводных лодках.

В мае 1931 года он вместе со своим ассистентом Кипфером достиг в этой гондоле 16 тысяч метров. На такую высоту человек поднялся впервые в мире. Освежитель воздуха работал вполне исправно, и аэронавты не испытывали сначала никаких неудобств. Но сделанная из алюминия гондола стала сильно нагреваться лучами солнца. Снаружи гондолы термометр показывал минус 60 градусов, а внутри гондолы— 41 градус тепла. Пикар решил снижаться. Но тут он обнаружил, что клапан, стравливающий газ, не работает. Взлететь на огромную высоту оказалось гораздо легче, чем спуститься с нее. Пришлось дожидаться вечера. Пикар надеялся, что водород в оболочке охладится и аэростат начнет опускаться сам.

Весь день Пикара и Кипфера донимала жажда. Воды не было, и они слизывали изморозь со стенок гондолы.

С заходом солнца начался спуск. К счастью для аэронавтов, ветер унес их не в море, а в сторону Тирольских Альп. Упав чуть ли не на вершину горного хребта, гондола метров пятьдесят протащилась по твердому снегу и, наконец, остановилась. Так гондола спасла жизнь своему изобретателю. И в дальнейшем подобная конструкция помогала воздухоплавателям достигать больших высот.

Советские воздухоплаватели Г. Прокофьев, К. Годунов и Э. Бирнбаум в герметической гондоле стратостата «СССР-1» установили мировой рекорд, поднявшись на высоту 19 километров. А в 1934 году легендарный экипаж стратостата «Осоавиахим-1» — П. Федосеенко, А. Васенко, И. Усыскин — достиг 22 километров.

...У нас на аэростате вместо гондолы была ивовая корзина. Мы не поднимались выше 6 тысяч метров и старались как можно реже пользоваться кислородной маской, чтобы сберечь кислород.

Под нами тянулась выжженная пустыня с барханами. Едва заметная сизая дымка, прикрывающая раскаленные пески, не раз рисовала путешественникам заманчивые картины, означающие конец мучительного пути — тенистые оазисы, селения. И мы тоже увидели вдали дым костров, аул, пастухов-казахов, отары овец. Кажется, даже слышно было позвякиванье колокольчиков на шеях верблюдов. Но через несколько минут аул вдруг исчез. Это был мираж.

Тут Кирпичеву наконец-то удалось восстановить связь с Москвой. Нам сообщили направление воздушных масс по высотам, скорость ветра на нашем маршруте. Эти предположительные данные, составленные по наблюдениям десятков метеостанции страны Гайгеров сравнивая со своими измерениями, регистрировал ошибки и отклонения. А я, маневрируя, выбирал для полета самые выгодные условия.

Так мы пролетели над безжизненными плато Усть-Урт, потом, уже в темноте, над Аму-Дарьей...

Горящие каналы

Взошла луна, похожая на ярке» начищенное серебряное блюдо. Кирпичев, бросив взгляд на землю, вдруг сильно потянул меня за рукав:

— Смотри!

Я даже вздрогнул от странного, видения. Где-то далеко-далеко вспыхивал синеватый огонек; с большой скоростью он летел по земле, оставляя блестящий, как у ракетных снарядов, след. Но почему нет тогда грохота, почему тишина? Стрелы, пронизывающие тьму ночи, иногда скрещивались, переламывались, будто встречаясь с какой-то преградой, внезапно исчезали и возникали снова.

Глянув на наши изумленные лица, Гайгеров рассмеялся:

— Это же луна пускает зайчики.

Там, внизу, оросительные каналы!

И правда, каких только картин не увидишь с высоты при полете ночью! Вода в прямых искусственных каналах отражала лунный свет под определенным углом. Когда аэростат попадал в этот угол отражения, стрелы, казалось, вспыхивали, мчались в черноте ночи и исчезали. Ведь аэростат двигался над землей, постоянно меняя свое положение.

Потом каналы потухли: мы прошли Аму-Дарьинскую долину и очутились где-то в районе кызыл-кумских песков. Ветер нес аэростат так быстро, что здесь мы нагнали двигающийся на восток «холодный фронт». Так у синоптиков именуется зона, где охлажденный воздух подкатывается под теплый в виде вала, и оттого возникают сильные вертикальные потоки — теплый воздух устремляется вверх, создавая мощные нагромождения облаков.

Здесь мы еще раз оценили преимущества аэростата для исследования погоды. Аэростат шел в самой зоне фронта, и его приборы фиксировали все перемены температуры воздуха, движение воздушных потоков. До нас еще никто не проводил таких непосредственных исследований «холодного фронта». Мы наблюдали, какие облака создает «фронт», какие выпадают осадки. Аэростат то опускало вниз, и мы оказывались в ста метрах от земли, то уносило вверх, к шестикилометровой высоте.

Я хотел уравновесить шар, сбросив балласт, но Гайгеров остановил меня.

— Давай оставим аэростат без управления, — сказал он.

Скрепя сердце я согласился с ним. И мы очутились как бы между молотом и наковальней. Мы ощущали тяжелые удары воздушных потоков. Когда шар поднимался вверх, газ в оболочке охлаждался а аэростат стремительно падал. Холодный воздух за время падения успевал нагреться, и наш шар, столкнувшись с охлажденным от земли слоем, подскакивал, снова набирая высоту.

Это был первый в мире высотный ночной полет на воздушном шаре, и мы переносили его очень тяжело. Особенно Матвей Кирпичев. Представьте, что значит для новичка стремительное падение шара на несколько сот метров, когда, кажется, отрываются все внутренности, и вслед за этим — неожиданный взлет туда, где воздух сильно разрежен. Страдания Матвея можно было бы облегчить, если бы дать ему кислородную маску. Но мы знали: утром солнце поднимет аэростат еще выше — и экономили кислород.

Несколько часов изматывал нас такой полет. Матвей не проронил ни слова. Его лицо при свете тусклой лампочки казалось зеленым. Наконец Гайгеров не выдержал и сказал мне тихо:

— Спускайся! Не видишь, что ли, он умрет, но слова не скажет.

Я с сожалением дернул за клапанную веревку... Для нас каждый литр газа означал дополнительное время полета и лишние километры.

Аэростат снизился на три с лишним тысячи метров и очутился в густых облаках. Одежду сразу сковал слой наледи, а лицо покрылось холодными каплями. Вода замерзала на коже и колола тысячами игл.

— Слушай, Семен, — повернулся я к Гайгерову. — Мы идем недалеко от границы, как бы сориентироваться поточней.

— Боюсь, это невозможно, — проговорил он, — облачность почти до самой земли...

Мы оба поглядели на Кирпичева. Матвей понимал, что от его рации теперь зависит все. По пеленгам нескольких станций мы определили, что находимся над Джамбулской областью и медленно движемся на восток вдоль границы.

Наледь и снег упрямо тянули шар вниз. Мне приходилось все время сбрасывать балласт — последние мешочки песка. Потом в ход пошли израсходованные электрические батареи, баллон из-под кислорода, а еще через несколько часов — баллоны с замерзшей водой.

И еще один день...

Наступил рассвет — отвратительный серый рассвет. Земля и небо, лишенные ярких красок, походили на слабо проявленную фотографию. Пески и пески, редкие холмики, занесенные снегом. Мы согласились бы перенести бурю, ливень, грозу, мороз, только не эту гнетущую серость.

— Если так будет продолжаться и дальше, я стану неврастеником, — невесело проговорил Гайгеров.

Он, как и мы, сильно устал. Глаза покраснели от бессонницы и холода, осунулось и потемнело лицо. Отдыхал он меньше нас: наверное, час в сутки. Только Гайгеров, в котором удивительно сочетались выносливость спортсмена с подвижничеством ученого, мог выдерживать такую нагрузку. Он мужественно держался у своих приборов, висевших на стропах, как виноградные гроздья.

В полдень мы пересекли реку Или, которая течет с гор Тянь-Шаня и впадает в озеро Балхаш. Балласта уже не было, и мы решили садиться. Но все невольно медлили. Час... Еще час. Лишнее время — это рекорд. Наступил вечер. Все летим! Ночью думаю: «Нельзя злоупотреблять счастьем. Сажусь!..»

Посадка на аэростате, пожалуй, гораздо сложней, чем на самолете. Особенно ночью, когда не видно земли и высотомер не дает точных показаний. Можно вскрыть разрывное отверстие, которое служит для быстрого выпуска газа, на опасной высоте и разбиться.

— Как же в темноте ты определяешь высоту? — спросил Кирпичев.

— У деда есть испытанный способ, — рассмеялся Гайгеров. — Снимай парашют!

Все парашюты я привязал на конец шестиметровой веревки и выбросил этот груз на борт, потихоньку стравливая газ. Как только я почувствовал, что узел коснулся земли, изо всей силы дернул вожжу разрывного отверстия.

Гондола ударилась о землю, подпрыгнула, тряхнув нас, как необузданный конь, еще раз коснулась земли и, наконец, поползла вслед за падающей оболочкой. Только теперь мы услыхали вой ветра. Он свистел в ушах и швырял в лицо тучи мелких песчинок.

Мы вылезли из гондолы и почувствовали, как шатается земля. С большим трудом уложили оболочку, чтобы ее не унесло ветром, и упали на землю. Мы уснули, не успев даже как следует развернуть спальные мешки.

Меня разбудило не по-зимнему жаркое солнце. Приоткрыв глаза, я встретился... с глазами овцы. Вокруг нас стояла целая отара. Овцы рассматривали нас очень уж подозрительно. Только ягнята, храбро подобравшись к оболочке, слизывали с нее иней и пробовали на зуб крепость материи. Я стал будить своих друзей. Гайгеров упрямо мотал головой и не хотел просыпаться. Он знал, что теперь его работа закончена. В конце концов Семен возмутился моими настойчивыми толчками:

— Дай же поспать, негодный ты человек!

