Мэгги Стивотер

Воронята

Пролог

Глубоко в эту темноту вглядываясь, долго я стоял там, размышляя, опасаясь,

Сомневаясь, снились сны, о которых прежде не смел мечтать ни один смертный…

ЭДГАР АЛЛАН ПО

Видящий сны — это тот, кто может найти свой путь в лунном свете, тот, чье наказание — увидеть рассвет раньше, чем весь остальной мир.

ОСКАР УАЙЛЬД

Блу Сарджент уже и забыла, сколько раз ей говорили, что она убьет свою истинную любовь.

Её семья зарабатывала предсказаниями. Однако эти предсказания, как правило, звучали неопределенно. Например, так: «Кое-что ужасное случится с Вами сегодня. Возможно, не обойдется без номера шесть». Или: «Деньги на подходе. Откройте им вашу ладонь для них». Или: «Вы должны принять важное решение, и оно не решится само собой».

Люди, которые приходили в маленький, ярко-синий дом на Фокс Вей 300 не возражали против непостоянной природы их фортуны, неясности их будущей судьбы. Это становилось игрой, вызовом, чтобы понять, в какой точно момент предсказание начинало сбываться. Когда фургончик, перевозящий шестерых человек, въехал в машину клиента, спустя два часа после его экстрасенсорного сеанса, он мог кивнуть с удовлетворением и облегчением. Когда сосед предложил купить другой клиентке старую газонокосилку, а она как раз искала дополнительную наличность, то она могла бы вспомнить обещание грядущих денег и продать газонокосилку с мыслью, что сделка была предсказана. Или когда третий клиент слышал, как его жена сказала: «Это решение, которое должно быть принято», он мог вспомнить те же самые слова, сказанные Морой Сарджент после того, как она раскинула карты Таро, и предпринять решительные действия.

Но неточная природа случайностей крала некоторые их силы. Предсказания могли быть истолкованы как совпадения, догадки. Они были поводом для хихиканья на стоянке у Волмарта после встречи старого друга, как и было обещано. Дрожью, когда цифра семнадцать появлялась на счете за электричество. Осознанием, что даже если вы узнали будущее, это на самом деле не изменило настоящее, в котором вы живете. Предсказания были правдой, но они не были всей правдой.

— Я должна вас предупредить, — всегда сообщала Мора своим новым клиентам, — что чтение будет точным, но не определенным.

Это был самый простой способ.

Но это не то, что было сказано Блу. Снова и снова ей растопыривали пальцы, изучали ладонь, вытянутые ею карты из колоды с бархатными краями раскидывались по ворсу ковра в гостиной друзей семьи. Большие пальцы прижимали к мистическому невидимому третьему глазу, который, как говорили, находится у всех между бровями. Руны раскладывались, сны толковались, чайные листы тщательно разглядывались, и проводились сеансы.

Все женщины пришли к одному и тому же заключению, прямому и необъяснимо определенному. То, с чем они все согласились, на многих различных ясновидящих языках, было этим:

«Если Блу поцелует свою истинную любовь, то он умрет».

Долгое время это беспокоило Блу. Предупреждение было определенным, конечно, но похоже на сказку. Оно не говорило, как ее истинная любовь умрет. Оно не говорило, как долго после поцелуя он проживет. Это должен был быть поцелуй в губы? Целомудренный, легкий поцелуй его руки должен был оказаться смертельным?

До одиннадцати лет Блу была убеждена, что она медленно убивающая инфекция. Одно прикосновение ее губ к предполагаемой родственной душе и тот скончается от чахотки, несмотря на все ухищрения современной медицины. Когда ей было тринадцать, Блу решила, что вместо этого его убьет ревность — и еще некогда её парень приставит себе пистолет к груди и выстрелит прямо в сердце, полное обид и разочарований.

Когда ей исполнилось пятнадцать, Блу пришла к выводу, что гадальные карты ее матери были всего лишь пачкой игральных карт и что видения ее матери и других ясновидящих женщин подпитывались горячительными напитками, а не пониманием потусторонних сил, а посему предсказание не имело никакого значения.

Все же, кому как ни ей знать, что предсказания, которые выдавались на Фокс Вей 300 были неопределенными, но бесспорно верными. Ее мать видела во сне, что в первый день школы Блу сломает запястье. Тетя Джими предсказала Море возврат налогов в пределах десяти долларов. Ее старшая кузина Орла всегда начинала напевать любимую песню за несколько минут до того, как та звучала по радио.

Никто в доме даже не сомневался, что Блу предназначено убить свою истинную любовь поцелуем. В этом виделась опасность, однако, утратившая свою силу с течением времени. Изображение влюбленной шестилетней Блу было чем-то очень далеким, даже для воображения.

И в шестнадцать лет Блу решила, что никогда не влюбиться, так что это не имело значения.

Но эта уверенность несколько поубавилась, когда сводная сестра её матери Нив появилась в их маленьком городке Генриетта. Нив всегда делала достоянием общественности то, что мать Блу делала тайно, не привлекая всеобщего внимания. Свои предсказания Мора делала у себя в гостиной, в основном, для жителей городка и его окрестностей. Нив же занималась предсказаниями на телевидении в пять утра. У неё был свой веб-сайт, со странички которого на зрителя смотрела её старая фотография. Смотрела пристально, дескать, я не ошибаюсь. Четыре книги по сверхъестественной скукоте с её именем на обложке.

Блу никогда не встречалась с Нив, так что знала она о своей тетке, в основном, больше по всяким сайтам из интернета, нежели из личного опыта. Блу точно не знала, почему Нив их не навещает, но она знала о её скором прибытии из постоянных шепотков между Морой и её двумя лучшими подружками Персефоной и Каллой — это были такого рода разговоры, когда они сидели за чашечкой кофе за столом и тут же замолкали, потягивая напиток, когда в комнату входила Блу. Но Блу не особо беспокоило скорое появление Нив; что изменит появление еще одной женщины, которых в этом доме и так полным-полно.

Наконец-то, Нив появилась одним весенним вечером, когда уже длинные тени гор на западе казались длиннее, чем обычно. Когда Блу открыла ей дверь, то на какое-то мгновение подумала, что Нив была незнакомой старухой, но потом, когда её глаза привыкли к алому свету, тянувшемуся сквозь деревья, девушка увидела, что Нив была едва ли старше её матери, которая была вовсе не старой.

Снаружи, где-то вдали, выли собаки. Блу довольно неплохо были знакомы их голоса; каждую осень, охотничий клуб «Аглионбай» выезжал практически каждые выходные на лошадях и с этими гончими. Блу прекрасно знала, что означали эти вопли: они были на охоте.

— Ты дочь Моры, — сказала Нив, и прежде чем Блу успела ответить, та добавила, — в этом году ты влюбишься.

1

На кладбище было очень холодно, еще до появления мертвых.

Каждый год, Блу и её мать Мора, приходили в одно и то же место, и каждый год в этот день было холодно. Но в этот раз, без Моры, ей казалось, что было еще холоднее.

Это было 24 апреля, канун праздника в честь Святого Марка. Большинство людей, ходили, гуляли и знать не знали ни про какой день Святого Марка. Это не было днем школьных каникул. Никто не обменивался подарками. Никто не разгуливал в костюмах или устраивал фестивалей. По случаю дня Святого Марка не было никаких распродаж, на полках в магазинах не появлялось никаких открыток с изображением Святого, по телевизору не показывалось никаких особых передач, которые бы выходили в эфир только один раз в год. Никто не отмечал в своем календаре 25 апреля. По правде говоря, большинство из живых даже не знали, что канун дня Святого Марка назван в его честь.

Но мертвые всё помнили.

Когда Блу сидела вся дрожа на каменной стене, ей подумалось, что по крайней мере, в этом году не было дождя.

Каждый канун для Святого Марка, Мора с Блу отправлялись в уединенную церковь, настолько старую, что уже давно было позабыто ее название. Развалины кучковались на заросших лесом холмах Генриетты в нескольких милях от гор. От строения остались только наружные стены, крыша и этажи давно уже обрушились внутрь. Что не сгнило, то спряталось под прожорливыми виноградными лозами и прогоркло пахнущей порослью. Церковь была окружена каменной стеной, прерванной только воротами, достаточно большими чтобы сквозь них могли пройти носильщики с гробом. Упрямая тропа, которую казалось, не могли одолеть никакие сорняки, вела к старой церковной двери.

— Ах, — шикнула Нив, пухленькая, но странно изящная, сидя рядом с Блу на стене.

Блу снова была поражена, как и в первую встречу с Нив, ее чудно прекрасными руками. Пышные запястья переходили в мягкие, будто у ребенка, ладони и тонкие пальцы с овальными ногтями.

— Ах, — снова пробормотала Нив. — Сегодня ночью.

Когда она произнесла: «Сегодня ночью», в этот самый момент Блу ощутила, как по её коже пробежали мурашки. Блу сидела вот так и наблюдала со своей матерью последние десять канунов дня Святого Марка, но сегодня ощущения были другими.

Сегодня была особенная ночь.

В этом году в первый раз, и по причинам, которых Блу не понимала, Мора послала Нив наблюдать за церковью вместо себя. Мать спросила Блу, пойдет ли она, как обычно. Но вопросом-то это было нельзя назвать. Блу всегда ходила, и она пошла бы и теперь. Не то, чтобы у нее были планы на канун для Святого Марка. Но у нее должны были спросить. Когда-то, еще до рождения Блу, Мора решила, что приказывать детям — варварство, так что Блу выросла в окружении повелительных вопросительных знаков.

Блу разжала и сжала замерзшие кулаки. Верхние края ее беспалых перчаток износились. Она не очень-то старалась когда вязала их в прошлом году, зато теперь они были несомненно модными. Если бы она не была такой глупой, Блу могла бы носить скучные, но функциональные перчатки, которые ей подарили на Рождество. Но она была глупой, так что носила свои поношенные беспалые перчатки, бесконечно продуваемые, отчего те более холодными, и никто не увидит их, кроме Нив и мертвых.

Апрельские деньки в Генриетте обычно были ясными, нежными, уговаривающими распускаться спящие деревья и биться в окна безумных от любви божьих коровок. Но не сегодня. Сегодня ощущалась зима.

Блу взглянула на часы. Без нескольких минут одиннадцать. Старые легенды рекомендовали наблюдать за церквями в полночь, но мертвым было недостаточно времени, особенно, когда не было луны.

В отличие от Блу, которая не славилась терпением, Нив была царственной статуей на старой церковной стене: руки сложены на груди, лодыжки скрещены под длинной шерстяной юбкой. Блу, сжатая так, что стала короче и тоньше, напоминала беспокойную слепую горгулью. Это не была ночь для таких как она, с ее обыкновенными глазами. Это была ночь для провидцев, экстрасенсов и медиумов.

Другими словами, для остальных членов ее семьи.

Помолчав, Нив спросила:

— Слышишь что-нибудь?

Ее глаза сверкнули в темноте.

— Нет, — ответила Блу, потому что ничего не слышала. Она гадала, неужели Нив спросила, потому что сама что-то услышала.

Нив одарила ее тем самым взглядом, которым она смотрела со всех фотографий со своего веб-сайта: нарочно нервирующий, таинственный пристальный взгляд, который продлился несколько дольше, чтобы Блу почувствовала себя неуютно. Спустя несколько дней после приезда Нив, Блу была достаточно обеспокоена, чтобы упомянуть об этом Море. Они обе втиснулись в единственную ванную, чтобы Блу подготовилась к школе, а Мора — к работе.

Блу, пытаясь закрепить различные пряди своих темных волос в хиленький конский хвост, спросила:

— Ей обязательно надо на меня так пялиться?

В душе ее мать протерла пар на стеклянной двери. Она выдержала паузу, чтобы просмеяться, ее кожа мелькнула в длинных перекрестных линиях, и она протянула:

— О, это просто у Нив такая фишка.

Блу тогда подумала, что, возможно, это лучше было бы знать об этом.

На церковном погосте Нив загадочно сказала:

— Здесь многое можно услышать.

Все дело в том, что нельзя. Летом предгорья были заселены гудящими насекомыми, пересмешниками, проносящимися туда-сюда, воронами, кричащими на машины. Но сегодня было слишком холодно, чтобы кто-нибудь проснулся.

— Я не слышу ничего такого, — сказала Блу, немного удивившись, что Нив не в курсе.

В чрезвычайно ясновидящей семье Блу она была фиаско, инородной, посторонней в оживленных разговорах ее матери, теть, кузин, связанных с миром, скрытым от большинства людей. Единственную вещь, которая в ней была особенной, она не могла объяснить и самой себе.

— Я слышу так много разговоров, словно телефон. Я просто делаю их громче для всех остальных.

Нив все еще не отводила взгляд.

— Поэтому Мора настаивала, чтобы ты пошла? Ты присутствуешь также на всех ее гаданиях?

Блу задрожала от этой мысли. Большей частью клиентов, приходящих на Фокс Вей 300, были несчастные женщины, надеющиеся, что Мора увидит любовь и деньги в их будущем. Идея быть запертой в доме со всем этим на весь день была мучительной. Блу знала, что ее присутствие очень заманчиво для матери, оно делает ее сильнее. Когда она была младше, она не ценила, насколько редко Мора обращалась к ней с просьбой присутствовать на предсказаниях, но сейчас, когда Блу поняла, как хорошо она оттачивала чужие таланты, она была впечатлена сдержанностью Моры.

— Нет, только на очень важных, — ответила она.

Взгляд Нив продвинулся к черте между смущающим и зловещим. Она сказала:

— Этим следует гордиться, ты знаешь. Делать чьи-то экстрасенсорные способности сильнее — это редкий и ценный дар.

— Угу, — фыркнула Блу, но не грубо.

Она хотела, чтобы это вышло забавно. У нее было шестнадцать лет, чтобы привыкнуть к мысли, что ее не посвятили в сверхъестественное. Она не хотела, чтобы Нив думала, будто бы у Блу кризис самоопределения из-за этого. Она дернула с усилием нитку на перчатке.

— И у тебя много времени, чтобы взрастить собственные интуитивные таланты, — добавила Нив.

Ее взгляд казался пожирающим.

Блу не ответила. Ей было неинтересно рассказывать о будущем других людей. Ее интересовало, как определить и найти свое собственное.

Нив, наконец-то, отвела взгляд, опустив глаза вниз. Водя пальцем между грязными камнями, она сказала,

— По пути в город, я прошла мимо Академии «Аглионбай». Ты в неё ходишь?

Глаза Блу расширились, от комичности этого вопроса. Ну, разумеется, Нив, не здешняя, откуда ей было знать. Хотя, она, безусловно, могла догадаться по массивным каменным воротам огромного зала и большой парковке, заполненной автомобилями, урчащие немецкими двигателями, что эта Академия была не из тех школ, которую они могли себе позволить.

— Эта школа только для мальчиков. Для сыновей политиков и отпрысков нефтяных баронов и… — Блу напряженно соображала, кто еще может быть настолько богат, чтобы отправить своё чадо в Аглионбай — …сыновей любовниц, живущих на содержании.

Нив, не поднимая глаз, приподняла свои брови.

— Нет, серьезно, они просто ужасны, — сказала Блу.

Апрель был стремным временем для парней из Аглионбай; становилось теплее, появлялись кабриолеты, парни в шортах выглядели так небрежно и аляповато, как могут себе позволить выглядеть только богачи и только они осмелились бы одеть подобное. В течение учебной недели, они все были одеты в школьную форму Академии: штаны, цвета хаки и в свитер с V-образным вырезом с эмблемой ворона на груди. Это был самый просто способ идентифицировать продвигающуюся армию. Воронята.

Блу продолжила.

— Они считают себя лучше нас, и что мы все здесь сохнем по ним, они напиваются до беспамятства каждые выходные и заливают аэрозольной краской знак Генриетта на выезде из города.

Академия «Аглионбай» была причина номер один, почему Блу сформулировала два правила:

Первое — держаться подальше от парней, потому что они одна сплошная неприятность.

И второе — держаться подальше от парней из «Аглионбай», потому что они редкостные сволочи.

— Ты кажешься очень разумным подростком, — сказала Нив, что безумно раздражало Блу, потому как она и без того знала, что была очень разумным подростком.

Когда у вас было столько же количество денег, что и у Сарджентов, разумность во всех вопросах воспитывалась с младых ногтей.

В окружающем их свете почти полной луны, Блу разглядела знак, нарисованный Нив на грязной поверхности камней. Она спросила,

— Что это? Мама нарисовала недавно точно такой же.

— Неужели? — спросила Нив.

Они изучающе смотрели на рисунок. Это были три изогнутых линии, пересекающиеся между собой, образуя округлый треугольник.

— Она сказала тебе, что это означает?

— Она рисовала это на двери душа. Я не спрашивала.

— Он приснился мне, — ответила Нив ровным голосом, от которого у Блу на шее забегали неприятные мурашки. — Хотела посмотреть, как это будет выглядеть, если нарисовать. — Она провела ладонью по рисунку, а потом резко вскинула красивую руку. Она сказала: — Кажется, они идут.

Вот почему Блу и Нив находились здесь. Каждый год, Мора сидела на стене, подтянув колени к подбородку, уставившись в никуда, и перечисляла Блу имена. Для Блу церковный двор был пуст, но для Моры, он был полон мертвецов. Не тех, кто мертв к настоящему моменту, а она видела духи тех, кто умрет в ближайшие двенадцать месяцев. Для Блу, это всегда было похоже, будто она слышит только одну половину разговора. Иногда её мать не узнает духов, и ей часто приходиться наклоняться вперед, чтобы спросить, как тех зовут. Мора как-то объяснила, что, если бы с ней рядом не было Блу, то она бы не смогла убедить их ей ответить — и мертвые не смогли бы увидеть Мору без Блу.

Блу никогда особо не утомляло от ощущения своей необходимости, но порой ей хотелось себе нужной в несколько ином смысле, чем полезная.

Церковь обращала внимание на одну из самых необычных услуг Моры и относилась к ней крайне неодобрительно. Пока клиенты жили в этом районе, она гарантированно могла дать им знать, если они или кто-то из их близких непременно умрет в ближайшие двенадцать месяцев. Кто бы ни раскошелился ради такой новости? Что ж, правильный ответ был: в большинстве стран мира, большинство людей не верит в экстрасенсов.

— Видишь что-нибудь? — спросила Блу.

Она потерла друг о друга свои онемевшие от холода руки, прежде чем схватить со стены блокнот с ручкой.

Нив была очень тиха.

— Нечто только что коснулось моих волос.

И снова мурашки побежали по рукам Блу,

— Один из них?

Хриплый голос Нив сказал:

— Будущие мертвые должны следовать по дороге покойников через ворота. Этот — вероятно другой… дух, вызванный твоей энергией. Я не понимаю, что за эффект ты оказываешь.

Мора никогда не упоминала о будущих покойниках, которых бы привлекла сама Блу. Возможно, она просто не хотела её пугать. Или может Мора их просто не видела — может она была вроде как слепой для этих других духов, как Блу для всех.

Блу было неприятно осознавать прикосновение легкого ветерка к ее лицу, колышущего локоны Нив. Невидимые мирные духи пока еще не мертвых людей — это одно. А призраки, которых не принуждали оставаться на тропе, это другое.

— Они… — начала Блу.

— Кто вы? Роберт Ньюманн, — перебила Нив. — Как вас зовут? Рут Верт. Как вас зовут? Фрэнсис Пауэлл.

Царапая быстро вслед за голосом, Блу записывала имена на слух, как того требовала Нив. Время от времени она поднимала глаза к тропе, стараясь мельком увидеть хоть что-то. Но как всегда, там были лишь заросшие ползучими сорняками и от того едва заметные дубы. Черная пасть церкви принимала невидимых духов.

Ничего не слышать, ничего не видеть. Никаких доказательств существования мертвых, за исключением их имен, написанных в блокноте её рукой.

Может, Нив была права. Может, у Блу действительно был своего рода кризис самоопределения. Иногда, и правда, казалось несправедливым, что все чудеса и вся сила, которые окружали ее семью, передавались Блу в виде записей на бумаге.

«По крайней мере, я все еще могу быть частью этого» мрачно думала Блу, чувствуя себя при этом как собака-поводырь. Она держала блокнот у лица, близко-близко-близко, так, что могла читать в темноте. Походило на список имен, популярных семьдесят или восемьдесят лет назад: Дороти, Ральф, Клеренс, Герберт, Мелвин. Много таких же фамилий. Долина была во власти нескольких старых семей, которые если и не были властны, то были огромны по численности.

Где-то за пределами мыслей Блу, тон Нив стал более решительным.

— Как вас зовут? — спросила она. — Извините. Как вас зовут?

Было непривычно видеть сосредоточенное выражение на ее лице. По привычке, Блу проследила за взглядом Нив в центр двора.

И вот она кого-то увидела.

Сердце Блу стучало, словно кулак по ребрам. По другую сторону пульса все еще был он. Там, где не должно было быть никого, был человек.

— Я вижу его, — сказала Блу. — Нив, я вижу его.

Блу всегда представляла, что шествие духов было упорядочено, но этот призрак заблудился, сомневался. Это был молодой парень в слаксах и свитере, волосы взъерошены. Он не был совершенно прозрачным, но и не был очень четким. Его фигура была мутная, как грязная вода, а лицо слегка расплывчатое. Никаких опознавательных черт, кроме его молодости.

Он был так молод, — к этому было сложнее всего привыкнуть.

Блу наблюдала, как он остановился и положил свои пальцы на нос и на висок. Это был такой странный, живой жест, что Блу немного затошнило. Затем подался вперед, будто его толкнули сзади.

— Узнай его имя, — прошипела ей Нив. — Он мне не ответит, а мне нужно еще разобраться с остальными!

— Я? — переспросила Блу, но она уже соскользнула со стены. Сердце все еще бешено билось в её грудной клетке. Она спросила, чувствуя себя слегка глупо: — Как тебя зовут?

Он казалось, не слышал её. Без каких-либо признаков понимания что происходит, он начал двигаться вновь, медленно, недоумевая, в направлении церковной двери.

Блу задалась вопросом: вот так мы держим свой путь к смерти? Постепенное исчезновение вместо осознанного финала?

Пока Нив снова начала задавать вопросы другим духам, Блу двинулась в направлении юного скитальца.

— Кто ты? — спросила она с безопасного расстояния, когда он закрыл лоб руками. Его форма совсем не имела очертаний, она видела теперь, и его лицо было действительно лишено характерных черт. Не было ничего, что делало бы его человеком, но, тем не менее, она видела парня. Что-то говорило ее разуму, что он был настоящим, даже если глаза отказывались это подтверждать.

В том, что она видела его, не было сильного волнения, как она думала раньше. Все, о чем она могла думать, было то, что он умрет в течение года. Как Мора переносила подобные муки?

Блу подошла ближе. Она была достаточно близко, чтобы дотронутся до него, когда он начал снова двигаться, но он все еще не подавал никакого знака, что заметил ее.

Здесь, близко к нему, ее руки превратились в лед. Ее сердце превратилось в лед. Невидимые духи не имели собственного тепла и высасывали ее энергию, от чего её руки покрывались гусиной кожей.

Молодой человек стоял на пороге церкви, и Блу знала, просто знала, что если он войдет в церковь, то она потеряет шанс узнать его имя.

— Пожалуйста, — попросила Блу мягче, чем прежде. Она протянула руку и коснулась самого края его несуществующего взаправду свитера. Холод затопил ее, как и ощущение жути. Она попыталась привести себя в порядок, прибегнув к помощи того, что всегда слышала: духи тянут энергию из окружающей среды. Она чувствовала, как он использует ее, чтобы остаться видимым.

Но ощущения были всё еще очень жуткими.

Она спросила,

— Ты скажешь мне, как тебя зовут?

Он посмотрел на нее, и она неожиданно поняла, что он был одет в школьный свитер Аглионбай.

— Гэнси, — сказал он.

Хотя его голос и был тихим, это не было сказано шепотом. Это было похоже на настоящий голос, говорящий откуда-то издалека.

Блу не могла прекратить пялиться на его беспорядок в волосах, намек в пристально смотрящих глазах, ворона на его свитере. Его плечи намокли, она видела, и остальная его одежда была забрызгана дождем, который еще не пролился. Так близко она могла чувствовать запах чего-то мятного, она точно не знала, но, наверное, это был его уникальных запах или запах, присущий призракам.

Он был таким настоящим. Когда это, наконец, случилось, когда она, наконец, увидела его, это совсем не было похоже на волшебство. Это было сродни изучению могилы и видеть, что она будто заглядывает вглубь самой Блу.

— Это все? — прошептала она.

Гэнси зарыл глаза.

— Это все, что есть.

Он упал на колени — беззвучный жест для мальчика без настоящего тела. Одна рука растянулась по грязи, пальцы сжали землю. Блу видела черноту церкви четче, чем изгиб его плеча.

— Нив, — позвала Блу. — Нив, он… умирает.

Нив стала позади нее. Она ответила,

— Нет пока.

Гэнси почти исчез, растворяясь в церкви, или церковь в нем.

Голос Блу звучал взволнованней, чем ей хотелось бы.

— Почему… почему я могу видеть его?

Нив обернулась через плечо, то ли потому что там были еще духи, то ли потому что их там не было, Блу не могла сказать. Когда она повернулась обратно, Гэнси практически исчез. Блу теперь чувствовала кожей возвращающееся тепло, но что-то, где-то позади легких оставалось всё еще заледенелым. Опасная, засасывающая грусть, казалось, открывается внутри нее: скорбь или раскаяние.

— Есть только две причины, по которым невидящие могли бы видеть духов в канун дня Святого Марка. Или ты его настоящая любовь, — сказала Нив, — или ты убила его.

2

— Это я, — сказал Гэнси.

Он обернулся лицом к своей машине. Ярко-оранжевый капот Камаро был поднят больше как символ поражения, чем в каких-то практических целях. Адам, друг автомобилей повсюду, возможно, мог бы определить, что не так с машиной на этот раз, но Гэнси, конечно, не мог. Ему удалось докатиться до остановки, приблизительно четыре фута от автомагистрали, связывающей штаты, и теперь толстые шины были то здесь, то там, обляпаны пучками травы. Грузовик ревел без остановок, и Камаро трясся за ним следом.

По ту сторону телефонной трубки, ответил его сосед по комнате, Ронан Линч,

— Ты пропустил Всемирную историю. Я думал, ты шею себе свернул в какой-нибудь канаве.

Гэнси взмахнул запястьем и взглянул на часы. Он пропустил гораздо больше чем Всемирную историю. Было одиннадцать утра, и прохлада прошлой ночи казалась невероятной. Комар увяз в поту на коже рядом с ремешком от часов, и он смахнул его. Гэнси ходил в поход однажды, когда был младше. Поход брались палатки, спальные мешки. Бездействующий Рендж Ровер, припаркованный неподалеку на случай, если он и его отец потеряют интерес. Прошлой ночью он не испытал ничего подобного, сродни тому опыту, что он получил в походе.

Он спросил:

— Ты записал для меня лекции?

— Нет, — ответил Ронан. — Я же сказал, думал, ты умер где-нибудь в канаве.

Гэнси сдул песок с губ и приспособил телефон к щеке. Он бы записывал лекции для Ронана.

— Свинья заглохла. Приедь за мной.

Седан, проезжающим мимо, замедлил ход, и пассажиры уставились из окон. Гэнси неплохо выглядел, и Камаро не резал глаз, но это внимание вызвано в меньшей степени привлекательностью, и в большей степени новизной парня из Аглионбая с поломанной нахально-оранжевой машиной на обочине. Гэнси хорошо знал, что в маленькой Генриетте, штата Вирджиния, не было ничего предпочтительнее наблюдения унизительных происшествий с парнями из Аглионбая, за исключением случаев, когда эти унизительные происшествия случались с их семьями.

Ронан сказал:

— Да ладно, чувак.

— Не похоже, чтобы ты собирался на занятия. Знаешь что, давай в обеденный перерыв. — И затем он небрежно добавил: — Пожалуйста.

Ронан был тих довольно долго. Он был хорош в паузах, это заставляло людей чувствовать себя неудобно. Но у Гэнси был иммунитет к такому воздействию. Он наклонился к машине посмотреть, есть ли у него какая еда в бардачке, чтобы скоротать время, пока он ожидал, когда Ронан соизволит заговорить. Рядом с аппаратом для противоаллергических инъекций лежал кусок вяленой говядины, но, похоже, ее срок годности истек пару лет назад. Возможно, она валялась там еще с тех пор, когда он купил машину.

— Где ты? — наконец спросил Ронан.

— Рядом с Генриеттиной вывеской Шестьдесят четыре. Захвати мне бургер. И несколько галлонов бензина.

Автомобиль еще не исчерпал газовые запасы, но он бы не повредил.

Голос Ронана был кислым.

— Гэнси.

— Прихвати и Адама.

Ронан повесил трубку. Гэнси снял свитер и бросил его на заднее сиденье Камаро. Крошечное заднее сиденье машины было захламлено кучей повседневных вещей — тетрадью по химии, блокнотом с пятнами от фраппучино, полу застегнутым чехлом от CD с голыми дисками, разбросанными по сидению — и предметами, которые он приобрел в течение одиннадцать месяцев в Генриетте: потрепанные карты, распечатки с компьютера, неразлучный журнал, фонарик, бита. Когда Гэнси достал из беспорядка цифровой диктофон, квитанция на пиццу (одна большая порция, половина с сосисками, половина с авокадо) полетела на сидение, присоединяясь к полу дюжине таких же квитанций, отличающихся только датой.

Всю ночь он просидел снаружи чудовищно современной церкви «Святого Избавителя», настраивая рекордер, напрягая слух, ожидая… чего-то. Атмосфера была менее чем волшебная. Возможно, не самое лучшее место, чтобы попытаться вступить в контакт с будущими мертвыми, но Гэнси возлагал большие надежды на силу кануна дня Святого Марка. Не то, чтобы он ожидал увидеть мертвых. Все источники говорили, что церковный наблюдатель должен обладать «третьим глазом», а Гэнси едва ли здорово управлялся своими двумя. Он только надеялся на…

Что-то. И именно это он и получил. Он только не был точно уверен, что это что-то все же было.

С цифровым диктофоном в руке Гэнси устроился напротив задней шины и стал ждать, позволяя машине отгородить его от шума движущихся автомобилей. С другой стороны, зеленеющие поля тянулись и опускались к деревьям. Вне всего этого возвышался таинственно синий гребень гор.

На пыльном носке своего ботинка Гэнси нарисовал дугу обещанной сверхъестественной энергетической линии, которая привела его сюда. Когда горный бриз устремился к его ушам, он походил на беззвучный крик, не на шепот, а на громкий плач, звучащий где-то далеко, чтобы его слышать.

Дело в том, что Генриетта была похожа на место, где волшебство случается. Долина, казалось, шептала тайны. Было легче верить, что они не выдадут себя Гэнси, чем в то, что их не существует.

Пожалуйста, только скажи мне, где ты.

Его сердце изнывало от этого желания, страдало не менее болезненно из-за того, что трудно объяснить.

БМВ Ронана Линча с носом акулы, остановившаяся позади Камаро, его обычно глянцевая темно-серая поверхность покрылась зеленой пыльцой. Гэнси ощутил басы в ногах за момент до того, как разобрал мелодию. Когда он встал, Ронан только открыл дверь. На пассажирском сидении был Адам Периш, третий член их четверки ближайших друзей. Узел галстука Адама располагался аккуратно над воротником его свитера. Одна худая рука прижимала тонкий телефон Ронана крепко к его уху.

Через открытую дверь автомобиля Адам и Гэнси обменялись краткими взглядами. Сошедшиеся брови Адама спрашивали: «Ты нашел что-нибудь?» И широко раскрытые глаза Гэнси ответили: «Это ты мне скажи».

Адам, теперь хмурясь, нажал на кнопку громкости на стерео и сказал что-то в телефон.

Ронан захлопнул дверцу — он хлопал всем — прежде чем направиться к багажнику и сказал,

— Мой долбанный брат хочет, чтобы мы встретились с ним сегодня у Нино. С Эшли.

— Это тот, кто на телефоне? — спросил Гэнси. — Кто такая Эшли?

Ронан приподнял бензин из багажника, прилагая небольшие усилия, чтобы канистра не касалась его одежды. Как и Гэнси, он был одет в униформу Аглионбая, но, как всегда, он выглядел в ней эдаким парнем с сомнительной репутацией, насколько это вообще возможно. Его галстук был завязан способом, который лучше всего можно было бы описать словом «оскорбительный», подолы его рубашки торчали из-под свитера. Его улыбка была тонкой и жесткой. И если его БМВ был похож на акулу, то этому она явно научилась у него.

— Младшая Деклан. Предполагается, что для неё мы эдакие милашки.

Гэнси возмущала необходимость играть в любезность со старшим братом Ронана, старшеклассником в Аглионбае. Но он понимал, почему они должны это делать. Со свободой в семье Линч всё было очень непросто, и ключи от неё сейчас были в руках Деклан.

Ронан обменял канистру с бензином на цифровой диктофон.

— Он хочет сделать это сегодня, потому что знает, что у меня занятия.

Крышка топливного бака Камаро была расположена за пружинным номерным знаком, и Ронан в тишине наблюдал, как Гэнси одновременно боролся с крышкой, канистрой и номерным знаком.

— Ты мог бы сделать это, — сказал ему Гэнси. — Так как тебе ж всё равно плевать, изгадишь ты свою рубашку или нет.

Нисколько не сочувствующий Ронан поцарапал старую коричневую болячку под пятью завязанными на узел кожаными полосками, которые он носил на запястье. На прошлой неделе он и Адам по очереди тащили друг друга на тележке, прикрепляющейся позади БМВ, и у обоих все еще имелись отметины, которыми можно было бы похвастаться.

— Спроси меня, нашел ли я что-нибудь, — проговорил Гэнси.

Вздохнув, Ронан махнул диктофоном в сторону Гэнси.

— Ты нашел что-нибудь?

Ронан не выглядел заинтересованным, но это была часть фишки Ронана Линча. Невозможно было сказать, наверняка насколько ему было не пофиг.

Топливо медленно впивалось в дорогие летние брюки Гэнси, вторая пара, которые он испортил за месяц. Не то чтобы он был небрежным — как снова и снова говорил ему Адам: «Вещи стоят денег, Гэнси» — просто он, казалось, не осознавал последствий своих действий, пока не становилось слишком поздно.

— Кое-что. Я записал почти четыре часа аудио, и там кое-что есть. Но я не знаю, что это означает. — Он жестом показал на диктофон. — Перемотай.

Повернувшись, чтобы отвести взгляд от автомагистрали, Ронан нажал «Play». Момент была просто тишина, нарушаемая лишь леденящими трелями сверчков. А затем, голос Гэнси:

— Гэнси, — произнес он.

Последовала длительная пауза. Гэнси медленно тер пальцем хромированный бампер Камаро. Было все еще странно слышать себя на записи, не помня, как произносил эти слова.

Потом, как будто издалека, женский голос, слова, которые трудно разобрать:

— Это все?

Глаза Ронана с осторожностью метнулись к Гэнси.

Гэнси указал ему пальцем ждать. Голоса, бормочущие тише, чем прежде, шипели из диктофона, ничего ясного, кроме интонации: вопросы и ответы. И затем его бесплотный голос произнес из диктофона снова:

— Это все, что есть.

Ронан бросил взгляд на Гэнси, стоящего рядом с автомобилем, делая то, что Гэнси считал дыханием курильщика: долгий вдох через расширенные ноздри и медленный выдох через раскрытые губы.

Ронан не курил. Он предпочитал похмелье.

Он остановил запись и сказал:

— Ты капаешь бензином на брюки, старик.

— Ты не хочешь спросить меня, что происходило, когда я записывал это?

Ронан не спросил. Он просто продолжал смотреть на Гэнси, что означало то же самое.

— Ничего не происходило. Вот что. Я смотрел на парковку, полную насекомых, которые должны были все подохнуть от такого холода и больше ничего.

Гэнси на самом деле не был уверен, что поймает что-нибудь на стоянке, даже если он оказался в правильном месте. Согласно охотникам за энергией земли, с которыми он говорил, энергетическая линия иногда передавала голоса по всей своей длине, бросая звуки на сотни миль и десятки лет от момента, когда они впервые были услышаны. Своего рода аудио спиритический сеанс, непредсказуемая радио передача, где почти все на энергетической линии могло быть передатчиком: диктофон, стерео, пара хорошо настроенных человеческих ушей. Испытывая недостаток в экстрасенсорных способностях, Гэнси взял с собой диктофон, потому как шумы часто были слышны только при повторном прослушивании. Странностью были не посторонние голоса. Странностью был голос самого Гэнси: он был совершенно уверен, что он не был духом.

— Я ничего не говорил, Ронан. Всю ночь напролет, я ничего не говорил. Тогда, как мой голос оказался на диктофоне?

— Как ты узнал, что там было?

— Я слушал то, что я записал, пока ехал обратно. Ничего, ничего, ничего, а затем мой голос. Затем, Свинья остановилась.

— Совпадение? — спросил Ронан. — Думаю, нет.

Предполагалось, это прозвучит саркастически. Гэнси говорил «Я не верю в совпадения» так часто, что больше не надо было.

Гэнси спросил:

— Ну, и что думаешь?

— Святой Грааль, наконец-то, — Ронан ответил слишком язвительно, чтобы его можно было воспринять вообще всерьез.

Но факт был таков: Гэнси провел последние четыре года, работая над самыми обрывками доказательств, и едва слышный голос был стимулом, в котором он нуждался. Восемнадцать месяцев в Генриетте он использовал некоторые сомнительные остатки от всего, чтобы искать энергетическую линию — идеально прямой путь сверхъестественной энергии, который соединял места обитания духов, и ускользающая гробница, как он надеялся, лежала на ее пути. Это был профессиональный риск поиска невидимой энергетической линии. Она была… ну, невидимой.

Возможно, гипотетически, но Гэнси отказался рассматривать эту точку зрения. За семнадцать лет жизни он уже нашел десятки вещей, которые люди и не предполагали бы найти, и он намеревался добавить энергетическую линию, гробницу и захоронения королевских особ к этому списку.

Хранитель музея в Нью-Мехико однажды сказал Гэнси:

— Сынок, у тебя есть необъяснимая ловкость, чтобы отыскать странности.

Удивленный римский историк прокомментировал:

— Ты смотришь под камни, которые никто другой и не думал поднять и отшлифовать.

А очень старый британский профессор добавил:

— Мир выворачивает свои карманы для тебя, парень.

Ключ, который нашел Гэнси, был тем, что заставило поверить, что они существуют, что заставило осознать, что они были частью чего-то большего. Некоторые секреты отдавали себя лишь тем, кто их достоин.

Гэнси примерно так смотрел на это всё: если у тебя есть особое чутьё в поисках чего-нибудь интересного, это значит, что вы задолжали миру в поиске его истинного облика.

— Эй, это же Велк[1]? — спросил Ронан.

Автомобиль сильно сбросил скорость, когда проезжал мимо них, давая им полное представление кем же был любопытный водитель. Гэнси был вынужден согласиться, что водитель был очень похож на их обидчивого преподавателя латыни, выпускника Аглионбая, обладателя неудачного имени Баррингтон Велк. У Гэнси, в связи со своим официальным титулом Ричард «Дик»[2] Кэмпбелл Гэнси III, был иммунитет к подобным шикарным именам, но даже он был вынужден признать, что назвать ребенка Баррингтон при такой-то фамилии было уже чересчур.

— Эй, а как на счет, притормозить и помочь? — рявкнул Ронан вслед машине. — Эй, коротышка. Ну что? Кинул тебя Деклан?

Последняя часть была адресована Адаму, когда тот выбрался из БМВ всё еще с телефоном Ронана в руке. Он протянул сотовый Ронану, который с презрительным выражением на лице, покачал головой. Ронан презирал все сотовые, включая свой собственный.

— Он появиться к пяти вечера, — сказал Адам.

В отличие от Ронана, школьный свитер Адама был взят с рук, но он с особой тщательностью следил, не дай Бог, его испачкать или испортить. Он был тощим и высоким, с неровно стриженными тусклыми волосами, и с загорелым лицом. И сам он выглядел, словно на фотографии с эффектом сепии[3].

— Восторг, — ответил Гэнси. — Вы же там будете, да?

— Я приглашен? — порой Адам мог быть чрезмерно вежливым.

В особенности, когда он не был в чем-то уверен, то у него более четко проявлялся южный акцент, вот как сейчас.

Адам сроду не нуждался ни в каком приглашении. Просто они с Ронаном вечно из-за всего препирались. Что неудивительно. Если бы Ронану понадобилось, он бы и за страховку мог начать потасовку.

— Не идиотничай, — ответил Гэнси, и любезно принял пакетик в жирных пятнах из забегаловки с быстрым питанием, предложенный Адамом. — Спасибо.

— Ронан покупал, — сказал Адам.

Когда дело касалось денег, то Адам не мешкая, тут же назначал кредитора или виноватого.

