В. П. Щепетнёв

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Фантастический рассказ

Памяти Б. Н. Стругацкого

1

— Не вздумай якшаться со всякой рванью! — мать сегодня была злой, наверное, опять ждёт письма с материка.

— Не буду, — Ерёмка спорить зарёкся давно. Что толку?

— И вообще, поосторожнее. Помни, завидуют нам.

— Я помню, — он надел чуни, запахнул полы тулупчика.

— Сразу домой возвращайся, — крикнула в спину мать.

Ерёмка, не оборачиваясь, махнул рукой: вернусь, вернусь я. Куда ж денусь.

Идти было легко, ветер улёгся и только изредка шевелил хвостом, отчего снежинки прыскали в стороны, но тут же и успокаивались. Давешняя пурга была гонцом, напоминанием: ждите, ужо скоро… тогда надолго… Но скоро — это ещё не сегодня.

От быстрого шага Ерёмка распарился, и холод, домашний, нудный, пробиравший до самого нутра, ушёл. Вернулся в дом, чтобы ночью вновь заполнить собою — всё.

Небо чуть посветлело, но Ерёмка всё равно различал белесый кур над шахтой. Виделось хорошо, зорко, и он порадовался тому. Нужно ж хоть чему-нибудь радоваться.

Его нагнал Ванятка, потом Борщан, они тоже вглядывались в небо над шахтой, но вслух говорили о пустяках. То есть это, конечно, не пустяки — когда придет транспорт с углём, чего ждать от нового управляющего, будет ли почта — но все эти вещи происходили сами по себе, о них можно говорить или молчать, неважно, ничего не изменится хоть от самых долгих разговоров. Может быть, другое тоже не изменится, но оно касалось каждого по отдельности, и, случись что, каждый и останется — один.

Ближе к шахте подошли и остальные ребята, теперь их было много, задумай ссыльняшки что затеять — получат сполна, но те брели мирно, своею стороной.

Пришли они точно, ждать пришлось самую малость. Переоделись и получили по тормозку с салом.

Милостипросим проверил по списку каждого, затем Вовка-с-ямы начал медленно, по складам, читать газетные вырезки. «Российский Ратник» и без того обязан был выписывать каждый взрослый, и потому Ерёмке было скучно: всё это он читал прежде, и про победу под Гданьском, и про зверства кровавых тевтонов, и про движение «Фронту — нашу веру и наш труд». К тому же Вовка-с-ямы читал плохо, запинался, глотал слова, оттого выходило даже смешное, вроде «шолдатам нужно по уху, и они получат сполна», вместо «солдатам нужно пороху», но смеяться было нельзя, лучше опоздать, чем рассмеяться, и Ерёмка старался вообще ничего не слышать.

Когда политинформация, наконец, закончилась, все даже обрадовались. Милостипросим ещё раз пересчитал народ, выдавая фонарики. Прежде Ерёмка всегда удивлялся, зачем дважды делать пустую работу, а потом удивляться перестал, понял: пустую работу исполнять легче, чем нужную.

— Ну, молодая гвардия, милости просим. На всём готовеньком жить, конечно, приятно, но хоть что-нибудь отработайте отечеству, хоть капелюшечку.

Клеть шла быстро; минуты эти, когда замирало внутри, когда обступала со всех сторон — громада, чувствовались особенно остро. Казалось, продлись они, минуты, самую малость, и он научится летать, даже не научится, а просто вспомнит, как это делается. Сколько раз он опускался вниз, столько и появлялось это чувство. Да только пустое, обман. И лёгкость сменилась гнётом, что наваливался и давил книзу.

Клеть содрогнулась и — остановилась.

Приехали!

Здесь всегда было тепло и всегда дул чёрный буран — ветер, что для вентиляции. На самом деле он был, наоборот, светлым из-за млечного пара, но взрослые того не видели и звали — чёрным.

— Пошли, — подтолкнул он Ванятку. Оба они работали рядом, он с пятой бригадой, Ванятка с шестой, и потому сразу отделились от остальных.

Люма светила тускло, участок был самым старым. Говорили, что здесь работал ещё сам Мастер.

У развилки он попрощался с Ваняткой, толкнув того для бодрости в бок.

— Ну, пока, — отозвался Ванятка. — Вечером свидимся.

Тут бы его толкнуть вдругорядь, да не толкнуть, наподдать, чтобы не трепался зря, не сглазил, но Ерёмка только кивнул. Свидимся, если живы будем.