— Сеня, — шептал я ему зловеще, — если ты не проснешься, тебя сожрут овцы.

Семен рывком поднялся и удивленно спросил, кивнув на овец:

— Что за маскарад?

Овцы отпрянули, но мало-помалу любопытство одолевало страх. Теснясь, они снова стали приближаться. Пастуха не было. Как мы узнали позднее, тот принял нас за мертвых, бросил отару и побежал в аул. Колхозники рассказали нам, что спустились мы несколько восточнее озера Балхаш. Они помогли нам довезти до железнодорожной станции приборы и оболочку аэростата.

Так закончился наш полет. Он длился 84 часа. За это время аэростат прошел более 4 тысяч километров. Так был установлен мировой рекорд дальности и продолжительности полета.

Аэростаты когда-то дали толчок к овладению воздушным океаном.

Но есть ли у воздухоплавания будущее? Может быть, этот вопрос возникнет у читателя. Мне кажется, аэростату уготовлена долгая жизнь.

Пикар, полемизируя с противниками воздухоплавания, писал: «Некоторые говорят: «Свободный аэростат — игрушка ветров, какой цели он служит? Его место в сарае». Мы, воздухоплаватели, высоко ценим свободный аэростат. Кто обвинил бы швейную машину за то, что она не способна молоть кофе? Кто обвинил бы кофейную мельницу за то, что она не может шить? Всякая вещь, выполняющая свое назначение, хороша сама по себе».

Воздухоплавание оказывает большую помощь не только науке. Это и спорт смелых, отважных.

Когда-то аэростат поднимался на недосягаемые для самолетов высоты. Парашютисты, например, первые прыжки из стратосферы совершали с воздушного шара. Так, в августе 1945 года с того же аэростата «ВР-79», на котором мы летели в предгорья Тянь-Шаня, Наби Аминтаев совершил затяжной прыжок с высоты 10 400 метров. Он пролетел без парашюта около 10 тысяч метров и, пробив несколько ярусов облаков, раскрыл парашют вблизи земли.

Реактивные самолеты со временем побили высотные рекорды аэростатов. Но вот появился полиэтилен, и воздушные шары снова взяли реванш. Легкая, эластичная и чрезвычайно прочная оболочка, способная выдерживать большие перегрузки от расширяющегося с высотой газа, позволила воздухоплавателям достигнуть высоты в 36 километров!

Аэростат летит только до тех пор, пока в гондоле есть балласт, а в оболочке газ. Можно ли каким-либо способом усовершенствовать этот летательный аппарат? Можно. Помните, доктор Фергюссон из романа «Пять недель на воздушном шаре» говорил, что балласт может заменить легкий и мощный мотор? Сейчас такие моторы есть на любом поршневом самолете. Если установить авиационный мотор с винтом, благодаря которому можно подниматься и опускаться, аэростату совсем не потребуется ни балласта, ни дополнительных запасов газа. Думается, что в ближайшие годы новый аппарат — геликостат — будет построен. Он» откроет дорогу к новым мирным исследованиям, к новым рекордам.

Сергей Зиновцeв, заслуженный мастер спорта СССР Литературная запись Е. Федоровского

Новый плот — новая надежда

Продолжение. Начало см. в № 7 .

Вынужденные жертвы мало помогли. Уже на третий день плот снова стал тонуть, он не слушался руля, а паруса ставить было нельзя. Однако, хотя «Таити Нуи II» превратился в развалину, мы делали в день 25 морских миль: помогало западное течение. Сильный попутный ветер направлял плот прямо на остров Старбак. Карандашная линия, отмечавшая на карте наш путь, с каждым днем приближалась к острову, и одновременно возрождались наши надежды и бодрость.

6 августа до Старбака оставалось всего 250 миль. Мы по-прежнему шли нужным курсом, но знали: стоит ветру измениться, и плот пройдет мимо цели — крохотной точки на карте. Да и продержится ли судно на воде еще десять дней, пока мы не достигнем острова? Взвесив все, я решил, что пришло время строить спасательный плот.

Как всегда, посоветовался с Эриком. Он сразу согласился со мной; зато остальные, услышав новость, сначала опешили, а затем язвительно заметили, что я украл их идею, которую сам же не дал осуществить раньше. Впрочем, немного погодя они изменили тон и стали даже снисходительно похваливать: наконец-то Ален одумался. Я предпочел повести речь о главном — каким должно быть аварийное судно.

Разгорелся спор, каждый отстаивал достоинства и преимущества своего проекта. Спорили долго. И когда, наконец, выдохлись, раздался голос Эрика. Наш руководитель не стал ни с кем препираться, а просто попросил посмотреть его чертеж. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться: по сравнению с плотом Эрика все плоды нашей фантазии выглядели неуклюжими уродами.

Назвали новый плот не особенно оригинально — «Таити Нуи III»; позже он стал просто «Тройкой».

Старый моряк и опытный конструктор, Эрик и на этот раз основывался на древних образцах: его оригинальное судно, подобно меланезийским лодкам, было оснащено двумя балансирами. Зато строительные материалы, которые он предлагал использовать, были современными. Проект предусматривал три поплавка, составленные из алюминиевых бочек — большие в середину, маленькие по бокам. В каждом из трех рядов бочки обшивались деревянной рамой, прочные перекладины соединяли поплавки между собой. Существенной деталью проекта «Таити Нуи III», отличающей его от старинных прообразов, была квадратная палуба, настеленная на поперечные балки. Материалом для нее послужат бывшие стены нашей каюты.

Необычная конструкция Эрика соединяла легкость и прочность катамарана с вместительностью плота. К тому же придуманное им судно будет несложно строить. Или нам это только кажется?.. Мы внимательно изучали чертеж, прикидывая, какими материалами располагаем. Пять двухсотлитровых и десять пятидесятилитровых алюминиевых бочек. Не маловато ли? Однако после тщательных расчетов пришли к утешительному выводу: грузоподъемность аварийного судна вполне достаточна. Ну, а жерди, балки? Придется рискнуть и осторожно разобрать «Таити Нуи II».

Но вот еще задача: как скрепить балки и жерди? У нас оставалось всего с полсотни гвоздей — ржавых и кривых. Подумав, решили вытащить часть гвоздей из крыши, а когда будет исчерпан и этот источник, пустить в ход веревки. К счастью, еще сохранилась целая бухта каната.

Значит, материалы есть; но как обстоит дело с инструментами? Весь наш набор ограничивался ножом, тупым топором, напильником и молотком. «Нужда всему научит». Если это так, то очень скоро мы будем самыми сметливыми и изобретательными людьми во всем южном полушарии! Утешившись этой мыслью и сознавая, что каждая минута дорога, мы весело приступили к делу. Вдруг нас остановил жест Эрика: он хотя и лежал с закрытыми глазами, но внимательно слушал разговор.

— Постойте-ка, — начал Эрик, открывая глаза. — Мне очень приятно, что вы, в виде исключения, договорились друг с другом. Но мало прийти к согласию, что и из чего строить. Нужно еще определить последовательность действий. А вы увлеклись и забыли, что «Таити Нуи II» держится на воде благодаря алюминиевым бочкам. Значит, лучше сначала сколотить рамы, а потом уже брать бочки. Чтобы не очутиться в воде между двумя негодными плотами, нужно строить по этапам. Прежде всего изготовьте деревянную основу. Затем достаньте десять пятидесятилитровых бочек, установите их и спустите «Тройку» на воду. Если мы быстро переберемся на новый плот, то успеем забрать с «Двойки» и большие бочки. И еще. Только в самый последний миг можно убирать балансир «Двойки», ведь без него старый плот сразу перевернется.

Слова Эрика отрезвили нас, и мы стали расчищать место на корме. Это было совсем несложно: здесь только и оставалось, что чемоданы с нашим имуществом. Все знали: рано или поздно придется распроститься и с ними. Но у нас не хватило духу просто швырнуть чемоданы за борт. Открыв их, мы нерешительно один за другим опускали в воду драгоценные предметы. И вот, на радость нашей спутнице-акуле, поплыли в кильватере книги, рубахи, костюмы. Один Хуанито. верный привычке поступать по-своему, решительно захлопнул чемодан и объявил, что оставит одежду. Нельзя же возвращаться в Чили совсем голым! Не могу сказать, чтобы этот аргумент прозвучал для нас убедительно. Конечно, не так уж важно, оставит ли Хуанито свой костюм или выбросит, но я опасался, что за этим эпизодом последуют другие, более серьезные, а потому отвел Хуанито в сторону и предупредил: если он снова будет делать что заблагорассудится, я не возьму его на аварийный плот. Это подействовало. Хуанито поспешил заверить меня, что не только поможет строить плот, но будет даже нести вахту наравне со всеми, лишь бы ему позволили не выбрасывать костюм. Его готовность трудиться настолько обрадовала меня, что я уступил.

Хуанито не замедлил доказать серьезность своих намерений. Он сам предложил разобрать неудавшееся «судно», которое сколотил двумя неделями раньше, и почти с комическим усердием бросился помогать нам мастерить рамы для бочек. Работа оказалась куда сложнее, чем мы себе представляли: сильные волны поминутно грозили смыть за борт материалы, инструменты и нас самих.

Солнце чересчур быстро клонилось на запад; к вечеру были готовы лишь две рамы. А впрочем, не так уж плохо, если учесть обстановку. Довольные достигнутым, мы тщательно укрепили рамы на плоту и легли спать совершенно измотанные.

Десять часов непрерывного сна сделали свое. Утром 7 августа мы встали с восходом солнца, бодрые и отдохнувшие.

