Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №10 за 1960 год

Двухэтажная аномалия

Экспедиция «Вокруг света» в степях под Курском Мы ехали по курским степям среди моря поспевших хлебов. И вдруг перед нами возле самой дороги разверзлась пропасть... Раньше такое бывало только в эпоху геологических катаклизмов: проваливались в морскую пучину архипелаги, сдвигались горы, и глубокие каньоны оставались на месте высочайших хребтов. Мы стояли у края Лебединского карьера и с трудом верили, что вот такие удивительные явления — колоссальные разрывы недр земли — стали сейчас заурядным делом человеческих рук. В наше необыкновенное время процесс созидания принял поистине планетарные масштабы. 20 — 30 лет назад люди могли брать у природы только то, что лежало рядом — неглубоко и неподалеку: мы слизывали железорудные сливки с гор Магнитной и Благодать, тянули руку к подземным богатствам лишь сквозь узкие щели шахт. Ныне в сокровищницу Курской магнитной аномалии как бы настежь распахнуты двери: пласты известняка, глины, песка, которыми природа ревниво прикрывала руду, снесены и расчищены. Впервые солнечные лучи упали на обнаженное рыжевато-коричневое тело руды. Днем и ночью не утихают работы на Лебединском карьере: взрывы раскалывают рудные утесы, экскаваторы подбирают глыбы ковшами, и долгожданная богатая курская руда широким потоком идет по живой конвейерной ленте машин. Ветер стремительных перемен сдул ветхие домики бывшего села Лебеди — от него осталась только полуразвалившаяся церквушка, которую воспринимаешь как диковинный анахронизм среди самосвалов, экскаваторов, электровозов и высоких новых домов рабочего городка. Кто эти люди, смело ворвавшиеся в недра планеты? Свыше двух тысяч комсомольцев трудятся на Лебединском карьере. Они здесь всюду: за рычагами в кабинах экскаваторов, за баранками мощных самосвалов, у насосов, которые днем и ночью откачивают воды из недр земли, не давая им прорваться в котлован. Недаром карьер объявлен ударной комсомольской стройкой. Здесь работают люди самых разных профессий, даже морские капитаны. Об одном из них мы расскажем в нашем очерке.

Иван Сергеевич Кулинич (вы видите его на верхнем снимке) — один из тех богатырей, кто создал своими руками этот колоссальный каньон. Точнее, не руками, а фрезой мощного землесосного снаряда № 507, начальником которого он работает.

Десять лет назад он окончил Ростовское мореходное училище, мечтая на учебной скамье о дальних плаваниях, о штормах и приключениях. Но на великих реках нашей Родины как раз в те годы начиналось строительство громадных гидростанций. И по призыву комсомола Иван Кулинич встал на вахту в рубке не океанского судна, а землесоса.

Хотя на первый взгляд землесосный снаряд вовсе не предназначен для дальних плаваний, Кулиничу и его товарищам пришлось совершить на нем не близкий рейс. Когда закончилось строительство Куйбышевской станции, целая флотилия земснарядов отправилась в трудный переход по Азовскому и Черному морям к месту новой работы — на Днепр.

Море встретило неласково отважную флотилию. Налетевший шторм разметал земснаряды, один из них получил пробоину и стал тонуть. Услышав по радио сигнал бедствия, Кулинич повел свое «судно» на выручку товарищам. Их удалось спасти буквально в последний момент, когда над пенистыми водяными холмами торчала уже одна стальная штанга, за которую цеплялись обессилевшие люди...

Но остальные земснаряды успешно завершили этот невиданный переход и встали в забои Кременчугской гидростанции. А потом Кулинич со своим неразлучным 507-м перекочевал в курские степные края.

На его глазах сказочно менялся пейзаж. Сначала в степь пришли гидромониторы и мощными струями воды начали размывать верхний слой земли. Потом выемку осушили, и за работу взялись экскаваторы. Они вгрызались в твердые как гранит древние известняки.

Рядом с экскаваторами встал в забой и земснаряд № 507. Многим казалось невероятным, чтобы землесос смог работать на таком тяжелом грунте. Но Кулинич верил в своих багеров, механиков, рабочих.

И смелый опыт удался. Землесосы помогли экскаваторам быстрее пробиться сквозь толщу известняков. Ниже уже залегали пески — отличный грунт для землесосов. И тогда котлован снова неузнаваемо изменился. Он превратился в озеро, по которому плавали лодки и носились катера.

А теперь на месте озера глубокий каньон, на дне которого гремят взрывы, и экскаваторы вываливают в кузова самосвалов такие глыбы руды, что под тяжестью их автомашины приседают на своих исполинских, в рост человека, колесах.

А Иван Кулинич снова стоит на мостике своего землесоса в соседнем карьере. Это озерцо, как видите, еще не велико. Но приключения бывают и здесь. В одну из летних ночей тут произошел случай, заставивший Кулинича и его товарищей немало поволноваться.

Обрывистые берега карьера поднялись тогда уже метров на двадцать. Фреза землесоса все время подтачивала их снизу. И берега то и дело рушились в воду, поднимая волну и снопы брызг. В одну из ночей произошел такой сильный обвал, что взметнувшейся волной вырвало боковую площадку у землесоса № 507. Вырвало вместе с изрядным куском стальной обшивки. В пробоину хлынула вода. Землесос стал тонуть.

Кулинич не растерялся. Он приказал до отказа опустить раму, которая держит в воде фрезу со всасывающей трубой. Землесос оперся на нее, словно на костыль. Тем временем к борту подогнали понтоны и выровняли опасный крен. Багер Василий Кузнецов и машинист Дмитрий Переверзев по очереди ныряли в мутную воду и буквально на ощупь заткнули пробоину войлочным пластырем... ( Наутро земснаряд уже продолжал работу.

Днем и ночью гонит он по трубам пульпу — воду, смешанную с песком. Скоро карьер углубится до заветной руды, станет таким же глубоким каньоном, и тогда сюда придут самосвалы и электровозы. А Иван Кулинич со своим экипажем перекочует на новое место.

Мы узнали, что природа в курских краях приготовила немало сюрпризов. Тут несколько любопытнейших аномалий. Одни прячутся под землей, другие находятся прямо на ее поверхности. Мы так и поведем дальнейший рассказ об этих аномалиях — двумя параллельными курсами.

Курская магнитная

По пути из Курска в Белгород, у самого шоссе, стоит небольшое селение Яковлево. Селение как селение, не на всякой карте его найдешь. Но геологи непременно наносят его на все карты и схемы Курской магнитной аномалии. Для них Яковлево означает очень много. Здесь как бы началось заново открытие Курской аномалии, хотя изучают ее уже без малого две сотни лет...

Вся загвоздка в том, что изучать КМА не так-то легко. Железная руда прячется здесь на глубинах от шестидесяти метров до километра, а то и больше. А сверху — никаких признаков: зеленеют поля, цветут душистые степные травы, заливаются над ними в небесной вышине жаворонки. Бродить тут с традиционным молоточком, как многие привыкли представлять себе геолога, совершенно бесполезно.

Присутствие богатейших залежей железа в земле выдал ученым компас. И в дальнейшем магнитная разведка служила для геологов основным методом разведки рудных богатств Курской аномалии. Там, где приборы отмечали наибольшее отклонение силы земного магнетизма от нормы, там, считали, и прячется руда. Там и закладывали разведочные буровые скважины.

Пользуясь таким методом, нашли геологи Лебединское месторождение, Михайловское и другие. С каждым вновь найденным месторождением представление о богатствах КМА менялось. Но открытие, сделанное в Яковлеве, вызвало настоящую сенсацию в научном мире.

Как порой бывает, открытие это началось вроде бы со случайности. Железной руды здесь никто особенно не искал. Аномалия в окрестностях Яковлева была слабая, ее даже на карты не наносили — бесперспективный район. Искали здесь каменный уголь. Но в 1953 году на глубине свыше полукилометра бур неожиданно вошел в рудное тело. И это была настоящая, богатая железом руда.

Вот тут геологи и задумались: не прячется ли за этой случайностью закономерность? Почему богатое месторождение отличной руды не порождает сильной магнитной аномалии и так долго оставалось из-за этого скрытым от геологов? Случайно ли это?

Нет, вовсе не случайно. Это показали дальнейшие исследования в районе Яковлева.

Стало прежде всего ясно, что сильные аномалии создают залежи не богатых руд, а более бедных железистых кварцитов. Именно на кварциты натыкались разведочные скважины в местах наибольших аномалий. А залежи богатых руд прятались в недрах земли, не подавая о себе магнитных сигналов. Из-за этого и создалось ошибочное представление, будто залежи Курской аномалии состоят из железистых кварцитов.

Открытие в Яковлеве подсказало геологам новый метод разведки, прямо противоположный прежнему: искать руду не в местах сильных аномалий, а, наоборот, там, где магнитные отклонения слабее.

И тут возникли новые трудности. Слабые аномалии гораздо труднее обнаружить, чем сильные. Для этого нужны особо чуткие приборы.

Но в арсенале современной геофизической разведки есть немало и других способов заглянуть в недра земли. На помощь магнитной разведке пришла гравиметрия. Она позволяет находить рудные залежи по малейшим отклонениям в силе земного тяготения.

Однако природа не любит давать геологам легкие задачи. Вот вариометры как будто подсказывают, что в этом месте таится железная руда. Закладывают буровую скважину. Метр за метром врезается бур в толщу земли. Проходит месяц за месяцем, а никаких признаков руды не приносят колонки грунта, поднятые из скважины на поверхность.

Где же руда? А ее тут никогда и не было. Природа обманула геологов. Вариометры нащупали вовсе не руду, а совсем другие горные породы — ультраосновные или типа базальтов: они дают такие же отклонения силы тяжести, как и железные руды.

Но геолог, как следователь, может сличить показания одного прибора с другими. В землю закладываются легкие заряды взрывчатки. Включают ток, и сквозь толщу земли от места взрыва разбегаются во все стороны сейсмические волны. Их ловят чуткие сейсмографы и рисуют на длинных бумажных лентах как бы рентгеновский снимок подземных недр. Такое миниатюрное землетрясение помогает разведчикам надежно отличить железную руду от других пород. Руда отличается повышенной пористостью. В ней сейсмические волны гаснут и затухают. На сейсмограмме тогда получается в этом месте провал, и геолог уверенно говорит:

— Здесь рудное тело.

Вот так, проверяя самих себя то одним методом разведки, то другим, начали геологи «прощупывать» под землей Яковлевское месторождение. Оно оказалось громадным. Руды в нем запрятано в несколько раз больше, чем во всем Криворожском бассейне! И при этом руда отличнейшая, она содержит свыше 60 процентов чистого железа.

Пользуясь теми же методами, геологи открыли еще ряд богатейших месторождений: Гостищевское, Хохловско-Игумновское и другие. Разведочные взрывы геофизиков гремят уже южнее Белгорода, и кто знает, куда уведут геологов все раздвигающиеся границы Курской магнитной аномалии, казалось бы давным-давно открытой и обследованной?

Об этих интереснейших поисках нам рассказывает главный геолог Белгородской железорудной экспедиции Семен Иванович Чайкин. Он много побродил за свою жизнь по стране и много повидал. Разговор о геологических проблемах он может вести часами и с неугасающим увлечением. Эта увлеченность и сделала его пролагателем новых дорог в науке. И труд его недаром отмечен высшими наградами: за исследования в Атысу, в Казахстане, Семен Иванович удостоен Сталинской премии, а за Яковлевское месторождение — Ленинской премии.

Но беседовать на эту тему Чайкин не хочет. Он снова подходит к карте и настойчиво водит указкой по голубым и розовым полоскам, которыми обозначены скрытые под нашими ногами пласты руды.

— Это дело прошлое, — говорит он. — Яковлевское месторождение открыто, досконально обследовано, его пора разрабатывать. Решение об этом принято, проект составлен. Руда здесь залегает на глубинах свыше пятисот метров, ее придется брать шахтами. А со строительством их дело затягивается. Мешает водобоязнь...

—- Что мешает?

— Водобоязнь, — усмехнувшись, повторяет Семен Иванович, — странный термин, больше подходящий вроде бы к медицине.

Дело, оказывается, в том, что пласты земли, прикрывающие Яковлевское месторождение, богаты водой. Она может помешать строителям шахт. Однако у наших строителей накоплен немалый опыт борьбы с подземной водой и есть необходимая для этого техника. Да и сам «черт», оказывается, не так страшен, как его малюют некоторые геологи-проектировщики. Вокруг Яковлева было заложено несколько опытных скважин для понижения уровня подземных вод. И хотя на скважинах стоят старенькие и малосильные насосы, за несколько месяцев уровень воды опустился местами на добрых двести метров. И снижение это ощущается на расстоянии в двадцать километров — в районе уже соседнего, Гостищевского месторождения.

— Так что термин я применил правильный, — заключает Семен Иванович. — Получается действительно какая-то водобоязнь без особых оснований. А миллиарды тонн руды спят под землей. И вы только посмотрите, как выгодно ее поскорее разрабатывать.

Указка снова начала летать по карте, на сей раз по географической.

— Отличные пути сообщения, рядом такие крупные города, как Белгород, Курск, Харьков. Рядом — страны народной демократии, растущей социалистической промышленности которых нужно все больше и больше руды. Поляки вынуждены часть руды закупать у шведов, а до Яковлева ведь гораздо ближе.

Кривой Рог развивался в течение сотни лет, а тут можно за какое-нибудь десятилетие догнать его и давать по пятьдесят миллионов тонн богатой руды в год. Пусть поскорее разрабатывают, а мы в долгу не останемся. Пойдем дальше, на юг, вот сюда, на восток: я уверен, тут прячется еще немало месторождений, которые и Яковлевскому не уступят.

Указка снова перескакивает на голубовато-розовую геологическую карту и замирает возле кружочка, которым обозначен город Губкин и Лебединский карьер возле него.

— А здесь, в старом районе, где добыча ведется уже давно, разве не стоит поискать руду заново, пользуясь новыми методами, о которых я вам рассказал? Не по сильным аномалиям, а по слабым. Такие слабые аномалии уже нащупаны к северу от Губкина. Надо их как следует проверить. В 1927 году мы считали, что железистых кварцитов в Курской магнитной аномалии около двухсот пятидесяти миллиардов тонн. А теперь уверены, что эту цифру надо увеличить по крайней мере раз в сорок. Богатых же руд разведано уже двадцать пять миллиардов тонн — и эта цифра не окончательная. Она еще будет меняться, расти, и кто скажет, до каких астрономических величин?

За окном — золотистые, недавно убранные поля пшеницы. Поют жаворонки. Проносятся по шоссе машины.

У самой дороги стоит буровая вышка. Каждый день из ее ствола поднимают на поверхность земли пробы породы. Эти черные тяжелые кусочки ложатся в ряд на столе главного геолога. Бур врезался в тело планеты уже на километр с лишним. А цвет и тяжесть кернов все не меняются. Все руда, руда, руда! Неисчерпаемы богатства таящиеся под этими тихими полями.

Курская ботаническая

Хотя было еще утро и наш «газик» шел с обычной крейсерской скоростью 80 километров в час, белое пламя летнего зноя уже прихватывало лицо, руки, блестело на лбах бусинками пота. Угарный запах нагретого асфальта властвовал в тягучем, загустевшем от жары воздухе, и мы почувствовали большое облегчение, когда свернули, наконец, у Селиховых Дворов на проселочную дорогу к Центральному черноземному заповеднику.

