Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1960 год

Таежные встречи

Сейчас мало путешествуют пешком. Экспедиции отправляются в путь на автомашинах, вездеходах, катерах, вертолетах. Век техники неизмеримо расширил возможности исследователей. В самом деле, далеко ни уйдешь на своих двоих!

Собираясь на Северный Урал, я тоже рассчитывал на путешествие по малоизведанной реке Пелым на моторной лодке. Но, совершив первую пробную поездку, решительно отказался от этого намерения. За два дня я совершенно оглох от рева подвесного мотора, пропах бензином и ничего толком не увидел.

Нет, бог с ней, со скоростью! Лучше пройти меньше, но зато увидеть, как осторожно пробивается робкий солнечный луч сквозь вековую чащу, как осторожно выходит на звериную тропу лось. И что там ни говорите, а нет лучшего пути, чем нехоженая тропа...

Дороги, которые мы выбираем

Незнакомые названия географической карты всегда звучат для меня как зов издалека. В самом деле, разве не тянут в дорогу такие надписи на карте, как Полуночное, Лямляпауль, Юрты Собянина, озеро Пелымский Туман... Сколько увлекательного и интересного они обещают!

Выбираешь на карте край, где деревушки и поселки подальше отстоят друг от друга, и говоришь себе: «Вот тут непременно надо побывать, и тут, и тут...» Потом соединяешь выбранные пункты одной линией — и маршрут готов.

Но жизнь обгоняет картографов. И нередко на походной карте появляются карандашные пометки, отмечающие стремительный бег наших дней. К примеру, если верить последним крупномасштабным картам и описаниям Свердловской области, то от поселка Бурмантово начинается нехоженая тайга. А когда мне довелось побывать в тех местах, оказалось, что лесозаготовители уже проложили здесь лежневые и узкоколейные дороги. Вдоль узкоколейки на соснах сидят тетерева. Дороги уже вгрызаются все дальше в вековую чащу. Они несут в глухомань новую жизнь.

Лицо тайги

Каждый край имеет свое лицо. Северный Урал — край суровый, неласковый и угрюмый. Глухой чащобой встает тайга перед путником. Корни, перепутанные и узловатые, хватают за ноги. Ветви деревьев сомкнулись в крепком пожатии, чтобы легче было бороться со злыми зимними ветрами.

А то редколесье пойдет, чахлые болотные сосенки. И вдруг неожиданно оборвется лес, и вот перед тобой болото, кочковатое, сплошь усеянное кровяной клюквой. За болотом спящее озерцо встретится. Темная стоячая вода. И стоят там, в глубине, зарывшись в зеленую тину, жирные караси.

Чем дальше на север, тем ниже лес, больше кустарников. Кривые, искалеченные ветрами и морозами деревца жмутся к земле, предчувствуя, что злая зима не даст им доцвести. Снег в этих местах нередко выпадает еще на зеленые листья.

Мы идем с охотником-манси Урсуем берегом реки Пелым. Урсуй невысок, широкоплеч. Редкая бородка, глаза чуть раскосые, темные. Одет по-таежному: на ногах нярки — мягкие туфли из лосины, онучи шинельного сукна крест-накрест перевязаны сыромятными ремнями. Ватник подпоясан самодельным патронташем из лосиной шкуры, на голове старая шапка с сеткой для защиты от мошки. На бедре — длинный нож в деревянных долбленых ножнах.

Низко нависли над Пелымом ветви деревьев. Туманный день выдался, серый. И вдруг пробился сквозь облако солнечный луч, упал золотой стрелкой на листик, зазвенел, задрожал озорным зайчиком. И мы обрадовались солнышку, шагу прибавили. А когда подошли к тому дереву, оказалось, что не солнечный это лучик. Висел на ветке желтый лист. Думали, солнце позолотило его, а это осень тронула лист преждевременным холодным дыханием.

Вот так, из отдельных живых картинок, складывается лицо края, облик его.

Помороки

Так по-украински зовут туман. Здесь, в тайге, открылось мне это ласковое и меткое слово. Вот как это было.

День стоял жаркий. Большой черный пес Урсуя — Хет бежал впереди, высунув розовый язык. И вдруг лес впереди стал менять очертания, уплывать куда-то. Сначала показалось, что пот застлал глаза, а через минуту увидел, как мягкой серой тучей пал на землю туман.

Солнце пригревало, потом ветерок подул, и вот уже лег туман на траву тончайшей, сверкающей паутиной росы. Роса в жаркий день — не заморочила ли меня усталость? Нет, конечно. Просто памороки. Туман.

Где еще увидишь такое, кроме северной тайги?

Живые пни

Около могучей лиственницы темнеет большой корявый пень. Судя по грибнице, разросшейся на срезе, дерево было свалено давно. Но с края пня поднимаются зеленые веточки, а на коре засохла свежая смола. Сомнений нет — пень живет. Урсуй сказал просто:

— Смотри, молодой старому помогает. Хорошо, а?

И мне от этих слов открылась увлекательная история — биография дерева.

...Была когда-то на месте этого пня могучая лиственница. Однажды упало ее семя между корнями, и родилась в земле новая жизнь. Через несколько лет у подножья старой лиственницы уже зеленело молодыми веточками маленькое деревце.

Быстро развивался зеленый росток под защитой могучей лиственницы. Зимы сменяли весны, и стал он подростком, вытянулся, окреп. Долгие годы меряют жизнь дерева, и дружба молодого и старика крепла. Вместе встречали злые бури, боролись с ними, помогая друг другу.

Потом пришел человек и срубил старое дерево. Очистил от сучьев могучий ствол и увез его. А молодая лиственница осталась одна. Рядом уродливо темнел пень, истекая прозрачной янтарной смолой. И тогда сплели деревья свои корни. От этого вновь проснулась жизнь в старом пне. Срослись корни деревьев, и стали жить одной жизнью старый пень и молодая лиственница.

Мне было радостно оттого, что так красиво у деревьев бывает: живой помогает умирающему товарищу и спасает его от смерти.

Но ведь это только придуманная мной история, а хотелось знать правду. В поисках ответа, читая книги о лесе, я узнал, что действительно может образоваться общая корневая система пня и дерева. И тогда пень словно оживает...

Медвежьи поимки

Поперек едва заметной звериной тропки лежит сваленная кем-то молодая осинка. Я едва не споткнулся о нее, а перепрыгнув, зацепился за деревце, поваленное с другой стороны тропы.

Урсуй засмеялся, глядя на меня.

— Медвежьи поимки это.

Оказалось, что так манси называют одну из хитрых ловушек, которые устраивает медведь. Выбрав звериную тропу, он валит с обеих" ее сторон молодые деревца, а потом гонит на эту ловушку лося. Обезумевший от страха зверь несется, ничего не разбирая на пути, и если только выйдет на завал, непременно сломает передние ноги. Тут и берет его косолапый.

— Совсем хорошо хозяину, — заключил Урсуй свой рассказ.— И бежать за сохатым не надо шибко и задрать его легче. На здорового зверя хозяин редко нападает. Вот он какой хитрый.

Потом мы обедали, сварив несколько рябчиков. Их в этих местах великое множество. Иди прямо на тоскующий призывный посвист рябца и бери его.

Пока я затаптывал костер, Урсуй подошел к высокой сосне и, затесав кору, стал что-то вырубать топором. Сначала сделал на затесе две вертикальные зарубки, потом, отступя немного, — одну большую и одну маленькую — горизонтальные. Снизу он вырубил еще одну — по вертикали. Я попросил охотника объяснить, что это обозначает.

— Смотри лучше, — сказал Урсуй. — Сверху две зарубки — значит два человека были. Посредине: костер жгли (одна большая), а ночевать не стали. Снизу совсем просто: одна собака с нами. — Он показал рукой на нижнюю зарубку и крикнул псу: — Смотри, Хет, это ты.

Пес вильнул хвостом, будто понял хозяина. Так я познакомился с охотничьей азбукой.

Сказка

День клонится к вечеру. Мы разбили свой «лагерь» у огромного, обхвата в три, кедра. Разбить лагерь — значит скинуть с натруженных за день плеч широкие лосиные ремни крошней, прислонить к дереву ружья и соорудить нодью — особый вид костра из длинных бревен. Он долго тлеет и согревает путника всю ночь.

За день мы прошли немного. Днем долго гоняли лося, пока, наконец, не удалось свалить его выстрелом. (Охотникам манси законом разрешено забивать на зиму несколько лосей для обеспечения своей семьи мясом.) Язык, губы и печенку забрали с собой, а тушу, предварительно завернув в шкуру и посолив, подвесили на дерево. Зимой Урсуй приедет сюда на санях и заберет мясо.

Охота и разделка туши отняли много сил, и мы изрядно устали. Даже Хет лежит неподвижно, положив на лапы умную морду, и следит, как мы устраиваем ночлег и готовим ужин.

Костер разгорается все ярче. Я хочу срубить высохший кедр, чтобы сделать запас дров на ночь, но Урсуй неодобрительно качает головой.

— Это дерево в костер не идет. Совсем плохо горит, тепла мало дает, замерзнуть, однако, можем.

Потом мы едим ароматную лосиную печенку и губы, зажаренные на углях, как шашлык, с приправой из черемши. Тени становятся гуще, и, когда я спускаюсь к роднику за водой для чая, костер наш светится в темноте леса  как большой и добрый красный глаз.

— Хочешь, сказку расскажу тебе? — спросил Урсуй, когда я вернулся. — Мальчишкой ее от стариков слышал.

Вынув из мешочка, висящего на поясе, длинный медвежий коготь, охотник вычистил свою короткую трубочку, набил ее и закурил. Костер похрустывает тонкими сухими веточками. А за пределами освещенного круга смыкается густая тьма, и кажется, будто в сердце тайги притаилось что-то огромное и живое.

— Знаешь ты, ученый московский человек, кто хозяин нашей тайги?— спросил Урсуй. — Думаешь, торев (медведь) туулмах (росомаха) или рысь? Нет. Хозяин наших урманов мальчик по имени Лесняк.

Так начал охотник сказку, рожденную народом, живущим в лесах. Я поленился сразу записать ее и сейчас могу пересказать только содержание. Аромат сказки, рожденной большой правдой жизни, уже не передашь.

— Далеко-далеко, в сердце тайги, деревья растут так тесно, что кроны их, смыкаясь, закрывают голубой свод неба плотной зеленой крышей. Корни деревьев, сплетаясь, как змеи, образуют пол. Получается живой зеленый дом. Там и живет маленький хозяин леса — Лесняк. Туловище у него как еловая шишка, головка будто желудь. Ножки тоненькие, как хвоинки, а обут Лесняк в скорлупки кедровых орехов. Рубаха у него чистая, белая, из бересты. Зато руки у хозяина тайги длинные и могучие, как ветви кедра. Понимает Лесняк язык всех зверей и деревьев, открыты ему все лесные тайны, и нет для него ничего скрытого.

Отчего, ты думаешь, один охотник богатую добычу приносит, а другой — только нярки в лесу стопчет да крошни обдерет? Это ему Лесняк помогает. Только помощь оказывает он не всякому. Был в старину охотник манси, который ни разу не срубил дерева без нужды и не убил зверя без надобности. От великой любви к лесу сам научился он понимать язык зверей и деревьев. Они показали охотнику дорогу к домику Лесняка, и властелин тайги подарил ему волшебную веточку кедра. С тех пор исполнялось любое его желание. Только прошло немного времени, и загордился тот человек, жадным стал. Гордость и жадность всегда рядом ходят. Начал он зверя бить без счета и лес рубить для забавы, только чтобы силой своей людям похвастаться. Осерчал тогда Лесняк, забрал у охотника прутик волшебный и прилепил его к могучему кедру в чащобе. Так и живет там прутик по сей день. Еще не нашелся человек, который за свою любовь к лесу снова тот прутик получил бы.

Тихо шумел лес под ветром. Костер почти погас, только красными цветами пылали под золой угольки. Я слушал красивую сказку и думал о большой правде и мудрости жизни, открытой народу, который рождает эти замечательные истории.

Большая вода

Увалы, таежные дебри, глухомань... Далеко ведет нас нехоженая тропа. Несколько сот километров уже пройдено. Теперь мы на обратном пути.

Урсуй без устали учит меня охотничьим приметам, и я всякий раз поражаюсь его пристальному вниманию к живой природе, душевному пониманию всей жизни леса.

Проходим зарослями багульника. Тесно переплелись гибкие густозеленые ветви кустарника. Воздух напоен дурманящим, пряным ароматом. Звериная тропа идет почему-то в обход, а мы решаем сократить путь и двигаемся прямо через заросли. Мне попадается на глаза вмятина в земле. Наклоняюсь, разглядываю. Урсуй даже бровью не ведет, идет дальше.

— Чей это след? — спрашиваю охотника.

— Ничей. Здесь зверь не ходит.

— Почему?

— Скоро сам поймешь.

Вот и весь разговор. Уверенность Урсуя мне непонятна.

Через полчаса начинает отчаянно болеть голова. Дурманящий запах багульника... Теперь понимаю, почему звериная тропка шла в обход зарослей, почему охотник так твердо был уверен, что здесь нельзя встретить звериный след.

В другой раз нашел кедровую шишку. В ней оставалось всего несколько орехов. Остальные были вышелушены кедровкой. Урсуй с улыбкой наблюдал, как я выковыривал их ножом.

— Зря, парень, стараешься.

Все орехи оказались пустыми, без ядра!

— Как ты мог заранее знать об этом? — спрашиваю охотника.

— Почему ты птицу такой глупой считаешь? Ты в городе живешь, она — в лесу. В тайге ты у нее учиться должен. Оставила кедровка орехи в шишке — значит пустые.

Потом я присмотрелся к хлопотливой работе этой пестренькой птицы. Она узнает пустой орех по звуку, постукивая по скорлупе крепким клювом.

Урсуй научил меня искать медведя по задирам, которые оставляет зверь на стволах деревьев, когда точит когти. Он показал, как приманивать лося — трубить в перевернутый ствол ружья, подражая реву самца. Теперь я уже знаю по лаю Хета, кого поднял пес: на белку собака лает густо и редко, на сохатого — злобно и выше тоном. А когда пес посадит на дерево соболя — лай переходит в визг.

Сегодня весь день идем топким ельничком. Комли стволов утопают во мху, под ногой густо чавкает болотце. Наконец выбираемся в сосняк, на сопку. Здесь суше. Захотелось пить. Урсуй раскопал родничок, и он забил прозрачной хрустальной струйкой, зажурчал, как старинная русская речь-напевка. Мы напились ледяной вкусной воды, умылись. Потом долго и шумно лакал воду Хет.

А тоненькая звонкая струйка уже нашла себе дорожку между камней и поползла, извиваясь и блестя на солнце, на сток, к ручью — он, верно, где-то недалеко. А потом побежит наша маленькая струйка вместе с ручьем к реке — к большой воде.

Урсуй долго глядел на тонкую змейку, потом сказал:

— Какая, однако, умная. Хорошо свою дорогу знает. Маленькое всегда к большому тянется. Правильно это.

О чем рассказал лес

Зорька чуть дрогнула своей бровкой, а Урсуй уже заторопил меня. Дорога наша лежала по кромке длинного, вытянутого узким серпом болота.

— Зверя сегодня не жди, — сказал охотник, закидывая ружье за спину.— Он на болото не ходит.

И уже по той прочности, с которой укреплял Урсуй ружье за крошнями, понял я, что и впрямь он не надеется встретить зверя на тропе.

Узкой, юркой змейкой вилась тропка по краю болота. Чахлые сосенки, поникшие елки, хмурое небо кругом да тучи, набухшие дождем, — того и гляди брызнет из них косой тоскливый дождик.

...Вдруг Хет, бежавший на шаг впереди меня, ткнулся носом в землю и коротко пролаял. По кочкам, густо поросшим клюквой, протянулась чуть заметная строчка лисьего следа. С этого и пошло. Через несколько шагов ясно прочел я тяжелую и быструю поступь лося, а потом увидел, как медведь косолапил по болоту.

Я тронул было ружейный ремень, но охотник остановил меня.

— Проходом зверь шел, — коротко сказал он.

Следы и вправду вели с востока. Лосиный след, не задерживаясь, шел через болото. Рысь, сторожко и брезгливо поднимая лапы, большими прыжками, выбирая место посуше, пустилась в обход, по кромке болота. Рядом стремительно петляла лисья строчка.

Вопросительно взглянул я на Урсуя раз, другой. Он легко шагал вразвалку впереди меня. Хег тоже скоро успокоился и больше уже не облаивал след, не бросался в сторону.

На коротком привале Урсуй спросил меня:

— Однако, как думаешь, зачем зверь так шибко бежал?

Я было начал говорить о миграциях животных, но охотник только поглядел на меня осуждающе, покачал головой и раскурил свою короткую трубочку.

— Зверь с Конды шел, — сказал он коротко, считая, видимо, что этим все сказано.

Я знал, что река Конда проходит километрах в двухстах от нашего пути, но ход мысли охотника был мне неясен. Урсуй, видно, понял это и досадливо пожал плечами. И очень радостно было мне услышать от охотника племени манси из глухого стойбища такую фразу:

— Однако, газеты читать надо.

Тут только вспомнил я, что в самый канун первомайского праздника 1960 года тюменские геологи нашли по берегам этой никому не известной реки крупнейшие месторождения нефти. Вспомнились мне и рассказы, услышанные от поисковиков, о том, как далось людям «черное золото».

Богатства сурового Урала не сразу, конечно, открылись геологам. Земля не хотела отдавать свои сокровища. На пути людей вставали жестокие морозы и пурги; тайга встречала людей завалами, непроходимой чащей, топкими болотами. В летние месяцы людей безжалостно ела мошка. Но семилетка направила сюда один из своих передовых отрядов.

Тяжело урча, двигались на тайгу мощные тракторы, тягачи, подминая стальными гусеницами зеленый подрост, тащили в тайгу бурильные установки. Люди побеждали там, где по всем доводам разума победить было невозможно.