Гэнси посмотрел на Ронана, который устроился возле Камаро, рассеянно покусывая один из кожаных ремешков на своем запястье. Гэнси сказал:

— Скажи мне, что в бургере нет никакого соуса.

Выпуская ремешок из зубов, Ронан сказал с издевкой,

— Кушай на здоровье.

— И без маринада, — добавил Адам, присев за машиной.

Он не только принес две небольшие емкости присадки к топливу, но так же тряпку, чтобы поместить её между бензином и брюками цвета хаки. У него весь этот процесс был в порядке вещей.

Как бы Адам не старался скрыть своих корней, они, так или иначе, проявлялись в незначительных деталях или жестах.

Теперь Гэнси улыбнулся, внутри его тело начало разливаться тепло.

— Итак, мистер Периш, настало время короткого теста. Три вещи, которые появляются в непосредственной близости от силовых линий?

— Черные псы, — ответил снисходительно Адам. — Демоническое присутствие.

— Толпы Камаро, — встрял Ронан.

Гэнси продолжил говорить, не обращая внимания на Ронана.

— И призраки. Ронана может предъявить доказательство, если хочешь.

И вот, они все втроем, стояли под солнцем, этим поздним утром, когда Адам вновь закрутил на место крышку топливного бака, а Ронан перемотал запись на диктофоне. Высоко-высоко над горами далеко отсюда пронзительно закричал ястреб. Ронан вновь нажал PLAY и они прослушали, как Гэнси произнес свое имя. Адам, слушая, слегка нахмурился. А от теплого дня его щеки раскраснелись.

Так могло быть в любое утро в последние полтора года. Ронан с Адамом наплели бы чего-нибудь к концу дня, и учителя бы простили ему пропущенные занятия, а потом он, Адам, Ронан и Ноа отправились бы за пиццей, четверо против Деклана.

Адам сказал,

— Гэнси, попробуй завести тачку.

Оставив дверцу открытой, Гэнси плюхнулся на переднее сидение. На заднем плане Ронан снова проигрывал запись. По некоторым причинам, голоса заставляли волосы на его руках вставать дыбом. Что-то внутри говорило, что эта бессознательная речь означает начало чего-то другого, хотя он пока не знал чего именно.

— Давай, Свинья! — рычал Ронан.

Кто-то обложил их гудком, пока они пыхтя выруливали на шоссе.

Гэнси повернул ключ зажигания. Двигатель сделал один оборот, замолчал на мгновение… а затем оглушительно зарычал. Камаро жил в борьбе еще один день. Даже радио работало, играя песню Стиви Никса, которая для Гэнси всегда была про однокрылого голубя. Он закинул в рот одну картофелину фри, которые для него купили. Она была холодной.

Адам наклонился в автомобиль.

— Мы будем следовать за тобой в школу. Назад ты доедешь, но машина еще не починена, — сказал он. — Что-то с ней еще не так.

— Отлично, — ответил Гэнси громко, чтобы его было слышно поверх двигателя. На заднем фоне БМВ закачала почти неслышные басы, поскольку Ронан растворял то, что осталось от его сердца в электронных петлях. — Итак, предложения?

Залезая в карман, Адам достал обрывок бумаги и протянул ему.

— Что это? — Гэнси изучал неразборчивый почерк Адама. Его письма всегда выглядели так, как будто убегали от чего-то. — Номер медиума?

— Если ты ничего не выяснил прошлой ночью, это будет следующим шагом. Теперь у тебя есть о чем спросить их.

Гэнси раздумывал. Экстрасенсы были склонны говорить ему о прибывающих деньгах и том, что он предназначен для великих дел. Первое, он знал, всегда было правдой, а второе, он боялся, могло бы ей быть. Но возможно, с этой новой подсказкой, у нового экстрасенса будет что еще ему сказать.

— Хорошо, — согласился он. — Так, о чем мне спрашивать их?

Адам протянул ему цифровой диктофон. Он задумчиво раз-другой стукнул по крыше Камаро.

— Ну, это же кажется очевидным, — ответил он. — Мы выясним, кто говорит на этой записи твоим голосом.

3

Утро на Фокс Вей 300 обычно было полным страха и толкотни. Локти по бокам очереди в ванную, и люди, хватающие чайные пакетики, чтобы опустить их в чашки, несмотря на то, что пакетики были уже там. Блу готовилась к школе, а некоторые из более производительных (и менее интуитивных) тетей готовились к работе. Тост сгорел, каша не доварилась, дверь холодильника постоянно была открыта. Звенели ключи от выбираемых второпях автомобилей.

Где-то во время завтрака зазвонил бы телефон и Мора бы сказала:

— Это вселенная взывает к вам двоим по очереди, Орла, — или что-то типа этого. И Джими или Орла, или одна из других родственниц или друзей подрались бы по поводу того, кто наверху снимет трубку. Два года назад кузина Блу, Орла, решила, что экстрасенсорные способности по телефону могли бы приносить прибыль, и после некоторых коротких стычек с Морой по поводу публичного имиджа, Орла победила. «Победа» подразумевала, что Орла ждала, пока Мора была на конференции на выходных, и провела выделенную телефонную линию. Звонки начинались где-то с семи утра, и иногда доллар в минуту не стоил того.

Утро было спортивным. Блу нравилось думать, что вот в этом она лучшая.

Но в день после наблюдения церкви Блу не пришлось волноваться о битве за ванную или попытке собрать пакет с ланчем, в то время как Орла уронила тост маслом вниз. Когда она проснулась, ее обычно яркая утром комната была окутана полумраком дня. В комнате рядом, Орла говорила по телефону со своим парнем или с одним из клиентов горячей линии. У Орлы был сложно определить разницу между этими двумя видами звонков. Но и то, и другое намекнуло Блу, что она примет душ позже.

Блу заняла ванную, так никем и не оспоренную, где большую часть своего внимания уделила прическе. Ее волосы были коротко подстрижены, но оставались достаточно длинными, чтобы их можно было убрать назад, и достаточно короткими, чтобы требовались заколки для того, чтобы все получилось более или менее удачно. В итоге: колючий, неровный конский хвост, весь в «петухах» и вдобавок, голова усеяна несочетающимися заколками. Вся её прическа выглядела эксцентрично и неопрятно. Блу упорно трудилась, чтобы получилось именно так.

— Мам, — позвала она, спрыгнув с изогнутой лестницы.

Мора стояла у кухонного стола, беспорядочно смешивая какие-то сорта скрюченного чая. Пахло отвратительно.

Мать не обернулась. Рядом с ней на столе лежали зеленые, океанические смеси скрюченных трав.

— Ты не должна всюду бегать.

— Ты же бегаешь, — парировала Блу. — Почему ты не разбудила меня в школу?

— Я будила, — сказала Мора, — дважды. — А затем себе: — Черт.

Из-за стола Нив спокойным голосом произнесла:

— Тебе требуется моя помощь, Мора?

Она сидела за столом с чашкой чая, выглядя пухленьким ангелочком, как и всегда, никаких следов бессонной ночи. Нив пристально смотрела на Блу, которая старалась избегать зрительного контакта.

— Я совершенно точно способна изготовить этот чертов чай для медитации, спасибо, — ответила Мора. А для Блу она добавила: — Я сказала в школе, что у тебя был грипп. Я подчеркнула, что тебя рвало. Поэтому не забудь завтра выглядеть чахленькой.

Блу потерла ладонями глаза. Она никогда не пропускала занятий в день после наблюдения у церкви. Была сонной, возможно, но никогда не прогуливала занятий.

— Это потому что я видела его? — спросила она Нив, опуская руки.

Так хотелось не помнить того парня так отчетливо. Или, скорее, его образ, его руку, вытянутую на земле. Она желала бы не видеть этого.

— Из-за этого я спала так долго?

— Это потому что ты позволила пятнадцати духам пройти сквозь твое тело, пока ты болтала с мертвым парнишкой, — ответила Мора прежде, чем смогла заговорить Нив. — По крайней мере, из того, что я слышала. Боже, эти листья и впрямь должны так пахнуть?

Блу повернулась к Нив, которая продолжала оптимистично потягивать чай.

— Это правда? Это потому, что духи прошли сквозь меня?

— Ты позволила им вытянуть из себя энергию, — невозмутимо ответила Нив. — У тебя ее довольно много, но не настолько.

У Блу мелькнули две внезапные мысли. Первая: «У меня довольно много энергии?» И вторая: «Кажется, я раздражена». Не то, чтобы она специально позволила духам вытягивать свою силу.

— Ты должна научить ее защищаться, — обратилась Нив к Море.

— Я обучала ее кое-каким вещам. Я не совсем никудышная мать, — сказала Мора, вручая Блу чашку чая.

Вмешалась Блу:

— Я это пробовать не буду. Пахнет отвратительно.

Она достала стаканчик йогурта из холодильника. А затем, из солидарности с матерью, обратилась к Нив,

— Мне раньше не приходилось защищаться при наблюдении у церкви.

Нив призадумалась,

— Поразительно. Ты настолько усиливаешь энергетические поля, и я удивлена, что они не нашли тебя даже здесь.

— О, стойте, — с раздражением вмешалась Мора, — нет ничего пугающего в мертвых людях.

Блу все еще видела призрачную позу Гэнси, расстроенную и озадаченную. Она сказала:

— Мам, эти духи у церкви… Ты можешь как-то предотвратить их смерти? Предупредить их?

Тут раздался звонок. Он пронзительно зазвенел дважды и не остановился, что означало, что Орла все еще на линии с другим клиентом.

— Черт, Орла! — заворчала Мора, хотя Орлы рядом не было, чтобы услышать её недовольство.

— Я возьму, — сказала Нив.

— Ох, но… — Мора не закончила то, что собиралась сказать.

Блу задалась вопросом, думала ли она о том, что Нив обычно работает больше, чем за доллар в минуту.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — обратилась мать к ней после того, как Нив покинула кухню. — Большинство из них умирает от сердечных приступов, от рака, от других вещей, с которыми нельзя помочь. Тот парень умрет.

У Блу появилось ощущение странной скорби, которое уже возникало раньше.

— Не думаю, что парни из Аглионбая умирают от сердечных приступов. Для чего ты тогда так беспокоишься, рассказывая это клиентам?

— Для того чтобы они могли привести в порядок свои дела и сделать все, что хотят, до смерти.

Мать повернулась, одарив Блу очень знающим взглядом. Она выглядела так внушительно, как только может кто-либо, стоя босиком в джинсах, с чашкой воняющего перегноем чая.

— Я не собираюсь останавливать тебя от попыток предупредить его, Блу. Но тебе нужно знать, что он не собирается верить тебе, даже если ты найдешь его, и это, вероятно, не спасет его, даже если он узнает. Ты можешь не позволить ему сотворить какую-нибудь глупость. Или можешь разрушить последние несколько месяцев его жизни.

— Ты Полианна[4], — огрызнулась Блу.

Но она понимала, что Мора была права, по крайней мере, в отношении первой части. Почти все, кто приходил на ум, считали, что ее мать устраивала им светские развлечения. Что Блу думала, она будет делать: выследит студента Аглионбая, постучит в окно его крутейшей тачки, Лэнд Ровера или Лексуса, и попросит его проверить тормоза или обновить полис страхования жизни?

— Возможно, я в любом случае не могу помешать тебе познакомиться с ним, — вздохнула Мора. — Я имею в виду, если Нив права относительно того, почему ты его видела, то тебе суждено его встретить.

— Суждено, — повторила Блу, сердито глядя на мать, — это очень весомое слово, чтобы бросаться им за завтраком.

— Остальные, — сказала Мора, — позавтракали очень давно.

Лестница скрипнула, вернулась Нив.

— Ошиблись номером, — объяснила она своим без эмоциональным голосом. — Такое часто бывает?

— Наш отличается на одну цифру от номера компании мужского эскорта, — ответила Мора.

— Ах, — сказала Нив, — это все объясняет. Блу, — добавила она, когда снова села за стол, — если хочешь, я могу попытаться посмотреть, что его убьет.

Это быстро привлекло внимание Моры и Блу.

— Хочу, — выдохнула Блу.

Мора хотела было ответить, но затем просто сжала губы.

Нив поинтересовалась:

— У нас есть виноградный сок?

Озадаченная, Блу подошла к холодильнику и достала кувшин.

— Клюквенно-виноградный?

— Сработает и такой.

Прибывая всё еще в смятении, Мора дотянулась до шкафа и достала оттуда темно-синюю салатницу. Она поставила ее напротив Нив. Не слишком аккуратно.

— Я не буду нести ответственность за все, что ты видишь, — произнесла она.

Блу уточнила:

— Что? Что это должно означать?

Никто не ответил.

С мягкой улыбкой на лице Нив вылила сок в чашу до краев. Мора выключила свет. Снаружи вдруг стало ярко по сравнению с тусклой кухней. По-апрельски свежие деревья прижимались к окнам как раз в той части дома, где она завтракала, зеленый листик на зеленом листике на стекле. И Блу внезапно осознала, что деревья вокруг приобрели некий смысл: как будто находишься посреди леса.

— Если собираешься смотреть, пожалуйста, будь тихой, — поправила Нив, не глядя ни на кого конкретно.

Блу выдвинула стул и села. Мора облокотилась на стойку и скрестила руки на груди. Редко можно было увидеть Мору расстроенной и не сделать с этим хоть что-нибудь.

Нив попросила:

— Повтори, как его имя?

— Он только сказал «Гэнси».

Она засмущалась, произнося его имя. Каким-то образом сама мысль, что она приложит руку к его жизни или смерти, сделала его символическое присутствие на этой кухне ее ответственностью.

— И этого достаточно.

Нив наклонилась над салатницей. Ее темное отражение медленно двигалось в чаше. Блу все думала над тем, что сказала мама:

«Я не буду нести ответственность за все, что ты видишь».

От этого казалось, что все, чем они занимались, наполнялось каким-то особенным смыслом. Дальше от хитрости природы и ближе к религии.

Наконец, Нив забормотала. И хоть Блу и не могла расслышать значение бессловесных звуков, Мора выглядела торжествующей.

— Ну, — сказала Нив, — вот оно.

Она сказала это будто «Вот оно», и Блу сразу поняла, чем это обернулось.

— Что ты увидела? — уточнила Блу. — Как он умер?

Нив не сводила глаз с Моры. Она задает той вопрос, но каким-то образом, в то же самое время она озвучивает ответ.

— Я видела его. А затем он исчез. Растворился. В абсолютное ничто.

Мора повернула в воздухе свои руки. Блу очень хорошо был знаком этот жест. Её мать пользовалась им, вместо того, чтобы приводить множество аргументов, говорящих, что она была права. Только на этот раз то, что она была права, ознаменовалась разглядыванием чаши, заполненной клюквенно-виноградным соком, и Блу понятия не имела, что всё это значит.

Нив произнесла,

— Вот буквально только что он был здесь, а в следующие мгновение, его будто и не существовало вовсе.

— Бывает, — сказала Мора. — Здесь в Генриетте. Есть у нас такое место, или места, которые я не могу видеть. А бывает, в другой раз, что я их вижу, — тут она даже не взглянула на Блу, да так, что Блу заметила, что мать очень старается не смотреть на свою дочь, — такое, чего никак не ожидаю увидеть.

Теперь Блу припомнила то бесчисленное количество раз, сколько её мать настаивала, что они непременно должны остаться в Генриетте, даже, несмотря на то, что жить здесь становилось недешево, даже, когда появлялись возможности переехать в другой город.

Как-то раз Блу перехватила электронную почту на компе своей матери; одно письмо было от клиента-мужчины Моры, который просто-таки умолял Мору привезти Блу «и всё остальное, без чего ты не можешь прожить» в его дом в Балтиморе. В своем ответе ему, Мора обоснованно возразила, что для переезда нет никаких возможностей. И на то есть много причин, главная из которых, она никогда не покинет Генриетту и последняя, откуда ей знать, может он серийный убийца. В ответ на он прислал только грустный смайлик. Блу всегда гадала, что с ним сталось.

— Я бы хотела узнать, что ты увидела, — сказала Блу. — Что это за «ничто»?

Нив ответила,

— Я проследила за парнишкой, которого мы видели прошлой ночью, к моменту его смерти. Я чувствовала, что это где-то недалеко. События шли в хронологическом порядке, но потом он куда-то делся, исчез. И я не смогла больше ничего увидеть. Ума не приложу, как это объяснить. Кажется, дело во мне.

— Нет, дело не в тебе, — успокоила её Мора.

Когда мать увидела, что Блу всё еще смотрит недоуменно, она объяснила,

— Это сродни с телевизором, который не показывает картинки, но ты знаешь наверняка, что изображение там точно есть. Вот на что это похоже. Хотя, прежде мне не доводилось видеть, чтобы кто-то попадал в такое место, которое мне не видно.

— Итак, он вошел в невидимое для нас место. — Нив отпихнула от себя чашу. — Ты сказала, что это не все. Будет что еще мне показать?

Мора ответила.

— Каналы, которых нет в основной сетке вещания.

Нив всего раз хлопнула своими красивыми пальцами по столу, а затем сказала:

— Ты мне об этом раньше не говорила.

— Это не казалось важным, — возразила Мора.

— Место, где молодые люди могут просто исчезнуть, кажется важным. Умения твоей дочери кажутся довольно важными.

Нив устремила свой вечно пристальный взгляд на Мору, которая оттолкнулась от стола и отвернулась.

— Мне надо работать после обеда, — наконец, сказала Блу, когда поняла, что спор сошел на нет.

Отражение листьев снаружи медленно покачивалось в салатнице, ощущение леса вокруг все еще присутствовало, но сам «лес» стал угрюмее.

— Ты, правда, собираешься работать в этом? — поинтересовалась Мора.

Блу посмотрела на свою одежду. Девушка была одета многослойно, в несколько тонких рубашек, одну из которых она видоизменила своим обычным излюбленным методом, изрезав снизу на мелкие полоски.

— А что не так?

Мора пожала плечами.

— Ничего. Я всегда хотела эксцентричную дочь. Просто никогда не понимала, насколько здорово осуществились мои губительные намерения. До скольки ты работаешь?

— До семи. Ну, может, позже. Сиалина, как предполагается, работает до семи тридцати, но она говорила всю неделю, что ее брат достал билеты на Вечер, и если бы кто-нибудь подменил ее в последние полчаса…

— Ты могла бы сказать «нет». Что за Вечер? Не тот ли, где все девочки погибают с топорами?

— Он самый.

Как только Блу доела йогурт, она бросила быстрый взгляд на Нив, которая все еще хмурилась на миску с соком, отодвинув ее на расстояние вытянутой руки.

— Ладно, я ушла.

Она задвинула за собой стул. Мора хранила молчание тем способом, который был громче всяких слов. Блу, не торопясь, бросила стаканчик из-под йогурта в мусор, положила ложку в раковину рядом с матерью и повернулась, чтобы подняться за обувью наверх.

— Блу, — наконец, произнесла, Мора. — Я же не должна тебе лишний раз напоминать, чтобы ты ни кого не целовала, ведь так?

4

Адам Периш был другом Гэнси вот уже восемнадцать месяцев, и он знал, что определенные вещи пришли с этой дружбой. А именно, вера в сверхъестественное, терпимое отношение Гэнси к довольно проблемным взаимоотношениях между ним и деньгами, и сосуществование с другими друзьями Гэнси. Первые два пункта были проблематичными только тогда, когда они отнимали время у Аглионбай, а последний пункт был проблемой только тогда, когда рядом оказывался Ронан Линч.

Гэнси как-то сказал Адаму, что он боялся большинства людей, которые не знают, как обращаться с Ронаном. Что тот подразумевал под этим — он переживал, что в один прекрасный день, кто-то втрескается в Ронана по самые уши и прирежет себя?

Порой Адам гадал, что если Ронан был тем Ронаном, еще до того, как умер Линч, брат отца. Но тогда его знал только Гэнси. Ну, Гэнси да Деклан, но Деклан, похоже, не в состоянии сейчас справиться со своим братом — и именно поэтому он был очень осторожен с графиком своих посещений, пока Ронан был на занятиях.

Снаружи Монмут 1136, на втором этаже, Адам ждал, пока усядутся Деклан со своей девушкой. Его девушка, в трепещущем белом шелке напоминала Брианну или Кайли, или как там звали прошлую подружку Деклана. Все они были блондинками, с длинными волосами до плеч и бровями цвета деклановой темной кожаной обуви. На Деклане был приличный костюм старшекурсника политической интернатуры, в котором тот выглядел на тридцать. Адам задумался, будет ли он выглядеть также официально в костюме, или его детскость сыграет с ним злую шутку и он будет нелеп.

— Спасибо, что встретился с нами, — сказал Деклан.

— Да без проблем, — ответил Адам.

На самом деле причина, по которой он согласился уйти из Аглионбая с Декланом и его подругой, не имела ничего общего с добротой, а скорее из-за мучительного предчувствия. В последнее время Адам чувствовал, что кто-то будто… наблюдал за их поисками энергетической линии. Он не был уверен в том, как сформулировать свои ощущения. Пристальный взгляд, пойманный угловым зрением, несколько стертых следов от ботинок перед дверью, которые явно не принадлежали никому из парней, библиотекарь, сообщающий ему, что загадочный текст интересовал кого-то уже сразу после того, как он вернул его. Адам не хотел беспокоить Гэнси, пока не было точной уверенности. Казалось, на Гэнси и так давления достаточно.

Не то чтобы Адам подозревал, что Деклан шпионил за ними. Адам знал, что он шпионил, но верил, что все связанно с Ронаном, а не с энергетической линией. Все же не помешало бы немного понаблюдать.

В данный момент подруга украдкой оглядывалась вокруг, но это скорее было заметно, чем скрыто. Монмут 1136 выглядел скудным заводом, разграбленным и с плохой репутацией, заросшим травой почти на этаж. Подсказка в оригинальном предназначении здания была написана с его восточной стороны: ФАБРИКА МОНМАУТ. Но, несмотря на все поиски, ни Гэнси, ни Адам так и не смогли выяснить, что же производил Монмут. Что-то, что требовало потолков высотой более семи с половиной метров и огромных открытых пространств; что-то, что оставляло влажные следы и полукруглые ложбинки в кирпичных стенах. Что-то, в чем мир больше не нуждался.

Поднявшись на второй этаж, Деклан пошептал все эти сведения на ухо подруги, и та нервно захихикала, как будто это был секрет. Адам заметил, как губа Деклана коснулась мочки уха его девушки, пока он с ней говорил, и тут же отвел взгляд, так как Деклан понял глаза.

Адам был хорош в наблюдении без палева. Только Гэнси удавалось поймать его за этим занятием.

Подруга указала на разбитое окно немного ниже, Деклан проследил за ее взглядом в темноту, сердито усмехнувшись, что Гэнси и Ронан ушли делать пончики. Выражение лица Деклана ожесточилось, даже если бы все это было дело рук Гэнси, он бы во всем обвинил Ронана.

Адам уже стучал, но постучал снова. Один длинный, два коротких — его сигнал.

— У нас там беспорядок, — извинился он.

Это было сказано больше для подруги Деклана, чем для него самого, потому как он отлично знал, в каком состоянии квартира. Адам подозревал, что Деклан каким-то образом находил беспорядок очаровательным для посторонних. Если нужно было, то Деклан тут же становился расчетливым. Его целью было заполучить добродетель Эшли, и каждый шаг, что он сегодня планировал совершить, подразумевал именно это, даже эта краткая остановка на Фабрике Монмут.

По-прежнему не было ответа.

— Может мне стоит позвонить? — спросил Деклан.

Адам попробовал дернуть ручку, но оказалось заперто, тогда он взломал дверь при помощи колена, немного сняв ее с петель. Дверь распахнулась. Подруга издала одобряющий звук, но успех взлома больше можно было отнести к недостаткам двери, чем к силе Адама.

Они зашли в квартиру, и подруга задрала голову выше, выше, выше. Над ними влетал высокий потолок, который поддерживали металлические балки. Придуманная квартира Гэнси была лабораторией мечтателя. Перед ними раскинулся весь второй этаж на тысячи квадратных метров. Две стены были сделаны из старых окон: дюжины тонких, исцарапанных стекол, за исключением нескольких чистых, которые заменил Гэнси. А две другие стены были покрыты картами: горы Вирджинии, Уэльса, Европы. Линии, проведенные маркером, дугами пересекали каждую из них. На полу стоял телескоп, направленный в небо на запад, в его ногах лежала груда загадочной электроники, предназначавшейся для измерения магнитной активности.

И повсюду, повсюду лежали книги. Неубранные груды интеллектуальных, но провальных попыток, воспроизвести ученые труды. Некоторые из книг были не на английском. Другие были словарями тех книг, которые были на иностранных языках. Было и несколько каталогов купальных костюмов с иллюстрациями.

Адам почувствовал знакомую острую боль. Не ревность, нет, просто некое болезненное ощущение. Когда-нибудь у него будет достаточно денег, чтобы приобрести подобное этому, своё личное пространство. Место, которое выглядело бы снаружи так, каким Адам ощущал себя изнутри.

Внутренний голос Адама поинтересовался у него самого, будет ли он когда-нибудь выглядеть внутри так же грандиозно, или это было то, с чем нужно было родиться. Гэнси был тем, кем он был, потому что жил с деньгами с самого раннего детства, словно гениальный виртуоз клавишник, которого посадили за фортепьяно и тот сел именно так, как присуще только ему. Адам опоздал, он самозванец, все еще спотыкающийся о свой генриеттовский акцент и хранящий свою мелочёвку в коробке из-под хлопьев под кроватью.

Рядом с Декланом подруга держала руки у груди в бессознательной реакции на мужскую наготу. В данном случае, нагота была не тела: постель Гэнси, только два матраца на скудном, кое-как сделанном, металлическом каркасе, убого стоящем в центре комнаты. Каким-то образом это было чем-то интимным при полном отсутствии личной жизни.

Сам Гэнси сидел за столом спиной к ним, вглядываясь в обращенное на восток окно и постукивая ручкой. Рядом с ним лежал толстый журнал, в страницы которого были вклеены заметки из книг и вписаны темными чернилами примечания. Адам временами поражался тому, насколько Гэнси оставался вне времени: то ли старик в молодом теле, то ли молодой парень с душою старика.

— Это мы, — сказал Адам.

Когда Гэнси не ответил, Адам двинул в сторону своего рассеянного друга. Подружка Деклана издавала различные звуки, все из которых начинались на букву «О».

Гэнси построил высотой по колено посреди комнаты макет города. В дело пошли коробки из-под хлопьев и различные контейнеры, раскрашенные, как дома — точная копия Генриетты. И трем гостям пришлось идти по направлению к столу по главному проспекту. Адам-то знал правду: эти здания были признаками бессонницы Гэнси. Каждая новая стена за каждую бессонную ночь.

Адам остановился как раз рядом с Гэнси. Вокруг него сильно пахло листьями мяты, которые тот рассеянно жевал.

Адам вынул наушник из правого уха Гэнси, и его друг вздрогнул.

Гэнси вскочил на ноги.

— Что за… Привет.

Как обычно, на Адама смотрел эдакий герой всех американских войн, замаскированный под взъерошенными каштановыми волосами, сощуренных летом карих глазах и прямым носом, любезно переданным ему по наследству англо-саксонцами. Все в нем намекало на доблесть, власть и крепкое рукопожатие.

Подруга Деклана так и уставилась на него.

Адам помнил, каким нашел его устрашающим при их первой встрече. Было два Гэнси: один, который жил в этом теле, и другой, который включался по утрам, когда он запихивал свой бумажник в задний карман летних брюк. Первый был беспокойным и страстным, без заметного для ушей Адама акцента. Второй изобиловал скрытой властью, он приветствовал людей с неясным, значительным акцентом денег старой Вирджинии. Для Адама было загадкой, почему он не мог видеть обе версии Гэнси одновременно.

— Не слышал, чтобы вы стучали, — без необходимости сказал Гэнси.

Он ударил кулаком по кулаку Адама. От Гэнси этот жест смотрелся одновременно очаровательно и настороженно, как фраза, позаимствованная из другого языка.

— Эшли, это Гэнси, — представил Деклан своим приятным, нейтральным голосом. Таким голосом сообщают о повреждениях, вызванных торнадо, и холодных фронтах. Рассказывают о побочных эффектах маленьких синих таблеток. Объясняют технику безопасности на Боинге 747, на котором сегодня совершаем полет.

И добавил:

— Дик Гэнси.

Если Гэнси и считал девушку Деклана расходным, легко заменяемым, ресурсом, то не показал этого. Он всего-навсего поправил немного холодным голосом:

— Как известно Деклану, Дик — это мой отец. Я же просто Гэнси.

Эшли выглядела больше потрясенной, нежели обрадованной.

— Дик?

— Семейное имя, — сказал Гэнси, с усталым видом человека, которому уже порядком поднадоела эта шутка. — Я стараюсь игнорировать его.

— Ты же из Аглионбая, верно? Это место просто крышу сносит. Почему бы тебе не жить на территории школы? — спросила Эшли.

— Потому что я владелец этого сарая, — ответил Гэнси. — Всё лучше, чем платить за общагу. Вы же не сможете продать общажную комнату, когда закончите с учебой. И куда эти деньги пойдут? Да в никуда.

Дик Гэнси III терпеть не мог говорить, как Дик Гэнси II, но прямо сейчас, он говорил именно так. Они оба могли успешно пустить в ход логику и разыграть эту карту, когда им хотелось.

— Боже милосердный, — отпустила замечание Эшли.

Она взглянула на Адама. Взгляд её долго на нём не задержался, но тот все же вспомнил про небольшую прореху на плече своего форменного свитера.

Не дергайся. Не трогай, оставь плечо в покое. Она даже не смотрит. Никто ничего не замечает.

Адам с усилием заставил себя расправить плечи и постарался выглядеть в школьной форме так же легко и небрежно, как это получалось у Гэнси с Ронаном.

— Эш, ты не поверишь, почему из всех мест, Гэнси выбрал именно это, — сказал Деклан. — Расскажи ей, Гэнси.

Гэнси не мог удержаться, чтобы поговорить о Глендовере. Никогда не мог. Это была его слабость. Он спросил.

— Как много тебе известно о Валлийских королях?

Эшли поджала губы, а пальцами пощипывала кожу у основания её шее.

— Ммм. Лёвелин[5]? Глендовер? Английские протестующие лорды?

Улыбка на лице Гэнси могла бы осветить угольные шахты. Адам не знал ни о Левелине, ни о Глендовере, когда впервые встретил Гэнси. Гэнси пришлось описывать, как Оуайне Глиндур — Оуен Глендовер (как звучит его имя не по-валлийски) боролся против англичан за Валлийскую свободу, а затем, когда взятие в плен было неизбежно, он исчез с острова и из истории.

Но Гэнси никогда не заморачивался пересказать историю. Он говорил о событиях так, будто они произошли буквально вот только что, щекотал нервы магическими знаками, сопровождающими рождение Глендовера, слухами о его умении быть невидимым, невозможными победами над огромными армиями и, наконец, таинственным спасением. Пока Гэнси говорил, Адам видел зеленые холмы Валлийских предгорий, широкую блестящую поверхность реки Ди, беспощадные северные горы, в которых исчез Глендовер. В историях Гэнси он никогда не умирал.

Слушая эту историю сейчас, Адам понял, что Глендовер был больше, чем историческая фигура для Гэнси. Он был таким, каким мечтал быть сам Гэнси: мудрым и храбрым, уверенным в своих действиях, прикоснувшимся к сверхъестественному, всеми уважаемым, пережившим свое наследие.

Гэнси, теперь полностью охваченный своим рассказом, снова очарованный его таинственностью, спросил у Эшли:

— Ты слышала легенды о спящих королях? Легенды о героях, таких как Левелин, Глендовер и Артур, которые на самом деле не умерли, а вместо это спят в гробницах в ожидании, когда их разбудят?

Эшли вяло моргнула, а затем сказала.

— Похоже на метафору.

Возможно, она была не такой уж и глупой, как они считали.

— Возможно, — ответил Гэнси.

Он сделал грандиозный жест в сторону карт на стене, покрытых энергетическими линиями, по которым, как он верил, путешествовал Глендовер. Сметая журнал позади него, он пронумеровал карты и страницы с примечаниями для примеров.

— Думаю, тело Глендовера было перевезено в Новый Свет. Точнее сюда. В Вирджинию. Я хочу найти, где он захоронен.

К облегчению Адама, Гэнси пропустил часть о том, что он верил в легенды, будто Глендовер все еще жив, даже столетия спустя. Он пропустил и упоминание о том, что веками спящий Глендовер якобы дарует милость тому, кто его разбудит. Еще он не рассказал, как его преследовала потребность найти этого давно потерянного короля. Он пропустил полуночные телефонные звонки Адаму, когда не мог заснуть из-за одержимости этим поиском. Микрокарты и музеи, газетные вырезки и металлодетекторы, часто пролетающие мимо мили и потертые словари иностранных языков.

И он пропустил часть про магию и энергетическую линию.

— Это сумасшествие, — сказала Эшли. Ее глаза замерли на журнале. — Почему ты думаешь, что он здесь?

Было два возможных варианта ответа. Первый был основан на простой истории и подходил для бесконечного общего потребления. Второй добавлял в уравнение элементы предсказаний и магию. Иногда, в некоторые хреновые дни, Адам верил первому варианту и только ему. Но быть другом Гэнси означало чаще надеяться на второй. Тут, к неудовольствию Адама, Ронан был не превзойдён: его вера в сверхъестественное объяснение была непоколебима. Убежденность Адама же была несовершенна.

Эшли, то ли потому что она была временной, то ли потому что ее считали скептиком, получила историческую версию. Своим лучшим профессорским голосом Гэнси объяснил немного о валлийских названиях местности, артефактах пятнадцатого столетия, найденных в земле Вирджинии, и историческом подтверждении раннего, до колумбийского, прибытия в Америку.

В середине лекции, Ноа — третий, затворнический житель Фабрики Монмут — появился из маленькой комнаты рядом с той, которая, как утверждал Ронан, была его спальней. Кровать Ноа делила крохотное пространство с каким-то таинственным оборудованием, Адам считал, это была своего рода печатная машинка.

Ноа, ступив дальше в комнату, не столько улыбался Эшли, сколько вытаращил глаза на нее. Он не очень-то был хорош в общении с новыми людьми.

— Это Ноа, — представил его Деклан.

Он произнес это таким тоном, который сразу подтвердил подозрения Адама: Фабрика Монмут и парни, что жили здесь, были туристической остановкой Деклана и Эшли, лишняя тема для беседы за поздним ужином.

Ноа протянул руку.

— Ой! У тебя холодная рука. — Эшли прижала пальцы к кофте, чтобы их согреть.

— Я был мертв семь лет, — сказал Ноа. — Они настолько теплые, насколько получилось.

Ноа, в отличие от его безупречной комнаты, всегда выглядел немного неопрятным. Было что-то неуместное в его одежде, его, в основном, зачесанных назад светлых волосах. Его небрежная униформа всегда заставляла Адама чувствовать себя хуже, чем он мог вытерпеть. Было трудно ощущать себя частью Аглионбая, стоя рядом с Гэнси, чья хрустящая-как-Джордж-Вашингтон белая рубашка с воротником стоила больше, чем велосипед Адама (любой, кто утверждал, что нельзя отличить рубашку, купленную в молле, от рубашки, сделанной талантливым итальянцем, никогда не видел последнюю), или даже с Ронаном, кто тратил девятьсот долларов на татуировку, только чтобы вывести брата из себя.

Эшли вынужденно захихикала, но была прервана открывшейся дверью спальни Ронана. На лице Деклана появилось такое выражение, будто туча закрыла солнце и всё, светило из-за неё больше никогда не выглянет.

Ронан и Деклан Линч были, бесспорно, братьями: с теми же темно-каштановыми волосами и острым носом, но Деклан был тверд, там, где Ронан был хрупок. Модная прическа Деклана и улыбка говорили: «Голосуйте за меня», в то время как короткая стрижка Ронана и тонкий рот предупреждал, что эта особь была ядовитой.

— Ронан, — заговорил Деклан. В телефонном разговоре с Адамом ранее он интересовался, когда Ронан будет недоступен. — Я думал, у тебя теннис.

— Был, — ответил тот.

Наступила минута молчания, за которую Деклан решал, что он хотел сказать, чтобы это услышала и Эшли, а чего ей не стоило бы слышать. А Ронан наслаждался эффектом, оказываемым на брата неудобной тишиной. Два старших брата Линч — а всего в Аглионбае их было трое — имели разногласия столько, сколько Адам их знал. В отличие от большей части мира, Гэнси предпочитал Ронана его старшему брату Деклану, и отношения натянулись. Адам подозревал, что предпочтение Гэнси заслужила искренность Ронана, даже если он был ужасен, ведь с Гэнси честность на все золота.

Деклан передержал паузу, и Ронан скрестил руки на груди.

— Перед тобой, Эшли, практически настоящий мужик. Тебя ожидает великолепная ночь с ним, а затем, завтра, великолепная ночь ожидает какую-нибудь другую девицу.

Где-то далеко, у них над головами, жужжали и бились в оконное стекло мухи. За Ронаном, его дверь, вся увешанная копией его штрафами за превышение скорости, мгновенно захлопнулась.

Рот Эшли не выдал очередного «О», так как расплылся в поперечном «D». И вот опять после слишком долгой паузы, Гэнси стукнул Ронана по руке.

— Он сожалеет, — сказал Гэнси.

Рот Эшли медленно закрылся. Она перевела взгляд с карты Уэльса на Ронана. Он верно выбрал оружие: горькая правда.

— Мой братец… — начал было Деклан, но не закончил фразу.

Ему просто нечего было еще добавить. Ронан и так проявил себя во всей красе, и уже всем всё доказал, что хотел. Поэтому Деклан сказал:

— Мы сейчас же уходим. Ронан, мне, кажется, ты должен пересмотреть своё…

Но он опять не закончил фразу, потому как не нашел подходящих слов. Его брат позаимствовал у него все броские эпитеты. Деклан поймал Эшли за руку, отвлекая девушку от рассматривания квартиры, и потащил её к двери.

— Деклан, — начал Гэнси.

— Даже не пытайся, как-то всё исправить, — предупредил Деклан.

Когда он уже вытащил Эшли на крошечную лестничную клетку, а потом и вниз по лестнице, Адам слышал, как Деклан уже начал ездить девушке по ушам:

— У него проблемы, я же тебе говорил, я старался так подгадать, чтобы его здесь не было. Он обнаружил отца, и у него все пошло кувырком. Давай пойдем и перекусим морепродуктами. Тебе не кажется, что мы и сами сегодня выглядим как омары? Да, так и выглядим.

В тот момент, когда дверь закрылась, Гэнси сказал,

— Ну ты даешь, Ронан.

Выражение лица Ронана, говорило о том, что он всё еще не успокоился и с удовольствием бы продолжил быть возмутителем спокойствия. В его кодексе чести не было места ни для измен, ни для случайных связей. Не то, чтобы он не мог их оправдать, он просто не мог их принять.

— Ну, так он же шлюха, только мужского пола. И это не твоя проблема, — сказал Гэнси.

Вообще-то, по мнению Адама, Ронан не был и проблемой Гэнси, но они уже выдвигали этот аргумент.

Одна из бровей Ронана приподнялась, острая как бритва.

Гэнси закрыл свой журнал и завязал на нем веревочки.

— Со мной это не прокатит. У неё нет ничего общего ни с тобой, ни с Декланом.

Он произнес слова с «тобой» и с «Декланом», как будто это были физические объекты, нечто такое, что можно поднять и рассмотреть со всех сторон.

— Ты паршиво к ней отнесся. Ты и всех нас заставил выглядеть погано.

Ронан выглядел виноватым. Но Адам не купился на это, он прекрасно знал, что Ронану ничуточки не стыдно за свое поведение. Единственное за что тому было неудобно, что при его перепалке с братом присутствовал Гэнси и видел его таким. То, что жило между братьями Линч, было достаточно мрачным, чтобы вовлекать еще чьи-либо чувства.

Но, Гэнси, безусловно, всё это знал, так же как и Адам. Он провел большим пальцам туда-сюда по своей нижней губе. Привычка, которую он казалось, не замечал, а Адам так и не удосужился ему о той сказать. Перехватив взгляд Адама, он сказал:

— Господи, теперь я чувствую себя грязным. Пошли к Нино. Закажем пиццы, и я позвоню медиуму, а весь мир пусть катиться к черту.

Именно поэтому Адам мог простить эту поверхностную глянцевую версию Гэнси, с которой он поначалу познакомился. Из-за его денег, славного имени его семьи, из-за того, что у него такая красивая улыбка и из-за того, что он так легко мог рассмеяться, из-за того что он нравился людям (несмотря на его опасения, что всё было совсем наоборот) и они отвечали ему взаимностью. Гэнси мог подружиться с кем угодно, если бы захотел. А вместо этого, он выбрал их троих, трех парней, которые, по трем различным причинам, могли бы так и остаться одинокими, без друзей.

