Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1960 год

Путь в космос

Писатели-фантасты со всей доступной художественной литературе скрупулезностью рассказывали, как человек преодолеет силу тяготения Земли и вырвется в просторы вселенной.

Фантасты писали о перегрузках во время взлета, о состоянии невесомости, столь необычном для человека, об опасности столкновений с метеорами, о «ловушках» из полей тяготения потухших звезд-гигантов... Все эти детали космического путешествия стали необходимым реквизитом научно-фантастических произведений о полетах в космос. И лишь один, самый важный, пожалуй, вопрос не нашел, на мой взгляд, должного отражения в литературе: «Для чего все это?»

«Земля есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели!» — писал К.Э. Циолковский. Это хорошо и верно сказано. Но у человечества, видимо, должны быть веские основания для того, чтобы со временем распространить себя за пределы достаточно уютной колыбели.

Можно ли стремление людей к «порыву» в космос объяснить только простой любознательностью?

В неудержимом стремлении человека преодолеть силу притяжения Земли и устремиться к неизведанным мирам мы видим глубокую тенденцию жизни упрочить свое положение во вселенной.

Циолковский был дерзким, но никак не беспредметным мечтателем. Создавая в тиши своего кабинета планы наступления на космос, он заботился о человечестве в целом. Он предвидел то время, когда человеку будет крайне необходимо расширить пределы своих владений и эти пределы будут перенесены во внеземные просторы. Это расширение границ, согласно Циолковскому, явится необходимым следствием прогресса человечества и следствием глубоких внутренних процессов развития жизни.

Еще в 1908 году Циолковский говорил о необходимости создания искусственных спутников Земли, о «маленькой луне», которая должна без повреждения возвращаться на Землю с биологическими объектами, для того чтобы над ними можно было производить научные исследования. Затем Циолковский предвидел многочисленные «поселения» на плеяде искусственных спутников, которые будут непрерывно обращаться вокруг Земли. Эпоха последующей космической деятельности человека условно разбивалась ученым на четыре периода:

1. Использование солнечной энергии для жизнедеятельности людей и для перемещения людей в солнечной системе.

2. Расселение людей во всем пространстве солнечной системы.

3. Грандиозное развитие промышленности, науки, культуры у граждан «Солнечного Братства».

4. Население солнечной системы делается в сто тысяч миллионов раз больше теперешнего земного. Достигается предел, после которого неизбежно расселение по всему Млечному Пути.

С точки зрения обоснования целесообразности космических полетов Циолковский является, пожалуй, единственным из многочисленной армии ученых и писателей-фантастов, разрабатывавшим эти проблемы. И Жюль Верн и Уэллс, а еще ранее Уилкинс и Сирано де Бержерак представляли полеты за пределы земной атмосферы, исходя из абстрактных целей: «Ради науки, ради познания, ради выяснения». Но, надо полагать, человека в его стремлении освоить космос ведет отнюдь не праздное любопытство и не погоня только за отвлеченными научными данными.

Люди непрерывно распространяют свою власть над природой, познавая ее законы. Знание этих законов позволяет им более стабильно строить свою жизнь, более полноценно распоряжаться духовными и материальными ресурсами. Созидательная деятельность людей с каждым новым поколением становится все более продуктивной. Она достигает удивительных высот, заслоняющих на первый взгляд самого человека.

Очень часто, говоря о техническом прогрессе, мы забываем о его творце, его источнике. Мы говорим: «Скорость самолета «ТУ-104» — 900 километров в час», — в то время как можем сказать: «Скорость человека — 900 километров в час». Мы говорим, что радиолокационная станция «видит» самолет на сотни километров, когда в действительности это дальность видения современного человека. Наши наземные радиостанции приняли радиосигналы от искусственного спутника Солнца с расстояния около полумиллиона километров, а это человек распространил на такое расстояние действие своих органов слуха! Мы говорим, что аппаратура на втором луннике сфотографировала невидимую сторону Луны и по телевидению передала изображения на Землю, в то время как было бы правильнее сказать, что туда заглянул человек.

Короче говоря, люди непрерывно совершенствуют свои возможности, создавая все новые и новые технические средства. И радиостанции, и средства передвижения, и телескопы, и шагающие экскаваторы — это «приставки» к ушам, глазам, ногам и рукам человека. Так что выход в космос — это естественный результат все убыстряющегося процесса развития и совершенствования техники и в конечном счете результат развития и совершенствования человека. Не случайно мы, восхищаясь замечательными победами наших ученых, конструкторов, всех, кто проторяет дороги в космос, в то же время воспринимаем их успехи как нечто законное, как нечто свойственное нашему социалистическому обществу, свойственное той ступени развития, на которой находится это общество.

Процесс непрерывного совершенствования человека не знает границ.

Именно об этом и думал К.Э. Циолковский, когда он разрабатывал теорию полетов человека в космос. Он понимал жизнь именно как непрерывный, вечно развивающийся процесс, который несовместим ни с какими ограничениями.

Глубоко гуманные и прозорливые идеи нашего великого соотечественника приняты на вооружение советскими людьми. Советскому Союзу принадлежит неоспоримый приоритет в создании первой «маленькой луны», о которой мечтал Циолковский. Руки советского человека, вооруженные ракетой, положили на поверхность древнего спутника Земли стальные вымпелы. Глаза советского человека заглянули на таинственную, никем не виданную доселе сторону Луны. Гений советского человека направил в околосолнечное пространство миниатюрную планету.

Запуск второго советского космического корабля-спутника явился, безусловно, историческим событием. Началась эра непосредственного освоения космоса человеком. Люди, пославшие гигантский аппарат с животными на орбиту вокруг Земли, совершили подвиг, которым будут восхищаться будущие поколения. Именно они, люди будущего, будут чувствовать острую необходимость «разрабатывать и осваивать» космос, как мы сейчас разрабатываем и осваиваем целинные земли, районы Сибири и Дальнего Севера.

Наши потомки отправятся к дальним мирам в поисках новых, еще, возможно, не известных нам, не предугаданных нами источников материальных и энергетических ресурсов, для того чтобы, вернувшись, еще более обогатить, украсить жизнь на Земле. И как мы благодарим первых разведчиков новых земель, так люди будущего будут благодарить советских ученых, инженеров и рабочих, проложивших путь в заатмосферные просторы.

Идея распространения жизни а космическом пространстве наиболее ярко выражена в научной программе великого космического эксперимента. Второй корабль-спутник — это, как его назвали западные журналисты, своего рода «Ноев ковчег», вместилище самых разнообразных форм жизни, вырвавшихся из земной колыбели. По воле советских людей жизнь перешагнула за пределы «официальной» биосферы и утвердила себя там, где по всем законам природы ее никак не должно быть.

Что же, в сущности говоря, произошло? Не говоря о выдающемся качественном скачке советского ракетостроения, создавшего могучие средства преодоления земного тяготения и решившего огромной важности принципиальную техническую проблему скорости, бросается в глаза главная цель эксперимента: подготовить условия для полета в космос человека.

Хотя по научно-фантастическим произведениям мы знакомы с тем, как это будет, мало кто в действительности знает, как это должно быть. Фантасты нередко минуют проблему преодоления живым организмом многократных перегрузок при движении корабля на активных участках траектории; многие авторы рассматривают невесомость не столько как серьезную биологическую проблему, а скорее как основу для юмористических ситуаций; о радиационной опасности для путешественников всерьез почти нигде не упоминается...

Теперь мы знаем, как сложна проблема возвращения межпланетного корабля на Землю.

Стало ясно, что питание человека во время полетов в космос должно обеспечиваться не столько огромными запасами продовольствия, воды и воздуха, сколько естественными, протекающими в корабле биохимическими и биофизическими циклами, подобными тем, которые протекают на наших глазах в масштабах Земли. Электрическая энергия, необходимая для питания многочисленной и сложной аппаратуры управления и связи, должна черпаться не столько из запасенных химических источников, сколько непосредственно из пространства, в котором космический корабль движется.

Многие технические проблемы были решены после экспериментов со спутниками и лунниками. Эксперимент, поставленный на втором космическом корабле, является принципиально новым. Его назначение — выяснить условия существования жизни вне Землей.

Жизнь вне Земли! Это звучит парадоксально и одновременно волнующе, потому что жизнь вне Земли означает жизнь во вселенной.

В связи с этим возникает сразу же миллион вопросов и проблем, глубина которых может сравниться лишь с глубинами самой вселенной. Жители Земли не претендуют на какое-то исключительное положение в галактических просторах. Мы допускаем, что существуют и другие планеты, населенные мыслящими существами, и не исключена возможность, что какие-то не известные нам существа опередили нас и в научном и в техническом развитии.

Может быть, они давно совершили то, к чему мы только сейчас приступаем, и на своих космических кораблях бороздят просторы космоса. Может быть, они, как писал Циолковский, уже давно «расселяются по всему Млечному Пути».

Было бы наивно думать, что сейчас уже полностью созрели условия для полета человека на Луну или на Мэре. Завоевание околосолнечного пространства будет происходить, как писал Циолковский, «сначала робко», но эта робость не имеет ничего общего с боязливостью: просто мы должны быть твердо уверены, что путешествие не будет рискованным. Рекламный авантюризм американского образца чужд советской науке. Вот почему первыми путешественниками в заатмосферное пространство были животные. Благодаря им ученые получили возможность исследовать обширный комплекс вопросов, касающихся условий существования живых организмов вне Земли. И только после того как влияние космоса на жизнь будет полностью изучено, а для нейтрализации вредных влияний будут найдены надежные средства, в путь отправится человек. И первый полет, вероятно, будет лишь предварительной разведкой для дальнейшего, более глубокого поиска.

Трудно сейчас предсказать, когда и какой конкретной деятельностью в ближайший исторический период будут заниматься люди в космическом пространстве и на других планетах. Может быть, целью «космических геологов» будут поиски полезных ископаемых. Очень вероятно, что в космосе найдется много дел для «космических связистов», которые установят ретрансляционные станции для телевидения и телефонии на искусственных спутниках, или на Луне, или на Марсе.

Какой бы ни была деятельность людей в космическом пространстве, она будет целенаправленной, и ее назначение — сделать жизнь человека на Земле ещё более красивой и радостной.

Нет сомнения, что эпоха коммунизма будет одновременно и эпохой великого завоевания космоса. Только коммунистическому обществу под силу решать задачи, масштабы которых выходят далеко за рамки земного шара. И эта деятельность будет иметь своим назначением удовлетворение непрерывно растущих материальных и духовных потребностей людей.

С полетом и возвращением на Землю второго советского космического корабля это замечательное время к нам ощутимо приблизилось. И, может быть, не за горами тот день, когда мы услышим о полете отважного космонавта, который, вернувшись на Землю, скажет всем нам: «Путь в космос открыт!»

А. Мицкевич, кандидат физико-математических наук

Франсис Карсак. Робинзоны космоса

Главы из фантастического романа

Фантазией автора небольшой клочок французской территории вместе с его немногочисленными обитателями оказался перенесенным на планету Теллус, в иную галактику.

В публикуемых главах герои романа впервые выходят за пределы «земной» территории и знакомятся с неведомым миром.

Экспедиция

Я изложил давно задуманный план на заседании совета.

— Сумеете ли вы,— обратился я к Этранжу, — переделать грузовую машину в своего рода легкий броневик с дюралевой броней и башней для станкового пулемета? Это необходимо для исследования Теллуса.

— А для чего вообще нужно такое исследование? — вмешался Луи.

— Очень нужно. Ты знаешь, что сырья у нас в обрез. Железной руды едва хватит на пару лет, и то если мы будем экономить. Нас окружают болота и степь, где рудные выходы искать очень сложно. Нам надо добраться до гор. Кстати, там мы, может быть, найдем и леса, которые дадут нам дешевую древесину, иначе мы скоро вырубим здесь все деревья, а их и так осталось немного. Может быть, мы встретим полезных для нас животных, может, отыщем уголь — кто знает? А может быть, найдем место, где нет гидр. Вряд ли они улетают далеко от своего болота!

План экспедиции был утвержден единогласно. Этранж дал рабочим указания приступить к переделке грузовика. Заново перебрали весь мотор и ходовую часть: в моем распоряжении должна была оказаться достаточно мощная боевая машина, которой не страшны никакие гидры.

Тем временем я продолжал подбирать экипаж. У меня уже был список на шесть человек:

«Начальник экспедиции и геолог — Жан Бурна; заместитель начальника — Бреффор: зоолог и ботаник — Вандаль; штурман — Мишель Соваж; геологоразведчик — Бельтер; механик и радист — Поль Шеффер».

Оставив незаконченный список на столе, я куда-то вышел, а когда вернулся, внизу смелым почерком Мартины было приписано: «Санитарка и повариха — Мартина Соваж».

И вот настало утро голубого дня, когда мы заняли свои места в машине.

Я был взволнован, счастлив и распевал во все горло. Мы проехали мимо развалин, потом вдоль полотна узкоколейки по новой, едва намеченной дороге, выбрались к руднику и двинулись дальше, в степь, по серой теллусийской траве.

Сначала то здесь, то там еще попадались земные растения, но вскоре они исчезли. Через час последняя колея, самая крайняя точка, до которой мы доезжали во время наших разведок, осталась позади. Перед нами была неведомая планета.

Легкий западный ветерок волновал траву, и она с сухим шелестом ложилась под колеса грузовика. Почва была твердой и удивительно ровной. Серая степь расстилалась вокруг насколько хватает глаз. На юге по небу плыли редкие белые облачка, «обыкновенные облака», как заметил Мишель.

В полдень мы остановились и первый раз позавтракали «под сенью грузовика», как выразился Поль Шеффер, сенью скорее воображаемой, чем реальной. Хорошо еще, что нас освежал слабый ветерок.

Мы весело попивали винцо, когда трава рядом с нами вдруг зашевелилась и оттуда выскочила огромная плоская «гадюка». Не дав нам опомниться, она ринулась вперед и впилась прямо в левую переднюю шину грузовика, которая тотчас начала с шипением оседать.