Бушприты, стояки и прочий «свободный» материал был использован накануне. Сколачивая третью, последнюю, раму, я пытался сообразить, что годится для перекладин. Убирать балансир пока опасно, об этом и Эрик говорил. Зато двойная мачта не приносила теперь никакой пользы, ее можно срубить без малейшего ущерба. Двух бревен достаточно, чтобы временно скрепить наше аварийное судно, а когда мы покинем «Таити Нуи II», можно будет снять балансир с главного плота и завершить строительство «Тройки». Конечно, выход не идеальный, но для нас единственно возможный. К счастью, мои товарищи разделяли этот взгляд, и мы тут же срубили мачту.

Хуанито с трогательной готовностью вызвался нырять за бочками: они находились под днищем плота, на глубине около полутора метров. Возражать никто не стал, и Хуанито, широко улыбаясь, надел одну из масок Жана и исчез в волнах. Остальные торопливо готовили канаты, с нетерпением поглядывая на край плота, где время от времени появлялась голова Хуанито, поднимающегося за свежей порцией воздуха. В конце концов мы не выдержали и подошли к нему выяснить, из-за чего задержка.

— Я отвязал первую бочку, а она ни с места, — сообщил Хуанито с несчастным видом.

Видимо, бочка полна воды... Соединенными усилиями извлекли ее из-под плота. Совершенно верно: из дыры в боку хлестала вода. Бочка не проржавела — ведь она была из алюминия, — и все же в ней появилась дыра. Страшная мысль поразила меня: может, плот потому и тонет, что все бочки полны воды?

Нырнув вместе с Хуанито, я поспешно отвязал следующую бочку. Она сразу же всплыла на поверхность... Н-да-а... Может быть, мы все-таки тонем не из-за бочек, а вопреки им? Нырнул еще раз. Третья бочка тоже всплыла. И четвертая, и пятая, и шестая. Я успокоился, однако не совсем. Если окажутся еще дырявые бочки, то целых будет недостаточно, чтобы обеспечить нужную грузоподъемность «Тройки». А тут еще стемнело, и пришлось прервать работу.

Утром 8 августа начали соединять перекладинами два боковых поплавка. Работа простая, однако она осложнялась тем, что длинные мачты не укладывались на корме «Таити Нуи II». Приходилось прыгать за борт и выполнять одновременно три действия: удерживаться самим, оберегать бочки от волн и крепить перекладины. Дело подвигалось черепашьими темпами, и когда мы, наконец, завязали последний узел, стемнело, и было поздно спускать на воду наше причудливое создание.

Мы были уверены, что проводим последний вечер на борту «Таити Нуи II».

Увы, и на этот раз наш оптимизм оказался преждевременным. Ночью юго-восточный ветер сменился северо-восточным, притом довольно сильным, и 9 августа мы, вместо того чтобы обкатывать «Тройку», весь день цеплялись за крышу каюты. Волны обращались с нашим аварийным судном весьма бесцеремонно, однако все узлы устояли; только веревки, крепившие «Тройку» к «Таити Нуи II», вдруг начали сдавать. Хоть и не хотелось покидать сравнительно безопасную площадку, однако пришлось слезать с крыши и, демонстрируя чудеса эквилибристики, привязывать «Тройку» покрепче. Все обошлось благополучно. Мы радовались маленькой победе и даже возомнили, что ветер скоро утихнет.

Но ветер не стих, а когда смеркалось, к «Тройке», устало махая крыльями, подлетела большая белая птица и села на нее. Мы истолковали это как дурную примету и, к сожалению, не ошиблись. Разразился яростный шторм, по сравнению с которым недавний норд-ост казался легким пассатом. Непроницаемый мрак, оглушительный рев ветра. Мы словно ослепли и оглохли, но непрерывные сотрясения платформы ярко говорили, какому испытанию подвергаются балансир и аварийный плот. Особенно неприятно становилось, когда валы поднимали «Тройку» и били ее о стойки каюты. Все отлично понимали: нам недолго жить, если волны разобьют или унесут «Таити Нуи III». Но о том, чтобы проверить крепление, не могло быть и речи: стоило кому-нибудь покинуть крышу каюты, его бы тут же смыло. Оставалось лишь уповать на полинезийского морского бога Таароа, который, по словам Эрика, не раз помогал ему в подобных случаях...

То ли помог Таароа, то ли наши молитвы дошли до какого-нибудь еще более могущественного бога, но к шести часам утра 10 августа шторм унялся настолько, что можно было спуститься с крыши и проверить «Тройку». Непостижимо: повреждения оказались так незначительны, что мы легко их устранили. А затем улетела белая птица. Значит, конец непогоде. Действительно, ветер стал стихать, однако продолжал дуть с северо-запада, относя нас слишком далеко на юг. Нужно было немедленно заканчивать «Тройку», если мы еще надеялись попасть на Старбак.

Осталось смастерить из пяти двухсотлитровых бочек средний поплавок. Но сначала надо было спустить на воду «Тройку», чтобы ее не увлекло в пучину, если «Двойка» пойдет ко дну, когда мы извлечем из-под палубы большие бочки. На случай катастрофы следовало заранее перенести на «Таити Нуи III» больного Эрика. Но два поплавка, скрепленные поперечными балками, не очень-то надежное убежище для больного человека. И мы решили хоть немного «благоустроить» «Тройку». Надергали из крыши гвоздей и сколотили из досок длинный ящик, который установили на левом борту «Тройки». На все это ушло немало времени, и переселение Эрика состоялось лишь около двух часов дня.

Дружно взявшись за один из поплавков, приготовились столкнуть плот в воду, однако тут же спохватились: сильное волнение грозило опрокинуть «Тройку», как только мы выпустим ее из рук. На всякий случай перенесли Эрика обратно, прежде чем возобновить спуск нового судна на воду. Пришлось пережить несколько неприятных минут, но все обошлось хорошо. Правда, спущенная на воду «Тройка» качалась гораздо сильнее, чем «Таити Нуи II», но мы утешали себя тем, что ей просто недостает балласта.

Подтянули «Таити Нуи III» канатом к борту; Хуанито и я удерживали канат, а Жан и Ханс положили на новый плот Эрика. Затем поспешно перенесли секстант, радиоприемник, несколько книг по мореходному делу» а также большую часть продуктов и питьевой воды.

Мы ослабили канат с таким расчетом, чтобы «Тройка» находилась метрах в двадцати от «Таити Нуи II»; однако ветер сразу подхватил ее и прижал к нашей корме. Сколько ни отталкивали «Тройку», она неизменно возвращалась, словно упрямый утенок, боящийся покинуть мать. По предложению Эрика мы поставили на «Тройке» парус величиной с полотенце и вытравили еще метров десять каната. Результат превзошел все ожидания: теперь аварийное судно обошло нас и вырвалось вперед.

Часы показывали три, и мы торопливо принялись отвязывать двухсотлитровые бочки. Чтоб плоты не столкнулись, мы не стали подтягивать «Тройку», а доставляли большие бочки вплавь, поочередно укрепляя их в средней раме. Тридцать метров туда, столько же обратно. Одним словом, эта операция заняла немало времени, и, когда мы закончили, стало смеркаться. Эрик и Жан провели ночь на «Тройке», Хуанито, Ханс и я — на «Двойке». В отличие от своих товарищей я спал очень беспокойно, поминутно просыпался и полз к краю крыши, чтобы проверить буксир: обрыв каната грозил нам троим не менее роковыми последствиями, чем Эрику и Жану.

Утро 11 августа началось совещанием. Как скорее завершить постройку «Таити Нуи III»? Нашему гордому судну недоставало палубы, мачты и рулевого весла, но мы твердо верили, что сможем отправиться на нем в путь в тот же день, стоит только разумно организовать работу и как следует приналечь. Прошедший шторм расчистил небо; казалось, пока нечего опасаться непогоды. Увы, вскоре серая пелена скрыла солнце, волнение заметно усилилось.

Правда, ни Хуанито (он настилал палубу), ни Эрику и мне (мы делали рулевое весло) волны не мешали. Зато Жан и Ханс, на чью долю выпала задача доставить с «Двойки» на новый плот побольше досок и бревен, явно вели неравный поединок с валами. Именно в этот день море, как назло, кишело назойливыми акулами. Однако Жан и Ханс не сдавались; нас все еще не оставляла надежда, что удастся закончить до вечера.

Но вот стемнело, а мы не поставили мачту и — самое главное — не перенесли на аварийный плот балансиры с «Двойки».

Волей-неволей приходилось еще раз отложить «отплытие».

Эрик и Жан всю предыдущую ночь ругались (и как это я забыл об их вражде!), поэтому я попросил Жана перейти на «Двойку», к Хансу, а сам на ночь устроился на «Тройке», в обществе Эрика и Хуанито. И сразу же сделал два неприятных открытия. Во-первых, поплавки погрузились значительно глубже, чем мы рассчитывали. Во-вторых, я явственно ощущал, как большие бочки в средней раме смещаются, когда плот взбирается на гребень волны или скатывается в ложбину. Посоветовался с Эриком, пришли к заключению, что слишком рискованно окончательно переходить на «Тройку», сначала надо увеличить ее устойчивость и грузоподъемность.

12 августа, как только рассвело, принялись извлекать из-под «Таити Нуи II» оставшиеся жестяные бочки. Три из них не проржавели, и мы не замедлили поместить их в трех углах «Тройки». В четвертом укрепили для равновесия не очень изящную на вид, но эффективную связку пустых бутылей. Бочки среднего поплавка обшили снизу, теперь они оказались зажатыми между двумя рамами и перестали дергаться и сползать.

Эти непредусмотренные операции заняли еще день. С унынием и печалью провожали мы последние лучи солнца, скользнувшие по поверхности океана.