И еще подумал я тогда, что, конечно, по одним только следам не смог бы, наверно, Урсуй прочесть, почему шел зверь с востока через глухие болота. Газетное слово помогло охотнику.

Утро древнего народа

Мы только что расположились на ночевку в небольшом распадке, отужинали обычным своим рационом — испеченным в золе глухарем и крепким чаем. Урсуй пригасил костер, чтобы ненароком не сжечь ночью одежду. Смолистые бревна лиственницы горели, потрескивая, и искры, как красные мотыльки, летали над костром.

Неожиданно Хет вскочил и злобно зарычал. Я схватился было за ружье, но Урсуй даже не пошевелился.

— Чего торопишься? — спросил он. — Люди идут. Верно, наши охотники. — И повелительно крикнул собаке: — Лежать, Хет!

Через несколько минут послышался треск сучьев, и к костру выбежали собаки. Они сразу сели поодаль от нас и, высунув языки, задышали часто и жарко. Потом из чащи вышли два охотника — старик и юноша. Через несколько минут они уже с наслаждением прихлебывали чай, а на костре жарились лосиные губы.

Гости сначала что-то быстро говорили Урсую на своем языке, но он, кивнув на меня, тактично перевел разговор на русский. Оказалось, что охотники вышли посмотреть, где соболь, чтобы определить участки будущей зимней охоты.

— Ай, много соболя в тайге в этот год! — восторгался молодой.

— Увидим, как зима покажет, — осторожно возражал старик. Наши гости много рассказывали о своем оленеводческом колхозе; молодой охотник расспрашивал о новых книгах и театральных постановках. Парень недавно окончил десятилетку и собирался поступать в пушной институт.

Я слушал, о чем говорили охотники, и невольно думал о прошлом этого маленького народа. До революции манси и ханты не имели своей письменности, жили исключительно охотой и рыбной ловлей. В лесном крае не было никакой промышленности, врачей заменяли шаманы и знахари. Каждую зиму в жилища охотников входил костлявый призрак голода.

Какой же поистине гигантский скачок за сорок три года советской власти надо было сделать народу, не имевшему еще недавно ни одного грамотного человека, чтобы выйти на широкую дорогу жизни! Да и сам край неузнаваемо изменился. Здесь создана мощная рыбная промышленность, действуют крупные механизированные предприятия по заготовке и переработке леса. Кроме рыбных заводов, ловом рыбы занимается более ста коллективных хозяйств. В Ханты-Мансийском национальном округе более сорока сельскохозяйственных артелей, несколько совхозов.

...На рассвете нам надо было расставаться. Старый охотник перевязывал и укладывал на крошнях свою пайву (берестяной короб). Я заметил, как бережно и любовно положил он рядом с запасом пороха и хлеба большую, красиво изданную книгу. Это оказался Пушкин на мансийском языке.

Человек в опасности

Большой отрезок обратного пути мы проделываем по реке Лозьве на лодке-долбленке. В этих местах такие лодки называют еще осиновками или каюками. Делаются они из толстого ствола осины. После того как выдалбливается сердцевина ствола, в углубление вставляются распорки, а бревно разогревают паром. Когда борта поднимают нужное положение, древесине дают остыть и затем отделывают лодку с наружной стороны.

Долбленка очень легка, может развивать при умелом обращении с шестом или веслом большую скорость. Но научиться пользоваться и управлять ею нелегко: она переворачивается при малейшем неверном движении.

Урсуй посадил меня на корме, а сам ловко управлял шестом. Сильными толчками он гнал лодку вперед. Я попробовал помочь ему, но при первом же моем движении долбленка перевернулась. После этого я уже сидел смирно.

На ночевку остановились в небольшом мансийском стойбище. На высоком берегу Лозьвы стояло несколько легких чумов, покрытых берестой и шкурами. Поодаль паслись олени. У самого уреза воды сушилось несколько капроновых сетей. Между чумами лениво бродили собаки.

Как выяснилось потом, у одного из охотников тяжело болела жена. Поэтому все население стойбища собралось около его чума — каждый хотел помочь. Но везти ее в Ивдель на лодке было невозможно.

Меня поразило спокойствие, которое сохранял муж больной. Казалось, положение создалось безвыходное. Радио и телефона в стойбище нет, сообщить о несчастье нельзя. А старый охотник безучастно сидел на берегу и курил трубку.

Я спросил Урсуя, кивнув на охотника:

— Почему он так спокоен? Ведь жена умирает...

— Ночью маленький грузовой пароход пойдет, — ответил Урсуй.— Он ее заберет в Ивдель. Там больница, доктор есть.

Я с сомнением покачал головой. Подойти здесь к берегу рискованно. Широкая Лозьва изобилует мелями и перекатами. Да и будет ли останавливаться рейсовый пароход? Ведь каждая минута простоя судна стоит больших денег.

А старый охотник все сидел неподвижно на берегу и курил трубку. У ног его лежали три большие лайки...

Пароход показался глубокой ночью. Еще издалека было слышно его натужное пыхтение. Потом, уже перед поворотом, раздался сиплый гудок и показались два больших красных глаза — судовые огни.

Старик манси, сидевший на берегу, вскочил и начал махать над головой фонарем. Мы с Урсуем выхватили из костра горящие головни и тоже принялись ими размахивать.

Старый охотник, не дожидаясь, пока пароход пристанет к берегу, закричал кому-то в темноту:

— Несите сюда Мэну! (Так звали больную женщину.)

А пароход, не сбавляя хода, шел вперед. Через несколько минут он проплыл мимо нас, тяжело шлепая плицами по воде, и пропал в темноте.

В это время к берегу снесли на грубых носилках Мэну. Женщина тихо стонала. Глядя в спокойные лица охотников-манси, мне мучительно стыдно стало и за капитана парохода и за команду. Что подумают о них эти люди?!

И вдруг издалека, с той стороны, куда ушло судно, опять послышалось пыхтение паровой машины и шум плиц. Снова показались два красных глаза. Пароход шел, держась ближе к нашему берегу, по приглубным местам. В темноте это было, конечно, нелегко. Требовалось безупречное знание реки, чтобы вести судно вслепую.

Наконец пароход застопорил машины совсем близко от берега. И сразу же отчалила лодка с Мэной и ее мужем.

А еще через минуту, приняв больную на борт, судно двинулось вперед, дошло до излучины, где Лозьва была свободна от мелей, развернулось и снова пошло в направлении к Ивдели, медленно набирая скорость.

Теперь уж мне было стыдно не за капитана, а за себя, за свои сомнения...

* * *

Пройден последний дневной перегон. Завтра в первой половине дня я уже буду в Ивдели. Урсуй утром уходит в свое стойбище, и остаток пути мне предстоит проделать одному.

Тихо потрескивает костер. В ясном небе ярко горят крупные звезды. Ночь полна шорохов, но я уже различаю в них хруст валежника под копытом лося, шелест ветвей, легкий глухой скрип раскачиваемых ветром стволов и журчание далекого ручейка. И от этого тайга кажется живой и близкой.

Урсуй спит рядом со мной, подняв вверх лицо и широко раскинув руки — сын и хозяин суровой земли Севера. В ногах у охотника свернулся клубком Хет. Больше четырехсот километров прошли мы вместе за это время. И Урсуй уже не просто проводник для меня, а друг.

Грустна последняя ночевка. Покидаешь полюбившийся сердцу суровый, диковатый край, и будто частичку души своей оставляешь здесь. Да, всегда грустна последняя ночевка...

Впрочем, почему последняя? — спрашиваю я себя. — Сколько еще на земле моей Родины неизведанных дорог! И уже не прощай, а до свидания, до скорого свидания говорю я таежной тропе.

Анатолий Членов

Космонавтам — старт!

Могучая советская ракета выбросила в космическое пространство второй корабль-спутник. Прочертив сверкающий путь в 700 тысяч километров, космический гигант благополучно опустился на Землю. Это событие, равное по значению запуску первого искусственного спутника Земли, — новая важнейшая веха в развитии науки и техники.

Отныне человеку открыт путь в Космос.

Полет и приземление нового космического корабля — результат настойчивого наступления нашей науки на неизведанные тайны вселенной. Мирный и по-научному планомерный характер этого наступления позволил нашей стране оставить далеко позади Соединенные Штаты в исследовании Космоса.

Ученые многих стран отмечали, что, несмотря на усиленный запуск спутников-«легковесов», США продолжают безнадежно отставать в этой области, потому что программа их «выстрелов» в Космос подчинена рекламным и милитаристским, а не строго научным целям. Любопытно, что почти одновременно с запуском советского космического корабля с Белкой и Стрелкой на борту американцы вывели на орбиту очередной небольшой спутник «Дискаверер-14», служащий, как сказал американский генерал Шривер, целям военной разведки.

Успешный полет второго корабля-спутника означал решение трех крупнейших научно-технических задач, что позволит человеку в ближайшем будущем выступить в роли космонавта. Требовалось, во-первых, обеспечить управление кораблем и его «прицельную» посадку, во-вторых, обеспечить нормальную жизнь пассажиров спутника и, в-третьих, установить надежную радиотелевизионную связь с кораблем.

Для того чтобы приземлить корабль и погасить его скорость, нужно было затратить колоссальное количество энергии, соизмеримой с той энергией, которая потребовалась для вывода спутника на орбиту. Если бы в качестве тормоза применялся лишь ракетный двигатель, пришлось бы отправлять вместе с кораблем в Космос много топлива, что привело бы к значительному увеличению веса спутника. Как тормозное устройство, сработала атмосфера Земли. Траектория спуска была разделена на несколько участков, и торможение проходило постепенно — это предохранило корабль от перегрева.

Операция «Космос — Земля» требовала исключительной точности и безотказной работы всех систем управления, так как при незначительных отклонениях угла спуска температура окружающей среды могла превысить допустимую. Но система управления кораблем выдержала испытание с честью. Таким образом, была решена проблема № 1.

Будущий астронавт, совершающий полет в безвоздушном пространстве, будет находиться в герметической кабине. Такая кабина помещалась на втором корабле-спутнике. Этот полет должен был послужить генеральной проверкой надежности «жилья» — его герметизации, теплоизоляции, правильного воздухообмена и т. д. В кабину должен был поступать воздух определенного состава. При коротких космических полетах воздух можно очищать механическим путем — с помощью вентиляторов и специальных фильтров, добавляя к нему затем кислород. Такая регенерационная система была установлена на втором корабле-спутнике, и работала она хорошо.

Одновременно ученые проверили возможность очистки воздуха биологическим путем. Для этого в кабине поместили водоросль хлореллу, которая под действием солнечных лучей активно поглощает углекислый газ, выделяя кислород. Возможно, что и в меню будущих космонавтов войдет это невзрачное на вид, но универсальное по своим свойствам растение.

Постоянное наблюдение за животными во время их полета показало, что они хорошо переносят влияние перегрузок, состояние невесомости и воздействие космической радиации. До последнего времени высказывалось предположение, что состояние невесомости вызывает тяжелое расстройство в нервной и сосудистой системах.

Тревожно следили наблюдатели за Стрелкой и Белкой в первые минуты полета. По мере возрастания скорости животные забеспокоились, а когда наступило состояние невесомости, они как бы оцепенели. Наступил самый ответственный момент биокосмического опыта. Но вот постепенно космические пассажиры «ожили» и... стали есть. Приборы-свидетели, не знающие ошибок, показали, что все жизнедеятельные функции животных протекали нормально.

Стрелка и Белка были не единственными пассажирами корабля. Новый советский корабль-спутник не случайно назвали Ноевым ковчегом XX века. В кабине находились мыши, крысы, различные растения и микробы. «Ковчег» благополучно пристал к берегам Земли, доставив космических пассажиров в целости и сохранности. Изучение животных и растительных организмов, перенесших необычное путешествие, показало, что человек сможет при некоторых дальнейших технических усовершенствованиях корабля совершать безопасные вылеты в Космос. Может возникнуть вопрос: а зачем посылать человека в Космос, если достаточно четко работают приборы, выполняющие любые задания? Но дело в том, что исследования, которые проводят автоматы, грешат односторонностью, так как программа им задается заранее, и нужен ум созидателя, чтобы вести изучение не только предугаданных явлений, но и неожиданных, о существовании которых мы, возможно, и не догадываемся. Ведь природа полна самых удивительных тайн!

...Ракета будущего, управляемая человеком, взмыла вверх, разрывая атмосферу. Проходят минуты, часы. Земля далеко. Но космонавт не одинок. В кабине космического корабля раздаются позывные Земли, слышится голос человека. Земля следит за полетом. Отделенная тысячами километров, она все-таки рядом. Связь не нарушается ни на минуту: мощная радиотелевизионная система работает надежно.

Это картинка недалекого будущего. Подобного рода радиотелевизионная система прошла испытания на втором корабле-спутнике. Передачи велись на ультракоротких волнах, так как только они могут пробить ионизирующие слои атмосферы. Связь оказалась надежной. Используя полученные сведения о движении радиоволн через слои ионосферы и пояса радиации, конструкторы теперь создадут еще более мощную радиоаппаратуру, которая обеспечит связь Земли с кораблем будущего, как бы далеко он ни находился.

Какие грандиозные перспективы перед всеми областями науки, в частности перед географией, открывает запуск второго корабля-спутника! Первые полеты человека в Космос позволят не только изучить весь «механизм небес», но и дадут возможность по-новому взглянуть на Землю.

С огромной высоты космического полета человек лучше познакомится с чертами тектонического строения земной коры, в более обобщенном и наглядном виде предстанут перед исследователем следы геологической жизни нашей планеты. Облачный покров, наблюдаемый с высоты нескольких сот километров, покажет все особенности циркуляции земной атмосферы и раскроет тайны «кухни погоды».

Три года назад мы начали штурм Космоса. Запустив первый спутник Земли, советские ученые послали ракеты к Луне и на Луну, создали искусственную планету солнечной системы. Эти всемирно известные достижения подготовили феноменальный полет второго корабля-спутника и его благополучное возвращение на Землю.

Теперь в штурм Космоса включаются космонавты, советские космонавты.

Ф. Абдуллажанов, Г. Пастухов

"Пауки" ловят рыбу

В индийском штате Керала, который справедливо называют «Землей кокосовых пальм», на берегу большого залива расположен порт Кочин. Сюда часто заходят советские суда. Побывал в Кочине и «Витязь» — экспедиционное судно Академии наук СССР.

Ранним солнечным утром наш катер медленно рассекал спокойные воды залива. Нам сразу бросилось в глаза обилие каких-то странных громоздких сооружений на берегу. Внешне они очень напоминали огромных пауков. Удивление наше еще более возросло, когда мы заметили, что «пауки» периодически склоняются к воде. Но вот катер подошел ближе к берегу, и все стало ясно. Это были громадные сети, укрепленные на специальных распорках и снабженные рычагами с противовесами для опускания и подъема. Противовесами служат несколько связанных вместе камней. Эти «пауки» называются здесь «китайскими сетями». Трудно сказать, откуда происходит это название. Может быть, оно связано с китайскими переселенцами, которые еще в отдаленные времена ловили рыбу в окрестностях Кочина.

Мы обратили внимание на низкую производительность этих сетей — обычно после подъема в них оказывается одна-две рыбешки, а случается, что сети бывают пустыми.

Таким образом, чтобы улов был более или менее значительным, сеть, которую обслуживают обычно двое взрослых мужчин, должна находиться в действии почти целый день.

Интересно, что вороны, которые в изобилии встречаются в этих местах, хорошо разбираются в последовательности действий рыбаков. Когда сеть опускается в воду, вороны летают вокруг, делая вид, что не обращают на происходящее ни малейшего внимания. Но как только начинается подъем, они с карканьем бросаются прямо в сеть в надежде поживиться рыбешкой. Однако рыбаки нашли хорошее противоядие от нашествия назойливых птиц. Они оставляют нижнюю часть сети в воде и вылавливают пойманную рыбу специальными маленькими сачками. Этот способ рыбной ловли не является единственным.

Широкое распространение у рыбаков штата Керала получил лов ставными сетями. Протоки между многочисленными островами перегораживаются жердями, которые забивают в дно на некотором расстоянии друг от друга. Между жердями натягиваются сети, которые и преграждают путь рыбе, идущей в протоки. Каждый вечер сети перебирают и извлекают из них улов. Этот способ имеет одно неоспоримое преимущество: время затрачивается лишь на осмотр сетей, а в течение дня хозяева их трудятся на своих полях.

В. Нейман, В. Павлов

М. и П. Немченко. Зов Земли

Земля стремительно приближалась. Гася скорость, звездолет несся вокруг нее по спиральной орбите, с каждым оборотом спускаясь все ниже, к границам атмосферы. Еще несколько минут — и на экране локатора появятся знакомые очертания материков...

Орлов провел ладонью по лицу. Руки слегка дрожали. Неужели это не сон и он скоро увидит людей, далеких потомков?.. Какими они стали, люди пятьдесят четвертого века? И как встретят они нежданного гостя, явившегося из глубины тысячелетий?..

Орлов еще раз проверил настройку ограничителя высоты и, оглядев приборы, устало откинулся в кресле. Он может довериться автоматам эти последние полчаса, пока не настанет время идти на посадку. Последние полчаса... Только бы все было в порядке там, на Земле! Это непонятное молчание...

Три тысячи сорок шесть лет. Если бы не радиоуглеродные часы, с неумолимой точностью отсчитавшие время, Орлов никогда бы не поверил, что так долго находился в анабиозе. Чем-то призрачным и нереальным казались эти тридцать веков, неощутимо пролетевшие стороной, не коснувшись его. Трудно было свыкнуться с мыслью, что вся твоя прошлая жизнь осталась там, за пропастью столетий. Ведь он помнил ее так отчетливо, словно это было только вчера!