— А, чтоб тебя! — выругался Поль, прыгнул в кабину и выскочил обратно с топором в руках.

— Не испортите ее, прошу вас! — кричал Вандаль, но Поль уже одним ударом рассек змею.

— Должно быть, эта добыча показалась ей суховатой, — проговорил Мишель, пытаясь разжать челюсти «гадюки». Для этого понадобились клещи. Размонтировав шину, мы убедились, что желудочный сок этой твари обладает невероятной силой: резина сморщилась, а корд вокруг прокола растворился бесследно.

— Прошу прощения, — Мишель повернулся к останкам плоской змеи. — Я не знал, мадам, что вы можете переваривать каучук!

К концу третьего дня мы проехали 650 километров и заметно приблизились к горам. Местность менялась: теперь вокруг были цепи холмов, вытянутые с юго-запада на северо-восток. Между двумя такими цепями мне удалось сделать очень важное открытие.

Уже вечерело. Мы остановились у подножия красноватого глинистого холма, на котором даже трава не росла. Захватив автомат, я вылез из грузовика и отправился прогуляться. Шел я не торопясь, поглядывал время от времени на небо и раздумывал над тем, можно ли применять на Теллусе законы земной геологии. Когда я уже склонялся к положительному ответу, мне почудилось ч воздухе что-то странное очень знакомое. Я остановился. Передо мной было небольшое маслянистое болотце со скудной растительностью: из воды, затянутой радужной пленкой, торчали кое-где пучки рыжей, ржавой травы. Я чуть не подскочил: от болотца тянуло нефтью!

Я приблизился. Там, где болото слегка вдавалось в берег, на поверхность вырывались пузырьки газа. От огня зажигалки они легко вспыхивали, но это еще ничего не доказывало: обыкновенный болотный газ тоже горит. Но радужная пленка... По всем признакам, здесь была нефть, и, очевидно, на незначительной глубине. Значит, мы сможем ее добывать.

Сразу же за цепью холмов перед нами предстала могучая горная гряда со снеговыми вершинами. Центральная была особенно хороша! Ее гигантские размеры поражали глаз. Черная как ночь под ослепительной снежной шапкой, эта гора стояла на равнине огромным конусом.

Теперь мы держали курс на черного великана. Мишель сделал прикидку, быстро вычислил его высоту и даже присвистнул:

— Ого! Не меньше двенадцати тысяч семисот метров!

Сначала мы двигались к подножию Пика Тьмы без происшествий, но вдруг перед нами возникло почти непреодолимое препятствие.

Местность резко пошла пол уклон, и мы увидели внизу, в долине, реку. Не очень широкая, всего метров двести, она была глубока и стремительна, с черной жуткой водой. В память о родном крае я назвал ее Дордонь. Гидры вряд ли могли обитать в ее быстрых водах, но на всякий случай следовало держаться настороже.

Мы двинулись вверх по течению, надеясь отыскать более подходящее место для переправы, и к вечеру неожиданно достигли истоков реки: уже глубокая и полноводная, она вытекала из-под известнякового обрыва, поросшего кустарником. Нелегко было провести машину по этому скалистому мосту, заваленному крупными обломками и пересеченному рытвинами, но в конце концов нам это удалось. По противоположному берегу мы спустились немного ниже и повернули теперь уже прямо к Пику Тьмы.

Широкие потоки застывшего вулканического стекла, обсидиана, спускались к самому подножию горы. К одному из них я подошел, не подозревая, что меня здесь ждет. Куча обсидиановых осколков лежала на выступе. Один из них чем-то привлек мое внимание. Казалось, он был искусно обколот по форме лаврового листа.

Точно такие же наконечники для стрел изготовляли на Земле наши далекие предки в доледниковую эпоху.

Ссвисы

Я отозвал в сторону Вандаля, Мишеля и Бреффора и показал им свою находку.

— Может быть, игра природы? — спросил Мишель. — Ты уверен?..

— Абсолютно. Взгляни на форму, на отделку. Это точная копия наконечника каменного века.

— Или таких же наконечников, кстати гоже из обсидиана, найденных в Америке, — добавил Бреффор. — Если ты бывал в антропологическом музее, ты мог их там видеть.

— Значит, — продолжал Мишель, — следует предположить, что на Теллусе есть люди?

— Не обязательно, — ответил Вандаль. — Разум может существовать и в иных телах, не похожих на ниши. До сих пор животный мир на Теллусе мало чем напоминал земную фауну.

— Согласен. Если мой кузен со своими товарищами отыскали на Марсе человекообразные существа, это совсем не значит, что мы найдем их здесь.

— А может быть, это сделали такие же люди с Земли, как мы? — предположил Мишель. — Может быть, у них ничего не осталось и они вернулись к орудиям каменного века?

— Не думаю. На Земле я знавал всего нескольких человек, способных обрабатывать камни доисторическим способом. Чтобы сделать такой наконечник, нужно большое умение, которое достигается лишь годами практики, — можешь мне поверить! Но как бы то ни было, надо предупредить остальных.

Первыми в эту ночь встали на пост мы с Мишелем: он поднялся в башню, а я сел на переднее сиденье. Через несколько минут я вызвал Мишеля по телефону:

— Знаешь, давай переговариваться время от времени! Чтобы не заснуть.

— Хорошо. Если что-нибудь замечу, я позвоню тебе и...

Странный оглушительный крик прозвучал в темноте совсем близко от нас. Он походил на рев слона, но был какой-то урчащий, булькающий, а закончился жутким, режущим нервы свистом.

— Ты слышал? — прошептал Мишель в микрофон.

— Еще бы!

— Что за чертовщина! Включить свет?

— Тебе жизнь надоела? Молчи, бога ради!

Странный вопль прозвучал снова, на этот раз ближе. При слабом свете Селены я различил за стеной деревьев какую-то огромную массу. Она шевелилась. Сдерживая дыхание, я вставил магазин в патронник. Щелчок затвора показался мне оглушительным. Чуть слышно скрипнула, разворачиваясь, башня; Мишель наверняка тоже заметил это и наводил пулемет. Потом стало так тихо, что я уловил даже похрапывание Вандаля. Должно быть, они намучились всласть, если даже такой рев и свист не смогли их разбудить! Я уже раздумывал, не поднять ли остальных по тревоге, когда темная масса двинулась и вышла из-за деревьев. В полумраке я различал зубчатую горбатую спину, короткие толстые лапы и плоскую, очень длинную голову с рогами.

Что-то странное в походке чудовища привлекло мое внимание. У зверя было шесть лап. Длиною метров 25—30, он достигал 5— 6 метров в высоту.

— Смотри! — прошептал я Мишелю. — Приготовься, но не стреляй.

— Это что за урод?

— Откуда мне знать... Внимание!

Чудовище зашевелилось Оно шло на нас. Его голова с раскидистыми, как у лося, рогами лоснилась при лунном свете. Чуть извиваясь и почти волоча длинное туловище, зверь снова вошел в тень деревьев, и я потерял его из виду. Это были страшные минуты! Когда зверь снова показался на открытом месте, он был уже далеко и вскоре совсем исчез в ночной темноте. Облегченное «уф-ф-ф!» послышалось в телефоне. Я ответил Мишелю тем же, потом приказал:

— Осмотрись вокруг. По скрежету педалей я понял, что Мишель выполняет приказ.

Вдруг до меня донесся приглушенный возглас.

— Иди сюда! — позвал Мишель.

Я поднялся по крутой лесенке в башню и кое-как втиснулся между Мишелем и пулеметом.

— Смотри прямо!

Вечером до наступления темноты мы заметили вдалеке обрывистую скалу. Теперь там мерцали огоньки, которые временами заслонялись какими-то телами.

— Костры! В пещерах! Вот

где живут наши мастера каменно

го века!

Словно загипнотизированные, мы не отрывали глаз от этого зрелища и лишь изредка осматривались. Так нас и застал багровый рассвет.

Проснулся Вандаль и никак не мог успокоиться.

— Почему вы нас не разбуди

ли? — досадовал он. — Подумать только, что я не видел животное!

— С вашей стороны, это просто нечестно, — поддержала его Мартина.

— Мы об этом подумали, — оправдывался я, — но пока чудовище было рядом, я боялся сумятицы, а потом оно ушло. Ну ладно, теперь мы с Мишелем поспим, а вы, Вандаль и Вреф-фор, становитесь на пост. Излишне напоминать вам, что надо смотреть в оба! Стреляйте только в случае крайней необходимости. Когда взойдет Гелиос, разбудите меня.

Но поспать нам удалось не больше часа. Трескотня выстрелов и резкий толчок тронувшегося грузовика заставили меня вскочить с койки.

— Что случилось? Почему мы едем?

— Степной пожар. Трава горит.

— В кого вы стреляете?

— В тех, кто поджигает степь. Смотри, вот они!

Над верхушками высоких трав быстро двигалась фигура, отдаленно напоминающая человече скую.

— Всадники?

— Нет, кентавры.

И словно для того, чтобы оправдать меткость определения Вандаля, одно из созданий появилось метрах в ста перед нами на открытом участке. С первого взгляда оно действительно походило на легендарного получеловека, полуконя: горизонтально поставленное тело на четырех высоких тонких ногах, а спереди вертикальный, почти человеческий торс с двумя длинными руками. «Кентавр» был рослый, около двух метров. Его коричневая кожа лоснилась, как индийский каштан. В руках он держал связку каких-то палок. Вдруг «кентавр» бросился к нам и с ходу метнул одну из палок в грузовик.

— Дротик! — воскликнул я с удивлением.

Дротик воткнулся в землю в нескольких метрах перед нами и затрещал под колесами. В то же мгновение из глубины грузовика донесся отчаянный крик:

— Скорее! Скорее! Огонь догоняет!

—- Мы и так выжали все, что могли — пятьдесят пять километров в час, — ответил я. — Огонь близко?

— Метрах в трехстах. Ветер гонит его за нами!

Мы продолжали мчаться по прямой. «Кентавры» исчезли.

— Как все произошло? — спросил я Мартину.

— Мы разговаривали о чудовище, которое вы видели ночью. Вдруг Бреффор сказал Вандалю, что позади нас загорелись костры. Едва он успел договорить, примерно сотня этих созданий бросилась на нас, метая на ходу копья. У некоторых, по-моему, были даже луки. Мы начали отстреливаться и поехали. Вот и все.

— Огонь настигает! — прокричал Бельтер. — Он уже в ста метрах!

Справа все было затянуто дымом. Подхваченные ветром искры обгоняли грузовик, зажигая все новые очаги, которые приходилось объезжать.

— Попробуй прибавить газу, Поль!

— Выжал до конца, шестьдесят в час. Если полетят полуоси...

— Тогда мы изжаримся. Но они не полетят.

— Налево, Поль, налево! — крикнул Вреффор. — Там голая земля!

Поль Шеффер резко свернул, и через несколько мгновений мы оказались на широкой полосе рыжеватой сухой глины, лишенной растительности. Горы были уже близко, и Гелиос поднимался над ними. Грузовик остановился. Я взглянул на часы: с того момента, когда мы улеглись спать, прошло всего полтора часа.

Справа от нас огонь натолкнулся, очевидно, на влажную растительность и начал угасать. Слева пламя ушло далеко вперед. Вот оно достигло густой рощи, и деревья, яростно треща, запылали, словно облитые бензином. Раздался ужасающий рев. Огромная туша вырвалась из чащи и, раскачиваясь на ходу, ринулась сквозь пламя прямо к нам. Это было ночное чудовище или его собрат. Животное остановилось метрах в пятистах от грузовика. Теперь я смог эго разглядеть в бинокль поподробнее.

Общими очертаниями зверь походил на динозавра, только шестиногого. Его зубчатый хребет заканчивался длинным хвостом, усаженным шипами. Тело покрывала сверкающая зеленая чешуя. На вытянутой голове метра в четыре торчал целый ряд рогов; у него было три глаза — один спереди и два по бокам. Когда шестиногий ящер обернулся, чтобы лизнуть, ожог на боку, я увидел его фиолетовую пасть с огромными острыми клыками и длинный красный язык.

Рядом с ящером появилось десять «кентавров», вооруженных луками. Стрелы посыпались на чудовище. Оно повернулось и бросилось на своих врагов. Те увертывались с поразительной ловкостью; движения их были стремительны и грациозны, а в скорости они превосходили лучших рысаков. И это их спасало, потому что чудовище оказалось на диво подвижным для своего непомерного веса. Захваченные зрелищем сказочной охоты, мы смотрели, не решаясь вмешаться. К тому же стрелять было невозможно: вокруг зверя вихрем кружились охотники. Я только собрался отдать приказ подъехать ближе, как один из «кентавров» вдруг поскользнулся, был схвачен чудовищем и в одно мгновение растерзан.

— Вперед! Оружие к бою!

Как ни странно, «кентавры» заметили нас лишь тогда, когда мы были от них всего в сотне метров. Оставив ящера, они собрались группами и по мере того, как мы приближались, отходили все дальше.

Теперь чудовище напало на нас. Автоматные очереди и бронебойные пули тяжелого пулемета уже не могли его остановить. Шеффер яростно крутанул руль налево. Мне показалось, что шестиногий динозавр скользнул куда-то правее, и в то же мгновение боковая броня прогнулась от страшного удара его хвоста. Башня развернулась молниеносно; пулемет продолжал строчить. Чудовище сделало еще рывок, споткнулось и рухнуло замертво. «Кентавры» издалека наблюдали за нами.

Мы с Мишелем и Вандалем вылезли из грузовика, чтобы рассмотреть чудовище, а заодно и трупы «кентавров», павших на месте схватки.

Рассмотрев голиафа — так мы назвали шестиногого динозавра,— Вандаль сказал, что броня его напоминает хитин земных насекомых. Только она несравненно тверже. Для того чтобы отпилить один разветвленный рог, который Вандаль решил взять с собой, пришлось пустить в ход ножовку по металлу, после чего она совершенно затупилась.