— Я не иду, — сказал Ноа.

— Требуется побыть в одиночестве? — осведомился Ронан.

— Ронан, — отрезал Гэнси, — спрячь оружие в ножны. Ноа, мы не станем заставлять тебя есть. Адам?

Адам поднял отвлеченный взгляд. Его разум блуждал где-то между плохим поведением Ронана и интересом Эшли, проявленным к журналу, и он задался вопросом, было ли это больше, чем просто людским любопытством, возникающим при встрече с Гэнси и его навязчивыми прибамбасами. Он знал, что Гэнси решит, будто он чрезмерно подозрителен и проявляет излишнее собственничество в поиске, который Гэнси был бы рад разделить с большинством людей.

Но Гэнси и Адам искали Глендовера по разным причинам. Гэнси жаждал его, как Артур жаждал Грааль, влекомый отчаянной, но туманной необходимостью быть полезным для мира, уверенностью, что его жизнь значила что-то вне вечеринок с шампанским и белых воротничков, осложненной страстным желанием уладить борьбу с самим собой.

А Адам, с другой стороны, нуждался в королевской милости.

А это означало, что они должны были быть теми, кто разбудит Глендовера. Они должны были найти его первыми.

— Периш, — повторил Гэнси. — Пошли.

Адам поморщился. Он нутром чувствовал, чтобы улучшить настроение Ронана, одной пиццей им не обойтись.

Но Гэнси уже схватил ключи от Свиньи и обходил свою миниатюрную Генриетту. Несмотря на то, что Ронан ворчал, Ноа вздыхал, а Адам колебался, он даже не обернулся, чтобы убедиться, что друзья идут за ним. Он был уверен, что они последовали его примеру. Ему пришлось в течение дней, недель или даже месяцев, тремя различными способами заслужить их доверие, и теперь когда оно у него было, они будут все следовать за ним куда угодно.

— Всё выше и выше[6], — сказал Гэнси, и захлопнул за ними дверь.

5

Баррингтон Велк чувствовал себя не слишком бодро, когда спустился в холл Дома Уитмена, административного здания Аглионбая. Было пять вечера, учебный день закончен, и он только что покинул свою квартиру, чтобы забрать домашнюю работу, которая должна быть проверена и оценена к следующему дню. Слева от него в высоких мозаичный окнах переливалось послеобеденное солнце, справа раздавался гул голосов из кабинета. В это время суток эти старые здания были похожи на музеи.

— Баррингтон, я думал, у тебя сегодня выходной. Выглядишь ужасно. Заболел?

Велк не смог сразу найти ответ. Для всех желаний и целей он все еще был вне досягаемости. Вопрос задавал Джона[7] Мило, мило проигнорированный учитель английского одиннадцатых и двенадцатых классов. Не смотря на схожесть шотландки и вельветовых штанов, Мило не был невыносимым, но Велк не собирался с ним обсуждать свое утреннее отсутствие на уроке. Канун Святого Марка для него начинал превращаться в красивую традицию, включающую в себя напиться в хлам и заснуть на кухонном полу прямо перед рассветом. В этом году он предусмотрел попросить выходной на день Святого Марка. Обучение мальчиков из Аглионбая латыни итак достаточно тяжелая работа. А обучать их с похмельем было пыткой.

Наконец, Велк просто показал неаккуратную стопку написанных вручную домашних работ в ответ. Мило вытаращил глаза на имя, написанное на верхнем листе бумаги.

— Ронан Линч! Это его домашнее задание?

Перевернув пачку, чтобы взглянуть на имя сверху, Велк согласился. Пока он это делал, несколько парней по пути на практику толкнули его в Мило. Студенты обычно даже не понимали, что они были неуважительны. Велк был едва ли старше них, и его существенно крупное телосложение делало его моложе. И было легко принять его за одного из студентов.

Мило выпутался из хватки падающего Велка.

— Как ты заполучил его себе в класс?

Простое упоминание Ронана Линча царапнуло что-то внутри Велка. Но это не был Ронан сам по себе, это был Ронан как часть неразлучной троицы: Ронана Линча, Ричарда Гэнси и Адама Периша. Все мальчики из класса были богатенькие, самоуверенные, заносчивые, но именно эти трое больше остальных напоминали ему о том, что он потерял.

Велк силился вспомнить, пропускал ли Ронан когда-нибудь его занятия. Дни учебного года смазывались в один долгий, бесконечный день, который начинался так: Велк парковал свою паршивенькую машину рядом с красивыми автомобилями Аглионбая, далее проталкивался через смеющихся беспечных парней, вставал перед комнатой студентов, которые в лучшем случае смотрели на него стеклянными глазами, а в худшем — насмехались. И в конце дня Велк, одинокий и загнанный, никогда, никогда не был в состоянии забыть, что когда-то был одним из них.

Когда это стало моей жизнью?

Велк пожал плечами:

— Не помню, чтобы он пропускал.

— У тебя был и Гэнси, не так ли? — спросил Мило. — Это все объясняет. Эти двое не разлей вода. Вцепились друг в друга мертвой хваткой.

Это было странное старое выражение, которое Велк не слышал со времен, когда он и сам был не разлей вода со своим соседом по комнате в Аглионбае, Жерни. Он чувствовал пустоту внутри, будто был голоден, будто следовало остаться дома и напиваться сильнее, чтобы отметить этот жалкий день.

Он вынырнул обратно в настоящее, глядя на список присутствующих, который имел в запасе от заменяющего преподавателя.

— Ронан был сегодня на занятии, а Гэнси не было. На моем, по крайней мере.

— О, это, наверное, из-за шумихи вокруг этого дня Святого Марка, о котором он говорил, — заявил Мило.

Это привлекло снимание Велка. Никто не знал, что сегодня был день Святого Марка. Никто не праздновал день Святого Марка, даже мать Святого Марка. Только Велка и Жерни, охотников за сокровищами и только возмутителей спокойствия, заботило его существование.

Велк сказал:

— Прошу прощения?

— Я не знаю, что происходит, — ответил Мило.

Тот или иной преподаватель говорил ему «привет», уходя из рабочего кабинета, и Мило оборачивался через плечо и отвечал. Велк представил, как хватает руку Мило, возвращая его внимание. Но вместо этого все его силы ушли на то, чтобы просто ждать. Повернувшись назад, Мило, казалось, ощутил интерес Велка, потому что добавил:

— Он не говорил тебе об этом? Вчера он был просто не в состоянии заткнуться. Плел там что-то по поводу энергетической линии, о которой он то и дело говорит.

Энергетическая линия.

Если никто не знал о дне Святого Марка, то точно никто не знал об энергетической линии. Конечно, никто в Генриетте, штат Вирджиния. Конечно, никто из богатейших учеников Аглионбая. И, несомненно, не в связи с днем Святого Марка. Это был квест Велка. Его сокровище. Его подростковые годы, почему Ричард Гэнси III говорит об этом?

Со словами, сказанными вслух об энергетической линии, в памяти воскресло: Велк в густом лесу, пот собрался над его верхней губой. Он был семнадцатилетнем дрожащим подростком. Каждый удар сердца сопровождался мелькающими в уголках глаз красными линиями, деревья темнели с его пульсом. Из-за этого казалось, что все листья двигались, хотя не было ветра. Жерни был на земле. Не мертвый, но умирающий. Его ноги все продолжали крутить педали на неровной поверхности рядом с его красной машиной, заставляя позади него упавшие листья собираться в кучи. Его лицо было просто… кончено. В голове Велка неземные голоса шипели и шептали слова, расплывчатые и растянутые.

— Своего рода источник энергии или что-то вроде того, — закончил Мило.

Велк внезапно испугался, что Мило мог видеть его воспоминания, мог слышать необъяснимые голоса в его голове, непостижимый, но все же подарок с того самого неудачного дня.

Велк сдерживал свои эмоции, хотя то, что он думал на самом деле, было: если кто-то еще ищет здесь, я, должно быть, был прав. Это должно быть здесь.

— Так чего он там говорил, собирается делать с энергетической линией? — поинтересовался он с напускным спокойствием.

— Не знаю. Спроси его об этом. Уверен, ему бы понравилось вешать все это на твои уши.

Мило глянул через плечо, секретарь присоединилась к ним с холле, сумка на локте, жакет в руке. Ее карандаш для глаз смазался после долгого для пребывания в кабинете.

— Мы говорим о Гэнси Третьем и его навязчивой идее века? — спросила она.

Ее волосы придерживались карандашом, и Велк засмотрелся на отдельные пряди, намотанные на грифель. Ему было ясно по тому, как она стояла, что она тайно находила Мило привлекательным, несмотря на шотландку, вельвет и бороду.

Она спросила:

— Вы знаете, сколько стоит старший Гэнси? Мне интересно, он знает, чем занимается его ребенок. Иногда эти наделенные правами ублюдки заставляют меня желать резать запястья вдоль. Джона, ты идешь со мной на перекур или нет?

— Я бросаю, — сказал Мило.

Он перевел быстрый тревожный взгляд с секретарши на Велка, и тот знал, что Мило думал о том, сколько стоил отец Велка когда-то и как мало он стоил сейчас, намного после того, как статьи покинули первые страницы газет. Весь младший преподавательский состав и администрация ненавидели Аглионбайских мальчиков, ненавидели за то, что те имели и что символизировали, и Велк знал, что все они в тайне радовались падению его статуса.

— Как насчет тебя, Барри? — спросила секретарша. Затем она сама ответила на собственный вопрос: — Нет, ты не куришь, ты слишком хорош для этого. Что ж, пойду одна.

Мило повернулся, чтобы тоже уйти.

— Выздоравливай, — любезно пожелал он, хотя Велк никогда не говорил, что заболел.

Голоса в голове Велка ревели, но на этот раз, его собственные мысли их заглушили.

— Я думаю, уже выздоровел, — сказал Велк.

Возможно, смерть Жерни была не напрасной.

6

Блу, вообще-то, не могла себя охарактеризовать в качестве официантки. В конце концов, она также преподавала чистописание третьеклассникам, делала венки для Общества «Дам, пропагандирующих вечное здоровье», выгуливала собак, принадлежащих горожанам Генриетты из богатейших кварталов, и пересаживала декоративные растения для пожилых дам их района. Нет, ну серьезно, работать официанткой в Нино, это самое меньшое из всего того, чем она занималась. Но график работы был гибким, и в её странном резюме, запись о её работе на вид была самой законной из всех, что были в нем прописаны. Да и что лукавить, платили больше.

Здесь, по сути, была только одна проблема с этим Нино, случилось так, что для практической выгоды, заведение принадлежало Аглионбаю. У ресторана имелось шесть блоков со столиками от железных ворот кампуса Аглионбая на самом краю исторического центра города. Это было не самое приятное место в Генриетте. В городке были и другие заведения с огромными теликами и громкой музыкой, но ни одному из них не удалось захватить воображение школьников так, как Нино. Просто для справки, Нино было местом, в котором проводили обряд посвящения; если вы легко велись на Спортивный Бар Мортона на Третьей улице, то не заслуживаете быть принятым в правящий круг.

Потому парни из Аглионбая, были не просто студентами этого славного заведения, они были здесь даже больше аглионбайцами, чем в самой школе. Громкими, напористыми, вели себя так, будто им всё дозволено.

Блу за всю свою жизнь вдоволь насмотрелась этих самых воронят.

Сегодня вечером, музыка играла уже довольно громко, чтобы парализовать какие-нибудь незначительные части её личности. Она повязала фартук и постаралась по возможности отключиться от «Beastie Boys», и напялила свою улыбку, а-ля «побольше чаевых».

Прямо в самом начале её смены, через переднюю дверь вошли четыре парня, впуская в помещение со свистом холодный свежий воздух, в котором пахло душицей и пивом. В окне около парней, горел неоновый свет, который сообщал «С 1976 года», заливая их лица неоновым зеленым светом. Парень, оказавшийся впереди остальных, несмотря на то, что говорил по сотовому, показал Кайлине четыре пальца, чтобы обозначить количество человек за один столик. Воронята вообще были хороши в многозадачности, с тех пор, как только все задачи стали решаться только в пользу их самих.

Когда Кайлина пробегала мимо с полным карманом листочков с заказами, которые необходимо было отнести, Блу отдала ей четыре засаленных меню. Волосы Кайлины как бы плавали у неё над головой, благодаря статическому электричеству и крайнему стрессу.

Блу очень неохотно спросила:

— Хочешь, я обслужу этот столик?

— Шутишь что ли? — ответила Кайлина, глядя на четверых парней.

Закончив, наконец, трепаться по телефону, первый парень соскользнул в одну из пластмассовых кабинок. Самый высокий из них ударился головой о зеленый стеклянный светильник, который висел прямо над столом; остальные, глядя на него так и покатились со смеху. На, что он сказал:

— Твою ж мать.

Когда он развернулся, чтобы сесть, из-под его воротничка выглянула татуировка. Во всех этих парнях было нечто алчное.

Блу в любом случае они нафиг не сдались.

Всё, чего ей хотелось, это работу, которая не будет выносить мозг, и заменять мысли всякой дребеденью вылетающей из синтезатора. Иногда Блу выползала наружу на бесконечно короткие перерывы, и когда она устраивалась головой на кирпичной стене в переулки, позади ресторана, она лениво мечтала о профессии, благодаря которой пришлось бы заниматься изучением древесных колец. Плавать со скатами. Отправиться в Коста-Рику и излазить там всё вдоль и поперек, чтобы выяснить больше о размере хохолка Карликового тирана.

На самом деле, он не очень понимала, правда ли ей хочется так уж побольше узнать о Карликовый тиране. Ей просто нравилось название, потому как, для девушки ростом каких-то полтора метра, изучение Карликового тирана звучит как настоящая профессия.

Все эти воображаемые жизни казались такими далекими от Нино.

Спустя лишь всего несколько минут с началом смены Блу, с кухни ей подал знак менеджер. Сегодня это был Донни. В Нино имелось около пятнадцати менеджеров, и все они имели отношение к владельцу забегаловки и ни один из них не был выпускником школы.

Донни удалось, одновременно, сидеть в ленивой позе и предлагать телефон.

— Твой предок. Ээ, мать.

Что в общем-то не нужно было уточнять, потому как и без его подсказок Блу прекрасно знала о ком шла речь. На самом деле, она уже пыталась выяснить у Моры, кто же её отец, докучая расспросами, но та аккуратно переводила разговор, уклоняясь от ответа.

Выдергивая телефон из руки Донни, Блу уткнулась в угол кухни, рядом с неизлечимо жирным холодильником и большой таза-образной раковиной. Несмотря на все её усилия, Блу все же толкали каждые несколько секунд.

— Мам, я работаю.

— Только не паникуй. Ты сидишь? Тебе бы наверное лучше присесть. Ну, если возможно. По крайней мере, опереться на что-нибудь. Он позвонил. Чтобы наметить встречу.

— Кто, мама? Говори громче, здесь ужасно шумно.

— Гэнси.

На какой-то момент Блу не поняла. Затем понимание упало тяжелым грузом в ноги. Голос ослаб.

— Когда… ты ему назначила?

— Завтра в обед. Это самое скорое, что я могла предложить. Я пыталась пораньше, но он сказал, что раньше будет в школе. Завтра у тебя смена?

— Я поменяюсь, — тут же ответила Блу.

Но все же кто-то другой произносил эти слова. Настоящая Блу вернулась во двор церкви, слыша, как его голос говорил: «Гэнси».

— Поменяйся. Иди работай.

Когда она повесила трубку, ее пульс участился. Это было реально. Он был настоящий.

Это все было правдиво и ужасно, ужасно необычно.

Казалось глупо сейчас быть здесь, убирать со столов, разливать напитки и улыбаться посетителям. Ей хотелось быть дома, прислониться к прохладной коре раскидистого бука перед домом и попытаться решить, что же изменилось в ее жизни. Нив сказала, что в этом году она влюбится. Мора утверждала, что она убьет свою настоящую любовь, если поцелует его. Гэнси, предположительно, умрет в этом году. Каковы шансы? Гэнси должен был быть ее истинной любовью. Должен был. Потому что она не собиралась никого убивать.

Неужели это и есть, как предполагается, жизнь? Может быть, лучше было бы не знать.

Что-то тронуло ее плечо.

Касание было строгим нарушением линии поведения Блу. Никто не трогал ее, пока она была в Нино, и особенно никто не должен был касаться ее сейчас, когда она в кризисе. Она обернулась.

— Могу. Я. Тебе. Помочь?

Перед ней стоял выглядящий аккуратно и по-президентски постоянно болтающий по мобильному Аглионбайский парень. Его часы на вид стоили больше машины ее матери, и каждый сантиметр его открытой кожи был покрыт лестным оттенком загара. Блу никогда не понимала, каким образом аглионбайским парням удавалось загореть раньше, чем местным. Возможно, это как-то связано с весенними каникулами где-нибудь на Коста-Рике и Испанском побережье. Президентский Мобильник, наверное, был ближе всего к карликовому тирану[8], чем когда-либо была она.

— Надеюсь, что можешь, — сказал он, но тоном, в котором было меньше надежды и больше уверенности. Чтобы быть услышанным, ему приходилось громко говорить и наклонить голову, чтобы встретиться с ней взглядами. Было что-то раздражающее и волнующее в нем, впечатление было, будто он очень высокий, хотя он был не выше, чем большинство парней. — Мой социально отсталый друг Адам думает, что ты миленькая, но он слишком упрям, чтобы сделать шаг. Вон там. Не тот, который испачканный. И не тот, который угрюмый.

Блу практически против воли поглядела в кабинку, на которую он указывал. Там сидели три парня: один чумазый, как он и сказал, взъерошенный и выцветший, как будто его тело было застирано много раз. Второй, который ударился о светильник, был красивым и с бритой головой, солдат на войне, где врагом были все остальные. И третий был… элегантный. Это неправильное слово по отношению к нему, но все же самое близкое. Он был хорошо сложен и выглядел немного уязвимым, голубые, глаза довольно милы для девушки.

Несмотря на свои лучшие инстинкты, Блу ощутила зарождающийся интерес.

— И? — спросила она.

— И не могла бы ты оказать мне услугу и подойти поговорить с ним?

Блу хватило одной миллисекунды, чтобы представить эту картину: она бросается к кабинке с воронятами и вступает в неловкую, мутную женоненавистническую трепотню. Несмотря на привлекательность парня в кабинке, эта была не самая приятная миллисекунда в её жизни.

— И о чем, по твоему мнению, я должна буду с ним поговорить?

Президентский Мобильник выглядел совершенно безразличным.

— Придумаем что-нибудь. Мы интересные люди.

В чем Блу сильно сомневалась. Но богатенький паренек был довольно элегантен. И он вроде как искренне ужаснулся тому, что его друг разговаривал с девушкой, которую он посчитал миленькой. Но один краткий миг, всего лишь миг, за который ей потом будет ужасно стыдно, Блу же было решила сказать Президентскому Мобильнику, когда заканчивается её смена. Но затем, Донни позвал её по имени с кухни, и она припомнила правила номер один и два.

И она сказала,

— Разве не видишь, что на мне фартук? Это означает, что я работаю. Зарабатываю себе на жизнь.

Беззаботное выражение его лица ничего не выражало. Он сказал:

— Это я возьму на себя.

— Возьмешь на себя? — эхом отозвалась я.

— Ага. Сколько ты зарабатываешь в час? Я об этом позабочусь, я поговорю с твоим менеджером.

На мгновение Блу потеряла дар речи. Она никогда не верила людям, утверждавшим, что такое бывает, но сейчас потеряла его сама. Она открыла рот, но все, что вышло сначала, это воздух. Затем что-то, похожее на смех. Затем, в итоге, она выплюнула:

— Я не проститутка.

Аглионбайский парень выглядел озадаченным в течение долгого времени, а затем до него дошло.

— О, я не это имел в виду. Это не то, что я сказал.

— Именно это ты и сказал! Думаешь, можешь просто заплатить мне, чтобы я поговорила с твоим другом? Естественно, ты же платишь всем своим подружкам по часам и не знаешь, как это работает в реальном мире, но… но…

Блу помнила, что была на работе, но это был нерабочий момент. Негодование устранило все преграды, и осталось только желание его стукнуть. Парень открыл было рот, чтобы возразить, но тут ее мысль внезапно вернулась:

— Большинство девушек, когда они заинтересованы парнем, будут сидеть с ним бесплатно.

На его удачу, Аглионбайский парень не заговорил прямо сразу. Вместо этого он раздумывал некоторое время, а затем сказал безо всякого пыла:

— Ты сказала, что зарабатываешь на жизнь. Я решил, было бы грубо не принять это во внимание. Извини, что обидел тебя. Я вижу, откуда ты идешь, но мне кажется, немного нечестно, что ты все же отказываешься выполнить мою просьбу.

— По моим ощущением, ты ведешь себя снисходительно в отношении меня, — сказала Блу.

На заднем плане она мельком увидела, что Парень-Солдат поставил руки самолетиком, который воткнулся в поверхность стола, Хмурый сдерживал смех. А элегантный паренек закрыл лицо руками в притворном ужасе, его пальцы растопырились достаточно, чтобы она увидела, как он сморщился.

— Боже, — отпустил ремарку Мобильник. — Не знаю, что еще сказать.

— «Извини», — посоветовала она.

— Я это уже говорил.

Блу всё взвесила и сказала:

— Тогда, всего доброго.

Он сделал ненавязчивый жест у своей груди, который, подумала она, мог означать, реверанс или поклон, или что-нибудь издевательское на манер джентльмена. Кайла бы просто отмахнулась от него, но Блу просто сунула руки в карманы передника.

Президентский Мобильник вернулся к своему столику и поднял толстый кожаный журнал, который показался несоответствующим остальному, Парень-Солдат заржал, и до нее донеслось его передразнивание: «…не проститутка». Рядом с ним элегантный парень наклонил голову. Его уши были ярко-красными.

«Ни за сто, ни за двести долларов», мелькнула мысль в голове у Блу.

Но она вынуждена была признать, что вся его красивость немного пострадала из-за покрасневших ушей. Это кажется не очень… по-аглионбайски. Разве воронята смущаются?

Она слишком долго разглядывала красивого паренька. Тот поднял глаза и перехватил её взгляд. Брови его были сведены скорее от раскаяния, а не от злобы, заставляя усомниться в себе.

Но потом она покраснела, услышав, вновь голос Президентского Мобильника, который произнес: «Я с этим разберусь». Она бросила на него полный негодования взгляд, что было фишкой Кайлы, и повернулась обратно к кухне.

Нив должно быть ошиблась. Она никогда не влюбиться ни в одного из них.

7

— Повтори мне еще раз, — попросил Гэнси Адама, — почему ты считаешь, что медиум это хорошая идея?

Пицца была быстро съедена (никакой помощи от Ноа), что заставило Гэнси чувствовать себя лучше, а Ронана хуже. Но к концу трапезы, Ронан уже закончил обдирать все подсохшие струпья со своей болячки под повязкой и принялся бы за Адама, если бы тот ему позволил. Гэнси выставил Ронана за дверь, чтобы тот выпустил пар, а вслед за ним и Ноа, чтобы он мог присмотреть за Ронаном.

Теперь Гэнси и Адам стояли в очереди, в то время как женщины спорили о грибах во главе с кассиром.

— Они работают с энергией, — сказал Адам достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь ревущую музыку.

Он изучил руку, волнуясь о своих собственных болячках. На коже ниже появилось легкое раздражение. Он взглянул, через плечо, возможно, в поисках злой не-проститутки-официантки. Какая-то часть Гэнси чувствовала вину за то, что свел шансы Адама с ней к нулю. Но другая часть ощущала, что спасла Адама от вырывания и пожирания его спинного мозга.

Гэнси подумал, что, возможно, снова не обратил внимания на деньги. Он не хотел никого оскорблять, но, если подумать и вернуться назад, похоже, оскорбил. Эта мысль собирается поедать его весь вечер. Он поклялся, что будет сто раз думать, прежде чем говорить.

Адам продолжил:

— Энергетическая линия — энергия. Энергия и энергия.

— Масло масляное, — ответил Гэнси. — Если экстрасенс вообще настоящий.

Адам сказал.

— Нищим выбирать не приходиться.

Гэнси посмотрел на ручкой написанный счет за пиццу в его руках. Согласно энергичному почерку, их официантку звали Кайлина. Она приписала свой телефонный номер, но сложно было сказать, кого из парней она надеялась привлечь. Некоторые личности за столом были менее опасны для общения, чем остальные. Она однозначно поняла, что он не разговаривал с ней так, будто она глупее его.

Что было вполне вероятно, потому что она не слышала его слов.

Всю ночь. Это будет доставать его всю ночь. Он произнес:

— Хотелось бы иметь понимание о ширине этой линии. Я не знаю, ищем ли мы нить или шоссе, даже по истечении всего этого времени. Мы могли бы быть в шаге от нее, но так и не узнать об этом.

Адам уже мог бы свернуть себе шею, оглядываясь по сторонам. Но признаков официантки все еще не было. Он выглядел усталым, слишком много ночей допоздна работал или учился. Гэнси ненавидел видеть его таким, но ничего не приходило в голову, что можно было бы сказать ему. Адам не переносил жалости.

— Мы знаем, что их можно обнаружить при помощи ивового прута, так что они не могут быть настолько узкими, — сказал Адам.

Он потер висок тыльной стороной ладони.

Именно это принес Гэнси в Генриетту в первое время: месяцы поисков с ивовым прутом. Позже он пытался определить местонахождение линии более точно с Адамом. Они обошли город с ивовым прутом и электромагнитным частотомером, меняясь инструментами друг с другом. Машинка пару раз странно пикнула, и Гэнси думал, что почувствовал, как прут дергался в его руках одновременно с этим, но, должно быть, он принимал желаемое за действительное.

«Возможно, я должен сказать ему, что его оценки полетят к чертям, если он не будет отключаться на несколько часов» думал Гэнси, глядя на черные круги под глазами Адама. Если бы он сделал что-то для себя, Адам бы не посчитал это милосердием. Он рассуждал, как выставить все так, чтобы звучало эгоистично: «Ты никакой, если не высыпаешься» или что-то типа того. Адам раскусит через секунду.

Вместо этого Гэнси сказал:

— Нам нужен отличный план А, перед тем, как мы начнем думать над планом Б.

Но у них был план А. У них даже был план Б. Проблема была в том, что эти планы были слишком большими. У Гэнси была вырванная из книги карта Вирджинии с проведенной на ней энергетической линией. Как и энтузиасты, ищущие линию в Великобритании, американцы-искатели определили ключевые святые места и прочертили линии между ними, пока дуга энергетической линии не стала очевидной. Выглядело так, будто вся работа до них уже была сделана.

Но создатели тех карт никогда не думали, что их будут использовать, как путеводители, они были слишком приблизительные. Одна из карт просто перечисляла Нью-Йорк, Вашингтон, гору Пайлот, Северную Каролину, как возможные опорные пункты. Каждый из этих пунктов был шириной с мили, и даже прочерченная лучшим карандашом линия на карте могла растянуться на десятки метров — даже устранение всех возможностей оставляло их с десятками квадратных километров, на которых могла располагаться энергетическая линия. Десятки квадратных километров, где мог быть Глендовер, если он вообще был на этой линии.

— Вот интересно, — размышлял Адам вслух, — если мы могли наэлектризовать ивовые прутья или энергетическую линию, можно ли подключить к ним автомобильный аккумулятор или еще что-нибудь?

Если бы ты получил ссуду, то мог бы прекратить работать до окончания колледжа. Нет, это тут же бы породило спор. Гэнси слегка покачал головой, больше собственным мыслям, чем комментарию Адама. Он сказал:

— Звучит как начало пыток или музыкального видео.

Ищу-дьявольскую-официантку лицо Адама уступило место лицу у-меня-блестящая-идея. Усталость таяла.

— Ладно, усиление. Это все, о чем я думал. Что-то, чтобы сделать ее громче и обнаружить легче.

Идея была не такой уж кошмарной. В прошлом году в Монтане Гэнси беседовал с жертвой удара молнии. Мальчик сидел на своем квадроцикле в дверном проеме сарая, где его и поразила молния, и инцидент оставил его с необъяснимым страхом закрытых пространств и таинственной способностью следовать по одной из западных энергетических линий, используя только изогнутый кусок радиоантенны. В течение двух дней они вместе шли по полям, покрытым наледью и крупными стогами сена, выше них ростом, находили водные источники, крошечные пещеры, сожженные молниями пни и камни со странными отметинами. Гэнси пытался убедить мальчика вернуться на Восточное побережье, чтобы повторить то же самое чудо на энергетической линии там, но новая патологическая боязнь мальчиком закрытых пространств исключала все самолеты и автомобили для передвижения. И это был долгий путь.

Однако это не была совсем бесполезная тренировка. Это было дополнительное доказательство аморфной теории, описанной Адамом: энергетические линии и электричество могут быть связаны. Энергия и энергия.

Масло масляное.

Когда Гэнси двинулся к прилавку, то начал замечать, что Ноа прятался за локтями, выглядя напряженно и безотлагательно. И то, и другое было типично для Ноа, поэтому Гэнси не сразу заволновался. Он протянул свернутую пачку счетов кассиру. Ноа продолжил топтаться.

— Ноа, что? — потребовал Гэнси.

Ноа, казалось, собирался засунуть руки в карманы, но не сделал этого. Руки Нова будто принадлежали меньшему количеству мест, чем у других людей. В итоге, он просто позволил им висеть, пока смотрел на Гэнси и сказал:

— Деклан здесь.

Немедленная проверка ресторана ничего не дала. Гэнси потребовал:

— Где?

— На парковке, — сказал Ноа. — Он и Ронан…

Не утруждая себя в ожидании остальной части предложения, Гэнси ворвался в темный вечер. Обходя здание вокруг, он оказался на парковке как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ронан наносит удар.

Замах был бесконечен.

Со стороны это было выступление на разогреве. В болезненном зеленом свете гудящего уличного фонаря Ронан занимал беспроигрышную позицию, выражение его лица было тверже гранита. Не было никакого колебания в направлении удара, он принял последствия, независимо от того, куда попадет его кулак, задолго до начала замаха.

От своего отца Гэнси получил голову для логических мыслей, склонность к исследованиям и целевой фонд размером с большинство государственных лотерейных кампаний.

От своего отца братья Линч получили неуемное эго, десятилетие непонятных уроков игры на ирландских инструментах и способность боксировать по-настоящему. Нила Линча не было часто с ними рядом, но когда был, то был превосходным учителем.

— Ронан! — закричал Гэнси, но слишком поздно.

Деклан упал, но еще до того, как Гэнси мог бы сформировать план действий, он снова поднялся, кулак поцеловал его брата. Ронан отпустил ряд ругательств, таких разнообразных и точных, что Гэнси поразился, как только эти слова не убили Деклана. Руки вращались, словно ветряные мельницы. Колени встречали грудь, Локти врезались в лица. Затем Ронан схватил Деклана за пиджак и бросил его на зеркальный капот Деклановского Вольво.

— Только не гребанная машина! — бормотал Деклан разбитыми губами.

История семьи Линч была такова: когда-то давно у человека по имени Нил Линч было три сына, один из которых любил отца больше остальных. Нил Линч был статный, харизматичный, богатый и загадочный, и однажды его вытащили из его темно-серой БМВ и избили до смерти металлической покрышкой. Это было в среду. В четверг его сын, Ронан, нашел его тело на дороге. В пятницу их мать замолчала и уже никогда снова не заговорила.

В субботу братья Линч обнаружили, что их отец умер, оставив их богатыми и бездомными. Завещание запрещало им касаться чего-либо в доме — их одежды, мебели. Их молчаливой матери. Завещание требовало, чтобы они немедленно отправлялись жить в Аглионбай. Деклан, старший, должен был управлять фондами и их жизнями, пока его братья не достигнут восемнадцати.

В воскресенье Ронан украл автомобиль своего усопшего отца.

В понедельник братья Линч перестали быть друзьями.

Оттаскивая Ронана от Вольво, Деклан ударил брата достаточно сильно, что даже Гэнси это почувствовал. Эшли (ее светлые волосы были более заметны, чем остальное) хлопала глазами на него из машины.

Гэнси сделал несколько шагов вперед.

— Ронан!

Ронан даже не повернул головы. Мрачная улыбка, больше скелета, чем парня, отпечаталась на его губах, пока братья кружили по кругу. Это была реальная драка, не показуха, и она транслировалась в ускоренном режиме. Кто-нибудь был бы без сознания, пока Гэнси бы оплакивал разрушения, а у него не было времени везти кого-нибудь в дежурную больницу сегодня ночью.

Гэнси прыгнул, захватив руку Ронана на замахе. Его пальцы все еще цеплялись за что-то во рту Деклана, хотя и кулак Деклана уже летел сзади, словно жестокое объятие. В итоге Гэнси получил удар Деклана. Что-то мокрое оросило его руку. Он был уверен, что кто-то плюнул, хотя, возможно, это была кровь. Он прокричал слово, которое выучил от своей сестры, Хелен.

Ронан держал Деклана за его бордовый галстук, и Деклан притянул того за затылок одной, сжатой в кулак до побеления костяшек пальцев, рукой. Гэнси не следовало быть там. С тихим звуком в запястье Ронан вмял голову Деклана в водительскую дверь Вольво. Раздался смачный недобрый звук. Деклан убрал руку.

Гэнси воспользовался случаем и оттащил Ронана где-то метра на полтора. Дергаясь в его захвате, Ронан дрыгал ногами по тротуару, словно заяц. Он был невероятно силен.

— Хватит, — пыхтел Гэнси. — Не порти лицо.

Ронан отвернулся, весь собранный в одну мышцу, накаченную адреналином. Деклан, костюм которого выглядел хуже, чем вообще может выглядеть костюм, двинулся на них. У него был адский синяк, ползущий до затылка, но он готов был начать сначала. Невозможно было сказать, что же их побудило к драке: новая медицинская сиделка матери, плохие оценки в школе или необъяснимый счет кредитной карты. Может быть, просто Эшли.

Менеджер Нино показался у входа. Еще немного, и вызовут полицию. Где был Адам?

— Деклан, — произнес Гэнси голосом, полным предупреждения, — если ты вернешься сюда, я клянусь…

Резко вздернув подбородок, Деклан сплюнул кровь на тротуар. Его губа была разбита до крови, но зубы все еще целы.

— Отлично. Он твой песик, Гэнси. Держи его на поводке. И смотри, чтобы его не выперли из Аглионбая. Я умываю руки.

— Хотелось бы, — прорычал Ронан.

Его тело затвердело под рукой Гэнси. Его ненависть была словно грозная вторая кожа.

Деклан продолжил:

— Ты такой кусок дерьма, Ронан. Если бы отец видел…

И это заставило Ронана вспыхнуть снова. Гэнси сжал руки вокруг груди Ронана и тянул его назад.

— Почему ты вообще здесь? — спросил Гэнси у Деклана.

— Эшли понадобилось зайти в туалет, — решительно ответил Деклан. — Я имею право останавливаться там, где мне нравится, ты так не думаешь?

Последний раз, когда Гэнси заходил в совместный туалет в Нино, там пахло рвотой и пивом. На одной из стен красным маркером было неразборчиво написано слово "BEEZLEBUB"[9] и ниже номер телефона Ронана. Было сложно представить Деклана, выбирающего для своей подруги воспользоваться удобствами Нино. Гэнси отрезал:

— Думаю, тебе просто надо уйти. Этот вопрос не решится сегодня.

Деклан рассмеялся первый раз. Широкий небрежный смех, полный круглых гласных. Ясно, что он не находил ничего смешного в Ронане.

— Спроси, собирается ли он закончить этот год хотя бы с тройками, — сказал он Гэнси. — Ты вообще ходишь на занятия, Ронан?

Позади Деклана Эшли выглянула из бокового окна со стороны водителя. Она опустила стекло, чтобы послушать. Она практически не выглядела идиоткой, когда думала, что никто не обращает на нее внимание. Казалось, будто справедливость торжествует на этот раз, сейчас Деклан — тот, кем играют.

— Я не говорю, что ты не прав, Деклан, — говорил Гэнси.

У него пульсировало ухо в месте, куда пришелся удар. Он мог ощущать сердце Ронана, стучащее ему в руку, которой он удерживал друга. Его клятва подбирать слова тщательнее вернулась к нему, и он произнес остальную часть своей речи в голове, прежде чем произнес это вслух:

— Но ты не Нил Линч и никогда им не будешь. И ты продвинешься вперед значительно быстрее, если перестанешь пытаться.

Гэнси отпустил Ронана.

Ронан не двинулся, как и Деклан, как будто назвав имя их отца, Гэнси произнес заклинание. Выражения их лиц были холодными. Различные раны, нанесенные одним и тем же оружием.

— Я только пытаюсь помочь, — наконец, сказал Деклан, но прозвучало это как поражение.

Было время, несколько месяцев назад, когда Гэнси поверил бы ему.

Рядом с Гэнси Ронан стоял, опустив руки по швам. Иногда, после драк, в глазах Адама появлялось что-то далекое, отсутствующее, казалось, его тело принадлежало кому-то еще. Когда же били Ронана, все было наоборот: он срочно становился настолько настоящим, будто бы спал до этого.

Ронан сказал своему брату:

— Я никогда не прощу тебя.

Окно Вольво с шуршанием закрылось, когда Эшли поняла, что эта беседа не предназначалась для ее ушей.

Посасывая свою окровавленную губу, Деклан смотрел в землю некоторое время. Затем он поправил и пригладил свой галстук.

— Это больше ничего не значит, — произнес он и открыл дверь Вольво.

Сев на водительское сидение, Деклан сказал Эшли:

— Я не хочу говорить об этом. — И захлопнул дверь.

Шины Вольво взвизгнули, когда тронулись от тротуара, и затем Гэнси и Ронан остались стоять рядом друг с другом в странном тусклом свете парковки. Через квартал злобно гавкнула собака, три раза. Ронан коснулся мизинцем брови, чтобы проверить, есть ли там кровь, но ее не было, просто большой, наливающийся синяк.

— Прекрати, — заговорил Гэнси.

Он не был целиком уверен, что независимо от того, что Ронан сделал или хотел, но не смог сделать, это было легко исправить, он точно знал, что это надо исправить. Единственная причина, по которой Ронану разрешили остаться на Фабрике Монмут, это его приемлемые оценки.

— Что бы это ни было, не позволяй ему быть правым.

Ронан ответил низким голосом, только для Гэнси:

— Я хочу уйти.

— Еще один год.

— Я не хочу делать это еще один год.

Он запихнул камень под Камаро. Теперь его голос нарастал, но только в свирепости, не в громкости.

— Другой год, и меня задушит галстук, как Деклана? Я не чертов политик, Гэнси. Я не банкир.

Гэнси тоже не был, но это не значит, что он хотел уйти из школы. Боль в голосе Ронана говорила, что друг не мог понять всего, поэтому сказал:

— Только выпустись и делай все, что хочешь.

Целевые фонды их отцов гарантировали, что никто из них не должен работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, даже если они не хотели. Они были лишними винтиками в машине под названием «общество», и этот факт по-разному давил на плечи Ронана и Гэнси.

Ронан выглядел сердитым, но он был в настроении, в котором собирался выглядеть сердитым, не смотря ни на что.

— Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, черт возьми, кто же я сам.

Он забрался в Камаро.

— Ты обещал мне, — сказал Гэнси в открытое окно.

Ронан не поднял глаз.

— Я знаю, что я тебе обещал, Гэнси.

— Не забудь.

Когда Ронан хлопнул дверью, это отозвалось по всей парковке эхом, которое усилилось после наступления темноты. Гэнси присоединился к Адаму в его безопасно удаленной точке наблюдения. Адам выглядел опрятным, сдержанным и предельно собранным. Откуда-то он достал резиновый мяч с логотипом Губки Боба и стукнул им по земле с задумчивым выражением лица.

— Я убедил их не звонить в полицию, — сказал Адам.

Он был хорош в улаживании всякого рода происшествиях.

Гэнси выдохнул. Сегодня у него не было сил разговаривать с полицией о поведении Ронана.

«Скажи, что я поступил верно с Ронаном. Скажи мне, как отыскать старого Ронана. Скажи, что я не разрушаю его, удерживая вдали от Деклана».

Но Адам уже говорил Гэнси, он думал, что Ронану надо учиться подчищать свои собственные неприятности. Это только Гэнси, казалось, боялся, что Ронан научится жить в грязи.

Поэтому он всего-навсего спросил:

— Где Ноа?

— Идет. Думаю, он оставляет чаевые.

Адам бросил мяч и поймал его снова. Он чисто механически сжимал пальцы вокруг мяча, как только тот отскакивал к нему; в один момент его ладонь была открытая и пустая, а в другой — крепко сжималась вокруг мяча.

Отскок. Захват.

Гэнси сказал:

— Итак, Эшли.

— Да, — ответил Адам, будто бы ждал, когда тот заговорит о ней.

— Не сводил с неё глаз. — Это было выражение, которое его отец использовал все время, фамильная поговорка о ком-нибудь любопытном.