Ветер дул и дул, не иначе инспекцию ждут. Инспекция в непродутую шахту не пойдёт, побоится. А взрослые будут костерить ветродуй. Из-за него спину ломит, не разогнуться.

Его встретил Архипыч, большак.

— Как ты, Ерёмушка? — ласковый голос давно не обманывал Ерёмку, но он вежливо ответил:

— Спасибо, дядя Коля, хорошо.

— И ладненько. Нам, Ерёмушка, кровь из носу, план делать нужно. Десятый день сегодня, последний. Артель из сил выбивается.

Насчёт плана Архипыч врал, план артель выполняла с верхом. Просто хотел премпайку получить. Премпайка у большаков была что надо: и мясо давали, и лук, и муку. И артели кое-что доставалось, не без того. Ежели прикинуть, то простой артельщик едва четверть получал против большака, так на то он и большак, чтобы долей выше прочих быть.

— Хорошо, я постараюсь.

— Вот-вот, постарайся, Ерёмушка, а артель тебя уважит, обещаю.

Обещанию Ерёмка поверил. Жалко, что ли, большаку артельного?

Он побрёл в каморку. Архипыч шёл следом, бубня насчёт почёта, благ и хорошего отношения.

— Ведь я не как другие, не кричу, пальцем не трогаю, наоборот. И ко мне люди тоже с пониманием, для них ведь стараюсь, каждому дома лишний ломоть не помешает, ведь верно?

— Конечно, дядя Коля.

— Вот и ты принесёшь, мамка, небось, обрадуется, кормилец вырос.

— Обрадуется, дядя Коля.

Наконец они дошли до каморки.

— Видишь, как хорошо мы устроили местечко. И не дует ниоткуда.

— Очень хорошо, дядя Коля. Так я посижу.

— Посиди, Ерёмушка. Артель на тебя надеется, — и он прикрыл дощатую дверцу.

В каморке действительно не дуло. Пара прикопилось — туча, он валил и валил с куска Старой Жилы. Пахло грозою.

В углу лежал ворох дерюг. Ерёмка разложил парочку на новом месте, свернув в три слоя, сел, вышло удобно.

Большак ушёл, кашель его потерялся в далёком шуме ветродуя.

В голове зазвенел колокольчик, серебряный, чистый.

Начинается.

Пальцы будто иголочками протыкают, но не больно, щекотно. Пар, окружавший его, покраснел, стал малиновым, в клубах проступили лица, морды…

Первая ступенька. Мороки.

Одна из морд выступила вперёд, посмотрела внимательно на него. Шушунок. Он — морок общий, встречали его и в других местах, даже, говорят, старшие видели, хотя они мало чего видеть могут.

В глазах Шушунка блеснул огонёк, блеснул, и погас. Ушёл медведик.

За ним пропали и другие.

Туман рассеялся.

Он начал — видеть…

2

Ларионов перечитал шифрограмму в третий раз. Немыслимо. Обеспечить к очередной отправке партию русина в количестве одиннадцати фунтов сорока семи и трёх четвертей золотника. Особенно бесили идиотские «три четверти». Вот-де как точно мы спланировали, высоко сидим, далеко глядим, ни крошечки не упустим.

Две недели сроку — собрать эти фунты и золотники. Да где же их собрать? По всем сусекам скреби не скреби, а больше восьми фунтов не наскрести. Семь фунтов плановых, и один чрезвычайный, что берёгся на такой вот случай. Откуда же ещё взять три с лишком?

Он, конечно, соберёт рабочую думку. Станет требовать, грозить, объявит декаду ударного труда, пообещает за перевыполнение плана всякие блага. А какие — всякие? Лучших из лучших перевести в вольнопоселенцы? А что обещать вольным? Медали, ордена? Обещать можно и нужно, но только обещания в русин не всегда переходят. Такая вот диалектика.

Столица будет действовать как обычно. Жать и давить, давить и жать. Но тут даже не математика — арифметика. Аффинажный цех даёт двенадцать золотников русина в сутки. Второй цех никак не откроется, да и откроется, толку чуть: где для него взять руду? Решения о расширении добычи русина приняты на самом верху, указ подписан Императором, вот только месторождение о том не знает, новых жил не показывает. Можно и тысячу, и десять тысяч человек под землю послать — никакой уверенности, что обернётся отдачей, нет. И ведь пошлют, непременно пошлют, но раньше будущего лета не получится. До будущего лета дожить нужно. А фунты требуют сейчас. Сверхсрочно.