Прошла целая неделя с тех пор, как началось сооружение нового плота. В полдень, определив координаты, я установил, что нас отделяет от Стар-бака менее 100 миль. Мы двигались значительно южнее широты острова, и норд-ост с каждым часом увеличивал угол между действительным и желаемым курсом. Эрик внимательно изучал карту и спокойно, точно он сверился  с  графиком  поездов, сказал:

— Слишком поздно, на Старбак не попадем. Пойдем курсом на Пенрин, завтра закончим  строительство.

Я взглянул на карту: Пенрин в 225 милях на юго-запад; совершенно очевидно, что у нас гораздо больше надежд подойти к нему, нежели к Старбаку. Я сразу согласился. Совсем иначе повели себя Жан и Ханс: они обрушили на Эрика поток обвинений, честя его нерешительным, глупым, безответственным... Улучив миг, когда они остановились, чтобы перевести дух, я попытался возможно тактичнее убедить их, что Эрик прав. Мое вмешательство не помогло. Разгорелся спор, и чем дальше, тем жарче, ядовитее становилась перепалка; один Хуанито, как ни странно, молчал, не зная, чью сторону принять. Между тем наше спасение, как никогда, зависело от согласия и сплоченности. Стоило, скажем, Жану или Хансу отказаться нести вахту, и дело кончилось бы катастрофой.

Делиться на две группы? Нельзя: весь пригодный материал ушел на аварийный плот. В конце концов, видя фанатическое упорство Жана и Ханса, Эрик и я пошли на то, чтобы попытаться достичь Старбака.

— Но обещайте, что вы, если попытка не удастся, примете курс, который предложим мы с Аленом, — добавил Эрик.

Жан и Ханс поспешили согласиться, настолько велика была их наивная уверенность, что скоро придет конец всем нашим злоключениям.

Разошлись в подавленном настроении и скоро уснули, одолеваемые усталостью.

13 августа сразу после завтрака быстро сняли балансир. Качка заметно усилилась, однако благодаря штилю «Таити Нуи II» не опрокинулся. Я оставил на нем Жана, Ханса и Хуанито, а сам перебрался на «Тройку», чтобы под руководством Эрика изготовить парус.

Мои товарищи уже доставили вплавь несколько бревен; вдруг с «Двойки» донеслись отчаянные вопли. Кричали Жан и Хуанито. Энергичными жестами они указывали на Ханса, который толкал перед собой очередное бревно метрах в двадцати от плота. Я подумал, что на него напала акула, однако нигде не было видно треугольных плавников; к тому же сам Ханс, весело улыбаясь, успокоительно махал рукой. Почему же так встревожены его друзья? Я присмотрелся и понял: Ханс не приближался к «Тройке», а медленно удалялся от нее. До сих пор мы легко перебирались вплавь с одного плота на другой, но вечный неудачник Ханс попал в неблагоприятное течение.

Я лихорадочно искал канат — нет его. К счастью, Жана осенила та же мысль. Он нашел канат на «Двойке», закрепил один конец за стояк, обвязал другой вокруг пояса и бросился в воду. Ханс не сознавал опасности своего положения: он замахал рукой Жану — не надо, мол! — и даже лег на бревно передохнуть. Огромным напряжением сил Жан достиг Ханса; еще мгновение, и было бы поздно. А спасаемый никак не хотел признавать, что нуждается в спасении. Пришлось мне прыгать в воду на помощь Жану... Лишь потом, когда мы, не жалея красок, растолковали упрямцу, сколь неприятно плавать в одиночку на бревне посреди Тихого океана, Ханс с явной неохотой выразил что-то похожее на благодарность.

После этого случая мы крепили веревкой все переправляемые доски и жерди. Последним забрали с «Таити Нуи II» деревянного полинезийского идола — того самого, что плыл с нами на «Таити Нуи I» и каким-то чудом был спасен во время первого кораблекрушения у островов Хуан-Фернандес.

И вот наконец-то плот завершен. Еще светло, можно хоть сегодня отчаливать от «Таити Нуи II». Но мы отложили «отплытие» на следующий день: не хотелось обрубать буксир, расставаться с нашим «складом стройматериалов».

После того как мы сняли балансир, оставаться на «Двойке» было опасно, и впервые вся команда собралась для ночевки на «Тройке». Не так-то просто пятерым разместиться на платформе размером полтора на два метра, загроможденной ящиками, узлами и мешками. Пришлось лечь поверх снаряжения. Мы чувствовали себя сардинами в консервной банке. Но еще хуже было то, что плот сильно осел и снизу по тонкой палубе колотили волны; всего сантиметров тридцать отделяло нас от воды.

Последние испытания увеличили общую нервозность, и мы спорили из-за всяких мелочей. Один Эрик молчал, но его сердитое фырканье ясно показывало, что он все слышит и не одобряет нашей перепалки. Среди ночи он вдруг обратился ко мне. Слова Эрика потрясли меня: он решительно заявил, что не хочет плыть с нами, предпочитает остаться на «Таити Нуи II». Сперва я подумал, что Бишопа довели наши свары, и стал горячо убеждать его: нелепо из-за каких-то пустяков обрекать себя на верную смерть. Но Эрик стоял на своем; было очевидно, что его решение вызвано другой, более веской причиной. За последние месяцы он не раз признавался мне, что смертельно устал и не видит лучшего конца для старого моряка, чем вечный покой в океане, исследование которого составляло смысл и содержание всей его жизни. Очень возможно также, что он хотел освободить нам место, уменьшить нагрузку «Тройки». Чувствуя, что лишь очень решительные меры могут заставить Эрика отказаться от своей идеи, я твердо заявил, что последую за ним. Мои слова подействовали: Эрик уступил.

В ночь на 14 августа установился почти полный штиль. Утром, глядя на ленивую зыбь, мы решили, что можно пока пользоваться «Двойкой» как плавучим якорем (на большее она теперь не годилась) и в ожидании ветра спокойно заканчивать последние приготовления.

Постарались навести хоть какой-то порядок на палубе. На скользких бочках с трудом укрепили мачту под углом 75°, на полинезийский манер. Затем последовал прощальный визит на «Двойку», которая к этому времени напоминала подводную лодку.

Окончание следует

Бенгт Даниельссон

Сокращенный перевод со шведского Л. Жданова.

Рис. С. Прусова

Журавль - птица редкая

На фене серо-коричневого болота, примерно в полумиле от нас, мы смогли разглядеть два белых пятна. Даже здесь, среди широких, почти бесконечных просторов техасского побережья, они казались большими, фантастически большими. И все же, без сомнения это были птицы, огромные белые птицы.

— Вот они — прошептал я Фреду Труслоу. — Вот твоя первая пара журавлей.

Сгибаясь и прячась за кронами низеньких дубов, мы осторожно продвигались к ним.

Когда расстояние сократилось до четверти мили, мы остановились для тщательного осмотра. В зрительную трубу можно было различить карминовую полоску голой кожи на затылке птицы, широкие усы из жестких черных перьев у клюва.

— Не подойти ли ближе? — прошептал Фред.

— Ни в коем случае, — ответил я, — только стой и смотри.

Фред все же сделал пару шагов в сторону, показавшись из-за ветвей дуба. Тотчас же самец поднял голову и посмотрел прямо на нас. Самка повторила его движение, и обе птицы сделали шаг или два в противоположном направлении.

Внезапно самец издал крик — пронзительный, напоминающий звук горна, сигнал тревоги. От этого крика мурашки побежали по спине.

«Курлы! Курлы-ы!» Голос самки отразился эхом секундой позже.

Когда Фред прокрался на старое место, птицы вытянули свои огромные атласно-белые с черной каймой крылья, пробежали несколько шагов и взлетели. По прошлому опыту я знал, что они улетят по крайней мере за милю, оставив между собой и нами полосу или две чистой воды.

Затем они начнут снижаться, медленно и грациозно хлопая мощными крыльями, чтобы затормозить свои полет, а приземлившись, пробегут несколько шагов со взъерошенными перьями. Фред следил за улетающими журавлями с благоговением.

— Какая птица, — сказал он, — какая птица! Все это происходило в середине октября 1958 года в Аранзасском заповеднике возле города Остуэлл, в штате Техас, на зимовье единственной оставшейся в мире стаи американских журавлей.

Мы прибыли в Аранзас неделю назад, еще до того как огромные птицы начали прилетать со своих северных гнездовий. Целыми днями лазали мы вдоль побережья и по солончакам и только 19 октября ясным солнечным воскресным утром обнаружили эту нашу первую пару.

В апреле журавли оставили Техас и устремились к своим гнездовьям в северных районах Канады, в 8 тысячах километрах отсюда. 26 журавлей было в этой стае — все дикие американские журавли, жившие в этот момент во всем мире. Теперь шесть месяцев спустя, они возвращались назад. Сколько их будет? Сколько сумело перенести лето в глуши дальнего севера, сколько избежало опасностей долгого перелета?

И что важнее всего: сколько птенцов было высижено и выращено и какая часть из них сумеет добраться до техасского побережья?

Каждое утро, взбираясь на наблюдательную вышку, мы с надеждой осматривали окрестности Озера Мустангов. Мы совершали по крайней мере два ежедневных маршрута по Восточнобережной дороге, откуда хорошо обозревались 5 тысяч акров открытых озер и болот.

Постепенно стая собиралась. 21 октября прибыла пара с птенцом — первым журавлем из выводка 1958 года!

Нельзя не волноваться, наблюдая за прибытием еще не окрепших птенцов, так как именно они определяют судьбу американских журавлей. Когда в 1954 году ни один птенец не добрался до зимовья, будущее этого чудом сохранившегося вида казалось безнадежным.

За неделю прибыло всего восемь журавлей, и только один из них был птенцом. Мы начали беспокоиться.

Хотя у нас было мало надежд на успех в эти первые дни, мы все-таки раскладывали маис и пшено в заранее выбранных пунктах. Это единственный способ приманить птиц поближе, чтобы фотографировать их. Прошла неделя. Но никто не прельстился на наши приманки. И ни один новый журавль не прилетел с севера. Неужели их осталось только восемь?