В одном из белых домиков, уютно спрятавшихся в тени дубов и кустарников, нас встретил заведующий научной частью заповедника Виталий Николаевич Голубев. Нам повезло: Виталий Николаевич как раз собирался в степь и согласился взять нас с собой на заповедные земли.

...Мы остановились у живой изгороди из кустов желтой акации, перепрыгнули через канаву — границу, отделявшую дорогу от заповедной земли, и... застыли от изумления.

Перед нами простиралось безбрежное море трав. Куда ни взглянешь — всюду голубые, пунцовые, кремовые венчики, корзинки, мутовки, зеленые колосья, осыпанные желтой пыльцой. Вот налетел порыв ветра, качнул тонкие стебли, и цветы словно стали мерцать — угасать и вновь вспыхивать мгновенной радугой.

С низким гудением проносились мимо мохнатые шмели, жужжали над цветами пчелы, откуда-то издалека доносились свист сусликов, трели невидимых жаворонков — живые голоса степи сливались в единую, полную праздничного ликования песню, которая тихо плыла над дымящейся солнечным светом равниной.

Стрелецкая степь — ботанический «остров сокровищ» — сохранилась от древних среднерусских степей, которые катились могучими зелеными коврами от Тулы, через Курск, Белгород, Харьков — города-часовые, охранявшие русские земли от набегов кочевников.

В курской пригородной слободе с давних времен жили государевы служилые люди — стрельцы. Они владели степью, не пахали ее, берегли для сенокосов. Это помогло сохранить много ценных видов растений. В Стрелецкой степи насчитывается свыше 650 «жителей» холодного северного пояса и засушливых причерноморских равнин. Поэтому и назвали эти места Курской ботанической аномалией.

Полвека назад молодой ученый Василий Васильевич Алехин открыл для науки, обследовал и описал Стрелецкую степь. В 1935 году веками не паханные земли были объявлены государственным заповедником.

Лесостепь ставит перед наукой много интересных вопросов. Как складываются взаимоотношения между двумя извечными соперниками — лесом и степью? Лесоводам необходимо знать, с каким типом растительности вступит в борьбу только что посаженный лес, какие древесные породы окажутся наиболее жизнестойкими в этой борьбе. Важно выяснить также состав и свойства черноземов, их происхождение и зависимость от растительного покрова.

В заповеднике трудится дружная семья ученых: ботаники, лесоводы; зоолог, микробиолог, почвовед. Они изучают объективные законы природы, чтобы потом можно было использовать их в сельскохозяйственной практике. Кроме того, заповедник служит замечательной научной базой для многих университетов и научно-исследовательских вузов страны.

Стрелецкая степь... не степь

Мы двигались по степи друг за другом, погрузившись по пояс в цветущие травы. Шедший впереди Виталий Николаевич вдруг остановился у высокого пышного кустика.

— Обратите внимание на это растение. Вы знаете обыкновенную желтую люцерну, ценную кормовую культуру, которая высаживается на полях в южных районах страны. Но у люцерны есть и недостатки. Стебель распластывается по земле — ее трудно косить.

Кроме того, люцерна очень чувствительна к морозу. У этой найденной здесь формы стебель прямостоячий, и она не вымерзает даже в самые суровые холода. Это один из наших «выдвиженцев» на колхозные поля.

Ученым удалось найти в живом ботаническом музее Стрелецкой степи новые быстрорастущие формы вики, которые могут быть использованы в качестве раннего корма, замечательный вид засухоустойчивого мышиного горошка, разновидность эспарцета донского с ранним дружным цветением и плодоношением и много других ценных кормовых культур. Этими «выдвиженцами» пополняют сейчас колхозы и совхозы травостой малопродуктивных пастбищ, выбитых скотом лугов и долин.

Составляя «перепись населения» в Стрелецкой степи, ботаники обнаружили удивительные вещи. Оказывается, луговых трав здесь гораздо больше, чем степных. Сами степные растения не имеют, как обычно, периода покоя, частичного прекращения активной жизнедеятельности. Значит, не прав был В.В. Алехин, заповедные земли не степь, а скорее — остепненный луг.

Это открытие не чисто теоретического характера. Пока заповедник считали степью, для Курской области рекомендовали засухоустойчивые, менее продуктивные травы. Сейчас для травосеяния отбирают боле? «аппетитные» луговые растения, дающие к тому же гораздо больше растительной массы.

Сокровищница степи

Приближается полдень. Степь затихла в дремотном оцепенении неподвижного воздуха. Пчелы собрали взяток и улетели, реже слышалось посвистывание дроздов, умолкли жаворонки. Золотистые созвездия козлобородника сомкнулись, как створки раковины, спрятав от солнца маленькие, похожие на жемчужины венчики цветов.

Мы подошли к глубокой траншее, спустились по земляным ступенькам на ее дно.

— Вот она, наша сокровищница, — сказал Виталий Николаевич, показывая на высокую стену чернозема. — Природа создавала ее веками из отмиравших корней и стеблей растений на огромных пространствах среднерусской полосы. Нигде в мире нет такого богатства. И чтобы обильные урожаи были неиссякаемы, это богатство надо беречь. На пахотных землях черноземы теряют отдельные свои качества. Какие именно? И как их восстановить? Для этого надо, очевидно, сравнить их с первозданным образцом. Стрелецкая степь и представляет собой замечательный природный эталон, по которому проверяются нарушения и изменения в почвах колхозных и совхозных полей.

Большие работы проведены по установлению режима влажности черноземов. Многолетние наблюдения показывают, что летние осадки, как правило, не промачивают в степи почву. Они увлажняют лишь тонкий поверхностный слой. Следовательно, растения в основном пользуются запасами влаги, сохраненными степью с зимы. Отсюда ясно, какое большое значение для урожая имеет снегозадержание на наших полях.

Полутораметровые стены чернозема были сплошь пронизаны корнями растений. На первый взгляд здесь все казалось спутанным, перемешанным: корни одних растений продирались через другие, сплетались с третьими, подлезали под четвертые, чтобы попасть в крепкие объятия пятых. Можно было подумать, что идет отчаянная борьба и вот-вот услышишь дружное пыхтение борцов.

Однако, приглядевшись повнимательнее, мы увидели, что в этой сутолоке существует свой порядок. Корневые плети растений располагались на различных глубинах, имели свою питательную зону. В самом верхнем слое виднелись тоненькие мышиные хвостики корешков вероники, незабудки, крупки. Рядом — короткие ветвистые корневища степных васильков, глубже всех уходили в почву бурые шнуры зопника с шаровидными утолщениями.

Между прочим, такой же порядок мы заметили и на поверхности: растения росли ярусами, каждое занимало свой «этаж». На самом верхнем жили злаки: перистый ковыль, овсец, костры. Ниже шло пестрое разнотравье — синий шалфей, золотой крестовник, румянка; еще ниже — сизые ирисы, нежные незабудки, полустелющаяся фиолетовая вика, а у самой земли на мягком изумрудном бархате мхатуидиума лежали цветы васильков. Таким образом, до 80 видов растений ухитрялись разместиться на одном квадратном метре земли.

— Конечно, между растениями идет и борьба. Взгляните-ка сюда.

Виталий Николаевич показал на пучок коричневых корешков клевера горного. Рядом с ним тянулось корневище вейника наземного. Его ответвления уходили вглубь, ныряли под корни соседа, окружали его со всех сторон.

— У вейника наземного очень воинственный характер, — продолжал Виталий Николаевич. — Он лишает своего собрата питательных соков и постепенно вытесняет его. Поэтому дружба между этими двумя видами недолговечна. Когда мы подбираем состав травосмесей, мы всегда смотрим, устойчиво ли их сообщество.

А теперь пойдемте в лес. Я вижу, вы уже давно с тоской поглядываете на тенистые кусты.

Лес атакует

Петрин лес лежал рядом, в низине. Издали он казался плотиной, сдерживающей буйное половодье пестрого разнотравья.

Лес и степь — давние соперники. Когда-то в прошлом шумные дубовые леса бежали от самого Курска до древнего Обоянья. Позднее из-за усиленных вырубок широкие лесные пространства съежились до размеров небольших дубрав. Народ дал им поэтические звучные названия: «Дедов Веселый», «Соловьятник», «Петрин лес». Но лес не сложил оружие, сейчас он активно атакует степь, отвоевывает потерянную в прошлом территорию. Причем происходит это весьма любопытно.

Не доходя до леса, мы увидели среди цветной мозаики трав одинокие распластанные кусты. Словно бойцы, занимающие новый рубеж, они припали к земле, приготовившись сделать решающий бросок вперед. Это был колючий терн.

Если желудь упадет на поляну, он наверняка погибнет: ему не пробить толстую дернину из степных трав. Вот здесь и приходят ему на помощь кусты терна или степной вишни: они подготавливают плацдарм для наступления. Эти растения имеют корни в виде мощных горизонтальных плетей, доходящих до двух метров в длину. Они легко проходят под дерниной и дают вертикальные побеги. Быстрорастущие кусты заглушают траву, и вот на этом завоеванном пространстве под защитой терна начинает расти молодой дубок. Лес как бы делает шаг вперед, постепенно захватывая один участок степи за другим.

Чуть поодаль от леса мы заметили широкую полосу молодых дубов. Это был опытный участок полезащитного лесоразведения. Здесь росли дубки — переселенцы из 60 районов страны. Наблюдая за их ростом, ученые устанавливают, какие виды дубов наиболее жизнестойкие и быстрорастущие, какие образцы следует рекомендовать для тех или иных растительных зон страны.

В заповеднике испытан так называемый загущенно-гнездовой метод посадки, когда на одном квадратном метре высаживается сразу до 60 желудей. Испытания дали блестящие результаты. Дружная поросль дубков гораздо успешнее борется с сорняками, чем одинокие деревца.

Однако не только растения-конкуренты мешают дубовым посадкам. Страшным врагом их является майский жук — хрущ, который поедает корни и уничтожает до пятидесяти процентов молодого леса. И защита от майского жука была найдена. В заповеднике как-то заметили, что дубовые посадки не повреждаются жуком, если рядом с ними растет конопля. Она отпугивает прожорливых личинок в течение нескольких лет. Этот способ защиты успешно испытываете я сейчас во многих колхозах Курской области.

Можно было без конца слушать рассказ Виталия Николаевича о поисках, находках, открытиях ученых, работающих над проблемами лесостепи. Но уже было поздно. Багрянец вечера тихо опускался на степь. Пелена ночи незаметно затягивала равнину. Травы готовились ко сну. Устало поникли усатые злаки, стали дремотно смыкаться венчики цветов. Откуда-то доносились еще призывные крики перепелов и скрипучая песня дергача.

Сумерки спустились неожиданно быстро. Мы взглянули последний раз на степь и вдруг увидели среди темных трав тусклое мерцание. Это раскрылись белые цветы душистой ночной смолевки. Они светились во мраке, словно крохотные фонарики, стерегущие сон Стрелецкой степи.

Материалы подготовлены бригадой экспедиции: Г. Голубевым, А. Гусевым, Ю. Полковниковым

Касьянов овринг

Над ущельем стоял афганец — ветер, дующий с южных пустынь. Было очень жарко. Казалось, что раскаленная солнцем пыль, оседая, выжжет все живое вокруг. Старший лейтенант Морозов, начальник заставы, спешился и повел лошадь в поводу. Я последовал его примеру.

«Будь осторожен! — предупреждала высеченная на камне надпись. — Касьянов овринг (Овринг — участок горной тропы, который проходит по искусственным висячим карнизам, устроенным на неприступных склонах.).

— Пойдем верхней тропой, — сказал Морозов. — Она безопасней.

— Кстати, почему этот овринг называется Касьяновым? — спросил я. — Странное название для здешних мест...

— Служил у нас парень, Касьянов была его фамилия...

***

Н а «крыше мира» разгулялась непогода. За воротник гимнастерки Касьянову падает несколько дождевых капель. Бр-р! Холодные, словно лягушата. Сержант зябко ежится и набрасывает на голову капюшон. Скоро Волчья тропа, самый опасный участок пути... Он прислоняется к чинаре на минуту, самое большее на две — передохнуть и подождать отставшего товарища. Смотрит на светящийся циферблат часов. До смены наряда остается пять часов и двенадцать минут...

Отправляя его в наряд, старший лейтенант Морозов строгим глуховатым голосом сказал:

— Последний раз за время службы заступаете, Касьянов, на вахту мира по охране государственной границы.

Да, последний раз. Три года — как один день. Быстро бежит время.

Под утро, когда чуть забрезжит рассвет, он вернется на заставу, доложит, как обычно, старшему лейтенанту, что нарушения границы не обнаружено (последнего лазутчика здесь задержали одиннадцать лет назад), и сдаст старшине автомат.

Зашуршали камни. Из темноты вынырнул Кравчук. Служить на границу он прибыл недавно, и горы еще не привыкли к нему: угощали ночью ссадинами и шишками. Ходил он вперевалку, будто за плугом, говорил по-южному певуче, с тем особым лукавым добродушием, которое свойственно многим украинцам.

— В такую ночь только черти не спят, — проворчал он. — Неужто ворог через Пяндж переплыть сможет?

— Враг есть враг, — шепотом ответил Касьянов.

— А как же, — охотно согласился Кравчук, — его в двери ожидаешь, а он в окно.

Втайне Касьянов сожалел, что за три года службы не было случая отличиться, что ни разу не встретился он с врагом лицом к лицу, не зажал его мертвой хваткой своих тяжелых мускулистых рук. Что скажут те же односельчане, когда он вернется...

Они шагали по неровной мокрой тропе. Шли молча, налегая грудью на упругий ветер.

— Сейчас Волчья тропа. Не поскользнись, — предупредил Кравчука Касьянов. — Пойдешь верхней тропой, она безопаснее; я нижней, там немного... ползком надо.

Возле овринга тропа делилась надвое. Одна, узенькая, двоим не разойтись, виляла в густом кустарнике, прыгала с камня на камень, ломалась на крутых поворотах, тоненькой змейкой опоясывала отвесные стены скал, карабкалась на их гребни и осторожно, зигзагами спускалась вниз к самому Пянджу. Другая, пошире, была перекинута через гору коромыслом. Идти второй тропой было и легче и безопаснее. У кишлака тропы сплетались.

Кравчук продвигался медленно, цепляясь за выступы скал, опасаясь, как бы невзначай не разбить голову о камни. Касьянов бесшумно юркнул в кусты и пошел по узенькой тропке, которую пограничники называли «акробатическим канатом», пошел уверенно и легко.

Идти ночью по тропе в полшага шириной, зная, что рядом двухсотметровая пропасть, — занятие не из приятных. Особенно глубокой осенью или зимой, когда тропа покрывается слоем льда, а неистовый ветер швыряет в глаза слепящую, перемешанную с песком снежную пыль. Неверное движение, одна малейшая ошибка — и стремительный полет на выступающие из воды каменные клыки. Касьянов не был трусом, но когда ему приходилось идти Волчьей тропой, у него не раз замирало сердце. А когда «акробатический канат» оставался позади, оно радостно стучало, словно и правда после выполнения циркового номера.

Но он верил, что все обойдется и на этот раз. Во что бы то ни стало он пройдет и сейчас этот путь, будь тот даже в десять раз длиннее и опаснее. На протяжении трех лет Касьянов выходил победителем из этого безмолвного поединка с горами.