Удивительные создания эти «кентавры», или, как мы их назвали по их охотничьему кличу, ссвисы (кстати, они сами себя называют так же)! На руках у них по шесть пальцев неравной длины; два из них противостоящие. Голова круглая, безволосая и безухая; уши заменяют перепонки, закрывающие внутренние слуховые раковины. У них три глаза светло-серого цвета; средний, самый большой, расположен посредине лба. Широкий рот вооружен острыми, как у ящера, зубами, нос, длинный и мягкий, спускается почти до самых губ.

Вандаль наскоро произвел вскрытие одного «кентавра». У него оказался большой развитый мозг, защищенный, помимо черепа, хитиновой оболочкой, и гибкий, но достаточно прочный благодаря обилию минеральных веществ костяк. В вертикальном торсе у них расположены два могучих легких, похожих на наши, но более простых, да сердце с четырьмя отделениями; желудок, кишки и прочие внутренние органы занимают горизонтальную часть тела.

— У этих существ много общего с людьми, — сказал в заключение Вандаль. — Они пользуются огнем, делают луки, обтачивают камни — короче, это разумные создания. Какая жалость, что наше знакомство началось так печально!

У «кентавров» было даже нечто вроде одежды: вокруг верхней части туловища они носили широкие пояса из растительных волокон тончайшего плетения. В карманах поясов лежали разнообразные орудия из обсидиана. Все они поразительно напоминали орудия людей позднего палеолита.

...Мы решили ехать прямо на юг, держа курс на гору, которая хотя и была много ниже Пика Тьмы, но все же достигала в высоту добрых трех тысяч метров. В полночь — была моя очередь дежурить — я заметил на вершине светящуюся точку. Что это, еще один вулкан? Но свет скоро погас. Истина предстала передо мной, когда огонек снова зажегся, но теперь много ниже, на склоне. Это была световая сигнализация! Я оглянулся. Позади, на холмах по ту сторону реки, вспыхивали ответные огни. Не в силах скрыть беспокойства, я поделился своими наблюдениями с Мишелем, который меня сменил.

— Да, приятного мало, — согласился Мишель. — Если ссвисы объявят всеобщую мобилизацию, нам придется худо, несмотря на превосходстве вооружения. Ты заметил, что они не боятся огнестрельного оружия? Да и боеприпасов у нас маловато...

— И все же я хочу добраться до этой Сигнальной Горы. Ведь только в горах или у их подножия можно надеяться найти руды. Мы сделаем быстрый рейд.

Местность незаметно повышалась, потом стала холмистой, изрезанной ручьями, через которые машина не всюду могла пройти. В одной маленькой долине я заметил в скалах зеленоватые прожилки — это был гарнирит, довольно богатая никелевая руда. И вообще долина оказалась настоящей рудной сокровищницей. К вечеру у меня уже были образцы руд хрома, кобальта, марганца и железа, а главное, великолепного каменного угля, который мощными слоями выходил прямо на поверхность. О такой удаче можно было только мечтать!

— Здесь будет наш металлургический центр, — сказал я.

— А ссвисы?— возразил Поль.

Все это утро я ломал голову над важной задачей нельзя ли как-нибудь заключить союз со ссвисами или хотя бы с некоторыми из них? Нельзя ли привлечь хоть часть ссвисов на свою сторону? Но прежде всего нужно завязать с «кентаврами» какие-то иные отношения, нежели обмен выстрелами.

На следующий день, едва тронувшись с места, мы вынуждены были остановиться из-за неполадок в машине. Пока Поль возился с нею, на наших глазах произошла короткая схватка между тремя красно-коричневыми ссвисами, каких мы уже встречали, и десятком других, меньшего роста, с черной блестящей кожей. Красные защищались отчаянно и уложили пять нападающих, но сами пали под градом стрел.

Один из красных ссвисов попробовал подняться, но тут же свалился: в его конечностях сидело пять стрел.

— Послушайте, Ванда ль, постарайтесь его спасти! — попросил я.

— Сделаю, что могу, но не ручаюсь, я ведь очень плохо знаю их анатомию. Впрочем, — добавил Вандаль, осмотрев ссвиса. — ранения, кажется, легкие.

Ссвис лежал недвижимо, все три его глаза были закрыты, и только по тому, как ритмично поднималась и опадала грудь «кентавра», можно было понять, что он жив. Вандаль начал извлекать стрелы. Ему помогал Бреффор, который, прежде чем стать антропологом, изучал медицину.

— Анестезию не даю, — проговорил Вандаль, — не знаю, вы держит ли он.

В течение операции ссвис не шевельнулся, лишь короткая дрожь пробегала по его телу. Бреффор наложил повязки, на которых быстро проступили желтые пятна. Потом мы перенесли раненого в грузовик — он был не очень тяжел, килограммов семьдесят, как определил Мишель, — и уложили на импровизированную кушетку из травы и одеял. Все это время ссвис не открывал глаз. Зато когда поломка была устранена и мотов завели, он заволновался и... впервые заговорил. Это был поток щелкающих, странно ритмичных слогов, которые, казалось, состояли из одних свистящих согласных. Ссвис пытался встать: нам пришлось удерживать его вчетвером, так он был силен. Тело его на ощупь казалось очень твердым и в то же время было удивительно гибким. Постепенно пленник успокоился, и мы его отпустили. Я сел к столику кое-что записать в свой дневник, захотел пить и налил себе стакан воды. Приглушенный возглас Вандаля заставил меня обернуться: наполовину приподнявшись, ссвис протягивал руку.

— Он просит пить, — сказал Вандаль.

Мы наполнили стакан, ссвис взял его, недоверчиво осмотрел, потом вылил воду. Тогда я решил сделать опыт. Наполнив стакан, я произнес: «Вода». С поразительной легкостью ссвис понял и повторил: «Вода».

Я сказал ему слово «стакан». Он повторил за мной: «Стакан». Я отхлебнул глоток и сказал: «Пить». Он повторил: «Пить». Я вытянулся на койке в позе спящего, закрыл глаза и сказал: «Спать». Ссвис переделал это слово в «оспать». Я показал на себя — «я». Повторив мой жест ссвис произнес: «Взлик».

Усложняя опыт, я проговорил:

— Взлик спать. Он мне ответил:

— Вода пить.

Мы разинули рты. Это существо было наделено невероятной сообразительностью! Я тут же налил ссвису воды, и он ее выпил. Мне хотелось продолжить урок, но Вандаль напомнил, что ссвис ранен и, наверное, измучен. И правда, тот сам сказал: «Взлик сспать», — и вскоре уснул.

Вандаль сиял.

— Если они все такие способные, мы скоро передадим им многое из нашей техники!

— Пожалуй,— согласился я. — Впрочем, так далеко нечего загадывать. Ясно одно: если мы с ними договоримся, они будут бесценными союзниками.

— А почему бы нам не договориться? — вмешался Бреффор. — Ведь мы ему спасли жизнь!

— Ну да, одному спасли, а десяток о лишним перестреляли.

— Но ведь они на нас напали!

— Мы вторглись на их земли. И если они объявят нам войну...

тогда мы волей-неволей окажемся в положении Кортеса среди ацтеков, с той лишь разницей, что ацтеки боялись ружей и лошадей, а ссвисы не боятся ничего.

Я перебрался вперед. Мишель вел машину, Мартина сидела рядом с ним.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я ее.

— Они умные, даже очень умные!

— И мне гак кажется. Теперь мы не одиноки в этом мире.

— Но все-таки это не люди.

— Ну, разумеется! А ты что скажешь, Мишель?

— Пока не знаю. Подождем.

Этот вечер остался в моей памяти как один из самых спокойных и тихих за всю экспедицию, во всяком случае за всю ее первую часть. Перед закатом мы поужинали, сидя на траве. Погода стояла чудная, и, если бы не оружие рядом с нами да не странный силуэт Взлика, можно было бы подумать, что мы где-нибудь на Земле, в туристском походе. Как на родной планете, Гелиос, прежде чем скрыться за горизонтом, залил небо водопадом золотых, янтарных и пурпурных тонов; на этом фоне в высоте лениво плыли редкие розовые облака. Все мы проголодались и ели с аппетитом, не исключая Взлика; раны его уже начали затягиваться. Ссвису особенно понравились морские сухари и солонина, но, попробовав вина, он тотчас выплюнул его с явным отвращением.

Трубный рев заставил меня привскочить. В полукилометре от нас к воде спускалось стадо странных животных. Они были меньше голиафов, но все же достигали метров восьми в длину и четырех в высоту. Длинные, сильно вытянутые, свисающие до земли носы, круглые спины, короткие хвосты и массивные ноги — все напоминало в них слонов, даже трубные голоса. Только ног было шесть.

Выстроившись на берегу реки, животные подогнули передние ноги и приникли к воде. Вандаль показал на них пальцем и с вопросительной гримасой повернулся к ссвису.

— Ассек, — проговорил Взлик и сделал вид, что жует.

— Наверное, хочет сказать, что у этих животных вкусное мясо, — предположил биолог.

Мы смотрели, как животные утоляют жажду; при свете трех лун это было впечатляющее зрелище. Я подумал, что судьба подарила мне то, о чем в тиши лаборатории я мог только мечтать: я увидел первобытную силу. Мартина тоже была взволнована. Я услышал, как она прошептала:

— Девственная планета...

Стадо ушло. Минуты текли за минутами.

— А это еще что? — спросил вдруг Бельтер, отодвигая шахматы, от которых его не могло оторвать даже зрелище водопоя гигантов. Я повернулся в ту сторону, куда он смотрел. Там, освещенный сзади лунным светом, двигался странный силуэт. Все движения зверя, быстрые, упругие, гибкие, говорили о том, что это хищник. Несмотря на сравнительно небольшой рост — около полутора метров, — зверь производил впечатление невероятной силы. Я показал его ссвису. Тот сразу заволновался, быстро что-то заговорил и, видя, что мы не понимаем, сделал жест, как будто натягивает лук, потом показал на наше оружие, повторяя: «Визир! Визир!» Я понял, что зверь опасен, и не торопясь — хищник был от нас в добрых двухстах метрах — вставил магазин в автомат. Однако все происходило с ошеломляющей быстротой. Зверь прыгнул — скорей, взлетел — в воздух. Первым прыжком он преодолел метров тридцать пять. И снова взвился над землей, устремляясь прямо на нас. Мартина вскрикнула. Все остальные вскочили. Я дал очередь не целясь и промахнулся. Зверь уже подобрался для третьего прыжка. Еще один автомат затрещал рядом со мной, еще одна очередь — и снова впустую. Растянувшийся возле меня Мишель быстро сунул мне новый магазин.

— В машину! Скорее! — крикнул я, нажимая гашетку.

Бельтер и Вандаль нырнули в грузовик, втащив за собой ссвиса.

— Теперь ты, Мишель!

Из грузовика над нашими головами навстречу чудовищу пронеслась трассирующая очередь двадцатимиллиметровки. Должно быть, она достигла цели, потому что хищник остановился. Теперь я один остался снаружи. Вскочив в кузов, я захлопнул заднюю дверцу. Мишель выхватил у меня из рук автомат, просунул дуло в бойницу и повел огонь. Пустые гильзы со звоном падали на пол. Внезапно Мишель отшатнулся с отчаянным воплем:

— Держитесь!

Страшный удар потряс машину. Броня затрещала, прогибаясь внутрь. Меня отбросило на Вандаля, а сверху всей тяжестью своих восьмидесяти пяти килограммов рухнул Мишель. Пол затрясся, и я уже думал, что он проломился. Пушка смолкла, свет погас. Мишель е трудом поднялся и зажег карманный фонарик.

— Мартина! — позвал он.

— Я здесь, в башне. Все кончено. Подайте машину немного вперед, а то задняя дверца не открывается.

Труп хищника лежал, привалившись к грузовику. В него попало шестнадцать пуль и пять разрывных снарядов; наверное, он умер в последнем прыжке, на лету. Его изуродованная голова была отвратительна, а пасть с клыками длиной сантиметров по тридцать наводила ужас.

— Как все произошло? Мартина, ты должна была видеть!

— Очень просто. Когда ты вошел последним в грузовик, зверь остановился. Я его угостила как следует. Он прыгнул. От удара я свалилась из башни вниз, потом снова поднялась по лесенке и увидела, что он лежит мертвый почти на грузовике.

Ссвис подполз к дверце.

— Взлик! — сказал он, потом сделал вид, что натягивает лук, и показал два пальца.

— Что такое? Он уверяет, что убил два таких чудовища стрелами!

— А почему бы и нет? — вступился Бреффор. — Особенно, если стрелы были пропитаны достаточно сильным ядом.

— Но ведь они, к счастью, не отравляют стрелы? К счастью, потому что иначе Вандаля могло бы не быть с нами.

— Может быть, они пользуются отравленными стрелами только для охоты? На Земле ведь тоже есть племена, которые считают, что употреблять яд на войне бесчестно.

— Во всяком случае, скажу вам одно, — проговорил Бельтер, поставив ногу на поверженного зверя. — Если здесь водится много таких созданий, мы хватим с ними горя. Какие прыжки! И какая живучесть! А вы посмотрите на клыки, на когти, — продолжал он, осматривая лапу хищника.

— Зато ума у него, пожалуй, немного, — заметил Вандаль. — Даже непонятно, как может уместиться мозг в таком плоском черепе?

Я повернулся к Мартине и прошептал:

— Помнишь, мы только что говорили: «Девственная планета во всей первозданной красе? Да, и со всеми ее опасностями.

Перевод Ф. Мендельсона

Рисунки Н. Гришина

Юлиан Семенов. Человек будет жить

Сценарий, отрывок из которого мы публикуем, посвящен рабочим, прокладывающим в сибирской тайге железную дорогу.

Заместитель главного инженера строительства дороги Зотов решает отправиться прорабом на самый трудный участок. Вместе с ним в тайгу по комсомольской, путевке приезжают двадцатилетние добровольцы: Серго Босьян, Антон Силин и другие. Так создается костяк прославленного отряда Зотова.

Сквозь метель добровольцы пробиваются в тайгу, в лютые морозы строят поселок, возводят насыпь будущей дороги.