На жилу кричать бесполезно, да и уговаривать тоже не больно удаётся. Остаётся надеяться на чудо.

Чудо зовется гнездом. Скоплением русиновых самородков. Основатель рудника, Всеволод Николаев, разом добыв семь с половиной фунтов, получил прозвище «Всеволод — Большое Гнездо», монаршую благодарность и графский титул в придачу.

Елене очень хочется вернуться в Петербург графиней Ларионовой. А ему — просто вернуться в Петербург. Чья мечта смелее?

Ларионов обошёл показной стол, разглядывая макет рудника. Рудник с высоты птичьего полёта. Но редко летают здесь птицы. Очень редко. Сюда только за смертью птицам прилетать.

— Виктор Иванович, доктор Хизирин пришёл, — доложила Софочка. Он ей так и наказал: придёт — доложить сразу, не выдерживать Хизирина в приёмной ни минуты лишней. Нет их, лишних минут. Но сейчас пожалел: пусть бы подождал лекарь часок-другой, глядишь, и легче бы стало.

Да вряд ли. Не станет.

— Проси, — сказал он, усаживаясь за рабочий стол.

Хизирин, видно, робел. Лицо бледное, глаза бегают, пальцы сжаты в кулачки, чтобы не видели, как дрожат.

— Проходите, проходите, — Ларионов даже не сделал вида, что привстаёт. — Я вас вызвал по поводу июльского доклада. Вашего июльского доклада.

— Да-да, — нервно ответил Хизирин, если бессмысленное «да-да» можно считать ответом.

— Значит, вы предлагаете сделать упор на детях?

— На рудовидцах, — поправил доктор.

— Есть разница?

— Практически нет, — признал доктор. — Впрочем, если расходовать ресурс экономно, дети, по крайней мере их часть, станут взрослыми, и тогда на руднике будут полноценные совершеннолетние рудознатцы.

— Но почему дети способны чувствовать руду, а взрослые нет?

— Взрослые в рудник попадают уже взрослыми. Навыки же рудовидения развиваются до десяти, много — до четырнадцати лет. Один рудовидец стоит дюжины рудокопов. А если использовать его возможности по максимуму, то и дюжины дюжин.

— Почему же не используем? — спросил как бы невзначай Ларионов.

— Интенсивность рудовидения напрямую зависит от дозы облучения. На максимуме рудовидец протянет от силы две недели, после чего заболеет, и заболеет невозвратно. Поэтому и нужен постоянный приток молодняка — детей лет семи-восьми. Без родителей. От родителей одни хлопоты. Тогда удастся с уже существующих разработок получить русина вдвое, если не втрое. Без капитальных затрат.

Ларионов слушал внимательно, хотя ничего нового Хизирин не говорил. Но прежде это была теория, причём теория, никем не одобренная. Сегодня же…

— Вот вы, доктор Хизирин, беретесь на практике доказать, что ваш проект — не уловка, направленная на отвлечение ресурсов Российской Империи, а, напротив, идея, ведущая к преумножению добычи важнейшего стратегического материала? — сказал он нарочито официально.

— Мне нужны полномочия, — ответил доктор.

— Будут вам полномочия.

— И… Ведь неизбежен, просто обязателен расход материала.

— В этом-то ведь и суть вашего предложения: жизнь в обмен на русин? — Ларионов решил обойтись без околичностей.

— В этом, в некотором роде, суть любого горнодобывающего промысла, — расхрабрившись, ответил доктор. — Только моё предложение гарантирует, что ресурс, или, если вам угодно, жизнь, детская жизнь, будет потрачена не зря, а обернётся золотниками, нет, дюжинами золотников, а при особых условиях — фунтами добычи.

— Чем — гарантирует?

— Что?

— Вы сказали, что ваше предложение гарантирует. Так вот я спрашиваю, чем, собственно, оно гарантирует.

— Мой опыт, мои исследования, наконец, моя жизнь — вот гарантия.

Жизнь Хизирина Ларионов не ставил ни во что. Но вот опыт, исследования… Что есть, то есть. Ведь и попал сюда из столичного университета Хизирин именно за исследования. Сколько тогда нашли скелетов в подвале лаборатории — девять, десять? Другого бы четвертовали на площади, а Хизирину сошло с рук. А что он здесь, так ведь и Ларионов здесь, при этом его, Ларионова, руки чисты совершенно, да и формуляр безупречен.