Адам спросил:

— Думаешь, она действительно здесь из-за Деклана?

— Почему же еще?

— Глендовер, — тут же ответил Адам.

Гэнси засмеялся, но Адам нет.

— Правда, зачем еще?

Вместо ответа Адам повернул руку и выпустил резиновый мяч. Он тщательно выбрал траекторию: мяч отпрыгнул от грязного асфальта один раз, ударился в одно из колес Камаро и по дуге поднялся в воздух, исчезая в темноте. Адам шагнул вперед как раз вовремя, чтобы мяч упал к нему в ладонь. Гэнси издал одобряющий шум.

Адам произнес:

— Не думаю, что тебе и дальше стоит говорить об этом людям.

— Это не секрет.

— Возможно, должен быть им.

Беспокойство Адама было заразно, но логически не было ничего в поддержку этих подозрений. На протяжении четырех лет Гэнси искал Глендовера, свободно открывая этот факт любому, кто проявлял интерес, и он никогда не видел ни малейших доказательств того, что кто-нибудь еще разделяет его скрупулезный поиск. Но ему пришлось признать, однако, что предположение такой возможности подарило ему исключительно неприятное чувство.

Он сказал:

— Уже не может, Адам. В какой-то степени все, что я делаю, является публичным. Слишком поздно, чтобы держать это в секрете. Было поздно очень много лет назад.

— Да ладно, Гэнси, — продолжал Адам с некой горячностью. — Неужели ты не чувствуешь этого? Не чувствуешь?..

— Не чувствую чего? — Гэнси презирал борьбу с Адамом, а так или иначе это была своего рода борьба.

Безуспешно Адам изо всех сил старался облечь свои мысли в слова. Наконец, он ответил:

— Наблюдение.

На той стороне стоянки Ноа, наконец, вышел из Нино и спустился к ним. В Камаро силуэт Ронана откинулся на сидении, голова наклонилась, будто он спал. Поблизости Гэнси мог чувствовать запах роз травы, скошенной в первый раз в этом году, и дальше пахло сырой землей, приходящую в себя под упавшими в прошлом году листьями, и водой, бегущей среди скал и горных изгибов, где не ступала нога человека. Возможно, Адам был прав. Было что-то полное смысла этой ночью, как он думал, что-то, выпавшее из поля зрения, открывающее свои глаза.

На этот раз, когда Адам подбросил мяч, рука Гэнси поймала его.

— Думаешь, был бы хоть какой-нибудь смысл шпионить за нами, — сказал Гэнси, — если бы мы не были на верном пути?

8

К тому времени, как Блу удалось медленно выбраться наружу, её тревогу сменила усталость. Она втянула в себя большую порцию холодного ночного воздуха. Неужели эта ночная прохлада состоит из тех же химических соединений и элементов, что и просачивающийся кондиционированный воздух сквозь вентиляцию Нино.

Она откинула голову назад, чтобы посмотреть на звезды. Здесь, на окраине города, не было достаточного количества уличных фонарей, чтобы те своим светом затмили сияние звезд. Большая Медведица, Лев, Цефея. С каждым знакомым созвездием, которое она находила на небосклоне, её дыхание становилось ровнее.

Когда Блу снимала цепь со своего велика открывая замок, та была холодной. По всей стоянке, приглушенные разговоры смолкли, как и за её пределами. Где-то за её спиной, очень близко раздались шаркающие шаги. Даже когда они были тихими, люди поистине были самые шумными животными.

Придет день, и она будет жить в каком-нибудь таком месте, где она смогла бы стоять у своего дома и видеть только звезды, где нет никаких уличных фонарей, где она могла бы себя чувствовать так близко, насколько это возможно, что она даже может поделиться даром своей матери. Когда она смотрела на звезды, что-то дернулось внутри неё, что-то тянуло, нечто, убеждающие видеть больше, чем звезды, разобраться в хаотическом небосводе, чтобы вытащить из него изображение. Но это никогда не имело смысла. Она видела Льва и Цефею, Скорпиона и Дракона и только. Может быть ей нужно больше горизонта и меньше города. Но сказать по правде, он на самом деле не хотела видеть будущего. Ей хотелось увидеть нечто такое, чего больше никто не видел, или она просила больше магии, чем её было в этом мире.

— Простите меня, гм, мисс… здрасте.

Голос был осторожный, мужской и местный; все гласные были проглочены. Блу повернулась с равнодушным выражением лица.

К её удивлению, это был Элегантный паренек с худым лицом и в свете далеких уличных фонарей он выглядел старше. Никаких признаков Президентского Мобильника, чумазого типа или их враждебного дружка. Одной рукой он придерживал свой велик. Другую он спрятал в карман. Его неуверенная поза не очень-то сочеталась со свитером с эмблемой ворона на груди, и она мельком увидела потрепанный шов на плече, прежде чем он дернул плечом, как будто ему было холодно.

— Здрасте, — ответила Блу, мягче, чем она сама ожидала, если бы не заметила прореху.

Она понятия не имела, что за Аглионбайский парень наденет свитер с чужого плеча.

— Адам, верно?

Он нелепо и смущенно кивнул. Блу взглянула на его велик. Мда, Блу также понятия не имела, что за Аглионбайский парень будет ездить на велосипеде, вместо того, чтобы рассекать на своей тачке.

— Я как раз был уже на пути домой, — сказал Адам, — и мне показалось, что я узнал тебя. Я хотел извиниться. За то, что случилось ранее. Я не говорил ему что делать, и мне хотелось, чтобы ты это знала.

От Блу не ускользнуло, что его голос с легким акцентом был так же хорош, как и его внешность. В Генриетте догорал закат: раскаленные качели, холодные стаканы чая со льдом, и стрекочущие цикады, слышные лучше, чем собственные мысли в голове. Он глянул через плечо, затем его привлек звук автомобиля на тихой улице. Когда он обратно повернулся к ней, на его лице было по-прежнему настороженное выражение, и Блу стало понятно, что подобное выражение — морщинка меж бровей и напряженно сжатый рот — было обычным делом для него. Это очень шло его чертам лица, прекрасно сочеталось с каждой морщинкой и складочкой вокруг его рта и глаз.

А этот Аглионбайский паренек не так уж часто бывает счастлив, подумала она.

— Ну, это очень мило с твоей стороны, — сказала она. — Но не ты должен извиняться.

Адам возразил:

— Я не могу позволить ему взять на себя всю вину. Я имею в виду, что он был прав. Я правда хотел заговорить с тобой. Но я не хотел просто… подцепить тебя.

Вот здесь бы она должна бы отшить его. Но она была загнана в угол, когда он покраснел за столом; его таким честным выражением лица; его неискушенностью; неуверенной улыбкой. Его лицо было таким необычным, что её просто хотелось продолжать смотреть на него.

На самом деле, она никогда не флиртовала с кем-нибудь, с кем бы её хотелось добиться успеха.

«Не делай этого!» предупредил Блу её внутренний голос.

Но она спросила:

— И что же ты хотел сделать?

— Поболтать, — сказал он. Благодаря его местному акценту, это слово получилось растянутым и казалось меньше походило на синоним слову «поговорить», а скорее на исповедь. Она не могла отвести взгляда от тонких симпатичных складочек вокруг его рта. А он добавил: — Наверное, можно было избежать недопонимания, если бы я сам подошел с тобой поговорить. Идеи других людей, похоже, всегда вовлекают меня во всяческие неприятности.

Блу собралась уже было поведать, каким образом идеи Орлы, аукаются неприятностями и для всех её домочадцев, но, затем она осознала, что он на это что-нибудь ответит, а потом и она, еще что-нибудь скажет, и они могут застрять здесь на всю ночь. Что такое в Адаме подсказывало ей, что именно с этим парнем, у неё как раз и могла бы сложиться беседа. И тут вдруг, словно из-ниоткуда в голове Блу раздался голос Моры. «Я же не должна тебе лишний раз напоминать, чтобы ты ни кого не целовала, ведь так?»

И вот так просто Блу пошла на попятные. Она была, как подметила Нив, разумной девушкой. Даже самый лучший результат здесь может закончиться только мучениями. Она тяжело вздохнула.

— Короче, дело было не в том, что он сказал о тебе. А в том, что он предложил мне денег, — сказала она, поставив ногу на педаль велосипеда.

Дело даже не в том, что она не могла себе представить, как это, остаться и поболтать. Когда у Блу не хватало на что-то денег, худшей вещью на свете, было представить как бы это могло быть, если бы эта вещь была у неё.

Адам вздохнул, как будто понял, что она решила отступить.

— Он не понимает. В вопросах денег он тупит.

— И ты?

Он встретился глазами с её очень пристальным взглядом. Это не было выражением, в котором осталось место для дурачества.

Блу запрокинула голову и уставилась на звезды. Было так странно представлять, как этим сгустком газа удавалось так быстро кружиться в небе: пересечение огромного пространства, где-то слишком далеко, чтобы его можно было обнаружить. Лев, Малый Лев, Пояс Ориона. Если уж её мать, или её тетушки, или кузины, гадали по звездам, может ли и она увидеть что сказать Адаму?

Она спросила:

— Ты еще заглянешь в Нино?

— Это приглашение?

В ответ она улыбнулась. Этот жест — улыбка — похоже был очень опасным, чем-то таким, что Мора вряд ли одобрит.

У Блу было два правила: держаться подальше от парней, потому что от них сплошные неприятности, и держаться подальше от воронят, потому что те редкостные сволочи.

Но казалось эти два железных правила не были применимы к Адаму. Пошарив в кармане, она достала салфетку и написала на ней своё имя и номер телефона на Фокс Вей 300. Сердце колотилось, она сложила салфетку и протянула ему.

Адам только и сказал:

— Я рад, что вернулся.

Медленно развернувшись, он начал толкать впереди себя уныло скрипящий свой велик, и двинулся в том направлении откуда пришел.

Блу прижала свои пальцы к лицу.

Я дала парню свой номер. Я дала вороненку номер своего телефона.

Обняв себя своими руками, она уже представляла свой будущий спор с матерью. Давать кому-то свой номер не означает, что ты собираешься его целовать.

Блу подпрыгнула, когда со скрипом открылась задняя дверь ресторана. Но этот был всего лишь Донни, его лицо прояснилось, когда он увидел её. В руке у него был в высшей степени толстая, в кожаном переплете книга, Блу мгновенно её узнала. Она видела её в руках у Президентского Мобильника.

Донни поинтересовался:

— Ты не знаешь, кто это забыл? Это не твое?

Встретив его на полпути через парковку, Блу взяла у него журнал и открыла его. Журнал всё никак не мог выбрать страницу, на которой открыться; он был так под завязку заполнен всякой вклеенной всячиной, так что каждая страница претендовала на то, чтобы начали именно с неё. В итоге журнал открылся на середине, повинуясь силе тяжести.

Страница, на которой открылась книга, была мешанина из пожелтевших газетных и книжных вырезок. Красным фломастером подчеркнуто несколько фраз, на полях добавлены комментарии (Пещеры Люрый считается спиритическим местом? — ворОны = вОроны?), и дописан краткий список очерченный скобками "Уэлльс под влиянием географических названий рядом с Генриеттой). Блу узнала большинство названий городов. Валлийские холмы, Глен Бауэр, Харлек, Мачинлет.

— Я вообще-то его совсем не читал, — начал оправдываться Донни. — Я только хотел посмотреть, может, там подписана фамилия, чтобы вернуть. Но потом я увидел, что это… ну, что это по твоей части.

Под «твоей частью», он подразумевал то, чего он ожидал от дочери медиума.

— Кажется, я знаю чьё это, — сказала Блу.

У нее не было ни одной другой мысли, кроме желания провести больше времени, перелистывая страницы.

— Я возьму.

После того, как Донни вернулся обратно в ресторан, она вновь открыла журнал. Теперь у неё было достаточно времени, чтобы поразиться до чего же в нем было много всего. Даже, ели она и не сразу поняла его содержание, она чувствовала, что эта вещь стоящая. Здесь было столько вырезок, что журнал не смог бы сохранить свою форму, если бы не кожаный переплет, который связывался веревочками. Страницы за страницами с любовью обклеены вырезками, и невозможно было отрицать, что на ощупь листать их было очень приятно. Блу провела пальцами по разнообразной бумажной поверхности. Кремовая, плотная бумага для рисования с утонченным, изящным шрифтом. Тонкая, оберточная бумага с небрежным шрифтом. Гладкая и скользкая калька, исписанная незамысловатым и современным типом шрифта. Желтые газетные вырезки с рваными краями.

Потом были Примечания, сделанные с полдюжины разных ручек и маркеров, но все в одной и той же манере, одной и той же рукой. Они тут же кружили, подчеркивали и указывали. Они составляли маркированные[10] списки и нетерпеливые восклицательные знаки в краях. Они противоречили друг другу и упомянули друг друга в третьем лице. Линии переходили в штриховку, которая каракулями перетекала в горы, которые переходили в замысловатые линии, похожие на первый взгляд на астрологические.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в том, чем журнал был на самом деле. Здесь были и разделы, хоть и не очень явные, но было ясно, что кто бы ни создал эту книгу, он уже исчерпал все её пространство и позже начнет другой. Здесь был раздел о силовых линиях, невидимых энергетических линиях, которые связывали места, обладающие некой спиритической силой. Был раздел и о Оуайне Глиндуре[11], Короля-Ворона. Был и раздел с легендами о спящих рыцарях, которые дожидались у подножья гор, когда же их найдут и пробудят ото сна для новой жизни. Блу обнаружила раздел со странными преданиями, в которых рассказывалось о принесенных в жертвах королей и древних речных богинях, и всяких таких древних, в которых встречаются вороны.

Больше, чем что-либо, журнал испытывал потребность, желание вместить себя больше, чем это было возможно, чем можно было описать словами, больше, чем можно было проиллюстрировать графиками и диаграммами. Тоска так и рвалась наружу с каждой страницы, из каждой неистовой линии и каждого лихорадочного эскиза и отпечатанного черным какого-то определения. Во всем этом была какая-то боль и грусть.

На фоне остальных каракуль и черточек, выделялся уже знакомый знак. Три пересекающиеся линии: длинный, крючковатый, похожий на птичий клюв, треугольник. Это был точно такой же значок, который Нив нарисовала на церковной грязи. Точно такой же её мать нарисовала на запотевшей двери душа.

Блу разгладила страницу, чтобы лучше рассмотреть. Раздел посвящен был энергетическим линиям: «мистическая энергия дорог, которые соединяют места, наполненные духами». Всюду по журналу писатель рассеянно рисовал эти три линии снова и снова, наряду с болезненно выглядящим Стоунхенджем, странно удлиненной лошадью и эскизом могильного холма. Но нигде не встречалось объяснение этого символа.

Это не могло быть совпадением.

Так же как и не могло быть, чтобы этот журнал принадлежал Президентскому вороненку. Должно быть, ему его кто-то одолжил.

«Может быть» подумала она, «это Адама».

От общения с Адамом она испытала те же ощущения, что и от перелистывания журнала: ощущение магии, её возможности, тревожной опасности. То же чувство, когда Нив сказала, что дух коснулся её волос.

Блу подумалось, «как бы мне хотелось, чтобы это был Гэнси». Но как только она об этом подумала, она уже знала, что это не правда. Потому что кем бы Гэнси не был, жить ему оставалось не долго.

9

Гэнси проснулся посреди ночи, обнаружив, что его лицо заливает полная луна и звонит его мобильник.

Он возился, отыскивая зарытый в простыни телефон. Плохо видящий без очков или контактных линз, он должен был приблизить экран к глазам, чтобы прочесть имя звонившего: МЕЛОРИ Р. Тут Гэнси понял причудливый выбор времени для звонка. Доктор Роджер Мелори жил в Суссексе[12] с пятичасовой разницей во времени по сравнению с Генриеттой. Полночь в Генриетте означала пять утра для рано встающего Мелори. Мелори был одним из главных авторитетов в британских энергетических линиях. У него за спиной было восемьдесят, сто или сто двадцать лет жизни, три написанные книги по теме, вся классика в этой (очень ограниченной) области. Они встретились с Гэнси летом, когда второй разрывался между Уэльсом и Лондоном. Мелори был первым, кто принял пятнадцатилетнего Гэнси всерьез и покровительствовал ему, за что Гэнси не скоро перестанет быть благодарным.

— Гэнси, — тепло поприветствовал Мелори, зная, что лучше не называть его полным именем.

Без дальнейшей преамбулы Мелори начал одностороннюю беседу о погоде, последних четырех встречах исторического общества и о том, как был разочарован его сосед в собаке колли. Гэнси улавливал только три четверти монолога. Прожив почти год в Великобритании, Гэнси не имел проблем с акцентом, но ситуация с Мелори усложнялась сочетанием проглоченных и прожеванных слов, чрезвычайного возраста, плохих манер и отвратительной телефонной связи.

Встав с кровати и присев у своей модели Генриетты, Гэнси вполуха вежливо слушал двадцать минут, прежде чем осторожно перебить:

— Приятно, что вы позвонили.

— Я нашел очень интересный текстовый источник, — сказал Мелори.

Раздался звук, будто бы он что-то жевал или заворачивал что-то в целлофан. Гэнси видел его квартиру, поэтому знал, что, возможно, он делал и то, и другое.

— Кто бы мог предположить, что энергетические линии могут находиться в состоянии покоя. В спячке. Знакомо звучит?

— Как Глендовер! И что же это значит?

— Это могло бы объяснить, почему их так трудно определить ивовым прутом. Если они присутствуют, но неактивны, то энергия могла бы быть слишком слабая и нерегулярная. В Сюррее я следовал по линии… четырнадцать миль, в испорченную погоду, под каплями дождя… как болван. И потом она просто исчезла.

Доставая тюбик клея и какие-то картонки, Гэнси, используя яркий лунный свет, работал над крышей, пока Мелори рассказывал про дождь. Он спросил:

— Ваш источник говорит что-нибудь о том, как разбудить энергетические линии? Если Глендовер может быть разбужен, то и линии тоже, верно?

— В этом-то и мысль.

— Но все, что нужно, чтобы разбудить Глендовера, это найти его. А люди гуляют по энергетическим линиями.

— О нет, мистер Гэнси, вот тут вы ошибаетесь. Дороги духов под землей. Даже если не всегда были, сейчас они покрыты метрами грязи, накопленной за века, — сказал Мелори. — Никто на самом деле не трогал их столетиями. Вы и я не гуляем по линиям. Мы только следуем за эхом.

Гэнси припомнил, как след, казалось, появлялся и исчезал без причин, пока он и Адам прутом выискивали линии. Теория Мелори выглядела правдоподобной, и, в действительности, это все, в чем он нуждался. Он не хотел ничего больше, чем начать рыскать по книгам для дальнейшей поддержки этой новой идеи, учебный день катился к черту. Внезапно накатило чувство негодования при мысли, что он подросток и привязан к Аглионбаю. Может, именно это все время ощущал Ронан.

— Хорошо. Таким образом, мы идем за ними под землю. Может, пещеры?

— Ох, пещеры наводят ужас, — забеспокоился Мелори. — Вы знаете, сколько людей ежегодно гибнут в пещерах?

Гэнси ответил, что он уверен, с ним такого не случится.

— Тысячи, — уверял его Мелори. — Они как слоновьи кладбища. Намного лучше оставаться над землей. Спелеология более опасна, чем гонки на мотоциклах. Нет, мой источник говорит о ритуальном пути разбудить дороги духов с поверхности, позволяя энергетической линии знать о вашем присутствии. Вы символически накладываете руки на энергию там, в Марианне.

— Генриетте.

— Техас?

Когда бы Гэнси не беседовал с британцами об Америке, они, казалось, всегда думали, что он имеет в виду Техас. Он поправил:

— Вирджиния.

— Верно, — тепло согласился Мелори. — Подумайте, как легко бы было следовать по дороге духов к Глендоверу, если бы она кричала, а не шептала. Вы найдете ее, проведя ритуал, и пойдете по ней к своему королю.

Когда Мелори произнес это, в словах слышалась неизбежность.

Идти по ней к своему королю.

Гэнси закрыл глаза, замедляя пульс. Он смутно видел серое изображение отдыхающего короля, руки сложены на груди, меч по правую руку, кубок по левую. Эта дремлющая фигура была головокружительно важна для Гэнси способом, который он не мог понять или определить. Это было чем-то значительным, чем-то большим, чем-то стоящим. Чем-то бесценным. Чем-то заслуженным.

— Теперь о тексте, не совсем понятно, как проводить обряд, — признал Мелори. Он топтался вокруг причудливых исторических документов, и Гэнси уделял этому немного внимания, пока он не закончил словами: — Я собираюсь попробовать это на трассе Локъер. Я сообщу вам, как все прошло.

— Потрясающе, — сказал Гэнси. — Я не смогу в достаточной мере отблагодарить вас.

— Передайте привет своей матери.

— Пере…

— Вы счастливчик, что в вашем возрасте у вас она еще есть. Когда мне было где-то столько же, мою мать убила британская система здравоохранения. Она была совершенно здорова, пока не попала к ним после небольшого кашля…

Гэнси вполуха слушал часто повторяемую историю Мелори о том, как правительство отказалось вылечить рак горла его матери. Мелори звучал почти бодро к моменту, когда телефон замолчал.

Теперь Гэнси чувствовал себя зараженным охотой, ему нужно было с кем-нибудь поговорить, пока незавершенное чувство поиска приключений не съело его изнутри. Адам был бы лучшей кандидатурой, но велики были шансы, что Ронан, метавшийся между бессонницей и сверх сонливостью, будет бодрствовать.

Он прошел только половину пути к комнате Ронана, когда его ударило понимание, что она была пуста. Стоя в дверном проеме, Гэнси шептал имя Ронана, а затем, когда не получил ответа, повторил вслух.

В комнату Ронана нельзя было вторгаться, но Гэнси все равно это сделал. Положив руки на постель, он обнаружил, что она разобранная и холодная, одеяла брошены в сторону, что говорило о скорости, с которой он уходил. Гэнси ударил кулаком закрытую дверь Ноа, а второй рукой набирал номер Ронана. Прошло два гудка, а затем ответила голосовая почта: «Ронан Линч».

Гэнси отключил записанный голос на середине слова, его пульс зашкаливал. В течение долгого времени он решался, а затем набрал другой номер. На этот раз это был голос Адама, который заспанно и осторожно ответил:

— Гэнси?

— Ронан пропал.

Адам был тих. Ронан не просто исчез, он исчез после драки с Декланом. Но было не так уж просто покинуть дом Перишей в середине ночи. Последствия, если его поймают, могли оставить физические доказательства, а сейчас слишком тепло для длинных рукавов. Гэнси чувствовал себя скверно, прося его об этом.

Снаружи кричала полуночная птица, высоко и проникновенно. Небольшая точная копия Генриетты была жуткая в полутьме, отлитые автомобили, припаркованные на улицах, казались только что остановившимися. Гэнси всегда думал, что в темноте чувствовалось, будто должно что-то случиться. Ночью Генриетта ощущала магию, и ночью казалось, что магия может быть ужасной штукой.

— Я проверю парк, — наконец, прошептал Адам, — и, хмм, думаю, мост.

Адам положил трубку так мягко, что Гэнси понадобилось время, чтобы понять, что связь оборвалась. Он нажал пальцами на глаза, в таком положении его нашел Ноа.

— Собираешься искать его? — спросил он.

Он выглядел бледным и нереальным в желтом свете глубокой ночи в комнате позади него, его кожа под глазами была темнее всего остального. Он меньше походил на Ноа, чем лишь намекал на него.

— Проверь церковь.

Ноа не сказал, что присоединится, и Гэнси не просил его об этом. Шесть месяцев назад, единственный раз, когда это имело значение, Ноа нашел Ронана в луже собственной крови, так что он был освобожден от обязанности видеть это снова. Ноа не пошел с Гэнси в больницу после, и Адама поймали, когда он пытался удрать, так что с Ронаном, когда зашивали его кожу, был только Гэнси. Это было давным-давно, но также, это было совсем не вовремя.

Иногда Гэнси ловил себя на мысли, что его жизнь была составлена из десятков часов, которые нельзя было забыть.

Надевая пиджак, он направился на освещенную зеленоватым светом зябкую парковку. Капот БМВ Ронана был холодный, так что ее давно не заводили. Куда бы он ни отправился, он пошел пешком. Церковь, ее шпиль в сумрачном желтом свете, была на расстоянии пешей прогулки. Как и Нино. Как и старый мост с быстрым течением под ним.

Он начал идти. Мозг работал логично, но сердце екало от удара к удару. Он не был наивным, он не испытывал иллюзий, что когда-нибудь вернет Ронана Линча, которого он знал до смерти Нила. Но он не хотел терять Ронана Линча, который был у него сейчас.

Несмотря на яркий лунный свет, вход в церковь Святой Агнес находился в полной темноте. Немного дрожа, Гэнси положил руку на огромное металлическое кольцо и потянул за него, чтобы открыть церковную дверь, неуверенный, что она открыта. Он был в церкви Святой Агнес однажды на Пасху, потому что младший брат Ронана, Мэтью, попросил их пойти. У него не было и мысли, что кто-то вроде Ронана пойдет в это место среди ночи, но, с другой стороны, он вообще не считал Ронана набожным. Но все равно все братья Линч ходили в церковь Святой Агнес каждое воскресенье. В течение часа им удавалось сидеть рядом друг с другом на церковной скамье, в то время, как они не могли встретиться глазами за одним столиком в ресторане.

Ступая под черной входной аркой, Гэнси думал, что Ноа хорош в поиске. Он надеялся, что Ноа был прав относительно Ронана.

Церковь окутала Ронана ароматизированным ладаном воздухом, достаточно редкий запах, который тут же всколыхнул дюжину воспоминаний о семейных свадьбах, похоронах и крестинах, каждое лето что-нибудь из этого. Как странно, что сезон должен быть связан с одним глотком спертого воздуха.

— Ронан?

Слово поглотило пустое пространство. Оно отозвалось эхом от невидимого потолка высоко над головой, так что, в итоге, ответил ему только собственный голос

Мягкий свет в рядах кресел делал тени арок заостренными. Темнота и неуверенность сдавили ребра Гэнси так туго, словно в кулак, лишившиеся воздуха легкие напомнили ему еще один далекий летний день, когда он впервые осознал, что в мире есть такая вещь, как магия.

И там был Ронан, растянутый на одной из затененных церковных скамеек, его рука свисала с края, другая была согнута под головой, его тело было немного темнее в этом уже темном мире. Он не двигался.

Гэнси думал:

«Не сегодня. Пожалуйста, не допусти этого сегодня».

Продвинувшись по скамье за Ронаном, он положил руку на плечо парня, как будто просто мог разбудить его, молясь про себя, чтобы это оказалось правдой. Плечо было теплым под его ладонью, и пахло алкоголем.

— Проснись, чувак, — позвал Гэнси.

Слова не прозвучали весело, хотя он старался.

Плечо Ронана переместилось, и он повернулся. На короткий, раскованный миг у Гэнси мелькнула мысль, что он опоздал, и Ронан, в конце концов, умер, и его труп проснулся только потому, что Гэнси им командовал. Но затем голубые глаза Ронана открылись, и момент рассеялся.

Гэнси выдохнул.

— Ты придурок.

Ронан сказал откровенно:

— Я не мог уснуть. — А затем, поняв выражение лица Гэнси, он добавил: — Я обещал тебе, что этого больше не повторится.

Гэнси снова попытался заставить голос звучать мягче, но не выдержал.

— Но ты лжец.

— Мне кажется, — ответил Ронан, — что ты путаешь меня с моим братцем.

Церковь была тиха и свободна вокруг них, теперь, когда глаза Ронана были открыты, она казалась ярче, будто здание находилось в спячке.

— Когда я говорил, что не хочу, чтобы ты напивался в Монмауте, я не имел в виду, что желаю, чтобы ты напивался где-то еще.

Ронан немного нечленораздельно ответил:

— Кастрюля называет чайник черным.

Гэнси произнес с достоинством:

— Я пью. Я не напиваюсь.

Взгляд Ронана опустился к чему-то, что он держал у груди.

— Что это? — Спросил Гэнси.

Рядом с грудью пальцы Ронана держали темный объект. Когда Гэнси дотянулся, чтобы разжать его ладонь, он ощутил что-то теплое и живое, быстрый пульс у кончиков пальцев. Он убрал руку.

— Бог мой, — выдохнул Гэнси, пытаясь осмыслить свои ощущения. — Это что, птица?

Ронан медленно сел, все еще держа свою ношу близко. Другие пары алкоголя достигли Гэнси.

— Ворон. — Была долгая пауза, в течение которой Ронан рассматривал свои руки. — Может, ворона. Но я в этом сомневаюсь. Я… да, серьезно сомневаюсь. Corvus corax[13].

Даже пьяный Ронан знал латинское название обыкновенного ворона.

И это был не просто ворон, Гэнси видел. Это был крошечный птенец-подкидыш, лишенный перьев клюв все еще напоминал улыбку восторженного птенца, крылья еще на дни, ночи и дни далеки от полета. Он не был уверен, что хотел коснуться чего-то, что выглядело таким хрупким.

Ворон был птицей Глендовера. Король-Ворон, как его звали, из длинного ряда королей ассоциировался с птицей. Легенда гласила, что Глендовер мог разговаривать с воронами, и наоборот. Это была только одна из причин, почему Гэнси был здесь, в Генриетте, городе, известном своими воронами. Его кожу закололо.

— Откуда он?

Пальцы Ронана образовали клетку вокруг грудки ворона. Он выглядел нереально в его руках.

— Нашел.

— Люди находят монеты, — ответил Гэнси. — Или ключи от машины. Или клевер с четырьмя листьями.

— И воронов, — добавил Ронан. — Ты просто ревнуешь, потому что… — Тут ему пришлось замолчать, чтобы собрать в кучу его заторможенные от пива мысли. — …ты не нашел ни одного.

Птица только что нагадила между пальцами Ронана прямо на скамью рядом с ним. Держа птенца в одной руке, Ронан использовал церковный бюллетень, чтобы очистить деревянную поверхность. Он предложил грязную бумагу Гэнси. Еженедельные молитвы были измазаны белым пометом.

Гэнси взял бумагу только потому, что не верил, будто Ронан потрудился бы найти, куда бы ее выбросить. С некоторым отвращением он спросил:

— Что если я установлю правило «никаких животных в доме»?

— Черт, чувак, — ответил Ронан с дикой улыбкой. — Ты не можешь просто вот так выгнать Ноа.

Гэнси потребовалась минута, чтобы понять, что Ронан пошутил, и к тому времени было поздно смеяться. В любом случае, он знал, что собирается позволить птице вернуться с ними на Фабрику Монмут, потому что видел, насколько ревностно Ронан держал его. И уже ворон посмотрел на него, раскрывая в надежде клюв.

Гэнси смягчился.

— Ладно, мы собираемся домой. Вставай.

Ронан неустойчиво поднялся на ноги, и ворон сжался в комочек в его руках, только клюв и тело, без шеи. Парень сказал:

— Привыкай к турбулентности, маленький засранец.

— Ты не можешь его так называть.

— Его имя — Чейнсо[14], — ответил Ронан, не поднимая взгляд. И затем: — Ноа. Ты там жуткий, как ад.

Глубоко у затененного входа в церковь тихо стоял Ноа. На секунду всем, что казалось видимым, было его бледное лицо; темная одежда неразличима, и его глаза — непостижимые пропасти. Затем он шагнул в свет и стал взъерошенным и знакомым, как всегда.

— Я думал, ты не пошел, — сказал Гэнси.

Пристальный взгляд Ноа прошел мимо них к алтарю, затем наверх, к темному, невидимому потолку. Он произнес с обычной храбростью:

— В квартире было жутко.

— Ублюдок, — заметил Ронан, но Ноа, казалось, это не заботило.

Гэнси открыл дверь на улицу. Ни следа Адама. Вина за вызов того по ложной тревоге начинала расти. Хотя… он не был абсолютно уверен, что это была ложная тревога. Что-то происходило, даже если он еще не знал, что.

— Где, говоришь, ты нашел эту птицу?

— В моей голове. — Смех Ронана был острым криком шакала.

— Опасное место, — прокомментировал Ноа.

Ронан споткнулся, все его ориентиры размыло алкоголем, и ворон в его руках издал слабый звук, более ударный, чем вокал. Он ответил:

— Не для Чейнсо.

Возвращаясь в холодную весеннюю ночь, Гэнси закинул голову назад. Теперь, когда он знал, что с Ронаном все в порядке, он мог заметить, что Генриетта после наступления темноты была красивым местом, лоскутное одеяло с вышитыми на нем черными ветвями деревьев.

Из всех птиц Ронану подвернулся ворон.

Гэнси не верил в совпадения.

10

Велку не спалось.

Еще когда он был аглионбайским мальчишкой, сон приходил к нему легко — а с чего бы ему трудно было засыпать? Как Жерми и остальные его однокашники, он спал два, четыре или шесть часов в будние дни, поздно ложился и рано вставал, а потом отсыпался на выходных. И когда он засыпал, это был легкий сон, без сновидений. Нет — он знал, что это ложь. Все видят сны, только некоторые про них ничего не помнят.

Теперь, однако, он редко закрыл глаза дольше, чем несколько часов кряду. Он закутался в свои простыни. Он сидел, выпрямившись, разбуженный шепотом. Он задремал на своем кожаном диване, единственный предмет мебели, который не отобрало правительство. Его сон и энергия, казалось, продиктованы чем-то большим и более мощным, чем он сам, отливами и приливами, на подобие неравномерного потока. Попытки, как-то разобраться и систематизировать своё состояние привели к разочарованию: он казался более бодрствующим, при полной луне, и после грозы, но, кроме этого, трудно было что-либо еще предсказать. В своем сознании, он представлял себе, что это был магнитный импульс энергетической линии, которая каким-то образом проникла в его тело, через смерть Жерни.

Отсутствие сна превращало его жизнь в нечто нереальное, его дни становились размытой чередой бесцельно плавающей в воде.

На дворе было почти полнолуние, и не так давно шел дождь, поэтому Велк и проснулся.

Он сидел перед монитором в футболке и боксерах, вяло управляя мышью с сомнительной производительностью утомленного. Все в спешке, бесчисленные голоса вторглись в его голову, шепот и шипение. Они звучали как помехи, которые гудят в телефонных линиях в непосредственной близости от энергетической линии. Как ветер перед грозовым фронтом. Напоминая перешептывания деревьев. Впрочем как и всегда, Велк не мог разобрать ни одного слова, и понять беседу. Но он точно поднял одну вещь: в Генриетте случилось нечто из ряда вон, и голос не мог перестать говорить об этом.

Впервые за много лет, Велк извлек свои старые карты округа из своего крошечного чулана. У него не было рабочего стола, а поверхность обеденного была загромождена открытыми пакетами лазаньи для разогрева в микроволновке и тарелками с корочками черствого хлеба на них, таким образом, вместо этого, он разложил карты в ванной. Когда он разглаживал карту на ровной поверхности, с его пути поспешил поскорее убраться паук.

«Жерни, думаю, ты в лучшем месте, нежели я».

Он не очень-то в это верил. Он понятия не имел, что сталось с душой или духом Жерни, или как ни назови то, чем был Жерни, но если Вел был проклят, обреченный слушать шепот, только за его участие в ритуале, то судьба Жерни должна быть еще хуже.

Велк отступил назад и скрестил на груди руки, изучая десятки знаков и обозначений, которые он наносил на карты за все время своих поисков. Невозможный почерк Жерни, всегда красным, отметил энергетические уровни вдоль возможного пути энергетической линии. Тогда, это было игрой, поиски сокровищ. Игрой ради славы. Разве? Это не имело значения. Это было упражнение в стратегии с Восточным побережьем в качестве игровой площадки, которое дорого обошлось. В поисках закономерностей, на одной из топографических карт, Велком были тщательно обрисованы круги вокруг интересующих областей. Круг, вокруг старой рощи ясеней, где энергетические уровни были всегда высоки. Круг, вокруг разрушенной церкви, которую дикая природа, казалось, избегала. Круг, вокруг места, где умер Жерни.

Конечно, он нарисовал круг, прежде чем умер Жерни. Место, зловещая группа дубов, было примечательно тем, что на их стволах были вырезаны старинные слова. Латынь. Они казалось, были неполными, и потому их трудно было расшифровать, и лучший вариант Велка был «второй путь». Энергетические уровни были многообещающими, однако, и противоречивыми. Что не удивительно, они же лежали на энергетической линии.

Жерни с Велком возвращались с полудюжину раз, толковали так и эдак (рядом с кругом, было шесть разных цифр, написанных почерком Жерни), копали грязь в поисках возможного нахождения артефактов, наблюдая ночи напролет за проявлением любой активности сверхъестественного. Кроме того, Велк смастерил свою самую сложную и чувствительную «волшебную лозу»[15], две металлических проволоки согнутых под углом девяносто градусов и вставленные в рукоятку металлической трубки, чтобы они могли свободно качаться. Они исследовали с помощью ивового прута область вокруг, пытаясь точно установить, как пролегала линия.

Но всё было какими-то пятнами, то и дело выходя их фокуса, подобно далекой радиостанции. Линии необходимо разбудить, чтобы их частоты поймать их частоты, и настроить громкость. Жерни с Велком строили планы на проведение обряда в дубовой роще. Однако они не были полностью уверены в самом проведении обряда. Всё, что Велку удалось выяснить, что линия жалует обоюдное взаимодействие и жертвы, но это было удручающе расплывчато. Никакой другой информации не нашлось, таким образом, они продолжали отталкиваться от того, что имели. На протяжении зимних каникул. Весенних каникул. И так до конца учебного года.

Потом позвонила мать Велка и сказала ему, что отец арестован за неэтичные методы ведения бизнеса и уклонения от уплаты налогов. Оказалось, компания вела торговлю с военными преступниками, о чем на самом деле мать знала, а Велк догадывался, и ФБР следила за этими махинациями в течение многих лет. В эту ночь, Велк в мгновения ока всё потерял.

На следующий день о катастрофическом крахе состоятельно семьи Велка трубили все газеты. Велка бросили обе его девушки. Хотя, вторая технически была девушкой Жерни, так что это не считается. Все это было выставлено на суд общественности. Плейбой Вирджинии, некогда наследник состояния, неожиданно был выселен из общежития Аглионбая, выпав из своего круга, лишенный любой надежды на то, что он свяжет своё будущее с Лигой Плюща, подвергшийся унижению, наблюдать, как его машину грузили на эвакуатор, а его комнату освобождали от динамиков и мебели.

В последний раз Велк видел эту карту, в ту пору, когда стоял в своей комнате в общежитии, осознавая, что единственной вещью, которая у него осталась, это десятидолларовая купюра. Ни одна из его кредиток больше и гроша ломанного не стоила.

Жерни подъехал на своем красном Мустанге. Из машины он не выходил.

— Значит ли это, что ты теперь «белая шваль»[16]? — спросил он.

Жерни на самом деле не очень-то было с чувством юмора. Просто порой он говорил такие вещи, которые случалось были забавными. Велк стоял на обломках своей разрушенной жизни, и потому в этот раз ему было не смешно.

Энергетическая линия больше не была игрой или забавой.

— Отпирай свою дверь, — сказал ему Велк. — Мы проводим обряд.

11

Оставался один час и двадцать-две минуты до того, как прозвонит будильник Блу, оповещая, что та должна подняться и начать собираться в школу, когда девушка была разбужена от звука закрывшейся входной двери. Лучи серого рассвета, оставляя тени от листьев на стекле окна, проникли в её спальню. Она постаралась не обидеться на то, что у неё было отнято целый час и двадцать-две минуты сна.

Шаги поднялись вверх по лестнице. Блу уловила звук голоса своей матери.

— …спать не ложилась, поджидая тебя.

— Некоторые вещи лучше делать ночью. — Это была Нив. Хотя её голос был тише, чем голос Моры, но каким-то образом был слышен отчетливее. — Генриетта ничего себе местечко, не так ли?

— Я не прошу тебя, чтобы ты смотрела на Генриетту, — ответила Мора, театральным шепотом.

Голос её звучал так, будто она защищалась.

— Сложно не податься соблазну. Город так и вопит, — сказала Нив.

Ее следующие слова потерялись в шуме скрипучей лестнице.

Ответ Моры было уже не расслышать, потому как и она начала подниматься по лестнице, но прозвучало похоже на:

— Я бы предпочла, чтобы ты не вмешивала в это Блу.

Блу замерла.

Нив сказала:

— Я только рассказываю тебе, что нахожу. Если он исчез в то же время, что… возможно, они связаны. Ты не хочешь, чтобы она знала, кто он такой?

Застонала еще одна ступенька, а Блу подумала:

«Ну почему они одновременно не могут говорить и не скрипеть ступеньками при этом!»

Мора выпалила:

— Не пойму, как от этого может стать кому-нибудь легче.

Нив пробормотала что-то в ответ.