Тайга не хочет сдаваться. Борьба с суровой природой требует от людей невиданного напряжения сил. И вот, когда, казалось, близок праздник окончательной победы строителей, в отряде Зотова случается беда...

Зотов входит в радиорубку. Снимает трубку телефона, бьет по рычагу, дует в мембрану. Обращается к Босьяну, который колдует около пульта связи.

— Что случилось, Серго?

— Ничего не случилось, разговаривать не хотят.

— Сделай, чтоб захотели: от Юрина колонны должны выйти с техникой, народ все новый, дорогу заметет — заплутаются. Видишь, буран...

Босьян берет моток провода, изоляционную ленту и идет к двери.

— Я у тебя связи подожду, можно? — говорит Зотов, подходя к койке и потягиваясь.

— Конечно, Виталь Николаич, я скоро...

— Ну, давай!

Босьян уходит.

Зотов ложится на его койку. Поднимает подушку, чтобы удобнее ее положить, и видит большой альбом для фотографий. Листает альбом: там фотографии одной только поварихи Нины. Зотов вздыхает и снова прячет альбом под подушку. Лежит, задумчиво глядя на дверь, а потом закрывает глаза.

Босьян, весь в инее, стоит под огромной, почти совсем голой пихтой и, задрав голову, смотрит вверх. В наступающих сумерках видны провода. Он идет дальше. Подходит к полоске леса, растущего вдоль по обрыву. Под деревьями острые камни. Босьян видит: провод, привязанный к пихте, оборван упавшею веткой. Босьян лезет на дерево, ловко зачищает концы провода ножом, опираясь на небольшой сук. Тот трещит под ногой Босьяна, вот-вот обломится.

Напевая что-то под нос, Босьян соединяет оба конца, забинтовывает их изоляцией и смеется, гордый своей победой. И в этот миг сук обламывается. Серго летит на острые гранитные глыбы, торчащие из-под снега...

В столовой две молоденькие поварихи разносят тарелки с супом.

— Мамаша пишет, — басит Жора, уплетая суп, — что они с папашей двух кабанчиков купили...

Леха встает с места и кричит одной из поварих:

— Второго хочу, королева!

Повариха ставит всем на столы порции второго и, заметив нетронутую тарелку супа, спрашивает:

— А это чья порция?

— Босьяновская.

— А где Серго? — спрашивает Зотов. — Где Серго? — еще раз спрашивает он.

Маленькая комната больницы. Весь перевязанный лежит на кровати Босьян. Возле него — Зотов и Темкин. Зотов ищет в белом эмалированном ящичке шприц и ампулу с камфарой. Неумело, покрываясь холодным потом, он делает Босьяну укол. У Темкина тоже на лбу выступает пот. Чтобы не смотреть, как мучается Зотов, он отворачивается к окну: там вовсю бушует пурга.

Зотов у телефона. Бьет по рычагу, дует в трубку. Слышит голос. Улыбается. Шепчет:

— Хорошо, Серега, что успел исправить... — Кричит в трубку. — Срочно высылайте хирурга!

Срочно! У нас фельдшер уехал за рентгеном. Слышите? И не выпускайте колонну: буран!

Слушает ответ. Зло кричит:

— Какого черта вы говорите мне про пургу?

Это я вам говорю про пургу! А мне хирург нужен! Вертолет? Так он же не сможет взять его! Не сможет, сами знаете! Что? Площадку? Будет! Будет, говорю!

Зотов бежит от одного строящегося дома к другому, кричит рабочим:

— Кончай работу!

Люди удивленно переглядываются. Кто-то спрашивает:

— Вы ж сами велели скорей дома класть — люди приедут.

— Кончай работу! Все на реку, площадку для самолета будем делать.

— А дома как же?

— Дома? Это ж для Босьяна площадка!

У постели Босьяна — Силин. Он сидит на табуретке и читает книгу. Босьян — осунувшийся, бледный — тихо спрашивает:

— Антон, ты море любишь?

— У Айвазовского. Я живого не видал.

— То-то ты мрачный всегда.

— Я не мрачный. Я сосредоточенный.

Босьян чуть улыбается, хочет что-то сказать, но боль искажает его лицо. Он долго лежит молча, закрыв глаза. Потом тихо говорит:

— Глупо все выходит. Как это в газете пишут? «В расцвете сил...»

— Если бы я не был сестрой милосердия сейчас, я бы сказал: дурак ты, Босьян.

Силин отходит к окну. Сумерки. Пурга. Ничего не видно. Только прожекторы освещают место на реке; там строят посадочную площадку.

По льду ходят бульдозеры, раскидывая снег, следом за огромными машинами идут люди с лопатами и ломиками. Они утаптывают площадку, сражаются со снегом, который заметает разровненное место.

Зотов вместе со всеми. В руках у него лопата. Он в одной шеренге с рабочими.

Слышно тяжелое дыхание людей.

— Выживет Сергошка? — спрашивает Зотова Сейфулин.

Зотов молчит. Сейфулин снова повторяет вопрос. И тогда Зотов, всегда молчаливый и сдержанный, орет:

— Замолчи!

У постели Босьяна дежурит Леха. Тишина. Леха дремлет. Босьян осторожно приоткрывает глаза. Прислушивается. В томительной тишине слышно далекое комариное жужжание. Босьян приподнимается на локтях. Жужжание теперь явственнее. Это летит самолет.

— Леха, — испуганно и счастливо шепчет Босьян.

Леха открывает глаза, слышит рев мотора и кричит:

— Что я говорил! Прилетел, голубчик!

Самолет идет на посадку. Видно, как ветер бросает машину из стороны в сторону. Люди в молчании следят за тем, как летчик безуспешно во второй, в третий раз пытается сесть. Потом самолет взмывает вверх и поворачивает обратно, становясь все меньше и меньше.

Босьян сидит в кровати, смотрит на Леху огромными, полными отчаяния глазами. Шум мотора постепенно замирает. Леха низко опустил голову. Потом, вскочив, кричит:

— Ну, что ты смотришь? Что?..

И убегает из палаты.

Зотов сидит в радиорубке и устало говорит в трубку:

— Алло! Алло! Алло! Товарищ Арсеньев? Меня на начальника строительства переключите. Товарищ Арсеньев? Да. Я. Плохо дело. Не сел самолет. Машину высылайте — пусть пробьются, как хотят, а хирург нужен. Умрет иначе парень-то мой.

Лицо Зотова светлеет, когда он слышит ответ. Он кивает, а потом кричит:

— Арсений Николаевич, постойте! Там еще повариху надо найти. Нина. Она теперь в орсе работает. Глаза у нее такие зеленые...

Зотов едва выслушивает ответ и совсем по-мальчишески кричит:

— Ой, спасибо вам, Арсений Николаевич!

Ночь. Босьян один. В палату входит Зотов.

Босьян отворачивается к стене. Зотов подходит к нему и спрашивает:

— Ну, как ты, Серго?

— Хорошо.

— Что болит?

— Ничего.

— У тебя не может ничего не болеть. Сейчас сделаю укол, и все будет в порядке.

— Я больше укол не дам делать.

— Почему?

— Игла кость скребет. Больно вы колетесь. А потом все равно теперь...

Зотов садится на табуретку и тихо говорит:

— Я был сыном батальона на фронте, у меня отца и мать убили. Комиссаром батальона у нас был узбек. Шариф Маткабулов. Толстый такой, смешной. Он для меня вторым отцом был. Его под Краковом ранило: две пули в грудь навылет, а одна под сердцем засела. Я тогда стоял за дверью, — после паузы продолжает Зотов, — и слышал, как он хрипел и ругался. Он совсем не умел ругаться, а поэтому было очень трудно слушать, как он ругался. Я вошел к нему, стал около двери и заплакал. И он тогда перестал хрипеть и ругаться. Он тогда сказал мне: «Не плачь, сынок, не плачь. Я еще Кара-Кумы построить должен...» Ясно? А тебе надо продержаться часа три. Машина вышла. Вездеход. С хирургом. И Нина едет.

В окне — солнце, пробивающееся сквозь низкие рваные облака. По-прежнему метет сильный буран. Около постели Серго сидит Темкин.

— Ты поспи, Сережа...

— Не хочется.

— Надо тебе, браток, поспать. Хочешь, я тебе песню спою?

— Хочу.

И Темкин тихо поет.

Босьян закрывает глаза. Темкин, продолжая тихонько петь, заглядывает в его лицо. Шепотом окликает.

— Cepгo... Босьян не отвечает.

Тогда Темкин поднимается и подходит к окну. Задергивает шторы. Но в палату все равно доносится рев бульдозеров и тракторов. Тогда Темкин тихо выходит из палаты. Он бежит по поселку среди рева тракторов и бульдозеров. Он бежит к Зотову.

Зотов стоит в кругу бригадиров и заканчивает планерку.

— Итак, к семи часам доложить результаты по всем объектам. Особенно прошу быть внимательными группу монтажников на путеукладчиках. Ну и, конечно, кто глядит за дорогой. Все, товарищи, планерка закончена.

Бригадиры расходятся. На пороге один Темкин.

— Уснул, — говорит он Зотову. — Только тракторы ревут, разбудят ведь.

Зотов набрасывает полушубок и уходит вдвоем с Темкиным туда, где на отвале грунта сосредоточена почти вся техника.

— Товарищи! — кричит Зотов и поднимает руки. — Остановите моторы!

Удивленные бульдозеристы и трактористы высовываются из своих кабин.

— Заглушить моторы! — повторяет Зотов.

Он медленно идет от одной машины к другой, и моторы замирают. Все тише и тише становится на площадке, где брали грунт для всего строительства. В самой последней машине — Жора. Он стоит на подножке. Спрашивает:

— А что такое, Виталь Николаевич?

— Ничего. Просто уснул Босьян.

Жора ныряет к себе в кабину и выключает двигатель.

В поселок пришла тишина.

Клуб. Строители молча сидят за столиками. Никто не читает газет, никто не сражается в шахматы или домино. Тишина. Только слышно, как где-то далеко, около Синего ручья, там, где сейчас заканчивают ледовую дорогу для машины с доктором, ревут бульдозеры.

На пороге Зотов. Он медленно снимает полушубок, вешает его на гвоздь и идет к свободному столику. Устало садится, берет подшивку журналов, листает страницы. Поднимает глаза и видит, что взоры всех ребят устремлены на него. Снова продолжает читать. Потом резко откладывает журналы, смотрит на строителей и спрашивает:

— Настроение, вижу, совсем неважное, а? Молчание.

— Ну?

Снова молчание.

Тогда Зотов снова берет журнал и продолжает читать.

Кто-то из новых рабочих вздыхает:

— Войны нет, а вон Серго погубили...

Зотов снова откладывает журнал и спрашивает:

— Кто это сказал, что нет войны? Молчание.

Зотов снова протягивает руку к журналам. Тогда молодой рабочий поднимается и говорит:

— Я сказал. А что?

— Босьян, связист, был ранен, сражаясь, как солдат. А сражался он за то, чтобы здесь прошла дорога, и чтобы мы здесь построили город, и чтобы на улицах росли цветы, и чтобы были парки, бассейны, площадки спорта. Ясно, о каком городе в тайге я говорю?

— Ясно, — отвечает парень. — Только в город всем надо прийти, иначе нет резону строить.

— А кто сказал, что не все придут?

— Никто не говорил. Просто Серго...

Из бурана выходят Нина и старик доктор. Нина пристально вглядывается в людей, которые молча идут им навстречу. Вдруг Нина кричит:

— Темкин! Темкин видит Нину.

— Скорей!

Они бегут к больнице. Нина поднимается на крыльцо, а старик доктор, устало опустившись прямо в снег, просит:

— Голубушка, достаньте у меня из сумки валидол.

Зотов выскакивает на крыльцо и сердито говорит:

— Тише! Уснул!

Видит Нину и доктора. Осторожно помогает старику подняться на крыльцо и пропускает его в палату к Босьяму.

Репортаж из "рыбацкой республики"

Наш траулер называется «Дельфин». Мы вышли из Щецина десять дней тому назад и за пять дней лова заполнили сельдью 350 бочек.

Нужно еще 150. Эти 150 бочек мы можем вытянуть и за один раз, а можем провозиться еще неделю. Два раза в день мы передаем на базу сводку о результатах лова. Мы — экипаж одного из польских рыболовных судов, добывающих сельдь в Северном море. Дважды в день, слушая радио, мы «переживаем»: кто сегодня побьет рекорд, кто кого опередит? А ведь нередко случается, что после четырех часов траления вытягивается сеть, изорванная о затонувший корабль; бывает, что после двух суток непрерывного изнурительного труда результат лова — ноль. В то же самое время в 10—20 милях другое судно вытягивает на палубу столько рыбы, что она наполнит разом 200 бочек!

Радио польских судов работает на разных волнах: отдельно боты, траулеры и супертраулеры. Но независимо от типа судна основным законом здесь является взаимопомощь. Если кто-нибудь наткнется на косяки сельди, немедленно сообщает в эфир. И через несколько часов на банке делается тесно, как на Маршалковской улице в Варшаве.

...Четыре часа утра. Сквозь серый туман вырисовывается острый силуэт английских берегов. Сменяются штурвальные. Мы всю ночь дрейфовали в пятнадцати милях от земли. Теперь берем курс на север.

Капитан хочет как можно скорее добраться до базы. Но сначала нам нужно наловить нехватающие полтораста бочек рыбы.

Фарн Дип — это огромный ловецкий район. Он состоит из полутора десятков участков, и каждый из них имеет свое название, при-думанное рыбаками. В зависимости от очертаний на карте они называются: подкова, носок, фартук, шляпа... Надо выбрать одно из этих мест и забросить там сети. Избираем «фартук».

«Машина — стоп!» Капитан еще раз смотрит на экран эхолота. Недалеко от берега обозначилась темная полоска... Это косяк! Только не слишком ли глубоко? Не пройдет ли он под тралом? Рискнем. «Отдать сети!»

Восемь пар рук выбрасывают мешок-невод за борт. Сеть нужно «завести» так, чтобы она побыстрее погрузилась в пучину параллельно судну. Невода уже не видно.