— Пусть так, — согласился вдруг Ларионов. Это для Хизирина вдруг, для себя же Ларионов согласился, как только ознакомился с шифрограммой. — Поручаю рудовидцев вашему попечительству с этой минуты. Мне… Нам нужно за две недели добыть не менее четырёх фунтов русина. Лучше самородного. Результат оправдает любую цену. Но если результата не будет…

— Будет, — обыденно, как равному, ответил Хизирин. — Приказ, полагаю, уже готов?

— Возьмёте у секретаря, — ответил Ларионов, давая знать, что дальнейшее пребывание доктора здесь излишне.

После того как за Хизириным закрылась дверь, Ларионов открыл форточку: ему казалось, что сам воздух в кабинете стал ядовитым. Достал из ящика стола полуштоф крепкой «горной» водки и плеснул на ладони, хотя Хизирина он не касался и мизинцем. Потом наполнил рюмку — большую, железнодорожную. Покамест не граф, сойдёт и водка.

3

Не хуже вчерашнего нынешний день, нечего роптать. Урок десятидневный исполнили, лишку дали, чего ж ещё? Кашель вот только пригрызся, не отвяжется. Ничего, теперь, после обхода, дух перевести не грех.

Архипыч сел на табуретку, специальную, большаковскую. Никто из артельщиков садиться на неё не смел, да и некогда простому артельщику на табуретах рассиживаться. Артельщику положено руду рубить. Вот выйдет кто в большаки, тогда пожалуйста, сколачивай табурет и сиди.

Телефон зажужжал негромко, но требовательно. Ещё бы не требовательно!

Архипыч поднял трубку:

— Пятая артель на связи.

— Слон на коновязи. Архипыч, слушай внимательно, повторять некогда: кровь из носу, а нужно гнездо.

— Шутки шуткуешь, Павел Кузьмич, — но было ясно, что слова о гнезде не шутка. Павлуха никогда не шутил насчёт добычи, потому и стал верховодом.

— Значит, так: покуда гнезда не найдёте, наверх не подниметесь. Таков приказ. Еду, чай получать будете по полной. Даже табак спустим. Но без гнезда вам неба не видать.

— Это за что ж пятой такая честь?

— Почему пятой, всем.

— Всем, значит…

— Ты, Архипыч, раньше времени не умирай. С мальцом своим поработай как следует, он и найдёт.

— А то я не работаю.

— Я ж говорю — как следует. Сейчас вас, большаков, у подъёмника соберут, и Хизиря будет лекцию читать, как выжать камень досуха. Мальца, значит. Пусть хоть загнётся, но прежде укажет гнездо — такая команда. Ясно?

— А как же потом?

— Не будет гнезда — не будет и потом. А найдёшь — так бабы новых нарожают.

— Наши бабы да от нас никого никогда не родят.

— А при чём тут мы? Велика Россия, и баб, и мальцов хватает. В общем, хочешь, жди Хизирю, а хочешь — не теряй времени, оно, время, теперь против тебя… — и верховод оборвал связь.

Архипыч опять сел на табурет — оказывается, во время разговора ноги сами его подняли. А вот теперь ослабли.

Он ждал чего-то подобного давно. Что давно, всегда. Может, новых рудокопов везут, и нужно от старых срочно избавляться. Или просто решили, что умирающих коняг не грех и настегать перед смертью, авось, чего и напашут. Но чтоб мальцов, рудовидцев точить — того прежде не было. Они и без того гаснут быстро, редко до пятнадцати кто доживал. Что артели без рудовидца делать? Разве и правда новых с материка навезут?

Русин, что из руды добывают, на чудо-оружие идёт. Как наделают чудо-оружия вдоволь, так и одержание наступит. Победим супостатов, тут и заживём. Да только побеждаем, побеждаем, а конца-краю войны нет.

Да не о том сейчас думать нужно. Сейчас нужно гнездо искать. Сказал же Павлуха: дело — табак, значит, хоть на что решайся, лишь бы выжить на этот раз.

А и выбора-то никакого нет. Бросать добытую руду мальцу в каморку, чтобы чёрного снега побольше в воздухе стало. Чёрный снег, понятно, убивает, но и глаза открывает мальцам широко. А мы мальцу молока дадим, мяса, всё ж лучше будет. Да он у нас ушлый, гнездо, если оно есть, быстро найдёт. А оно есть, оно непременно есть!