Прощание с Землей. Ослепительно белый диск чужого солнца, выросший на экранах к концу долгого шестилетнего полета. Огромные мертвые планеты, закованные в лед или покрытые серым саваном космической пыли. И, наконец, то, что они искали,— дыхание жизни. Маленький шар, окутанный влажным покрывалом облаков. Теплые мелководья молодых морей. Первозданные джунгли, кишащие удивительными, ни на что не похожими созданиями. Месяцы, полные захватывающих открытий...

Нападение было внезапным. Они выглядели абсолютно безобидными, эти бесформенные, неуклюжие существа, столько раз равнодушно проползавшие в оранжевой траве у самых ног путешественников. А когда вдруг эти твари, повинуясь непонятному инстинкту, тысячами бросились со всех сторон на людей, оказалось, что против них бессильны даже ВЧ-лучи... Брызги ядовитой черной слизи разъедали кремниевую ткань скафандров, прожигали тело. Он уцелел каким-то чудом. Один из семерых. Своими руками похоронил он товарищей там, на далекой планете белого Проциона.

Обратный путь. Отчаяние. Свинцовая усталость. Может, если б не это, корабль остался бы невредимым... Нет, он все равно ничего не смог бы сделать. Он почти потерял сознание, когда вслед за тревожными сигналами локаторов звездолет стал бешеными рывками отклоняться то в одну, то в другую сторону, пытаясь ускользнуть от потока метеоритов...

Но ускользнуть не удалось. Слишком широким и плотным оказался метеоритный пояс, преградивший ему путь на окраине планетной системы Проциона. Две глыбы одна за другой ударили в кормовую часть. Корабль был бы уничтожен, если бы не защитное поле обшивки, в сотни раз ослабившее силу ударов. Корпус уцелел. Но страшное сотрясение вывело из строя управление двигателями. Двигатели пришлось немедленно выключить, иначе звездолет через несколько минут превратился бы в облачко раскаленного газа.

Теперь Орлов мог рассчитывать только на безмоторный полет. Правда, на корабле имелся еще один двигатель; но он годился лишь для непродолжительных полетов на малой планетной скорости. С его помощью можно было бы за несколько месяцев добраться до Земли от Нептуна или Плутона, окраинных планет солнечной системы. Здесь же, в безднах космоса, он был бесполезен.

Оставался полет по инерции...

Сильных полей тяготения впереди не было, и кораблю, нацеленному на далекое Солнце, казавшееся с такого расстояния крошечной звездочкой, судя по всему, не угрожала опасность уклониться от курса. Но ничто не могло спасти его от постепенной потери скорости. Звездолет мог достигнуть солнечной системы не раньше чем через десятки веков.

Выход был только один: заснуть.

Не так-то легко было решиться. Орлов знал, что еще никто из людей не погружался в анабиоз больше чем на несколько лет. Годы — и столетия... Проснется ли он? Или, так и не очнувшись, вечно будет носиться в пространстве, заключенный в саркофаг своего мертвого корабля?.. Выбора не было. В последний раз обойдя звездолет, Орлов включил аппараты анабиоза.

Система пробуждения сработала, когда корабль приблизился к орбите Плутона. Точно, как было задано.

...И вот он подлетает к Земле, полный радостного, нетерпеливого ожидания. И вместе с тем не может до конца избавиться от смутного чувства тревоги.

Орлов надеялся встретить первых людей еще на Ганимеде — спутнике Юпитера, издавна посещавшемся астронавтами. Здесь постоянно жили работники радиообсерватории, зимовщики из Института внешних планет. Но на этот раз огромное здание космостанции оказалось пустым. Черное базальтовое плато, куда обычно опускались звездолеты, было покрыто многометровым слоем синеватого льда. С тех пор как здесь совершил посадку последний космический корабль, прошло, видимо, уже не одно столетие...

Орлов всячески старался убедить себя, что станцию просто перенесли на другое небесное тело. Но по мере того как звездолет приближался к Земле, беспокойство в его душе все росло.

Странное, непонятное молчание царило в эфире. Корабль давно уже вошел в зону, где должны были свободно приниматься передачи с Земли, а тем более сигналы радиомаяков на Луне и Марсе, но телеэкраны были пусты, а чуткие приемники безмолвствовали. Лишь время от времени в них возникал какой-то густой, слитный гул. Что все это могло означать?..

Неожиданно вспомнились слова одного из великих древних — Циолковского: «Лучшая часть человечества... никогда не погибнет, но будет переселяться от солнца к солнцу по мере их погасания». Но ведь Циолковский говорил о далеком грядущем, о том, что может произойти через сотни миллионов лет. А сейчас Солнце сияет, как и прежде!..

Нет, прочь тревожные мысли! Люди, конечно, по-прежнему живут на Земле. Только вся жизнь их, наверное, неузнаваемо изменилась.

Родной зеленый город среди лесистых уральских гор — каким он стал за эти тридцать веков? Стал... Орлов грустно усмехнулся. В том-то и дело, что города, может, и нет на старом месте. Возможно, люди вообще отказались от городов, равномерно расселившись по всей планете...

А может, отдельные кварталы еще сохраняются как памятники древности? Так хотелось бы побродить по тихой набережной над старым прудом, постоять на древней площади, там, где сверкали тысячами красок ликующие весенние празднества Победы Коммунизма.

Люди!.. Как безгранично должно было вырасти могущество их разума, сколько новых великих открытий сделано ими за эти тысячелетия!

Мысли сменял и одна другую, а глаза напряженно следили за экраном локатора. Вот на нем видны смутные, расплывчатые линии. Они становятся все четче, определеннее... Земля! Не веря своим глазам, Орлов вглядывался в открывшуюся перед ним картину. Огромный голубоватый глобус, медленно поворачивавшийся на экране, был мало похож на знакомую с детства стереокарту полушарий.

...Гигантский материк, выросший на месте Индийского океана. Широкая полоса суши, соединившая Африку с Южной Америкой. Множество новых островов... Полная перепланировка планеты! Значит люди научились поднимать целые участки земной коры...

На матовой шкале высотомера загорелась красная цифра «300». Корабль входил в верхние слои атмосферы. Не отрывая глаз от экрана, Орлов выпрямился в кресле, положив руки на клавиши управления. Пятна материков росли, крупнели. Стали заметны какие-то ровные светлые линии, пунктиром протянувшиеся вдоль побережий. Приливные станции? Или новые технические центры? Но почему они безмолвствуют?..

Внезапно экран озарился яркой зеленой вспышкой. Потом еще и еще... Вспышки повторялись в разной последовательности, менялись цвета и яркость. Это, несомненно, были какие-то сигналы. Его заметили и хотят что-то сообщить... Но нечего было и надеяться что-нибудь понять.

* * *

Звездолет снижался. Еще оборот — и он поведет корабль на посадку. Туда, на Центральный космодром на Северном архипелаге. Правда, на месте знакомой россыпи островов, составлявших когда-то этот арктический архипелаг, теперь виднелся один большой продолговатый остров. Но, может быть, космодром все-таки остался там...

Звездолет вздрогнул, опускаясь на выдвинувшиеся из корпуса упоры, и замер. Сердце бешено колотилось. Сейчас, через минуту... Пальцы стали как деревянные, и он долго не мог расстегнуть ремни посадочного кресла. Но вот, наконец, шлюзовой отсек. Руки по привычке тянутся к скафандру. Нет, теперь ты больше не нужен! Орлов нажимает кнопку — и люк стремительно распахивается...

Солнце. Оно светит прямо в глаза, ласковое, сияющее, земное... И ветер. Орлов чувствует на лице его легкое прикосновение. Теплый ветер, напоенный запахом хвои и цветущих медвяных лугов...

Голова кружилась. Сделав несколько шагов, Орлов опустился на землю. Как тепло!.. И эти покрытые лесом холмы вокруг. Значит, климат переделали даже здесь, на Крайнем Севере... Но где же сами люди?

Оглянувшись, Орлов вздрогнул. Метрах в ста от него, рядом с возвышавшимся на вершине холма прозрачным круглым сооружением, неподвижно парили, словно стояли в воздухе, несколько странных человеческих фигур. Они были малы ростом, с непомерно большими удлиненными головами и тонкими ногами. Странная голубая одежда удивительно плотно облегала по-детски худенькие тела. Люди?! Неужели они стали такими? Не может быть!

Размахивая руками, Орлов побежал к холму. Среди голубых фигур произошло замешательство. Они о чем-то посовещались, торопливо отлетели в сторону, словно стремясь сохранить прежнюю дистанцию. Можно было подумать, что они боятся его приближения.

Орлов остановился, удивленно глядя на летучих незнакомцев. И вдруг застыл, пораженный. То, что он сначала принял за одежду, оказалось... кожей. Теперь он отчетливо видел это. Люди с голубой кожей!

А лица! Пристально вглядевшись, он заметил, что у них совсем нет ушей, а вместо носов — маленькие хоботообразные отростки. В наступившей тишине Орлов услышал резкий писк. То была их речь?!

Орлов не мог сдвинуться с места. Кто эти незнакомцы? Пришельцы из чужих, далеких миров? Но как они попали сюда? И где же люди? Где люди?!

Орлов был сыном великой и счастливой эпохи, когда человечество, навсегда покончив с угнетением и разобщенностью, стало единой коммунистической семьей. Люди его времени верили, что грядущая встреча землян с разумными существами других миров, установить связь с которыми они так стремились, должна быть дружественной и радостной. В это твердо верил и Орлов. Но сейчас он не знал, что и подумать...

Собрав все силы, Орлов бросился бежать вверх по склону холма. Голубокожие мгновенно отлетели подальше. Но это уже не остановило Орлова. Сейчас он подбежит к прозрачному круглому зданию, будет стучать, звать и разорвет, наконец, мучительную завесу, окружающую его со всех сторон.

Пронзительный писк послышался у него над головой. Орлов посмотрел вверх. Прямо над ним, на высоте четырехэтажного дома, висел в воздухе один из незнакомцев и, всячески стараясь привлечь его внимание, делал какие-то знаки. Орлов безнадежно махнул рукой и побежал дальше. Голубокожий еще что-то пропищал и взмыл ввысь. Это было последнее, что увидел Орлов. В ту же секунду какая-то непонятная сила сдавила ему виски, голова налилась свинцом. Теряя сознание, он повалился в теплую, пронизанную солнцем траву.

Откуда-то из мрака возникли большие внимательные глаза. Человеческие глаза. Радостно вскрикнув, Орлов попытался подняться. Чьи-то руки мягко уложили его обратно.

Комната озарилась ярким солнечным светом, и Орлов увидел девушку, склонившуюся над его постелью. Человек! Как на чудо, смотрел он на смуглое, ясное лицо с широким разлетом бровей, видел серые умные глаза.

Девушка улыбнулась, певуче прозвучала незнакомая речь. Значит, и язык изменился за эти три тысячелетия... Орлов отрицательно мотнул головой: нет, непонятно. Спохватившись, незнакомка со смехом приложила ладонь ко лбу, нажала другой рукой маленькую кнопку на высоком белом пульте, стоящем рядом с постелью. И снова что-то произнесла. Теперь вслед за ней мужской голос раздельно перевел: «Лежи спокойно. Тебе нельзя вставать. Сейчас все узнаешь».

Пауза. Легкий шорох в аппарате. Потом снова голос. Видимо, это текст сообщения, передававшегося по мировой сети.

«...Как свидетельствуют документы, около трех тысячелетий назад на Земле Юавов — вернее, на одном из островов существовавшего тогда на ее месте архипелага, — был расположен Центральный космодром Земли. Таким образом, древний человек не случайно выбрал для посадки именно это место. Ведь он не мог знать, что остров этот еще более двухсот лет назад был окружен стерильной ультразвуковой завесой и отдан в распоряжение юавов, наших друзей с четвертой планеты Антареса, как место для постепенной акклиматизации прибывающих гостей.

Как и следовало ожидать, ни одно из наших сообщений, непрерывно посылавшихся древнему звездолету с того момента, как он был замечен, в районе орбиты Марса, не было принято, ибо приемная аппаратура этого корабля не имеет ничего общего с нашими микроволновыми нейтронными устройствами. Попытка связаться с пилотом посредством ионно-лучевой сигнализации тоже не увенчалась успехом.

Несколько гостей, случайно оказавшихся возле приземлившегося звездолета, всячески пытались объяснить древнему человеку, что ему опасно подходить к ним близко. Юавы боялись, что содержащиеся в выдыхаемом ими воздухе безвредные для них самих вирусы, попав на него, могут вызвать какое-нибудь заболевание. Поэтому при его приближении они отлетали все дальше. Когда же стало ясно, что древний космонавт не понимает их предостережений и намеревается проникнуть в здание энергостанции, — его облучили лучами сна.

Сейчас древний человек находится в санатории на западном побережье Лемурии. Как только он почувствует себя достаточно хорошо, мы начнем знакомить его с нашей цивилизацией».

...Девушка подходит к окну, распахивает широкие створки. Гул голосов врывается в комнату. Где-то там, внизу, плещет огромное человеческое море. Люди!..

Незнакомка оборачивается к Орлову. Ласково звучит ее голос, сливаясь с голосом автопереводчика:

— Слышишь? Люди так рады, что ты жив... Тысячи примчались отовсюду. Они хотят приветствовать одного из древних героев покорения космоса.

Быль о чудесном волокне

Мы листаем записные книжки, которые привезли из экспедиции. У них мятые клеенчатые обложки, побитые картонные края, листки, истрепанные и сморщенные, сохранившие следы ночного костра, сырого ветра, дорожной пыли. Странички испещрены торопливыми записями и рисунками. Откроем первую страницу. На ней нарисована панорама Курска...

Зеленеющий город

Курск лежит среди неоглядных степей, чуть прикрытых от жаркого солнца редкими дубравами. Куряне знают цену зелени. Город неутомимо собирает вокруг себя зеленые отряды леса. Колоннами выстраиваются они вдоль улиц, широкими бастионами садов и парков встают в поймах Сейма и Тускоры, заслоняя дома от угарного дыхания заводов и фабрик.

Каждое вступившее в строй предприятие — это и сотни вновь посаженных деревьев. Таков закон быстро развивающегося города.

Другая, тоже новая достопримечательность города — завод синтетического волокна. На первый взгляд строительство такого завода в Курске может показаться неоправданным. Здесь нет нефти — сырья для производства волокна — и крупных текстильных предприятий для его использования. Однако, как мы увидим дальше, место для завода было выбрано не случайно. Мы открываем вторую страницу и попадаем в кабинет главного инженера завода Панкина. Иван Прокопьевич, хитро прищуриваясь, протягивает нам пучок серебристо-белых нитей. Он пушист, легок, почти невесом. Но в этих тончайших нитях скрываются такие замечательные качества, такая народно» хозяйственная весомость, что мы проникаемся к ним глубоким уважением.

Ткань из курского синтетического волокна лавсана в три раза прочнее шерсти. Она не выгорает на солнце, невосприимчива к воде, не боится кислот и щелочей. Даже «царская водка», которая растворяет золото, бессильна перед лавсаном. Это волокно не горит и не плавится.

Благодаря такому набору «благородных» качеств применение лавсана в народном хозяйстве универсально. Если в одном из залов промышленной выставки вы увидите рядом шелковые ткани и канализационные трубы, сверхчувствительные фильтры и пожарные рукава, каракулевые шубы и корды для автопокрышек, не удивляйтесь, что столь разные вещи собраны вместе, — все они сделаны из лавсана. Скоро трудно будет найти такую отрасль производства, в которой не применялось бы курское синтетическое волокно: ведь оно будет дешевле, чем капрон или шерсть.

И еще об одной особенности волокна рассказал нам Иван Прокопьевич. Чтобы проследить всю цепочку превращений лавсана — от сырья до конечного продукта, нужно совершить большое путешествие по стране. Будущий лавсан сначала в виде исходного продукта — паракселона покидает свою прародительницу нефть в Ново-Куйбышевском районе и отправляется на Сталиногорский химический комбинат. Там он превращается в желтоватые кусочки смолы диметилтелефталата — ДМТ. Эту смолу и везут в Курск на опытные химические установки. Здесь лавсан, наконец, становится самим собой — синтетическим волокном — и снова отправляется в путешествие. В его «проездных документах» чаще всего указываются Прибалтика, Грузия, центральные районы страны. Там он получает путевку в жизнь.

Сопряжение химии с географией экономически оправдано. Курск расположен на полпути между двумя крупнейшими химическими комбинатами — Сталиногорским и Лисичанским, которые могут поставлять сырье для производства лавсана. Кроме того Курск занимает срединное положение и между потребителями волокна. В будущем же Курск будет осваивать производство изделий из лавсана.

«Гром и молнии»

Третья страница нашей записной книжки привела нас на территорию завода. Обширная строительная площадка обращена «лицом» к открытому полю. Завод, по словам Ивана Прокопьевича, будет непрерывно расти и расширяться.

У края площадки уже построено шестиэтажное здание Малого лавсана. Здесь стоят опытные химические установки. Рядом расправляют плечи еще более крупные корпуса Большого лавсана.

Строительный материал непрерывно движется — здесь все время нужно быть начеку, чтобы не угодить под колеса самосвалов, груженных бетоном, кирпичом, лесом. В дальнем углу двора мы заметили холмы железобетонных плит довольно странного вида. Побитые, исковерканные, они вросли в землю и производили впечатление жертв землетрясения.

Наше недоумение рассеялось, когда вечером мы зашли в здание заводоуправления. Тот же железобетонный хлам был изображен на комсомольском сатирическом плакате «Молния». Виновниками чрезвычайного происшествия на стройке оказались руководители предприятия «Стальмонтаж». Выгрузку и хранение железобетона они вели из рук вон плохо.

Строительство Курского завода синтетического волокна объявлено ударной комсомольской стройкой, и если вы хотите узнать, чем живет завод, приходите в комсомольский штаб, в небольшую, всегда заполненную народом комнату. Здесь явственнее всего прощупывается напряженный пульс стройки, сюда, словно на экран, отбрасывают свет все события, происходящие на предприятии. Беспощадные грозовые удары комсомольских «молний» заставляют трепетать нерадивых хозяйственников. Однако и сам начальник штаба Георгий Мощинский не любит, когда над заводом «блещут молнии».