100, 150, 200... Метр за метром разворачивается стальной трос... 300, 350, 400... Телеграф передает: «Полный вперед!» Машина делает 300 оборотов в минуту — именно столько нужно для полного раскрытия сетей. Теперь оба стальных троса сомкнулись у кормы «Дельфина». Где-то в 400 метрах под нами сети распахнули свои крылья, чтобы захватить косяк. Если этот заброс нам удастся, то не надо будет возвращаться на юг, и еще сегодня ночью мы будем на базе.

...Тралим уже три часа. Эхолот по-прежнему показывает проходящие под нами косяки. Однако по сравнению с погруженной сетью они все время идут чересчур глубоко. Внезапно один из толстых тросов начинает вздрагивать. Что тянем? Огромный косяк или затонувшее судно? Решение принято: выбирать! «Машина — стоп!»

Снова начинают работать судовые лебедки. На два железных барабана навиваются мокрые тросы. В глубине вспыхивают искрами стеклянные поплавки. Еще минута, и увидим сеть. Что-то в ней окажется? Лебедки увеличивают число оборотов.

Глаза всех прикованы к одной точке. В воде что-то серебрится... Это сеть! Она сама всплывает к поверхности.

Теперь-то видно: весь невод заполнен живым серебром! На палубе ликование. Рыбаки уже держат в руках багры, чтобы вытянуть первый сегмент сети на палубу. Капитан оценивает улов на глаз: 40 бочек. Огромный «тюк» с сельдью поднимается высоко над палубой. Энергичный рывок шнура — и живое серебро течет на палубу. Следующий сегмент. Снова 40 бочек. За бортом идет разгрузка еще двух «тюков» сельди. Капитан улыбается: «Видите — удалось!»

«Дельфин» идет к базе. Рыбаки спят в своих койках. На мостике осталась только вахта: капитан, штурвальный и двое вахтенных. Через 12 часов будем в заливе Ферт-оф-Форт. Сдадим груз, возьмем провиант и снова обратно на Фарн Дип...

Залив Ферт-оф-Форт. Я на палубе судна «Пуласкии» — польской рыболовной базы на Северном море. Стоим на якоре в четырех милях от шотландского берега. «Дельфин», пришвартовавшийся к одному из сортов десятитысячника, выглядит ореховой скорлупкой.

День солнечный. Небо чисто, видимость превосходная, ветер северо-западный, всего три балла. Отсюда, с палубы, прекрасно видны шотландский пляж и белые яхты.

«Пуласкии» начал свою службу в Северном море неделю тому назад, сменив «Кашубы», который вернулся в Гдыню с 35 тысячами бочек сельди на борту. Теперь «Пуласкии» является центром притяжения всего польского промыслового флота — столицей польской «рыбацкой республики» в Северном море. 180 польских судов ловят на этом огромном морском полигоне, в прямоугольнике между Британскими островами, Норвегией, Данией, Шетландскими островами и проливом Ла-Манш. Весь флот с апреля до декабря медленно продвигается на юг вслед за кочующими косяками сельди.

Я стою на верхней палубе и смотрю на работу этого гигантского плавучего склада. Трюмы «Пулаского» наполняются рыбой. К нашему десятитысячнику со всех сторон прилипли боты, траулеры, супертраулеры. Пока работают погрузочные бригады, экипажи судов по штормовым трапам взбираются на палубу и вскоре смешиваются с командой «Пулаского», которая насчитывает 230 человек. Только небольшая часть этих людей составляет так называемый основной экипаж судна. Остальные — это персонал, выполняющий «сухопутные» обязанности,—- погрузочные и ремонтные бригады, сортировщики рыбы, солильщики, весовщики, счетчики, повара, официанты, бухгалтеры, кладовщики, прачки и даже завклубом, парикмахер и кинооператор.

Последний нужен здесь не меньше всех остальных. Плавучее кино у берегов Шотландии пользуется огромной популярностью.

Но киновпечатления частенько прерывает решительный голос: «Экипаж судна 220 — к отходу!» Тогда с шумом покидают зал десятка полтора рыбаков. А фильм продолжается.

Я стою на верхней палубе и забываю, что подо мной полсотни метров прозрачной глубины. Не качает, «почва» крепкая. А если и есть какой-нибудь наклон, то только потому, что опорожнили одну цистерну с водой. За один месячный рейс «Пуласкии» расходует 3600 тонн воды. Ею пользуется не только его экипаж, но и экипажи 180 судов — более трех тысяч граждан польской «рыбацкой республики».

Среди этих трех тысяч ни одной женщины. Но зато есть одна мать. Так прозвали рыбаки завхоза «Пулаского», ответственного за питание, ночлег и стирку для каждого, чья нога ступила на борт базы.

Если «первый после бога» на «Пуласком» — капитан, то второй, безусловно, — врач базы. Он ставит диагнозы и дает медицинские советы порою за 200 миль от постели больного.

Вот, например, шкипер одного из ботов жалуется на резкие боли. Через несколько минут с помощью радио и добровольных помощников врач устанавливает — острое воспаление желчного пузыря. Лечение происходит под постоянным радионаблюдением врача. На следующий день с бота приходит известие, что приступ прекратился и больной чувствует себя хорошо.

В среднем ежедневно врач шесть раз дает заочные медицинские советы. 400 пациентов за время рейса принимает он на борту базы, производит около 100 хирургических процедур и операций. Боевое дежурство продолжается весь месяц.

На боевом дежурстве находится в течение целого месяца и вся база. В небольшой каюте с двумя радиостанциями непрерывно дежурят два радиста, поддерживающие связь со всем флотом. От их оперативности в значительной степени зависят результаты лова и успешность погрузки.

Кто-то порвал все сети о затонувшее судно. Необходимо доставить новые. У другого судна вышел из строя двигатель. Нужно поскорее снабдить его запасными частями. Еще одно судно наткнулось на огромный косяк — об этом немедленно сообщают всем судам. Радисты сотрудничают и с другими флотами Северного моря, главным образам с советским флотом и флотом ГДР. Несколько раз в день они обмениваются данными о местоположении косяков и о результатах лова.

«Пулаский» покинет район лова через три недели. На его место станет другая польская база — «Кашубы». А на родину опять отправится еще 40 тысяч бочек сельди — плоды тяжелых трудов трех тысяч граждан польской «рыбацкой республики» в Северном море.

Мариан Мажинский, польский журналист, Фото Казимежа Коморовского Перевел Л. Якубович

Побежденные гиганты

(Гималайская хроника)

Как погибла Клод Коган

В конце лета 1959 года, в краткий период затишья между летними и зимними муссонами, из столицы Непала Катманду выступила альпинистская экспедиция. Это была первая в истории альпинизма женская высотная экспедиция. Двенадцать отважных спортсменок решили покорить один из гималайских восьмитысячников — вершину Чо-Ойю (8 153 метра), или «Голову бога».

После длительного перехода экспедиция в сопровождении 170 носильщиков достигла подножия вершины. На склонах горы спортсменки разбили три промежуточных лагеря и забросили туда продукты. Предстояло организовать четвертый, штурмовой, лагерь. За это взялись руководитель экспедиции известная французская альпинистка Клод Коган и ее подруга, неоднократная чемпионка Бельгии по слалому Клодин Ван дер Штратен.

Когда спортсменки были уже близко к цели, солнце скрылось за темными тяжелыми тучами. Пошел снег. Кругом все загудело, как в гигантской аэродинамической трубе. Холод стал проникать даже сквозь броню пуховой одежды. Окоченевшие руки уже не могли уверенно держать ледоруб, цепляться за выступы скал. И все же альпинистки в сопровождении одного носильщика шерпа достигли высоты около 7 тысяч метров и разбили там штурмовой лагерь.

Началась снежная буря, отрезавшая лагерь от всего мира. Ураганный ветер валил палатки, сбивал людей с ног, срывал одежду...

Недаром говорят альпинисты, что свирепствующая на больших высотах непогода — их самый страшный враг, враг № 1. Десять суток не могли пробиться к альпинистам спасательные отряды. Только когда бурая немного утих, людям удалось добраться до места четвертого лагеря. Они увидели лишь гладкий, засыпанный снегом склон — от лагеря не осталось и следа: ни людей, ни палаток, ни вещей.

Все поиски не дали результатов. В горах наступила зима. Участницы восхождения — дочери Тенсинга, знаменитого покорителя Джомолунгмы, — сильно обморозились. Экспедиции пришлось возвращаться домой.

Французские газеты сообщили, что героическая смерть Клод Коган отмечена приказом по нации — почесть, которой удостаиваются только самые выдающиеся граждане Франции. Имена Клод Коган и Клодин Ван дер Штратен будут навечно вписаны в историю покорения гималайских гигантов.

На земном шаре известны всего лишь четырнадцать горных вершин высотой более 8 тысяч метров. Десять из них расположены в Гималаях, а четыре — в соседней с Гималаями горной системе Каракорум.

На границе Тибета и Непала, там, где от главного Гималайского хребта отходит на север отрог Лап-Чи, господствуя над всеми окружающими гигантами, высится «Мать богов земли» — Джомолунгма. Высота Джомолунгмы (Эвереста) 8 882 метра. Это высшая точка земной поверхности, высотный, или, как его часто называют, третий полюс земли. Вблизи Джомолунгмы расположены вершины: Лхоцзе (8 545 метров), Макалу (8 470 метров), Чо-Ойю (8 153 метра), а несколько севернее — Канченджанга (8 585 метров), Дхаулагири (8 172 метра), Манаслу (8 128 метров), Нанга-Парбат (8 125 метров), Аннапурна (8 078 метров) и Шиша-Пангма (8 013 метров). К северо-западу от Эвереста находятся вторая по высоте вершина мира — Чогори, или К-2 (8 611 метров), Хидден-пик (8 068 метров), Броуд-пик (8 047 метров) и Гашербрум-II (8 035 метров).

Борьба за покорение Гималаев и Каракорума началась в середине прошлого века. Но первые попытки штурма восьмитысячников относятся к самому концу века. Битвы, которые разыгрывались на бескрайных фирновых полях и острых гребнях, часто кончались трагически для восходителей. На склонах Гималайских гор нашли смерть уже более 60 человек разных национальностей, среди них немало храбрых шерпов, жертвовавших жизнью для спасения европейских альпинистов.

Но, несмотря на частые неудачи, каждый год весной, когда в горах затихают страшные северо-западные ветры и еще не начинают свою разрушительную работу муссоны, дующие с Индийского океана, альпинисты снова и снова выходят на штурм гималайских гигантов.

Враг № 2

При восхождении альпинистам приходится вступать в бой с коварным противником — высотой. Высота для спортсменов — это враг № 2, враг, который несет горную болезнь.

Уже на высоте 3—4 тысяч метров самочувствие человека заметно ухудшается, иногда даже наступает обморочное состояние. На высоте 5 500 метров работоспособность людей снижается почти на 40 процентов. Но опаснее в его наступающая апатия, безразличие к опасностям.

Если враг № 1 почти непобедим, то от второго врага у альпинистов есть защита: хорошая физическая подготовка, сила воли и, главное, акклиматизация.

Человек может привыкнуть К жизни на больших высотах, приспособиться к кислородному голоданию. В Восточном Памире, например, десятки селений расположены на высоте от 3 до 4 тысяч метров. На самом большом в мире леднике Федченко (северо-западный Памир) уже более 25 лет постоянно работает самая высокогорная в нашей стране (4 200 метров над уровнем моря) метеостанция. Многие рудники расположены в 3-4 тысячах метрах над уровнем моря. На еще больших высотах живет в Восточных Гималаях племя шерпов.

Без помощи шерпов, пожалуй, не обходилась ни одна гималайская экспедиция. И если раньше шерпы лишь выполняли роль носильщиков, то в последние годы они участвуют в штурмовых группах, поднимаются на вершины восьмитысячников.

Вот только один из примеров феноменальной выносливости шерпов. В 1954 году на склонах Чо-Ойю оказались две экспедиции: австрийская во главе с Гербертом Тихим и швейцарская под руководством Раймона Ламбера. На высоте 7 тысяч метров при первой попытке штурма Герберта Тихого и шерпов Пазанг Дава Ламу, Аджиба и Анг Ньима застигла снежная буря. Термометр показывал 35° мороза. Ветер был ураганный — 34 метра в секунду. Стойки палаток были сломаны, оттяжки сорваны, одну палатку опрокинуло, и люди еле выбрались из нее. У Тихого ветром сорвало рукавицы, и он не заметил, как отморозил руки. Пришлось немедленно отступать.

У австрийской экспедиции кончались продукты. Для того чтобы предпринять еще одну попытку штурма, шерпы во главе с Пазанг Дава Ламой отправились в ближайшее селение Намече-базар за продовольствием. Поход был рассчитан на 10 дней. В это время к штурму уже были готовы швейцарцы. Они согласились ждать не более 10 дней, после чего австрийцы теряли право подниматься первыми. Узнав об этом, Пазанг Дава Лама с двумя своими товарищами совершил небывалый в истории альпинизма переход. С тяжелым грузом шерпы за один день добрались до базового лагеря, расположенного на высоте 5 550 метров, пройдя 28 километров и преодолев перевал Нангпала высотой 5 800 метров. На другой день Пазанг достиг лагеря на высоте 6 600 метров и после получасового отдыха вышел вместе с австрийскими альпинистами и шерпами в штурмовой лагерь. Вскоре Пазанг Дава Лама первым достиг вершины Чо-Ойю. По его следам туда поднялись Г. Тихий и И. Йохлер.

По признанию руководителей многочисленных экспедиций, успех восхождений во многом зависел от выносливых, смелых, самоотверженных шерпов.

Годы непрерывной тяжелой борьбы с суровой природой Гималаев не проходили бесследно для альпинистов. Каждая успешная и неудачная экспедиция обогащала опытом отважных восходителей. Были разведаны пути ко многим вершинам. Росло мастерство спортсменов. Удалось усовершенствовать высотное альпинистское снаряжение и кислородное оборудование.

Долгожданные победы над восьмитысячниками стали приходить одна за другой.