В самом крутом и узком месте пришлось ползти ящерицей. Окоченевшие пальцы отказывались сжимать автомат. Хотелось закурить, хотя бы раз-другой затянуться горьким махорочным дымом. И вдруг, точно почуяв беду, защемило сердце. Касьянов знал: в такие минуты, когда тобой овладевает беспричинная тревога, нельзя отдаваться нестройному течению мыслей. Если страх победит — считай, пропал! Горы не терпят трусов и наказывают их. Каждый твой шаг может оказаться последним. Нужно собрать всю волю, все мужество и решительным ударом отсечь разматывающийся клубок страха.

Внизу, скрытый туманом, гулко и протяжно клокотал Пяндж. Касьянов долго не мог привыкнуть к этой реке. Пяндж, словно необъезженный конь, дик и своенравен. Он пенится на подводных скалах, разбивается о каменные лбы, поднимает игривые фейерверки брызг и, споря с ущельем, бешено несется на простор долин, ворочая тонные глыбы. Могучая, суровая и красивая река. Она, как человек, сильно и жадно любит свободу. И горы, страшась ее дикой ярости, разжимают свои тиски, расступаются.

Увесистый обломок скалы, чиркнув рядом с головой и выбив сноп ярких искр, полетел вниз, а через несколько секунд раздался, как вздох, далекий глухой всплеск. Касьянов вздрогнул и насторожился. Зашуршали, осыпаясь, камешки. На верхней площадке, куда, поворачивая, взбегала тропа, по-видимому, кто-то был.

Своему здесь в это время делать нечего. Касьянов сжал автомат.

Может быть, ветер? Эта мысль немного рассеяла его подозрения.

Но тут он снова услышал шум падающего камня, уже ближе к спуску с площадки. Кто-то, торопясь, шел ему навстречу. Напрягая слух и всматриваясь в светлеющую муть тумана, Касьянов попятился к выступу скалы, который был от него в пяти-шести метрах и мог послужить удобным укрытием. Возможно, рассуждал он, это таджик, житель одного из местных кишлаков. Но почему он пошел не верхней, безопасной тропой, а избрал извилистый и крутой овринг? Зачем ему понадобилось в полутьме карабкаться по этим скалам и рисковать жизнью? И куда этот человек пойдет в такую рань?

Только сейчас Касьянов заметил, что небо над головой посерело. Близился рассвет. Неужели чужой? Тумак, оседая, стал нехотя отступать, цепляясь за кусты, росшие на почти отвесных стенах скал. Как из дыма, сначала неясно, огромным комом, потом рельефнее вырисовывалась фигура человека. За спиной незнакомца горбился рюкзак, в правой руке он держал толстую палку. Всем своим обликом он напоминал альпиниста или геолога. Высокий, стройный и, видно, физически сильный, он уверенно шел по узкому карнизу овринга. Незнакомец приблизился уже настолько, что Касьянов видел его лицо, совсем молодое, бронзово-смуглое и красивое.

— Стой! Кто идет? Пропуск! От неожиданности незнакомец выронил палку, и она упала в пропасть, а сам он как-то откинулся, точно его сильно толкнули в грудь.

— Свои, — ища глазами пограничника, выдавил он. И вдруг засмеялся:

— Вот дьявол! Как напугал! Из-за укрытия Касьянов видел, как беспокойно с камня на камень перебегали глаза «геолога». Левой рукой он вытер капельки пота на лбу и, все еще смеясь, исподлобья, настороженно смотрел на выступ скалы.

— Пропуск, — повторил Касьянов.

— Геолог я, заблудился. Такая ночь! Ни зги не видно.

И выругался длинно, грязно, проклиная погоду и местные дороги.

Что-то — Касьянов еще сам не знал что — в голосе «геолога» было неискренним, словно взятым напрокат. Это «что-то», нервный, срывающийся смех и бегающий взгляд «геолога» убеждали Касьянова, что перед ним не свой.

— Кругом! — скомандовал сержант и поднялся из-за укрытия.

С верхней площадки, из-за спины «геолога», хлестнуло несколько резких пистолетных выстрелов. Стреляли, видимо, из неудобного положения, и пули провизжали над головой Касьянова. Одна из них все же обожгла левую щеку.

Воспользовавшись тем, что пограничник низко пригнулся, «геолог» бросился на него, намереваясь выбить оружие. Но Касьянов почти в упор полоснул его короткой сухой очередью. Нарушитель подломился, судорожно схватил руками воздух и, потеряв равновесие, сорвался в пропасть.

Был еще второй, стрелявший из пистолета. Он следовал на некотором расстоянии за первым. Они рассчитывали, что наряд отправится верхней тропой, и столкновение было для них неожиданным. Надо найти второго!

Спустя несколько секунд рядовой Кравчук увидел, как над горами расцвел оранжевый букет ракеты. Это означало, что старший наряда ведет бой и зовет на помощь. Об этом Кравчук немедленно сообщил по телефону на заставу.

Вверху туман рассеялся. Остатки его упали в ущелье и пушистыми клочьями плыли над Пянджем. Обнажились скалы, и стала видна часть Волчьей тропы. Чтобы отрезать нарушителям отступление (Кравчуку казалось, что Касьянов завязал перестрелку с группой противника), рядовой побежал вперед. Если он не опередит врага и не займет выгодной позиции, которая запирала бы нижнюю тропу, враг ускользнет...

Треск автоматных очередей заставлял Кравчука напрягать последние силы. К своему удивлению, он бежал не спотыкаясь, ветки кустарника все время обдавали его росяным дождем. Добежав до моста, перекинутого через широкий кипящий поток, он, чуть не заплакав от досады, остановился. Мост был разрушен обвалом: обычное в непогоду явление. Переправиться через поток без веревки нельзя. Возвращаться назад и идти на помощь Касьянову нижней тропой бесполезно. На это уйдет больше часа.

Оставалось одно — взобраться повыше и попытаться найти место, с которого можно было бы простреливать тропу.

Взобравшись на скалу, Кравчук, к своей радости, увидел того» с кем вел поединок Касьянов. В пятистах метрах ниже, на площадке, возвышающейся на восемь-девять метров над нижней тропой, распластавшись, лежал нарушитель. Он отстреливался.

Кравчук прицелился. Но нарушитель, видимо для того, чтобы перезарядить пистолет, отполз ближе к скале. Пули взгрызли гранит на том месте, где он лежал секунду назад. Заметив, что площадка простреливается сверху, он, прячась за камни, стал отползать. Выстрелы прекратились. Первым умолк Касьянов. «Кончились патроны, — подумал Кравчук. — Нарушитель уйдет!»

И тут Касьянов неожиданно появился на площадке, выбежав из-за укрытия. Хлопнул выстрел.

Касьянов упал, а стрелявший, отшвырнув в сторону пистолет и взмахивая руками, стал спускаться с площадки на тропу. Сержант вскочил на ноги и бросился к нарушителю. Тот успел метнуть в сержанта камень, но промахнулся. Касьянов в два прыжка настиг противника. Повернувшись, тот ловко ударил сержанта в челюсть.

Упав, Касьянов почувствовал резкую боль в левой руке. Попробовал согнуть ее в локте — перед глазами пошли желтые круги. Понял, что ранен. Кусая губы, подполз к кромке площадки. Нарушитель, сбежав на тропу, торопливо шагал. «Сейчас мостики на овринге уничтожит, — мелькнуло в сознании сержанта, — и уйдет».

В жизни человека бывают критические минуты, когда он, видя опасность, казалось бы, не в состоянии предотвратить надвигающегося несчастья. Но мысль, как вспышка молнии, в сотую долю секунды осеняет его.

Тропа делала зигзаг, и нарушитель должен был пройти под самой площадкой. Улучив момент, Касьянов с высоты восьми метров прыгнул на него и тяжестью своего тела сбил врага под обрыв.

Поиски продолжались целый день. Но безуспешно. На вторые сутки в тридцати километрах от заставы, вниз по течению реки, нашли два изуродованных, разбитых о клыки Пянджа тела. Касьянова опознали по форме.

* * *

И полетела над Пянджем легенда о мужестве солдата, погибшего в схватке с врагом во время своего последнего за три года службы наряда. Ее услышишь во всех соседних с заставой кишлаках.

Придет время, исчезнут границы. На месте наших застав люди разных стран — сопредельных сторон, как принято говорить у пограничников, построят дворцы Дружбы. Многое изменится, и многое изменят люди. Но останется Пянджское ущелье и, как память о славных делах пограничников, скромное название «Касьянов овринг». Название, которого нет ни на одной географической карте.

Борис Поляков

Карликовый кашалот

Читатель нашего журнала товарищ Богданов К.Л. из Калуги просит рассказать о карликовом кашалоте. Выполняем его просьбу.

Давно уже люди находили в море или на берегу в полосе прибоя серые, с неприятным землистым запахом куски «морского воска» — амбры. На вид это вещество довольно невзрачно, но добавление его даже в незначительном количестве ко всякого рода парфюмерии имело неожиданный эффект. Запах духов, притираний, ароматических бальзамов становился благодаря амбре чрезвычайно стойким. Платок, смоченный такими духами, годами сохраняет запах. Самые невероятные предположения о природе этого странного вещества делали натуралисты.

Но раньше всех до сути дела добрались японские рыбаки. Они установили, что амбра образуется в кишечнике карликового кашалота (Современная наука считает, что амбра действительно образуется в кишечнике кашалотов (не только карликовых) в результате сложных химических превращений роговых клювов кальмаров и осьминогов, которыми эти киты питаются.).

В 1838 году знаменитому французскому натуралисту Бленвилю попали в руки несколько карликовых кашалотов, обнаруженных на французском побережье Атлантического океана. Они неосторожно подплыли во время отлива слишком близко к берегу и «сели на мель». Бленвиль сделал первое научное описание этого животного.

Он отметил, что карликовый кашалот окрашен в черный цвет с белой «отделкой» на брюхе, горле и нижней челюсти. Он представляет собой миниатюрную копию большого кашалота: обычная длина его всего 4 метра. Следовательно, карликовый кашалот меньше новорожденных детенышей своего большого собрата.

На «лбу» у младшего брата, как и у большого кашалота, расположены наполненные особым жиром и скрепленные сухожилиями спермацетовые мешки. Это своего рода гидравлический амортизатор, смягчающий давление воды на головной мозг во время путешествий кита за пищей в глубины океана. Там, на глубине нескольких сот метров, кашалот охотится за кальмарами и осьминогами. Добычу он хватает зубами, которые растут у него лишь в нижней челюсти.

Обитают карликовые кашалоты в тропических водах трех океанов: Индийского, Тихого и Атлантического. Но нередко они заплывают довольно далеко на север и юг. Их находили у берегов Японии, Калифорнии, Голландии, Тасмании. Но это были мертвые кашалоты — «севшие на мель». Еще ни один натуралист не видел в море живого кашалота.

Вот, собственно говоря, и все сведения об этих животных. Как видите, наши знания о карликовых кашалотах не намного обогатились за 120 лет, прошедших со времени их открытия.

И. Акимушкин

Изумруд Турфана

В 1957—1958 годах экспедиция советских киноработников совершила путешествие от столицы Казахстана Алма-Аты до китайского города Ланьчжоу. Автомобильный караван двигался через пустыни, оазисы и горы Центральной Азии. Совместно с кинематографистами Китая был снят большой цветной фильм «Под небом древних пустынь».

О том, что видели и встречали кинопутешественники на своем пути, режиссер-постановщик фильма Владимир Шнейдеров написал книгу. Мы печатаем несколько глав из нее в сокращенном варианте.

Виноградная долина

Солнце еще не выглянуло из-за вершин, а мы уже в пути. Сегодня в земледельческом кооперативе «Лэюань», что значит «Сад радости», начинается сбор винограда, и мы не хотим опоздать.

На горе стоят белые домики с яйцеобразными заостренными куполами — могильники-мазары. Из ущелья бежит река. Вокруг белеют пучками ваты плантации хлопка. Голые, без единой травинки, красные горы Хояныпань открывают вход в ущелье, забитое буйной зеленью садов и виноградников.

В садах тонут крыши домов и огражденные дувалами дворы.

Над зеленью возвышаются квадратные башни из сырого желто-серого кирпича. Кирпичи сложены так, что между ними остаются просветы, и ветер свободно продувает башни насквозь. Это сушильни для знаменитого турфанского винограда. Рассказывают, в свое время этот виноград поставлялся во дворец на стол самого императора.

Собранный виноград привозят в башни и подвешивают гроздьями на шестах от потолка до пола. Сухой горячий воздух, приносимый из раскаленной пустыни, продувает ажурные башни, впитывая всю влагу из винограда и превращая его в отличный изюм.

Всякий другой изюм, провяленный на солнце или в жарких печах, не может обладать такими качествами, как этот — высушенный пустыней. Он сохраняет блеск, вкус и аромат свежих ягод.

Издали Виноградная долина с торчащими башнями напоминает старые города в горах Южной Аравии. Но вблизи она представляет обычное среднеазиатское селение с важно шествующими по узким улочкам старцами-аксакалами в белых, под цвет бороды, аккуратно намотанных чалмах; с широким» арбами на высоких, утыканных гвоздями колесах; с нагруженными выше ушей ишаками и стайками шумливых ребятишек.

Но мусульманская патриархальность здесь только внешняя. Вопреки старым традициям нас встречает не древний аксакал, а средних лет женщина по имени Эйсин-хан. Беседуя с нами, она то и дело прерывает разговор, чтобы отдать распоряжение, подписать документ и приложить к нему печать кооператива.

Виноградную долину населяют более пяти тысяч уйгуров, ханьцев и дунган.

Они ведут наступление на пустыню, отвоевывая у нее новые массивы, превращая их в хлопковые плантации и виноградники.

Оставив машины под тенистым навесом около правления, мы следуем за Эйсин-хан по узким переулкам. Кроны деревьев, смыкаясь над головой, образуют тенистые зеленые коридоры.

За пределами селения склоны гор разделаны террасами. На их ступенях раскинулись сады. Здесь растут инжир, персики, гранаты, груши и абрикосы.

Тишину долины нарушают звонкие голоса. Это поют сборщицы винограда. Девушки — со множеством мелких косичек, замужние женщины — с парой толстых кос за плечами. Все они в ярких национальных костюмах: алые, зеленые и синие рубахи, бархатные жилеты, вышитые тюбетейки. Они знали, что мы приедем на съемку, и, наверное, специально принарядились.

Вооруженные ножницами сборщицы срезают спелые гроздья. Идет уборка поздних сортов. Через несколько дней все лозы будут подрезаны, уложены на землю и засыпаны песком, чтобы они могли перезимовать под этим теплым «одеялом».

Мы переходим с плантации на плантацию, и везде нас потчуют виноградом: очень сладким «бай-цзягань», кисловатым «хасаха» и мелким «сосок «Байцзягань» похож на лучшие сорта крымских «дамских пальчиков» — сочный, крупный, покрытый матовой нежной кожурой.

Юноши и бородатые мужчины, взяв у сборщиц наполненные корзины, идут легкой танцующей походкой, перенося их на коромыслах к дороге. Оттуда караваны ишаков увозят виноград в ажурные башни-сушильни.

...Грохот нескольких барабанов и пронзительный звук трубы, похожей на флейту с раструбом, возвещают, что рабочий день закончен. Радушные хозяева угощают нас виноградом и чаем в тени зеленой веранды, с крыши которой свешиваются огромные бутылочные тыквы.