— Это уже вышло из-под контроля, — сказала её мать. — Раньше это было едва ли больше, чем напечатать его имя в поисковике, а теперь…

Блу прислушалась. Было такое чувство, что она не услышала, чтобы ее мать использовала мужское местоимение в течение довольно длительного времени, за исключением Гэнси.

Возможно, подумала Блу, спустя долгую паузу, Мора имела в виду отца Блу. Ни одна из неловких бесед, которые Блу пыталась вести с матерью не давала никакой информации о нем, просто бессмысленные остроумные ответы (Он — Санта Клаус. Он был грабителем банка. В настоящие время он где-то на орбите в космосе.), которые были каждый раз разными, когда она спрашивала. По представлениям самой Блу, он был лихим героем, которому прошлось исчезнуть из-за своего трагического прошлого. Возможно, по программе защиты свидетелей. Ей нравилось воображать, как он украдкой разглядывает ее дворовую ограду, с гордостью наблюдая за своей странной дочерью, которая грезит под буком.

Блу ужасно любила своего отца, учитывая, что она его никогда не встречала.

Где-то в глубине дома закрылась дверь, и затем было еще немного ночной тишины, которую сложно разрушить. Спустя долгое время Блу дотянулась до пластикового короба, который служил ей ночным столиком, нашла журнал. Она положила руку на прохладную кожу. Поверхность была похожа на свежую, гладкую кору бука, растущего за домом. Как тогда, когда она касалась бука, она почувствовала одновременно обнадеженной и тревожащейся, успокоенной и приведенной в действие.

Генриетта ничего себе местечко, сказала Нив. И журнал был, похоже, с ней согласен. Местечко для чего, она не знала.

Блу и не думала обратно засыпать, но все-таки он заснула, на еще один час и двадцать минут. И разбудил её не будильник. Разбудила её единственная мысль, которая взбудоражила её разум:

Сегодня день, когда придет Гэнси за своим толкованием.

Втянутая в распорядок дня подготовки к школе, беседа между Морой и Нив казалась более банальной, чем это прежде. Но журнал был все еще — волшебным. Сидя на краешке своей кровати, Блу коснулась одной из цитат.

«Король всё еще спит, у подножья горы, а вокруг него собрались его воины и стада его и богатства. В его правой руке кубок, наполненный возможностью. К его груди прижимается меч, в ожидании тоже, когда же разбудят его. Посчастливится той душе, кто найдет короля и окажется храбр, чтоб пробудить того и призвать ото сна. Король того смелого наградит по заслугам его и дар будет настолько дивен, что не в силах представить его смертный».

Она закрыла страницы. Было такое чувство, будто внутри неё было нечто большее, что ужасно любопытная Блу, вот-вот скинет оковы разумной Блу, которая её всегда удерживала. Долгое время она так и сидела, держа журнал на коленях, а ладони, сложив на его прохладной обложке.

Награда.

Если бы её могли наградить, что она бы попросила? Не должна больше волноваться о деньгах? Знать, кем был ее отец? Путешествовать по миру? Видеть, что видела ее мать?

И снова у неё в голове прозвенел звоночек:

Сегодня день, когда придет Гэнси за своим толкованием.

На кого он будет похож?

Возможно, если бы она оказалась перед спящим королем, она бы попросила бы его оставить Гэнси жизнь.

— Блу, надеюсь, что ты не спишь! — прокричала Орла снизу.

Блу нужно было скоро выходить, если она собиралась приехать на велике на занятия вовремя. В течение нескольких недель, это будет очень жаркая дорога.

Может ей испросить спящего короля машину.

Как бы мне хотелось, прогулять сегодня занятия.

Не то, чтобы у Блу было всё так ужасно в школе, просто у неё было такое чувство, вроде как… она находиться постоянном в режиме ожидания. И не то, чтобы над ней издевались, у неё заняло не так много времени, чтобы выяснить, что она странная, даже больше, чем она сама считала (с самого начала, чем больше она давала понять другим детям, что она не такая как они, тем меньше к ней цеплялись). Но факт был в том, что к тому времени, как она добралась до средней школы, лозунг: «я странная и горжусь этим» стал крутым. И свалившаяся на неё внезапная клёвость, могла помочь Блу обзавестись любым количеством друзей. И она старалась из-за всех сил. Но вся проблема со «странностью» была в том, что все остальные были нормальными.

Поэтому, в итоге, её близкими друзьями осталась её семья, школа осталась тяжкой ношей, и Блу в тайне надеялась, что где-то в мире, жили такие же странные люди как и она. Даже, если таковых и нет в Генриетте.

Возможно, думала она, что Адам был таким же странным.

— БЛУ! — вновь проорала Орла. — ШКОЛА!

Блу быстро прижала к груди журнал и направилась к двери в конце коридора, выкрашенной в красный цвет. По дороге она должна была пройти мимо Телефонной/Швейной/Кошачий Комнат и отчаянное сражение за ванную. Комната за красной дверью принадлежала Персефоне, одной из двух лучших подруг Моры. Дверь была приоткрыта, но Блу, тем не менее, тихонько постучалась. Персефона была плохой, но жизнедеятельной засоней; её полуночные выкрики и ночное шарканье ног, гарантировали, что ей никогда не придется делить с кем-нибудь комнату. И это так же означало, что она могла спать когда ей заблагорассудиться и Блу не хотелось её будить.

Персефона тоненьким голоском с придыханием, сказала:

— Доступно. То есть открыто.

Толкнув дверь, Блу обнаружила Персефону, сидящей за карточным столом, около окна. Сразу же и чаще всего люди припоминали персефонины волосы: длинная, волнистая светлая грива, которая струилась по спине, доставая до её бедер. Если им довелось увидеть её волосы, они порой и припоминали её платья — тщательно продуманные, созданные из лёгкого тонкого материала или чудаковатые комбинезоны. И если они прошли мимо всего этого, их бы не на шутку растревожили её глаза, истинно зеркальная чернота, со зрачками скрытыми во тьме.

В настоящее время Персефона держала карандаш в странном, на манер ребенка, захвате. Когда она увидела Блу, она нахмурилась, отчего все черты её лица заострились.

— Доброе утро, — сказала Блу.

— Доброе утро, — эхом откликнулась Персефона. — Еще слишком рано. Мои слова не работают, так что я просто использую многие из тех, что работают для тебя, насколько это возможно.

Она покрутила рукой в неясном жесте. Блу восприняла это, как сигнал, найти себе место, чтобы присесть. Большая часть кровати была покрыта странными, расшитыми леггинсами и клетчатыми колготами которые буквально правят в этом месте, но она сумела приткнуть свою пятую точку с краю. Вся комната пахла, как апельсины, или детские присыпки, или, может быть, как новый учебник

— Плохо спалось? — спросила Блу.

— Плохо, — эхом повторила Персефона. А затем. — О, ну, это не совсем верно. В конце концов, мне придется придумать какое-нибудь собственное слово для описания этого.

— Над чем трудишься?

Частенько, Персефона работала над своей нескончаемой кандидатской, но из-за того, что этот процесс, казалось, требовал раздражающей, окружающих, музыки и частых перекусов, она редко занималась ею во время утренней спешки.

— Всего-то чуть-чуть, — сказала печально Персефона.

Или возможно глубокомысленно. Было трудно различить, да и Блу не стала спрашивать. У Персефоны был любовник или муж, который то ли умер, то ли был где-то за рубежом (что касаемо Персефоны, то тут никогда ничего нельзя было сказать наверняка) и та вроде как скучала по нему, или, по крайней мере, заметила, что его нет, что было ощутимо для Персефоны. И опять же, Блу не хотела спрашивать. От Моры, Блу унаследовала нелюбовь к наблюдению за плачущими людьми, поэтому она никогда не любила участвовать в беседе, которая может привести к слезам.

Персефона положила свои рецепты, таким образом, чтобы Блу видела их. Она только, что написала слово «три» три раза тремя различными почерками и нескольких дюймах, она скопировала рецепт приготовления крема бананового пирога.

— Важные вещи лучше записать три раза? — предположила Блу.

Это было любимым выражением её матери.

Персефона подчеркнула столовой ложкой в рецепте слово «ваниль». Голос ее был далеким и неопределенным.

— Или семь. Столько ванили. Спрашивается, не опечатка ли это.

— Спрашивается, — повторила Блу.

— Блу! — гаркнула Мора. — Ты еще здесь?!

Блу не ответила, потому как Персефона не любила пронзительные крики и звуки, которые похоже у ней сливались в нечто целое. Вместо этого девушка сказала:

— Я тут кое-что нашла. Если я покажу тебе это, ты же никому не расскажешь?

Но это был глупый вопрос. Персефона едва ли кому-нибудь рассказала что-нибудь, даже если это не секрет.

Когда Блу протянула журнал, Персефона поинтересовалась:

— Мне следует его открыть?

Блу взмахнула рукой, дескать, да и давай по быстрее. Она заерзала на кровати, пока Персефона листала страницы, при этом с не выражающим ничего лицом.

Наконец, Блу спросила,

— И?

— Очень симпатично, — вежливо ответила Персефона.

— Это не моё.

— Что ж, вижу.

— Это было забыто в Ни… постой, почему ты так говоришь?

Персефона перелистывала страницы туда и обратно. Её осторожный, детский голосок был достаточно тих, так что Блу пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать её.

— Это определенно журнал парня. Здесь собрано то, что всегда его привлекало, он будет разыскивать эту вещь. Которую ты уже нашла.

— БЛУ! — взревела Мора. — Я НЕ БУДУ СНОВА КРИЧАТЬ!

— Как думаешь, что я должна сделать?

Как и Блу, Персефона провела пальцами по различным газетным вырезкам. Она поняла, Персефона была права: если бы журнал принадлежал ей, она бы просто переписала, интересующую её информацию, нежели вырезала и вклеивала их. Фрагменты были интригующими, но не необходимыми; кто бы ни составлял этот журнал, должно быть ему нравиться сам процесс охоты, исследования. Эстетические свойства журнала не могут быть случайными; это было академическое произведение искусства.

— Итак, — сказала Персефона. — Для начала, ты могла бы узнать, чей это журнал.

Плечи Блу поникли. Это был безжалостно правильный ответ, и тот, который она могла бы ожидать от Моры или Кайллы. Конечно, она понимала, что должна вернуть журнал законному владельцу. Но какое в этом удовольствие?

Персефона добавила:

— Затем, я думаю, тебе лучше выяснить правдиво ли содержание. Как считаешь?

12

Адам не ждал возле ряда почтовых ящиков утром.

Первый раз, когда Гэнси подвозил Адама, он проехал мимо въезда в его район. Фактически, на самом деле, он проехал мимо въезда, чтобы развернуться и возвратиться тем же путем, которым приехал сюда. Дорога эта была двумя колеями через поле — это нечто даже дорогой-то назвать было нельзя — и было невозможно с первого взгляда предположить, что она вела к единственному дому, намного меньше всех в округе. Как только Гэнси нашел дом, дела стали еще хуже. При виде аглионбайского свитера Гэнси, отец Адама палил из всех цилиндров. Спустя недели после Ронан все еще звал Гэнси «М.Б.Ф.», где «М» обозначало «мягкий», «Б» — богатый, и «Ф» — что-то еще.

Теперь Адам встречал Гэнси там, где заканчивался асфальт.

Но у сгруппированных почтовых ящиков никого не было. Было просто пустое место, много пустого места. Эта часть долины была бесконечно плоской по сравнению с другой частью Генриетты, и каким-то образом эта область была несколькими ступенями суше и бесцветнее остальной долины, как и обе главные дороги, и дождь обходил их стороной. Даже в восемь утра в мире не находилось ни одной тени.

Всматриваясь в пересушенную дорогу, Гэнси набрал домашний номер, но на звонок не ответили. Часы сказали, что у него было восемнадцать минут, из которых на дорогу до школы уходило пятнадцать.

Он ждал. Двигатель швыряло туда-сюда, пока автомобиль работал вхолостую. Кнопка переключения передач дребезжала. Ноги жарились от близости V-8. В салоне начинало вонять бензином.

Он позвонил на Фабрику Монмут. Ноа ответил, будто он только проснулся.

— Ноа, — громко сказал Гэнси, чтобы его услышали поверх двигателя. Ноа позволил ему забыть свой журнал в Нино, и это отсутствие было удивительно тревожно. — Ты не помнишь, Адам не говорил, он сегодня работает после школы?

В те дни, когда Адам работал, он часто ездил на велосипеде, чтобы таким образом иметь возможность добираться до мест позднее.

Ноа отрицательно проворчал.

Шестнадцать минут до начала занятий.

— Звякни мне, если он позвонит, — попросил Гэнси.

— Я не буду здесь торчать, — ответил Ноа. — Я уже почти ушел.

Гэнси сбросил звонок и безуспешно попытался дозвониться на домашний. Мать Адама должна быть там, но она не отвечала, а у него не было времени вернуться и исследовать соседский дом.

Он не мог пропустить занятия.

Гэнси швырнул телефон на пассажирское сидение.

— Ну же, Адам.

Из всех школ-интернатов, где довелось поучиться Гэнси, а он посетил многие за свои четыре года скитальческой жизни, еще не достигнув совершеннолетия, академия Аглионбай была у его отца в фаворитах. Учеба в которой подразумевала, что большая вероятность того, что своё студенчество юноша проведет в Лиге Плюща. Или в Сенате[17]. Однако, это так же означало, что для Гэнси здесь было учиться труднее, чем в любой другой школе. Еще до Генриетты, он сделал своей основной деятельностью поиск Глендовера, и школа отошла на второй план. Гэнси был достаточно умен, и он бы мог достаточно хорошо учиться, если бы ни на что не отвлекался, так что это не было бы проблемой, если бы он не пропускал занятия и не ставил выполнение домашней работы в конец списка дел на день. Но в Аглионбае не было учеников с низкой успеваемостью. Если бы его оценки упали ниже четверок, его бы просто вышибли и все дела. А Дик Гэнси II дал понять своему сыну, что если он не сможет осилить эту частную школу, то будет сильно урезан в удовлетворении его прихотей.

Сказал он, однако, это так деликатно и как бы между прочим, за тарелкой феттучини.

Гэнси не мог пропускать занятия. Тем более, после того, как он пропустил их накануне.

Он почувствовал, как из его легких выползает старый страх.

«Спокойно, без паники. Ты ошибся на счет Ронана прошлой ночью. Так что прекрати. Смерть не так близка, как тебе кажется».

Подавленный Гэнси попытался еще раз звякнуть Адаму на домашний. Ничего. Он должен идти. Должно быть, Адам уже рассекал на велике, ему ведь нужно работать, у него должно быть по горло поручений и ему некогда и он забыл сказать ему. Изрытая колеями дорога района была всё еще пуста.

«Ну же, Адам».

Вытерев ладони о свои брюки, он положил руки на руль и направился в школу.

У Гэнси не было возможности увидится с Адамом, если тот всё-таки пришел в Аглионбай, до третьего урока, когда у них обоих был урок латыни. Это был единственный урок, который Ронан, как ни странно, никогда не пропускал. Он не получал никакого удовольствия изучения латыни, но настырно ходил, как будто от этого зависела его жизнь. Прямо позади него сидел Адам, выдающийся ученик Аглионбая, как и во всех остальных предметах, что он выбрал. Как и Ронан, Адам упорно занимался, потому что его будущая жизнь действительно зависела только от него.

В свою очередь, Гэнси предпочитал французский. Хелен он рассказывал, что язык ему нужен лишь для того, чтобы читать меню, но на самом деле, просто французский ему легче давался, да и их мама на нем немного говорила. Первоначально он смирился с выбором латыни из-за того, что ему нужно было переводить исторические тексты для поиска Глендовера, но познания Ронана в языке давно обскакали его собственные.

Занятие по латыни проводились в доме Борден[18], небольшой каркасный дом на другой стороне университетского городка Аглионбая от Валлийского зала, главного здания академии. Когда Гэнси торопливо зашагал через лужайку, появился Ронан, стукнув Гэнси в руку. Его глаза выглядели так, будто он не спал несколько дней.

Ронан спросил сдавленным голосом:

— Где Периш?

— Он сегодня не поехал со мной, — сказал Гэнси, настроение его портилось.

У Ронана с Адамом был совместный второй урок.

— Ты его еще не видел?

— Он не был на занятиях.

Позади Гэнси, кто-то ударил его по лопатке и сказал:

— Старина Гэнси! — и посмеивались, поспешили дальше.

Гэнси без энтузиазма поднял три пальца, сигнал команды по гребле.

— Я уже устал названивать ему домой, — сказал он.

На что Ронан ответил:

— Ну так, Бедняжке, нужен сотовый.

Несколькими месяцами ранее, Гэнси предложил Адаму купить ему сотовый, и, таким образом, был запущен самое затяжное воинственное молчание, неделя тишины, которая была нарушена только тогда, когда Ронан сделал нечто еще более оскорбительное, чем любой из этой четверки мог сотворить.

— Линч!

Гэнси посмотрел в направлении, откуда послышался голос; Ронан и бровью не повел. Обладатель голоса был уже на полпути через лужайку, но сложно было определить кто это по англионбаевской школьной форме.

— Линч! — снова крикнул голос. — Я тебя на хрен урою!

Ронан все еще не поднимал глаз. Он поправил ремень на плече и продолжил движение по лужайке.

— О чем это он? — потребовал Гэнси.

— Некоторые люди не умеют проигрывать, — ответил Ронан.

— Это был Кавински? Не говори, что ты снова участвовал в гонках.

— Тогда не спрашивай.

Гэнси рассматривал вопрос о том, чтобы установить для Ронана комендантский час. Или ему бросить греблю, чтобы проводить больше времени с ним по пятницам — он знал, что именно тогда Ронан находит проблемы с БМВ. Возможно, он бы смог убедить Ронана…

Ронан снова поправил ремень от сумки на плече, и на этот раз Гэнси внимательнее рассмотрел ее. Сумка была явно больше обычного, и он обращался с ней бережнее, как будто она могла расплескаться.

Гэнси спросил:

— Почему ты таскаешься с этой сумкой? О Боже, у тебя там птица, не так ли.

— Её нужно кормить каждые два часа.

— Откуда знаешь?

— Господи, интернет, Гэнси.

Ронан потянул на себя дверь дома Борден, как только они переступили порог, в глаза ударил темно-синий цвет ковра, которым было покрыто все в пределах видимости.

— Если тебя с ним поймают… — Но Гэнси не смог придумать подходящую угрозу. Каким было наказание за контрабанду живой птицы на занятия? Он не был уверен, что вообще бывал прецедент. Вместо этого он закончил: — Если он умрет в твоей сумке, я запрещаю тебе выбрасывать его в кабинете.

— Её, — поправил Ронан. — Это — она.

— Я бы купился на это, если бы у него были половые признаки. И лучше ему не иметь птичьего гриппа или чего-нибудь подобного.

Но мысли его были вовсе не о вороне Ронана. Он думал об Адаме, которого не было на занятиях.

Ронан и Гэнси заняли свои обычные места в кабинете с темным ковром. Напротив Велк записывал глаголы на доске.

Когда Ронан и Гэнси вошли, Велк остановился на середине слова: internec... Хотя вроде бы не было причины думать, что Велка заботила их беседа, Гэнси посетила странная мысль, что кусочек мела в руке Велка замер из-за них, что учитель латыни остановился, чтобы подслушать. На Гэнси реально сказывались подозрения Адама.

Ронан поймал взгляд Велка и удерживал его самым что ни на есть недружелюбным путем. Несмотря на свой интерес к латыни, Ронан еще в начале года объявил учителя латыни социально опасным ничтожеством, а далее объяснил, что тот ему просто не нравится. Поскольку Ронан презирал всех, трудно было на нем основывать мнение о чьем-то характере, но Гэнси пришлось согласиться, было в Велке что-то, приводящее в замешательство. Несколько раз Гэнси пробовал завести с ним беседу о Римской истории, отлично зная эффект, который могла произвести воодушевленная научная беседа на оценку. Но Велк был слишком молод, чтобы быть наставником, и слишком стар, чтобы быть коллегой, и Гэнси не смог найти точки соприкосновения.

Ронан продолжал таращиться на Велка. В этом он был хорош. Было что-то такое в его пристальном взгляде, что оказывало какое-то воздействие на другого человека.

Преподаватель латыни неловко перевел взгляд подальше от них. Задумавшись о любопытстве Велка, Ронан спросил:

— Что ты собираешься делать по поводу Периша?

— Думаю, отправлюсь к нему после занятий. Как думаешь?

— Наверное, он заболел.

Они обменялись взглядами.

«Мы должны извиниться перед ним» подумал Гэнси.

Ронан снова присмотрелся к сумке. В темноте Гэнси только мельком уловил клюв ворона. Обычно, Гэнси бы еще разок погрелся бы мыслью о вероятности нахождения Ронаном ворона, но сейчас, в связи с пропажей Адама, это все не казалось магией. Скорее годы, проведенные в соединении вместе совпадений, и из всего этого он сплетал странную ткань: слишком тяжелая, чтобы носить с собой, и слишком легкая, чтобы сделать что-нибудь хорошее.

— Мистер Гэнси, мистер Линч?

Велку удалось внезапно появиться возле их столов. Оба парня смотрели на него. Гэнси вежливо, Ронан враждебно.

— Похоже, у вас сегодня чрезвычайно большая сумка, мистер Линч, — заметил Велк.

— Знаете, что говорят о людях с большими сумками? — ответил Ронан. — Ostendes tuum et ostendam meus[19].

Гэнси понятия не имел, что только что сказал Ронан, но по ухмылке второго он понял, это не было чем-то очень вежливым.

Выражение лица Велка подтвердило подозрения Гэнси, но учитель только постучал пальцами по столу Ронана и удалился.

— Быть дерьмом на уроках латыни не является путем к достижению высшего балла, — сказал Гэнси.

Улыбка Ронана была золотой.

— Это было в прошлом году.

Перед собравшимися в комнате Велк начал занятие.

Адам так и не показался.

13

— Мам, а зачем Нив здесь? — спросила Блу.

Как и мать, она стояла на кухонном столе. В тот момент, когда она вернулась со школы, Мора заручилась ее помощью для замены лампочек в плохо спроектированном творении из цветного стекла, которое повисло над столом. Сложный процесс требовал по крайней мере трех рук и имел тенденцию откладываться на потом, пока большинство лампочек не перегорят. Блу не возражала против оказания помощи. Ей нужно было что-нибудь, чтобы отвлечь мысли от вырисовывающегося назначения Гэнси. Или не звонящего Адама. Когда она думала о том, как давала ему свой номер прошлой ночью, она чувствовала себя невесомой и неуверенной.

— Она семья, — мрачно ответила Мора. Она грубо схватила крепящую цепь, когда боролась с упрямой лампочкой.

— Семья, которая приходит домой в середине ночи?

Мора кинула на Блу темный взгляд.

— Ты родилась с гораздо большими ушами, чем я помню. Она просто помогает мне искать кое-что, пока она здесь.

Парадная дверь открылась. Ни одна из них даже не задумалась об этом, так как и Кайла, и Персефона были где-то вне дома. Кайла была менее вероятна, так как она была вспыльчивым, малоподвижным порождением привычек, а Персефона имела свойство быть пойманной за созданием странных эскизов и сматывающейся куда-то.

Перехватив покрепче цветное стекло, Блу спросила:

— Какого рода кое-что?

— Блу.

— Какого рода кое-что?

— Кое-кого, — наконец, ответила Мора.

— Какого рода кое-кого?

Но не успела ее мать ответить, как они услышали мужской голос:

— Какой странный способ вести дела.

Обе медленно повернулись. Руки Блу были так долго подняты кверху, что, когда она опустила их, то почувствовала, будто они резиновые. Обладатель голоса стоял в дверях гостиной, держа руки в карманах. Он был не стар, может, лет двадцати пяти, с копной черных волос. Он был красив тем самым образом, когда смотрящему на него требуется немного подключить воображение и домыслить для себя весь образ. Все черты его лица казались немного слишком крупными.

Мора взглянула на Блу, приподняв бровь. Блу дернула одним плечом в ответ. Он не походил на кого-то, кто здесь для того, чтобы убить или украсть какую-нибудь электронику.

— А это, — сказала ее мать, отпуская доставший ее светильник, — очень странный способ входить в чей-либо дом.

— Извините, — произнес молодой человек. — Там снаружи вывеска, что это место, где ведется бизнес.

Там действительно была вручную раскрашенная вывеска (хотя Блу не знала, чьей рукой), гласившая «Экстрасенс». А ниже это:

— Только по записи, — напомнила Мора мужчине. Она скривилась в сторону кухни. Блу оставила корзину с постиранным бельем на кухонной стойке, и один из сиреневых кружевных бюстгальтеров ее матери находился на самом верху, у всех на виду. Блу отказалась почувствовать себя виноватой. Не то, чтобы она ожидала, что мужчины будут бродить по кухне.

Мужчина сказал:

— Ну, тогда я бы хотел записаться.

Голос с лестницы заставил всех троих повернуться.

— Мы могли бы сделать вам тройное предсказание, — вмешалась Персефона.

Она стояла у основания лестницы, маленькая, бледная и состоящая в основном из волос. Мужчина уставился на нее, и Блу не была уверена, то ли это из-за размышлений над ее предложением, то ли потому что Персефоны было довольно много для первого взгляда.

— Что, — наконец, спросил мужчина, — это такое?

У Блу ушло некоторое время, чтобы понять, что он имеет в виду «тройное предсказание», а не Персефону. Мора спрыгнула со стола, приземлившись с такой силой, что задребезжали стекла в комнате. Блу спустилась более уважительно. В конце концов, она держала коробку с лампочками.

Мора объяснила:

— Это когда мы втроем — Персефона, Кайла и я — считываем ваши карты одновременно и сравниваем наши толкования. Чтобы вы знали, она не предлагает это всем подряд.

— Это дороже?

— Нет, если вы замените эту упрямую лампочку, — сказала Мора, вытирая ладони об джинсы.

— Хорошо, — согласился мужчина, но прозвучало это раздосадовано.

Мора жестом попросила Блу дать лампочку мужчине, а затем обратилась уже не к ней:

— Персефона, позовешь Кайлу?

— Боже мой, — сказала Персефона тонким голосом — голос Персефоны и так уже был тонким, а ее тонкий голос был реально тонюсеньким — но повернулась и поднялась по лестнице. Ее босые ноги переступали беззвучно, пока она шла.

Мора следила за Блу, задавая вопрос своим выражением лица. Блу пожала плечами, соглашаясь.

— Моя дочь, Блу, будет в комнате, если вы не возражаете. Она сделает толкование более четким.

С незаинтересованным взглядом, брошенным на Блу, мужчина поднялся на стол, который немного скрипнул под его весом. Он ворчал, пытаясь вкрутить упрямую лампочку.

— Теперь вы видите проблему, — произнесла Мора. — Как вас зовут?

— Ах, — вздохнул он, толкая лампочку. — Мы можем оставить это анонимным?

Мора ответила:

— Мы экстрасенсы, не стриптизерши.

Блу засмеялась, а мужчина нет. Она подумала, что это было довольно несправедливо с его стороны, может, это было немного дурным вкусом, но это было забавно.

В кухне неожиданно стало светло, когда новая лампочка была вкручена. Без комментариев он спустился сначала на стул, а затем на пол.

— Мы будем осторожны, — пообещала Мора. Она жестом указала ему следовать за ней.

В гадальной комнате мужчина осматривался с беспристрастным интересом. Его пристальный взгляд прошелся по свечам, посаженным в горшки растениям, курильницам, тщательно продуманному обеденному канделябру, неотесанному столу, доминирующему в комнате, кружевным занавескам и, наконец, остановился на фотографии Стива Мартина в рамке.

— Подписанная, — похвалилась Мора с некоторой гордостью, заметив его внимание. А затем: — А, Кайла.

Кайла впорхнула в комнату, ее брови сдвинулись довольно сердито из-за того, что ее потревожили. Она красила губы помадой опасного сливового оттенка, который делал ее рот маленьким, сморщенным алмазом под заостренным носом. Кайла наградила мужчину раздирающим взглядом, который проникал в глубины его души и находил, что хотел. Потом она собрала свою колоду карт с полки над головой Моры и плюхнулась на стул в конце стола. За ней Персефона стояла в дверном проеме, сжимая и разжимая руки. Блу торопливо села на стул в конце стола. Комната казалась намного меньше, чем несколько минут назад. Это была в главной степени ошибка Кайлы.

Персефона попросила добрым голосом:

— Садитесь.

А Кайла поинтересовалась недобрым:

— Что вы хотите узнать?

Мужчина занял свое место. Мора устроилась за столом напротив него с Кайлой и Персефоной (и волосами Персефоны) по обе стороны от нее. Блу, как всегда, просто немного отдельно.

— Я, пожалуй, не скажу, — ответил мужчина. — Может быть, вы мне скажете?

Сливовая улыбка Кайлы была положительно злодейской.

— Может быть.

Мора двинула свою колоду карт через стол к мужчине и велела перетасовать их. Он проделал это как с мастерством, там и с небольшой неловкостью. Когда он закончил, Персефона и Кайла сделали то же самое.

— Вам гадали раньше, — заметила Мора.

Он только издал неопределенный ворчливый звук, соглашаясь. Блу видела, что он думал, будто любая информация, которую он даст и позволит им сфабриковать толкование.

Мора придвинула свою колоду назад от мужчины. У нее была эта колода столько, сколько помнила Блу, и края были потерты. Это была стандартные карты таро, только столь впечатляющая, насколько она их сделала. Она выбрала и разложила десять карт. Кала сделала то же самое со своей колодой посвежее — она заменила их несколько лет тому назад после несчастного случая, который заставил потерять ее склонность к предыдущей колоде. Комната была достаточно тиха, чтобы слышать шелест карт по неровной, сучковатой поверхности гадального стола.

Персефона держала свои карты в длинных-длинных руках, глядя на мужчину длительное время. Наконец, она внесла только две карты, одну в начале расклада, а вторую в конце. Блу любила наблюдать, как Персефона раскладывает свои карты, текучее движение ее запястья и появление карты всегда заставляло это выглядеть как ловкость рук или движение в балете. Даже карты сами по себе казались более потусторонними. Карты Персефоны были немного больше, чем у Моры и Кайлы, и изображение на них было любопытным. Небрежные линии и размытый фон предполагали фигуры на каждой карте. Блу никогда не видела другой такой колоды. Мора как-то упомянула Блу, что было тяжело задавать Персефоне вопросы, на которые тебе абсолютно не нужны ответы, и Блу так и не узнала, откуда появилась эта колода.

Теперь, когда все карты были разложены, Мора, Кайла и Персефона изучали их. Блу пыталась как-то протиснуться, чтобы рассмотреть карты, которые они закрывали своими головами. Она старалась не обращать внимания, находясь так близко к этому мужчине, что он источал сильный запах мужского геля для душа. Такие обычно продаются в черных бутылях и называются как-нибудь вроде, БОДРЯЩИЙ или ОСВЕЖАЮЩИЙ или НЕПЕРЕДАВАЕМЫЕ ОЩУЩЕНИЯ.

Первой заговорила Кайла. Она перевернула три меча к мужчине, чтобы тот мог взглянуть. На её карте, три шпаги были скрещены на темном фоне и кровоточащие сердце, цвета её губ.

— Вы потеряли кого-то близкого.

Мужчина взглянул на свои руки.

— Я потерял… — начал было он, а потом прежде чем продолжить всё взвесил у себя в уме, — …много чего.

Мора поджала губы. Одна из бровей Кайлы придвинулась к её волосам. Они переглянулись друг с другом. Блу достаточно хорошо знала обеих, чтобы понять смысл этих переглядок. Мора спросила: «Что думаешь?» Кайла ответила, «Фигня». Персефона ничего не сказала.

Мора коснулась краев пяти пентаграмм.

— Обеспокоенность деньгами, — отметила она.

На её карте был изображен хромой с костылем, который шагал по снегу, а над ним красовалось витражное окно, в то время как женщина закуталась в шаль и держала руки под подбородком.

Она добавила:

— Из-за женщины.

Взгляд мужчины не дрогнул.

— Мои родители имели значительные ресурсы. Мой отец был вовлечен в бизнес-скандал. Теперь они в разводе и денег нет. И у меня.

Он сообщал это какой-то странной неприятной манерой. Сыпя безжалостно фактами.

Мора вытерла ладони о свои штаны. Она показала на другую карту.

— А теперь у Вас нудная работа. Может она и не так уж плоха, но вам она порядком поднадоела.

Его губы сжались в плотную тонкую линию, будто соглашаясь, что сказанное — правда.

Персефона прикоснулась к первой карте, которую она выложила. Рыцарь Пентаклей[20]. Человек одет в кольчугу и латы, взгляд его холоден. Он восседает на своем скакуне, держа в руке монету. Блу даже показалось, что если она внимательно присмотрится, то сможет разглядеть, что на этой монете изображено. Три кривых линий, длинный, похожий на птичий треугольный клюв. Рисунок, который она видела на кладбище, тот, что нарисовала Мора, и в журнале она тоже его видела.

Но нет, когда она пристальнее посмотрела, то это оказалась слегка изогнутая пятиконечная звезда. Пентаграмма, в честь которой и названа карта.

Наконец, заговорила Персефона. Её детский ясный голосок поведал мужчине:

— Ты что-то ищешь.

Голова мужчины дернулась в её сторону.

На Кайлиных картах рядом с Персефоной также выпали рыцари. Это было необычно, что на двух столах так похоже легли карты. Еще страннее было увидеть, что и у Моры на карте рыцарь Пентаклей. Три рыцаря, осматривающие холодными глазами владения простирающиеся перед ними.

Вновь три.

Кайла с горечью сказала:

— Вы готовы сделать все возможное, чтобы отыскать это. Вы долгие годы над этим трудились.

— Да, — резко сказал мужчина, удивив их всех своим жестким ответом. — Но как скоро? Найду ли я?

Три женщины вновь склонились над картами, в поисках ответа на его вопрос. Блу тоже заглянула в карты. Может она и не видела никакого знамения, но она знала значения карт. Её внимание переместилось от Башни, которая означала, что его жизнь кардинально изменится, к последней карте толкования, карте с чашами. Блу взглянула на свою нахмурившуюся мать. Не то, чтобы эта карта несла нечто отрицательное в своем толковании. На самом деле, это была карта, про которую Мора всегда говорила, что именно она представляет Блу, когда она делает толкование для себя.

«Ты — карта с чашами», как-то сказала Мора. «Взгляни на весь этот потенциал, которым наполнен кубок. Гляди, она даже похожа на тебя».

И вновь не обошлось одной картой с чашей. Как и в случае с рыцарями, таких карт выпало в толковании три. Трое молодых людей держали кубок наполненный возможностями, и у всех было лицо Блу. Выражение лица Моры становилось с каждой секундой всё мрачнее, мрачнее и мрачнее.

У Блу мурашки забегали по коже. Неожиданно, Блу почувствовала, как будто не было никакого конца судьбам, к которым она была привязана. Гэнси, Адам, это незримое место в магической чаше Нив, этот странный человек рядом с ней. Её пульс зачастил.

Мора поднялась со стула так быстро, что стул облокотился спинкой о стену.

— Толкование окончено, — резко сказала она.

Персефона удивленно подняла глаза на Мору, сбитая с толку, а Кайла выглядела озадаченной, но явно в восторге от назревающего конфликта. Блу просто не узнавала лица матери.

— Не понял? — спросил мужчина. — Остальные карты…

— Вы её слышали, — сказала Кайла, ядовитым тоном. Блу не могла разобраться, то ли Кайла тоже увидела нечто такое в своих картах, то ли хочет поддержать Мору. — Толкование окончено.

— Убирайтесь из моего дома, — сказала Мора. А затем видимо, для того, чтобы как-то сгладить то, что она сказала, добавила. — Спасибо Вам. И всего хорошего.

Кайла двинулась в сторону Моры, чтобы вихрем пронестись мимо той к входной двери. Мора указала мужчине на дверь.

Поднимаясь на ноги, мужчина сказал:

— Меня невероятно оскорбили.

Мора ничего на это не сказала. Как только он оказался за верным проемом, она тут же захлопнула за ним дверь. Из кухни послышался вновь звон посуды.

Кайла подошла к окну. Она отдернула занавески и прислонилась лбом к стеклу, чтобы посмотреть, как мужчина уходит.

Мора возле стола расхаживала взад и вперед. Блу подумала задать вопрос, затем передумала, затем снова надумала. Затем опять передумала. Это казалось неправильным, задавать вопросы, когда остальные не о чем не спрашивают.

Персефона сказала:

— Какой неприятный молодой человек.

Кайла позволила занавескам медленно закрыться. Она отпустила замечание:

— Я запомнила номер его машины.

— Надеюсь, он никогда не найдет того, что ищет, — сказала Мора.

Вернув себе две карты со стола, Персефона, с ноткой сожаления в голосе, сказала:

— Он очень сильно старается. Я скорее склоняюсь к тому, что он всё же отыщет, что искал.

Мора повернулась к Блу.

— Блу, если ты когда-нибудь встретишься вновь с этим человеком, просто развернись и иди в другую сторону.

— Нет, не так, — поправила Кайла. — Вдарь ему по яйцам, а затем со всех ног мчись в другую сторону.

14

Хелен, старшая сестра Гэнси, позвонила, прямо когда Гэнси был в пути по пыльной дороги к Перишам. Отвечать на звонки в Свинье всегда было делом хитрым. Камаро, во-первых, имел механическую коробку передач, во-вторых, гремел, как грузовик, и между этими двумя вещами было множество проблем с рулем, электрикой и грязными кнопками переключения. Как результат: Хелен едва слышно, и Гэнси почти угодил в канаву.

— Когда мамин День Рождения? — поинтересовалась Хелен.

Гэнси одновременно был рад слышать ее голос, и раздражен, что его побеспокоили из-за чего-то столь пустякового. По большому счету, они с сестрой были в хороших отношениях. Родные Гэнси были редкой и сложной породы, и им не надо было притворяться кем-то, кем они не были друг для друга.

— Ты же устроитель свадеб, — сказал Гэнси, как только из-ниоткуда появилась собака. Она раздраженно лаяла, пытаясь укусить шины Камаро. — Разве даты не должны быть твоим коньком? Это ж по твоей части, как ни как…

— Значит, не помнишь, — вздохнула Хелен. — И я больше не устроитель свадеб. Ну… Чуть-чуть. Ладно. Не чуть-чуть. Но не всегда.

Хелен не нужно было никем быть. У нее не было карьеры, у нее были хобби, в которые вовлекались жизни других людей.

— Помню, — напряженно ответил он, — десятого мая.

Помесь лабрадора, привязанная перед первым домом, грустно лаяла на него, проезжающего мимо. Другая собака продолжила беспокоиться о его шинах, рычание сливалось с двигателем. Три ребенка в рубашках без рукавов стояли в одном из дворов, расстреливая молочники из пневматических пистолетов. Они прокричали: «Эй, Голливуд!» И нацелили оружие на шины Свиньи. Они притворились, что держат телефоны у ушей. Гэнси ощутил общность их троих, дух товарищества, их принадлежность, результаты окружения. Он не был уверен, жалость ли это или зависть. Всюду была пыль.

Хелен спросила:

— Где ты? Судя по звукам, ты на сеансе фильма Гая Ричи.

— Собираюсь повидать друга.

— Важного или так, белый мусор[21]?

— Хелен.

Она исправилась:

— Извини. Я имела в виду Капитан Фригидность или Мальчик из трейлер-парка?

— Хелен.

Адам не жил в трейлер-парке технически, так как каждый дом был сдвоенным. Адам говорил, что классические мобильные дома убрали несколько лет назад, но говорил он это с иронией, как будто даже ему было понятно, что увеличенный вдвое размер трейлеров ничего не менял.

— Папа называет их и похуже, — отмахнулась Хелен. — Мама передавала, что одну из твоих странных новомодных книг доставили вчера. Ты приедешь домой в ближайшее время?

— Может быть, — ответил Гэнси. Так или иначе, встречи с родителями напоминали ему о том, как мало он достиг, насколько похожими были он и Хелен, как много красных нитей у него было, и как медленно он шел к тому, чтобы быть тем, кем так боялся становиться Ронан. Он притормозил напротив светло-голубого сдвоенного трейлера, где жил Периш. — Может, на мамин День Рождения. Мне надо идти. Может выйти некрасиво.

Динамик мобильного делает смех Хелен похожим на шипение.

— Слушая тебя, прямо представляю, насколько ты крут. Спорим, у тебя играет CD под названием «Звуки криминала», пока ты разъезжаешь по девкам, одетым в Old Navy[22] в своем Камаро.

— Пока, Хелен, — сказал Гэнси.

Он нажал «отбой» и вышел из машины.

Жирные, блестящие пчелы-плотники налетели на его голову, отвлекаясь от работы по разрушению лестницы. После того, как он постучал, то посмотрел на блеклую, безобразную поляну с мертвой травой. Мысль о том, что нужно платить за красоту в Генриетте, должна была прийти к нему раньше, но не пришла. Не важно, сколько раз Адам говорил, что он тупит по поводу денег, он, казалось, не становился в этом вопросе мудрее.