К тому же всю эту неделю дул сильный северный ветер, принося с собой тяжелые, мрачные облака и холодный пронизывающий дождь. Даже если бы нам удалось подобраться поближе к журавлям, в такую серую погоду мы бы не сумели сделать хорошие снимки.

Утром 1 ноября небо стало проясняться, и впервые за неделю мы увидели солнце. Обрадованные, мы провели весь день в поисках птиц.

Уже вечером я взобрался на верх нашего грузовичке и начал свой обычный осмотр. На западном берегу болота Редфиш я увидел в зрительную трубу пару журавлей с двумя красноперыми малышами. Я повернул телескоп налево и сразу же заметил еще одну пару, а около них двух птенцов. Еще левее — взрослый журавль, и тут же рядом — два птенца!

Сделав глубокий вдох, я посмотрел снова. Медленно передвигая телескоп слева направо, проверил счет: двое молодых, потом снова двое молодых и через болото еще двое молодых. Три пары близнецов — шесть птенцов американских журавлей — на виду в одном месте!

— Фред, — завопил я. — Скажи мне, что я не сплю!

Он посмотрел, потом я снова взял телескоп.

Не могло быть никаких сомнений — шестеро птенцов прямо перед нашими глазами. А ведь недавно мы видели еще трех других. Девять новичков!

— Ты понимаешь, что это значит? — кричал я.

Журавли продолжали прибывать до 3 ноября. Всего в стае оказалось 32 птицы — 23 взрослых и 9 годовалых малышей. Потом мы узнали, что один журавль, очевидно из поколения предыдущего года, сбился с пути и сел в Миссури. Это был первый журавль, увиденный в этом штате с 1913 года, и, конечно, он был принят с небывалым энтузиазмом. Таким образом, с 33 дикими журавлями и 6, находящимися в неволе, мировое население Crus americana достигло 39 особей — наибольшее число с тех пор, как мы начали вести счет 20 лет назад.

К середине ноября семьями и парами журавли устроились на восьми участках заповедника и трех участках на берегах островов Матагорда и Сент-Джозеф. Ни один из них, однако, не проявил ни малейшего интереса к нашим приманкам, и мы решили отложить фотографирование до более позднего времени.

Когда мы сидели вечером накануне отъезда у нашего домика, разговор зашел о долгой борьбе американских журавлей за выживание и о многих драматических эпизодах, связанных с ней. Немало времени прошло с тех пор, как Марк Кейтсби, английский естествоиспытатель и художник, сделал первый рисунок и дал первое описание этой птицы. Вскоре после прибытия Кейтсби в Каролину неизвестный индеец принес ему «целую шкурку» большого белого журавля, принадлежащего к виду, неизвестному до того науке. Прерии Иллинойса, Айовы, Миннесоты и восточной части Северной Дакоты были центром первоначальных гнездовий американских журавлей. Поселенцы, надвигавшиеся на прерии с заступами и плугами, осушали топи, в которых издавна строили гнезда американские журавли. Мало-помалу их число сокращалось. В последний раз их гнездовье было обнаружено на озере Мадди в западном Саскачеване в 1922 году. Американский журавль казался обреченным.

В 1937 году была замечена стая зимующих журавлей в районе Аранзаса. Поскольку птицы появились с детенышами, было очевидно, что где-то должны быть гнездовья.

Я впервые увидел аранзасскую стаю в апреле 1940 года. Джим Стивенсон, директор заповедника, и я наблюдали трех журавлей.

— У нас их было двадцать два этой зимой, — сказал Джим. — Семеро совсем молодых. Кому-то придется серьезно заняться журавлями в скором времени.

— Ты прав, — сказал я, — но я не завидую тому бедняге. Хлопот здесь не оберешься.

Джим кивнул.

— Не много мы о них знаем, — продолжал он. — Сколько их? Зимуют ли они где-нибудь, кроме этого побережья?

Что они едят? И прежде всего, где они гнездятся?

И вот в 1945 году мне довелось стать тем «беднягой», на которого возложили задачу изучить журавлей на зимовках и, если возможно, отыскать место их гнездовий.

Когда я начал свои розыски, местоположение журавлиных гнездовий оставалось полной загадкой. Летом 1945 года американцы и канадцы покрыли тысячи миль в северном Саскачеване и восточной Альберте на самолетах и автомашинах, но не обнаружили никаких следов журавлей.

Безуспешными были поиски в 1947 и 1948 годах. Биолог Боб Смит и я налетали 20 тысяч миль над территорией примерно в 65 тысяч квадратных миль, практически исследовав все области, лежащие к северу от уже исследованных. Но мы не видели ни одного журавлиного пера.

Только в 1952 году появился первый намек на удачу. В то лето Боб Смит увидел двух журавлей к северу от Большого Невольничьего озера.

А в 1953 году лесник Уилсон, возвращавшийся после тушения пожара, охватившего участок национального парка Вуд-Буффало, сообщил, что он только что видел двух взрослых американских журавлей и одного рыжеперого птенца.

Район, в котором были выслежены птицы, принадлежит к наиболее изолированным и малоизученным районам Канады. Национальный парк Вуд-Буффало занимает территорию в 173 тысячи квадратных миль — больше чем штаты Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд и Делавэр, вместе взятые. В глуши парка бродят 16 тысяч бизонов — самое большое из сохранившихся в мире стад. Область, где были найдены журавли, — сектор к северу от 60 параллели между рекой Литл-Буффало и озером Буффало — представляет собой участок неровной земли, выдолбленной и разрытой смертельной агонией ледника Киватин.

Билл Фуллер и Рэй Стюарт из Канадской лесной службы вылетели в этот район весной 1955 года. Возле реки Сасс, небольшого ручейка, впадающего в Литл-Буффало, они увидели сверху пару журавлей и между ними неровный круг из травы и камыша с дыркой посредине — это было первое гнездо американского журавля, увиденное кем-либо начиная с 1922 года.

Вскоре я был назначен руководителем наземной экспедиции. Моими спутниками были однофамильцы Рэй и Боб Стюарты.

Первая наша попытка добраться до журавлей закончилась полным провалом.

Мы отправились 23 мая на двух лодках, буксируя за собой 18-футовое каноэ. С нами было десять индейцев-носильщиков.

Экспедиция сначала сулила одни лишь радости. Мы шли через красивейшую страну — еловый лес, мхи и широкие ровные прерии, где впервые увидели стада бизонов.

Неприятности начались, как только мы вышли к устью Сасса. Каждый поворот этой проклятой речушки был засорен мусором. Завалы бревен окончательно преградили нам путь, и мы не могли расчистить их топорами. Еле-еле мы добрались назад в Форт-Смит.

5 июня мы совершили вторую попытку, на этот раз в вертолете. Судьба была снова против нас. Ориентиром для нас должна была служить большая известняковая скала. Но пилот, новичок на севере, забыл взять поправки на склонение. Он доставил нас к известняковой скале, но совсем другой.

Усталые, но непреклонные, мы были готовы к новым испытаниям. Другой вертолет высадил нас в полумиле от ближайшего гнездовья. Три других гнездовья находились тут же недалеко, на расстоянии хорошего крика.

В течение десяти восхитительных дней Рэй Стюарт и я (Боб нас покинул) исследовали топи, торфяники, заросли карликовой березы, тамариска и черной ели.

Мы нападали на следы журавлей много раз, но в густых зарослях, окружавших каждое озерцо, птицы обычно ускользали, не обнаружив себя.

Все другие дикие животные, казалось, сговорились с журавлями держать нас в одиночестве и тоже не попадались на глаза. Мы слышали вой волков в короткие северные ночи и видели следы мышей и черного медведя. Но, за исключением одной семьи обыкновенных журавлей, мы не встречали лицом к лицу никого из своих диких соседей.

...Но сфотографировать американского журавля вблизи все же было очень интересно.

Вот для этого и приехали Фред Труслоу и я в Аранзас осенью 1958 года.

Первая попытка, как вы знаете, оказалась неудачной. А в январе 1959 года мы снова прибыли в Техас. К этому времени большинство журавлиных семей прочно обосновалось на облюбованных местах. Но все же на легкий успех мы не надеялись. И действительно, первые наши «набеги» были безрезультатны. Но вот как-то мы обратили внимание, что одна журавлиная семья ежедневно прилетает кормиться в то место, где Старая дорога пересекает Кэмп Понд.

Там мы и поставили кабину, из которой должен был «щелкать» Фред, а перед ней посыпали излюбленный журавлями корм. Теперь оставалось ждать птиц. Птицы прилетали в течение пяти дней. Оки разгуливали в нескольких шагах от нас, а мы со злостью смотрели на небо — оно было затянуто серой мглой, из которой на нас сыпал мелкий холодный дождь.

Обычно журавли прилетали в седьмом часу. И так как наш лагерь был расположен в десяти милях отсюда, то вставать приходилось задолго до рассвета.

На шестой день, проснувшись поздно ночью, мы увидели над головой звезды и поспешили осуществить свой замысел.

Чтобы предупреждать Фреда, сидящего в кабине, о приближении журавлей, я должен был подавать ему знаки с вершины холма, расположенного в полумиле. Красное полотнище означало: «Не двигайся. Журавли рядом!» Оранжевое полотнище: «Никого нет. Можешь вылезать»!

Первые же минуты, проведенные в засаде, опрокинули все наши расчеты.

В ярком свете восходящего солнца я не мог видеть журавлей до тех пор, пока они не приблизятся к приманке. С другой стороны, Фред по той же причине не мог отличить красного цвета от оранжевого.