— Понимаете, — взволнованно говорит он, — мы стремимся к тому, чтобы каждый человек у нас работал по-коммунистически. Добьемся этого — не понадобятся «молнии», и так все видно будет.

Мы долго наблюдали за одним каменщиком. Четкие энергичные движения мастерком — и раствор на месте, затем артистический жест рукой — и кирпич намертво влипает в стену. Два-три приглаживающих шлепка, как будто мастер расписался, и снова тот же цикл жестов. Не каменщик, а прямо дирижер всей многоголосой симфонии стройки. Казалось, повинуясь его жестам, плавно движутся стрелы кранов, вспыхивают ослепительные солнца электросварки, поднимаются и опускаются тысячи рабочих рук.

— Художник, что и говорить, — сказал Иван Прокопьевич, заметив, что мы залюбовались работой каменщика, — но уж слишком рисуется. Вы лучше взгляните, как бригада Павла Титова работает.

Бригада Павла Титова бетонировала арочные своды корпуса Большого лавсана. Самому бригадиру не дашь больше тридцати лет, но он уже прошел трудную школу больших строек — «Казахстанской Магнитки» и Джезказгана. Наверно, поэтому он и его молодые товарищи одними из первых на заводе добились высокого звания бригады коммунистического труда.

Вначале ничего необыкновенного в их работе мы не увидели: одни ребята укрепляли опалубку, подгоняя доски одну к другой, другие, не торопясь, заливали в паз бетон, третьи утюжили его вибраторами. Все просто, обыденно.

И, лишь приглядевшись внимательнее, мы заметили, как ритмично и слаженно они работают. Ни одного лишнего движения, словно стояли они у поточной линии.

Именно этот доведенный до совершенства стиль работы и помог им прошлой зимой совершить трудовой подвиг.

В январе — феврале бригаде Павла Титова часто приходилось простаивать. Подводили плотники, не хватало бетона, иногда пара. За неделю они едва успевали забетонировать два-три свода. А тут — авария. При проходке траншеи повредили высоковольтный кабель. Все встало: прекратилась подача энергии, тепла, пара. Сроки строительства большого химического корпуса были под угрозой срыва.

Бригада Титова решила вывести строительство из прорыва. Ребята договорились о дополнительном снабжении бетоном, подобрали еще нескольких рабочих из других бригад, разбились на две смены и приступили к скоростному бетонированию, используя разработанную ими самими систему крепления. На некоторые своды у них уходило всего 5—6 часов времени. Строительство завода снова вошло в график.

Малый лавсан

Вместе с Иваном Прокопьевичем мы зашли в здание Малого лавсана. Первый этаж занимают здесь текстильные машины, выше — химическая лаборатория и цехи. Они уставлены белотелыми аппаратами, которые соединяются между собой трубами, одетыми в шубы теплоизоляции. Колыбель лавсана — самый верхний этаж, где лавсан вступает в реакцию со своим вторым компонентом — этиленгликолем. Смесь постепенно опускается с этажа на этаж, проходя различные химические преобразования при высоком давлении и температуре. Наконец она попадает в цех, где стоят фильеры — металлические сита с отверстиями 0,06 миллиметра в диаметре. Здесь лавсан вытягивается в нити.

Во всех цехах безукоризненная чистота, свежий воздух. Но чистыми должны быть не только помещения и аппараты, чистыми и опрятными должны быть человеческие руки, имеющие дело с тончайшими лавсановыми нитями. За этим следят 80 маникюрш, работающих на заводе.

В фильерном цехе Иван Прокопьевич познакомил нас с Ниной Козлитиной.

— Совсем недавно, — говорил он, — была Нина каменщицей, сама Малый лавсан строила. У нас многие химики, обслуживающие сейчас опытные установки, как и Нина, бывшие строители — каменщики, плотники, арматурщики.

Биография Нины показалась нам любопытной. Поэтому мы и решили рассказать о ней подробнее. Эта страница нашей записной книжки озаглавлена

Химия — ее призвание

В тот первый день она убирала мусор с заводского двора. Небо, серое, осеннее, с пороховым отливом, сочилось дождем. Сырой ветер мутил лужи, бросал в лицо косые крупные капли, тоскливо свистел вдоль мокрого деревянного забора. Она собирала кирпичный бой и невольно вспоминала недавнее прошлое.

...Голубые дали юности, школа. Уже тогда потянулась Нина к химии. Ее увлекли таинственные процессы превращения веществ, невидимая игра молекул, их сложные, прерывающиеся и вновь возобновляющиеся комбинации.

Кончились школьные годы... Ей показалось, что она вышла на опушку леса своей юности и вдруг увидела, что впереди, на равнине, залитой солнцем, убегают вдаль тысячи далеких заманчивых дорог. По какой пойти? Какую выбрать специальность? Она выбрала сельскохозяйственный институт.

К экзамену по химии Нина не готовилась, была уверена, что знает ее хорошо. Но на экзамене случилось невероятное — она что-то забыла, растерялась, замолчала... и потеряла балл, который оказался решающим при большом конкурсе.

И вот она снова рядом с химией — работает на заводе синтетического волокна. Но какая это тяжелая «химия»! Болят руки, спина — боль во всем теле. А тут еще дождь, слякоть. И на минуту ей представилось, что и сама ее жизнь похожа на этот осенний день — хмурая, встревоженная.

Но прошел день, неделя, дело пошло веселее. Она стала ученицей в бригаде каменщиков, а потом и каменщицей. У Нины появились новые подруги, новые обязанности — ее выбрали в члены комитета комсомола. Жизнь словно ласково обняла ее за плечи и повела вперед — к новым большим радостям.

Однажды ее вызвали в комитет комсомола и предложили поехать на учебу в Клин на капроновый комбинат. В этот день она впервые по-настоящему почувствовала себя счастливой. Наконец-то сбылась ее давняя мечта стать химиком.

Нина проучилась восемь месяцев. Это было начало большого нового пути в ее жизни.

Впереди у Нины и ее товарищей большая ответственная работа. Нужно еще много сделать, чтобы лавсан стал крепче, выносливее, дешевле. Они справятся с этой работой, потому что любят ее, постоянно учатся и растут рядом с «большой химией» Курска.

Материалы подготовлены бригадой экспедиции: Г. Голубевым, Ю. Полковниковым, Ю. Попковым.

Американский дикий человек

Иван Т. Сэндерсон — известный американский зоолог, автор многих научных книг и статей. Одно из увлечений Сендерсона — исследование вымерших животных, научно обоснованное воссоздание их облика и образа жизни. Но вот недавно Иван Т. Сэндерсон выступил в печати со статьей весьма необычного содержания. В несколько сокращенном виде мы предлагаем эту статью вниманию наших читателей.

Калифорния — обширный и разнообразный край, где можно встретить все: от бесплодных пустынь до роскошных тропических лесов и полудействующих вулканов.

Местные жители любят всевозможные шутки и небылицы. Но есть одна небылица, над которой никто не смеется.

Двадцать седьмого августа 1958 года Джеральд Крю собрался ехать на работу. Он работал на строительстве автострады в округе Гумбольдт в долине Арройо-Блафф — почти не исследованной местности, расположенной в северо-западной части Калифорнии.

Когда Крю поднялся на холм, он обнаружил отпечатки человеческих ног. Это не вызвало бы любопытства у Крю, если бы следы не принадлежали человеческой ноге, у которой были невероятно огромные размеры.

Сначала Крю подумал, что над ним подшутил кто-нибудь из товарищей по работе. Ему уже не раз приходилось слышать о подобных следах, обнаруженных рабочими в начале 1958 года к северу от местечка Корбель, у реки Мэд. И, кроме того, его племянник Джим Крю тоже видел такие отпечатки. Но Джеральд был человеком трезвым и рассудительным, он решил, что его товарищи слишком утомлены тяжелым трудом, чтобы заниматься такими шутками. И Крю отправился по следам. Он заметил, что отпечатки следовали от верхушки крутого холма до участка, где стоял грузовик, затем окружали машину и спускались по дороге до рабочего поселка. Однако, прежде чем достигнуть поселка, они пересекали дорогу, спускались по склону еще более крутому, нежели предыдущий, и углублялись в лес.

Когда измерили следы, оказалось, что они достигали 40 сантиметров, а длина шагов от 115 до 150 сантиметров.

Прошел почти месяц. И вот однажды ночью следы появились снова. Спустя некоторое время, в сентябре того же года, жена одного из рабочих, Джесси Бемис, послала письмо в местную газету «Гумбольдт Тайме»: «Среди рабочих ходят слухи о существовании Человека Лесов. Вначале мы думали, что это шутка. Но вчера мой муж убедился, что это правда. Слышали ли вы об этом Человеке Лесов?»

Письмо было напечатано. В редакцию стали прибывать другие письма, подтверждавшие первое.

В начале октября следы опять появились. На этот раз тот же Джеральд Крю приготовил гипс и сделал отпечатки правой и левой ног таинственного существа, которого местные жители уже окрестили «патоном».

Редактор газеты Эндрью Хенсом поместил на первой странице газеты информацию, иллюстрированную фотографиями.

Статья была перепечатана другими газетами, и со всех концов земного шара стали поступать телеграммы. Я тоже занимаюсь исследованиями подобного рода, много писал на эту тему и часто получаю письма и телеграммы с различными сведениями о морских чудовищах, снежном человеке, двуглавом теленке и т. д. Но версия о Человеке Лесов, обладателе сорокасантиметровой ступни, показалась мне неправдоподобной.

Между тем события развивались. Предприниматель Рэй Уоллес, вернувшись из деловой поездки и узнав о ходивших слухах, стал подозревать, что кто-то сознательно хочет помешать строительству автострады и заставить рабочих отказаться от работы в столь отдаленной и захолустной местности. Поэтому он решил выяснить, в чем дело. Брат его, Вильбур Уоллес, который также принимал участие в работах по строительству дороги, описал ему три удивительных случая.

Во-первых, исчезла стальная бочка с дизельным топливом емкостью в 250 литров. Следы «патона» спускались с крутого горного склона, пересекали автостраду, спускались далее по косогору к нижнему берегу реки и углублялись в густые заросли кустарников. Идя по этим следам, Вильбур Уоллес нашел бочку с нефтью в низине на расстоянии 50 метров от дороги. Бочка скатилась по откосу, после чего ее, видимо, подняли и перенесли на это место, так как не было никаких признаков, что ее волокли по грязи.

Во-вторых, кусок стальной трубы, исчезнувший ночью со склада, был найден в другой низине. И в-третьих, кто-то стащил колесо механической лопаты, весившее более 100 килограммов, и бросил его в глубокую рытвину на расстоянии четверти мили от строительства.

Рэй Уоллес все еще не верил, что это дело рук Человека Лесов. Но однажды, возвращаясь с работы и спускаясь по склону холма, он остановился, чтобы напиться у ручья, и здесь обнаружил следы «патона». Однако он по-прежнему оставался при с воем убеждении: кто-то пытается помешать ему закончить строительство дороги. Многие из рабочих бросали работу, собирали свои вещи и уходили. Он решил принять к себе на службу двух человек со специальным заданием поймать «автора» следов.

Рэй Керр и Боб Бреазэль приступили к поискам; вскоре они не замедлили обнаружить отпечатки ног «патона» и, наконец, его самого. Это случилось однажды вечером, в конце октября, после заката солнца. Они увидели огромное человекообразное существо, покрытое густой шерстью длиной сантиметров в пятнадцать. Оно сидело на корточках у края дороги. Керр и Бреазэль утверждают, что одним прыжком оно очутилось перед фарами грузовика, в котором они ехали, двумя прыжками пересекло дорогу и исчезло в зарослях кустарника. Ободренные удачей, охотники продолжали поиски. Но овчарки, которых они пустили по следам «патона», исчезли бесследно. Говорят, что шкуры и кости собак были позже найдены в лесу.

Однако многие люди все еще относятся к этим рассказам с насмешливым недоверием.

Редактор газеты «Гумбольдт Тайме» Эндрью Хенсом в сопровождении своего главного фотографа Нейла Гульберта посетил Арройо-Блафф и сфотографировал следы.

Следующей весной, в апреле, одна супружеская пара пролетала на частном самолете над этой местностью. На горных вершинах еще лежал снег. Они увидели на снегу огромные отпечатки человеческих ног, а вскоре после этого и самого «патона» — громадное человекообразное существо, покрытое каштановой шерстью. Мне не удалось до сих пор разыскать эту чету, но другие недавно полученные сведения гораздо легче проверить.

Двое врачей в начале 1958 года встретили «патона» на автостраде 299. Одна дама и ее дочь видели севернее долины Хоопа двух чудовищ — одно из них по размерам было меньше второго. Та же дама рассказывает, что ей довелось однажды, много лет назад, увидеть, как такое чудовище переплывало ручей во время наводнения. Люди, живущие в окрестностях долины Хоопа, видели иногда «патонов», когда шли ловить рыбу.

Журналистка Бетти Аллеи из «Гумбольдт Таймс» беседовала с индейцами племени хуна и юрок. Индеец племени хуна ответил ей: «Святой боже! Неужели белые, наконец, узнали об этом?» А старик Оскар Мак из племени юрок рассказал ей, что «патонов» прогнали с этой территории горняки во время золотой лихорадки в 1848— 1849 годах и что прежде их было здесь очень много.

Один инженер, который в настоящее время живет возле Юрика. рассказывает, что в 1890 году два таких чудовища опустошили шахтерский поселок у реки Четко, в районе, который находится юго-восточнее Орегона, украли съестные припасы и уничтожили инструменты. Впоследствии недалеко от поселка были найдены изувеченные трупы трех шахтеров.

16 августа 1959 года Джон У. Грин и Боб Питмус снова нашли отпечатки ног чудовища в 23 милях севернее новой автострады. Они обнаружили также много шерсти, приставшей к стволам сосен, на высоте около двух метров от земли. Длина этой шерсти составляла от двух до двадцати пяти сантиметров.

Какие выводы можно сделать из всего этого? В окрестностях Арройо-Блафф, в округе Гумбольдт, безусловно, происходят странные вещи. Какими бы невероятными ни казались эти случаи, на них нельзя не обратить внимания и считать все это выдумкой. Какое-то таинственное существо ухитряется переносить с места на место стальные бочки с нефтью емкостью в 250 литров, железные трубы и колеса грузовых машин, взбирается по отвесным склонам; оно издает пронзительные рычания и оставляет сорокасантиметровые следы. Не может быть никакого сомнения в том, что эти следы существуют. Имеются достаточно веские аргументы, чтобы доказать, что они не были сфабрикованы. Значит, могут быть три предположения: либо следы принадлежат необыкновенному человеку, либо животному, либо существу, которое находится на промежуточной ступени между человеком и животным.

Специалисты утверждают, что существо, обитающее в лесах Калифорнии, должно иметь вес не менее 300 килограммов.

Мы знаем, что на американском континенте жили люди доледникового периода. В течение последнего миллиона лет между Старым и Новым Светом расхаживало по северному полушарию множество млекопитающих, таких, как лось, мамонт, серый медведь, бобр, сурок, норка и другие. Разве полулюди, полуобезьяны, обитавшие на территории нынешнего Северного Китая, не могли выжить так же, как и эти животные, несмотря на перемещение полярных ледников?

Ведь некоторые доисторические люди умели изготовлять разные инструменты и высекать огонь. Разумеется, они обладали каким-то мышлением, которое ставило их выше животных, благодаря этому они выжили, несмотря на сильный холод, и укрылись в недоступных гористых местах, совершенно необитаемых.

И хотя это покажется невероятным, одним из таких мест является крайний северо-запад Калифорнии. Эта местность имеет более ста квадратных миль и до самого последнего времени совершенно необитаема. Территория скрыта от какого-либо воздушного наблюдения очень густыми и непроходимыми лесами, за исключением более высоких холмов и горных вершин. Места эти никогда не были исследованы. До сих пор не удалось даже составить подробной карты. Там много ручьев, ягод и мелкой дичи, а снега никогда полностью не покрывают землю. В самом центре цивилизации находится совершенно дикое место. И, очевидно, там живет неведомое, таинственное существо.

Иван Т. Сэндерсон

Рисунки Н. Гришина Сокращенный перевод Татьяны Хаис

Одесские катакомбы — музей с запечатанными залами

Удивительные находки ученых

Наверное, многие из читателей журнала «Вокруг света» слышали о знаменитых одесских катакомбах, сеть которых составляет около 500 километров. Известковый фундамент Одессы изрезан тысячами штолен, в которых ранее добывали камень для строительства. Галереи этого подземного города расположены ярусами: они образуют головоломный лабиринт. Здесь заблудился бы и Тезей, несмотря на свою путеводную нить.

Один из местных жителей, работник Одесского облисполкома Тарас Григорьевич Грицай, задумал составить подробный план катакомб. Много лет исследовал он затерянный во мраке мир. Грицай столкнулся с интересным явлением. Вырубленные людьми штольни нередко пересекали естественно образовавшиеся пещеры. Здесь штольни заканчивались каменными «карманами» — тупиками, заполненными глиной.

«Карманы» могли сохранить немало интересного. И Грицай взялся за раскопки. Действительно, в глине удалось найти много костей. Они никак не могли быть остатками современных животных — настолько отличали их необычные размеры и форма.

— Это кости ископаемых страусов, верблюдов и гиен, — определили ученые-палеонтологи. — Относятся к эпохе верхнего плиоцена. Им более миллиона лет!

Ученые были взволнованы. На основании находок Грицая можно было четко представить доисторическую фауну этих мест... Но все это было лишь началом куда более удивительных открытий.

Сотрудник Одесского государственного университета кандидат геологических наук И.Я. Яцко заинтересовался странными повреждениями некоторых костей представленных Грицаем на суд ученых. Некоторые кости были обколоты и грубо отшлифованы с краев что, по мнению Яцко, напоминало орудия первобытного человека. Другие отличались вырубленными окошечками, пазами и желобками.