Гэнси понял, что здесь не было весны, и эта мысль оказалась неожиданно мрачной.

На стук ответила мать Адама. Она была тенью Адама — те же вытянутые черты лица, те же глубоко посаженные глаза. По сравнению с матерью Гэнси она казалась старой и жесткой.

— Адам на заднем дворе, — сказала она еще до того, как он спросил о чем-либо.

Она мельком осмотрела его, не задержав на чем-нибудь взгляд. Гэнси не был поражен тем, как родители Адама реагировали на Аглионбайский свитер. Они знали все, что нужно, о нем еще до того, как он открыл рот.

— Спасибо, — поблагодарил Гэнси, но слова прозвучали, будто рот наполнен опилками, и в любом случае она уже закрыла дверь.

Под старым навесом за домом он нашел Адама, лежащего под старым Бонневилем, поднятым на рамки, вначале невидимым в прохладной, голубой тени. Из-под автомобиля торчала пустая канистра из-под масла. От машины не раздавалось никаких звуков, и Гэнси предположил, что Адам не столько работал, сколько избегал находиться дома.

— Привет, тигр, — поздоровался Гэнси.

Адам согнул колени, будто бы собирался сорваться с места прямо из-под автомобиля, но не сделал этого.

— Что стряслось? — безжизненно произнес он.

Гэнси знал, что это означало, это отказ немедленно вылезти из-под машины, и гнев и вина сдавили его грудь. Самое расстраивающее во всей ситуации с Адамом было то, что Гэнси не мог ее контролировать. Ни одним кусочком. Он уронил тетрадь на стол:

— Это лекции за сегодня. Я не мог сказать им, что ты болен. Мы пропустил слишком много в прошлом месяце.

Голос Адама звучал монотонно.

— Тогда что ты им сказал?

Один из инструментов под автомобилем издал вялый царапающий звук.

— Давай, Периш. Вылезай, — сказал Гэнси. — Завязывай с этим.

Гэнси подпрыгнул, потому как холодный собачий нос уткнулся ему в ладонь — дворняга, что ранее так жестоко напала на его колеса. Он неохотно почесал за одним из коротких ушей и отдернул руку, когда она залаяла на ноги Адама, потому как те начали двигаться. Порванные на коленях штаны цвета хаки Адама показались первыми, затем его поношенная футболка Кока-Кола, и, наконец, его лицо.

Кровоподтек покрывал его скулу, красный и опухший, как галактика. Более темный расползался по переносице.

Гэнси незамедлительно сказал:

— Ты уходишь со мной.

— Станет только хуже, когда я вернусь, — возразил Адам.

— Я имею в виду навсегда. Двигай в Монмут. Хватит.

Адам встал. Собака восхищенно резвился вокруг его ног, будто бы он вернулся с другой планеты, а не вылез из-под машины. Устало он спросил:

— А что будет, когда Глендовер заберет тебя из Генриетты?

Гэнси не мог сказать, что этого не случится.

— Ты пойдешь с нами.

— Я пойду с вами? Скажи-ка мне, как это могло бы сработать. Я потерял всю работу, которую проделал в Аглионбае. Придется играть в эту игру заново в другой школе.

Адам однажды сказал Гэнси: «Как выбиваются из грязи в князи — это не та история, которую хочется слышать, пока она не закончилась». Но это была история, которую трудно завершить, когда Адам пропускал школу все больше и больше. Не было хэппи-энда без нормальных оценок.

Гэнси продолжил:

— Ты не должен идти в школу, подобную Аглионбаю. Это необязательно должна быть Лига Плюща. Есть много способов быть успешным.

Тот час же Адам произнес:

— Я не сужу тебя за то, что ты делаешь, Гэнси.

И это было неудобное место, потому как Гэнси знал, что Адаму многого стоило принять его причины преследования Глендовера. Адам имел множество причин быть равнодушным к туманному стремлению Гэнси, его вопросу, почему вселенная выбрала его, чтобы родиться у богатых родителей, есть ли какая-то великая цель, почему он жив. Гэнси знал, что должен был разделять: оставить заметный след в мире, потому что на старте он получил преимущество, или быть худшим из людей.

Бедным грустно, что они бедны, так размышлял когда-то Адам, а оказывается, богатые унылы, потому что они богаты.

А Ронан говорил: «Привет. Я богат, и это меня не беспокоит».

Вслух Гэнси произнес:

— Прекрасно. Мы найдем другую хорошую школу. Мы в игре. Мы устроим тебе новую жизнь.

Адам прошел мимо него, чтобы найти тряпку, и начал вытирать каждый масляный палец.

— Я должен был бы также найти работу. Это не случается за ночь. Ты знаешь, как долго я искал эти?

Он не имел в виду работу под навесом снаружи трейлера своего отца. Это была просто работа на дому. Адам имел три места для труда, самым важным из которых была фабрика по производству трейлеров, правда, за Генриеттой.

— Я мог бы помочь, пока ты не найдешь что-нибудь.

Повисло очень длительное молчание, в течение которого Адам продолжал вытирать пальцы. Он не взглянул на Гэнси. Это была беседа, которую они уже вели до этого, и целые дни аргументов переигрывались несколькими моментами тишины. Слова говорились достаточно часто, чтобы снова быть сказанными.

Успех ничего не значил для Адама, если только он не добился его сам.

Гэнси изо всех сил старался сдерживать голос, но все же кое-какая горячность закралась в то, что он сказал:

— Так ты не хочешь уезжать из-за своей гордости? Он убьет тебя.

— Ты смотришь слишком много полицейских сериалов.

— Я смотрю вечерние новости, Адам, — огрызнулся Гэнси. — Почему ты не позволяешь Ронану научить тебя драться? Он предлагал уже дважды. Научить давать сдачи.

С большой заботой Адам свернул тряпку и накрыл ею коробку с инструментами. Под навесом находилось много всякой всячины. Новые стеллажи с инструментами, календари с обнаженными по пояс женщинами, мощные воздушные компрессоры и другие вещи, которые мистер Периш находил более ценными, чем школьная форма Адама.

— Потому что после он меня убьет.

— Я не догоняю.

Адам пояснил:

— У него есть пистолет.

Гэнси вздохнул:

— Господи.

Кладя руку на голову дворняги — это довело ту до счастливого безумия — Адам высунулся из-под автомобильного навеса и посмотрел на пыльную дорогу. Ему не нужно было объяснять Гэнси, за чем он наблюдал.

— Давай, Адам, — взмолился Гэнси. — Всё получится.

Морщинка пролегла между бровями Адама, когда он перевел взгляд. Не на сдвоенные трейлеры на переднем плане и не на блеклые бесконечные поля с пучками сухой травы позади. Так много всего выживало здесь без реальной жизни. Он продолжил:

— Это значит, я так и не буду своим собственным. Если ты будешь помогать мне деньгами, я твой. Сейчас я его, а тогда стану твоим.

Это ударило Гэнси сильнее, чем могло бы, как он думал. Иногда все, что держало его на земле, было знание, что дружба между ним и Адамом существовала без влияния на нее денег. Что-нибудь, что говорило бы об обратном, вредило Гэнси больше, чем он мог признать вслух. Он аккуратно поинтересовался:

— Вот что ты обо мне думаешь?

— Ты не понимаешь, Гэнси, — объяснял Адам. — Ты ничего не знаешь про деньги, несмотря на то, что у тебя есть все это. Ты не понимаешь, как это заставляет людей смотреть на меня, на тебя. Это все, что им нужно знать про нас. Они будут думать, что я твоя ручная обезьянка.

Я — это только мои деньги. Это видят все, даже Адам.

Гэнси ответил:

— Думаешь, твои планы все еще будут в силе, если ты пропускаешь школу и работаешь, потому что позволяешь отцу дубасить тебя? Ты ничуть не лучше её. Ты думаешь, что заслуживаешь этого.

Без предупреждения Адам сбросил коробку с гвоздями с уступа рядом с ним. Звук от бетона заставил обоих вздрогнуть.

Адам повернулся к Гэнси, скрестив руки.

— Не притворяйся, что ты понимаешь, — произнес он. — Не приходи сюда и не прикидывайся, что знаешь все.

Гэнси приказывал себе уйти. Говорить больше ничего. Но все же добавил:

— Тогда не притворяйся, что тебе есть, чем гордиться.

Как только слова сорвались с губ, Гэнси знал, что это было несправедливо, и даже если и справедливо, то неправильно. Но он не сожалел о том, что сказал.

Он вернулся к Камаро и схватил телефон, чтобы позвонить Ронану, но сигнал полностью отсутствовал, как это часто бывало в Генриетте. Обычно Гэнси принимал это как сигнал, что нечто сверхъестественное воздействовало на энергию вокруг города, перебивай сигнал или даже электричество.

Теперь он думал, что это, вероятно, означало, что он ни с кем не свяжется.

Закрывая глаза, он думал о синяке с мягкими краями на лице Адама, как он расползался, о красной отметине над носом друга. Он представил, как однажды приедет сюда и обнаружит, что Адама здесь нет, что он в больнице, или еще хуже, что Адам тут, но у него сломана какая-нибудь конечности или сильно повреждены жизненно-важные органы.

Только эта картина в голове заставила его чувствовать себя ужасно.

Тут автомобиль пошатнуло, и глаза Гэнси открылись, так как застонала пассажирская дверь.

— Гэнси, подожди, — задыхаясь, сказал Адам. Он согнулся, чтобы смотреть внутрь автомобиля. Ушиб выглядел ужасно. Это заставляло его кожу казаться прозрачной. — Не уезжай будто…

Переместив руки с руля к коленям, Гэнси всмотрелся в него. Это была та часть, где Адам собирался попросить, не принимать то, что он сказал, лично на себя. Но это чувствовалось личным.

— Я только пытаюсь помочь.

— Я знаю, — произнес Адам. — Я знаю. Но я не могу сделать это вот так. Я не смогу так жить сам с собой.

Гэнси не понимал, но кивнул. Он хотел, чтобы это закончилось, он хотел, чтобы вернулось вчера, когда он, Ронан и Адам слышали диктофон, и лицо Адама еще не было разбито. Позади Адама он увидел фигуру миссис Периш, наблюдающую с крыльца.

Адам закрыл глаза на минуту. Гэнси мог видеть, как переместились его зрачки под кожей век, будто видя сон наяву.

А затем одним простым движением, он соскользнул на пассажирское кресло. Рот Гэнси открылся, чтобы сформировать вопрос, который он так и не задал.

— Поехали, — сказал Адам. Он не взглянул на Гэнси. Его мать наблюдала за ними с крыльца, но он не посмотрел на нее. — Планом был экстрасенс, так? Следуем плану.

— Да. Но…

— Мне нужно вернуться к десяти.

Теперь Адам смотрел на Гэнси. Было что-то жесткое и пугающее в его глазах, то, о чем не говорят вслух, кое-что, как опасался Гэнси, что поглощает полностью. Это, он знал, был компромисс, рискованный подарок, который он мог отклонить.

После момента колебания Гэнси резко переключил передачу. Адам скатился к окну и схватился за крышу, будто бы ему нужно было держаться.

Когда Камаро медленно выехал на однополосную дорогу, их путь преградил голубой пикап Тойота, приближающийся с другой стороны. Дыхание Адама явно замерло. Через лобовое стекло Гэнси встретился глазами с отцом Адама. Роберт Периш был крупным, бесцветным, как август, выросший из пыли, покрывающей трейлеры. Его глаза были темными и маленькими, и Гэнси ничего не видел от него в Адаме.

Роберт Периш сплюнут в окно. Он не притормозил, чтобы их пропустить. Лицо Адама было повернуто в поле, но Гэнси не отводил взгляд.

— Ты не обязан ехать, — сказал Гэнси, потому что он должен был это сказать.

Голос Адама раздался, будто издалека.

— Я еду.

Повернув руль, Гэнси ударил по газам. Свинья бешено помчалась по дороге, поднимая облака пыли из-под колес, перепрыгнув через мелкую канаву. Его сердце заколотилось от нетерпения, риска и желания прокричать все, что он думал об отце Адама отцу Адама.

Когда они вернулись на трассу, с другой стороны от Тойоты, Гэнси мог чувствовать преследующий их взгляд Роберта Периша.

Тяжесть того пристального взгляда походил на более существенное обещание будущего, чем что-нибудь из того, что мог сказать ему экстрасенс.

15

Ну, конечно, у такого парня, как Гэнси, не было времени на какие-то там предсказания. Записывающиеся на толкования приходили и уходили. Но не Гэнси. И, что может было обиднее всего, не было никаких звонков от Адама. Блу отодвинула занавески, чтобы выглянуть на улицу, но за окном не было ничего, кроме обычной после рабочей автомобильной суеты. Мора оправдывалась.

— Может он записался на не удачное время, — говорила она.

Блу не считала, что он записался на неудачное или неподходящие время.

Спустя еще десять минут, которые ползли как черепаха, Мора сказала:

— Может у него машина сломалась.

Блу не думала, что у него сломалась машина.

Кайла захватила роман, который уже начала читать, и отправилась наверх. До них долетел сверху её голос.

— Это напомнило мне. Тебе нужно раздобыть тот ремень, который подходит к Форду. Я вижу дыры в твоем будущем. Рядом с подозрительным мебельным магазином. Очень неприятный тип с сотовым остановится и будет очень полезен.

Возможно, она и в самом деле видела какие-то дыры в будущем Моры, но также возможно, что она всего лишь сильно преувеличивала. Но как бы там ни было, Мора на всякий случай сделала пометку в календаре.

— Может быть, я случайно назначила ему на завтра после обеда, а не сегодня, — предположила Мора.

Персефона пробормотала:

— Подобное всегда возможно, — а потом добавила. — А может, я испеку пирог.

Блу с тревогой поглядела на Персефону. Процесс приготовления пирога был длителен и очень ею любим, и Персефоне не нравилось, когда её отвлекали от этого занятия. Она бы не затеяла пирог, если бы считала, что Гэнси действительно появиться.

Мора также проследила глазами за Персефоной, прежде чем та, извлекла из холодильника пакет с желтой мякотью тыквы и пачку масла. Теперь Блу знала наверняка, как будет проистекать дальнейший день. Персефона испечет что-нибудь на сладкое. Мора сотворит что-нибудь с маслом. В конце концов, Кайла оторвется от чтения и появиться на кухне для того, чтобы изобразить чего-нибудь из колбасы или бекона. Так проистекали все вечера в этом доме, если не было ничего запланированного заранее.

Блу не думала, что Мора записала Гэнси на завтра после обеда вместо сегодня. Она думала, что Гэнси смотрел на часы на приборной панели своего Мерседес-Бенц или Астон Мартина и решил, что толкование мешало его скалолазанию или ракетболу. И затем он забил на это, точно так же, как Адам забил на ее телефон. Она не могла быть действительно удивлена. Они сделали именно то, чего она ожидала от воронят.

И когда Блу уже была готова рассердиться и подняться наверх со своим дурным настроением и приступить к домашней работе, Орла завопила из Телефонной комнаты, ее бессловесный крик в конечном итоге распался на слова:

— Напротив дома появился Камаро 1973 года. Он прямо в цвет моих ногтей.

Последний раз, когда Блу видела ногти Орлы на них был нанесен сложный пейсли[23]-узор. Она не знала наверняка, как выглядел Камаро 1973 года, но если он был раскрашен в пейсли, это должно быть выглядело потрясающе. Она была так же уверена, что Орла должно быть зависает на телефоне, иначе она бы уже торчала здесь и строила глазки.

— Что ж, поглядим, — сказала Мора, бросив тыкву в раковину.

На кухне нарисовалась Кайла, обменявшись проницательным взглядом с Персефоной.

У Блу душа ушла в пятки.

Гэнси. Вот и все.

Прозвенел дверной звонок.

— Готова? — спросила Кайла.

Гэнси — это парень, которого она либо убьет, либо полюбит. Или и то, и другое. К такому невозможно быть готовой. Только было так: Мора открыла дверь.

За дверью оказались трое парней, освещенные вечерним солнцем, как Нив много недель назад. Три комплекта плечей: одни широкие, другие изящные, третьи жилистые.

— Простите, я опоздал, — сказал парень впереди с широкими плечами. Запах мяты окутал все вокруг него, точно так, как было в церковном дворе. — Это будет проблемой?

Блу узнала этот голос.

Она дотянулась до перил лестницы, чтобы удержать равновесие, пока Президентский Мобильник вошел в гостиную.

О, нет. Только не он. Всё это время Блу гадала, как же Гэнси умрет, а оказалось, что она сама лично собирается его задушить. В Нино, рёв музыки заглушил нюансы его голоса, а запах чеснока аромат мяты.

Но теперь она сложила два и два, все казалось очевидным.

В их коридоре, он выглядел чуть менее по-президентски, но только потому, что из-за жары ему пришлось засучить рукава (а вышло это у него как попало) своей рубашки на пуговицах и снять свой галстук. Его запыленные каштановые волосы тоже были спутаны, так, как это удавалось проделать только зною в Вирджинии. Но стража всё еще не теряла бдительности, и была она достаточно большой, чтобы выбить грабителей, и потому он все еще святился такой своей лощеной красотой. Это свечение означало, что не только он никогда не бедствовал, но и его отец, и отец его отца, но и отец отца его отца. Она не могла сказать, был ли он на самом деле потрясающе красив или просто невероятно богат. Возможно, в этом случае можно поставить знак равенства.

Гэнси. Это был Гэнси.

А это значит, что журнал принадлежит ему.

Это значит, что Адам принадлежит ему.

— Что ж, — сказала Мора. Было ясно, что ее любопытство переписало все правила. — Еще не слишком поздно. Проходите в гадальную. Могу я узнать ваши имена?

Потому как Президентский Мобильник притащил за собой большую часть своего отряда из Нино, всех, за исключением скользкого паренька. Когда они все вошли, в прихожей стало не протолкнуться, так или иначе, этим троим, таким громким и мужественным было так комфортно друг с другом, что они не позволяли всем остальным чувствовать то же самое в их присутствии. Они словно стайка лоснящихся и холеных животных, с этими их дорогими часами и обувью и не менее дорогой школьной формой. Даже татушка язвительного парня, высовывающаяся над воротником, была оружием, которое каким-то образом резал Блу.

— Гэнси, — снова сказал Президентский мобильник, указывая на себя. — Адам. Ронан. Где нам расположиться? Там?

Он указал в направлении гадальной комнаты, ровной ладонью, будто он направлял движение.

— Да, там, — согласилась Мора. — Это, кстати, моя дочь. Она будет присутствовать на гадании, если вы не против.

Глаза Гэнси нашли Блу. Он вежливо улыбался, но теперь его лицо застыло в полуулыбке.

— Привет снова, — произнес он. — Неловко.

— Вы встречались? — Мора бросила ядовитый взгляд на Блу. Блу чувствовала, будто несправедливо наказана.

— Да, — с достоинством ответил Гэнси. — Мы обсуждали альтернативные женские профессии. Я не подозревал, что она ваша дочь. Адам?

Он тут же недовольно взглянул на Адама, глаза которого были широко распахнуты. Адам, единственный, кто не был одет в школьную форму, его ладонь с растопыренными пальцами была прижата к груди, как будто его пальцы могут скрыть выцветшую футболку с логотипом «Coca-Cola».

— Я тоже не знал! — сказал Адам.

Если бы Блу знала, что он придет, она бы не одела свой детский голубой топ с перьями на воротнике, на который пялился Адам.

— Я не знал, клянусь, — теперь он уже обратился к Блу.

— Что случилось с твоим лицом? — поинтересовалась Блу.

Адам с сожалением пожал плечами. Либо он, либо Ронан пахли гаражом. Его голос был самокритичным.

— Думаешь, это заставляет меня выглядеть по-хулигански?

Чего бы он там не делал, но это скорее заставило его выглядеть ранимым и грязным, каким-то образом напоминая чайную чашку, найденную в земле, но Блу этого не сказала.

Ронан сказал:

— Это заставляет тебя выглядеть лузером.

— Ронан, — сказал Гэнси.

— Мне нужно, чтобы вы все сели! — рявкнула Мора.

От этого мореного крика стало так не по себе, что почти все сделали то, что им было велено, расселись в гадальной по разномастной мебели. Адам потер ладонью скулу, как будто он мог стереть синяк со щеки. Гэнси сидел в кресле во главе стола, он сидел, сложив руки, словно председатель совета директоров, приподняв одну бровь, когда посмотрел на фотографию Стива Мартина в рамке.

Только Кайла и Ронан остались стоять, поглядывая друг на друга с опаской.

Все еще витало такое ощущение, будто в этом доме никогда не собиралось столько народу, что, конечно же, было не так. Возможно было и верно, что в этом доме никогда не собиралось одновременно столько мужчин. Но, что можно сказать наверняка, что в этом доме никогда не было такого количества воронят на один квадратный метр.

Блу почувствовала, будто само их присутствие лишило её чего-то. Только одно их появление здесь уже сделало её семью какой-то грязной что ли.

— Мда, — сказала Мора, — чертовски шумно стало.

И потому как она это сказала, при этом, однако держа палец на пульсе как раз под челюстью, говорило Блу, что она имела в виду, что громко стало вовсе не от голосов воронят. Громко стало от нечто такого, что она слышала у себя в голове. Персефона тоже морщилась.

— Я должна уйти? — спросила Блу, хотя это было последнее, чего ей хотелось.

Гэнси непонимающе тут же спросил ее:

— Почему ты должна уйти?

— Она помогает нам яснее слышать, — сказала Мора. Она нахмурилась всем им, как будто пыталась предать значимости этому. — А вы трое и так уже… звучите громче некуда.

Кожа Блу была горячей. Она могла представить себя электрическим проводником, искры сыпались из нее ото всюду. Что могут эти воронята держать под своей кожей, что это оглушает ее мать? Было ли это сочетание всего, или это просто Гэнси, его энергия, кричащая об обратном отсчете до его смерти?

— Что вы имеете в виду под «громче некуда»? — спросил Гэнси.

Он был определенно, подумала Блу, вожак этой маленькой своры. Они все продолжали смотреть на него, следя за его сигналами, как интерпретировать ситуацию.

— Я имею в виду, что есть в вашей энергетике что-то очень… — Мора замолчала, потеряв интерес к объяснению.

Она повернулась к Персефоне. Блу узнала взгляд, которым они обменялись. Это было: Что происходит?

— Как же нам это делать?

От того, как она это спросила, отвлеченно и неопределенно, у Блу тревожно засосало под ложечкой. Её мать сдалась. Во второй раз, толкование казалось, толкало ей мать туда, где той было очень неуютно.

— Одному за раз? — предложила Персефона, её голосок был едва слышен.

Кайла высказалась:

— И только единичное толкование. Тебе придется, или кому-то из них придется уйти. Они слишком шумные.

Адам с Гэнси переглянулись. Ронан приподнял кожаные ремни, обернутые на его запястье.

— Что значит «единичное»? — спросил Гэнси. — Как это отличается от обычного толкования?

Кайла говорила с Морой, как будто он ничего и не сказал.

— Неважно чего они хотят. Толкование такое, какое есть. Бери, что дают или проваливай.

Палец Моры был все еще прижат к коже под подбородком. Она сказала Гэнси:

— Единичное гадание, это значит, что каждый достанет всего одну карту таро, и мы её истолкуем.

Между Гэнси и Адамом только глазами состоялся какой-то личный разговор. Подобные беседы, Блу наблюдала между её матерью и Персефоной или Кайлой, и она не думала, что на такие «разговоры» еще кто-то способен. Увиденное, от чего-то еще и вызвало странное чувство ревности; ей хотелось чего-нибудь такого же, нечто такого же сильного, для передачи которого слова не требовались.

Голова Адама дернулась в кивке. Он соглашался со всем, чтобы там Гэнси молча не выразил, а Гэнси сказал:

— Всё, что угодно, лишь бы вам было удобно.

Персефона с Морой на мгновение замешкались, однако, похоже, что сейчас они готовы были смириться и ужиться с чем угодно.

— Подожди, — сказала Персефона, пока Мора доставала свою колоду карт. — Пусть Блу сделает это.

Это было впервые, когда Блу было предложено сдавать карты. Иногда, при самых трудных и важных толкованиях, женщины хотели, чтобы Блу коснулась сначала рубашки карт, чтобы сделать яснее все послания, которые карты могут содержать. На сей раз она чрезмерно осознавала внимание парней, когда взяла карты у своей матери. Ради того, чтобы помочь парням, она перетасовала колоду в несколько театральной манере, перемещая колоду из одной руки в другую. Она была очень хороша в карточных фокусах, для которых не требовалось ни каких экстрасенсорных способностей. Пока парни, находясь под впечатлением, увлеченно наблюдали, как карты в её раках летали туда и обратно, Блу подумала, что из неё выйдет первоклассный фальшивый экстрасенс.

Никто не вызвался добровольцем, поэтому первому она предложила колоду Адаму. Он встретился с её взглядом и какое-то мгновение не отводил глаз. Было что-то нарочитое и преднамеренное в этом жесте, более агрессивного, чем накануне ночью, когда он подошел к ней.

Выбрав карту, Адам отдал ее Море.

— Два меча, — произнесла та. Блу была хорошо осведомлена о Генриеттовском акценте ее матери, вдруг зазвучавшем по-деревенски и необразованно для ее уха. Неужели так говорит и сама Блу?

Мора продолжила:

— Ты избегаешь сделать нелегкий выбор. Действуешь, не действуя. Ты амбициозен, но чувствуешь, будто кто-то просит что-то у тебя, что ты не готов дать. Просит поступиться своими принципами. Думаю, кто-то близкий тебе. Отец?

— Думаю, брат, — закончила Персефона.

— У меня нет брата, мадам, — возразил Адам. Но Блу видела, как его глаза метнулись к Гэнси.

— Ты хочешь задать вопрос? — поинтересовалась Мора.

Адам обдумывал.

— Каков правильный выбор?

Мора и Персефона посовещались. Мора ответила:

— Не существует одного правильного. Есть один, с которым ты сможешь жить. Может быть и третий вариант, который подойдет тебе лучше, но прямо сейчас ты его не видишь, потому что ты так увлечен другими двумя. Думаю, из того, что я вижу, любой путь приведет тебя вне тех двух других вариантов и заставит сделать свой личный выбор. Я также ощущаю, что у тебя очень аналитический склад ума. Ты проводишь много времени, тренируясь игнорировать свои эмоции, но я не думаю, что сейчас время для этого.

— Спасибо, — сказал Адам. Это было не совсем правильное слово, но оно и не было абсолютно неверным. Блу нравилось, каким вежливым он был. Это выглядело иначе, чем вежливость Гэнси. Когда Гэнси был вежлив, это делало его сильным. Когда вежливым был Адам, он отдавал свою силу.

Похоже, право получить последним толкование, досталось Гэнси, посему Блу перешла к Ронану, хотя она его и слегка побаивалась. Что-то в нем так и источало яд, хотя он даже и рта не открывал. Хуже всего, по мнению Блу, что в его антагонизме было нечто такое, что заставляло её хотеть искать его расположения, заслужить его одобрение. Одобрение кого-то такого, как он, кто явно ни о ком не заботился, казалось, стоило бы больше.

Для того чтобы предложить колоду Ронану, Блу пришлось встать, потому как он по-прежнему стоял в дверях рядом с Кайлой. Они выглядели так, словно готовые в любой момент нокаутировать друг друга.

Когда Блу поднесла к нему, держа карты веером, он оглядел женщин в комнате и сказал.

— Я ни возьму ни одной. Сначала скажите мне что-нибудь правдивое.

— Прошу прощения?! — сухо сказала Кайла, адресуя реплику Море.

Голос Ронана был подобен стеклу, холоден и раздражен.

— Все, что вы сказали ему, можно применить к любому. Любому, у кого есть пульс и сомнения. Кто-угодно живой ругается со своим отцом или братом. Скажите мне что-нибудь, что никто еще не смог сказать. Не метайте в меня игральные карты и не кормите меня из ложки Юнговской фигней. Скажите мне что-нибудь оригинальное.

Глаза Блу сузились. Персефона слегка высунула язык, привычка родившаяся из-за неуверенности, а не от наглости. Мора раздраженно сдвинулась.

— Мы не делаем ничего оригинал…

Кайла перебила.

— Секрет убил твоего отца, и ты знаешь, что это было.

Комната погрузилась в мертвую тишину. Обе, Персефона и Мора уставились на Кайлу. Гэнси и Адам уставились на Ронана. А Блу смотрела на руку Кайлы.

Мора часто обращалась к Кайле, чтобы устроить совместные толкования карт таро, а Персефона иногда звала ее, чтобы разгадать ее сны, но очень редко кто-либо просил Кайлу использовать один из ее странных даров: психометрию. У Кайлы была уникальная способность дотронуться до объекта и ощутить его историю, почувствовать его мысли и увидеть места, где он бывал.

Теперь Кайла одернула руку; она потянулась, чтобы коснуться тату Ронана, прямо там, где она встречалась с воротником. Его лицо было немного повернуто, он смотрел туда, где были ее пальцы.

Должно быть, в комнате были только Ронан и Кайла. Он был на голову ее выше, но рядом с ней он выглядел моложе, как долговязый дикий кот, не набравший веса. Она же была львицей.

Она прошептала:

— Что ты?

Улыбка Ронана заморозила Блу. Было в ней что-то пустое.

— Ронан? — озабоченно спросил Гэнси.

— Я жду в машине.

Без дальнейших комментариев Ронан ушел, хлопнув дверью так сильно, что загремела посуда на кухне.

Гэнси одарил Кайлу обвиняющим взглядом.

— Его отец мертв.

— Я знаю, — сказала она. Ее глаза сощурились.

Голос Гэнси был достаточно глубокий, чтобы перейти прямо от вежливости к грубости.

— Я не знаю, как вы это обнаружили, но это довольно паршивая хрень, чтобы бросить ее в ребенка.

— В змею, ты имеешь в виду, — прорычала ему Кайла. — И для чего вы тогда приехали, если не верили, что мы можем сделать то, за что беремся? Он просил что-нибудь оригинальное. Я дала ему оригинальное. Сожалею, что это были не щеночки.

— Кайла, — шикнула Мора в тот же самый момент, когда Адам произнес:

— Гэнси.

Адам пробормотал что-то прямо в ухо Гэнси и отклонился назад. Кость сдвинулась на подбородке Гэнси. Блу видела, как он снова становится Президентским Мобильником, она не знала раньше, что он был кем-то иным. Теперь она хотела бы больше обращать внимания, чтобы увидеть, что в нем было другого.

Гэнси произнес:

— Извините. Ронан — болван, и ему было неудобно сюда идти с самого начала. Я не пытался намекнуть, что вы меньше, чем искренны. Мы можем продолжить?

Он звучал так по-взрослому, думала Блу. Настолько формально по сравнению с другими парнями, которых он привел. Было что-то сильно расстраивающее в нем, сродни тому, как она чувствовала себя обязанной произвести впечатление на Ронана. Что-то в Гэнси заставляло ее чувствовать совершенно другое, будто она охраняла свои от него. Он мог ей не нравиться, или что там было с этими тремя парнями, что заглушало сверхъестественные способности ее матери и наполняло комнату через край, ошеломляя ее.

— Ты не виноват, — заметила Мора, хотя Кайла с негодованием смотрела на нее за эти слова.

Блу двигалась туда, где сидел Гэнси, она поймала проблеск его машины у обочины, вспышка невозможно оранжевого, типа того оранжевого, которым, наверное, Орла красит ногти. Это было точно не то, что, она ожидала, будет водить Аглионбайский парень — они любили новые блестящие вещи, а эта была старой блестящей вещью — но, тем не менее, это была стопудово машина вороненка. И только тогда Блу ощутила, что все происходит слишком быстро, чтобы она могла их постичь. Было что-то странное и сложное во всех этих парнях, как думала Блу — такое странное и сложное, каким странным и сложным был журнал. Их жизни были так или иначе сплетены, и ей каким-то образом удалось сделать что-то, чтобы сунуться на самый край этого. Было ли это сделано в прошлом или будет сделано в будущем, казалось неважно. В этой комнате, с Морой, Кайлой и Персефоной, время казалось окружностью.

Она остановилась перед Гэнси. Так близко она снова смогла поймать его запах, и это заставило сердце Блу биться неровно.

Гэнси смотрел вниз на перемешиваемую ею колоду карт. Когда она видела его таким, изгиб его плеч, затылок, она пронзительно вспомнила его дух, мальчика, в которого она боялась влюбиться. Та тень не имела легкости, освежающей уверенности этого вороненка напротив нее.

«Что с тобой произошло, Гэнси?» задавалась она вопросом. «Когда ты превратился в этого человека?»

Гэнси поднял на неё глаза, между бровей у него пролегла складка.

— Не знаю которую выбрать. Ты не могла бы выбрать какую-нибудь для меня? Может получиться?

Угловым зрением Блу видела, как Адам заерзал на стуле, хмурясь.

Персефона ответила позади Блу:

— Если хочешь этого.

— Это о намерении, — добавила Мора.

— Я хочу, чтобы ты это сделала, — сказал он. — Пожалуйста.

Блу ощупывала карты на столе, они свободно скользили, подходя к концу. Она позволила пальцам порхать над ними. Однажды Мора говорила ей, что правильные карты иногда ощущаются теплее или звенят, как колокольчики, когда подносишь к ним пальцы. Для Блу, конечно, все карты были схожи. Тем не менее, одна выдвинулась дальше остальных, и она ее выбрала.

Когда она ее перевернула, то позволила себе беспомощно рассмеяться.

Картинка с чашами смотрела на Блу с ее собственным лицом. Такое чувство, будто кто-то смеялся над ней, но ей некого было винить за выбор карты, кроме себя самой.

Как только Мора увидела это, ее голос стал тихим и отдаленным.

— Не эту. Выбери другую.

— Мора, — мягко возразила Персефона, но Мора просто махнула рукой, заставляя замолчать.

— Другую, — настаивала она.

— Что не так с этой? — поинтересовался Гэнси.

— На ней энергия Блу, — сказала Мора. — Значит, она не может быть твоей. Тебе нужно выбрать самому.

Персефона двигала губами, но так и ничего не сказала. Блу заменила карту и перетасовала карты на столе с меньшей драмой, чем до этого.

Когда она предложила карты ему, Гэнси отвернулся, будто выбирал выигрышный билет в лотерее. Его пальцы задумчиво перебирали края карт. Он выбрал одну, затем перевернул ее, чтобы показать присутствующим в комнате.

Это была карта с чашами.

Он посмотрел на лицо на карте, а затем на лицо Блу, и Блу знала, что он увидел сходство.

Мора наклонилась и выдернула карту из его пальцев.

— Возьми другую.

— Теперь почему? — спросил Гэнси. — Что неправильно с этой картой? Что она означает?

— Ничего неправильного, — ответила Мора. — Она не твоя.

Сейчас, в первый раз, Блу видела краешек истинную досаду на лице Гэнси, и это заставило его ей понравиться немного больше. Возможно, было что-то под внешним видом вороненка. Легкомысленно Гэнси вытянул другую карту, ясно с этим покончив. Помахав, он перевернул карты и хлопнул ею по столу.

Блу сглотнула.

Мора произнесла:

— Это твоя карта.

На карте на столе был изображен черный рыцарь на белом коне. Шлем рыцаря был снят, так что было очевидно, что его лицо оказалось лысым черепом с пустыми впадинами для глаз. Солнце садилось за ним, и под копытами лошади лежал труп.

За окнами позади них ветер шептался с деревьями.

— Смерть, — прочитал Гэнси внизу карты. Это не прозвучало удивленно или встревоженно. Он просто прочел это слово так, будто бы прочитал «яйца» или «Цинциннати»[24].

— Отличная работа, Мора, — заявила Кайла. Ее руки были крепко скрещены на груди. — Ты собираешься толковать это ребенку?

— Возможно, мы должны возвратить ему деньги, — предложила Персефона, несмотря на то, что Гэнси еще не заплатил.

— Я думал, экстрасенсы не предсказывали смерть, — спокойно сказал Адам. — Я слышал, что карта смерти — это только символ.

Мора. Кайла и Персефона издали неопределенные шумы. Блу, предельно уверенная в правдивости судьбы Гэнси, почувствовала себя плохо. Аглионбайский парень или нет, он был всего лишь ее ровесник, и, очевидно, у него были друзья, которые о нем заботились, и жизнь, которая включала в себя очень оранжевый автомобиль, и было отвратительно знать, что он умрет в течение менее двенадцати месяцев.

— Вообще-то, — произнес Гэнси. — Меня это не волнует. — Каждая пара глаз в комнате смотрела на него, пока он за кончик держал карту и изучал ее. — Я имею в виду, что карты — вещь очень интересная, — продолжил он. Он сказал «карты — вещь очень интересная» так, как кто-нибудь сказал бы «интересное» про очень странный пирог, который не хотелось бы заканчивать. — Я бы не хотел обесценивать то, что вы делаете. Но я, правда, пришел сюда не за тем, чтобы узнать о своем будущем. Я вполне нормально открою его для себя сам. — Он бросил быстрый взгляд на Кайлу, очевидно, понимая, что прогуливается по хорошей линии между «вежливо» и «Ронаном». — На самом деле я пришел, надеясь задать вопрос об энергии, — говорил Гэнси. — Я знаю, вы в работе имеете дело с энергией, а я пытаюсь найти энергетическую линию, которая, я думаю, рядом с Генриеттой. Вы знаете что-нибудь о ней?

Журнал!

— Энергетическая линия? — повторила Мора. — Может быть. Я не знаю, слышала ли я это название. Что это?

Блу была немного ошеломлена. Она всегда думала, что ее мать была самым честным человеком в округе.

— Это прямые линии энергии, пересекающие земной шар, — объяснял Гэнси. — Как предполагается, они соединяют главные святые места. Адам подумал, вы должны знать о них, потому что имеете дело с энергией.

Было очевидно, что он имел в виду дорогу мертвых, но Мора не предлагала информацию. Она только сжала губы и смотрела на Персефону и Кайлу.

— Разве этот звонок не звонит для вас обеих?

Персефона указала пальцем прямо в воздух и сказала:

— Я забыла про корочку моего пирога.

Она вышла из комнаты. Кайла выдала:

— Я должна подумать об этом. У меня не очень получаются оригинальности.

Была слабая, удивленная улыбка на лице Гэнси, которая означала, что он знал — они лгали. Это было странно мудрое выражение лица; и еще раз Блу ощутила, что он был старше парней, которых привел с собой.

— Я посмотрю, — сказала Мора, — Если ты оставишь свой номер, я могу позвонить, в случае, если что-нибудь выясню.

Гэнси вежливо, но холодно ответил:

— О, ничего страшного, всё в порядке. Сколько я должен за толкование?

Вставая, Мора ответила:

— О, всего лишь двадцатку.

Блу подумала, что это было просто преступно, просить столь ничтожно мало. Гэнси стопудово на шнурки тратил больше двадцати баксов на свои топ-сайдеры[25].

Он, нахмурившись, взглянул на Мору, поверх своего открытого бумажника. В нем лежало много счетов. Точнее то, что она увидела, могли бы ими быть, Блу сомневалась в этом. Она могла бы также видеть его водительские права через прозрачное окно, не достаточно близко, чтобы разглядеть детали, но достаточно близко, чтобы увидеть, что имя напечатанным на нем выглядела намного больше, чем просто Гэнси.

— Двадцатка?

— С каждого, — добавила Блу.

Кайла кашлянула в кулак.

Лицо Гэнси прояснилось, и он протянул ей шестьдесят долларов. Совершенно очевидно, что он ожидал примерно столько заплатить, и теперь в мире всё опять стало как и должно было быть.

Именно Адама тогда заметила Блу. Он смотрел на нее проницательно, и она почувствовала себя понятной и виноватой. Не только в завышении цены, но и во лжи Моры. Блу видела дух Гэнси, гуляющим по дороге мертвых, и она знала его имя до того, как он вошел в их дверь. Но, как и ее мать, она не сказала ни слова. Так что она была соучастницей…

— Я покажу, где выход, — произнесла Мора. Она четко стремилась видеть их по другую сторону дома. На мгновение это выглядело, будто Гэнси чувствовал то же самое, но затем он остановился. Он уделил неуместное внимание своему бумажнику, потом закрыл его и убрал в карман, а замет посмотрел на Мору и сжал губы в линию.

— Послушайте, мы все здесь взрослые люди, — начал он. Кайла поморщилась, как будто она была не согласна. Гэнси расправил плечи и продолжил: — Я думаю, мы заслуживаем правды. Скажите, что вы знаете что-то, но не хотите помогать мне, если это именно так, но не лгите мне.

Это было храбро или высокомерно, или, быть может, не было достаточной разницы между этими определениями. Каждая голова в комнате повернулась к Море.

Она сказала:

— Я знаю кое-что, но не хочу помогать тебе.