Аннапурна-1

Первой пала Аннапурна-1. Это замечательное событие, вошедшее в историю мирового альпинизма, произошло 3 июня 1950 года. Честь покорения первого восьмитысячника была завоевана французскими альпинистами — начальником экспедиции Морисом Эрцогом и Луи Лашенелем.

Несмотря на хорошую подготовку спортсменов, победа была достигнута дорогой ценой. Прежде чем добраться до исходного пункта штурма — селения Тукуча, экспедиция проделала сложный двухсоткилометровый путь. Много времени альпинисты затратили, чтобы отыскать ход к вершине, и поэтому очень торопились при восхождении: нужно было провести штурм до начала муссонов.

В решающие дни штурма спортсмены проводили в пути по 17-18 часов. Они применяли вредные для организма возбуждающие средства — доппинги. В последний день штурма сверхчеловеческая физическая нагрузка и высота дали себя знать...

Восходители нередко теряли ясность мысли. Эрцог не заметил, как уронил варежку и отморозил руку. При спуске победители и их спутники, которые встретили Эрцога неподалеку от вершины, провалились в трещину, они попадали в лавины, провели ночь на высоте 7 тысяч метров без палаток и спальных мешков в ледяной расщелине. Потеряв защитные очки, двое заболели снежной слепотой. Чудом героическая четверка добралась до лагеря, расположенного на высоте 5 900 метров, где врач-альпинист Удо при свете карманного электрического фонарика произвел первую ампутацию пальцев ног и рук Эрцога и Лашенеля. На пути в долину Кали ампутацию пришлось повторять несколько раз. Своим спасением Эрцог и Лашенель обязаны не только Удо, но и в первую очередь шерпам. Это они в течение пятнадцати дней несли на своих плечах почти умирающих альпинистов через ледопады и бурные горные реки, по острым гребням и неустойчивым осыпям.

Лучше всего о силе дружбы, спаянности небольшого альпинистского коллектива сказал, пожалуй, сам Морис Эрцог: «К моей радости примешивается чувство гордости за друзей. Сегодня на Аннапурну взошла не только связка, взошла вся команда. Моя мысль возвращается к товарищам, разбросанным по лагерям, прилепившимся на склонах под нами, и я знаю, что лишь благодаря их жертвам мы сегодня победили».

«Самая длинная миля на земле»

Начиная с 1921 года восемь английских экспедиций стремились «взять» вершину всех вершин — Джомолунгму. Но все попытки подняться на нее с севера, через Тибет, оканчивались неудачей.

В 1924 году ближе всех к заветной цели, на высоте около 8 600 метров, были Е. Нортон, а затем Г. Мэллори и Э. Эрвайн. Мэллори и Эрвайну не суждено было вернуться. Их товарищ по экспедиции Оделль в последний раз видел альпинистов в подзорную трубу недалеко от вершины... Только бескрайные гималайские снега знают о причине их гибели.

Наиболее трудный участок — последние 300 метров, вторая ступень северо-восточного гребня Джомолунгмы — был назван восходителями «самой длинной милей на земле». Чтобы пройти эти метры, нужно преодолеть отвесный взлет в 40 метров или крутой склон из гладких плит, покрытых сыпучим снегом. И все это на высоте, где кислорода в два с лишним раза меньше, чем на уровне моря! Без кислородного аппарата здесь дышать почти невозможно, а оборудование это весит немало.

В 1933 году у английского альпиниста Ф. Смита, поднимавшегося на Джомолунгму, на высоте примерно в 8 500 метров из-за кислородного голодания начались галлюцинации. Он шел один (его товарищ, альпинист Е. Шиптон, вернулся), но ему все время казалось, что у него есть спутник и в случае срыва он удержит его с помощью якобы связывающей их веревки. Сев завтракать, Смит отломил для своего мнимого спутника кусок кекса, затем ему почудились на гребне Эвереста два аэростата...

Наконец, потеряв надежду покорить высочайшую вершину с севера, англичане, а затем и швейцарцы начали штурмовать вершину с юга, через Непал.

Еще пять лет ушло на разведку и бесплодные попытки штурма. И вот 29 мая 1953 года на вершину Джомолунгмы поднялись два участника английской экспедиции: шерп Норгей Тенсинг и новозеландский пчеловод Эдмунд Хиллари.

Начальник этой экспедиции, известный английский альпинист Джон Хант, участвовал в организации лагерей на высотах более 8 тысяч метров. Вот что он рассказывает о своих переживаниях на этой высоте: «Время, казалось, тянулось бесконечно. За один прием предполагалось пройти четыре или даже шесть шагов... а делали часто только три-четыре шага. Для того чтобы поставить маленькую палатку, мы больше часу отчаянно боролись, напрягая все силы, играя в дьявольскую игру «кто кого перетянет». В других условиях это заняло бы минуту или две. Шатаясь, задыхаясь, мы упорно пытались тем или иным путем добиться цели. Но силы в этой отчаянной борьбе с ветром были слишком неравны».

Только тот, кто испытал на себе действия горной болезни, жгучего, как огонь, мороза, сбивающего с ног ураганного ветра, рыхлого, засасывающего снега, может понять, какую ни с чем не сравнимую выдержку, силу воли и мужество надо было проявить, чтобы преодолеть последние метры к вершине Джомолунгмы.

Отчаянный поединок с горой кончился победой человека. Но наиболее трудный путь с севера по-прежнему не был никем пройден. «Самая длинная миля на земле» ждала своих покорителей. Мнение большинства альпинистов сошлось на том, что покорение Джомолунгмы с севера практически невозможно. Но спортсмены молодого Китая весной 1960 года доказали, что это не так. Они сумели пройти «самую длинную милю» .

Вслед за Джомолунгмой, в 1953 году, одиночкой-альпинистом из Австрии Германом Булем была взята «гора ужасов» — Нанга-Парбат, при попытках штурма которой за последние годы погибло 28 человек. В 1954 году итальянские альпинисты покорили вторую по высоте вершину мира — Чогори (К-2); в том же году сдалась Чо-Ойю, в 1955 году — Канченджанга и Макалу; в 1956 — Лхоцзе, Манаслу и Гашербрум-II. В 1956 году швейцарцы вторично поднялись на Джомолунгму, а пять альпинистов Индии — на Чо-Ойю. В 1957 году сдался Броуд-пик, и, наконец, через год два американских альпиниста покорили двенадцатый восьмитысячник — Хидден-пик.

Дхаулагири — белая гора

К нынешней весне на альпинистском стадионе мира — Гималаях оставалось только два непокоренных восьмитысячника: Дхаулагири, или Белая гора, и Шиша-Пангма (тибетское название), или Госаинтан (индийское).

Дхаулагири на протяжении по-следних десяти лет подвергалась постоянным атакам. Первыми к ее подножию в 1950 году проникли французские альпинисты. Северная и южная стены вершины показались им неприступными, и они отступили, достигнув высоты 5 500 метров. Через три года швейцарские альпинисты сделали неудачную попытку добраться к вершине с северо-запада.

Ближе всех к цели были в 1954 году аргентинские спортсмены, поднимавшиеся вместе с австрийцами по пути швейцарцев. Чтобы организовать высотный лагерь, аргентинцы впервые в истории альпинизма применили аммонал. 28 раз они взрывали скалу и, наконец, подготовили место для двух палаток. Затем у подножия стены, от которой отступили швейцарцы, на высоте 7 600 метров вырос лагерь № 7.

На вершину двинулись четверо — Ватцель и Маньяни, опытные альпинисты шерпы Гйзанг Дава Лама и Анг Ньима. Добравшись до высоты 8 тысяч метров, альпинисты были вынуждены заночевать без спальных мешков в снежной пещере. Чудом оставшиеся в живых после этой страшной ночи альпинисты, вместо того чтобы подняться на вершину, до которой, по их расчетам, оставалось три часа ходу, стали пробиваться по свежему снегу обратно в лагерь. В лагере их ждал начальник экспедиции Франчесйо Ибаньес. К тому времени Ибаньес; уже не мог двигаться: у него были сильно обморожены ноги. Аргентинцы и шерпы на руках спустили своего начальника с гор. Но старания врачей не спасли Франчёско Ибаньеса. Он умер вдали от родины, в Катманду.

В следующем году участники объединенной швейцаро-германской экспедиции достигли лишь высоты 7 300 метров, а через три года швейцарцы добрались до высоты. 7 600 метров, но... неудача за неудачей!

Австрийская экспедиция 1959 года также не принесла успеха. Двигаясь новым путем по северо-восточному гребню горы, К. Прейн и шерп Пасанг достигли высоты 7 700 метров, но снежный ураган заставил их вернуться. Два участ-ника экспедиции погибли.

Минувшей весной на покорение Дхаулагири выступила восьмая по счету экспедиция, организованная Швейцарией. В числе тринадцати участников, кроме швейцарцев, были двое поляков и австриец. Снаряжение и запасы продовольствия для экспедиции весили около 5 тонн. Альпинистов сопровождали семь носильщиков шерпов во главе с опытным сирдаром Анг Дава. Экспедиция впервые в истории гималайских восхождений использовала самолет (I Советские альпинисты несколько раз успешно применяли авиацию во время восхождений. Впервые это было на Памире в 1937 году, когда при штурме семитысячных пиков самолеты типа «Р-5», пользуясь восходящими потоками воздуха, поднимались почти на 7 тысяч метров и сбрасывали на бреющем полете продукты и снаряжение альпинистам. Самолеты помогли недавно советским альпинистам на Тянь-Шане во время траверса семитысячного пика Победы (Прим. автора).). Специально сконструированный шестиместный моноплан «Пилатус Портер», оборудованный колесами и лыжами, альпинисты прозвали «Йетти» — «снежный человек».

Совершая два-три вылета в день, «Пилатус Портер» перебросил четыре тонны груза к подножию Дхаулагири, где участники экспедиции проходили акклиматизацию. Пилоты Эрнст Захир и Эмиль Вик сумели «приснежить» самолет на высоте почти 5 700 метров и установили тем самым мировой рекорд высотной посадки.

«Аэродром», подготовленный для самолета, был немногим более двухсот ярдов длины, но посадка и взлет прошли благополучно. Даже на аэродроме пилоты не снимали кислородных масок: так высоко была расположена площадка. «Пилатус Портер» серьезно помог альпинистам, но он доставил им и немало неприятных минут.

Незадолго до штурма агентство Рейтер сообщило из Катманду, что самолет под названием «Йетти», вылетев в очередной рейс из Покхара в базовый лагерь с начальником экспедиции Максом Эйзеленом на борту, пропал. Три дня пилоты Индии и Непала искали швейцарский экипаж вблизи лагеря. Наконец они обнаружили маленькую палатку и вблизи нее самолет. Начальник экспедиции и оба пилота были спасены.

13 мая 1960 года напряженная, полная героизма борьба за овладение Дхаулагири окончилась: на вершину поднялись четыре швейцарских альпиниста и два шерпа. Итак, пал еще один, предпоследний, восьмитысячник.

Непокоренной осталась лишь Шиша-Пангма.

Эта вершина находится на территории Китайской Народной Республики, в тибетской провинции Тзанг, близ непальской границы. Шиша-Пангма — единственный из восьмитысячников, на который альпинисты до сих пор даже и не пытались совершить восхождение. Архив мирового альпинизма насчитывает лишь одну фотографию этой непокоренной вершины.

Штурм продолжается

Альпинистский сезон 1960 года в Гималаях был богат событиями.

В мае в северо-западный Непал на взятие вершины Химал-Чули (7 864 метра), на которую еще не ступала нога человека, вышли японские альпинисты. За несколько прошедших лет эта вершина отразила пять атак со стороны английских, южноафриканских и японских восходителей. В 1955 году на склонах Химал-Чули погиб начальник южноафриканской экспедиции.

Японцы дважды терпели неудачу, штурмуя Химал-Чули: в 1958 и в 1959 годах. Тогда из-за непогоды они не смогли преодолеть последние 450 метров. Нынешняя экспедиция была организована альпинистским клубом старейшего в Японии университета Кейо в честь столетия со дня основания этого университета. В состав экспедиции входили 8 японских альпинистов во главе со служащим токийской торговой фирмы 37-летним Джиро Ямадо, участником восхождения 1956 года на Манаслу. И эта экспедиция не обошлась без жертв. Во время обвала погиб один из шерпов, второй был ранен. Но все же 24 мая вершина Химал-Чули была покорена.

Кроме экспедиции на Химал-Чули, в Гималаях работали еще две японские экспедиции. Одна из них закончилась успешным восхождением на семитысячник Апи, другая отступила от вершины Джугил-химал.

Добилась успеха объединенная англо-непальско-индийская экспедиция, штурмовавшая Аннапурну-II (7 937 метров). В составе экспедиции были пять опытных шерпов во главе с «тигром снегов» Дава Тенсингом, участником двадцати экспедиций.

В этом году Джомолунгму со стороны Непала впервые штурмовали альпинисты Индии.

Перед восхождением начальник экспедиции сообщил корреспонденту агентства Рейтер, что они предпримут штурм вершины в конце мая, до начала муссонов, и будут двигаться по пути английских и швейцарских экспедиций, организовав 9 лагерей. Достигнув высоты 8 630 метров, из-за резкого ухудшения погоды индийские альпинисты вынуждены были отступить от столь близкой цели. Вторая попытка штурма, намеченная на 27 мая, также не увенчалась успехом из-за сильного ветра и пурги.

Но неудачи не останавливают отважных альпинистов. Они готовятся к новым штурмам гималайских гигантов.

Альпинистам всего мира принадлежит честь покорения восьмитысячников. Любопытна статистика первовосхождений.

Четыре восьмитысячника были побеждены австрийскими альпинистами, по две победы — у английских, французских, швейцарских альпинистов, по одной у альпинистов Италии, Японии и США. Во многих первовосхождениях вместе с европейскими альпинистами участвовали и шерпы.

За десять лет на восьмитысячных вершинах побывало только 56 альпинистов. Трижды была взята Джомолунгма и дважды — Чо-Ойю.