— Какова же природа странной обработки? — задумались исследователи.

Вместе с другими специалистами Яцко определил, что никакие геологические факторы не могли так изменить костную ткань.

— Может, это работа грызунов, следы хищников или какой-нибудь костной болезни? — размышлял ученый.

Пришлось обратиться к ветеринарам, стоматологам и патологоанатомам. Авторитетные консультанты установили, что ни одна из предполагаемых причин не объясняет особенностей повреждений.

Напрашивался один вывод: кости обработаны сознательным существом. Но это казалось невероятным. Ведь, по данным науки, известно, что переход от обезьяны к человеку совершился приблизительно миллион лет назад. Однако сознательная деятельность людей, характеризуемая использованием первых орудий труда, относится к более поздней эпохе.

Яцко решил снова спуститься к месту необычных находок. В катакомбах он и его помощники обнаружили еще несколько «карманов». В них также раскопали плиоценовые кости со следами необъяснимых повреждений.

Новые пещеры были очень похожи на пещеры, обнаруженные Грицаем. Они также выходили на поверхность просторными гротами. В таких гротах могли селиться первобытные люди. По-видимому, именно отсюда при какой-то стихийной катастрофе проникла под землю глина, занесшая с собой костные остатки.

Недавно И.Я. Яцко представил одесские находки на суд крупнейших ученых Москвы и Ленинграда.

— Еще рано делать выводы. Нужно продолжать исследования, — решили специалисты.

Расколотые пополам резцы животных с филигранными, доступными лишь для микроскопа признаками шлифовки. Мелкие трубчатые кости, пронизанные геометрически точными круглыми и квадратными отверстиями... Наука, изучающая историю древнейшей материальной культуры человека, не встречала подобной обработки, и естественно, что ученые не могли вынести безапелляционных решений.

Но им удалось установить интересную деталь: кости повреждены металлом. Причем повреждены, как и считал ранее Яцко, еще «свежими».

Следы, оставленные металлом миллион лет назад!

Геологи отвергали возможность соприкосновения костей с рудными пластами в ту эпоху.

Чем же тогда объяснить причины удивительных повреждений?

А что, если предположить, что миллион лет назад Землю, населенную только мастодонтами и саблезубыми тиграми, посетил звездолет? Неведомые космонавты, не найдя подобных себе разумных существ, покинули нашу планету. Но следы их охоты остались на костях ископаемых животных. Не столкнулись ли ученые Одессы с фактом, подтверждающим гипотезу советского ученого Агреста о визите гостей из космоса? Но это, пожалуй, слишком смелое предположение.

А что, если миллион лет назад уже существовали на Земле народы, которые пользовались металлическими орудиями и обрабатывали ими кости?

Многое еще скрыто в шкатулке земных тайн... Только всестороннее изучение удивительных находок, новые открытия в одесских катакомбах — этом природном музее, не все залы которого изучены исследователями, — разрешат загадку и, возможно, позволят изменить современные представления о биографии человека.

Ю. Гурьев

Отдать концы!

Юмореска

—Итак, стало быть, это случилось в южных морях, — начал первый штурман «Ростока», большого-судна, пришедшего с товарами из Восточной Азии. — Однажды мы причалили к маленькому островку, этакому уютненькому и живописному. Разгрузившись, сразу же взяли курс норд-норд-вест и на всех парах устремились навстречу ясной звездной ночи.

В два часа утра я заступил на первую вахту. Обернувшись, невзначай взглянул за корму. Черт побери. За кормой ясно и отчетливо виднеются темный силуэт острова и маяк у входа в гавань — так, словно мы только что отчалили. А ведь после двух часов плавания остров должен был совсем исчезнуть с горизонта. Я тотчас послал за капитаном.

Неужели на что-нибудь наскочили или сели на мель?! Не может быть! Все так же равномерно ухают машины, все так же содрогается палуба под ногами. Нос корабля рассекает волны, а вдоль бортов расходятся серебристые гребешки пены. Тут на мостик является-капитан и, приставив к глазам бинокль, рассматривает остров.

— Засечь координаты! — говорит он штурману. Повозившись над своим секстантом, тот определяет местонахождение корабля. Дело ясное! Идем полным ходом. Капитан покидает мостик и устремляется на корму.

— Просто невероятно! — говорит он, возвратившись, и сдвигает фуражку на затылок.

— Что случилось, капитан? — спрашиваем мы оба как по команде.

— Что случилось? Этот Ян, когда мы отчаливали, забыл отдать концы. Мы тащим за собой весь остров вот уже два часа! И ни один из вас, ослы вы этакие, ничего не заметил!

Первый штурман оглядел нас победным взглядом, мы не выдержали и рассмеялись.

— Но ведь это же сказки, штурман!

— Что значит сказки? Ведь то был первоклассный морской трос из Ростока — высший сорт, дорогие мои!— гордо отпарировал первый штурман.

И. Янсен Перевод с немецкого В. Мазохина

Там где жили финикийцы

Продолжение. Начало в № 1-4, 7, 10

О двенадцати вечно молодых старцах

Хотя бы через день, но на страницах бейрутской «Дейли стар» или же выходящей на французском «Л"Ориент» должен появляться снимок какой-нибудь выдающейся личности, которая либо прилетела, либо улетела из Ливана на борту самолета компании МЕА. И в каждом случае на снимке должен фигурировать хвост самолета с эмблемой компании — ливанским кедром. Это неотъемлемая часть оплаченной рекламы.

Кедр можно видеть на государственном флаге Ливана, на оборотной стороне каждой монеты, на почтовых марках, на шапках полицейских и на номерах полицейских автомобилей.

Кедр в Ливане окружен безграничным почтением, хотя (кроме валюты, поступающей от туристов, жаждущих узнать, как же, собственно, прославленный кедр выглядит в действительности) пользы стране от него никакой. Из Ливана не вывозится ни единого кубометра кедровой древесины. Кедры строго охраняются управлением по охране памятников, как ценнейшая реликвия, сохранившаяся с тех времен, когда для летосчисления было достаточно всего трех цифр.

Увидеть кедры в Ливане не так-то просто. Хотя они и растут в четырех местах, но в три из них дорога для моторизованных и вечно спешащих туристов неудобна.

Четвертая дорога в десяти километрах за Триполи начинает круто подниматься в горы. Еще двадцать километров спустя мы оказываемся перед казино «Семирамис», ровно в тысяче метров над уровнем моря. «Над уровнем моря» здесь можно воспринимать буквально. Кажется, что до сверкающего уровня Средиземного моря рукой подать. В нем плавает вместе с несколькими иными Пальмовый остров; миниатюрные кораблики направляются в порт Эль Мина; чуть левее попыхивают трубы цементных заводов. Совершенно отчетливо виден отсюда монастырь Деир Нурие, расположенный на площадке ливанской Столовой горы, сквозь которую пришлось пробивать тоннель, чтобы сделать возможным сообщение по побережью между Триполи и Бейрутом.

Если вы отправляетесь к кедрам на грани между октябрем и ноябрем, в этом есть еще одна прелесть: в течение двух часов вы незаметно для себя попадаете из теплого «бабьего лета» в неподдельную среднеевропейскую осень.

У казино «Семирамис», перед его огромными застекленными террасами, у нас было ощущение, будто мы быстро перелистали календарь от июля до сентября, а следующие сотни метров перенесли нас в октябрь. За Эхденом нам улыбнулся уже ноябрь. Клены и шелковицы позолотились, тополя, ярко-зеленые внизу у моря и вовсе не помышляющие о том, чтобы им следовало сбрасывать свое одеяние, здесь стоят полуобнаженные. О волшебная осень, привет далекой родины! Как далеко нам пришлось добираться к тебе, чтобы ты напомнила нам четыре времени года! А вскоре здесь будет снег...

Вид этих кедров вызывает глубокую печаль. Под желтеющими склонами, которые у вершины трехтысячеметрового Карната-эс-Сауда образуют гигантскую замкнутую подкову, они напоминают маленькое стадо перепуганных черных коз, точно таких, каких мы видели вчера на базаре Таббане, где они покорно сбились в кучу, ожидая своего конца.

В замке крестоносцев святого Ильи мы видели могучие ворота, которым было всего каких-нибудь восемьсот лет. Они были из кедрового дерева. Весьма вероятно, что крестоносцам приходилось тащиться за ними довольно далеко от побережья.

Особые свойства дерева были открыты задолго до них иными, знавшими, что оно не только твердое как камень, но также удивительно горькое и что древесный жучок поэтому не проявляет к нему никакого интереса. За кедровым деревом приезжали сюда египтяне, поскольку они хотели, чтобы их мертвые фараоны были надежно заколочены в прочные ящики. Финикийцы делали из кедра не только мачты и реи, но строили из него весь свой многочисленный флот, с помощью которого развозили кедр своей обширной клиентуре. Арабы завезли кедровый материал до самой испанской Кордовы, чтобы соорудить там из него трон для своего халифа. Из кедра был сделан храм Соломона в Иерусалиме. Из этого ценного дерева позже строили и римляне, и турки, и греки, и крестоносцы, пока от прекрасных ливанских кедров не осталось четыре жалких рощицы, пока кедр не перекочевал на почтовые марки и кили самолетов, как завещание великого усопшего.

Никогда не скажешь, что этому старцу тысяча лет, таким свежим, каким-то отдохнувшим выглядит он, так веет от него молодостью. А как лихо одевается он тысячами побегов каждую весну, а как мудро беседует он с зеленой кедровой молодежью, которой всего каких-нибудь шестьсот лет! А есть и такие, у которых еще молоко на губах не обсохло. Им еще нет и. двухсот! Каждый год все они дружно, независимо от того, сколько кто накопил слоев на своем многовековом теле, плодоносят очаровательными шишками, торчащими на ветвях и глядящими прямо солнцу в лицо. Со снисходительной улыбкой мудрецов взирают они на ливанских мальчишек, ежедневно роющихся в траве в поисках кедровых орехов. Дело в том, что кедровые орехи стали обязательной для туристов необходимостью. Ну разве можно уйти из кедровой рощи без страстного желания посадить дома е собственном саду кедр и представлять себе, как будет выглядеть мир, когда вашему кедру будет этак с тысячу лет?..

Из книг известно, что в 1550 году здесь еще насчитывалось двадцать восемь тысячелетних старцев. В 1660 году стариков уже было всего двадцать два, в 1696 — шестнадцать. Сегодня их двенадцать. Как ни странно, при их возрасте они вовсе не столь высоки, как можно было ожидать. Самые старые достигают едва тридцати метров. Зато один из них, ствол которого был похож на семь цилиндров, связанных вместе, оказался по окружности равным тринадцати метрам и десяти сантиметрам.

Совершенно невозможно, чтобы, религия прошла мимо кедра и не обратила на него внимания. Поэтому в Тире и Сидоне финикийцы вырезали из стволов кедра огромные фигуры и поклонялись им, как своим божествам.

В 1845 году кедрами заинтересовалась община христиан-маронитов. Патриарх общины провозгласил кедры «арц ер-раб», кедрами божьими, и назначил на август торжественное богослужение, которое с тех пор происходит перед кедрами ежегодно. Главное же — патриарх провозгласил, что никто не смеет повредить на дереве ни одной хвоинки, поскольку кедры священны и неприкосновенны. Как видите, религия хоть и редко, но все же бывает полезной. Скажем, когда она проявляет интерес к ботанике, то есть к науке, и плюс к этому выполняет обязанности управления по охране памятников...

Глядя на голые склоны вокруг, на унылую горную пустыню, образовавшуюся после уничтожения великолепных кедровых лесов, никак не можешь отделаться от мысли: хорошо бы засадить здесь кедры снова! Вот где стоило бы приложить энергичные руки!.. От содеянного ныне будущие поколения получили бы огромную пользу. Хорошо бы, но только не в Ливане...

Как раз в то время, когда мы собирались в путь к кедрам, на третьей странице бейрутской «Дейли стар» появилась статья, зло критиковавшая бесплановую деятельность ливанских учреждений, начиная с ведающих городским строительством и кончая археологическими научно-исследовательскими институтами. «Главная причина этого заключается в стремлении ливанцев выжать из всего как можно больше денег любым, какой только мыслим, быстрейшим способом, совершенно не заботясь при этом о будущем», — писал автор статьи.

Мы вспомнили его слова при виде скорбного хора кедров, загнанного за каменную ограду. И нет у вас, кедры-горемыки, никакой надежды на то, что кто-нибудь остановит ваше медленное умирание, что вокруг вас, тысячелетних старцев, встанут шеренги молодых и двинутся маршем вверх, на эти голые склоны...

Плоды этих мер вкусило бы пятое, а может, и десятое поколение живущих ныне. Заглядывать так далеко вперед? Не требуйте этого от нынешних ливанцев!

А вдруг, если кедров станет много, в Ливан перестанут приезжать туристы? Потому что кедр перестанет быть редкостью.

Соляная конкуренция

Потерпевших кораблекрушение в этих местах побережья Ливана постиг бы страшный удар. Пресную воду здесь не ценят! Интерес представляет исключительно соленая вода, даже горько-соленая. С конца апреля, когда начинает припекать солнце, пресную воду отсюда буквально метлой выметают, чтобы она не занимала место соленой.

Когда в середине августа мы ехали по побережью северного Ливана, нас охватил восторг. Сразу же за Триполи скалистое побережье засверкало несчетным количеством зеркал, которые под лучами утреннего солнца пускали нам в глаза яркие «зайчики». Словно ступени сказочной лестницы, спускались от края дороги к самому морю, где пенится прибой, зеркальные квадраты и прямоугольники. Среди них, словно пряли бесконечную пряжу, вращались крылья ветряных двигателей. Это было за Эль-Каламуном. У Энфе зеркал стало больше, но вправлены они были не в прямоугольные рамы, а в изогнутые, отчего стали более романтичными. За мысом Рас Чекка, там, где приморское шоссе сперва тесно прижимается к высокой известняковой горе, потом минует пыльные цементные заводы и вслед за тем вгрызается длинным тоннелем в ту же гору, зеркальное волшебство кончается. Некоторые из зеркал ослепли, по ним ходят люди и скребками сгребают что-то белое, в другом месте это белое уже насыпают в мешки и куда-то уносят.

Мы стоим над испарительными бассейнами в Энфе, и нам грустно. Перестали прясть пряжу ветряки. Кончились посиделки, и ветер больше не рассказывает своих морских сказок пирамидам искристой соли. Лопасти ветряков заперты на цепь. С моря тянет легкий ветерок, солнце словно ушло в отпуск: греет слабо, как у нас в конце лета. Солеварам пользы от такого солнца мало. Отдыхают и бассейны. На дне их уйма всякого хлама, о котором, собираясь посолить суп, даже и не подозреваешь: камни, ночные бабочки, обломки веток, сухая трава; ракушки. Вот старая консервная банка, вокруг которой расплылось ржавое пятно, никак не вяжущееся с представлением о белоснежной соли.

Господин Туфик Наами, с которым мы вчера познакомились в Триполи, утешал нас тем, что можно будет еще найти какого-нибудь рабочего, высыпать в несколько бассейнов некоторое количество мешков соли, а затем собрать ее перед объективом кинокамеры. Нет, нет, с мыслью заснять фильм о том, как собирают соль, придется проститься! Лопасти ветряков все равно вращать никто не будет, ослепшим зеркалам никто их блеск не вернет. Мы прозевали сезон, и теперь нам остается только пройтись по гребням 5 стенок, разделяющих бассейны.

Ни господин Наами, ни его друзья не имеют по-настоящему представления о том, какова площадь испарения бассейнов. Некоторое время они толкуют об этом между собой, и становится очевидным, что их точки зрения расходятся. Тогда Наами берет информацию профсоюза солеваров и, к своему удивлению, узнает из нее, что площадь бассейнов больше, чем он предполагал, примерно втрое: 336 тысяч квадратных метров. Но пусть эта цифра никого не вводит в заблуждение: большая часть бассейна — это крошечные заплатки, разбросанные по скалистому побережью. В каждом из них не более восьми-десяти квадратных метров. Дно покрывает слой цемента, цементом же обмазаны сложенные из камня стенки высотой около четверти метра. Лишь самые большие бассейны для подогрева воды, в которые ее нагнетают ветряные двигатели, достигают в длину десяти-пятнадцати метров.

Еще совсем недавно местные жители, владельцы мелких солеварен, вели ожесточенные бои с жандармами и даже с солдатами, пришедшими с оружием в руках, чтобы разрушить стенки бассейнов. Никогда не скажешь, что на протяжении истории вокруг солеварен было столько недоброжелательства! Турки уничтожали их потому, что они угрожали турецкой соляной монополии на Кипре. Во времена французской оккупации ливанские солеварни разъедали души французских экспортеров соли до того, что те добились от своего правительства посылки в Каламун, Энфе и Батрун, главные районы добычи соли, солдат, вооруженных кирками. И только в период, когда оккупированной оказалась сама Франция и в Ливане стал ощущаться недостаток соли, владельцам солеварен было разрешено восстановить разрушенные стенки бассейнов и запустить ветряные двигатели.

После всего этого может показаться, что соляной промысел очень выгодное дело и что именно поэтому турки и французы стремились удушить его в Ливане. Вроде бы чистый доход и почти никакого труда: в кубометре морской воды содержится сорок килограммов соли; морской ветер даром наполняет бассейны сырьем, а солнце даром же завершает производственный процесс. Достаточно приставить к делу несколько человек, которые соль сгребут и ссыплют в мешки — и... все! Некоторые расходы потребуются лишь для поддержания в порядке испарительных бассейнов.

Господин Наами глубоко вздыхает. Вовсе не потому, что собирается доказывать обратное, нет! Только для внесения ясности стоит привести всего лишь несколько цифр. Так вот, сезон солеварения длится пять месяцев: с начала мая до конца сентября. За это время соль собирают от семи до восьми раз. В мелких бассейнах с шестисантиметровым слоем раствора соль оседает в течение двенадцати-пятнадцати дней. Из среднего бассейна четыре на четыре метра за эти три недели удается собрать два мешка соли — сто пятьдесят килограммов. Как видите, соль добывается нерационально, в малых количествах.