...В 8.20 я увидел журавлей, разгуливающих позади кабины Фреда. Знает ли он об их присутствии? Мои сомнения тут же решил самец. Он издал такой мощный трубный крик, что Фред в своей «западне», наверное, оглох. Успокоенный, я продолжал наблюдения и с радостью заметил, что журавли неоднократно оказывались прямо перед объективом Фреда. Ожидания мои оправдались. Фред сумел сделать больше 140 снимков. Это были первые снимки американских журавлей с близкого расстояния. Их вы и видите на этих страницах.

Роберт Ален Перевод Е. Александрова

Дорога к морю

Всю ночь в стекла барабанил дождь. А утром на Хамхын брызнуло лучами солнце. Оно нежно коснулось верхушек деревьев, черепичных крыш, приветливо блеснуло в окнах домов. Лучшей погоды для путешествия и не придумать.

Едва мы поднялись с постелей, как в комнату заглянул Ким Юн Гю — председатель Хамхынского провинциального комитета Союза демократической молодежи Кореи. Широкий в плечах, приземистый, с обветренным открытым лицом и узким прищуром умных глаз под густыми бровями, скромный и немногословный, он чем-то напоминал мне знакомого таежного охотника-якута. Поздоровался, присел на краешек стула и спокойно, медленно подбирая слова, сказал:

— Ночью в горах снег летал...

— И что же? — насторожились мы.

— Так, ничего, — тем же спокойным тоном ответил он. — Машина на месте будет бежать. Перевал крутой. Поездку придется отложить.

Мы метнулись к окнам. В нежно-голубой дымке зябкого декабрьского утра сверкали под солнцем снежные шапки гор. Да, нелегко будет пробиваться через перевал по первопутку.

Еще в Пхеньяне нам рассказывали о новом движении корейской молодежи за восстановление рыболовецкого флота, за освоение морских богатств республики.

Неужели не попасть теперь нам в Синпхо — затерявшийся на морском берегу рыбацкий поселок? Не увидеть мужественных рыбаков, о которых мы столько наслышались? А ведь цель совсем близка: от Хамхына до Синпхо каких-нибудь пять часов езды.

Ким Юн Гю долго молчит. Его большая смуглая рука потирает затылок, узкие разрезы глаз становятся еще уже. Потом раздумчиво, словно сам с собой, говорит:

— Снега в горах много. Ни одна машина на перевал сегодня не ходила. И завтра не пойдет.

Ким Юн Гю сделал паузу и, ни к кому не обращаясь, уже весело добавил:

— А вниз совсем легко катиться. За перевалом и снега-то почти нет.

— Так, может, все-таки рискнем? — в один голос спрашиваем мы.

— Зачем рисковать? Рисковать незачем... — Ким Юн Гю неодобрительно покачал головой. — Если уж ехать, так ехать... Как это?

— Наверняка, — подсказывает кто-то.

— Да-да, наверняка!

Две «Победы» весело мчатся по широким и прямым улицам Хамхына. От дождя, что лил всю ночь, асфальт лоснится зеркалом. Город, залитый солнцем, уже проснулся, начал новый трудовой день.

Вчера, в такое же светлое, солнечное утро, мы были на горе Валрёнсан, что круто взметнулась на окраине города. Отсюда, из белокаменной беседки, виден и расплеснувшийся на многие километры Хамхын, и молодой индустриальный Хыннам с частоколом заводских труб, и островки селений, словно запутавшиеся в густой сети залитых рисовых полей, и раздольная река Сончхонган. А над всем этим, куда ни глянь, взметнули к небу свои стрелы подъемные краны. Стройки, стройки...

Теперь, проезжая по улицам Хамхына и Хыннама, мы видим потоки людей в рабочем платье. Значит, еще выше поднимутся сегодня здания жилых домов, корпуса новых цехов и заводов. Значит, завтра уже чуточку иной будет панорама с горы Валрёнсан.

Позади остались Хамхын и Хыннам. Промелькнула крошечная деревенька с аккуратными коробочками-домами. За ней дорога круто пошла вверх. Потянуло прохладой, а вскоре под колесами заскрипел снег. Машина, что норовистый конь, заметалась из стороны в сторону.

— Началось, — многозначительно заметил Ким Юн Гю и, будто силясь помочь мотору, всем корпусом подался к ветровому стеклу...

Сразу за перевалом тучи беспросветным пологом нависли над головой. Казалось, они вот-вот коснутся земли, плюхнутся на море, и все враз потонет в непроглядной мгле. Мы решили было переждать надвигавшееся ненастье на берегу и потом отправиться в море: у причала нас ждал рыбацкий сейнер. Но шли минуты, а ливня не было. Вместо него на землю лениво сыпалась мелкая, что пыль, морось. Но, говорят, ждать у моря погоды — только время терять. И мы отправились к пристани.

Еще издали среди рыбацких судов, тесно сбившихся по обе стороны причала, который далеко шагнул в море, нам показывают наш сейнер. Над его кормой натянут огромный белый тент: заботливые хозяева беспокоятся, что гости промокнут.

С дощатого скользкого от дождя и рыбьей чешуи настила открылась перед нами бухта. Почти кольцом окружают ее пологие горы, от этого бухта кажется огромным озером. Только в одном месте горная цепь как бы провисла и спустилась на дно, открыв выход в море. Из воды торчат крутостенные, словно крепости, скалы.

У причала покачиваются на легкой волне рыбацкие суда: большегрузные сейнеры, траулеры, катера и юркие парусники. Один из траулеров только-только вернулся с промысла. Он широко распахнул свои трюмы, и в них то и дело ныряют проворные ковши лебедок. Мимо нас, громыхая на стыках рельсов, бегут вагонетки со свежей треской и камбалой. Их путь — прямо в цехи рыбоконсервного завода, что совсем рядом с причалом.

На других судах готовятся к плаванию. На их палубах, деловито перекликаясь, хлопочут люди: проверяют снасти, укладывают ящики с провизией.

На минутку задерживаемся у траулера с четырьмя красными звездочками на стенке капитанской рубки. У самого борта круглолицый, совсем юный паренек в берете и замасленной серой куртке с черными нарукавниками возится с тралом. Подняв голову, он, добродушно улыбнувшись, четко сказал:

— Здравствуйте...

Мы стали спрашивать, кем и давно ли он работает здесь. Но, к нашему огорчению, на все вопросы парень ответил коротко и предельно ясно:

— Не понимаю.

Времени было в обрез: до сумерек оставалось каких-нибудь два-три часа — и мы попрощались с пареньком, не узнав даже его имени. Когда мы уже были на борту, Ким Чон О, председатель комитета СДМК рыбозавода, успокоил нас:

— Этого парня я хорошо знаю.

Если хотите, могу о нем рассказать.

Но ливень, целый день подстерегавший нас, наконец разразился и помешал рассказу Ким Чон О. В тент ударили крупные капли, и он загудел, как туго натянутый большой барабан. Укрываясь от дождя, под тент собрались все, кто был на палубе, и только три девушки, примостившись у самого борта, невозмутимо продолжали потрошить свежую камбалу.

Едва мы познакомились с нашими новыми друзьями, как в чреве судна глухо запел дизель. Сейнер, вздрогнув корпусом, стал медленно отчаливать.

Наш курс, как сообщил капитан, — остров Маяндо. Вокруг него расставлены сети. Достаточно ли в них рыбы, не пора ли их поднимать — это и должны определить рыбаки сейнера. К вечеру надо вернуться на берег. Капитан и его помощник оставили нас и поднялись на мостик.

С кормы мы перебрались на самый нос посмотреть, как разламываются о сейнер и торопливо разбегаются в стороны волны, как уплывает от нас берег. Уже совсем игрушечными кажутся отсюда и величественная эстакада, и корпуса цехов рыбоконсервного завода, и весь рыбачий поселок Синпхо. Даже горы будто пригнулись.

Лица у всех сосредоточенные, каждый думает о чем-то своем.

Но вот молчание нарушил Мун Хеи Фё — директор рыбозавода, немолодой человек, поначалу казавшийся неразговорчивым.

— Совсем недавно, после войны, — начал он, — у нас оставалось это синее море да берег. И только. Враги уничтожили почти все рыболовецкие суда, дотла сожгли консервный завод. Они рассчитывали, что мы долго не поднимемся на ноги.

— Но они просчитались, как та прожорливая акула, что хотела проглотить кита. Пока она охотилась за ним, то сама в сети попалась, — под общий смех вставил Ким Юн Гю.

— Это точно, — Мун Хеи Фё придержал свою кепку, которую едва не сорвал с головы налетевший ветер. — Теперь, кроме моря и пляжа, у нас еще кое-что есть. Да вы и сами уже видели многое.

Теперь у рыбозавода сорок мощных сейнеров и траулеров, больше сотни парусных судов. На них рыбаки ежегодно добывают более 40 тысяч тонн рыбы — это вдвое больше, чем до войны. А скоро предприятие получит еще 46 новых траулеров.

Стало покачивать. Но рыбаки не замечали этого. Ведь круглый год днем и ночью, в зной и в штормы выходят они на промысел «белого мяса».

Кто они, эти люди? Седобородые поморы, умудренные опытом целых рыбацких поколений, прошедшие все огни и воды? Или...

— Или... — поняв нас с полуслова, подхватывает Ким Чон 0.

— Судите сами, — глаза его сверкают, — из семисот рыбаков нашего предприятия пятьсот пришли в последние два года по путевкам Союза демократической молодежи Кореи. Все как один молодые, и большинство из них до этого моря не видели. Тысячи и тысячи юношей и девушек — выпускники школ, служащие различных контор и учреждений, рабочие вспомогательных отраслей промышленности — вышли в море. Здесь они проходят настоящую школу жизни, школу мужества и отваги.

— Только из нашей провинции работать на море пошли четыре с половиной тысячи человек, — подытожил Ким Юн Гю.