Второй раз за день Кайла выглядела восхищенной. Рот Блу открылся. Она его закрыла. Гэнси, однако, просто кивнул, ни более, ни менее огорченный, чем когда Блу остроумно отвечала ему в ресторане.

— Ну, ладно тогда. Нет, нет, не утруждайтесь. Мы уж сами как-нибудь найдем выход.

Так они и сделали, а Адам послал Блу последний взгляд, который она не могла с легкостью истолковать. Секунду спустя Камаро газанул, и визг шин выдал истинные чувства Гэнси. Затем дом стал тих. Это была высосанная тишина, будто бы воронята забрали с собой все звуки по соседству.

Блу кружила вокруг матери.

— Мам! — Она собиралась сказать что-нибудь еще, но все, на что ее хватало, было громче: — Мам!

— Мора, — сказала Кайла, — это было очень грубо. — А затем добавила: — Мне понравилось.

Мора повернулась к Блу, будто Кайла ничего и не говорила.

— Я не хочу, чтобы ты когда-либо видела его снова.

Возмущенная Блу закричала:

— Что случилось с «детям никогда нельзя отдавать приказов»?

— Это было до Гэнси. — Мора трясла картой смерти, давай Блу время, чтобы рассмотреть скелет в шлеме. — Это то же самое, если бы я говорила тебе не гулять перед автобусом.

Несколько воспоминаний пронеслись в голове Блу до того, как она нашла то, что хотела.

— Почему? Нив не видела меня на дороге смерти. Я не собираюсь умирать в следующем году.

— Во-первых, дорога мертвых — это обещание, не гарантия, — ответила Мора. — Во-вторых, есть другие ужасные участи, кроме смерти. Мы будем говорить о расчленении? Параличе? Бесконечной психологической травме? Что-то действительно неправильное есть в этих парнях. И когда твоя мать говорит не гулять перед автобусом, у нее есть на это хорошая причина.

Из кухни послышался мягкий голос Персефоны:

— Если бы кто-нибудь остановил тебя, гуляющую перед автобусом, Мора, Блу бы здесь не было.

Мора бросила хмурый взгляд в ее направлении, затем провела рукой по гадальному столу, будто очищая его от крошек.

— Лучший вариант развития событий таков, что ты подружишься с мальчиком, который собирается умереть.

— Ах, — воскликнула Кайла очень-очень знающим способом. — Теперь я понимаю.

— Не анализируй меня, — сказала ее мать.

— Я уже это сделала. И скажу снова: Ах.

Мора нехарактерно ухмыльнулась, а затем спросила Кайлу:

— Что ты увидела, когда дотронулась до другого парня? Вороненка?

— Они все воронята, — поправила Блу.

Ее мать покачала головой.

— Нет, он больше ворон, чем остальные.

Кайла потерла пальцами друг об друга, как будто она стирала с них память о татуировке Ронана.

— Это как гадание на магическом кристалле в странном пространстве. От него исходит столько всего, такое не должно быть возможно. Помните женщину, которая приходила, беременная четырьмя близнецами? Так вот, тут похоже, только хуже.

— Но он же не беременный?! — не поняла Блу.

— Он созидатель, — сказала Кайла. — Это пространство — тоже создатель. Я не знаю, как сказать лучше.

Блу вдруг задумалась, что это они имели в виду под созданием. Она всегда что-то создавала — брала всякое старье, резала его по всякому, и получала что-то новое. Брала уже существующие вещи и переделывала их во что-то новое. Вот, что, по ее мнению, люди имели в виду, называя что-то созданным.

Но она подозревала, это не то, что имела в виду Кайла. Она подозревала, что это истинное значение слова «создатель»: делать что-то там, где до этого ничего не было.

Мора уловила выражение лица Блу. Она сказала:

— Я никогда не говорила тебе, что делать, Блу. Но я говорю сейчас. Держись от них подальше.

16

Заснув за книгой, Гэнси проснулся от совершенно незнакомого звука и пошарил в поисках очков. Звук был таков, словно один из его соседей по комнате был убит опоссумом, или будто это был финальный момент кошачьей битвы. Он не был уверен насчет подробностей, но то, что тут была вовлечена смерть, тут у него не было сомнений.

В проеме двери его комнаты стоял Ноа, с уставшим и замученным выражением лица.

— Заставь это заткнуться, — сказал он.

Комната Ронана была неприкосновенна, однако уже второй раз за одну неделю, Гэнси пренебрегал «правилом закрытой двери» и распахнул ее настежь. Он увидел, что лампа была включена, а Ронан скрючился на кровати в одних только трусах. За полгода до этого, Ронан сделал себе замысловатую черную татуировку, покрывающую большую часть его спины и обвивающая шею, и сейчас монохромные линии тату, особенно выделяясь в тусклом свете лампы, казались более реальными, чем все остальное в комнате. Это была особенная татуировка, одновременно порочная и нежная, и каждый раз, когда Гэнси бросал на нее свой взгляд, он видел совершенно разное в рисунке. Сегодня, зарытый в чернильном поле коварных, красивых цветов, на том месте, где он видел косу, сейчас был различим клюв.

Резкий звук снова разрезал тишину квартиры.

— Что за новая чертовщина? — весело поинтересовался Гэнси.

Ронан, как обычно, был в наушниках, так что Гэнси прошел внутрь достаточно далеко, чтобы сдернуть наушники ему на шею. Музыка еле-еле слышно раздавалась в воздухе.

Ронан поднял голову. Когда он это сделал, порочные цветы на его спине переместились и скрылись между лопаток. У него на коленях сидел несформировавшийся вороненок, его голова запрокинута назад, клюв раскрыт.

— Я думал, мы уяснили, что означает закрытая дверь, — сказал Ронан.

Он держал в руках пинцет.

— А я думал, мы уяснили, что ночь для сна.

Ронан пожал плечами.

— Возможно, для тебя.

— Не сегодня. Твой птеродактиль меня разбудил. Почему он издает такой звук?

В ответ Ронан погрузил пинцет в пластиковый мешок на одеяле напротив него. Гэнси сильно сомневался, что хотел бы знать, что это за серая субстанция была зажата пинцетом. Как только ворон услышал шелест мешка, он повторил снова этот звук — режущий ухо вопль, переходящий в бульканье, поскольку он заглотнул то, что ему предложили. Это пробудило одновременно два рефлекса Гэнси: пожалеть и заткнуть тому клюв.

— Что ж, так продолжаться не может, — сказал он. — Ты собираешься сделать так, чтобы он замолчал.

— Она должна есть, — ответил Ронан. Ворон проглотил еще одну порцию. На этот раз это прозвучало больше как уборка пылесосом картофельного салата. — Каждые два часа в течение первых шести недель.

— Разве нельзя ее держать внизу?

Тогда Ронан приподнял маленькую птичку в направлении друга.

— Это ты мне скажи.

Гэнси не нравилось взывание к его доброте, особенно когда она боролась с желанием поспать. Конечно, не было никакого способа, которым он спустит ворона вниз. Вероятность этого была крохотной. Он был не уверен, было ли это крайне мило или ужасающе мерзко, и его беспокоило, что им сейчас управляло и то, и другое.

Позади него Ноа вмешался жалостливым голосом:

— Мне не нравится здесь эта штука. Она напоминает мне о…

Он умолк, как часто делал, и Ронан указал на него пинцетом.

— Эй, чувак, оставайся вне моей комнаты.

— Заткнитесь, — сказал Гэнси обоим. — Тебя это тоже касается, птица.

— Чейнсо.

Ноа ушел, но Гэнси остался. Несколько минут он наблюдал, как ворон поглощает серую слизь, а Ронан воркует с ним. Это был не тот Ронан, к которому Гэнси привык, но это и не был тот Ронан, которого он впервые встретил. Теперь стало ясно, что за музыка раздавалась из наушников, это была ирландская волынка. Гэнси не мог припомнить, когда в последний раз Ронан слушал кельтскую музыку. Музыку Нила Линча. Внезапно он тоже заскучал по харизматичному отцу Ронана. Но больше всего он скучал по Ронану, который существовал, когда Нил Линч был все еще жив. Этот парень напротив него, держащий птицу в руках, походил на компромисс.

Мгновение спустя Гэнси спросил:

— Ронан, что имела в виду экстрасенс? Ранее. Насчет твоего отца.

Ронан не поднял головы, но Гэнси заметил, как напряглись мышцы его спины, будто на них свалился груз.

— Очень Деклановский вопрос.

Гэнси обдумал это.

— Нет. Нет, я так не думаю.

— Да она просто дура конченная.

Гэнси обдумал и это.

— Нет, и про нее так не думаю.

Ронан нашел свой плеер рядом на кровати и нажал на паузу. Когда он ответил, его голос был ровным и беззащитным.

— Она одна из тех телок, которые проникают в голову и выносят мозг по частям. Она сказала это, потому что знала, это могло вызвать проблемы.

— Например?

— Например, ты, задающий мне вопросы, которые бы задавал Деклан, — сказал Ронан. Он предложил ворону новую порцию серой массы, но тот только уставился на него, протыкая взглядом.

Гэнси удрученно потер подбородок. Кожа неохотно покрывалась щетиной. Он знал, что отклоняется от темы, но позволил себе это.

— Растет?

— Чувак, ты же не собираешься делать эту бородатую штуку, да? Я думал, ты шутил. Знаешь, это перестало быть клевым веке в четырнадцатом или когда там жил Пол Баньян[26]. — Ронан посмотрел на него через плечо. У него была легкая щетина, способная расти в любое время. — Просто прекрати. Выглядишь паршиво.

— Это не относится к делу. Она не растет. Я обречен быть недорослю.

— Если ты собираешься говорить дальше про «недоросля», то давай закончим бесполезный треп, — сказал Ронан. — Эй, старина. Не опускайся до этого. Когда твои яйца заработают, борода станет больше. Как гребаный ковер. Ты ешь суп, он фильтрует картофель. Борода станет что надо, как у козла. У тебя волосы на ногах-то есть? А то я как-то никогда не замечал.

Гэнси не удостоил это ответом. Вздохнув, он оттолкнулся от стены и указал на ворона.

— Я возвращаюсь в кровать. Держи эту фигню тихой. Ты мой должник, Линч.

— Плевать, — произнес Ронан.

Гэнси удалился к себе в постель, хотя спать так и не лег. Он потянулся к своему журналу, но того не было на месте; он оставил его в Нино из-за заварушки прошлой ночью. Он подумывал о звонке Мелори, но не знал, о чем хочет спросить. Внутри него было какое-то ощущение мрака, прожорливого, ненасытного и всепоглощающего. Он подумал о темной прорези вместо глаз у рыцаря-скелета на карте Смерти.

Насекомое гудело у окна, издавая такое жужжание, которое только могут издавать насекомые. Он подумал о своем антиалергене, снимающем анафилактический шок, который валялся в бардачке машины, слишком далеко, чтобы быть полезным. Насекомым скорее всего была муха или вонючий клоп или еще какая-нибудь долгоножка, но чем дольше он лежал там, тем больше он склонялся к мысли, что это могла быть оса или пчела.

А может и ни то не другое.

Но он открыл глаза. Гэнси тихо выбрался из кровати, наклоняясь, чтобы отыскать туфель, который завалился на бок. Подойдя осторожно к окну, он начал вглядываться в темноту, в поисках доставучего насекомого. Рядом с ним лежала тень от телескопа, напоминая классное чудовище.

Хоть гудение прекратилось, ему потребовалась всего секунда-другая, чтобы найти на окне насекомое: оса, ползающая по узкой деревянной раме окна, вертясь назад и вперед. Гэнси не двигался. Он наблюдал, как она карабкалась, а потом замирала, а потом опять карабкалась и вновь замирала. Благодаря уличным фонарям снаружи Гэнси видел слабую тень от её лапок, её кривого тельца, крошечную иллюзорную точку жала.

У него в голове сосуществовали два варианта развития событий. Одно было настоящим: оса ползет по дереву не обращая на него никакого внимания. Другое ложным, вероятным: оса жужжит в воздухе, в поисках кожи Гэнси, чтобы погрузить своё жало в него, аллергия Гэнси делает её жало смертельным оружием.

Давным-давно, по его коже ползали шершни и их крылья бились даже тогда, когда сердце его остановилось. Его горло было распухшим и сжималось.

— Гэнси?

Позади него раздался голос Ронана, тембр которого был странен и не сразу узнаваем. Гэнси не обернулся. Оса только что дернула крыльями, почти взлетая.

— Твою ж мать, чувак! — сказал Ронан.

Они стояли всего в трех шагах, очень близко к друг другу, пол проскрипел словно выстрел, а затем из руки Гэнси был вырван туфель. Ронан оттолкнул самого Гэнси в сторону и со всего размаху ударил туфлей по окну, да так сильно, что стекло должно было бы разлететься вдребезги. После чего, сухонькое осиное тельце упало на пол, Ронан поискал его в темноте и шарахнул обовью по нему еще раз, чтоб уж наверняка.

— Дерьмо, — снова повторил Ронан. — Ты что идиот?

Гэнси не знал, как описать свои ощущения, видеть, как смерть ползет всего в нескольких дюймах от него, знать, что всего-то нужно каких-то жалких несколько секунд, и он мог бы отправиться из «многообещающего студента» в «студента, которого не успели спасти». Он повернулся к Ронану, который аккуратно подобрал осу со сломанным крылом, так, чтобы Гэнси не наступил на неё.

— Ты чего хотел? — спросил он.

— Чего хотел? — требовательным тоном, переспросил Ронан.

— Тебе что-то понадобилось.

Ронан бросил маленькое тельце осы в мусорную корзину у стола. Мусор и скомканная бумага уже не помещались в корзину, поэтому тельце насекомого выскочило и заставило поискать лучшую щель для себя, где бы можно было схорониться.

— Да я уже и не помню.

Гэнси просто стоял и ждал, пока Ронан скажет что-нибудь еще. Ронан суетился из-за осы еще несколько мгновений, прежде чем сказать что-нибудь, а когда он, наконец, заговорил, то не смотрел на Гэнси.

— Что там насчет ухода, твоего и Периша?

Это не было тем, что ожидал Гэнси. Он не был уверен, как сказать, не задев Ронана. Он не мог лгать ему.

— Ты скажи мне, что ты слышал, а я расскажу тебе, что на самом деле.

— Ноа сказал мне, — начал Ронан, — что если ты уйдешь, Периш уйдет с тобой.

Он позволил ревности проникнуть в его голос, и это позволило ответить Гэнси холоднее, чем могло бы быть. Гэнси старался не заводить любимчиков.

— И что еще должен был сказать Ноа?

С видимым усилием Ронан подался назад, отстраняя себя. Ни один из братьев Линч не любил проявлять ничего другого, кроме чрезмерного, даже, если это была чрезмерная жестокость. Вместо того чтобы ответить, он спросил:

— Ты не хочешь, чтобы я шел с тобой?

Что-то ударило Гэнси в грудь.

— Мне бы хотелось забрать всех вас с собой, куда бы то ни было.

Лунный свет сделал странную скульптуру лица Ронана, абсолютно законченным изваянием, но неизвестный скульптор по каким-то причинам совсем забыл предать этому лицу сострадание. Он тяжело вдохнул, будто курил, через ноздри, а затем легко выдохнул сквозь сомкнутые зубы.

После паузы, он сказал:

— В ту ночь. Там что-то…

Но потом он остановился и, не говоря больше ничего. Такого рода умолкания, Гэнси связывал с тайнами или виной. Такое случалось, когда вы были уже готовы признаться, но рот в последний момент пошел на попятные.

— Что?

Ронан что-то пробормотал. Он встряхнул корзину для бумаг.

— У тебя есть что сказать, Ронан?

Он произнес:

— Эта фигня с Чейнсо и той экстрасеншей, и с Ноа, и я просто думаю, что что-то странное происходит.

Гэнси не смог сдержать раздражение в своем голосе.

— «Странное» мне никак не помогает. Я не понимаю, что означает «странное».

— Не знаю, чувак, по мне так это уже звучит, как полное безумие. Я не знаю, что тебе сказать. Я имею в виду, странно, как твой голос звучал на записи, — ответил Ронан. — Странная, например, и дочурка экстрасенса. Нечто нарастает. Сам не знаю, что я несу. Я думал, из всех людей ты поверил бы мне.

— Я даже не знаю, во что ты просишь меня поверить.

Ронан сказал:

— Это начинается, старик.

Гэнси скрестил руки. Он мог видеть в темноте, как черное крыло мертвой осы прижалась к сетчатке корзины для бумаг. Он ждал, пока Ронан всё обдумает, но всё, что выдал другой парень, было:

— Я вижу, что ты снова пялишься на осу. Я собираюсь позволить ей прикончить тебя. Пусть идёт в жопу.

Не ожидая ответа, он отвернулся и пошел в свою комнату.

Гэнси медленно подобрал свой туфель с того места, где Ронан его оставил. Когда он выпрямился, то осознал, что Ноа покинул свою комнату и стоит рядом с Гэнси. Его обеспокоенный взгляд блуждал от Гэнси к корзине. Тело осы сместилось на несколько дюймов, но она все еще была видна.

— Чего? — спросил Гэнси.

Что-то в тревожном лице Ноа напомнило ему об испуганных лицах, окружавших его, шершнях на его коже, голубом небе и смерти над ним. Давным-давно ему предоставили еще один шанс, и в последнее время груз необходимости доказать, что это стоило того, давит все сильнее.

Он отвел взгляд от Ноа, к стене, состоящих из одних окон. Даже сейчас, Гэнси казалось, что он мог чувствовать щемящее присутствие близлежащих гор, словно пространство между ним и вершинами было материальным. Это было так же мучительно, как представлять спящего безмятежного Глендовера.

Ронан был прав. Нечто росло. Может, он не нашел линию или сердце линии, но что-то происходило, что-то начиналось.

Ноа сказал:

— Не бросайся этим.

17

Несколько дней спустя Блу проснулась немного раньше рассвета.

Ее комната была заполнена неровными тенями от ночника в гостиной. Так происходило каждую ночь после того гадания, мысли об элегантной фигуре Адама и воспоминания о склоненной голове Гэнси вторгались в ее разум, как только сон сдавал свои позиции. Блу не могла себе помочь, проигрывая в памяти в хаотичном порядке те эпизоды снова и снова. Беспечный ответ Кайлы Ронану, личный язык Адама и Гэнси, тот факт, что Гэнси был не только духом на дороге мертвых. Но это не были просто парни, о которых она беспокоилась, хотя, к сожалению, теперь совсем не казалось, что Адам вообще позвонит. Нет, вещь, за которую она крепче всего ухватилась, состояла в запрете ее матери делать что-то. Это сжимало, подобно кольцу.

Блу откинула одеяло. И встала.

Она испытывала скупую нежность к странной архитектуре Фокс Вей 300, это была своего рода нерешительная привязанность, связанную с ностальгией больше, чем с любым другим чувством. Но ее чувства ко двору за домом были смесью всего. Большой, раскидистый бук укрывал почти весь двор. Его красивая, совершенно симметричная крона простиралась от одного забора до другого столь плотно, что она окрашивала даже самый яркий день в сочно-зеленый. Только самый сильный дождь мог проникнуть сквозь листву. У Блу имелся целый рюкзак воспоминаний о том, как она стояла у массивного, мягкого ствола в дождь, слушая его шорох и удары капель по кроне, и они никак не попадали на землю. Стоя под буком, она представляла себя буком, будто капли катились по ее листьям и коре, мягкой, как кожа, напротив ее собственной.

С небольшим вздохом, Блу отправилась на кухню. Она открыла заднюю дверь, используя обе руки, чтобы тихо ее закрыть за собой. После наступления темноты, двор был ее собственным миром, личным и туманным. Высокий деревянный забор, покрытый жимолостью, закрывал свет от соседского крыльца, а непроницаемая крона бука блокировала лунный свет. Обычно ей бы пришлось ждать несколько длинных минут, чтобы глаза привыкли к темноте, но не сегодня.

Сегодня мрачный, неуверенный свет мерцал на стволе дерева. Блу колебалась недалеко от двери, стараясь найти объяснение распыляющемуся свету, который перемещался на бледной, серой коре. Положив руки на стену дома — она все еще была теплой от жары дня — она наклонилась вперед. Отсюда она увидела свечу вокруг другой стороны дерева, укрытую змеевидными корнями дерева. Дрожащее пламя исчезало, удлинялось и снова исчезало.

Блу сделала шаг от поломанной кирпичной террасы, затем другой, обернувшись еще раз, чтобы увидеть, наблюдает ли за ней кто-нибудь из дома. Чей это может быть проект? В нескольких шагах от свечи были другие спутанные гладкие корни, и озерцо черной воды, собравшейся в них. Вода отражала мерцающий свет, будто была другая свеча под черной поверхностью.

Блу задержала дыхание и сделала еще один шаг.

В свободном свитере и юбке Нив стояла на коленях у свечи и маленького корневого водоемчика. С руками, сложенными на коленях, она была неподвижна, как и дерево, и также темна, как и небо над головой.

Блу порывом выпустила воздух из легких, когда сначала она увидела Нив, а потом, когда подняла глаза к ее едва заметному лицу, то ее дыхание дернулось еще раз, как если бы она удивилась снова.

— Ой, — Блу втянула воздух. — Извини. Я не знала, что ты здесь.

Но Нив не ответила. Когда Блу присмотрелась, она увидела, что глаза Нив не сфокусированы. Именно ее брови сказали это Блу, они каким-то образом ничего не выражали. Даже больше пустыми, чем глаза, были эти бесформенные брови, ждущие какого-то сигнала, натянутые в две прямые, нейтральные линии.

Первая мысль Блу была чисто медицинская — не было ли это симптомом припадков? Что их вызвало? — но затем она подумала о чашке клюквенно-виноградного сока на кухонном столе. Намного вероятнее было, что она помешала какой-нибудь медитации.

Но это не выглядело как медитация. Это походило на… ритуал. Ее мать не проводила ритуалов. Мора однажды горячо заявила клиенту: «Я не ведьма». И один раз печально сказала Персефоне: «Я не ведьма». Но, может, Нив ею была. Блу не была уверена, что в данной ситуации существовали правила.

— Кто там? — спросила Нив.

Но это был не голос Нив. Это было что-то глубокое и далекое.

Противные маленькие мурашки пробежали по рукам Блу. Где-то выше в дереве свистнула птица. По крайней мере, Блу думала, что это была птица.

— Подойди к свету, — потребовала Нив.

Вода в корнях переместилась, или, возможно, это было просто отражение движущегося пламени одинокой свечи. Блу окинула пристальным взглядом все вокруг, она заметила пятиконечную звезду вокруг бука. Одной точкой была свеча, другой — емкость с темной водой. Незажженная свеча стояла в третьей точке, а пустая чаша — в четвертой. На мгновение Блу подумала, что она ошиблась, и звезда была не пятиконечной. Но потом поняла: Нив была заключительной точкой.

— Я знаю, ты там, — произнесла Не-Нив голосом, который звучал как темные места, далекие от солнца. — Я могу чувствовать твой запах.

Что-то очень медленно ползло сзади по шее Блу, по внутренней стороне ее кожи. Это чувство было ужасно реальным, что она мучилась желанием ударить или расцарапать кожу.

Она хотела зайти внутрь и притвориться, что и не выходила, но ей не хотелось оставлять Нив, если что-то…

Блу не хотела думать, но не получалось.

Ей не хотелось оставлять Нив, если что-то в нее вселилось.

— Я здесь, — сказала Блу.

Пламя свечи очень, очень сильно вытянулось.

Не-Нив спросила:

— Как тебя зовут?

Блу пришло в голову, что она не была точно уверена, двигались ли губы Нив, когда она говорила. Было тяжело смотреть на ее лицо.

— Нив, — солгала Блу.

— Подойди, чтобы я могла рассмотреть тебя.

Что-то определенно двигалось в маленькой черной емкости. Вода отражала цвета, которых не было в пламени свечи. Они перемещались таким образом, который совершенно отличался от движения огня.

Блу вздрогнула.

— Я невидима.

— Аххххх, — вздохнула Не-Нив.

— Кто ты? — поинтересовалась Блу.

Пламя свечи все тянулось выше и выше, становясь все тоньше у основания. Оно тянулось не к небу, а к Блу.

— Нив, — ответила Не-Нив.

Теперь в темном голосе появились лукавые нотки. Что-то понимающее и вредоносное, что-то, заставляющее Блу хотеть обернуться. Но она не могла отвести взгляд от свечи, потому что боялась, что иначе пламя ее коснется.

— Где ты? — спросила Блу.

— На дороге мертвых, — проворчала Не-Нив.

Блу распознала облачко своего дыхание перед собой. Гусиная кожа покрыла руки, быстро и болезненно. В легком свете свечи она заметила, что и дыхание Нив было видимым.

Облачно дыхания Нив разделялось у емкости, будто что-то физическое поднималось из воды, чтобы оборвать его путь.

Стремительным движением Блу опрокинула пустую чашу, пнула незажженную свечу, подкинула грязь в направлении черной емкости с водой.

Свеча погасла.

Наступила минута полной черноты. Не было звуков, будто дерево и двор вокруг больше не находились в Генриетте. Несмотря на тишину, Блу не чувствовала, что она одна, и это было ужасное чувство.

«Я в пузыре», яростно думала она. «Я в крепости. Вокруг меня стекло. Я могу видеть все, но ничего не зайдет внутрь. Я неприкосновенна». Это были все приемы, что Мора дала ей для своей защиты от экстрасенсорной атаки. Но это ощущалось ничем по сравнению с голосом, выходящим из Нив.

Но ничего не происходило. Гусиная кожа пропала так же быстро, как и появилась. Медленно ее глаза привыкли к темноте — хотя было похоже, будто свет возвращался в мир — и она обнаружила Нив, все еще сидящую на коленях у емкости с водой.

— Нив, — прошептала Блу.

Мгновение ничего не происходило, а затем Нив подняла подбородок и руки.

Пожалуйста, будь Нив. Пожалуйста, будь Нив.

Тело Блу полностью приготовилось бежать.

Затем она заметила, что брови Нив совпадали по форме с ее глазами, хотя руки все еще дрожали. Блу облегченно выдохнула.

— Блу? — спросила Нив. Ее голос был почти нормальным. А затем, внезапно непонимающе: — О. Ты ведь не скажешь об этом своей маме, правда?

Блу уставилась на нее.

— Уж наверняка скажу! Что это было? Что ты делала?

Ее сердце все еще билось быстро, и она поняла, что была напугана, теперь, когда могла об этом думать.

Нив взяла из разрушенной пентаграммы упавшую свечу, опрокинутую чашу.

— Я смотрела в будущее.

Ее спокойный голос только приводил Блу в ярость.

— В будущее ты смотрела ранее. Это было не то же самое!

— Я заглядывала в то пространство, которое видела раньше. Я надеялась выйти на контакт с кем-нибудь, кто был там, чтобы узнать, что это.

Голос Блу был далек от ровного, как бы она этого не хотела.

— Оно говорило. Это была не ты, когда я сюда вышла.

— Ну, — начала Нив, немного сердито, — это была моя ошибка. Ты делаешь все сильнее. Я не ожидала, что ты будешь здесь, иначе я бы…

Она затихла и смотрела на огарок свечи, подняв голову. Это был не совсем человеческий жест, и это заставило Блу вспомнить противный холодок, который она ощущала ранее.

— Ты бы что? — потребовала Блу. Она тоже была немного сердита за то, что ее обвинили в только что произошедшем. — Что это было? Оно сказало, что находилось на дороге мертвых. Это то же самое, что и энергетическая линия?

— Конечно, — сказала Нив. — Генриетта стоит на энергетической линии.

Это значило, что Гэнси был прав. А еще это означало, что Блу точно знала, где проходила энергетическая линия, потому что видела, как дух Гэнси шел по ней несколькими днями ранее.

— Вот почему здесь так легко быть экстрасенсом, — продолжала Нив. — Энергия сильна.

— Энергия, как моя энергия? — спросила Блу.

Нив сделала сложный жест рукой перед тем, как убрать свечу. Она держала ее вверх ногами перед собой и зажимала фитиль, чтобы быть уверенной, что она действительно погасла.

— Энергия, как твоя энергия. Питающая штука. Как ты выразилась? Делает разговор громче. Лампочки ярче. Все, что нуждается в энергии, чтобы оставаться живым, жаждет ее, точно как они жаждут твою энергию.

— Что ты увидела? — поинтересовалась Блу. — Когда ты…?

— Смотрела в будущее, — закончила Нив за нее, хотя Блу не была до конца уверена, как бы сама закончила это предложение. — Там был кто-то, кто знает твое имя. И был кто-то еще, кто ищет ту же вещь, что и ты.

— Что и я ищу! — удрученно эхом повторила Блу. Не было ничего, что бы она искала. Если только Нив не говорила о таинственном Глендовере. Она припомнила чувство соединенности, ощущение связи с этой стайкой воронят, спящими королями и энергетическими линиями. Слова своей матери о том, чтобы держаться подальше от них.

— Да, ты знаешь, что это, — ответила Нив. — Ах. Теперь все видится настолько яснее.

Блу подумала о тянущемся холодном пламени свечи, смещающихся огоньках в емкости с водой. Она ощутила холод где-то глубоко внутри.

— Ты так и не сказала, что еще это было. В емкости.

Нив посмотрела на нее, все ее предметы она держала в руках. Это был несокрушимый взгляд, один из тех, что могут продлиться вечность.

— Потому что не имею понятия, — сказала она.

18

Велк взял на себя смелость пройти перед школой на следующий день мимо шкафчика Гэнси.

Шкафчик Гэнси, немногий из еще функционирующих, был всего в пару шкафчиках от старого шкафчика Велка, и процесс его открывания обрушил на него поток воспоминаний и ностальгии. Когда-то давно, это все был его мир — мир одного из богатейших детей в Аглионбае, с любыми друзьями, которых он хотел, любой девчонкой из Генриетты, на которой остановился его взгляд, с правом посещения только тех уроков, которые были ему интересны. У его отца не имелось никаких предрассудков насчет дополнительных пожертвований тут или там, чтобы помочь Велку пройти курс, который тот прогуливал в течение нескольких недель. Велк скучал по своей старой машине. Копы хорошо знали его отца; они никогда не докучали Велку со своими санкциями.

И вот теперь Гэнси был здесь королем, и он даже не представлял, как это использовать.

Благодаря Кодексу чести Аглионбая, на шкафчиках не было замков, что позволило Велку открыть шкафчик Гэнси без какой-либо суеты. Внутри он нашел несколько пыльных перекидных тетрадей с несколькими листочками в каждой. В случае если бы Гэнси решил прийти в школу на два часа раньше, Велк оставил сообщение на замке («Имущество было удалено, пока мы морим тараканов») и затем удалился в одну из неиспользуемых ванных комнат для персонала, чтобы исследовать свою находку.

Сидя на скрещенных ногах на безупречной, но пыльной мозаике около раковины, он обнаружил, что Ричард Гэнси III был более одержим энергетической линией, чем когда-либо был он сам. Что-то во всем этом поисковом процессе выглядело… безумным.

Что не так с этим ребенком? Велк задался этим вопросом, а потом тут же ощутил, как это странно, что он вырос настолько, чтобы думать о Гэнси как о ребенке.

Снаружи ванной он услышал стук пяток по коридорам. Запах кофе доносился из-под двери; Аглионбай начинал шевелиться. Велк переключился на следующую тетрадь.

Эта была не об энергетической линии. Здесь была всякая историческая фигня о валлийском короле Оуэне Глендовере. Велку это было неинтересно. Он листал, листал, листал, думая, что это было не связано, пока он не осознал, почему Гэнси связал эти два элемента вместе: Глендовер и энергетическая линия. Марионетка или нет, Гэнси знал, как продать историю.

Велк сфокусировался на чем-то одном.

Кто бы ни разбудил Глендовера, будет гарантировано вознагражден (безгранично?) (сверхъестественно?) (некоторые источники говорят обратное/что это означает?)

Жерни никогда не заботил итоговый результат поисков энергетической линии. Поначалу Велка тоже. Мотивом была просто загадка. Затем однажды днем Жерни и Велк, стоя в центре того, что казалось, было естественно сформированным кругом магнетически заряженных камней, экспериментально сдвинули с места один из камней. В результате шипящая энергия сбила их обоих с ног, и создало слабое видение, которое напоминало женщину.

Энергетическая линия была рискованной, неподдающейся контролю, необъяснимой энергией. Вздор для легенд.

Кто бы ни контролировал энергетическую линию, он был бы более чем богат. Кто бы ни контролировал энергетическую линию, было бы что-то, на что другие Аглионбайские мальчишки могли бы только надеяться и к этому стремиться.

Жерни все же действительно не заботился об этом. Он был наиболее мягким и лишенным амбиций созданием, которое Велк когда-либо видел, вот почему, вероятно, Велку так нравилось с ним тусить. У Жерни не было проблем с тем, чтобы не быть лучше других студентов Аглионбая. Он довольствовался тем, чтобы семенить сразу после Велка. В те дни, когда Велк пытался успокоить самого себя, он говорил себе, что Жерни был бараном, но иногда делал ошибку и вспоминал вместо этого о нем, как о преданном друге.

Они не должны были быть разными, не так ли?

— Глендовер, — сказал Велк вслух, пробуя это слово. Оно эхом отскочило от стен ванной, полых и металлических. Его заинтересовало, что Гэнси — странный, отчаянный Гэнси — думал попросить в награду.

Поднимаясь с пола в ванной, Велк собрал все тетради. Потребовалось бы несколько минут, чтобы скопировать их в комнате для персонала, и, если кто-нибудь спросил бы, он бы им ответил, что его попросил Гэнси.

Глендовер.

Если Велк отыщет его, он попросит того, чего так жаждет: управлять энергетической линией.

19

На следующий день Блу вышла босиком на улицу перед Фокс Вэй, 300, и села на краю тротуара под иссиня-зеленой листвой в ожидании Кайлы. Весь день Нив была заперта в ее комнате, а Мора устроила чтение ангельских открыток для группы провинциалов в клубе читателей. Так что Блу ничего не оставалось делать, как посвятить свой день размышлениям по поводу обнаружения Нив на заднем дворе. И как Кайла к этому отнеслась.

Она уже совсем не знала, куда себя деть, когда подлетела машинка Кайлы, которой она пользовалась совместно с кем-то еще.

— Ты что, из мусорного бака вылезла? — спросила Кайла, слезая со своего сливающегося с дневным пейзажем сине-зеленого авто.

На ней было странное вечернее платье и сомнительные фанковые сандалии со стразами. Вяло махнув рукой водителю, она повернулась к Блу после того, как укатилась машина.

— Мне нужно задать тебе вопрос, — сказала Блу.

— И это тот вопрос, который звучит лучше рядом с мусорным баком? Подержи.

Кайла пыталась перевесить одну из своих сумок, которые держала в руке, на Блу. Она пахла жасмином и перцем чили, что означало, у нее был плохой день на работе. Блу не была точно уверена, чем Кайла занималась по жизни, но она знала, что это как-то связано с Аглионбаем, бумагами и руганью на студентов, часто по выходным. Независимо от того, что было в ее должностной инструкции, это включало вознаграждение себя буррито в плохие дни.

Кайла потопала к парадной двери.

Блу беспомощно тащилась следом, волоча сумку. Было такое чувство, будто в сумке книги или тела.

— Дом полный.

Только одна из бровей Кайлы обратила на это внимание.

— Он всегда полный.

Они уже были почти у двери. Внутри каждая комната была занята тетями, кузинами, мамами. От Персефоны уже доносились звуки злой музыки PhD[27]. Остаться снаружи — единственный шанс на уединение.

Блу сказала:

— Я хочу знать, зачем здесь Нив.

Кайла замерла. Она посмотрела на Блу через плечо.

— Ну, извини, — не очень любезно ответила она. — Я бы тоже хотела знать, почему меняется климат, но никто не говорит.

Удерживая сумку Кайлы в качестве заложника, Блу настаивала:

— Мне уже не шесть лет. Может, все остальные могут видеть то, что им нужно в колоде карт, но я устала оставаться в неведении.

Теперь она заинтересовала обе брови Кайлы.

— Чертовски прямолинейно, — согласилась Кайла. — Я все задавалась вопросом, когда ты собираешься восстать против нас. Почему бы тебе не спросить твою мать?

— Потому что я зла на нее за ее указания, что мне делать.

Кайла перехватила вес сумок.

— Возьми другую сумку. Каковы твои предположения?

Блу приняла другую сумку; эта была темно-коричневая, и у нее выделялись углы. Выглядело так, будто внутри коробка.

— Это ты мне скажи.

Используя одну из теперь освобожденных рук, Кайла приложила палец к губам. Ее губы и ноготь, которым она их коснулась, были насыщенного цвета индиго, цвета чернил осьминога, цвета самых глубоких теней в скалистом переднем дворе.

— Единственное: я не уверена, что все, что нам говорят, правда.

Блу аж немного покачнулась от этого. Сама мысль о том, чтобы лгать Кайле, Море или Персефоне выглядела абсурдной. Даже если они не узнают правду, они услышат ложь. Но, казалось, было что-то скрытное в Нив, в этом ее разглядывании будущего, когда она думала, что никто нее не увидит.

Кайла сказала:

— Предполагалось, она тут, чтобы найти кое-кого.

— Моего отца, — догадалась Блу.

Кайла не сказала «да», но она не сказала и «нет». Вместо этого она произнесла:

— Но я думаю, это стало чем-то еще для нее теперь, когда она уже некоторое время пробыла в Генриетте.

Они заговорчески рассматривали друг друга какое-то мгновение.

— Тогда мои предположения другие, — наконец, произнесла Блу. Он попыталась выгнуть бровь, чтобы походить на Кайлу, но чего-то в этом жесте ей недоставало.

— Мы пройдемся по вещам Нив. Ты держишь, а я буду стоять рядом.

Рот Кайлы стал очень маленьким. Ее психометрические способности были, конечно, смутные, но Блу, стоящая рядом, сделает ее дар сильнее? Это было колоссально, когда она коснулась татуировки Ронана. Если она возьмет в руки вещи Нив, они могут дать конкретные ответы.

— Возьми эту сумку, — сказала Кайла, вручая Блу последнюю из них. Эта была самой маленькой, сделанной из кроваво-красной кожи. Она была невозможно тяжелой. Пока Блу решала, как держать ее вместе с остальными, Кайла скрестила руки и коснулась ногтями цвета индиго своих плечей.

— Она должна выйти из комнаты хотя бы на час, — рассуждала Кайла. — И Мора должна быть занята чем-нибудь другим.

Кайла когда-то заметила, что у Моры нет домашних животных, потому что забота о ее принципах отнимает слишком много времени. Мора глубоко верила во многие вещи, одна из которых — личное пространство.

— Но ты сделаешь это?

— Я узнаю сегодня больше, — ответила Кайла, — про их расписания. Что это?

Ее внимание привлек автомобиль, тормозящий в конце тротуара. И Кайла, и Блу наклонили головы, чтобы прочесть притягательную надпись на пассажирской двери: «Цветы Энди!» Водитель копалась на заднем сидении целых две минуты, прежде чем выйти на тротуар с самой маленькой экибаной в мире. Ее распушенная челка и то выглядела крупнее цветов.

— Сложно разыскать это место, — сказала женщина.

Кайла поджала губы. Она испытывала чистую и пламенную ненависть ко всему, что можно было классифицировать как светскую беседу.

— Что все это значит? — спросила Кайла. Она заставила слова прозвучать так, будто цветы были нежелательным котенком.

— Это для… — Женщина нащупала карточку.

— Орлы? — подсказала Блу.

Орле всегда посылали цветы разные влюбленные мужчины из Генриетты и округи. Они отправляли не только цветы. Некоторые присылали наборы спа. Другие — корзины фруктов. Один, запомнившийся, отправил портрет Орлы, выполненный маслом. Он нарисовал ее в профиль, так что зрителю открывался полный вид на длинную, элегантную шею Орлы, ее классические скулы, романтичные глаза с тяжелыми веками и ее массивный нос — ее наименее любимая черта лица. Орла порвала с ним немедленно.

— Блу? — спросила женщина. — Блу Сарджент?

Поначалу Блу не поняла, имелось в виду, что цветы для нее. Женщине пришлось протянуть их к ней, и тогда Кайла забрала одну из своих сумок, чтобы Блу смогла их принять. Когда женщина направилась к машине, Блу повернула букетик в своей руке. Это была просто россыпь гипсофилы[28] вокруг белой гвоздики, они пахли куда лучше, чем выглядели.

Кайла прокомментировала:

— Доставка, должно быть, стоит дороже цветов.

Ощупав стебли, Блу нашла маленькую карточку, на которой женскими каракулями было зашифровано:

«Надеюсь, ты все еще хочешь, чтобы я позвонил. Адам».

Теперь крошечный букет цветов обрел смысл. Он соответствовал потертому свитеру Адама.

— А ты покраснела, — неодобрительно заметила Кайла. Она протянула руку к цветам, но Блу ее ударила. Кайла добавила с сарказмом: — Кто бы это ни был, он выложился полностью, не так ли?