Беседа идет о том, как крестьянам было трудно прежде, когда американцы завалили китайский рынок своим низкосортным дешевым изюмом. Виноград гнил, осыпаясь на землю. Крестьяне голодали. Их изюм никто не покупал, А сейчас они живут в полном достатке, планируют расширение посадок, мечтают о сооружении в Виноградной долине театра, асфальтированной дороги и своей гидроэлектростанции.

Со склонов Хояньшаня хорошо видно соленое озеро Боджанте. Оно находится в самой низменной части Турфанской впадины. Путь к озеру лежит через оазисы и бахчи.

Плантации хлопка и бахчи орошаются здесь только кяризной, подземной водой. Светлым неиссякающим потоком бежит она из зева пещеры. Это и есть «пасть дракона» — выход канала, проходящего под землей добрых десять километров от предгорий Тянь-Шаня.

Когда мы приехали на бахчи, сбор урожая был в полном разгаре. На земле возвышались горы продолговатых желтых дынь, прикрытые соломой на случай ночных заморозков. Выстроившись длинной цепочкой, крестьяне передавали друг другу тяжелые плоды и грузили их на арбы. Дыни были настолько велики, что ишак мог увезти в каждой из своих «бортовых» вьючных корзин лишь по паре. Турфанские дыни, как и виноград, известны на весь Китай.

Арбузы показались нам неправдоподобными. Весы засвидетельствовали это «неправдоподобие»: арбузы тянули по сорок килограммов!

Вереницы повозок движутся к Турфану. Они везут кипы белоснежного хлопка, горы спелых арбузов и дынь. Поедем и мы в Турфан.

Шумит базар

Бэй-лу — Северная трасса Великого шелкового пути — проходила прежде прямо через Турфан. Одна ее ветвь направлялась в Кашгарию, другая вела в Урумчи. Теперь новое шоссе пролегло севернее, ближе к горам, а город остался в стороне. Однако все едущее и идущее по дороге: машины, верблюды, ишаки — непременно сворачивает в Турфан.

Старый Турфан выглядывает длинной желтой полосой своих глинобитных стен из-за пыльной зелени высоких пирамидальных тополей. Это бывшая резиденция амбаня — губернатора — и его войска. Теперь цитадель пустует, крепостные ворота распахнуты настежь, а сложные защитные сооружения — лабиринты стен, рвы и башни — постепенно разрушаются.

Ворота старой крепости выходят на широкую площадь нового города. Ветер треплет на высоких шестах выкрашенную ядовито-зеленой краской сухую тыкву, похожую на пузатую бутылку с длинным горлом, и красную ленту, прикрепленную к доске с изображением расписного чайника. Это «позывные» мест, где можно отдохнуть, выпить чаю, закусить. Сюда на площадь и сворачивают верблюжьи и автомобильные караваны, следующие через Турфан.

От площади тянется на запад длинная и единственная улица нового города — главная базарная магистраль Турфана. Она почти сплошь состоит из кустарных мастерских, складов, магазинов, лавок, харчевен, ларьков и чайных. Затем улица расширяется, образуя вторую площадь. На ней стоит украшенный загнутыми кверху затейливыми кровлями буддийский храм — убежище полудиких голубей, и рядом — уйгурская мечеть с четырьмя игрушечными минаретами и сводчатыми входами.

Между храмами до поздней ночи гудит многокрасочный азиатский базар, где невозмутимо сосуществуют электрические фонари и старинные масляные коптилки, вычеканенные из гулкой меди древние уйгурские длинногорлые сосуды и украшенная пышными розами современная эмалированная посуда.

На востоке, за Старым городом, улица замыкается развалинами дворца бывшего властителя Турфана и его усыпальницей — величественной мечетью с высоким минаретом, Башней Сулеймана. Об этой башне сложено много легенд.

Город очень похож на старую Хиву. Самарканд или Бухару: те же слепые стены домов, плоские крыши, высокие глинобитные заборы-дувалы с глухими калитками. Как и в древних городах Средней Азии, по обочинам дороги тянутся арыки. О том, что мы в XX веке, сигнализирует ящичек репродуктора-громкоговорителя, передающего последние известия.

Базарная улица полна народу. Натужными гудками пробивают себе путь автомобили, груженные товарами, привезенными с востока. Раздвигая грудью толпу, мягко ступают важные, презрительно посматривающие на людей верблюды. Едут на ишаках правоверные аксакалы в белых чалмах. Медленно едут величественные старухи в белоснежных, покрывающих голову и плечи матерчатых капюшонах. Из круглых вырезов выглядывают их сморщенные лица, окрашенные солнцем в цвет бронзы.

Спелые дыни, вспоротые широкими, похожими на секиры ножами, испускают одуряющий аромат. Торговцы с затейливо выбритыми бородами громко расхваливают свои товары, продавая их по твердым ценам прейскуранта. Крестьянин-хлопкороб, могучий гигант в суконном черном халате, выбирает цветистый хотанский ковер. Это подлинное произведение искусства, разукрашенное вишневого цвета гранатами и нежно-розовыми цветками лотоса, среди которых задумчиво стоит на одной огненно-красной ноге аист.

Мимо базара проезжает свадьба: невеста — юная крестьянка с малиновым румянцем на щеках и вплетенными в волосы цветами; жених — в новом пиджаке и желтых ботинках на толстой подошве; бесчисленное количество родственников различных возрастов. Все едут в одной арбе, погружающей огромные, обитые гвоздями колеса в пушистую лессовую пыль.

Прилавки и широкие столы тесно заставлены эмалированными ведрами, чайниками и тазами — от игрушечных до огромных.

Старик примеряет китайскую шубу — тулуп с белой кожей; пионеры покупают школьные тетради и карандаши; домашняя хозяйка выбирает из мохнатой желто-зеленой горы длинный кочан китайской капусты.

Жизнь базара необычайно многоголоса. Из мечети доносится призыв муэдзина и тут же тонет в звуках веселой уйгурской песни, передаваемой по радио. У развешанных ковров примостился со своим походным мангалом шашлычник.

— Шашлык!.. Иах!.. Яхши шашлык!

Шашлык действительно хорош. Нанизанные на металлические прутки куски свежей баранины истекают салом. Размахивая веером, шашлычник продолжает истошно кричать:

— Шашлык! Яхши шашлык! Его бойко раскупают и едят, присев на землю или на застланную ковром скамью. В тени у мангала стоит мотоцикл, поблескивая никелем.

Какое удачное сочетание старого и нового: мотоцикл в древнем Турфане!

— Снимем?

— Давайте!

Оператор достает камеру. Но шашлычник не ждет. Товар распродан, железные палочки собраны. Хозяин закрывает свой мангал крышкой, надевает его на плечо, садится на мотоцикл и с ужасающим треском, неожиданным для такой маленькой машины, укатывает по пыльной улице. Оператор досадует:

— Моторизованный шашлычник!..

Ребятишки, обступив человека с крючковатым носом, похожего на разбойника с картины Верещагина, покупают книжки с картинками. Сквозь толпу пробирается дервиш — странствующий мусульманский монах в островерхом колпаке. Иногда он останавливается, подпрыгивает на месте и что-то выкрикивает. У него злые глаза, длинные, разбросанные по плечам сальные волосы. Внешность не из приятных. Может быть, это юродивый, пришедший сюда из Ирана? Но на монаха никто не обращает внимания, и он пробирается дальше.

Зато мы в самом центре внимания. Стоит только достать камеру, как вокруг нас смыкаются тесным кольцом люди, вполне доброжелательные, но невозможно любопытные. И нет никаких сил уговорить их дать нам возможность работать.

Приходится хитрить. Следующим утром на базарную площадь въезжает наша машина. Она останавливается, и шофер, заперев кабину, удаляется. Никто из находящихся на базаре и не подозревает, что в темноте душной закупоренной кабины спрятана камера и обливающийся потом оператор. Часами дежурит он у камеры, подлавливая живые сцены и картины уличной жизни.

Азиатская Помпея

Миновав базар и проехав через весь город, мы движемся вдоль невысоких, метров в 250—300, гор. Сворачиваем в ущелье и, так как никаких признаков дороги не обнаруживается, едем вверх по течению реки — прямо по покрытому галькой дну.

По обе стороны автомобиля, как из поливальной машины, распускаются веера сверкающих брызг. В них, словно на крыльях жар-птицы, вспыхивают переливающиеся радуги.

Радуги сразу же исчезают, как только мы попадаем в чрево узкого каньона, темного и мрачного. Но скоро снова вырываемся на залитый солнцем простор широкой долины. Два глубоких русла сухих рек охватывают земляной остров, похожий на корпус огромного корабля. Вершины высоких пирамидальных тополей едва достигают его «палубы». Острием ножа выступает нос «судна», отвесный, как стена, и с бортов он тоже неприступен. Так, наверное, выглядело горное плато, описанное Конан Дойлом в романе «Затерянный мир».

На ровной как стол поверхности плато можно различить руины большого города. Проводник утверждает, что это и есть развалины древней столицы уйгурского государства — города Яр-Хото.

Взобравшись на склоны ущелья, мы пытаемся разглядеть город сверху. Найти пути подхода к нему невозможно. Применить скалолазную технику тоже не удается: крюки в рыхлом лессе и песке не держатся.

Мы отчаялись попасть на остров, когда появился проводник, а с ним — чернобородый мужчина, который представился нам как хранитель этих мест. Он уселся в нашу машину и предложил ехать во двор окруженного невысоким дувалом хлопкоочистительного заводика. Заводик этот прилепился, как гнездо ласточки, у подножия острова.

Машина завернула за дувал и уткнулась в отвесную стену. И только тогда мы заметили, что в стене вырублен круто поднимающийся вверх узкий коридор. Наша машина втиснулась в него с трудом. Чиркая бортами по стенкам коридора, она медленно взбиралась вверх, окутанная облаком пыли, чихая и откашливаясь.

Выбравшись из щели, мы остановились на небольшой площадке. Перед нами лежала азиатская Помпея...

Мы оказались в мертвом городе Яр-Хото.

Он умер тысячу, а может быть, и более тысячи лет назад. Что стало причиной его смерти, неизвестно. Быть может, враги, опустошив его, увели за собой всех уцелевших жителей? А может быть, исчезла вода из рек, окружавших остров, и люди сами ушли, чтобы не погибнуть от жажды? Никто этого пока не знает.

Мы стоим под сводами огромного храма. Упавшие с потолка глыбы образовали подобие древнего жертвенного стола. Он обрызган еще теплой кровью растерзанного дикого голубя: войдя в храм, мы спугнули огромную хищную птицу. Взлетев с шумом вверх, она исчезла в широком проломе. Лучи солнца освещают храм. На стенах его сохранились едва заметные следы цветной росписи. Через арку главного входа открывается вид на вырубленную в толще земли прямую неширокую улицу, постепенно поднимающуюся вверх. Она выводит на просторную лестницу второго храма.

Крутые ступени лестниц ведут в боковые улицы, к остаткам домов и к мельнице, где можно найти обломки каменных жерновов и осколки глиняных сосудов для зерна, похожих на древнегреческие амфоры.

Печет солнце. Тихо. Мы бродим по лабиринту мертвых улиц, взбираемся на башни, снимаем еще никем и никогда не запечатленные на пленку кадры.

Почему был покинут людьми этот город, неизвестно. Но к началу X века он уже опустел, и столица Уйгурского княжества была перенесена на восток от современного Турфана.

(Окончание следует)

Владимир Шнейдеров

Конакрийское лето

В начале февраля, в самый сухой и жаркий месяц гвинейского лета, я приехал в Конакри, столицу Гвинейской республики. В Москве стояли трескучие морозы, а здесь теплый морской ветер мерно шелестел верхушками кокосовых пальм на городской набережной; в кронах громадных манговых деревьев невидимые птицы насвистывали какие-то сложные и очень непривычные мелодии; всепроникающее солнце плавило асфальт мостовых. Ветви бугенвилий, отяжелевшие от алых и розовых цветов, склоняли свои головы так, как это делают у нас ветки сирени в самый разгар лета. Итак, конакрийское лето, 1960 год.

Город невелик. Он расположен на острове Тумбо и узким перешейком соединен с полуостровом Калум, где раскинулись пригороды.

Как-то раз, когда я поднялся на крышу одного из самых высоких зданий столицы, «Отель де Франс», и взглянул вниз, мне показалось, что подо мной раскинулись джунгли, — густой тропический лес почти целиком поглотил Конакри, и за сплошным зеленым покрывалом с большим трудом можно было различить толевые и черепичные крыши домишек. Они, как маяки, сигнализировали: «Внизу город».

Пыль незамощенных тротуаров, унылые ряды однообразных, похожих на бараки строений. В тени манговых деревьев — торговки апельсинами и бананами. Переговариваясь, они чистят ножами апельсины, как у нас чистят картошку. Из-за спин женщин выглядывают курчавые головы малышей.

В одном из дворов трое ребятишек лет десяти. В больших деревянных ступах они толкут зерно. Рядом с ними шимпанзе. Зажав в лапах какой-то тяжелый предмет, обезьяна, подражая детям, делает вид, что тоже толчет что-то.

Конакри делится на ряд кварталов. И каждый из них имеет свое лицо, свои черты.

Вот один из кварталов — Бульбине. Здесь живут рыбаки. Ранним утром я часто видел, как на вырубленных из ствола дерева пирогах или на сколоченных из досок лодках они уходили в океан. Медленно исчезали за горизонтом квадратные желтые паруса.

Рыбным промыслом в Бульбине занимаются сенегальцы — уольф, выходцы из соседней Сьерра-Леоне, пришельцы из Западного Судана — бозо.

Днем на набережной, между биржей труда и рыбным рынком, мужчины — те, кто остался на берегу, — чинят сети или плетут новые в тени громадных манговых деревьев.

Стучат топоры. Это группа молодых ребят вырубает из толстого ствола пирогу. Проходит неделя-другая, и на рассвете новая пирога уже выходит в море.

Вокруг водопроводных колонок — стайки девушек. С тазами и ведрами они пришли сюда за водой и в ожидании своей очереди о чем-то спорят, смеются. Некоторые стирают белье, купают ребятишек. Эти колонки — своеобразные девичьи клубы. Здесь узнаются последние новости.

На самом берегу расположился небольшой рыбный рынок. В плетеных корзинах можно увидеть плоских квадратных скатов с тонкими и упругими, как стальной прут, хвостами, серебристо-синих мелких акул, рыбу «бонга» (ее ловят ночью, когда она поднимается со дна на поверхность), рыбу с морским именем «капитан» — ее очень любят местные жители. Только поздним вечером пустеет рынок, рассеивается многоязыкая толпа.

Перед закатом возвращаются с моря рыбаки. По голубому простору океана разбросаны золотистые пятна парусов, словно ветер гонит осенние листья. На берегу собираются рыбачьи семьи, быстро вытаскиваются на песок лодки, выгружается улов. Ночь наступает мгновенно, словно кто-то набрасывает на небо черное покрывало. Перед домами женщины зажигают керосиновые лампы. Освещенные их мерцающим пламенем, люди отдыхают от зноя, от дневной усталости.

* * *

Как возникли многие города в Африке южнее Сахары? К купцу, обсчитывающему туземцев, присоединялся священник-миссионер, который обворовывал их души. Затем для «защиты» купца и священника прибывали солдаты и чиновники, они отбирали у населения то, что не смогли или не успели прикарманить купцы и миссионеры. На базе торговой фактории, церкви, военной казармы и канцелярии колониального чиновника и возникли многие из современных африканских городов.