За разговорами мы и не заметили, как быстро пролетело время. Сейнер, сбавив ход, уже приближался к скалистому острову, очень похожему на нашу черноморскую гору Аю-Даг. Затем развернулся и лениво пошел вдоль берега. Чем ближе подходили мы к тому месту, .где были расставлены сети, тем больше кружилось над сейнером чаек. И, наконец, море сплошь, насколько хватает глаз, оказалось усеянным белыми птицами. Их было так много, что тем, которые поднимались в воздух, потом уже некуда было сесть. Они с криком метались над живым ковром своих сородичей и, не найдя пристанища, уносились далеко в сторону.

Когда судно очутилось в самом центре этого птичьего базара чайки взмыли ввысь и буквально заслонили небо. Только теперь на открывшейся воде мы увидели длинные шеренги поплавков. Это и были ставные сети.

— Пожалуй, теперь их и смотреть не стоит, — сказал стоявший рядом молодой рыбак. — Не будь в них рыбы, не было бы и чаек.

— Правильно, чайки — верная примета, — поддержал его директор. — Ишь, как навалились на даровой корм!

Все же для большей верности рыбаки осмотрели две-три сети, и бригадир довольно заметил:

— Порядочно набилось, можно бы и поднимать.

Оставаться у острова больше было незачем, и сейнер, набирая скорость, лег на обратный курс.

Под тентом на покрытом белой скатертью столе дымилась только что сваренная камбала. Когда все сели обедать, Ким Чон О вспомнил:

— Я обещал рассказать о парне с траулера. Если хотите...

— Конечно, хотим!

...Зовут его Хан Сен Дюн. Ему восемнадцать лет. На море пришел после семилетки три года назад. Сын шахтера, он в самых романтических красках рисовал свое рыбацкое будущее. Но случилось, как ему казалось, непоправимое: его послали на камбуз помощником повара. Парень протестовал: «Я приехал ловить рыбу, я хочу стать моряком! И вообще...» Но как ни упорствовал, пришлось идти на камбуз. С той минуты Хан Сен Дюн считал себя самым несчастным человеком на свете.

А тут новая беда: в первом же рейсе на него навалилась морская болезнь. Его мутило, кружилась голова, он сутками ничего не ел. Друзья подтрунивали: какой же из тебя моряк, если даже на камбузе не устоял? Это были обычные для рыбаков незлобивые шутки, но парень совсем сник. А вернувшись на берег, он ушел с траулера.

Два дня бродил Хан Сен Дюн по пристани, забирался на траулеры и сейнеры, часами наблюдал, как работают рыбаки, и все о чем-то расспрашивал их. Так он обошел чуть не всю рыбацкую флотилию. Наконец на одном видавшем виды паруснике его приметили старые рыбаки. И, когда он попросился к ним на судно, те, поговорив между собой, охотно приняли парня.

Если бы знал тогда Хан Сен Дюн, чем все это кончится! Когда парусник был уже далеко от берега, бригадир рыбаков сказал: «Ну, вот что, малый, будешь у нас поваром».

Парень, как говорят, на стену полез: ему хотелось кричать, стучать кулаками. И хотя бригадир говорил, что других должностей у них нет, Хан Сен Дюн наотрез отказался готовить пищу.

А тем временем рыбаки с траулера сбились с ног, разыскивая пропавшего помповара. Вскоре он сам объявился, сникший, но с прежним упорством в глазах. На этот раз пошли ему навстречу — назначали черпальщиком. Его обязанностью было выгребать рыбу из поднятого трала — дело нехитрое, но требующее большой сноровки и умения. Все шло как будто гладко.

Но однажды — это было зимой — с ним приключилась еще одна история. То ли Хан Сен Дюн поскользнулся, то ли наполненный до краев черпак перетянул его, словом, вместе с черпаком он свалился за борт, прямо в трал, к рыбам. Его, конечно, тут же подняли наверх. На лицах рыбаков он увидел ту самую усмешку, из-за которой однажды уже сбежал с траулера. Но эту последнюю проверку на зрелость Хан Сен Дюн выдержал.

Вскоре его сделали помощником машиниста. И по сей день Хан Сен Дюн несет вахту у самого сердца траулера.

...Когда наш сейнер подошел к причалу, сгущались сумерки. Оказавшись на эстакаде, мы бросились туда, где три часа назад стоял траулер со звездочками на капитанской рубке. Хотелось крепко пожать руку славному парню, историю которого мы только что узнали. Но судна на месте уже не было. Расплывающийся пенистый след на волнах вел к выходу из бухты. Сверкали на мачтах огоньки: набирая скорость, траулер уходил в открытое море.

А Киреев

Фото автора

Первый сакал-джеру

Уже три года работала наша зообаза в Киргизии. Мы поймали представителей почти всех видов диких животных, которые водятся здесь. Не удавалось добыть только бородача-ягнятника — необычайно сильную птицу, редко встречающуюся в зоопарках.

Это поистине гигант с размахом крыльев, превышающим два с половиной метра, с пепельно-серым оперением и ржаво-желтыми головой и шеей. У основания большого загнутого острым крючком клюва растет черная щетинистая борода. Потому киргизы и называют птицу сакал-джеру — бородатый орел.

Зовут ее также и балта-джутар, что значит «топор проглотил». Ходит такая легенда, будто бородач однажды проглотил окровавленный топор. И действительно, балта-джутар глотает иногда — не топоры, конечно, — но такие кости, что не уступят размерами и киргизскому топору, длинные ребра взрослого козерога, например.

Бородач целыми днями парит высоко в облаках, просматривая с высоты горные ущелья. Никогда его зоркие глаза не скользнут мимо трупа архара или погибшего в камнях маленького горностая. Даже обмытые дождями, высушенные солнцем старые кости могут привлечь голодного бородача.

Этот стервятник не прочь отведать и свежего мяса, но охотник он плохой. Редко когда поймает больного сурка или схватит у зазевавшейся дикой козы совсем еще слабого козленка.

Однако про него поговаривают, будто он таскает из стада ягнят, сбивает крылом в пропасть взрослых козерогов и даже ворует детей.

Мы не скупились на хитрости, чтобы поймать бородача: расставляли вокруг туши убитого козерога замаскированные капканы; раскидывали сетные шалаши, как на беркута; опутывали места, которые чаще всего посещал бородач, проволочными и ременными петлями. К нашим приманкам слеталось множество альпийских галок, сипов и грифов. Бородач же, если и спускался, то садился поодаль. Застыв неподвижно, он зорко наблюдал за другими хищниками, которые начинали трапезу. Когда же какой-нибудь сип или гриф попадал ногою в петлю и наш коварный замысел раскрывался, первым снимался с места бородач.

Неудачи не обескураживали нас, а только накаляли наши охотничьи страсти. Мы стали искать новых путей.

Ягнятники гнездятся в самых диких местах Тянь-Шаня, на отвесных, скалах, в просторных, но совершенно неприступных нишах. Здесь самка откладывает одно, редко два яйца и родители высиживают птенцов. Улетая за пищей, бородачи надолго бросают гнездо.

Мы и решили воспользоваться этим. Узнав в Пржевальске, что в одном только Каракольском ущелье обнаружены четыре гнезда этих птиц, мы с напарником моим Г.А. Самсоновым пригласили принять участие в лове двух замечательных охотников — Курмамбаеаа Шервахуна и Матмусаева Турдамахмета. Это уже не молодые, но очень крепкие и ловкие люди, прекрасные стрелки и неутомимые ходоки по горам.

Мы запаслись всем необходимым и выехали в горы.

...Узкая верховая тропа, извиваясь между скал и толстых стволов поваленных бурями деревьев, уводила нас по крутым подъемам к голове Каракольского ущелья. Миновав лестницы разогретых солнцем каменных осыпей, оставив позади прохладу густого елового леса, мы вышли на яркий ковер альпийских фиалок. Дальше, за преградившей нам путь скалой, шумел водопад; на порогах белыми шапками вскипала пена. Вода разбивалась о камни в миллионы брызг, и они, взметаясь в воздух, искрились под солнечными лучами.

Обогнув скалу, мы выбрались на перевальчик. Ущелье раздалось в стороны, раскинулось просторной зеленой долиной.

— Прибыли! — воскликнул Шервахун, показывая на отвесную скалу, поднимавшуюся поодаль.

Я спешился и, пока Самсонов с охотниками развьючивали лошадей, наладил бинокль и пядь за пядью осмотрел скалы. Вскоре удалось заметить каменную плиту, побеленную, как известью, птичьим пометом. У верхнего края плиты, под большим нависшим камнем, зияло углубление. То было гнездо ягнятника. Но как пробраться в эту крепость?

Шервахун, который обследовал подходы, объяснил, что надо по узкому отщелку добраться до уровня гнезда, затем по трещине в невидимой отсюда скале подняться к растущей над гнездом арче, притязать за ствол веревку и по ней спуститься в гнездо...

На такую операцию требовалось время, и так как день уже кончался, вылазку отложили до утра.

Напились крепкого чая, постелили потники, положили под головы седла и улеглись, прикрывшись меховыми полушубками, Турдамахмет начал сказку о джигите, который охотился с двумя черными большими широкогрудыми собаками — тайганами. Как ветер летели по горным тропам за дичью эти тайганы. И неудивительно. Ведь они были выведены из бородачиных яиц. Из яиц этой птицы вылупляются, как гласит поверье, слепые щенята, в птенцов же они превращаются только тогда, когда начинают прозревать. А если удастся взять этих слепых щенят из гнезда, то они на всю жизнь останутся собаками и будут сильнее и быстрее любого зверя. С такими тайганами можно охотиться без ружья и капканов, можно не опасаться врагов. Но добыть тайгана нелегко! Из тысячи попыток только одна оказывается удачной, остальные кончаются гибелью дерзких.

— Я от деда тоже слыхал, — заговорил Шервахун, когда Турдамахмет кончил, — и долго верил, что бородачи вылупляются из яиц щенятами. Верил, пока сам не убедился, что неправда это.