Покорение горных гигантов Гималаев — отличное доказательство того, какие поразительные рeзультаты приносят совместные усилия ученых и спортсменов разных стран.

А. Поляков, мастер спорта СССР

Покоренная с севера

Серебристый пик Джомолунгмы по временам окутывала стена белого тумана. Лед на леднике Ронгбук набух и покрылся трещинами. Веселые ручейки звонко запрыгали с камня на камень. Оттаивала промерзшая за зиму земля. Среди засохших стеблей горных трав пробивались зеленые ростки. В небе над Гималаями парили горные орлы.

В Середине мая погода стала теплее. Вскоре к Гималаям должен был прийти с Индийского океана теплый муссон, знаменовавший начало дождливого сезона.

У метеорологов базового лагеря настали горячие дни. То и дело от подножия Джомолунгмы поднимались в небо красные шары-зонды.

Все ждали последнего периода хорошей погоды перед наступлением дождей; ждали, чтобы начать с севера решительный штурм высочайшей в мире горной вершины.

Еще с конца марта началась подготовка штурма.

Скалистые обрывы, многовековые толщи льда и снега, изрезанные трещинами и бороздами от пронесшихся лавин и обвалов, разреженный воздух, перебои с питанием не останавливали альпинистов.

Несколько недель группы восходителей доставляли продукты и оборудование к промежуточным базам; намечали трассу восхождения.

И вот 24 мая 1960 года штурмовая группа выступила из последнего лагеря на высоте 8 500 метров на покорение вершины...

Из записок участников восхождения Ван Фу-Чжоу и Цзюй Инь-Хуа.

8 600. Вскоре наша четверка была уже у подножия знаменитой «второй ступени». Где-то здесь в 1924 году пропали английские восходители Мэллори и Эрвайн. «Ступень» представляет собой скалистый обрыв высотой метров в тридцать. Крутизна обрыва 60—70 градусов. У самого его основания путь преградила отвесная скала метра в три высотой. Преодолеть ее взялся Лю Лянь-мань. Связав два ледоруба, он снова и снова пытался подтянуться кверху. Лю Лянь-мань сделал четыре попытки, и каждая из них отнимала почти по четверти часа. Наконец он совсем обессилел. Тогда его место занял Цзюй Инь-хуа. Скинув высокогорные ботинки и свитер, он подскочил к скале, уцепился за край трещины, стал подтягиваться вверх. Но и Цзюй Инь-хуа сорвался. Снова попытка, и снова неудача. Между тем пошел снег. Что делать? Повторить путь отступивших англичан? Нет!

Лю Лянь-мань присел на корточки, Цзюй Инь-хуа встал ему на плечи. Напрягая силы, Лю Лянь-мань выпрямился, и Цзюй взобрался, наконец, на ступеньку. Скоро все четверо были наверху.

8 700. Едва мы прошли сотню метров, как Лю Лянь-мань упал. Он поднялся, сделал несколько шагов, снова пошатнулся, упал. Стиснув зубы, Лю Лянь-мань пытался преодолеть слабость.

У него кончился запас кислорода. Было семь часов вечера, от пика по вертикали нас отделяло всего 180 метров. А кислорода в баллонах у всех оставалось мало...

Лю Лянь-мань по-прежнему был полон веры в нашу победу. Он проговорил: «Не задерживайтесь, вы должны одолеть вершину. Я буду ждать вас здесь, я обязательно продержусь».

Выбрав нишу, укрытую от ветра, мы усадили в нее Лю Лянь-маня. Расставание было тяжелым, на глазах у всех стояли слезы.

Трое — Ван Фу-чжоу, Цзюй Инь-xya, Гоньпо — двинулись вперед.

8 750. Глубокий сыпучий снег заставлял останавливаться через каждые несколько шагов. Потом попалась метровая наледь. Все мы по нескольку раз скатились с нее, прежде чем одолели и это препятствие. Когда заснеженный участок склона остался позади, близилась полночь. По мере того как сгущалась тьма, силы наши слабели. А впереди встал еще один крутой обрыв. Когда мы, наконец, добрались до его подножия, кислородные баллоны опустели.

8 830. Отступать нельзя! Не в силах идти, мы поползли на четвереньках, Гоньпо — впереди, мы вдвоем — за ним. Вперед, только вперед! Вдруг силуэт Гоньпо исчез. Сердце оборвалось. Но вот его фигура мелькнула на самой вершине. Молодец, Гоньпо!

То, что мы приняли за главный пик, оказалось последним уступом перед вершиной. Значит, снова вперед. Последние шаги давались особенно тяжело, дышать было нечем. Несколько метров, отделявших нас от высочайшей вершины, мы ползли более сорока минут. Вот и вершина. В небе над Джомолунгмой сверкали мириады звезд. К югу от вершины белели снега, к северу виднелись сероватые скалистые склоны. Мы были на вершине Джомолунгмы — небольшой, округлой площадке, кое-где прикрытой снегом. Затем, по международному альпинистскому обычаю, оставили под камнем памятную записку. Никто не проронил ни слова, но сердца трепетали от радости.

Теперь вниз. Забыта усталость. Каждый думает о нашем Лю Лянь-мане. Когда снеговой участок был пройден, небо посветлело. Еще издали увидели Лю Лянь-маня. Оказывается, после нашего ухода Лю Лянь-мань обнаружил в баллонах немного кислорода, но не сделал ни одного глотка. Он думал о нас, штурмовавших главный пик.

Между тем красный шар солнца медленно поднимался из-за гор — казалось, само солнце поздравляло нас с победой!

Речная разведка

(Записки гидролога)

Обманчивая внешность

Увидев впервые Толу, я разочаровался. Какая же это горная река: ни взлетающих брызг, ни звериного рева воды! Шириной метров в тридцать, довольно быстрая, но спокойная. Рассказы о необычайной ее силе и коварстве показались мне явно преувеличенными.

Но вот наша группа советских гидрологов приступила к работе, и мне пришлось очень скоро изменить свое мнение о «тихоне» Толе. Однажды потребовалось разыскать на дне конец трубы самописца уровней. Находился он от берега на расстоянии 9—10 метров. Река неглубока, и я пошел вброд.

Сразу же я ощутил быстроту течения. А едва вода достигла колен, как удержаться на ногах стало почти невозможно. Не помогла и металлическая штанга, захваченная по совету товарищей. Я крепко упирался штангой в дно, а невидимая сила «спокойной» реки толкала меня, валила с ног, не позволяла двигаться дальше.

С этого дня я проникся уважением к худосочной по виду реке, обладающей богатырской силой.

Съезд в юрте

Наша экспедиция начала свою работу в 1957 году. Мы должны были провести целый комплекс исследований, который имеет длинное название «изучение гидрологического режима рек». Это значило, что экспедиция соберет данные о питании рек в разные времена года, о скорости и мощности льдообразования, об изменении количества воды в реках за несколько лет и многие другие. Но приходилось не только изучать, а и учить. Мы готовили себе смену, чтобы после нашего отъезда в Монголии остались люди, самостоятельно проводящие весь объем гидрологических работ.

Ко времени нашего приезда в республике было всего два специалиста-гидролога — Нямжав и Ширбазар, окончившие техникум в Москве. И только к концу работ нашей экспедиции приехал из Ленинграда инженер Мягмар. Поэтому мы постоянно обращались к помощи местных жителей. Они всегда с большой готовностью помогали экспедиции, очень хорошо понимая важность изучения рек страны.

Однажды весной 1958 года мы обследовали реку Иро. Нам потребовались сведения за несколько лет об уровне воды под мостом. Гидрологические наблюдения прежде на реке не велись. Как же выяснить, сколько воды несла Иро в прошедшие годы?

Если наша автомашина останавливалась где-то в степи около одинокой юрты, хозяин приглашал нас войти. Начиналось чаепитие, затем следовали вопросы о здоровье, удобствах пути, целях поездки. Беседа непременно оканчивалась предложением— не нужно ли чем-либо помочь?

Однажды мы обосновались на несколько дней в юрте арата Санджагуая. Вечером, когда сгустились сумерки, промокшие и усталые, мы возвращались с замеров «домой» к гостеприимному хозяину. За плотной стеной прибрежных кустов послышалось пофыркивание лошадей. «Наверное, хозяин пригнал из степи табун», — решили мы. Но у коновязи было с десяток оседланных скакунов. Что бы это могло означать?

В юрте Санджагуая людно. Вокруг очага на кошмах, поджав под себя ноги, сидят степенные пожилые монголы. Перед каждым стоит пиала с чаем, каждый курит длинную трубку с каменным мундштуком.

Хозяин пригласил нас сесть в круг, налил чаю, подождал, пока мы осушим пиалы, и только после этого объяснил, в чем дело.

Санджагуай — он довольно хорошо знал русский язык — понял из наших разговоров, что нам необходимо узнать, как высоко поднималась в реке вода. Вот он и собрал у себя в юрте людей, кочевавших многие годы по долине Иро.

До глубокой ночи длилось это необычное совещание. Как на всяком совещании, здесь было много споров. Наконец все сошлись на том, что высшего уровня Иро достигала летом 1940 года. А ранним утром цоканье копыт возвестило, что участники «совещания» отправились по домам — некоторые за пятьдесят-шестьдесят километров.

Пока не сломался лед

Большинство рек Монголии горного происхождения. Скорость бега воды в них достигает 5—6 метров в секунду. А сила потока бывает настолько мощной, что водоворот сдвигает огромные камни.

И вот такие быстротечные реки почти полгода скованы мощным ледяным панцирем толщиной до полутора метров. Кстати, это не смущало наших любителей подледной рыбной ловли, хотя они тратили больше часа на то, чтобы прорубить маленькую лунку. Что бы делали они в верхнем течении Толы или Керулена, где реки промерзают до дна? Жители этих мест выкалывают лед и в мешках складывают его возле юрт. Из такого «колодца» они черпают зимой необходимую влагу.

На застывших реках снега не бывает. Его как метлой сдувает ветер. В ясный морозный день зеркальная ледяная поверхность отражает солнце. Черная, потрескавшаяся от мороза земля, ртутная гладь реки — характерная картинка зимнего монгольского пейзажа.

Весной, когда бурная вода начинает взламывать лед, реки Монголии становятся опасными. В эту пору — во второй половине апреля — нам пришлось вместе с монгольскими товарищами Гантайхуу и Пурэвжавом определять расход воды в устье Орхон. Река была еще в ледяном плену, но со дня на день ожидалось ее вскрытие. У берегов струилась вода, лед был пористым и мутным.

Закончив в сумерках подготовительные работы, мы решили на рассвете приступить к основному — измерить расход воды. Делать это нужно было перед самым вскрытием реки, чтобы рассчитать сток за год.

Всю ночь дул теплый южный ветер. К утру лед почернел, по его поверхности обильно текла вода. Вот-вот начнется подвижка. Медлить нельзя.

Пурэвжав и Гантайхуу принесли доски, положили их на лед и начали осторожно продвигаться по этому малонадежному настилу. Мы последовали за ними. Вода заливала доски и доходила едва ли не до колен. Лед крошился.

Много раз мы безуспешно настаивали, чтобы наши помощники вернулись в юрту обсушиться и обогреться. Но только около полудня, когда работа была закончена, Пурэв-жав и Гантайхуу покинули свой ледяной пост.

А через час в юрту вбежал сынишка Пурэвжава и объявил, что лед на Орхоне поломало.

Тайна каменной чаши

Гидролог Нямжав учился в Москве и хорошо говорил по-русски. Мы часто беседовали с ним, и однажды я спросил: почему в Монголии названия многих гор имеют приставку «богдо» — священная? Нямжав объяснил мне, что это воля лам, прежде только они имели право давать имена горам.

— На моей родине, в Монгольском Алтае, тоже есть своя Богдоула, — сказал Нямжав. — На самую вершину этой горы, словно руками великанов, поставлена огромная каменная чаша. Она наполнена до краев прозрачной холодной водой. Араты утверждают, что вода в чаше находится на одном и том же уровне, не переливаясь через край и не убывая.

Теперь-то Нямжаву было ясно, что таинственная чаша не что иное, как родниковое озеро. Но его озадачивало, как же грунтовые воды проникают в гору, возвышающуюся над всей местностью.

— В первый же отпуск поеду в родные места и раскрою тайну каменной чаши. А потом объясню и докажу людям, что ничего священного в ней нет, — решительно закончил свой рассказ Нямжав.

Нарушитель традиции

Мимо нашего гидропункта в Улан-Баторе проходила дорога в школу. После окончания занятий на берегу Толы собиралось много болельщиков. Вопросам ребят не было конца. Мы не скупились на ответы и объяснения.

Среди сверстников выделялся серьезностью и сосредоточенным желанием познать все тонкости дела невысокий смуглый крепыш Намсарай. С восторженной готовностью он выполнял все наши поручения. Гордостью засверкали черные живые глазенки мальчугана, когда ему доверили первую самостоятельную работу: накачать резиновую лодку.

Я спросил как-то Намсарая, кем он хочет быть. Мне казалось, что я угадываю его ответ. Но мальчик ответил иначе:

— Багшой — учителем.

В выборе профессии Намсарай оказался не оригинален. Желание быть врачом или учителем стало для молодежи в Монголии традиционным. Оно имеет, можно сказать, исторические корни. Феодализм оставил монгольскому народу тяжелое наследие: хронические болезни и почти сплошную безграмотность населения. Правительство Монгольской Народной Республики уделяет большое внимание здравоохранению, давно уже МНР стала страной сплошной грамотности. Но профессии учителя и врача до сих пор считаются здесь самыми по-четными.

Прошло два года. Мы собирались уезжать домой. И вот, прощаясь с Намсараем, я снова спросил его:

— Так, значит, ты будешь учителем?

Намсарай помолчал, потом бросил камешек в Толу и решительно сказал:

— Нет, буду техником-гидрологом.

Источник богатства

Наша экспедиция пробыла в Монгольской Народной Республике два года. За это время мы провели только первую разведку рек. Оборудовали множество постов наблюдения за уровнем воды и льдообразованием. Большая работа проделана по предсказанию опасных явлений на Толе, паводки которой грозили затоплением промышленному комбинату и электростанции.