Так родился и город Конакри. В 1889 году корвет «Горячий» получил приказ аннексировать остров Тумбо и полуостров Калум, где уже расположились торговые фактории и миссионеры. Не заставили себя ждать и чиновники.

С тех пор вместе с ростом города богатели, становились все влиятельнее, все сильнее торговые компании. Они раскинули паутину своих отделений по всей стране, проникли в самые глухие деревни. В столице же разместились их крупные магазины, склады. Тесно связанные между собой, компании диктовали крестьянам закупочные цены, монополизировали продажу предметов первой необходимости.

Французская компания Западной Африки (СФАО), Торговая компания Африканского Запада (СКОА), компания Французского Нигера, «Шаванель и сын», «Петерсон и Законис» — эти торговые монополии долгие годы хозяйничали в Гвинее.

Родилась независимая Гвинея, но они не сложили оружия. Экономические мероприятия молодого гвинейского правительства встретили яростное сопротивление этих компаний. Опираясь на банки, они попытались взвинтить цены в деревне, сорвать установленные государством закупочные цены на основные экспортные культуры — бананы и кофе. Но это экономическое наступление закончилось полным провалом.

Однажды вечером я встретился в кафе «Перрон» со знакомым французом, работавшим в компании СФАО. Я спросил у него, не собираются ли владельцы компании менять ее название,— ведь оно звучит несколько странно в Западной Африке, где появляются все новые и новые независимые государства. Он улыбнулся.

— Насколько я знаю, вопрос этот обсуждался. Но какое это имеет значение? В Гвинее, я думаю, нам все равно не удержаться, как бы мы ни назывались, а в других африканских странах мы еще очень сильны.

Мой собеседник рассуждал трезво. Но его хозяева не хотят отрываться от гвинейского пирога. Выведенные аршинными буквами не крупнейших зданиях названия торговых монополий продолжают оставаться характерной чертой Конакри. Кто знает, надолго ли?

Вывески ливанских торговцев выглядят куда скромнее. Но встречаются их лавки буквально на каждом шагу. Как правило, многообразие ассортимента здесь самое не вероятное. В одной из лавок мне объяснили это так: торговец никогда не знает, что может потребоваться покупателю, но удовлетворить любой его запрос он должен.

За прилавком вся семья торговца — он сам занимается покупателями, жена — кассир, дети подают товар с полок. В лавке полутемно, свет проникает туда только через проемы дверей.

Первые ливанские торговцы появились в Гвинее еще в начале нашего века. Они смело открывали свои лавчонки в таких районах, куда более требовательные французы отказывались ехать. Колониальная администрация и крупные торговые компании быстро поняли, какую выгоду можно было извлечь из этих людей. Монополии превратили их в своих агентов, а администрация поддерживала ливанцев, надеясь предотвратить зарождение национальной африканской буржуазии.

Вечером на улицах города часто можно встретить этих жирных с заплывшими глазами мужчин или их жен, таких же полных, увешанных золотыми украшениями. Еще не так давно они чувствовали себя здесь если не хозяевами, то уж во всяком случае доверенными слугами хозяев страны. Теперь все чаще их лица омрачает тень беспокойства. Создание гвинейским правительством в городах государственных магазинов, образование в деревнях кооперативов, закупающих у крестьян сельскохозяйственные продукты и продающих им все необходимое, вырывает у ливанского лавочника почву из-под ног. Сплетенные колониализмом экономические тенета лопаются.

Во французских магазинах покупатели в подавляющем большинстве белые, в ливанских — белые и африканцы. На рынке покупают и продают только африканцы.

Рынок в Конакри — это универсальный магазин для бедноты. На деревянных столах под навесами грудами лежат кирпично-красные помидоры, колючие ананасы, зеленовато-лиловые плоды авокадо, оранжевые манго. В пестрых мисках — пирамиды темно-синих шаров; это индиго, которое и сейчас используется местными ремесленниками-ткачами для окрашивания тканей. Из окрестных деревень крестьяне — суссу и бага — привозят рис, выращиваемый на морском побережье, длинные корни маниока, из которого получают крахмал, бананы. С берегов рек Верхней Гвинеи — Тинкиссо, Мило, Нигера — доставляются тюки вяленой рыбы.

За столами с продовольственными товарами хозяйничают только женщины. Мужчины господствуют в другой сфере. Они продают ткани, всевозможные изделия из металла, различные украшения, лечебные травы, детские игрушки. Их столы стоят отдельно, образуя особый ряд. Я видел здесь выкованные деревенскими кузнецами топоры и мотыги — даба. И сегодня даба — основное орудие гвинейского крестьянина. Во многих районах страны еще не знают плуга.

Я был удивлен, увидев такое своеобразное «разделение труда» в торговле, и долго не мог понять, в чем тут дело. Наконец в одной из бесед с гвинейскими друзьями ситуация прояснилась.

В гвинейской деревне существует очень четкое разделение труда между мужчиной и женщиной. Так, в большинстве районов только мужчины занимаются ремеслами. Они же заняты на основных сельскохозяйственных работах — расчищают поля от кустарника и пней, выжигают траву, мотыжат землю, сеют. Женщины возделывают тапады — небольшие участки земли, расположенные вблизи жилищ. Обычно здесь сажают овощи. Согласно обычаю все то, что женщина собирает с этого участка, является ее собственностью, и если какие-то продукты семья имеет в избытке, женщина может их продавать на рынке. Вот и получилось, что женщины имеют монополию на торговлю фруктами и овощами, тогда как мужчины могут торговать всеми ремесленными изделиями, а теперь и промышленными товарами вообще.

Рынок кормит, обувает и одевает подавляющее большинство населения города. Ремесленники ищут здесь необходимые им материалы. Сейчас лето, сухой сезон, полевых работ нет и многие крестьяне едут в город на заработки. В толпе мелькают живущие в саваннах Верхней Гвинеи малинке, фульбе, приехавшие в Конакри с нагорья Фута-Джалон. Но на конакрийском рынке продают не только предметы первой необходимости.

Мне вспоминается сценка, невольным свидетелем которой я оказался. Молодой паренек принес продавать трех попугаев. Он заставлял их насвистывать мелодии популярных песенок, произносить фразы на ломаном французском языке. Вокруг него собрались любопытные, и начался торг.

Владелец попугаев требовал по восемьсот франков за каждого, ему предлагали по четыреста. Достоинства попугаев подвергались самому критическому разбору. Тогда паренек обратился к окружающим с вопросом:

— А вы знаете, почему попугаи умеют петь и разговаривать, как люди? Потому что когда-то они сами были людьми. Где же вы видели, чтобы людей продавали по четыреста франков?

В толпе засмеялись. Пожилой человек, первым начавший прицениваться к птицам, ответил:

— Если так, оставь этих попугаев себе. Не хочу на старости лет становиться рабовладельцем...

Перед зданием портового управления растет громадное дерево. Пышная крона бросает тень на всю площадь, горбатые, выпирающие из земли корни, подобно контрфорсам, поддерживают его могучий ствол. Это дерево единственный живой свидетель рождения конакрийского порта. Еще в начале нашего века от этого дерева в море шел деревянный причал, у которого разгружались первые пароходы.

С тех пор это место преобразилось. Нет больше деревянного причала. Океанские пакетботы разных компаний останавливаются у бетонных пирсов. Когда в порт заходят грузовые суда, их встречают подъемные краны всех систем и размеров. Все чаще в Конакри прибывают корабли под красным флагом. На этих судах в Гвинейскую республику приплывают наши «Волги» и «Москвичи», тракторы и различные сельскохозяйственные орудия — Советский Союз помогает гвинейскому народу крепить свою экономическую независимость.

Директор порта Конакри Ламин Туре, еще молодой человек с живым умным лицом, любит рассказывать об истории порта, его роли в жизни страны. Он всегда с нетерпением ожидает новую технику, которая поступает в порт из Советского Союза.

— После того как наша страна стала независимой, — говорит он, — многое изменилось в жизни порта. Его хозяевами стали мы, гвинейцы. Французы уповали на то, что мы развалим порт, не справимся с трудностями. Но мы сумели обойтись своими силами. Порт дает многомиллионный доход государству.

Однажды Ламин Туре пригласил меня осмотреть рудные причалы порта. Наша машина обогнула набережную для судов каботажного плавания, проехала мимо банановых складов, мимо железнодорожной эстакады и выехала прямо на рудный причал.

Слева были видны заросшие редким лесом острова Тамара и Касса. Над островом Касса время от времени поднималось небольшое желтое облачко взрыва: американо-канадская компания «Боксит дю Миди» открытым способом разрабатывает на этом острове богатейшие месторождения бокситов. Между островами и портом более чем на километр протянулась каменная лента мола, сооруженного на Отмели Осторожности.

Железная руда добывается недалеко от города — на полуострове Калум. Считают, что месторождение содержит около 200 миллионов тонн высококачественной руды. Отданное в концессию «Рудной компании Конакри», оно начало эксплуатироваться с 1953 года. Название у компании французское, но за этой вывеской стоят и английские и американские капиталы. Вывозя из страны около миллиона тонн железной руды в год, компания получает громадные барыши.

Возвращаясь из порта, я обратил внимание Ламина Туре на многочисленные железнодорожные пути, ведущие от причалов. Директор заметил, что только один путь принадлежит гвинейскому государству, остальные — собственность «Рудной компании Конакри» и компании Фриа, занимающейся разработкой бокситов. И мне вспомнилась беседа с одним из ответственных работников Демократической партии Гвинеи. Человек ясного и трезвого ума, с громадным опытом политической борьбы, он говорил мне:

— В 1957 году наш народ сумел разгромить доморощенных феодалов — племенных и религиозных вождей. Это были верные слуги французского империализма. Но на гвинейской земле продолжают оставаться более современные угнетатели — иностранные компании. Они грабят наши богатства, им принадлежат железные дороги, концессии, дома. Наша независимость станет полной только тогда, когда мы сможем освободиться и от их засилья. Это время придет!

Через несколько дней после нашего разговора я стал свидетелем исторического события в жизни гвинейского народа. Демократическая партия Гвинеи приняла решение о замене старого колониального франка новыми, национальными денежными знаками.

Одновременно было опубликовано решение о выходе Гвинеи из зоны франка. Новая гвинейская валюта делалась замкнутой — ее нельзя было свободно обменивать на иностранную валюту и вывозить из Гвинеи. Это решение нанесло серьезный удар по торговым компаниям, ранее переводившим во Францию все свои доходы. Благодаря этой реформе гвинейское правительство получило возможность контролировать внешнюю торговлю страны.

1 марта, в солнечный летний день, тысячи женщин и мужчин, юношей и стариков с волнением слушали выступление президента республики Секу Туре, который подчеркнул, что новый этап, который открывает денежная реформа, может быть, более важен, чем этап, пройденный страной после референдума 28 сентября 1958 года, когда Гвинея завоевала политическую независимость. Я вглядывался в лица людей, собравшихся на площади перед президентским дворцом, откуда транслировалось выступление Секу Туре. Старик в белом бубу, окруженный сыновьями, две девушки студентки с тетрадями в руках, группа рабочих — все они напряженно ловили каждое слово главы государства. Мне думается, что, слушая голос президента, гвинейцы рисовали в своем воображении грядущий день страны.

* * *

В последние дни апреля почувствовалось приближение дождевого сезона, местной «зимы». Тяжелые серые тучи все чаще заволакивали небо. А однажды я увидел над городом стаю журавлей. Сначала они летели, вытянувшись в прямую линию, потом перестроились клином и повернули к северо-востоку. Наверное, они летели в Россию, домой. Кончилось конакрийское пето.

В центре города установлена мемориальная доска: «Гвинейская республика — всем мученикам колониализма».

В. Иорданский

Фото автора

Фото Ю. Транквиллицкого

Незнакомая Испания

Начиная разговор об этом уголке Испании, следует оговориться, что мы подразумеваем под словом «незнакомая».

Испания — страна многоликая, пестрая. В ней много удивительно своеобразных областей, не похожих друг на друга ни природой, ни архитектурой городов и сел, ни бытом, ни даже складом характера людей.

Испанию посещает довольно много туристов, но они в основном бывают на юго-западном побережье страны. А северо-западный угол Пиренейского полуострова, где находилось древнее королевство Галисия, мало известен не только в других странах, но, как это ни странно, даже в самой Испании. Именно здесь — незнакомая Испания, незнакомая в действительном значении этого слова.

...Близится к финишу утомительное многодневное плавание. Взоры пассажиров полны трепетного ожидания. И как-то сразу, вдруг над бирюзовой плоскостью морских волн начинают вырисовываться очертания гор в нежной дымке пастельных тонов. И вот уже видны изрезанные ущельями высокие гранитные скалы, суровостью своей природы напоминающие Скандинавию. Округлые вершины с сосновыми лесами, чередующиеся с угрюмой пустотой степей; голые шхерные острова; изрезанный бухтами, увенчанный дюнами песчаный берег в белой пене неутомимого прибоя.

Можно было начать наш рассказ о Галисии с описания белых портовых городов Виго или Ла-Корунья, но на них лежит отпечаток облика больших испанских городов, и не они определяют характер этой исторической области. Если вы хотите узнать, понять и полюбить Галисию, то остановитесь где-нибудь в рыбацком поселке: в Коркубьоне, Камаринье или в Ла-Гуардии. Повсюду — у пристани, в бухтах, в открытом море — качаются рыбацкие лодки; свежий морской ветер играет в бесконечно длинных сетях; на высоких деревянных сооружениях висят пойманные каракатицы; доносится запах горелого масла, который соперничает с запахами смолы, гниющих водорослей и соленого воздуха.

Мы приехали в один из таких поселков и застали там праздник.

Кто неделями бывает в море, кто изо дня в день соскабливает с крутых утесов птичий помет или извлекает из сырых расщелин отчаянно сопротивляющихся каракатиц, тот, конечно, имеет право на короткое, но бурное веселье.

Удары колокола и треск ракет возвещают о начале праздника. Под звуки волынки и духовых инструментов, под бой барабанов гальего танцуют пасодобль.

Что случилось с гальего? Обычно флегматичные, они охвачены пламенем южного темперамента. Танцуют с упоением, радостью, удовольствием.

Но быстро проносится праздничный вихрь, наступают обычные будни. В предрассветные сумерки отправляются в море рыбаки; женщины спешат на фабрики, где приготовляют изумительно вкусные сардины в масле; эти консервы расходятся по всему миру.

Округлые гранитные купола гор, поднимающиеся на две тысячи метров, — словно маяки на пути от побережья в глубь Галисии.

Незабываемое впечатление производит прогулка в безлюдные, девственные горы Восточной Галисии. Сланцы и кварциты причудливой формы образуют острые плечи горных хребтов, вторгшиеся сюда граниты — крупные купола вершин.

По узким горным тропам можно пробраться в такие места, где все поражает своей первобытностью, где в голову приходит мысль: «Уж не так ли выглядел мир в первые дни сотворения?»

Примитивные каменные хижины пастухов кажутся здесь крошечными точками; горный ветер покачивает скудную траву, в небе — ослепительное солнце; кругом поразительно пустынно, одиноко.

Если говорить об окраске этих мест, то здесь торжествует, конечно, желтый цвет со всеми его нюансами. Это цвет колючего дрока. Внешне похожий на можжевельник, дрок цветет с небольшими перерывами в течение всего года цветет в горах даже под снежным покровом суровой северо-западной зимы. Галисия — это край рыбаков и крестьян.