— И мне многие говорили, — признался Самсонов, — тому, кто осмелится полезть в бородачиное гнездо, не миновать смерти (Поверье не лишено смысла. Профессор П.А. Мантейфель пишет, что в гнездо бородачи таскают падаль животных, в том числе погибших от сибирской язвы. Попадали в прошлом в гнездо и чумные сурки с заразными блохами. Таким образом, в гнезде бородача можно заразиться очень опасными болезнями. (Прим. автора.)). Сам не сорвется, так бородач собьет. Это, конечно, предрассудок, но и шутить с такой сильной птицей не стоит.

...Восход солнца застал нас уже почти на высоте гнезда. Теперь мы хорошо видели крупного бородачонка. Он лежал в темном углублении скалы на подстилке из веток. Наше присутствие ничуть не беспокоило его. Взрослых птиц около не было.

Изучив подступы к гнезду, мы разработали план дальнейших действий. Обычно охотники киргизы пользуются при хождении по горам металлическими кошками. Летом же в самых опасных местах, где малейшая неосторожность грозит гибелью, скалолазы разуваются. Босая нога не скользит и точнее определяет надежность опоры. И сейчас решено было идти к гнезду босиком.

Сняв с себя чокои (Чокои — легкая охотничья обувь из сыромятной кожи.), Шервахун обвязался веревкой и, подойдя к трещине, полез к арче. Чтобы веревка не запуталась в камнях, Самсонов разматывал ее и поднимал вверх, насколько позволял рост. Мы же с Турдамахметом, взяв ружья, следили за небом, готовые при первом появлении бородачей открыть огонь.

Наконец Шервахун показался в верхнем конце расщелины. Он взобрался на каменную площадку, отдохнул, затем подтащил туда толстую веревку и привязал ее к арче. Оставалось сбросить канат и спуститься по нему в бородачиное убежище.

Собрав канат в тугой моток, Шервахун поднял его над собою и, размахнувшись, кинул. Перелетев через камень, нависший над гнездом, канат плавно опустился вниз. Шервахун подошел к арче, еще раз проверил надежность крепления и двинулся к пропасти. Очутившись на краю обрыва, он нагнулся и, держась за канат, долго всматривался в бездну. Но вот охотник снова выпрямился и, перехватывая руками канат, быстро полез обратно к арче.

На этот раз он привязал к дереву тонкую веревку и, держась за нее, спустился по трещине к нам, Он вернулся посоветоваться: добраться до гнезда легче не сверху, от арчи, а от каменного карниза, метрах в сорока ниже. Конечно, и тут надо было пользоваться канатом, который как раз свисал до самого карниза.

Доводы Шервахуна казались вполне вескими: путь от арчи до гнезда по старому нашему плану был гораздо длиннее и опаснее, чем тот, который мы наметили на этот раз. Две трети вертикального сорокаметрового отрезка не представляли особой трудности, так как веревка во многих местах касалась неровностей скалы. Зато последнюю треть, где канат значительно отделялся от стены, предстояло преодолеть на руках, не имея опоры для ног, и это было совсем не просто.

Решив, что Шервахун уже устал, я предложил ему поменяться ролями. Однако охотник и слушать об этом не хотел. Ему не терпелось довести дело до конца. Захватив мешок, Шервахун снова отправился к гнезду.

Карниз, по которому смельчак добирался к канату, иногда становился настолько узким, что приходилось идти боком, прижимаясь всем телом к скале и цепко удерживаясь пальцами рук и босыми ногами за еле заметные неровности каменной стены. Сделай Шервахун хоть одно неверное движение, и он погиб! Тело его пришлось бы искать у самого подножия скалы, метров на двести пятьдесят ниже карниза.

Но в медленных, рассчитанных движениях Шервахуна чувствовалась уверенность опытного скалолаза. Вот он достиг большого выпуклого выступа. Распластав руки, он как бы слился с камнем и вскоре скрылся из глаз. Через какое-то время, показавшееся нам вечностью, мы услышали его крик:

— Хорош! Добрался!

Теперь мы уже не отрывали взглядов от каната: охотник должен был вскоре показаться.

Наконец на канате появилась одна рука Шервахуна, за нею вторая. Опираясь о камни ногами, он быстро добрался до места, где канат отходил от стены. Теперь приходилось работать только руками. Шервахун поднимался очень медленно, по его напряженным движениям было видно, что он теряет последние силы.

До гнезда оставалось не более пяти метров, когда охотник словно замер на веревке. Голова его ушла в плечи, весь он как-то беспомощно обвис. Длилось это всего несколько мгновений, затем раздался страшный вопль, и Шервахун камнем заскользил вниз и исчез за выступом.

Нас охватил ужас. Подбежав к краю пропасти, мы искали Шервахуна глазами, но нигде его не видели. Недвижимы были и камни, которым полагалось бы осыпаться после того, как их сбил падающий человек.

В отчаянии я повернул голову к скале. На карнизе стоял Шервахун, Он крепко держался за канат, и даже издали лицо его белело, словно мел.

— Держись! — крикнул я. — Держись, не двигайся!

Я знал, что испугавшегося в горах человека нельзя предоставлять самому себе, пока не выведешь его в безопасное место. Не помню, как пробежал я по карнизу, который нас так пугал, пока по нему шел Шервахун. Добравшись, я крепко связал наши поясные ремни, положил свою руку Шервахуну на плечо и, пропустив его вперед, медленно повел по карнизу обратно.

На площадке мы осмотрели Шервахуна. Кожа на ладонях была обожжена трением о канат и во многих местах содрана; на теле оказалось много ссадин и ушибов, но тяжелых ран не было.

Передохнув и успокоившись, мы решили снова брать препятствие. Теперь полез я, выбрав первый вариант пути. Взяв мешок, я по трещине добрался к арче, втащил наверх канат, навязал на нем узлы и, бросив его обратно, как по ступенькам, спустился по узлам вниз.

Вот и гнездо. До него всего метра полтора, но ни рукой, ни ногой не дотянуться. Подо мною зияла пропасть, от глубины ее кружилась голова, становилось страшно. Стараясь не смотреть вниз, я стал раскачиваться на веревке над бездной и, уловив момент, ухватился рукою за край площадки, подтянулся и, наконец, взобрался на нее.

Бородач спокойно лежал в гнезде. Не выпуская каната, я быстро посадил птенца в мешок, привязал его за спиной и, не теряя времени, отправился в обратный путь.

Через час я был уже с товарищами. Здесь мы не утерпели и, вынув добычу из мешка, рассмотрели пленника. Птенчик был почти черного цвета, ростом с добрую индейку. Под клювом у него торчала черная щетинистая борода, но радужная оболочка глаз была не красная, как у взрослых птиц, а коричневая.

Так был добыт первый сакал-джеру.

В сумерки вернулись мы к нашей стоянке. Отсюда довелось нам увидеть старого бородача, прилетевшего к своему опустевшему гнезду. И, признаться, мы нисколько не пожалели, что не встретились с ним там, наверху.

А. Жадан

Голоса в горах

Машина вынеслась на вершину холма. И сразу стал ясно слышен скрежет экскаваторов, снимающих слой медной руды в карьере. Впереди, возле леса, открылся как на ладони светлый город Курбнеши — молодой центр медедобывающей промышленности.

Горные цепи с побеленными снегом вершинами обступили город, отрезали его от лесов и озер соседней Люры. Где-то там, в этих горах, сейчас работают сотни молодых и сильных ребят. Они приехали из Пешкопии и Мирдиты, чтобы провести через непроходимое ущелье автомобильную дорогу. Она оживит весь край и даст в недалеком будущем возможность вывозить из Люры лесоматериалы.

А сейчас мы едем в Курбнеши. Он обосновался на правом берегу речки Урака, что сбегает к водохранилищу Ульзе. К извечному шуму реки примешивается грохот взрывов и гудение моторов — голоса сегодняшнего дня. Долина реки, совсем еще недавно пустынная и заброшенная, теперь словно притягивает к себе жизнь. Сюда едут люди из Мати и Кукеса, Дурреса и Шкодера. Едут, чтобы получить специальность горняков, монтажников, строителей и химиков. Через несколько лет в городе будет около пяти тысяч жителей.

Фабрика для обогащения медной руды, построенная здесь, — детище второго пятилетнего плана развития страны. Всего два с лишним года назад начато ее сооружение. А сейчас в новеньких цехах идет монтаж и наладка оборудования, присланного из братских стран. Инженер из Германской Демократической Республики руководит его установкой.

Людям строящегося предприятия нужно будет только следить за сложнейшими процессами очистки медной руды. Прямо из карьеров она поступит в цехи, а потом готовый концентрат с повышенным содержанием ценного металла двинется на медеплавильный завод в Рубику.

Албанец Зюбер Ллоджа уверенно посвящает нас в тонкости технологического процесса. Нет, он не получал специального образования. В начале строительства Зюбер был простым рабочим, а сейчас уже выполняет обязанности техника. Но в химико-технологический техникум он собирается поступить на будущий год обязательно.

Ночь упала на долину. Но ей не удалось усыпить Курбнеши. С холма над городом видно, как сильные руки прожекторов отогнали темноту со строительных площадок, запустили светящиеся пальцы в лес. Как и днем, ровный гул машин, повторенный горным эхом, летел над долиной.

Ачиф Тоска, албанский журналист

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №08 за 1960 год

Кто он, таинственный пришелец

Черный Отвес

С заездом в "Рай"

К молибденовым вершинам

Сады великанов и карликов

Николай Драчинский. Африка! Африка!

Прыжок вниз

Чехословакия 1960

С. Гансовский. Гость из каменного века

Вместе с ветром

Новый плот — новая надежда

Журавль - птица редкая

Дорога к морю

Первый сакал-джеру

Голоса в горах