Это святая правда. Скажем, в Южно-Африканском Союзе, в бухте Салданья, экскаваторами сровняют сотни тысяч квадратных метров прибрежной равнины, между испарительными бассейнами проложат надлежащие коммуникации, потом включат сильные насосные агрегаты... и производство запускают в ход. Или, например, в Калифорнии: одна только фирма «Лесли Сальт компани оф Нью-Арк» добывает из вод Тихого океана от миллиона до полутора миллионов тонн соли в год.

— А теперь посмотрите, как обстоят дела у нас, — перебивает своего компаньона господин Наами.— Во всем Ливане добывается из морской воды едва пятнадцать тысяч тонн соли за год. При этом соль наша самая дорогая в мире. Мировая ее цена пять долларов, включая фрахт до порта назначения. Соль девяностовосьмипроцентной чистоты. Пять долларов — это пятнадцать с половиной ливанских фунтов. Нам она обходится втрое дороже — пятьдесят фунтов. А соль-то ведь нерафинированная.

И он стал подсчитывать, какой только дряни в морской воде нет: в ней не только хлористый натрий, необходимый людям в суп, но также сернистокислый магний, хлористый магний, сернокислый кальций, хлористый калий, йодистый натрий, бромистый натрий, и еще бог знает чего там только нет. Хотя все это можно из морской соли устранить, но обходится такое устранение страшно дорого.

В соответствии с пресловутым четвертым пунктом плана Трумэна американцы предложили Ливану солеочистительный завод всего за пустяк — 1 800 000 фунтов. Они тут же скостили эту сумму наполовину после того, как Германская Демократическая Республика предложила такой же завод за 120 тысяч фунтов. Но и на него не хватило средств.

Таким образом, соль пока что идет на мыловаренные заводы и в дубильное производство. Часть ее сушится и чистится простейшим образом. Хотите посмотреть, как это делается?

Мы стоим перед старым зданием, под бетонным полом которого жгут мазут. Соль высыхает, и тут же ее мелют и ссыпают в мешки. Вот и все. Таким образом, за день высушивается от четырех до пяти тонн соли.

— Разуваться? Ну, что вы — успокоили нас рабочие, увидев, что мы намереваемся снять забрызганные грязью туфли и ищем глазами чистые, хотя бы деревянные, башмаки.

— Немного грязи в соли не так уж страшно!

Часть солеварен в окрестностях Энфе разбросана по берегам залива, и это наиболее рациональная часть, с бассейнами правильной формы и непрерывным стоком. Другая же часть расположена на вытянувшемся мысе и напоминает гнезда ласточек, кое-как прилепившиеся на скалах. Обрамляющие их стены возведены вкривь и вкось. Кое-где они идут над самым обрывом, и, чтобы повернуться и не свалиться в дождевую воду, которая временно заполнила бассейны вместо морской, приходится выделывать акробатические номера.

Некоторые же из бассейнов прилепились к краю странного рва, перерезающего мыс. Глубина его добрых двадцать метров, стены отвесные, гладкие, словно обрезанные бритвой. Одни предполагают, что его соорудили франки, другие приписывают его сооружение финикийцам.

После осмотра Энфе мы сидим у господина Наами за приготовленным на скорую руку ужином. За столом шумно, как в улье. Семья Наами немалая: пять девочек и младший — мальчик. Девочки явились к ужину в светлосерой школьной форме.

Самая старшая, Мария, восемнадцатилетняя ученица лицея, охотно взяла на себя роль французско-арабской переводчицы. Потом идет пятнадцатилетняя Нина. Она исполняет обязанности хозяйки дома, взглядами отдавая распоряжения по сервировке. Тане — двенадцать, а Кате — одиннадцать. Эти заботятся о самой младшей поросли семьи — четырехлетней Лоне и трехлетнем Селиме.

Разговор, разумеется, все еще вращается вокруг соли.

— Знаете, конкуренция для нас — это старая песенка, — жалуется господин Наами, владелец сушильни. — Сперва конкурировали турки, потом французы. Сегодня нас прижимают голландцы. Нашей продукции хватает на покрытие лишь половины потребности Ливана в соли. Другую половину к нам экспортируют голландцы, и соль их в розничной продаже стоит половину того, во что нам обходится соль-сырец. А голландская соль чистая, мелкого помола, прекрасно упакованная. Вот и конкурируй после этого? Тяжелая конкуренция…

Он взял солонку и посолил суп... голландской солью.

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд

Фото авторов

Рабаул — Порт-Морсби

В период Международного геофизического года экспедиционное судно Института океанологии «Витязь» проводило исследования в западной части Тихого океана. В августе 1957 года «Витязь» посетил город Рабаул на острове Новая Британия (архипелаг Бисмарка), а в мае 1958 года — Порт-Морсби на Новой Гвинее. В эти места еще ни разу не заходило ни одно советское судно. Порт-Морсби и Рабаул — наиболее крупные населенные пункты административного союза, включающего область Папуа, северо-восточную часть Новой Гвинеи, архипелаг Бисмарка, северную группу Соломоновых островов и ряд более мелких островков. Область Папуа — владение Австралийского Союза. Остальные территории, имеющие общее название Новая Гвинея, находятся под опекой Австралии. О Рабауле и Порт-Морсби, о жителях этих городов, встречах и беседах с ними и рассказывается в этой статье.

Город на вулкане

Солнце стояло еще высоко, когда «Витязь» вошел в бухту Симпсона. Говорят, что эта бухта одна из красивейших в мире. Густая тропическая зелень отражалась в голубом зеркале воды; кое-где сквозь чащу виднелись красные крыши и белые стены домиков Рабаула, а чуть вдали возвышались конусы вулканов. Среди них выделяется массивный трезубец, состоящий из целого семейства вулканов — Мать, Северная дочь и Южная дочь.

Величественные колоссы, казалось, застыли в вечном покое. Но это только ощущение, и оно обманчиво. Дорого обходится Рабаулу пробуждение вулканов. Особенно сильно пострадал город в 1937 и 1941 годах, когда одновременно «проснулись» почти все крупные вулканы. Подземные толчки и колебания почвы ощущаются здесь постоянно, и даже голубая, на первый взгляд такая безмятежная гладь бухты в тихие, безветренные дни вдруг покрывается крупной рябью: бухта тоже кратер подводного вулкана и рябь на воде — результат периодического его сотрясения.

Сочетание вулканов и тропической растительности придают Рабаулу своеобразие и какой-то особенный колорит, определяют его лицо. Улиц в обычном понятии этого слова здесь нет. В глубь тропического леса устремляется довольно широкая асфальтированная дорога, вдоль которой разбросаны одноэтажные домики на сваях — так называемые «бунгало» с огромными окнами во всю стену, прикрытыми жалюзи из пластинок стекла. Это и есть городские кварталы.

Цветущие магнолии чередуются с развесистыми бананами и кустарниками алых бугенвилий, а рядом с домами — участки, засаженные ананасами. Признаться, мы были удивлены, что в городе нет кокосовых пальм. Вероятно, это объясняется соображениями безопасности: вдруг увесистый орех упадет прохожему на голову.

В центральных кварталах Рабаула располагаются магазины, административные здания и кинотеатр. Казалось бы, налицо все необходимые атрибуты современного города, за исключением... тротуаров. Да, да, самых обыкновенных тротуаров здесь нет.

Гид видит наше удивление и тотчас дает «квалифицированное» объяснение. Оказывается, почти все белые имеют машины, а специально для черных строить тротуары нет смысла. Вот она — логика колонизаторов!

Окраины города застроены щитковыми лачугами. Это «черные кварталы». Здесь живут меланезийцы — одна из основных групп населения Океании в юго-западной части Тихого океана. Они говорят на диалектах «малайско-полинезийской» языковой группы и населяют Новую Гвинею, архипелаг Бисмарка, Соломоновы острова. Новые Гебриды, Новую Каледонию, Фиджи. Их число превышает 2,7 миллиона человек. Меланезийцы — среднего роста, хорошо сложенные, с густыми, мелко вьющимися волосами. В состав этой группы населения Океании входят и папуасы. Они населяют преимущественно горные области Новой Гвинеи и отличаются от меланезийцев прежде всего языком, а также некоторыми обычаями. Любопытная деталь: меланезийцы татуируют тело, а папуасы раскрашивают.

Меланезийцы работают на плантациях кокосов и какао, служат шоферами, грузчиками в порту, домашней прислугой. Но за равный труд они получают в 3—4 раза меньше, чем белые. После 11 часов вечера меланезиец, если только он не домашний слуга, не имеет права находиться на улице; в некоторые магазины черным вход воспрещен. Средние школы — формально смешанного типа. Но меланезийцу попасть в школу, а главное — удержаться в ней, чрезвычайно трудно: слишком высока плата за обучение.

Очень немногие из меланезийцев получают специальное образование. Но и те, кому удастся это сделать, живут гораздо хуже, чем белые. Однажды мы посетили вулканологическую и сейсмическую станцию, на которой ведутся постоянные наблюдения за действующим вулканом Матупи. Там мы разговорились с молодым меланезийцем. Его зовут Даниель. Наш новый знакомый окончил специальную школу и теперь работает на станции наблюдателем. Внешне Даниель отличается от остальных меланезийцев только тем, что у него в густой шапке волос спрятан карандаш, а в набедренной повязке — записная книжка.

Мы спросили, сколько он зарабатывает.

— О, неплохо. Пять фунтов в месяц. Но если бы я был белым, то получал бы восемнадцать-двадцать. Извините меня, я сейчас освобожусь, только проведу наблюдения, — добавил он и стал быстро взбираться по внешнему почти голому склону вулкана.

Мы последовали за ним. На внутренних стенках кратера были видны громадные скопления чистой кристаллической серы, а из жерла фонтанировала горячая вода и выходили газы. Даниель быстро закончил работу, и мы стали спускаться вниз.

Обратный путь был не из приятных. Мы осторожно и очень неуверенно шли по острым каменистым выступам. Даниель, улыбаясь, спокойно шел впереди, не обращая никакого внимания на неровности.

— Неужели вам не больно ходить босиком? — спросили мы.

— Я привык. К тому же обувь стоит три-четыре фунта. Вот и приходится ходить босиком иногда даже по еще не остывшей лаве.

— Какие у вас перспективы на будущее? Он пожал плечами.

— Никаких. Я знаю, что наукой мне заниматься не дадут. Если ничего не изменится... — добавил он.

Наступил вечер, и нам пришлось гулять по совершенно темным улицам — в городе нет освещения. Местные жители рассказали нам, что почти ежедневные колебания почвы и подземные толчки не позволяют установить столбы для уличного освещения; именно поэтому в Рабауле отсутствует и городской водопровод. Приходится собирать дождевую воду в цистерны, которые стоят около каждого дома.

Рабаульский вечер преподнес нам еще один, на этот раз приятный, сюрприз. К нашему большому удовольствию, мы не познакомились с комарами и москитами, обычными спутниками тропических сумерек. Не видели мы и ядовитых змей. Но как только солнце село, из леса вылетели громадные темные существа и стали медленно и величественно планировать над нами. Это были летучие лисицы. Днем они спят в кронах больших деревьев, по нескольку сот на одном дереве.

Летучие лисицы — близкие родственники летучих мышей, но значительно превышают их размерами: размах крыльев у них достигает полутора метров.

Однажды к нам подошел смуглый юноша в белом костюме.

— Меня зовут Фернандо, — представился он. — Я знаю, что ваша страна — родина шахматных чемпионов, и мне бы очень хотелось сыграть с русскими. Но будете ли вы играть с... желтым?

— Почему бы нет. Сыграем с удовольствием!

— Вы это серьезно?

— Нет для нас ни черных, ни цветных, — ответил кто-то словами песни, — приходите вечером.

И вечером Фернандо пришел, но не один, а с целой интернациональной компанией любителей шахмат. Здесь были малайцы, китайцы и японец. Состоялся товарищеский матч между сборной Рабаула — и командой экипажа «Витязя».

Каждый день, как только темнело и на небе появлялся ромб Южного Креста, у борта «Витязя» начинался вечер русских и меланезийских песен и танцев. Ритмичные танцы островных жителей сменялись вальсом и «Русской» под баян. Кое-кто из наших моряков, к неописуемому восторгу меланезийцев, быстро освоил и местные танцы...

Когда «Витязь» покидал Рабаул, многие пришли провожать нас. Говорят, так здесь не провожали еще ни одно судно.

На девятом градусе южной широты

Порт-Морсби раскинулся на маленьком гористом полуострове. С одной стороны тянутся портовые сооружения, пакгаузы, с другой — пляж Эла. Рядом с портом жилых домов очень мало, и это особенно заметно с наступлением темноты, когда лишь кое-где в окнах вспыхивают огни, а серые приземистые банки и белые административные здания смотрят на город темными глазницами окон...

Вдоль ослепительно белой полоски пляжа Эла, в тени развесистых деревьев, — роскошные коттеджи, дальше — более скромные бунгало. Здесь живет белое население Порт-Морсби. Отроги гор выходят прямо к заливу и как бы прерывают вереницу белых зданий. Берег становится пустынным.

Только через полтора-два километра начинаются многолюдные «туземные» кварталы. Крошечные лачуги из тоненьких дощечек, пыльные узкие улочки. Какой резкий контраст с фешенебельными кварталами Порт-Морсби! Но это не единственное местожительство коренного населения.

В бухте легко покачиваются изящные каноэ с балансиром-поплавком из бревна, расположенным параллельно корпусу каноэ. Балансир не дает каноэ опрокинуться даже при сильном волнении моря. Это плавучие деревни. На каноэ живут целые семьи папуасов и меланезийцев вместе с домашней птицей, козами и свиньями.

На окраине города, в тени кокосовых пальм, раскинулся большой рынок. Под навесом из огромных банановых листьев и просто на земле разложены оранжевые апельсины, ветки с молочно-желтыми бананами. Груды кокосовых орехов и маленькие зеленые орехи бетеля, перемешанные с известковым порошком. Эта смесь является тонизирующим средством.

Между стволами пальм на туго натянутых веревках— гирлянды причудливых тропических рыб. На плетеных циновках в живописном беспорядке разложены моллюски, гигантские морские черепахи.

Не менее живописны и сами люди. Женщины носят только юбки из травы, остальную одежду им заменяет затейливая татуировка. У мужчин вокруг бедер обернут кусок цветной материи. Многие татуированы, но не так красочно, как женщины.

По вечерам, когда спадал зной и по заливу, словно воскрешая легенду о «Летучем голландце», бесшумно скользили украшенные зелеными и красными лампочками — искусственными огоньками «святого Эльма»— нарядные яхты, на пирсе обычно собирались группы чернокожих жителей Морсби. Здесь-то мы и познакомились с портовым рабочим Мира-оа. Высокий и стройный, словно выточенный из темного дерева, с густой шапкой вьющихся волос, папуас все время улыбался нам красными от беспрестанного жевания бетеля губами.

— Я родился далеко отсюда, в стране болот, там, где вызревает саго. Однажды к нам приехал миссионер и открыл школу. Я тоже стал учиться.

— Интересно, чему же вы учились! — спросили мы.

— О, я сейчас, извините.

Мира-оа куда-то исчез и вскоре появился с толстой книжкой. Изданная в Австралии специально для миссионерских школ, эта книга весьма отдаленно напоминала учебник. Наряду с библейскими легендами » и изречениями здесь приводились сведения по географии разных стран. Какой уровень этого «учебного пособия» — судите сами. На карте нашей страны были отмечены лишь три города: Петербург, Москве и Тобольск! Комментарии, как говорится, излишни.

— Как же вы попали в Морсби? — спрашиваем у Мира-оа.

— О, это долгая история. Иногда к нам приезжали на лодках жители деревень, расположенных около Морсби. Они меняли глиняные горшки на саго. Я попросился, и меня взял с собой в лодку один старик. Некоторое время я жил в деревне Гануа-бада, а потом стал работать здесь в порту. Мне бы очень хотелось учиться. Я так люблю машины...

И мы вспомнили слова одного прогрессивного антрополога: «Если бы австралийцы посылали в Новую Гвинею больше учителей, то очень скоро среди папуасов были бы свои инженеры и врачи».

Невдалеке от города, на берегу залива, раскинулась папуасская деревня на сваях.

В деревне идеальная чистота. Хижины построены преимущественно из тонких дощечек, крыши, а в некоторых домах и стены сплетены из пальмовых листьев. Кокосовые пальмы господствуют над деревней, они окружают каждый домик. Они дают папуасу пищу и питье, крышу и топливо. Циновки, ширмочки в хижинах, сумки для продуктов, своеобразные сумочки, наподобие больших кошельков для денег, — все это делается из пальмовых листьев. Когда мы приехали в деревню, то были поражены тишиной и пустотой, которая царила там. Казалось, она вымерла, и только толпа ребятишек, игравших возле вытащенных на берег каноэ, шумно приветствовала нас... Такое затишье объяснялось тем, что жители пригородных деревень тесно связаны с городом — там они работают, торгуют на рынке и т. д.

Вторая поездка в деревню, на этот раз в глубь острова, была более удачной. Папуасская деревня, куда мы приехали, расположилась прямо у дороги. Хижины здесь, так же как и в прибрежной деревушке, стоят на сваях. Окон, как правило, нет — их заменяют щели. Между прочим, Новая Гвинея является центром распространения свайных построек. Кроме этого района, они встречаются также в Индонезии и на побережье Юго-Восточной Азии.

Домики состоят из одной комнаты. Мебели в них нет — ее заменяет груда плетенных из травы и пальмовых листьев циновок, в некоторых домах мы видели ширмы. Посудой служат довольно большие глиняные горшки. Под домиками живут куры и свиньи.