В долине Мино вьется виноградная лоза. На равнинах и на террасах, устроенных на склонах гор, колышутся пшеничные и кукурузные поля. В большинстве случаев для получения хорошего урожая необходимо искусственное орошение. И надо сказать, что в сооружении оросительных каналов гальего достигли подлинного мастерства.

Когда приходит пора уборки урожая, плоды и овощи укладывают высокой горкой на двухколесные тележки, которые то и дело взвизгивают на несмазанных осях. А кукурузные початки дозревают в специальных амбарах — явление, типичное для Галисии.

В зеленых долинах огромные эвкалиптовые деревья охватывают тенью бедные крестьянские деревушки, а на востоке края растут древние каштановые рощи. Они придают паркам особую торжественность. А вот апельсиновые деревья и пальмы в городских парках и помещичьих усадьбах словно когда-то заблудились, да так и остались тут чужими, непрошеными гостями.

Основное богатство Галисии — недра земли, таящие ценнейшие руды. Несколько заводов перерабатывают олово и вольфрам. С давних пор пользуются известностью многочисленные горячие и минеральные источники Галисии. И если бы на устройство здравниц правительство отпускало больше средств, как знать, может быть, Галисия стала бы одним из курортных центров.

Долина Осера — сфера влияния католического ордена «Цистерцинсер». Монахи — весьма предприимчивые и ловкие дельцы. Так, например, в монастыре работает типография, оснащенная немецкими станками. Как видите, монахи используют «святые места» для своего обогащения.

Архитектура Галисии отличается большей строгостью, нежели воздушная готика Кастилии, восторженный «платереско» Вальядолида и Саламанки или игривая легкость южноиспанских дворцов.

Романский период оставил глубокий след в Галисии. В романском стиле построен древний огромный собор Сантьяго, а также много маленьких церквушек в деревнях.

Таков этот уголок Испании, своеобразный, строгий, незнакомый. Незнакомый еще и потому, что правительство не обращает на Галисию внимания, оно словно забыло о ее существовании. Здесь исключительно редкая сеть железных и шоссейных дорог. Удивительно слабо используется энергия бурных рек. До сих пор центр тяжести экономики падает на рыболовство и земледелие, а промышленность сильно отстает в своем развитии.

В. Карлэ

Перевод Л. Ласкиной

Кто он, таинственный пришелец?

Окончание. См. № 8 , 9 .

Часть 3, в которой изложен новый взгляд на одну старую гипотезу

Где же метеорит?

Если вы так уверены, что тунгусская катастрофа была вызвана падением метеорита, то скажите, куда же он делся, или по крайней мере укажите, где его искать?» Этот вопрос неизменно задают сторонники гипотезы ядерного взрыва во время жарких дискуссий с «метеоритчиками». Они требуют вещественных доказательств и не получая их, пробуют доказывать свою гипотезу методом от противного.

Между тем поиски остатков Тунгусского метеорита действительно не давали каких-либо вещественных доказательств.

Определить направление, в котором следует вести поиски, — вот главная задача для каждого энтузиаста, желающего разгадать тунгусскую загадку, уже полвека беспокоящую многие умы. Мы с Валентином стремились сузить и точно определить зону своих работ. Речь шла, так сказать, о меткости исследования.

Вдохновленные удачной находкой столетней лиственницы, мы с особым рвением принялись осуществлять четвертый пункт нашей повестки дня. Мы понимали, что это очень важный пункт. Требовалось выяснить возможную связь между термокарстовыми явлениями в районе Великой котловины и падением метеорита.

На стоянках у рек приходится создавать дымовую завесу от мошки.

Итоги работ экспедиции 1958 года упрямо склоняли меня к мысли, что именно термокарсты скрывают в себе куски или осколки Тунгусского метеорита.

Собственно говоря, такого мнения придерживался и Кулик, но в своих поисках он совершил ряд серьезных ошибок, о которых речь пойдет ниже.

Но прежде чем рассказать о термокарстах и теории, связанной с ними, необходимо перелистать еще несколько страничек дневника. Они повествуют, в частности, о нашей заочной встрече с новой, четвертой, самодеятельной группой, прибывшей в августе 1959 года в район тунгусской катастрофы.

27 августа. Мы идем к горе Фаррингтона. Среди окружающих котловину сопок она выделяется своей высотой. Большинство вершин в районе Великой котловины Кулик назвал именами главных искателей метеоритов. Одним из них был американец Фаррингтон. Вершина эта примечательна еще тем, что на ее макушке установлен астропункт — вышка для геофизических работ.

Забравшись на вершину горы, мы сверили находившуюся у нас старую фотографию с окружающим ландшафтом. По данным аэрофотосъемки 30-х годов, в северо-восточной части Южного болота должно было лежать довольно большое озерцо, имеющее в поперечнике около двухсот метров. Вскоре мы обнаружили это озерцо и с вершины горы наметили наиболее короткий путь к нему.

Мы довольно быстро добрались до цели. Оказалось, что с конца 30-х годов озерцо стало гораздо меньше. Теперь его поперечник не превышает 30 или 40 метров. Видно, процесс осушения в районе Южного болота довольно интенсивно продолжается.

Взяв в озерце иловую пробу, мы после долгого пути вышли на тропу, идущую от астропункта к заимке. День был ясный, солнечный. Вдруг вдали раздался стрекот мотора, и вскоре над нашими головами пронесся на бреющем полете «ЯК-12». Он держал курс к заимке Кулика, до которой оставалось полтора-два километра. Слышно было, как самолет развернулся и сделал несколько кругов над Северным болотом. Затем раздался какой-то всхлипывающий звук. Самолет улетел.

Мы недоуменно посмотрели друг на друга. Что за самолет? Не сбросил ли он вымпел? Поспешили к баракам. Но вокруг ничего не было. Осмотрели весь участок, прилегающий к Северному болоту: нет, ничего не видать. Взобрались на соседнюю вершину Эйхвальда — и опять-таки осмотр не дал результатов.

Закон падающего бутерброда

Разгадка пришла позже, после того как мы прибыли в Ванавару.

Оказывается, кроме наших трех групп, в конце августа сюда прибыла еще одна самодеятельная группа из Башкирии в составе геофизиков А.В. Золотова и И.Г. Дядькина. Они заказали самолет, чтобы сбросить пожитки около заимки и не загружать себя переброской продуктов и снаряжения. На втором заходе геофизики сбросили свой груз на облюбованную чистую площадку в районе Северного болота.

Существует шутливый закон падающего бутерброда. По этому закону падающий бутерброд обязательно должен коснуться земли той стороной, на которой масло. В полном соответствии с этим неписаным законом сброшенный груз угодил точнехонько в термокарстовое озерцо и, взметнув фонтан жидкой грязи, исчез навсегда.

Нам неизвестно, как протекала работа этой четвертой экспедиции, во всяком случае выводы, которые сделали товарищи, прибывшие из Башкирии, отличались удивительной поспешностью.

Уфимская газета «Ленинец» опубликовала статью А. Золотова и И. Дядькина, в которой они изложили свои взгляды.

Они якобы установили наличие мгновенного лучистого ожога, проявившегося, по их словам, на обширной территории; определили по углам пережженных сучков и задоринок высоту ядерного взрыва; обнаружили также в этом районе искусственную радиоактивность, доказав тем самым, что над землей взорвалось небесное тело, созданное разумными существами. Словом, за очень короткий срок они сделали ряд потрясающих «открытий»...

В то время мы конечно, еще не могли полвести итоги своей работы и работ других самодеятельных групп. Оценка наших таежных поисков учеными была дана гораздо позже, почти через год.

Всесоюзная метеоритная конференция, проходившая в Киеве в начале июня 1960 года, подчеркнула, что не все самодеятельные группы 1959 года, работавшие в тунгусской тайге, дали науке сколько-нибудь ценные сведения.

Выводы, к которым пришли А. Золотов и И. Дядькин, были признаны ненаучными. Работу томичей участники конференции охарактеризовали как достаточно добросовестную, несмотря на ряд просчетов; что касается нашей группы, то она была квалифицирована как отряд Комитета по метеоритам, работавший по четкой научной программе.

28 августа. Начались дожди. Стало холодно. Пора в обратный путь.

Не хочется расставаться с этими местами, но Валентин торопится в институт, а дорога не близкая. Уровень воды в Хушмо очень низок. Чтобы как-то обезопасить наш груз от «водных процедур», мы решили пристроить ко дну байдарки длинную доску, найденную около барака. На носу из куска листового железа мы соорудили своеобразный форштевень. Эти усовершенствования несколько утяжелили байдарку, но зато обезопасили ее от повреждения на перекатах.

9 сентября. Мы в Ванаваре. Путешествие закончено.

Мы везем с собой толстую тетрадь — дневник с записями наблюдений, спил столетней лиственницы, иловые пробы... Но наиболее ценный результат — это, пожалуй, выводы, к которым мы пришли на основе изучения термокарстовых явлений в Великой котловине.

Третье аналитическое отступление

Известно, что вблизи Великой котловины, то есть в районе предполагаемого падения Тунгусского метеорита, наблюдается множество термокарстовых воронок, тогда как на других участках они встречаются гораздо реже.

Что такое термокарстовая воронка? При каких условиях она образуется?

Термокарсты — это своеобразные пробоины в броне вечной мерзлоты. Они появляются там, где солнечному лучу удается глубже проникнуть в почву. На огромном пространстве, находящемся в плену вечной мерзлоты, довольно много участков, сложенных наносными породами. Такие участки особенно насыщены прослойками льда, которые не тают даже в жаркие летние месяцы. От солнечных лучей их защищает торфяной или моховой покров. Но как только в этом защищенном слое появляется дырка, начинается процесс оттаивания почвы, приводящий в конце концов к возникновению небольшого озерца или болотца. Это и есть термокарст. Там, где мощность изолирующего слоя невелика, образование термокарста может быть вызвано случайным нарушением торфяного покрова, например падением дерева, выдернутого с корнем. Об искусственном образовании термокарста мы говорили во второй части очерков, в главе о Куликовском кладе.

Но чем вызвано появление многочисленных термокарстовых образований на ограниченной площадке в районе падения метеорита?

На наш взгляд, ответ на этот вопрос является ключевым к разгадке тайны катастрофы.

После проведенных нами исследований в районе Великой котловины стало ясно, что вывороченные с корнем и упавшие деревья не могли разрушить здесь торфяную подушку и обнажить расположенные ниже льдистые породы. Защитный покров здесь достаточно мощный.

Усиленное развитие термокарстов не могло быть вызвано и таежными пожарами, так как на глубине 10 сантиметров от поверхности оттаявшая торфяная масса, как губка, насыщена водой.

Напрашивается естественный вывод — толчком к такому развитию термокарстовых воронок послужили удары многочисленных обломков метеорита, которые, пробив мощную торфяную подушку, глубоко проникли внутрь, обнажив насыщенные льдом наносы. При этом надо учесть, что даже небольшой обломок метеорита мог вызвать в дальнейшем развитие термокарстовой воронки, не соответствующей его размерам.

Надо сказать, что Кулик интуитивно чувствовал связь термокарстовых образований с падением метеоритных масс. Однако он считал, что величине воронки должна соответствовать и масса вызвавшего ее образование метеорита, и поэтому он пришел к ошибочным заключениям, предполагая обнаружить в наиболее крупных воронках значительные куски метеорита. Железного, как он предполагал, метеорита. Но, должно быть, обломки метеорита были невелики, и обнаружить их нелегко.

Когда экспедиция Кулика 1929—1930 годов обнаружила на дне Сусловской воронки древесный пень, то это вызвало замешательство среди исследователей. Но это явление вполне объяснимо. Пень мог попасть в воронку в результате обвала боковых стенок образования. Возможно, что если бы Кулик предполагал найти в этой воронке не гигантский кусок никелистого железа, а всего-навсего незначительный каменный обломок, то его поиски увенчались бы успехом.

Конечно, окончательные выводы о связи термокарстовых воронок с падением метеоритов будут сделаны позже, после целого ряда новых детальных исследований, но я надеюсь, что они подтвердят правильность нашей гипотезы.

На горе, Фаррингтона в 1929 году экспедиция Кулика установила вышку.

Эпилог, который может стать прологом

К тому времени, когда этот номер журнала попадет к читателю, в междуречье Хушмо и Чамбы закончится очередной экспедиционный сезон.

Этим летом в районе заимки Кулика было особенно многолюдно. По приблизительным данным в июне к месту тунгусской катастрофы собралось более 100 человек. Среди них группа молодых инженеров предприятий Москвы и студентов во главе с В. Кошелевым, метеоритная экспедиция Сибирского отделения Академии наук СССР, несколько самодеятельных групп из инженеров, студентов, рабочих, еще весной зарегистрировавшихся в Комитете по метеоритам. Нашей группе предстояло выполнить новое задание комитета.

Такое исключительное «столпотворение» в районе падения Тунгусского метеорита — явление характерное.

В многомиллионной армии туристов все чаще появляются энтузиасты, которые стремятся соединить, если можно так выразиться, романтику таежного похода с романтикой научного поиска, С каждым годом резко возрастает число тех неугомонных людей, у которых в туристском рюкзаке рядом с компасом лежит радиометр и геологический молоток. Их влекут не просто нехоженые тропы, а те тропы, идя по которым можно помочь науке. Разгадка тайны тунгусской катастрофы — одна из тех научных проблем, над которыми наряду со специалистами работают десятки любителей, посвящая им свое свободное время, свой досуг.

Самодеятельная форма научно-исследовательских экспедиций принимает все более массовый характер. Эти экспедиции могут и должны принести большую помощь науке. Поэтому очень важно, чтобы все они были умело организованы, добросовестно снаряжены и четко нацелены с точки зрения научной работы. Хорошо, когда люди отправляются в поход, окрыленные трудной научной задачей.

Но очень плохо, когда они уверены, что на каждом шагу их ожидают сенсационные открытия. Те, кто отправляется в тунгусскую тайгу, должны помнить о том, что их ожидает кропотливый сбор на первый взгляд самых незначительных фактов. И этот сбор требует определенной предварительной подготовки.

Слишком ретивая и неподготовленная погоня за открытиями может принести только вред. Для любителей легкой сенсационной наживы вход на территорию места падения Тунгусского метеорита должен быть строго запрещен.

В своей резолюции Всесоюзная метеоритная конференция считает необходимым обратиться к правительству с просьбой объявить эту территорию заказником. Все работы здесь должны проводиться только по специальному разрешению Комитета по метеоритам.

Какие же задачи были поставлены перед нами комитетом в этом году?

Прежде всего мы должны были заняться проблемой так называемых «шариков». Дело в том, что в процессе обработки почвенных проб в районе падения Тунгусского метеорита были найдены мельчайшие шарики магнитного и силикатного происхождения. Подобные шарики, размеры которых измеряются сотыми долями миллиметра, встречаются во многих районах, не имеющих никакого отношения к Тунгусскому метеориту. Часть загадочных шариков является, по всей видимости, пылевидными выбросами заводских предприятий, часть представляет, возможно, остатки космической пыли, падающей на нашу планету.

Экспедиция должна также проверить сообщение геолога Виллера, работавшего в 1949 году в долине реки Огние, притоке Ванавары. Виллер утверждал, что ему удалось обнаружить в шлихе никелистое железо. Мы решили провести повторное опробование участка и выяснить характер никелистого железа, которое может иметь и чисто «земное происхождение».