Архипыч покинут табуретку, подошёл к каморке, где сидел малец. Каморка-то и без того непростая, рядом с жилой проходит. Потому малец и видит хорошо. Другое дело, что им, мальцам, всего три часа положено сидеть здесь, их нарочно отдельно от рудокопов спускают, на середине смены. Такое указание было. А если шесть, или даже восемь часов… А если два, три дня?

Одно другому не помеха. Срок сроком, а руды подкинуть нужно.

Тревожить мальца он не решился. Ну, как малец сейчас к гнезду подбирается? Оно, конечно, вряд ли, но если ему пособить…

Он дошёл до отнорка Андрюхи.

— Маленько передохни, парень. Руду, что нарубил, к мальцу отнеси. А потом к остальным сходишь, соберёшь добычу, и тоже — к мальцу.

Андрюха спорить не стал, да и не умел он спорить, безъязыкий-то. Взялся за тачку, и пошёл.

Ничего, ничего, выберемся, всеми выберемся.

Архипыч осмотрел отнорок Андрюхи. Место серьёзное, тут без сноровки нельзя.

Тени от фонаря причудливые, так и кажется, будто из породы выглядывают ведьмочки. Может, и не кажется вовсе, а просто чёрного снега набрался сверх обыкновенного. Снег, он на каждого действует. Кому кашель, кому мороки, кому рудное зрение даёт. А уж нутро выбирает, что взять. У мальцов зрение, а поживёт здесь подольше, и другое придёт.

Архипыч поспешно выбрался из отнорка. Дай им волю, ведьмочкам, закружат, задурят, зачаруют.

От спешки он закашлялся опять, теперь надолго. Потом пригляделся, нет ли крови.

Почти нет.

4

До полудня Марья вяло ходила по дому, берясь то за одно дело, то за другое, и бросала, едва начав.

Всю работу не переделать. Бабью-то ладно, бабью самой жизнью положено, а мужицкую — моченьки больше нет. Устала.

Но уставшей Марья себя не чувствовала. Скорее — злой. Жизнь уходит, вот она уже и на пороге, чуть-чуть, и захлопнет дверь, да так, что не открыть. Бесповоротно захлопнет, никакой ключик не поможет. Ей уже двадцать семь. А что впереди?

Она вышла во двор. Угля осталось — хоть плачь, давно пора на зиму запасать, да кто будет запасать-то? Ерёмушка верит, что ему, как свободному артельщику, рудник даст, пусть по малой норме. Должны-то должны, а дадут ли? И недаром норму малой зовут.

Набрав угля, сколько позволила нужда, она вернулась в избу, но печь решила покуда не топить. Вернётся Ерёмушка, тогда вместе и погреются.

О сыне она думала разно. То любя, как же не любить, всем хорош, в деда, видно, пошёл. То с досадой, а иногда, вот как недавно, со злобой. Не будь Ерёмушки, её бы на материк сразу отпустили, кому она здесь нужна, вольная, когда ссыльных полно. Но по военному времени Ерёмушку забрали в рудник. Дар у него на руду большой, у Ерёмушки. Дети, они ведь нет, чтобы дар спрятать, наоборот, друг перед дружкой выставляются, у кого лучше выйдет. Вот и приписали Ерёмушку к руднику. Временно, до победного конца войны. Да только где он, тот конец. Скорее, ей, Марье, конец придёт. Из бабы бабкой станет.

Вот если бы у Ерёмушка дар проклятый пропал, тогда бы…

Марья лукавила, помнила, что случилось с Андрюшкой Найдёнкиным, когда он дар потерял, то ли в самом деле, то ли из хитрости. Отправили на лечение в больницу рудниковскую, к Хизирину. Там и залечили. Вернулся трясущимся слепым болванчиком, всё под себя делал, пока не умер. Найдёнкины — ссыльные, никто им воли не даст, и получилось, что зазря загубили Андрюшку.

Ходики показывали третий час. Давно пора бы Ерёмушке вернуться. Но нет его.

Может, заигрался с ребятишками после шахты? Чего б не заиграться? Их, рудовидцев, после работы в душ ведут, что на подземной тёплой воде, а потом кормят кулешом досыта, в добавке не отказывают. Сытый, мытый, чего ж не заиграться. А что дома мать ждёт, какое ему дело.