Старый папуас продемонстрировал нам искусство обращения с луком. Лук длиной около полутора метров изготовляется из пальмового дерева с тетивой из пальмового волокна. Обычно в этом качестве используется волокно особого вида пальмы — ротанга. Стрелы тростниковые, с костяными наконечниками, без оперения...

Мы обратили внимание на то, что у некоторых детей неожиданно рыжая, а то и совсем светлая шевелюра. Возник спор. Многие делали самые фантастические предположения. Но вскоре все наши сомнения были разрешены. Нам объяснили, что светлая шевелюра отнюдь не является каким-то особым антропологическим признаком. Оказалось, что матери просто красят детям волосы известью.

Много интересных сведений могли бы мы узнать у папуасов, но нужно было возвращаться в Морсби.

...За несколько дней пребывания на Новой Гвинее мы познакомились с меланезийцами и папуасами, которых в той или иной мере коснулась цивилизация. Конечно, охота с луком в наши дни выглядит несколько парадоксально. Но мы не забывали о том, что в 1954 году австралийская геологическая экспедиция обнаружила на северных склонах Снежных гор племя, живущее в условиях каменного века, что в непроходимых лесах и горных долинах центральных районов страны еще обитают люди, которые совершенно не знают цивилизации. На земле в наши дни есть места и вовсе не исследованные наукой.

В. Войтов и

Л. Пономарева

Если тропа знакома

Отряд геологов заканчивает утомительный маршрут... Тяжела поступь идущих. За плечами — увесистые рюкзаки. В них образцы пород. Там, за лесистым увалом, геологи разобьют лагерь и проведут ночь у костра. А на рассвете снова в поход. И хотя разведчики впервые в этих местах, они пойдут по знакомой тропе. Маршрут уже нанесен красной чертой на карту, испещренную пометками и цифрами, которые понятны только специалистам.

Маршрут известен! В этих словах для геолога кроется ожидание закономерной удачи. Ведь разведчики не ищут полезные ископаемые вслепую, надеясь на счастливый случай. В долгих и трудных походах им помогает неразлучный спутник — геологическая карта. Это яркая, красочная карта. Она напоминает мозаику. Лист бумаги пестрит синими, желтыми, зелеными пятнами. Каждое цветное пятно — это условно обозначенные на карте отложения пород. Взглянув на карту, геолог видит, в каких породах ему следует искать те или иные полезные ископаемые.

И тем, кто только собирается стать разведчиками подземных кладов, кого зовет близкая геологам стихия, карта наверняка поможет в выборе правильных маршрутов. Конечно, молодым геопоходчикам никто не даст в руки готовые образцы таких маршрутов, которые сразу же приведут к предполагаемым месторождениям полезных ископаемых. Но если начинающие поисковики научатся пользоваться геологической картой, будут следовать советам опытных геологов, они, несомненно, добьются успеха.

Прежде чем начать поиски, геолог уточняет, что и как он должен искать на определенных участках пути — другими словами, он должен изучить район разведки. Попробуем мысленно попутешествовать по огромной территории нашей Родины. Мы не только ознакомимся с полезными ископаемыми, которые встречаются в разных географических областях Советского Союза, но и проведем рекогносцировку будущих маршрутов.

Кольский полуостров. Сурова здешняя природа. Неуютны серые скалы. Но в морщинистых складках пород таятся несметные богатства. А.Е. Ферсман говорил, что впечатления о Хибинах составили в его жизни целый научный эпос, который почти 20 лет заполнял его думы, будил новую научную жизнь, желания, надежды.

Если набросать грубую схему расположения пород на Кольском полуострове, то она будет выглядеть примерно так.

Широкой лентой окаймляют полуостров породы гранитового и гранодиоритового состава. Именно в этих породах на Кольском полуострове встречаются полиметаллические жилы с самыми разнообразными минералами. В центральной части полуострова тянутся хребты Хибинских гор, сложенные в основном из светло-серой крупнозернистой породы, называемой нефелиновым сиенитом. Эта порода знаменита тем, что в ней как в шкатулке, запрятаны основные массы ценного промышленного сырья — апатита.

А к северо-западу от Хибинских гор, в Монче-тундре, среди темно-зеленых габброидных пород геологи разыскали выходы медно никелевых руд.

Сейчас на Кольском полуострове разрабатываются крупные месторождения мусковита — прозрачной слюды, известняка, пирротина — сырья для сернокислотной промышленности, и многих других ценных минералов...

А теперь перенесемся «с дальнего севера в сторону южную к грядам Кавказских гор. Поисковики много поработали в этой горной стране. Составлена довольно подробная геологическая карта массива. И все-таки на Кавказе геологам нередко приходится сталкиваться с «белыми пятнами». Ведь карту нередко «зарисовывали» сверху с помощью аэрофотосъемки. Там, где над вершинами, ущельями, горными долинами пролетал самолет, геологи на время освобождались от маршрутов. Так что в глухих районах Центрального Кавказа и его юго-восточных оконечностях осталось немало участков, которые еще ждут очной ставки с поисковиками. Какие в этих местах могут находиться полезные ископаемые, пока никто не знает.

Если геопоходчики по указанию специалистов направятся в эти районы, они не только пройдут хорошую школу работы в полевых условиях, но и смогут принести немалую пользу.

Мы рассказали всего о двух крупнейших минерально-сырьевых базах нашей Родины. А сколько еще у нас областей, где не прекращаются геологоразведочные работы: Урал, Саяны, Алтай, Восточно-Сибирское плоскогорье... Энтузиасты массового геологического похода, отправившись в эти области, окажут большую помощь разведчикам-профессионалам. Но прежде всего геопоходчики должны хорошо изучить условия залегания полезных ископаемых, научиться понимать язык геологической карты, проложить поисковые маршруты. Тогда и на знакомой, изученной тропе геопоходчик найдет немало полезного.

С. Глушнев Этой статьей редакция заканчивает публикацию материалов в разделе «Страница геопоходчика». В 1961 году в журнале будет напечатан ряд новых очерков и статей, посвященных замечательному молодежному движению — массовому геологическому походу.

Дикие бананы

Полное его имя было Буи Куанг Тунг, но мы называли его просто Тунгом. Он был во Вьетнаме моим постоянным спутником. Спутником, надо прямо сказать, отменным.

Тунг отличался вежливостью, был весьма деликатен, мягок, услужлив и улыбчив. С присущей ему добросовестностью он в первые же дни провел тщательный опрос, касающийся моих привычек, склонностей и замыслов, старательно записывая все это в блокнот. Со своей обычной улыбкой Тунг вежливо уговаривал, чтобы я изложил ему все свои желания. Что мне оставалось делать? Я вывалил на стол свои книги, изданные на разных языках, и с помощью репродуцированных фотографий изложил Тунгу направление моих интересов: лесные звери, джунгли и живущие в них племена.

Мое намерение совершить поездку в автономную провинцию Таи и Мео, с заездом в Лай Чау на северо-западе Вьетнама, встретило в Ханое сочувствие. Министерство культуры ДРВ организовало специальную экспедицию. В ее распоряжение были предоставлены две автомашины — грузовик и советский «газик». Разумеется, ехал со мной Тунг, а также симпатичный Люу Тхи Дьен, руководитель экспедиции, мой «адъютант» By Бои Хунг и другие.

Изнуряющая жара уже спала, дожди прошли. В Дельте жатва была почти закончена, для крестьян наступила пора отдыха. На дорогах было много людей в широкополых шляпах, почти у всех за плечами — ноша. Люди шли торопливым шагом.

Из воды многочисленных рек и речушек торчали какие-то нескладные гигантские сооружения. Местами их было так много, что они походили на кладбище адских машин. Повсюду, где только была вода, человек пытался загнать рыбу в сеть. Несоответствие между огромными приспособлениями для ловли и скромным результатом улова свидетельствовало о трудолюбии людей и их беспримерном терпении.

С четверть часа следил я за одним рыбаком, который то и дело погружал в воду огромную сеть на длинном шесте и поминутно вытаскивал ее. Он не поймал ни одной рыбки, но завоевал мое искреннее уважение своей нерушимой стойкостью: с утра он еще ничего не выловил, но и не думал отступать.

Край тысяч рисовых полей, широкий и ровный как стол, с многочисленными селениями, укрытыми в бамбуковых рощах, край каналов и мутных рек с низкими берегами ничем особенно не отличался, разве что плодородной почвой. Но когда Тунг вздохнул и сказал: «Как тут красиво!» — я понял его.

Воздух был насыщен бодрящей свежестью, а страна — великой историей.

Сразу после выезда из Ханоя мы увидели на западной стороне горизонта в голубоватой дали горы, к которым приблизились после часа быстрой езды. Многосотметровые. крутые скальные громады одиноко торчали среди низин. Потом они постепенно слились в горные цепи. Тут, на плодородных горных склонах, жили люди племени муонг довольно многочисленного народа, славившегося своим акробатическим «танцем бамбука».

В то время как идущие люди вели себя так, как и на всем белом свете, то есть сходили с дороги, уступая путь автомашине, собаки почти никогда не делали этого. Чаще всего они лежали, растянувшись во всю длину, откинув хвост. Глаза их были открыты, они видели надвигающуюся угрозу смерти, но ни разу не дрогнули, а шофер, не желая давить их, вынужден был объезжать.

Почти перед Хоа Бинем мы приблизились к большой реке и поехали вдоль ее берега. То была Черная река — после Красной реки самая большая водная артерия Северного Вьетнама.

Хоа Бинь — городок с более чем двумя тысячами населения — расположен в том месте, где Черная река вырывается из ущелий гор Сип Сонг Чо Таи и образует широкую рисовую долину. Это последнее сосредоточение вьетнамцев: на запад отсюда живут только национальные меньшинства.

Если посмотреть на цветную этнографическую карту Вьетнама, увидишь, что коренное население находится лишь в самой Дельте и вдоль морского побережья. Зато в горах, то есть на девяти десятых территории, карта испещрена самым невероятным образом, словно картина футуриста.

Когда мы въезжали в город, меня поразило необычайное оживление и праздничное настроение жителей. На главной и, кажется, единственной улице собралось множество людей, особенно молодых. Было 7 ноября, годовщина Октябрьской революции.

Вооруженные фотоаппаратами, мы смешались с толпой. Я, единственный в Хоа Бине европеец, вызывал понятную доброжелательную сенсацию. В глазах местных жителей я стал юбиляром: хотя тут и знали, что поляк — не русский, но Польша и Советский Союз находились рядом — где-то там в Европе, так далеко от Хоа Биня!

Не было конца взаимным представлениям, рукопожатиям, улыбкам. Я сердечно жал руку учителю и начальнику полиции, десятки протянутых ко мне рук молодежи и детских ручонок...

Тунг, Хунг и Дьен слегка краснели от удовольствия, особенно Тунг. Он поговорил с молодежью и сказал мне:

— Вам, товарищ, известно, как мы любим нашего президента и почему называем его «Дядюшка Хо»?

— Разумеется, известно.

— Так вот, здешние дети назвали вас Дядей! — с торжеством заявил Тунг.

Взбесившаяся дорога

Проснулся я внезапно. Была еще ночь, хотя время подходило к рассвету.

— Мот-хаи-ба-бон! — раздавались во дворе за стеной резкие слова команды и топот бегущего по земле отряда.

Тем временем в остальных частях города гремели все те же четыре слова: «мот-хаи-ба-бон», что просто означало «раз-два-три-четыре».

Что же оказалось? Молодые любители спорта будили своих земляков на гимнастику и энергично гнали от них сон. Было четыре тридцать утра. В этот час во всех селениях Северного Вьетнама раздавались те же самые окрики. Мужественный народ набирался сил для трудового дня.

Солнце еще не вышло из-за гор, когда после сытного завтрака мы выступили в поход. Ночная мгла быстро рассеивалась. Сразу за Хоа Бинем мы потеряли из виду Черную реку, но все еще держались вблизи русла маленьких речушек.

Долины значительно сузились и превратились в ущелья, заросшие негустым лесом. Мы проехали несколько километров, но не увидели ни одного человеческого жилья, словно это была какая-то пограничная полоса. Действительно, когда снова появились строения, они были уже иными, чем вблизи Хоа Биня, — все стояли на сваях.

— Это постройки таи? — просил я Тунга.

Племя таи всегда строит дома на сваях, даже если грунт абсолютно сухой.

— Нет. Здесь живут муонги, — ответил он.

Это была деревушка с несколькими, преимущественно новыми, бамбуковыми хижинами, живописно разбросанными по склону вдали от дороги. Утреннее солнце магическим блеском окрашивало в розовый цвет все взгорье вместе с хижинами и вонзающимися в небо стволами пальмы арека.

В деревушке жил находчивый и остроумный народ. Ручей, шумно бегущий с гор в долину, муонги использовали как источник механической энергии. Берега ручья едва ли не на каждом шагу были усеяны мельницами всех калибров, приспособленными для лущения риса и других работ.

В нескольких километрах от «деревни водяных механиков» находилась роща арековых пальм, расположенная у самой дороги. Я выскочил из «газика» и сфотографировал рощицу. И хорошо сделал — это были последние пальмы арека. Горы все более покрывались буйным лесом, но стройных и грациозных пальм я, к сожалению, нигде уже больше не встретил. То были жительницы теплых долин.

Вскоре дорога пошла вниз, и мы снова оказались у Черной реки, которую в этом месте — в Чобо — нам предстояло форсировать на моторном пароме. Могучая река так была сдавлена цепями горных хребтов и зажата в крутых берегах, что образовывала дальше к югу двадцатикилометровую излучину, которую наша дорога пересекала по хорде. В общем мы два раза переправлялись через реку — под Чобо и под Суйрутом, после чего дорога отошла от нее на много дней пути. Лишь в Лай Чау — в нескольких стах километрах выше — мы снова оказались на берегах Черной реки. Причина этого «бегства» дороги от реки заключалась в наступающих на нее со всех сторон диких горах. Местами, как, например, при впадении реки Маук в Черную, горы срывались в воду тысячеметровыми обрывами, напоминающими каньоны Колорадо. Сколько существует мир, ни один турист не взглянул еще на эту чарующую глухомань.

В Суйруте нас ждала вынужденная остановка в течение нескольких минут, так как грузовик никак не мог вскарабкаться на берег. Деревушка состояла из дюжины хижин. И все они были... лавочками. В торговый день сюда спускались с гор за солью и другими необходимыми товарами люди из племен ман и мео, а из горных долин приходили таи. В Суйруте было в этот день тесно, как в рыбачьей сети после хорошего улова, и шумно, как в потревоженном улье.

Во время остановки я достал сачок и начал ловить бабочек. В этой поездке я не собирался делать больших коллекций, как это было в Южной Америке. Просто мне хотелось собрать некоторые экземпляры, чтобы потом установить, какие виды, где и когда я встретил.

Начало ноября здесь соответствует нашему сентябрю — это время жатвы и конец сезона мошкары. Сколько же их было здесь месяца два-три назад, если и сейчас летало столько бабочек! Да еще каких! Большие, темно-коричневые, почти черные, с фиолетовым металлическим отблеском. Трудно описать прелесть их полета, когда они, словно живые драгоценности, порхали среди растений. Позже я рассматривал их под стеклом и вздыхал — такую красоту надо видеть живой и непременно на ее родине. После смерти бабочек остается лишь тень их прелести.

На дороге перед лавчонками разлились лужи. Бабочки летали над ними медленно, горделиво. Я знал, откуда такое спокойствие. Бабочки эти издают запах, который внушает отвращение их врагам. Ни одна птица или ящерица на них не польстится. Некоторые бабочки пахнут резедой, другие — медом или ванилью.

Данг Лю, наш экспедиционный доктор, не был ни птицей, ни ящерицей, но, увидев, что я трогаю бабочку пальцами, он явно встревожился. Приблизившись, Данг Лю осуждающим взглядом следил за моей беготней. Потом отошел, начал копаться в своей походной аптечке и вскоре вернулся с бутылкой и ватой. Меня охватило любопытство: что он еще придумал?

— Солнце уже высоко, припекает! — заботливо сказал юноша. — Нельзя так бегать!

— Это правда, безумно жарко! — охотно подтвердил я и показал на бутылку. — А это что?

— Прошу вас, товарищ, оботрите руки и вычистите ногти! Вот спирт!

— А зачем обтирать руки?

— От этой дряни к человеку передаются разные болезни.

— Доктор, — воскликнул я, — в своей жизни мне удалось наловить не меньше двадцати тысяч таких бабочек — и ничего!

Невозмутимый Данг Лю смерил меня испытующим взглядом, в котором было холодное недоверие, потом спросил:

— Где это было?

— В Южной Америке, на Мадагаскаре, в Канаде...

— Угм-м... — пренебрежительно ответил доктор и без дальнейших церемоний стал обтирать мои пальцы спиртом.

За Суйрутом началось безумие природы. Горы нахмурились и рассердились, джунгли ошалели, дороги взбесились. Такой дикости и такого хаоса я нигде на свете еще не видел. Какой-то сумасшедший великан в гневе разрыл хребты и склоны, а из всего этого месива вырывались к небу десятки и сотни ободранных вершин, будто в отчаянии взывая о помощи. Это было великолепно и волнующе.

На горах господствовали дебри, такие же необузданные, как и сами горы. Эти джунгли ни в чем не уступали самой буйной растительности на склонах Анд в бассейне Амазонки. Огромные деревья-патриархи не были здесь редкостью. Они утопали стволами в пушистых фестонах лиан, а вьюнки, кустарники и деревья создавали фантастический ковер зелени, сквозь который только изредка взгляд проникал в сумрачную глубину леса. Древовидные папоротники, высокие как липа, жили тут в вечной сырости. Был в этих джунглях какой-то пафос затаенной угрозы. Не хотелось верить, что это настоящие деревья. Так и казалось, что это развешанные кулисы и декорации фантастической оперы.

Видя повсюду нагромождение гор и недоступные ущелья, я понял, какой это был отличный район для партизан. Здесь в ста метрах от дороги тысячные отряды могли затеряться, как иголка в стоге сена. Не удивился я и тому, что в этих дебрях могли существовать тигры и пантеры, даже носороги, слоны и дикие буйволы.