На дружественной земле мы оставили группу своих коллег-гидрологов. В течение полутора лет было два выпуска курсов по подготовке специалистов, работников для гидропунктов. А наши коллеги Мягмар, Нямжав и Ширбазар составили основу монгольской национальной гидрологической службы.

Реки в Монголии то текут между далеко разошедшимися хребтами, то прорываются в щель меж скал. Такое чередование узких и широких участков долин очень удобно для строительства ГЭС. Вода в реках мало минерализована, значит ее можно широко использовать для водоснабжения людей и водопоя скота. Центральный Комитет Монгольской народно-революционной партии принял решение уже в 1961 году обеспечить страну хлебом за счет внутреннего производства. А реки, если их заставить, смогут орошать обширные земельные угодья. Кроме того, монгольские реки полны рыбой, которую пока здесь почти не ловят, так как в недавнем прошлом религия запрещала употреблять ее в пищу. Рыба здесь — новый продукт питания, только начинающий входить в быт.

Таким образом, реки — источник многих богатств страны. С ними предстоит еще большая работа. И решать все эти вопросы будет молодая армия монгольских гидрологов.

...Уезжая из Улан-Батора, я с сожалением покидал полюбившуюся мне Толу — спокойную с виду красавицу, обрамленную кустарником с задумчиво склоненными до самой воды ветвями. И теперь, уже в Москве, я часто воскрешаю в памяти картину: необъятная степь, цветы, яркое солнце, густая высокая трава. В траве едва виден всадник на приземистой монгольской лошадке. Всадник поет старинную протяжную песню. В бесконечной этой песне, как и в большинстве старинных песен, поется про степь, про лошадь и про воду, которая так нужна аратам...

Рисунки С. Прусова

Вл. Древич

Тайна королевского фрегата

Шел 1628 год. 10 августа на набережной стокгольмского порта собралось много народу. «Ваза», новый красавец фрегат королевского флота, должна была выйти в море в свой первый пробный рейс.

На набережной беседовали двое мужчин: корабельный мастер Якобсон и датский посол Эрик Граббэ.

— Господин мастер! — обратился посол к своему собеседнику. — У вас есть все основания гордиться. «Ваза»— действительно прекрасное судно. Будем надеяться, что оно с честью выдержит первое испытание?

— Будем надеяться, — ответил корабельный мастер. — Ведь корабль построен из лучших материалов.

На борту установлены 64 пушки, так что судно сможет постоять за себя в случае нападения.

На корабле уже были подняты флаги. В тот момент датский посол никак не мог предположить, что уже через несколько минут он будет свидетелем страшной катастрофы и ему придется просидеть целую ночь над докладом своему королю, а столетия спустя историки будут рассматривать этот доклад как свидетельское показание о событиях 10 августа 1628 года.

Капитан Зефринг Хансон отдал приказ сняться с якоря. «Ваза» легко заскользила по водной поверхности. И вдруг порыв ветра резко накренил судно.

— Все по местам! Убрать марс-шкоты!— отдал приказ испуганный капитан.

— Немедленно перетащить пушки с подветренного борта! — приказал он Ионсону, командиру подразделения солдат, находящихся на судне.

Йонсон спрыгнул на твиндек, где были расставлены пушки, но не успел ничего предпринять. Корабль сильно качнуло, на твиндеке все смешалось в беспорядке. У Йонсона от ужаса расширились глаза: через открытые пушечные люки в трюмы хлынула вода.

— Убрать все паруса! — крикнул командир. Но было поздно.

На судне началась паника. 300 солдат, находящихся в трюмах, напрасно пытались спастись от потоков прорвавшейся воды.

С трудом йонсон достиг палубы. Великолепный корабль резко накренился и лег на бок. Потом он стал медленно опускаться в воду на глазах у охваченных ужасом стокгольмских граждан. В их ушах звенели пронзительные крики солдат и членов команды.

Специальный суд

Председатель специального суда поднялся.

— Уважаемые господа! Мы выслушали показания всех лиц, имеющих непосредственное отношение к разбираемому делу. Среди них корабельный мастер Якобсон, а также командир военного подразделения на «Вазе» Эрик Йонсон и капитан судна Зефринг Хансон, которые были спасены в последний момент. Однако мы не пришли к окончательному выводу о причинах катастрофы и не смогли установить виновного. Следствие будет продолжено. Заседание суда откладывается на срок, который будет объявлен позднее, после предварительных переговоров с его королевским величеством.

На суд, назначенный королем, были приглашены лишь немногие избранные слушатели, среди них — датский посол Эрик Граббэ. Когда заседание окончилось, он обратился к своему соседу, послу Франции:

— Вот посмотрите, ваше превосходительство, нового заседания суда не будет никогда.

— Вы считаете, что виновного нельзя найти?

— Вот именно. А между тем причины катастрофы совершенно ясны!

— Я тоже так думаю. Корабль был построен явно непропорционально. Его нижняя часть чересчур узка по отношению к высоте верхней части, кроме того, она слишком легка. Достаточно было нескольких порывов ветра, чтобы корабль начал качаться и в конце концов перевернулся. Все другие погрешности обусловлены именно двумя первыми. Следовательно, виновным мог быть только корабельный мастер.

— Я поражен вашей проницательностью, — насмешливо заметил Граббэ. — Вы говорите «мог быть», а не «есть». Безусловно, корабельный мастер был бы ответствен за все, если бы основные размеры корабля не были указаны ему самим королем. Вы слышали, какие показания давал здесь Якобсон. На собственный страх и риск он приказал построить низ судна на один фут и пять дюймов шире, чем это приказал король. Короля привлечь к ответственности, конечно, невозможно. А поэтому, уважаемый, специальный суд никогда не продолжит свои заседания.

«Ваза» поднимается на поверхность

Прошел 331 год и 10 дней с того самого дня, когда «Ваза» погрузилась в воды стокгольмской гавани.

Я смотрю на часы, нужно торопиться к пристани, где меня ждет капитан Ромарэ. Я буду свидетелем того, как будет нарушен трехвековой сон «Вазы» и она начнет подниматься с 32-метровой глубины. Я знаю ее прошлое, теперь интересно познакомиться с настоящим.

Капитан Ромарэ дружески приветствует меня. Во время пути на маленькой моторке к судоподъемникам он рассказывает:

— Прошли столетия, и все забыли, где же погибла «Ваза». И вот несколько лет назад инженер Андерс Францен задумал отыскать судно. В октябре 1956 года поиски его, наконец, увенчались успехом.

— Почему же в 1956 году не начались работы по подъему судна?

Капитан Ромарэ улыбнулся.

— Это не такое уж простое дело. Сначала корабль тщательно исследовали на глубине, затем разработали общий план подъемных работ. Как вы думаете, сколько будет это стоить?

— Миллион, — сказал я предположительно.

— Около пяти миллионов шведских крон.

— Кто же даст деньги?

— Средства собираются исключительно за счет пожертвований, демонстраций кинофильмов, продажи почтовых марок и тому подобного. Государство до сих пор не выделило ни кроны.

Мы подошли к судам, стоящим на якоре.

— Посмотрите на эти два понтона, — проговорил Эдвард Клазон, руководитель подъемных работ, пожимая мне руку. — Они могут вместе поднимать до 2 400 тонн на высоту до 4 метров. Мы считаем, что «Ваза» имеет вес в пределах 600—700 тонн. С течением времени она осела в глинистый ил приблизительно на 5 метров. Именно поэтому судно очень хорошо сохранилось. Если нам удастся поднять «Вазу» невредимой — это будет международной сенсацией, потому что во всем мире нет ни одного хорошо сохранившегося судна времен 30-летней войны.

— Каким образом будет осуществляться подъем? — полюбопытствовал я.

— Наши водолазы прорыли под затонувшим кораблем шесть тоннелей. Каждый тоннель имеет длину 20 метров, ширину — один метр и высоту — 75 сантиметров. Таким образом, водолазы могут проникать в них довольно свободно. Через тоннели протянуто 12 прочных стальных тросов. Видите, они тянутся с понтонов вниз. Сами понтоны заполнены сейчас водой. Через 10 минут будем откачивать из них воду, и понтоны начнут действовать. Если все пойдет благополучно, то сегодня мы поднимем «Вазу» на первые четыре метра.

В последний раз проверяются стальные тросы. На стокгольмской набережной, как и три с лишним столетия назад, полно народу. Клазон отдает приказ начать откачивать воду из понтонов.

Время тянется удивительно медленно, все взоры обращены на понтоны.

Прошло уже 3 часа, подъемная сила понтона достигла 300 тонн, теперь мы ясно видим, что они несколько приподнялись над водой. Двадцатитрехлетний водолаз Свен Ниберг получает приказ опуститься вниз и вести наблюдения. Вот он уже исчез под водой.

Спустя некоторое время его голос раздается из репродуктора:

— Отчетливо вижу: судно поднялось сантиметров на 30—40!

Вздох облегчения прошел по рядам собравшихся. Клазон улыбается, а Андерс Францен прямо-таки сияет.

— Теперь все будет в порядке! — обращается ко мне один из рабочих.

Он объясняет нам, что понтоны работали медленно потому, что специалисты опасались, как бы глина, в которую осела «Ваза», не разломила корабль пополам в тот момент, когда его начнут вытаскивать. Теперь эта опасность явно миновала.

Под вечер «Ваза» была поднята на 4 метра. Спрашиваю Клазона: «Что же будет дальше?»

— Теперь начнется кропотливая работа. Судно будем поднимать каждый день на 4 метра, а потом его подтянут к тому месту, где его будут вытаскивать на берег. Это займет дней 10—14.

— А потом? — спросил я.

— А потом «Ваза» останется под водой еще на целый год.

За это время ее освободят от грязи, глины, rpv.43. Одновременно начнется строительство большого музея не забывайте, длина судна 50 метров! Годика через два-три вы можете снова приехать в Стокгольм, чтобы осмотреть это историческое сокровище, уже выставленное в музее.

Руди Вэтцель Перевод Л. Ласкиной

Днепр электрический

Наша первая встреча с Днепром произошла у Днепрогэса. Еще издали мы услышали глухой шум переливающейся через плотину воды. Гроздья ламп, освещавшие плотину, бросали мерцающие огни на поверхность реки, и казалось, будто течет не вода, а электрический свет.

Это первое впечатление надолго осталось в памяти. И когда мы ехали потом вдоль берега Днепра, он представлялся нам вот таким электрическим.

Покорение прославленной, могучей реки приняло в наши дни невиданный размах. В 1955 году в один ряд с Днепрогэсом встала Каховская гидроэлектростанция; заканчивается строительство Кременчугской, сооружаются Днепродзержинская и Киевская, проектируется Каневская. Эти электростанции непрерывного Днепровского каскада словно звенья одной гигантской цепи, которая связывает экономику Украины с замечательным источником энергии — Днепром.

Наш путь лежал к Кременчугской ГЭС — основному узлу Днепровского каскада. В 12 километрах от Кременчуга лежит поселок имени Хрущева — город строителей и энергетиков Кременчугской станции. Это типичный социалистический город, похожий на Ангарск, Новую Каховку, Темир-Тау и другие новостройки: светлые просторные здания, пышная зелень, широкие асфальтированные улицы.

Подъехав к набережной, мы увидели Кременчугское море.

Дул сильный ветер, по морю ходили крутые волны. Они поднимали острые форштевни теплоходов, с грохотом бились в широкие борты самоходных барж. Море как море. И все-таки оно было необыкновенным.

Кременчугское море площадью в 252 тысячи гектаров — самое крупное на Днепре водохранилище, самый емкий его резервуар.

Сток Днепра крайне неравномерен: во время весенних паводков более двух третей годового стока реки уходит в море, а в летние месяцы расход воды резко снижается. Кременчугское море регулирует сток Днепра, обеспечивает равномерный расход воды на протяжении всего года. Благодаря ему годовая выработка электростанций, лежащих ниже по Днепру, увеличится без каких-либо дополнительных затрат на один миллиард киловатт-часов. Один лишь Днепрогэс сможет повысить свою мощность за счет установки дополнительных агрегатов на 500—750 тысяч киловатт.

Мы всматривались в расходившиеся волны, и в шуме их нам слышался трепет колосьев на неоглядных плодородных нивах, шелест стеблей на новых кукурузных полях, голоса десятков фабрик и заводов, которые возьмут здесь энергию.

Сама ГЭС тоже не похожа на обычную гидростанцию. Здесь не увидишь машинного зала — все агрегаты монтируются прямо в теле водосливной плотины.

Творчество, непрерывные поиски наиболее рациональных, дешевых способов строительства — вот что отличает эту ударную комсомольскую ГЭС. Не случайно все строительные работы на станции были закончены на два года раньше срока! Вот характерный пример.

Обычно для создания котлована поперечные перемычки делаются земляными, а продольные — из металлического шпунта или деревянных ряжей. На Кременчугской станции продольная перемычка намыта из песка и защищена каменными дамбами. Это позволило сэкономить около 7 тысяч тонн металла и выиграть много времени.

В этом году заканчивается монтаж всех 12 агрегатов. Кременчугская ГЭС будет давать стране в год 1 420 миллионов киловатт-часов электроэнергии, весь же Днепровский каскад — около 8 миллиардов киловатт-часов.

Днепровские гидростанции — это начало гигантских преобразований на Украине. Днепр соединится с Западной Двиной, а в более отдаленной перспективе — и с Беломорско-Балтийским каналом. Откроется водный путь из Черного моря в Балтийское. Пароходы из Киева пойдут в Москву. Столица Советской Украины станет портом пяти морей.

Материал подготовлен бригадой экспедиции: А. Гусевым, Ю. Полковниковым.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №12 за 1960 год

Путь в космос

Франсис Карсак. Робинзоны космоса

Юлиан Семенов. Человек будет жить

Репортаж из "рыбацкой республики"

Побежденные гиганты

Речная разведка

Тайна королевского фрегата

Днепр электрический