Она стала разбирать старую одежду — ту, что осталась от мужа. Одежда осталась, а самого третий год как нет. И ведь сам судьбу выбирал, когда вербовался сюда. Думал, лучше здесь, чем на фронте. Только ведь и на фронте люди живут, а он погиб ни за грош. Даже не на руднике, тогда б хоть ей почёт и уважение, а сдуру. Спирта деревянного выпил лишку, выпил и вышел весь. Ушить рубаху да Ерёмушку нарядить? Нет, больно много ушивать придётся, да и незачем, одежду Ерёмушке рудник даёт. Подрастёт, уйдёт с рудника, поедут они на материк, тут отцовская одежда и пригодится.

Запах махры разбередил пуще прежнего. На фронт, вишь, не хотел. На фронт он бы один пошёл, а сюда семью затянул. Сам пропал, а ей что делать? Здесь мужики, кто поздоровее, считанные, а хворые, пустые ей не нужны, да и она им тоже.

Едва сдерживаясь, она пересыпала одёжку махоркой и уложила на прежнее место, в сундук. Сундук крепкий, довоенной работы, с ним и через век ничего не станет, настоящий век, сотенный. А её бабий век, считай, на закате.

Она опомнилась: темнота на дворе, какие уж тут игры, никогда Ерёмушка в темень не гулял, не любил он уличной темноты.

Сбегала к соседке. Ванятка тоже не вернулся, но ничего с ними, с детишками, не случилось. Артели в руднике остались. Рудокопы дали зарок: мол, будут работать ударно. Покуда норму втрое не перекроют, на поверхность не выйдут. И детишки с ними: мол, для Бога, Царя и Отечества им на часок-другой задержаться не трудно. Им, детишкам, яблоки дают и молоко сгущённое.

И соседка, и Марья понимали, что часком-другим дело не обойдется, их, часков, уже прошло много больше. Откуда родился зарок, тоже понимали. Но говорили, как по писанному, сторожась доноса. Скажи соседка поперёк власти, пришлось бы гадать — от сердца она сказала или Марью испытывает. Чтобы не оказаться в сером списке, о чёрном и думать нечего, пришлось бы на соседку доносить. И наоборот. Зачем терзать и других, и себя, если можно просто говорить, что положено. А чего не положено, не говорить. И без того понятно.

Теперь время шло рывками. То быстро, то медленно. Она пыталась представить, каково Ерёмушке под землёю. Темно, и здесь темно. Страшно? Ерёмушка рассказывал, что он сидит в тёплой, уютной каморочке на мягкой лежанке, ничего не делает, только мечтает. Если что вымечтает, расскажет большаку, или покажет, но это совсем не опасно. Рудовидец опасность чувствует, как и руду, дар и на это дан тоже.

Поутру она опять сходила к соседке, обменялась положенными словами и вернулась. Вспомнила, что давно не ела, но отчего-то и не хотелось, душа приняла только хлеба ломоть. Заболела? Но ни озноба, ни резей не чувствовала, и дышала свободно. Ерёмушка вот кашляет иногда, но ведь все дети иногда кашляют.

В полдень зазвонил большой рудничный колокол, зазвонил весело, бойко, чтобы не пугались, а наоборот, радовались: всё хорошо. То ли на фронте большая победа, то ли на руднике.

Марья гадать не стала, сил не было. Соседка успела убежать, пришлось на рудник идти одной. Не то чтобы совсем одной, были и попутчицы, но какие ссыльняшки попутчицы?

У конторы народу собралось дочерна, словно проталина воронежская. Лица радостные, ждут.

Она нашла соседку. Та подтвердила: говорят, мол, гнездо открылось, большое. Кому открылось, не сказала, но Марья знала: Ерёмушке, кому ж ещё.

Распахнулись ворота, вышли рудокопы, неспешные, тихие. Не от чинности, просто устали очень. Ребятишки шли тоже небойко, иных и шатало.

Соседка подбежала к Ванятке, взяла за руку и повела в сторонку. Мельком взглянула на Марью, но Марье хватило. И когда к ней подошли конторщики и начали говорить жестяные слова о праве на подвиг, о счастье отдать жизнь за святое дело, о том, что Отечество никогда не забудет верных сынов, она только растерянно улыбалась и кивала, а в голове сквозь нарастающий шум звучал чужой, но почему-то знакомый голос: «Свободна! Теперь свободна!»

Content

В. П. Щепетнёв
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Фантастический рассказ

1

2

3

4