Экспедиция отправилась с намерением продолжать поиски таинственного Чургимского камня, охватив значительно большую площадь, нежели та, которая была исследована нами в 1959 году. Потребовалось и более тщательное изучение ствола срубленной нами лиственницы.

Предварительно скажу одно: новые исследования окончательно утвердили нашу поисковую группу в правильности первоначальных выводов относительно характера тунгусского феномена.

И что самое важное — наука о необычайном метеорите обогатилась новыми вещественными доказательствами. А без таких доказательств любая гипотеза выглядит спорной и необоснованной. Тунгусская загадка откроется лишь тем, кто кропотливо, не спеша с выводами, собирает и анализирует факты, не боясь выводов, идущих вразрез с его» взглядами, кто проверяет любое умозрительное предположение тщательным исследованием.

Уже сейчас находки, сделанные в 1959—1960 годах в районе Подкаменной Тунгуски, позволяют сказать: нет, космический пришелец не был межпланетным или межзвездным кораблем, как ни заманчива, как юг романтична эта теория. Это был метеорит, и мы находимся накануне окончательной разгадки его подлинной природы.

Б. Вронский

Фото автора и М. Заплатина Литературная запись А. Ефремова

Источники жизни

В Армении, среди отрогов Зангезурского хребта, течет буйная река Арпа. Особенно стремительным становится ее бег в теснинах ущелья Джермук.

«Джермук» в переводе с армянского означает «горячий». Над склонами ущелья всегда клубятся белые дымки. Это джермукские минеральные источники.

О целебных свойствах этих вод знали в глубокой древности. В ущелье до сего времени сохранились выдолбленные в породах большие ямы, где еще в незапамятные времена принимали ванны. Чудесная вода излечивала от тяжелых недугов.

Благотворное воздействие, которое оказывает минеральная вода на человеческий организм, обусловлено растворенными в ней химическими соединениями и газами. По сути дела, минеральная вода — это уже готовое лекарство, составленное по природному рецепту.

Гидрогеологи довольно хорошо изучили общие закономерности распространения минеральных вод и составили карты, на которых различными цветами показаны области возможного обнаружения источников. Так, в горных районах Закарпатья и Камчатки преимущественное развитие имеют углекислые и азотные воды, которые нередко выходят на поверхность в виде газирующих минеральных источников. Другим распространенным типом минеральных вод являются сероводородные источники, расположенные чаще всего в районах нефтяных залежей. Для равнинных областей характерны крупные артезианские бассейны негазирующих или слабогазирующих минеральных вод. На поверхность такие воды выходят редко, поэтому гидрогеологи ищут их «вслепую», прощупывают водоносные горизонты буровыми скважинами. Работа эта сложная и кропотливая.

Несколько лет назад на Черноморское побережье в район Сочи приехали гидрогеологи. Они задались целью добыть для Сочи такие же сероводородные воды, какие имеются в Мацесте. Метр за метром уходили стальные буры в крепкие породы. Пройдены десятки, сотни метров, а воды нет и нет. Геологи не сдавались. Они утверждали, что в известняках, куда к этому времени проникли буры, должна быть вода. И вот с глубины двух тысяч метров пришла сероводородная вода. После химического анализа было установлено, что сочинские воды по качеству значительно лучше мацестинских.

Разыскивать минеральные воды удобнее всего по их выходам на поверхность. Иногда они выбиваются из-под земли в виде пульсирующих фонтанчиков, порой изливаются спокойно. Даже с первого взгляда легко отличить минеральный источник от обычного родничка. У выходов на поверхность минеральных источников окружающие породы, как правило, окрашены в ржаво бурые цвета соединений железа, выпадающих из растворов, а устье источника одето в красивое желтоватое или серое «ожерелье» из травертина. Травертин — это пористая известковая порода, которая образуется при выпадении из раствора карбонатных минералов — кальцита и арагонита. Минеральный источник выдают также пузырьки газов, растворенных в его водах, вкус, а иногда и запах самой воды. Ценность источника зависит прежде всего от его минерального состава и рабочей мощности (то есть от количества литров воды, которое источник извергает за сутки).

Минеральные воды используются не только для лечебных целей. Из так называемых рассолов, сильно минерализованных вод, извлекаются йод, бром и некоторые другие ценные лекарственные вещества. Имеется и другой оригинальный способ использования сильнонагретых минеральных вод.

На окраинах Будапешта скоро будут работать буровые установки, которые по скважинам поднимут наверх горячие минерализованные воды, располагающиеся под городом. Тогда отпадет необходимость многочисленных котельных, отопительных систем, тепловых станций. Огромный город будет отапливаться одной грандиозной подземной котельной.

Минеральные родники недаром названы источниками жизни. Они ценны для нас и лечебными свойствами и возможностями широкого промышленного использования. Поисковик-любитель, обнаруживший минеральный источник и сообщивший о своей находке, окажет большую услугу геологам.

Отдел ведет С. Глушнев

Звезды Гибралтара

Солнечные блики пляшут в водах бухты, ослепительно сверкают белые паруса яхт, а сам город на фоне огромной скалы напоминает пеструю и веселую мозаику. Это Гибралтар, город-крепость, единственная, если не считать Мальты, колония на европейском континенте и одна из старейших английских военных баз на территории иностранного государства.

«Джебель-ат-Тарик» (так по-арабски называется Гибралтар) означает в переводе «Гора Тарика». Грозный предводитель арабских завоевателей Тарик-бен-Саид в 711 году вторгся в Испанию, преодолев узкий пролив, отделяющий ее от Африки. Тогда же на северном, обращенном к Испании выступе скалы был воздвигнут замок, который и теперь называют мавританским.

История Гибралтара — это история кровопролитных войн. 8 VIII веке отсюда начали свои завоевания арабы. В начале XVI века крепость захватили испанцы. Через 200 лет она была взята объединенными англо-голландскими войсками. Еще через 100 лет судьба Гибралтара решалась в морском сражении, когда у Алхесираса был разбит испанский флот. Сколько крови было пролито из-за этого клочка земли в пять квадратных километров!

Тут нет ни золота, ни нефти. Вся ценность Гибралтара в его географическом положении. Это «пробка», которая в любой момент может заткнуть пролив, соединяющий Средиземное море с Атлантическим океаном. И как ни густа зелень, покрывающая Гибралтарскую скалу, в ней без труда можно разглядеть черные провалы амбразур, откуда высовываются жерла орудийных стволов. Пушки повернуты в сторону африканских берегов. Под их прицелом пролив. Как трудно поверить, что они нужны для защиты Великобритании, туманные берега которой расположены за многие сотни километров отсюда!..

Неподалеку от порта рынок. С раннего утра с корзинами за спиной спешат туда продавцы овощей, фруктов, рыбы, колючих средиземноморских омаров. На рынке мы разговорились с несколькими испанцами.

До полной нищеты довел этих людей кровавый диктатор Франко. Чтобы как-то прокормить семью, они вынуждены искать работу в Гибралтаре. Живут они за узкой нейтральной полосой, в городке Ла-Линеа. Полчаса хода, но это уже Испания.

— Для туристов Испания — это тореадоры, кастаньеты, замки времен Дон-Кихота, — сказал один из них, — для нас это голод и бесправие, тюрьмы и безработица...

Сворачиваем с Мейн-стрит и сразу попадаем в лабиринт узких улочек. Тут, наверное, не разъедутся даже два автомобиля. А это уже не улица, а просто лестница. Забираемся все выше и выше. Кончаются дома, мы шагаем по шоссе. По обе стороны от него — густые заросли акации и алоэ. Иногда зеленую стену рассекает узкая тропинка. Но тут же предостерегающая надпись: «Вход строго воспрещен! Военная зона!»

В зале ожидания морского порта мы видели много красочных плакатов и проспектов, на все лады расхваливающих красоты Гибралтара. Смеющаяся макака кричала с рекламных щитов: «Посетите Гибралтарскую скалу! Это единственное место в Европе, где на воле живут обезьяны. Прилетайте! Приплывайте! Приезжайте!» И вдруг «вход строго воспрещён». Но в конце концов мы только гости. Пусть уж местные макаки уличают туристское бюро в фальшивой рекламе.

Отсюда хорошо видны Гибралтарский залив, корабли в гавани, казармы и бастионы крепости. В цемент высоких каменных заборов воткнуты осколки битого бутылочного стекла. Такая «оборона» кажется особенно смешной рядом с орудийными стволами, торчащими из амбразур, и огромным бетонированным полем военного аэродрома.

Спускаемся вниз. Полдень. Жарко. Поубавилось людей на улицах. Закрылись магазины. Только вот этот неунывающий старик продолжает свою торговлю «счастьем». Но и на лотерейные билеты сейчас мало охотников. Куда больше народу у стоек маленьких баров. В такую жару приятно выпить бутылочку прохладительного напитка.

В западной части городка улицы шире и ровнее. Тут в так называемом «Монастыре» и находится резиденция «всесильного» губернатора. В прошлом это действительно старинный францисканский монастырь.

...Короткие сумерки быстро сменяются темной южной ночью. Кое-где вспыхивают огни неоновых реклам. Железные жалюзи опускаются на витринах магазинов. Окончен рабочий день. Группы испанских батраков бредут к границе. Над их головами со свистом проносятся реактивные истребители. На Мейн-стрит этого свиста не слышно. Из раскрытых дверей дансингов и баров слышатся то звуки джаза, а то перезвон испанской гитары, и грустный напев ее прерывает порой пьяный гогот солдат.

Мы отправляемся домой, на корабль. Черная вода плещется о борта шлюпки. Ожерелье звезд зажгла ночь над Гибралтарской скалой. Тишина и мир вокруг.

Но там же, над скалой, горят и другие звезды: красные сигнальные фонари на верхушках радиомачт, словно красный светофор зажжен тишине и миру. И хотя знаешь, что крепость эта живет уже больше тысячи лет, невольно думаешь о том времени, когда она отживет свой срок, как и все другие военные крепости.

Я. Голованов

Над нами лед

Это не так уж сложно — спуститься с аквалангом под лед. Вначале вы надеваете шерстяное белье, потом — гидрокостюм, который в сочетании с ластами делает вас похожим на лягушку, навьючиваете баллоны, выбираете полынью — ив воду. Погрузившись, старайтесь не думать о том, что над вами толща зеленоватого льда и что в баллонах может иссякнуть воздух. От волнения вы начнете дышать чаще, усиленно расходуя запас воздуха. Думайте, что над вами колышутся теплые волны. Не теряйтесь и в том случае, если окажется, что вы потеряли свою полынью — спасительное окно в мир воздуха и света...

Мы, спускаясь под лед, старались следовать всем этим советам, и, надо сказать, получалось неплохо. Особенно если учесть, что работать приходилось за Полярным кругом и температура воды подо льдом в соответствии с известными законами физики не превышала одного градуса тепла.

Тепла?.. Возможно, для теоретика показания ртутного столбика, поднимающегося чуть выше нуля, и называются теплом, но у нас, аквалангистов, ломило зубы от этого тепла, а судороги порой сводили тело. Впрочем, рабочее бодрое настроение никогда не покидало нашу группу.

В мае в Кандалакшском заливе Белого моря начинается нерест беломорской сельди. При каких условиях происходит нерест? Кто из хищников уничтожает икринки и саму сельдь? Велика ли плотность икры непосредственно после нереста? Для того чтобы ответить на эти вопросы, крайне интересующие промысловиков, сотрудники Карельского филиала Академии наук СССР пригласили нас, спортсменов-аквалангистов Московского высшего технического училища имени Баумана, на берег Белого моря.

Разумеется, мы никак не могли обойтись без киноаппарата. Научную работу надо было подкрепить живыми иллюстрациями. Собственно говоря, съемки подводного фильма мы считали своей первой задачей.

Мы плавали по двое. Так было безопаснее. Первое время рыба пугалась нас: неведомый друг внушал ей больше страха, чем знакомый враг. Но постепенно она привыкла и потом не обращала на аквалангистов внимания.

Вскоре мы увидели, как мечет икру беломорская сельдь. Рыба устраивает в воде какую-то невообразимую оргию, как бы приветствуя стремительной пляской весну и солнце. Косяк то рассыпается, то собирается, кружась почти на одном месте. После того как стая переместится, долго висит в воде оставшееся серебристое облако чешуи и блестящих, как янтарный бисер, икринок. Икринки, спускаясь на дно, оседают на нитях зостеры — подводной травы, напоминающей луговую осоку. Одна икринка прилипает к другой — и словно распускается на стебле оранжевый цветок.

Конечно, снимать под водой, тем более в условиях холодного Белого моря, не просто. Негнущимися от холода пальцами операторы заводили аппарат... Для перезарядки нашей «кинопушки» то и дело приходилось подниматься на лед, на пронизывающий ветер. Нередко подводило нас и освещение — солнечные лучи с трудом пробивали ледовый покров.

Но, несмотря на все трудности, нашей группе удалось отснять подводный фильм в две тысячи метров!

Мы обследовали все уголки нерестилища близ мыса Левин Наволок, нанесли на карту гроты и расщелины, подводные долины и утесы. Чтобы узнать плотность икры на дне, приходилось отмерять площадку в квадратный метр и поднимать на поверхность верхний слой ила вместе с растительностью. На одном метре мы насчитывали по 600—800 тысяч крохотных, вдвое меньше конопляного зерна, шариков. Иногда счет доходил до миллиона!

Если бы из каждой икринки вырастал малек! Но в море очень много любителей икры — как, впрочем, и на суше... Икрою сельди лакомятся крабы, бычки, камбала, треска, да и самцы самой сельди. А стоит мальку появиться на свет — ему уготована жизнь, полная тревог и опасностей. Вот мы и присматривались к этим опасностям — возможно, в будущем ихтиологи смогут как-то обеспечить «охрану» сельди во время нереста.

Один из аквалангистов, Саша Гневно, был свидетелем подводной драмы. Он плыл за косяком отнерестившейся сельди. Косяк, ведомый сильными и опытными вожаками, ловко обошел рыбачью сеть и спокойно направился вдоль берега к морю. Вдруг в гущу сельди молнией врезалась крупная треска. Косяк не ожидал нападения и рассыпался. Треска металась, как волк в отаре овец, пожирая одну селедку за другой. Разгоряченная кровавым похмельем, хищница не заметила быстро приближающегося аквалангиста. Она увидела его в последний момент и метнулась прочь. Но стрела подводного ружья нагнала ее.

Александр отыскал во льду полынью и вынырнул на поверхность со своей добычей. В желудке трески мы обнаружили двадцать селедок, погибших за какую-то минуту.

Обычно сельдь сплачивается в плотную монолитную массу — тогда ей не так страшно нападение подводных хищников. Инстинкт самосохранения по-разному проявляется у каждого из жителей моря. Мы видели «харакири», к которому прибегает голотурия — беломорский трепанг. Чтобы сохранить жизнь в момент сильной опасности, голотурия калечит себя, выбрасывая внутренности. Хищник пожирает их, а изможденная голотурия остается жить. Вскоре она восстанавливает утраченные органы пищеварения. Потрясающая способность регенерации!

День проходил за днем. Лед крошился под ногами, и мы уже на берегу надевали маски, готовые сразу же уйти в воду, если провалится под ластами шаткий голубой настил. Недели через две после нереста мы стали замечать в икринках маленькие черные точки. Это зарождалась жизнь малька. Крохотные точки — его глаза, которые, начиная с этого момента, должны зорко различать тысячу опасностей.