Тунг велел остановить машину, и мы вышли на дорогу. С левой стороны к югу от нас тянулись глубокие долины, открывающие вид на зеленые пустоши и далекие горы. Дьен и Тунг обратили мое внимание на одну из них. Высоко на склоне виднелось изумрудное пятно зелени. То было пахотное поле, отвоеванное у джунглей, а под самой вершиной я различил несколько беспорядочно разбросанных хижин. Они, в отличие от других в этом краю, стояли не на сваях, а на земле.

— Meo! — коротко объяснил Тунг.

Итак, это была первая моя встреча, хотя и на расстоянии, с народом гор — одним из самых интересных на Дальнем Востоке. Где бы ни жили мео — в Китае, во Вьетнаме, в Лаосе или Таиланде, — они всегда выбирали для своих заоблачных гнезд самые высокие склоны, а их неукротимая жажда свободы вошла в поговорку.

Наконец дорога несколько выпрямилась, и на ней стало меньше колдобин. «Газик» решился на скорость в тридцать километров. Далеко впереди мы увидели толпу людей. Мужчины и женщины несли лопаты и корзины, видимо направляясь на общинную починку дороги. То были первые люди, которых мы встретили в течение многокилометрового пути. Когда машина подъехала ближе, я разглядел убранство женщин. Они были в темных, плотно облегающих кофточках с вертикальным рядом серебряных пряжек на груди.

Отдельные ветви народа таи отличаются по цвету кофт, которые носят женщины: белому, черному, красному. Встретившаяся нам группа, несомненно, принадлежала к ветви таи черных.

Приключения в пути

Спустя некоторое время дикий облик гор смягчился, но дорога по-прежнему извивалась, словно пойманный угорь, и часто проходила по самому краю скальной кромки над головокружительной бездной. Тогда внизу открывался вид на долину и на шумящую реку. Шоферу приходилось все время быть начеку.

Итак, мы снова вступали в населенные местности и вскоре уже проезжали первую деревню племени таи. Дорога становилась все лучше и лучше, несмотря на все еще гористую территорию. Меня удивило, что в котловинах по обе стороны дороги росли бананы, а жилья поблизости не было. Правда — я знал это еще по своим путешествиям на Мадагаскаре и в Южной Америке, — дикие банановые рощицы встречаются в лесах, где некогда жили люди и по каким-то причинам покинули поселения. Через несколько лет сгнившие хижины разваливались, поглощенные джунглями, а бананы продолжали расти и множиться, как единственный след давнего человеческого жилья. Видимо, такие же бананы росли и здесь, по дороге в Лай Чау.

Через несколько километров горы постепенно начали отступать от дороги, а вместе с ними и леса. Пейзаж стал ровнее, деревья уступали место густым, высоким травам и тростникам, в три-четыре раза превышающим рост человека. Равнина местами простиралась далеко, до самого горизонта, где теперь притаились горы. То была равнина тростников, славившаяся большим количеством тигров, которые часто нападали на людей.

— Больше здесь нет тигров, — с удовлетворением сказал мне Тунг. — Есть солдаты!

И потом объяснил:

— Армия занимается на этой равнине животноводством, скот мы получили из Монголии. Солдаты истребили тигров.

Дальнейшая наша езда была погоней за солнцем. Нам необходимо было достичь Мок Чау еще засветло. Но уже опускались сумерки, когда мы въехали в пояс леса, за которым был расположен городок. Сверчки и еще какие-то лесные создания поднимали неописуемый шум и гам в джунглях, полных жизни. Когда мы достигли Мок Чау, жизни там уже не было. воцарилась глухая ночь и, хотя часы показывали только семь вечера, в домах — ни огонька.

Ожидая ужина, я решил сменить фотопленку. Аппарат новой марки я приобрел недавно. При тусклом свете керосиновой лампочки я никак не мог заложить катушку. В конце концов Тунг и Дьен взяли это дело в свои руки. Минуту, две Дьен присматривался к аппарату спокойным, умным взглядом. Потом тонкими пальцами открыл какую-то защелку, нажал где-то кнопку, и аппарат тотчас же повиновался.

Две встречи

Начинался мой новый день во Вьетнаме. Мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Снова кругом громоздились горы и по обе стороны дороги тянулись джунгли. На далеких склонах появились лысины. Они выдавали присутствие мео.

И снова, как накануне, я увидел растущие возле дороги дикие бананы. Это начинало меня все больше удивлять. А когда на каком-то склоне в безлюдной глуши я рассмотрел чащобу плюмажей — листьев, мне стало ясно: ничья человеческая рука не сажала их тут. В этих лесах росли настоящие дикие, а не одичалые бананы!

Во всех моих тропических путешествиях бананы играли немалую роль. Они были важным источником питания и спутниками многих ярких впечатлений. Всюду, где я посещал жилье человека — в Южной Бразилии, в бассейне Амазонки, на Мадагаскаре, на Мартинике, на Таити, в Гвиане или Мексике, — всюду рядом с хижинами даже самых диких племен росли бананы, посаженные человеком. В тех странах они дарили людям плоды, а во многих районах и вообще были единственным продуктом питания. Они обильно плодоносили и росли везде, лишь бы было сыро и жарко. Даже нищий мог насытиться ими. Я относился к ним с благоговением. Я наслаждался их красотой, ценил их полезность и всегда любил бананы.

И вот эта неожиданная встреча! Я увидел предмет своей давней любви на его родине.

Это вообще было утро трогательных встреч. Спустя час после выезда из Мок Чау я не без волнения приветствовал еще одну знакомую. То была сосна. Дорога извивалась по крутым горным склонам. Мы находились на высоте значительно большей, чем тысяча метров над уровнем моря, а тут рядом с дорогой вдруг... сосны!

Они стояли группками, выделяясь среди других тропических деревьев, почти утонувших в непроходимой чащобе. Конечно, они принадлежали к какому-то местному виду, но расположением ветвей и формой хвои напоминали наши польские сосны.

Почти у самой дороги, вблизи хижин, я заметил маленькие лавчонки. На кое-как пригнанных досках, затененных козырьком, лежали фрукты и овощи — преимущественно бананы. К доскам были прибиты листки бумаги с ценой. Кто хотел взять овощи или фрукты, брал их и оставлял нужную сумму. Ларьки эти свидетельствовали о царящей здесь честности.

Мы остановились возле одной из таких лавчонок, чтобы запастись бананами. Рядом с дорогой текла Нам Сап. В то время как мои друзья занимались покупкой, я пробрался сквозь прибрежные заросли и спустился к самой воде. Лесных пиявок, так осточертевших мне в пути, здесь, по счастью, не было.

Мне хотелось удостовериться, много ли в Нам Сап рыбы. Изумительно прозрачная вода позволяла хорошо видеть дно, а над ним плавало довольно много рыбин величиной в ладонь.

Минуту спустя из-за поворота реки выплыл мальчик. Он был один на плоту и со всего размаха отталкивался неимоверно длинным шестом. Мальчик пел — вернее, тихо покрикивал. На душе у него, видно, было легко и весело. Джунгли подавляли маленькую фигурку юного таи своим величием. Но в нем чувствовалось столько подкупаю-

(Окончание см. на стр. 45)

Изумруд Турфана

Окончание. Начало № 10.

Развалины Идикут-Шари

Этот город сменил много названий. Уйгуры называли его «Идикут-Шари». Монголы именовали его «Хара-Хото» — «Черный город»; китайцы — «Хо-чжоу» — «Огненный город». Назывался он и Гаочаном — по имени государства, столицей которого был.

Его руины примыкают к большому селению Астана. Высокие, обгрызенные временем крепостные стены четко рисуются на фоне синего неба.

Мы подъезжаем к воротам, и наш автомобиль кажется в их арке крохотной букашкой. Позади нестерпимо пылают раскаленной бронзой «Огненные горы» — Хояньшань.

Внутри крепости высятся остатки ступ — древних памятников буддизма, по легендам служивших вместилищем праха Будды. Расстелив на одной из ступ полотнище алого шелка, снимаем найденные в городе монеты с гордым профилем Артаксеркса, повелителя древнего Ирана. Эти монеты крестьянин нашел в земле у Астаны. Они свидетельствуют о былых торговых связях Идикут-Шари с Западом.

Еще и сейчас живут предания, что город опустел, когда буддизм сменился мусульманством. Буддийские храмы стояли лицом не в ту сторону, которая предписана законом Магомета, И население, принявшее новую веру, покинуло город.

Насколько верна такая версия, нам судить трудно. Но в городе действительно нет следов завоевателей. Высокие толстые стены, огромные ворота и массивные башни хорошо сохранились до наших дней, хотя сложены были из земляных глыб. Внутри крепость разрушена не временем, а мотыгами крестьян Астаны, растаскивавших стены и дувалы на удобрение для полей. Сейчас город объявлен Народным комитетом Турфана заповедным и охраняется как памятник старины.

Астана — большое селение. Его узкие улицы местами на высоте крыш перекрыты соломенными циновками, дающими густую тень. В сонной тишине жаркого дня слышно, как ухают дикие голуби да бормочут у обочин дороги арыки.

Проводник уверенно ведет наши машины по лабиринту пыльных переулков и останавливает их у ворот, замкнутых большим висячим замком. Затем он куда-то уходит, а на смену ему сбегается толпа мальчишек.

Усевшись на ступеньку перед окованными медью воротами, мы ждем. Ждут и мальчики. Наконец появляется проводник. С ним — одетый в длинный черный халат белобородый старец.

Старик, степенно протягивая всем руку, произносит традиционное приветствие:

— Салям алейкум...

Потом, достав ключ, который смело мог бы конкурировать с ключом от средневековых городов, отпирает замок. Ворота раскрываются, и в них с визгом врываются тихо ожидавшие этого момента мальчишки. Окутанный облаком пыли старик что-то кричит, но мальчишки его не слушают, бегая по двору.

Хранитель мавзолеев по профессии кузнец, и теперешняя его обязанность — что-то вроде общественного поручения. Мы стоим у усыпальниц последних правителей Турфанского княжества. Хранитель рассказывает, что по пятницам сюда съезжаются верующие мусульмане. Правда, говорит старик, сейчас интерес к молитвам уменьшился, особенно в те дни, когда приезжает кинопередвижка.

Но все же мавзолеи считаются священными, и мы с большой осторожностью готовимся к съемкам.

Свет едва пробивается через узкие щели окон. Усыпальницы тонут в темноте. Чтобы снять их, мы установили передвижную электростанцию с лампами на легких штативах.

Здания мавзолеев покрыты яйцеобразными куполами, одетыми изумрудно-зеленой или лазоревой черепицей. На вершинах куполов — высокие шпили, украшенные зеленой керамикой, иногда увенчанные железными полумесяцами. Мы как будто перенеслись в Багдад или Каир. Бесчисленные купола, блеск цветной облицовки, нестерпимая белизна дувалов, украшения из хвостов и рогов диких козлов — все это слагается в сказочное зрелище, будто заимствованное из иллюстраций к «Тысяче и одной ночи».

Раскрывается резная дверь в усыпальницу деда Сулеймана — последнего правителя Турфана. Перед каменным надгробьем — толстая, изъеденная временем дубина, вставленная в тяжелый каменный шар-подставку. Палка увенчана шапкой-грибом, обтянутым полуистлевшей кожей с остатками свисающих конских хвостов. Это буннук — символ княжеской власти. Когда-то такие бунчуки везли перед властителями, выступавшими в поход.

А во дворе гулко стучит движок электростанции, ослепительно вспыхивают лампы, и мы снимаем без малейших помех.

Мечеть постепенно заполняется. «Правоверные» охотно снимаются. Они прекрасно знают, что это для кино, и все же добросовестно бьют поклоны, перебирают пальцами четки и шепчут нараспев молитвы.

Огненные горы

Следующий маршрут нашего путешествия — к ущелью Ачик-Су, отделяющему Огненные горы от Турфанского оазиса. Проводник рассказывает, что горы богаты углем. Это неудивительно: в районе Турфана его много. Каменный уголь добывают на южных склонах Тянь-Шаня, выше Виноградной долины. А сейчас в горах Хояньшань найдена нефть.

Обогнув горы с востока, мы нашли тропу, ведущую к пещерному монастырю. Но тропа, вырубленная в песчано-лессовом покрове горы, неожиданно оборвалась над пропастью, на дне которой видны игрушечные деревья. Приходится выбирать другой путь.

...Из-за крутого поворота вдруг возникают длинноухие ишачьи головы. Навстречу нам идет караван. На узкой тропе образуется пробка. Взвизгнув тормозами, машина останавливается. Проблема серьезная: как разминуться? Мы занимаем целиком всю дорогу. Ишаки тоже не могут повернуть назад. Если их испугать, падение нескольких животных вниз неминуемо.

На склоне горы появляется караванщик. Он что-то кричит, потом карабкается в гору, а его помощники начинают подсаживать ишаков поодиночке на склон. Осыпая нас дождем мелких камешков, ишаки осторожно обходят машину и спускаются позади нас на свободный участок тропы.

Слева высятся огненно-красные хребты. Справа, по другую сторону ущелья, прочерченные ниточками джайраньих следов, громоздятся голые, каменистые горы невероятной расцветки: фиолетовые, лиловые, розовые, кирпично-красные. Они вздымаются кулисами, стена за стеной, пестря фантасмагорией ярких красок. Вокруг такое сверкание, что кажется, будто мы попали в сказочную страну раскаленного металла. Без темных защитных очков смотреть на эти горы невозможно.

Снято несколько великолепных пейзажей. Теперь надо запечатлеть генеральный план сверху. Решаем взобраться на вершину одной из гор. Свернувший с тропы автомобиль сразу проваливается всеми четырьмя колесами в рыхлую почву. Тогда мы, взвалив на плечи легкую камеру со штативом; начинаем зигзагами подниматься вверх.

Наконец вершина. Слева — синие зубцы горы Чол-Тага, справа — снега Эдэмэк-Даба. Как между соединенными ладонями рук, лежит среди гор Турфанская впадина с белым пятном соленого озера Боджанте на дне. С вершины открываются пейзажи, достойные кисти Рериха.

Поздравляем друг друга с первовосхождением. В ознаменование этого события достаем из багажника пару громадных турфанских дынь. Операторская подставка, укрепленная над мотором машины, оказывается удобным столом. И, быстро расправившись с дынями, мы снова движемся дальше.

Хояньшань все покрыты выветрившейся каменистой коркой, из-под которой в местах, пробитых каблуками наших ботинок, струится рыхлая, сыпучая, как мука, порода.

Проводник командует остановку. Только подойдя к самому краю обрыва, можно заметить в отвесной стене ущелья множество черных провалов. Снизу они совершенно недоступны. Сверху к ним сбегает узенькая ступенчатая тропа. Тропки соединяют между собой все пещеры. Это и есть монастырь, на съемки которого мы отправились. Здесь жили монахи, находили приют путники, пробиравшиеся по Великому шелковому пути.

Спустившись вниз, мы осматриваем пещеры. Кое-где сохранилась настенная роспись. Фрески в тысячах копий повторяют облик Будды. Роспись сделана на штукатурке, покрывающей своды и стены. В некоторых местах она обвалилась и открывает другой, более ранний слой. В одном месте находим на нем древние уйгурские надписи.

Башня Сулеимана

Нам остается заснять последнюю архитектурную достопримечательность Турфана — знаменитую башню Сулеймана. Это минарет, стоящий рядом с большой мечетью, в которой похоронен последний мусульманский правитель Уйгурского княжества. Рядом, по другую сторону проезжей дороги, лежат развалины его дворца. Их можно хорошо рассмотреть с башни минарета.

Подъехав к башне, мы увидели у ее подножия нескольких привязанных ишаков, на которых прибыли в мечеть старики, и тут же — группу мальчишек, занимающихся в порядке развлечения отловом скорпионов в трещинах небольшого обрыва. Верующих оказалось настолько мало, что было решено подождать, чтобы для съемки собралась «массовка».

Внутри башни вьется винтовая лестница, составленная из высоких каменных ступеней. Высота их — почти метр. Непривычный подъем по высоким ступеням и особенно спуск были, пожалуй, тяжелее, чем восхождение на горы Хояньшань.

Когда мы спустились вниз, старики сидели на циновках. На площадке перед входом в мечеть восседал здоровенный верзила в белой рубахе, подпоясанной цветным платком. Прижав руки к ушам, он выкрикивал слова священного призыва на молитву. Удивленный странным поведением муэдзина, я спросил, почему он не кричит с минарета, как предписано законом. Нимало не смущаясь, лохматый служитель культа объяснил, что за те деньги, которые ему платит община, достаточно крика и снизу. Лазить три раза в день на вершину минарета, сказал он, нет никакого смысла и вообще нет смысла стараться и призывать верующих, если их собирается всего три-четыре десятка, да и то стариков, которые больше занимаются сплетнями, чем молитвой.

Заметив, что мы ощупываем свои икры после подъема на минарет, прогрессивно настроенный муэдзин, ухмыльнувшись, спросил:

— Ну как? Легко?

— Как сказать! — отвечали мы.

— То-то!

И «ревностный» служитель аллаха, считая разговор исчерпанным, отправился внутрь мечети.

* * *

Башня Сулеймана была последним объектом наших археологических съемок в Турфанском оазисе. Теперь многие кинозрители смогут увидеть на экране заснятые нами материалы и судить по ним о былом величии древнего Турфана — ныне богатого и цветущего района Синьцзян-Уйгурской автономной области Китайской Народной Республики.

Владимир Шнейдеров / Фото автора

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1960 год

Таежные встречи

Космонавтам — старт!

"Пауки" ловят рыбу

М. и П. Немченко. Зов Земли

Быль о чудесном волокне

Американский дикий человек

Одесские катакомбы — музей с запечатанными залами

Отдать концы!

Там где жили финикийцы

Рабаул — Порт-Морсби

Если тропа знакома

Дикие бананы

Изумруд Турфана