Заканчивалась программа наших наблюдений. Благодаря аквалангу мы стали свидетелями нереста беломорской сельди. Ученые получили от нас дневники, фотографии и подводный фильм...

А. Рогов

Фото автора

Когда зима спросит

Июньские лыжники

Это произошло в деревушке Чардаки, неподалеку от озера Аги Гёл. Под вечер мы остановились здесь, чтобы купить свежего хлеба, немного фруктов и арбузов — наш постоянный запас непортящейся воды. К машинам сбежалась половина деревни, чтобы узнать, кто мы такие, откуда и куда едем, нравится ли нам в Турции. Немного бы мы смогли рассказать жителям, если бы по нескольким чешским словам какой-то старик не понял, что мы говорим на языке, близком к русскому. И он начал говорить по-русски. Он сказал, что научился этому языку в плену, куда попал во время первой мировой войны. Да, старик неизмеримо вырос в глазах всей деревни — ведь он был единственный, кто мог с нами разговаривать. Много рассказал старик о своих военных приключениях. Это был удивительно смелый человек; и хотя он видел, как экипаж серо-зеленого джипа незаметно смешался с толпой любопытных, он сказал на прощанье: — Русские были и остаются сильными. А без американцев мы бы обошлись. Впрочем, навеки они у нас не останутся...

Некоторое удивление, с которым мы пожали старику руку, вероятно, было вызвано тем, что эта фраза его звучала совсем не так, как иные передовицы турецких газет.

В 1948 году, когда Соединенные Штаты вступили в брак по расчету с Турцией, приданое американской невесты составляло довольно крупную сумму. Правда, точных цифр узнать не удастся, вероятно, никогда — они считаются военной тайной, хотя открыто приданое преподносится как экономическая помощь. Но говорят, что сумма эта приближается к двум миллиардам долларов. В соответствии с генеральным планом НАТО Турция должна была стать стратегическим закромом североатлантических союзников. Здесь должно было выращиваться много пшеницы, ячменя и сахарной свеклы, сельское хозяйство должно было быть механизировано, должны были быть построены элеваторы для зерна.

На деле же сельское хозяйство оказалось совершенно заброшенным.

Правда, современных зернохранилищ мы увидели в Турции довольно много: в Измире, южнее Анкары, в Черикли, вблизи Кайсери и в Мерсине, но нам сказали, что элеваторы эти построены для военных запасов. А вот первые зерновые комбайны мы увидели возле самой Анкары. Чтобы их сосчитать, хватило бы пальцев на одной руке. Зато повсюду в стране, через которую мы проезжали как раз в период жатвы, мы видели допотопный способ обмолота, который ничуть не изменился с тех пор, как над этой страной повеял первый ветер.

Сжатый хлеб складывается на полях в низкие круглые стога; и когда на ниве задует ветер, начинается обмолот. Зерно разбрасывают вокруг стога, затем в молотилку запрягают пару коней или коров. Молотилка — это две деревянные доски, загнутые спереди на манер лыж. Турецкий летний лыжник, однако, не смазывает свои лыжи, а, напротив, старается сделать их как можно более шершавыми — ведь значительная часть поверхности доски является одновременно и огромной теркой и резаком. В продольные пазы всажены острые камни, которые во время движения лыж мелко нарезают солому и вылущивают зерно из колосьев. С утра до вечера движется эта парная упряжка вокруг стога, кони или коровы как заведенные ходят вокруг, а на лыжах все время меняются возницы. Так работают не только мужчины, но и женщины с грудными детьми, которых они тут же баюкают, кормят. На смену им приходят более взрослые дети, которые порой работают с букварем в руках. Более сообразительные кучера пристраивают к лыжам простенькое сиденье, чтобы во время работы у них не болели ноги.

Но самую удивительную молотилку мы видели неподалеку от Эфеса: в средневековые лыжи с каменной теркой был впряжен... трактор.

И еще одна жатва...

Сворачиваем на одно из трех шоссе, пробивающихся от моря на анатолийское горное плато. Круто и смело карабкается оно вверх. Вскоре его охватывают со всех сторон великолепные сосновые леса, какие украшали несколько веков назад почти всю страну. Сегодня имеется немало доказательств того, как хищнически вырубались леса в султанской Турции. Когда же султанам показалось, что этак не мудрено всю страну превратить в пустыню, они запретили дальнейшую вырубку и с еще большим остервенением принялись уничтожать леса в покоренных ими Болгарии, Албании, Боснии.

Турецкий способ хозяйствования в лесах жив и по сей день. Около Аксеки едем лесом, в котором добывают смолу. Надрезы на стволах глубокие; местами они опоясывают весь ствол. Некоторые деревья стоят, наклонив друг к другу вершины и только чудом удерживаясь в вертикальном положении, у других крона уже отвалилась, остались лишь изуродованные культяпки. Кое-где сосновый лес вырублен начисто. Прогалины заросли травой и колючками, воды нет. Нам пришлось проехать целых сорок километров, прежде чем мы встретили у дороги источник.

В пятидесяти километрах от Аксеки лес исчез совершенно. Здесь царство засухи. Выжженная степь, в которой лишь кое-где торчит несколько пожелтевших стеблей. Это пшеница.

По каменистой земле бредет несколько человек — видимо, семья. Чуть дальше — вторая, третья. Мужчины, женщины, дети с серпами в руках подрезают редкие стебли. Тщательно складывают они каждый колос — это голодный урожай гор. Собрали ли люди здесь то количество зерна, что весной бросили в землю?

Речь льется, вода пьется

Турки — удивительные люди. Без долгих предисловий скажем прямо: мы их полюбили.

Для того чтобы турок полюбить, нужно прежде всего избавиться от всевозможных пугал, которые турецкие власти подсовывают туристам в виде всякого рода запретов. Потом надо избавиться от укоренившихся в умах европейцев представлений о кровожадных турках с ятаганом в руке и кинжалом в зубах, вихрем несущихся через пылающие селения и города и срубающих головы «христианским собакам».

Так вот, таких турок в Турции вы не встретите.

Зато вы встретите здесь людей безгранично гостеприимных и добросердечных.

Внешним проявлением уважения к пришельцу было в свое время предложение выпить чашку кофе. А поскольку сегодня страна, которая прославилась добрым кофе, которая приучила мир к понятию «турецкий кофе», не имеет денег на подобную роскошь, то символом гостеприимства стал чай.

Чай предложит вам посторонний человек, с которым вы только что вступили в разговор. Ни слова не говоря, вам принесут чай в пузатых чашках, своими очертаниями напоминающих сплюснутую восьмерку, и поставят на прилавок книжной лавки, в которую вы зашли мимоходом. Вам подадут его и в парикмахерской, чтобы быстрее прошло томительное ожидание в очереди. В любое время, утром и вечером, среди прохожих снуют мальчишки с подвешенными за шею на цепочках медными подносами, на которых всегда стоят чашки с чаем.

Мы ехали из Измира в Кушадасы. Перед Сельчуком увидели первый в этом году цветущий хлопчатник и остановились, чтобы сделать снимок. Мы тщательно осмотрели хлопчатник, сравнили его с аргентинским, египетским и перуанским и решили взять щепотку земли в качестве образца для бактериологического анализа в Пражском биологическом институте. Мы насыпали землю в хлорвиниловый мешочек, как вдруг откуда ни возьмись в двадцати метрах от нас появился человек с ружьем.

— Ребята, давайте бросим нашу затею, не хватает еще, чтобы из-за пятидесяти граммов земли нас здесь пристрелили! — сказал кто-то из нас, и мы повернули к машинам.

В это время человек положил ружье на землю и, перепрыгнув через канаву, помчался куда-то в поле. Мы ничего не могли понять. Кто он? Сторож? Зачем же он охраняет хлопок, который только начинает цвести? И почему он убежал? И зачем он оставил ружье? Но вот он машет нам, увидев, что мы садимся в машины, что-то поднимает с земли и бежит к шоссе.

Он принес два огромных арбуза, сунул по одному в каждую машину, улыбнулся и сказал:

— Это вам.

И отправился за своим ружьем. Он охранял арбузы.

Иной путешественник считает, что на Востоке его всюду окружают нечестные люди, которые всячески стремятся его обмануть. Такое представление связано с нищетой в некоторых странах Востока, но в основном оно возникло благодаря особого рода литературе и кинофильмам, отвечающим потребностям колонизаторов. Мы считаем своим долгом опровергнуть эти представления.

Во время путешествия обычно где-нибудь что-нибудь забываешь. Мы часто забывали зубные щетки, карандаши, а то и фотоаппараты. Забытую вещь нам всегда возвращали.

В Бергаме к нам прибежал один из посетителей чайной, расположившейся прямо на улице. Он увидел, как во время съемки у Мирена из петлицы выпала розочка, которую тот только что получил в подарок от продавца персиков. Он собственноручно вставил цветок Миреку в петлицу и вернулся допивать свой чай.

Лабиринты в швейцарском сыре

В тот день мы ходили охваченные нетерпением, не зная, на что сначала навести объектив. Не потому, что это чудо природы в Каппадокии — всемирная редкость, и не потому, что тот, кто был в Турции и не заехал в Гёрем и Ургюп, не может утверждать, что видел Турцию.

Каппадокию, безусловно, можно отнести к произведениям искусства. Именно в этих местах, в каньонах, склоны которых покрыты виноградниками и абрикосовыми садами, природа решила создать гигантский лабиринт из песчаных конусов, башен, замков, перемешать все это причудливыми горбами и разбросать их так, что человека все время охватывает неодолимое желание отыскать уголок еще лучше, изощреннее. К счастью, ни в одном из путеводителей мы не нашли ни единого упоминания о том, как велик этот лабиринт, на сколько километров он раскинулся, как до него добраться и каким образом выбраться. Карты довольствуются лишь перечнем названий: Гёрем, Ургюп» Ючгисар, Ортагисар, Мачан. И все. Выбирай любой пункт и ищи...

Солнце» дожди, ветры и снега обработали эти туфовые холмы так, что они стали совершенно гладкими. Местами они ослепительно белые, в другом случае — желтовато-кремовые, а порой цвета охры. Издали они напоминают процессию Ку-клукс-клана, а вблизи огромный кусок швейцарского сыра с пустотами, дырами, пещерами, пузырями, трубами, коридорами. Кое-что создала природа, что-то — творение рук человека. Он углубил первоначальные пещеры, расширил их, украсил — и получились в скалах спальни, мастерские, склады зерна, часовни.

Кроме продавца билетов, в Гёреме никто не живет. Это мертвый город. Зато в двух километрах от него находится селение Мачан, раскинувшееся вдоль русла высохшей речки. Окрестности оскалились моржовыми клыками — это туфовые конусы, а между ними люди возвели свои жилища. В некоторых клыках вырублены винтовые лестницы, по которым жители поднимаются на причудливые туфовые балконы.

Над Мачаном находится селение Ючгисар. В переводе это

значит: «Три замка». И в самом деле, это замок из швейцарского сыра, сказочный до того момента, пока не приблизишься к нему. Вблизи он вдруг теряет свою сказочность, а ведь ради нее мы пробивались к нему по головокружительным серпантинам...

В парафиновую белизну строений «Трех замков» вкраплено бесчисленное количество оранжевых прямоугольников и квадратов. Дело в том, что в Ючгисар мы въехали в то время, когда абрикосовые сады принесли богатый урожай. Центнеры золотистых плодов перекочевали на крыши домов. Каскадами ниспадают сушильни в глубокий каньон, напоминая какой-то сказочный восточный город, крыши домов которого покрыты массивными плитами золота. Но это ощущение сохраняется лишь до той минуты, пока вам не удастся увидеть эти сушильни вблизи. Они кишат сотнями мух. прилетающих на сохнущие абрикосы из сточных канав и помойных луж, текущих посреди кривых улочек.

Яйладаг и вещий сон

Сегодня Роберту приснился вещий сон. Снилось ему, будто мы уже побывали в турецкой таможне и что досмотр заключался в том, что таможенники только снисходительно махнули рукой.

— Вот увидишь, все будет совсем наоборот. Вот если бы тебе, скажем, приснился гроб или, например, похороны...

Вот до чего дошли! Таможенники превратят нас в суеверных баб.

Тем временем дорога опять незаметно прокралась в горы, солнце склонялось все ниже и ниже, вот его уже прищемил силуэт горы. День кончился. Возле дороги стоит чабан. Он опускается на колени, чтобы помолиться аллаху. На нас он даже не взглянул.

К шоссе прижались крошечные плантации таоака. Между фиговыми деревьями натянуты веревки, на которых сушится табак, ветер зло раскачивает их.

В подобном же вихре мечутся наши мысли, проносится вся цепь событий с момента вступления на территорию Турции. В памяти еще свежи воспоминания о строжайших запретах, об эстафете джипов сопровождения с непрерывно меняющимися номерами машин, о наполненных драматизмом часах в анкарской таможне, где у нас хотели конфисковать машины, потому что в них были радиостанции.

Вот за тем поворотом кончается Турция, там селение Яйладаг. В таможне должен быть сверточек с двумя тщательно упакованными кристаллами. Они — мозг радиопередатчиков. Торжественное опечатывание и подробный протокол на турецком языке — таково было завершение бурных восьмичасовых переговоров в анкарской таможне. В дверном кармане лежит копия этого протокола, мы вернем его и получим назад кристаллы...

Вот и Яйладаг. На платанах развешаны керосиновые лампы, придающие утихшему селению волшебный налет интимности. Никаких шлагбаумов. Нас останавливают двое полицейских, приглашают в скромно обставленную комнату, в которой на столе горят две керосиновые лампы. Они проверили дату нашего вступления на территорию Турции, срок действия виз, списали номера паспортов, поставили печати на описи...

Все в порядке, благодарим. Таможня чуть дальше, по правой стороне.

Таможенники отправляются за начальником. Он уже ушел спать. Затем открывают канцелярию в первом этаже деревянного здания, зажигают лампу. А вот и шеф таможни со своим заместителем. Они в некоторой растерянности. Спрашивают, не запечатано ли у нас что-нибудь в машинах. При этом делают вид, что речь идет о чем-то пустяковом.

— Совершенно верно, радиопередатчики запломбированы. А в столе у вас должна лежать картонная коробочка и в ней два кристалла.

Таможенники вздохнули с облегчением, лица их прояснились. Да, действительно, в столе лежит картонная коробочка. Вы хотите вскрыть ее сами или это должны сделать мы?

Спустя десять минут все формальности были завершены.

— Вот ваши кристаллы, распишитесь в их получении, — говорит шеф таможни и подает нам их, словно это не кристаллы» а каштаны, только что вытащенные из огня.

Бегло, словно стыдясь, они заглянули в машины, посмотрели, целы ли пломбы, и протянули нам на прощанье руки.

— Все в порядке, можно ехать...

Они провожали нас еще километров пять к мачте, на которой днем развевается турецкий флаг. На левой обочине дороги стоит столб с гербом Объединенной Арабской Республики.

Когда сопровождавшая нас машина исчезла в темноте, мы все в один голос произнесли:

— Отныне Роберт — признанный пророк экспедиции!

И. Ганзелка, М. Зикмунд Фото авторов

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №10 за 1960 год

Двухэтажная аномалия

Касьянов овринг

Карликовый кашалот

Изумруд Турфана

Конакрийское лето

Незнакомая Испания

Кто он, таинственный пришелец?

Источники жизни

Звезды Гибралтара

Над нами лед

Когда зима спросит