Блу коснулась краями белых гвоздик своего подбородка. Это было так легко, как будто касания не было вовсе. Это не портрет или фруктовая корзина, но ей не удавалось представить Адама, посылающего что-нибудь более волнующее. Эти цветы были тихими и рассеянными, прямо как он.

— Думаю, они красивые.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы спрятать внутри глупую улыбку. Все, чего ей хотелось, это обнять цветы и танцевать, но и то, и другое казалось бессмысленным.

— Кто он? — поинтересовалась Кайла.

— Я скрытная. Забери свои сумки назад.

Блу протянула руку, чтобы коричневая и холщовая сумки Кайлы соскользнули в протянутые той руки.

Кайла покачала головой, но не выглядела при этом недовольной. Глубоко внутри, как подозревала Блу, она была романтиком.

— Кайла? — спросила Блу. — Ты считаешь, что я должна сказать парням, где пролегает дорога мертвых?

Кайла уставилась долгим взглядом на Блу, точно так, как это делала Нив. Затем спросила:

— Что заставляет тебя думать, что я могу ответить на этот вопрос?

— То, что ты взрослая, — ответила Блу. — И ты многое уже должна была постигнуть на пути к старости.

— Как по мне, — сказала Кайла, — так у тебя уже есть своё мнение.

Блу опустила глаза к земле. Это была правда, она не спала по ночам за журналом Гэнси и за предположениями, что есть в мире нечто большее. Верно и то, что ее одолевала мысль, что, может быть, только может быть, существует спящий король, и она была бы способна положить свою руку на ее спящую щеку и почувствовать вековой пульс под его кожей.

Но еще важнее было ее лицо на карте с чашами, парень с забрызганными дождем плечами в церковном дворе и голос, сказавший:«Гэнси». Вот и все.

Как только она увидела, как он вытянул смерть, поняла, что он был настоящим, и выяснила, что она должна иметь отношение к части всего этого, не осталось никакого шанса, что она будет стоять в стороне и позволит этому случиться.

— Не рассказывай маме, — попросила Блу.

Уклончиво хмыкнув, Кайла дернула дверь, оставляя Блу с ее цветами на ступени. Цветы ничего не весили, но для Блу они означали, что грядут перемены.

«Сегодня», подумала Блу, «день, когда я перестану слушать, что ждет меня в будущем и начну жить настоящим».

— Блу, если ты узнаешь его… — начала Кайла. Она стояла наполовину в доме, наполовину на улице. — Тебе лучше защищать свое сердце. Не забывай, что он собирается умереть.

20

В тот же самый момент, когда его цветы были доставлены на Фокс Вей 300, Адам прибыл на Фабрику Монмут на своем жалком велосипеде. Ронан и Ноа уже были снаружи в заросших травой строительных лесах ради кое-какой злобной цели.

Он дважды пытался договориться со ржавой подножкой, чтобы она удержала его велик, прежде чем сдаться и уложить его на бок. Между спицами колес пролезли сорняки. Он спросил:

— Как думаешь, когда Гэнси здесь появиться?

Ронан не сразу ему ответил. Он лежал так далеко от БМВ, насколько мог, измеряя желтой рулеткой ширину шин.

— Десять дюймов, Ноа.

Ноа, стоявший рядом с кучей фанеры и внедорожником, спросил:

— И это всё? Не похоже, что так уж много.

— Я что буду тебе врать? Десять. Дюймов.

Ронан оттащил себя от машины и уставился на Адама. Его легкая щетина уже превратилась совсем не в легкую, возможно, на зло Гэнси, не способного отрастить волосы на лице. Теперь он был похож на человека, от которого добропорядочные барышни прячут свои кошельки и малышей куда подальше.

— Кто знает? Когда он сказал?

— В три.

Ронан поднялся на ноги и повернул обе в сторону Ноа, чтобы посмотреть, как тот справляется фанерой для пандуса. Справляться (видимо в понимании Ноа), просто стоять и пялиться на фанерный лист. Его пальцы держали лист на расстоянии десяти дюймов, а он смотрел на деревянное пространство между ними, сбитый с толку. В поле зрения не было видно никаких инструментов.

— Так что вы собираетесь делать с этой фигней? — спросил Адам.

Ронан улыбнулся своей улыбкой ящера.

— Откос. БМВ. Чертова луна.

Это было так в духе Ронана. Его комната в Монмауте была заполнена дорогими игрушками, но как избалованный ребенок, пресытившийся всем этим, он в конечном итоге, предпочел играть на улице с палками.

— Траектория, которую ты тут нагородил, не означает полет к луне, — заметил Адам. — Она означает конец твоей подвеске.

— Мне на фиг не сдался твой совет, ботан.

Наверное, нет. Ронану нипочем были законы физики. Он мог запугать даже кусок фанеры, чтобы тот сделал то, что ему нужно. Скорчившись над своим великом, Адам снова начал возиться с подножкой, пытаясь понять, сможет ли он починить рычаг, а не доломать его окончательно.

— Чего там у тебя сломалось-то? — спросил Ронан.

— Я пытаюсь решить, когда мне следует позвонить Блу.

Говорить подобное вслух, было сродни приглашению для Ронана насмехаться и издеваться, но это был один из тех фактов, которые должны были быть признаны.

Ноа сказал:

— Он послал ей цветы.

— Откуда знаешь? — требовательно спросил Адам, скорее огорченно, чем любопытствуя.

Ноа только улыбнулся такой загадочной пространной улыбкой. Он пнул с триумфальным видом кусок фанеры.

— Экстрасенсу? Ты вообще знаешь, что это за место было? — спросил Ронан. — Дворец кастрации. Если ты собираешься встречаться с той девицей, тебе надо было бы послать ей свои яйца вместо цветов.

— Ты неандерталец.

— Иногда ты говоришь, как Гэнси, — заметил Ронан.

— А то ты порой так не говоришь.

Ноа рассмеялся своим хрипловатым, почти беззвучным смехом. Ронан сплюнул на землю рядом с БМВ.

— А я и не знал, что «карлик» была во вкусе Адама Периша, — сказал он.

Он говорил всё это не серьезно, но Адам вдруг очень устал от самого Ронана и бесполезности. С того дня драки у Нино, Ронан уже получил несколько уведомлений в его студенческом ящичке Аглионбая, предупреждающих его о всяких ужасах, которые могут с ним случиться, если он не начнет улучшать свои отметки. Если он не постарается вообще получать их. Вместо этого, Ронан был здесь и мастерил пандус.

Некоторые завидовали деньгам Ронана. Адам завидовал его времени. Быть богатым, таким же как Ронан, чтобы только ходить в школу и больше ничем другим не заниматься, чтобы иметь такую роскошь, как время, которое можно использовать только на учебу, написание статей и сон. Адам никому бы не признался в этом, тем более Гэнси, что он чертовски устал. Он устал впихивать выполнение своей домашки в перерывы между работами на неполный день, урывками сна, как-то находить время в перерывах в охоте на Глендовера. Работая, он чувствовал, сколько времени потрачено даром: через пять лет всем было бы плевать, работал ли он на заводе по производству трейлеров. Всех только бы и интересовало, закончил ли он Аглионбай с отличными отметками, или разыскал ли он Глендовера, или был ли он еще жив. А Ронану не надо ни о чем таком переживать.

Двумя годами ранее Адам принял решение поступить в Аглионбай, и в его голове это было своего рода из-за Ронана. Его мать отправила его в продуктовый магазин со своей кредитной картой — все, что было на ленте, это тюбик зубной пасты и четыре банки равиоли для микроволновки — и кассир только что сказала ему, что на банковском счете его матери недостаточно средств на эту покупку. Хотя это была не его ошибка, было что-то оскорбительное и личное в моменте, когда он, сгорбившийся в начале очереди, выворачивал карманы, притворяясь, что у него должны быть наличные, чтобы заплатить за покупку. Пока он мешкал, бритый парень, стоящий следом, спешно передвинулся, провел своей картой по считывающему устройству на кассе и собрал все его продукты за пару секунд.

Даже то, как этот парень двигался, припомнил Адам, сразил его: уверенный и небрежный, плечи расправлены, подбородок наклонен — сын императора. Так как кассир снова провела по терминалу картой Адама, они оба притворились, что машина не считала магнитную ленту. Адам наблюдал, как другой паренек вышел к бордюру, где ожидал черный сияющий автомобиль. Когда он открыл переднюю дверь, Адам увидел еще двоих ребят, одетых в свитеры с вороном на груди и галстуки. Они были презренно беззаботны и делились напитками.

Ему бы пришлось оставить коробки и зубную пасту на ленте, глаза жгли непролитые слезу стыда.

Он никогда не хотел быть кем-нибудь другим так сильно.

А его голове тем парнем был Ронан, хотя, оборачиваясь в прошлое, Адам думал, что, может быть, и нет. Он бы не был достаточно взрослым на тот момент, чтобы иметь водительские права. Это просто какой-то другой студент Аглионбая с рабочей кредитной картой и изысканным автомобилем. И еще тот день не был единственной причиной, по которой он решил бороться, чтобы поступить в Аглионбай. Но тот день процесс ускорил. Память представляла Ронана, беззаботным и поверхностным. Но с неповрежденной гордостью, и Адама, запуганного и оскорбленного, пока следом за ним в очереди ждали пожилые дамы.

Он все еще не был тем пареньком с обложки журнала. Но он был близок.

Адам посмотрел на свои поношенные, старые часы, чтобы узнать, на сколько опаздывал Гэнси. Он сказал Ронану:

— Дай мне свой телефон.

С поднятой бровью, Ронан поднял телефон с крыши БМВ.

Адам набрал номер экстрасенса. Звонок прозвенел дважды, а затем хрипловатый голос произнес:

— Адам?

Подражая звуку его имени, Адам ответил:

— Блу?

— Нет, — сказал голос, — Персефона.

Потом кому-то позади:

— Десять долларов, Орла. Это была ставка. Нет, он не сказал вообще ничего. Видишь?

Потом вернулась к Адаму:

— Извините за это. Я ужасна, когда вовлечена в конкуренцию. Ты — тот в футболке с Кока-Колой, верно?

Адаму понадобился момент, чтобы понять, что она имеет в виду футболку, которую он одевал на предсказание.

— Ох, ага.

— Как чудесно. Пойду, позову Блу.

Наступил такой непродолжительной, неловкий момент, когда на заднем плане в телефонной трубке слышались приглушенные голоса. Адам прихлопнул комара; на стоянке снова надо было бы покосить траву. А то в некоторых местах асфальта и вовсе не разглядеть.

— Не думала, что ты позвонишь, — сказала Блу.

Адам должно быть действительно не ожидал застать Блу по телефону, потому что удивление, которое он почувствовал, когда услышал ее голос, заставило его живот сжаться. Ронан ухмылялся так, что ему захотелось ударить этого паршивца по руке.

— Я же сказал, что позвоню.

— Спасибо за цветы. Она были чудесные. — Затем она прошипела: — Орла убирайся отсюда.

— Кажется у вас там какие-то дела.

— Здесь всегда творятся какие-то дела. Есть триста сорок два человека, которые живут здесь, и все они хотят быть в этой комнате. Что ты сегодня делаешь?

Она спросила это так естественно, как будто это была самая логичная вещь на свете для этого разговора по телефону, будто они уже лет сто дружили.

Отчего Адаму было совсем не трудно ответить:

— Исследование. Хочешь с нами?

Глаза Ронана расширились. Не важно, что она там сейчас говорила, телефонный звонок уже стоил настоящего шока на лице Ронана.

— Что за исследование?

Прикрыв глаза, Адам поднял их к небу. Ему показалось, что он слышит приближение Гэнси.

— Гор. Как ты относишься к вертолетам?

Последовала долгая пауза.

— Что ты под этим подразумеваешь? С эстетической точки зрения?

— В виде транспорта.

— Он быстрее верблюда, но менее экологически устойчив[29]. У тебя на сегодня запланировано полетать на вертолете?

— Ага, Гэнси хочет искать энергетическую линию, а они как правило легче обнаруживаются с воздуха.

— И конечно, он вот так запросто… раздобудет вертолет.

— Он же Гэнси.

Последовала еще одна долгая пауза. Эта пауза относиться к размышлению, подумал Адам, поэтому он не стал прерывать её. Наконец, Блу сказала:

— Хорошо, я буду. Это… А что это?

Адам честно ответил:

— Понятия не имею.

21

Было удивительно легко ослушаться Мору.

Мора Сарджент имела очень маленький опыт в воспитании детей, а Блу — очень маленький в послушании, поэтому ничего не остановило Блу от ухода с Адамом, когда он встретил ее перед домом. Она даже не чувствовала вины, пока что, потому что у нее не было практики в этом, или в чём-нибудь такого рода. Действительно, самой замечательной вещью во всей этой ситуации было то, как она чувствовала надежду, несмотря на все трудности. Она шла против воли ее матери, встретилась с мальчиком, встретилась с воронёнком. Ей следовало опасаться этого.

Но было очень сложно представить Адама воронёнком. Он поприветствовал её, его руки аккуратно лежали в карманах, от него пахло пылью и свежескошенной травой. Его синяк стал старше, и, следовательно, страшнее на вид.

— Ты выглядишь хорошо, — сказал он, идя с ней по тротуару.

Она не была уверена, говорит ли он серьезно. Она надела тяжелые сапоги, которые нашла в Гудвилле (она украсила их вышивкой и большими иглами), и платье она сделала несколько месяцев назад, собрав его из нескольких различных слоев зеленой ткани. Некоторые из них полосатые. Некоторые связанные крючком. Некоторые прозрачные. На ее фоне Адама выглядел довольно консервативно, как будто она его похитила. Они совсем не похожи на пару, подумала с беспокойством Блу.

— Спасибо, — ответила она. Потом, быстро, пока не потеряла смелость спросила: — Почему ты попросил мой номер?

Адам продолжал идти, но не отвёл взгляд. Он казался застенчивым до этого.

— Почему бы нет?

— Не пойми меня неправильно, — ответила Блу. Ее щеки порозовели, но она уже начала разговор и отступать было некуда. — Потому что я знаю, ты подумаешь, что мне это не понравилось, а это не так.

— Хорошо.

— Потому что я не красотка. Не в том смысле, чтобы я могла понравится парню из Аглионбая.

— Я учусь в Аглионбае, — напомнил Адам.

Казалось Адам посещал Аглионбай, несколько на другой манер, в отличие от остальных парней, которые тоже там учились.

— Я думаю, что ты красивая, — сказал он.

Когда он это сказал, она впервые за этот день услышала его Генриеттовский акцент: удлиненные гласные, как будто бы довольно мило рифмующиеся с «злобливая». На соседнем дереве птица красный кардинал заливалась трелью. Адам шаркал кроссовками по тротуару. Блу раздумывала над его словами, и потом раздумывала над ними еще немного.

— Как же! — наконец, выдала она. Она чувствовала себя как тогда, когда в первый раз прочитала карточку в цветах. Странно незавершенной. Как будто его слова туго скрутили некую нить между ними, и она чувствовала, что так или иначе ей нужно ослабить напряжение. — Но спасибо. Думаю, ты тоже милый.

Он удивленно засмеялся.

— У меня есть другой вопрос, — сказала Блу. — Ты помнишь последнее, что сказала моя мама Гэнси?

Его печально лицо ясно говорило, что он помнил.

— Правильно, — Блу глубоко вдохнула. — Она сказала, что не станет помогать. Но этого я не говорила.

После того как он позвонил, она поспешно нацарапала простенькую карту к той безымянной церкви, где она сидела с Нив в канун Дня Святого Марка. На карте было всего несколько параллельных линий, чтобы указать на главную дорогу, несколько названий пересекающихся улиц, и, наконец, помеченная квадратом сама ЦЕРКОВЬ.

Она протянула Адаму эту карту, невыразительную на мятом тетрадном листе. Затем достала из сумки журнал Гэнси и отдала ему.

Адам остановился. Блу ждала в нескольких футах от него, пока он, нахмурившись, смотрел на вещи в своих руках. Он держал журнал очень осторожно, будто тот очень важен для него или для кого-то, кто важен ему. Ей отчаянно захотелось, чтобы он доверял ей, уважал ее, и по выражению его лица она поняла, что у нее не так много времени, чтобы этого добиться.

— Гэнси забыл ее в Нино, — выпалила она. — Книгу. Я знаю, надо было отдать ее после сеанса, но мама… ну, ты ее видел. Она не… она не всегда такая. Я не знала, что и думать. Но дело вот в чем. Я хочу участвовать в том, что вы делаете. И если действительно происходит что-то сверхъестественное, я хочу это увидеть. Вот и все.

Адам только спросил:

— Почему?

С ним больше не было вариантов — только правда, сказанная так просто, как это только возможно. Она не верила, что ему понравится что-то кроме правды.

— Я единственный человек в семье, у кого нет экстрасенсорных способностей. Ты слышал, что сказала мама; я просто облегчаю работу экстрасенсам. Если магия существует, я хочу ее увидеть. Хотя бы раз.

— Ты такая же, как Гэнси, — сказал Адам, но это прозвучало так, будто он совсем не думал, что это плохо. — Ему больше ничего не нужно, кроме как знать, что она есть.

Он покрутил тетрадный лист. На Блу накатила волна облегчения; она не понимала, как неподвижен он был до тех пор, пока он снова не начал двигаться, теперь ей казалось, что напряжение больше не висит в воздухе.

— Это путь к дороге мертве… к энергетической линии, — пояснила она, показывая на набросок карты. — Церковь стоит на энергетической линии.

— Уверенна?

Блу послала ему испепеляющий взгляд.

— Слушай, либо ты мне веришь, либо нет. Ты сам взял меня с собой. «Исследовать»!

Лицо Адама оттаяло до усмешки, что настолько несвойственное ему, что чертам лица пришлось полностью измениться, чтобы она получилась.

— Значит, ты ничего не делаешь по-тихому, да?

То, как он сказал это, дало ей понять, что он впечатлен ей так же, как те мужчины были обычно впечатлены Орлой. Блу это нравилось, тем более ей не нужно было делать ничего, кроме как быть самой собой, чтобы заслужить это.

— Ничего стоящего.

— Ну, — произнес он, — думаю, ты обнаружишь, что я довольно многое делаю по-тихому. Если смиришься с этим, то мне кажется, все будет в порядке.

Оказалось, что она каждый день проходила или проезжала на велосипеде мимо дома Гэнси по дороге в школу или Нино. По пути к массивному складу она увидела ярко-оранжевый отблеск Камаро на заросшей парковке и, на расстоянии каких-то сотни ярдов, блестящий темно-синий вертолет.

Сначала она не поверила в россказни про вертолет. Не так, чтобы быть готовой увидеть настоящий, взаправдашний, в натуральную величину вертолет, стоящий на земле, выглядящий нормальным, словно это какой-то обыкновенный внедорожник.

Блу резко остановилась и выдохнула:

— Ого!

— А то, — сказал Адам.

И вновь здесь был Гэнси, и вновь Блу была потрясена, сопоставляя его образ в качестве духа и его реального, позади вертолета.

— Наконец-то! — закричал он, бегом направляясь в их сторону.

Он был все еще обут в эти идиотские топсайдеры, которые она заметила на сеансе, в этот раз к ним прилагались шорты до колен и желтая футболка поло, что заставляло его выглядеть так, будто он готов к любым неприятностям, если это было не серьезнее, чем падение с яхты. В руках он держал упаковку органического апельсинового сока.

Он указал своим беспестицидным соком на Блу.

— Ты идёшь с нами?

Как и на сеансе, Блу от одного его присутствия почувствовала себя ничтожной, маленькой и глупой. Стараясь не растягивать по-генриетски гласные, она ответила:

— Имеешь в виду, идти в вертолет, который вот так просто находится в твоем полном распоряжении?

Гэнси забросил себе за лоснящиеся, покрытые хлопком, плечи отполированный кожаный рюкзак. Его улыбка была доброй и дружественной, будто ее мать не отказывала ему недавно в помощи, да еще так, что это граничило с грубостью.

— Ты говоришь так, будто это плохо.

За ним зарычал вертолет, оживая. Адам протянул журнал Гэнси, который выглядел удивленным. Одного намека на потерю его самообладания хватило Блу, чтобы еще раз убедиться, что это часть его маски «Президентский Мобильник».

— Где он был? — крикнул Гэнси.

Ему пришлось кричать. Теперь, когда вертолет был запущен, лопасти вертолета издавали не рев, а скорее свист. Воздух бил Блу по ушам, больше ощущением, чем звуком.

Адам показал на Блу.

— Спасибо, — Гэнси обернулся.

Это был автоматический ответ, она видела; он вернулся к своей властной вежливости, когда был застигнут врасплох. Он все еще смотрел на Адама, на его знаки о том, как реагировать на нее. Адам коротко кивнул, и маска соскользнула еще немного. Блу думала, исчезает ли Президентский Мобильник полностью, если он среди друзей. Может, тот Гэнси, которого она видела во дворе церкви и есть то, что прячется за маской.

Эта мысль утешала.

Воздух гудел вокруг них. Блу казалось, что ее платье сейчас слетит. Она спросила:

— Эта штука надежна?

— Безопаснее не придумаешь, — ответил Гэнси. — Адам, мы отстаем от расписания! Блу, если ты идешь, прижми лиф платья и пошли.

Когда он стал приближаться к вертолету, его футболка тоже хлопала по спине.

Блу внезапно занервничала. Нет, ей точно не было страшно. Просто она не успела морально подготовится к тому, чтобы оторваться от земли в компании с воронятами, когда уходила утром из дома. Вертолет, при всем своем шуме и размере, выглядел не вполне надежно, чтобы доверить ему свою жизнь, а парни казались незнакомцами. Теперь она чувствовала, что действительно ослушалась Мору.

— Я никогда не летала, — призналась она Адаму, она кричала, чтобы её услышали сквозь вой вертолета.

— Никогда? — крикнул Адам в ответ.

Она покачала головой. Он склонил голову так, чтобы его губы оказались рядом с ее ухом, и она могла расслышать его. Он пах летом и дешевым шампунем. Она почувствовала, как мурашки побежали по ногам и животу.

— Я летал однажды, — ответил он. Его дыхание обожгло ее кожу. Блу застыла; все, о чем она могла думать, это как они близки к поцелую. Это казалось так же опасно, как она себе представляла. Он добавил: — Я ненавижу это.

Прошло несколько секунд, а они все еще неподвижно стояли. Ей нужно было сказать ему, что он не мог поцеловать ее — на всякий случай, если бы он оказался ее настоящей любовью — но как она могла? Как она могла сказать такое парню, даже не зная, захочет ли он вообще ее целовать?

Она почувствовала, что он взял её за руку. Его ладонь была потной. Он и впрямь ненавидел летать.

В двери вертолёта Гэнси обернулся через плечо на них, его улыбка уже не выглядела такой простой, когда он увидел их сжатые руки.

— Я ненавижу это, — крикнул Адам Гэнси. Его щёки были красными.

— Я знаю, — крикнул Гэнси в ответ.

Внутри вертолета находились места для трех пассажиров на заднем сидении и одно полезное место рядом с пилотом. Интерьер имел сходство с задним сидением действительно большого автомобиле, если бы ремни безопасности не были снабжены пятью отверстиями для застежек, как будто они принадлежали иксобразным перехватчикам[30]. Блу не нравилось думать, почему пассажиры должны были закреплять себя так надежно, возможно, ожидалось, что людей может просто выбросить в стену.

Ронан, вороненок, который был больше вороненком, чем все остальные, уже сидел у окна. Он не улыбнулся, когда поднял голову. Адам, ударивший кулаком по руке Ронана в знак приветствия, занял место в центре, а Блу досталось место у другого окна. Пока она возилась с застежкой ремня безопасности, Гэнси наклонился в кабину и поздоровался кулаками с Адамом.

Несколькими минутами позже, когда Гэнси забрался на переднее сидение рядом с пилотом, она увидела, что он ухмылялся несдержанно и невероятно взволнованно, в предвкушении дороги, куда бы она ни вела. Это было совсем не его предыдущее безупречное поведение. Это была какая-то личная радость, вызванная участием во всем этом, вертолетом, и поэтому она тоже была в восторге.

Адам наклонился к ней, как-будто он собирался что-то сказать, но в конечном счете, он только покачал головой, улыбаясь, как-будто Гэнси был шуткой, которую было слишком сложно объяснить.

Впереди Гэнси повернулся к пилоту, который немного удивил Блу — молодая женщина с впечатляющим, прямым носом, ее каштановые волосы были красиво завязаны, наушники придерживали свободные пряди. Казалось, она находила близость Блу и Адама гораздо интереснее, чем Гэнси.

Пилот крикнула Гэнси:

— Ты не собираешься представить нас, Дик?

Гэнси скорчил лицо.

— Блу, — сказал он. — Я хотел бы познакомить тебя с моей сестрой, Хелен.

22

Было не так много вещей, из-за которых бы Гэнси не любил летать. Ему нравились аэропорты с их вечно занятыми чем-то толпами народа, и ему нравились самолеты с их толстыми иллюминаторами и складными столиками. То, как самолет разгонялся по взлетной полосе, напоминало о Камаро, который вжимал его в кресло, когда он нажимал на педаль газа. Вой вертолета звучал очень продуктивно. Ему нравились маленькие кнопочки, рычажки и приборы в кабине, и ему нравилась техническая отсталость простых креплений ремней безопасности. Гэнси получал огромное удовольствие от достижения целей, но также большое удовольствие он получал от их эффективного достижения. Не было ничего эффективнее, чем стремление к пункту назначения, словно летящие вороны.

И, конечно, на высоте тысячи фунтов над Генриеттой у Гэнси захватывало дух.

Под ними была поверхность мира, глубокого зеленого цвета, и через зелень проходила узкая, блестящая река, отражающая небо. Он мог проследить её глазами до гор.

Теперь, когда они были в воздухе, Гэнси чувствовал себя немного тревожно. С Блу здесь, он начинал ощущать, что, возможно, он перестарался с вертолетом. Он задавался вопросом, чувствовала бы себя Блу лучше или хуже, если бы знала, что это вертолёт Хелен, и что он сегодня ничего не заплатил. Наверное, хуже. Вспоминая свою клятву, по крайней мере, не навредить словами, он держал рот на замке.

— Вот она, — голос Хелен долетел до ушей Гэнси; в вертолете все носили наушники, чтобы они могли общаться через непрерывный шум лопастей и двигателя. — Девушка Гэнси.

Фырканье Ронана едва послышалось в наушниках, но Гэнси слышал этот звук довольно часто, что бы распознать его.

Блу сказала:

— Она, должно быть, очень большая, раз её можно увидеть даже от сюда.

— Генриетта, — ответила Хелен. Она наклонила вертолёт влево. — Они поженятся. Но они ещё пока не назначили дату.

— Если ты собираешься смущать меня, я выброшу тебя за борт, и полечу сам, — сказал Гэнси.

Это не была настоящая угроза. Он бы не только не вытолкнул Хелен при такой высоте, но и не имел права летать без неё. Кроме того, по правде говоря, он был не очень хорош в полетах на вертолёте, несмотря на уроки. Ему, казалось, не хватает важной способности ориентироваться, как по вертикали, так и по горизонтали, что привело к разногласиям с участием деревьев. Он утешал себя мыслью, что, по крайней мере, он мог очень хорошо парковаться параллельно.

— Ты приготовил подарок маме на день рожденья? — спросила Хелен.

— Да, — ответил Гэнси. — Себя.

На что Хелен возразила:

— Подарок, который можно отдать.

Он не уступал:

— Не думаю, что несовершеннолетние дети обязаны делать подарки своим родителям. Я иждивенец. Разве не такое определение иждивенца?

— Ты иждивенец? — засмеялась его сестра.

У Хелен был смех, как у мультипликационного персонажа: Ха-ха-ха-ха! Это были пугающие звуки, которые заставляли мужчин думать, будто, возможно, главный удар доставался им.

— Ты не был иждивенцем с четырех лет. Ты сразу из детского сада дошел до старика с квартирой-студией.

Гэнси отмахнулся. Его сестра славилась преувеличениями.

— А сама-то ты что приготовила?

— Это сюрприз, — немедленно ответила Хелен, нажав на какую-то кнопку пальцем с розовым ногтем.

Розовый — был единственной причудливой вещью в ней. Хелен была красива, как был красив супер компьютер: гладкий с элегантным, но прагматичным стилем, полный первоклассных технологических ноу-хау, слишком дорогой для большинства людей.

— Значит, это стеклянная посуда.

Мать Гэнси собирала редкие расписные тарелки с тем же пылом, как Гэнси собирал факты о Глендовере. Иногда ему было тяжело видеть очарование в тарелках, лишённых своей первоначальной цели, но коллекция его матери печаталась в журналах и была застрахована на большую сумму, чем застрахован его отец, ясно, что она не одинока в своей страсти.

Хелен была неуклонна.

— Я не хочу этого слышать. Ты ничего не приготовил ей.

— Я такого ничего не говорил.

— Ты назвал это стеклянной посудой.

Он спросил:

— А что я должен был сказать?

— Они не все стеклянные. Я нашла не стеклянную.

— Значит ей это не понравиться.

Лицо Хелен перешло от каменного к очень каменному. Она сердито посмотрел на GPS. Гэнси не нравилось думать о том, сколько времени она потратила на поиски своей не стеклянной тарелки. Он не хотел видеть не одну из женщин в его семье разочарованной, это разрушит их совершенно идеальный ужин.

Хелен по-прежнему молчала, тогда Гэнси начал думать о Блу. Что-то в ней не давало ему покоя, но он не мог понять что именно. Гэнси достал листья мяты из кармана, положил их в рот и наблюдал за знакомыми, извивающимися как змеи, дорогами Генриетты под ними. С воздуха они выглядели менее опасным, чем они казались в Камаро. Что такого в Блу? Адам доверял ей, а он относился с подозрением к каждому. Но опять же, он был явно влюблен. Это тоже было не знакомо Гэнси.

— Адам, — сказал он.

Ответа не последовало, и Гэнси посмотрел через плечо. Наушники Адама весели на его шее, а он наклонился к Блу, указывая на что-то на земле. Когда она сместилась, платье Блу поднялось, Гэнси мог увидеть длинный, тонкий треугольник ее бедра. Рука Адама на расстоянии в несколько дюймов сжала сиденье, суставы побледнели, он ненавидел летать. Не было ничего интимного в том, как они сидели, но что-то в этой сцене заставляло Гэнси чувствовать себя странно, как будто он слышал неприятное заявление, а потом забыл об этом всё, но оно уже произвело на него впечатление.

— Адам! — гаркнул Гэнси.

Голова его друга дернулась вверх, лицо выглядело испуганным. Он поспешил надеть наушники обратно. Его голос послышался в наушниках.

— Вы закончили разговор о тарелках вашей мамы?

— Окончательно и бесповоротно. Куда мы идем на этот раз? Я думал, может быть, обратно в церковь, где я записал голос.

Адам передал Гэнси скомканный лист бумаги.

Гэнси разгладил бумагу и обнаружил набросок карты.

— Что это?

— Блу.

Гэнси пристально смотрел на нее, пытаясь решить, какая ей будет польза, заведи она их в неверном направлении. Она не вздрогнула от его взгляда. Повернувшись назад, он расправил лист бумаги на приборной панели перед собой.

— Давай туда, Хелен.

Хелен сделала вираж, чтобы следовать новому направлению. Церковь, которую указала им Блу, была от Генриетты где-то в сорока минутах езды, но для птичьего полета время сокращалось минут до пятнадцати. Без легкого шума от Блу, Гэнси бы все пропустил. Церковь была разрушена, находилась в углублении и поросшее травой. Узкая линия старой-престарой каменной стены виднелась вокруг нее так же, как место на земле, где первоначально должна была быть еще одна дополнительная.

— Это все?

— Это все, что осталось.

Что-то внутри Гэнси замерло. Он уточнил:

— Что ты сказала?

— Это развалины, но…

— Нет, — сказал он. — Повтори в точности то, что ты сказала до этого. Пожалуйста.

Блу поглядела на Адама, который пожал плечами.

— Я не помню, что я сказала. Это было… «Это все», что ли?

Это все.

Это все?

Вот что изводило его все это время. Он понял, что он узнал ее голос. Он знал этот Генриеттовский акцент, знал этот такт.

На рекордере записан голос Блу.

Гэнси. Это всё?

Это всё, что есть.

— Я не сделана из топлива, — гневно проговорила Хелен, будто уже один раз это было сказано, а Гэнси пропустил мимо ушей. Может, так он и сделал. — Скажи, куда лететь отсюда.

Что это значит? Еще раз он начал ощущать давление ответственности, страха, чего-то, что больше него. Сразу же он стал предупрежденным и испуганным.

— Где проходит линия, Блу? — спросил Адам.

Блу, чей большой и указательный пальцы были прижаты к стеклу, будто она что-то измеряет, ответила:

— Туда. К горам. Видите те два дуба? Церковь — одна точка, а другая прямо между ними. Если мы проведем прямую между этими двумя точками, получится путь.

Если он говорил с Блу в канун дня Святого Марка то, что это значит?

— Ты уверенна? — это была Хелен, с оживлённым голосом суперкомпьютера. — У меня есть всего час и пол бака топлива.

Голос Блу звучал немного возмущённо.

— Я бы не стала говорить, если бы не была уверенна.

Хелен слегка улыбнулась и направила на вертолёт туда, куда указала Блу.

— Блу.

Это был голос Ронана, в первый раз, и все, даже Хелен, повернули головы к нему. Его голова была склонена таким образом, что Гэнси признал это опасным. Что-то в его глазах было колючим, когда он смотрел на Блу. Он спросил:

— Ты знаешь Гэнси?

Гэнси вспомнил, как Ронан, прислонившись к Свинье, проигрывал запись снова и снова.

Блу выглядела защищающейся под их взглядами. Она неохотно призналась:

— Только его имя.

Пальцы Ронана были расслабленно переплетены, локти лежали на коленях, он подался вперед через Адама, чтобы быть ближе к Блу. Он может быть невероятно опасными.

— И как это получилось? — спросил он. — Как ты узнала имя Гэнси?

К её чести, Блу не отшатнулась. Уши у неё были розовыми, но она сказала:

— Прежде всего, отодвинься от моего лица.

— А что, если и не подумаю?

— Ронан, — предупредил Гэнси.

Ронан сел обратно.

— Я бы тоже хотел знать, — сказал Гэнси.

Казалось, что его сердце вообще ничего не весит.

Смотря вниз, Блу собрала несколько слоёв своего невероятного платья в руки. Наконец-то, она сказала:

— Кажется это справедливо, — она ткнула в Ронана. Она выглядела рассерженной. — Но это не заставит меня ответить. В следующий раз, когда ты приблизишься к моему лицу, я позволю тебе искать ответы самому. Я… слушай. Я скажу тебе, как я узнала твоё имя, если ты объяснишь мне, что это за знак в твоём журнале.

— Скажи мне, почему мы ведём переговоры с террористами? — спросил Ронан.

— С каких пор я террорист? — потребовала Блу. — Мне кажется, я принесла что-то, что вам нужно, ребята, а вы ведёте себя как дураки.

— Не все из нас, — заметил Адам.

— Я не веду себя как дурак, — сказал Гэнси. Его не устраивала мысль, что он ей может не нравиться. — Ладно, о чём ты хочешь знать?

Блу протянула руку.

— Подожди, я покажу тебе, что я имею в виду.

Гэнси позволил взять ей журнал снова. Пролистав страницы, она повернула журнал к нему. Страница детальным описанием того, что он нашёл в Пенсильвании. Ещё он начеркал что-то в разных местах.

— Мне кажется, это человек преследующий машину, — сказал Гэнси.

— Не этот. Этот, — она указала на одну из других каракулей.

— Это энергетические линии, — он потянулся и взял журнал. На один странный момент, он понял, как она пристально смотрела, когда он брал пухлую тетрадь. Он подумал, что она заметила, как его левая рука, привычным движением, взялась за кожаный переплёт, как его большой и указательный пальцы правой руки знали с какой силой нужно надавить, чтобы журнал открылся где нужно. Журнал и Гэнси были, явно, давно знакомы, и он хотел, чтобы она это знала.

Это я. Настоящий я.

Он не хотел анализировать источник этого импульса. Вместо этого он сосредоточился на перелистывании журнала. Нахождение нужной страницы не заняло у него времени, совсем; карта Соединённых Штатов была вся исполосована изогнутыми линиями.

Он провел пальцем по одной линии, которая простиралась через Нью-Йорк и Вашингтон, округ Колумбии. По другой, которая простиралась от Бостона до Сент-Луису. Третьей, которая пересекала по горизонтали первые две, протягивалась через Вирджинию и Кентукки, и на запад. Было, как всегда, что-то удовлетворяющее в прослеживании линий, как в собирание всякого мусора и детских рисунков.

— Есть три главные линии, — сказал Гэнси. — Те, которые кажутся важными.

— Важными для чего?

— Сколько из этого ты прочитала?

— Гмм. Кое-что. Много. Большую часть.

Он продолжил:

— Некоторые кажутся важными для нахождения Глендовера. Линия, пересекающая Вирджинию, соединяет нас с Соединённым Королевством. С Великобританией.

Она закатила глаза, достаточно драматично, чтобы он уловил жест не поворачивая головы.

— Я знаю, что Великобритания — это Соединённое Королевство, спасибо. Государственные школы не так уж плохи.

Он сумел обидеть снова, без усилий. Он согласился:

— Конечно, а кто говорит обратное. На тех, других двух линиях появляется много сообщений о необычных наблюдениях. О… паранормальных вещах. Полтергейст, Люди мотыльки и черные псы.

Но его сомнения были излишними; Блу не засмеялась.

— Моя мама нарисовала этот знак, — сказала она. — Энергетические линии. Как и Ни… другая женщина. Они не знают, что это такое, только, что это важно. Поэтому я хотела знать.

— Теперь ты, — сказал Ронан Блу.

— Я… видела дух Гэнси, — сказала она. — До этого я не видела ни одного. Я не вижу таких вещей, но в этот раз я увидела. Я спросила твоё имя. «Гэнси. Это все, что есть». Честно, это было частью причины, почему я захотела прийти сегодня.

Этот ответ в принципе удовлетворил Гэнси… в конце концов, она была дочерью экстрасенса, и это соответствовало его представлению о них… хотя его поразило, что это была всего лишь часть ответа. Ронан потребовал:

— И где же ты его видела?

— Когда я сидела снаружи с одной моей тетушек.

Кажется, это удовлетворило Ронана, он спросил:

— А кто эта другая тётя?

— Боже, Ронан, — сказал Адам. — Хватит.

Был момент напряженной тишины, прерываемой только непрерывным гудением вертолета. Они ждали, и Гэнси это знал, его вердикта. Поверил ли он ее ответу, думал ли он, что им стоит следовать ее указаниям, доверял ли он ей?

Ее голос был на диктофоне. Он чувствовал, будто у него не было шанса. То, о чем он думал, но не хотел говорить в присутствии Хелен, было: «Ты прав, Ронан, начинается, что-то начинается». Еще он думал: «Скажи мне, что ты думаешь о ней, Адам. Скажи, почему ты доверяешь ей. Не заставляй меня принимать решение в одиночку, я не знаю, прав ли я». Но вслух прозвучало следующие:

— Я собираюсь потребовать от всех быть прямыми и не юлить друг с другом с этого момента. Никаких больше игр. Это не только Блу касается. Всех нас.

Ронан сказал:

— Я всегда искренен.

Адам заметил:

— О, чувак, это самая большая ложь, что ты когда-либо говорил.

Блу произнесла:

— Ладно.

Гэнси подозревал, что ни один из них не был полностью честен в своих ответах, но, по крайней мере, он огласил им, чего хочет. Иногда все, на что он мог надеяться, это получить запись на диктофоне.

В наушниках повисла тишина, Адам, Блу и Гэнси пристально всматривались из окна. Под ними была зелень и еще больше зелени, все казалось игрушечным с такой высоты, детский городок из вельветовых полей и деревьев брокколи.

— Чего вы ищете? — спросила Хелен.

Гэнси ответил:

— Как обычно.

— А, а что вы «обычно» ищете? — поинтересовалась в свою очередь Блу.

Обычно чаще всего не сильно отличалось от ничего, но Гэнси ответил:

— Иногда энергетические линии промаркированы чем-нибудь, видимым с воздуха. Например, в Великобритании некоторые линии отмечены вырезанными на склонах гор лошадьми.

Он был в маленьком самолетике вместе с Мелори, когда в первый раз увидел Аффингтонскую Лошадь, девяносто метровую фигуру лошади, выскобленную на английском меловом холме. Как и все, связанное с энергетическими линиями, лошадь тоже была не совсем… обычная. Она была вытянута и стилизована, элегантный, ненатуральный силуэт был больше намеком на лошадь, чем самой лошадью.

— Расскажи ей про Наска[31], — пробормотал Адам.

— Да, конечно, — согласился Гэнси.

Даже при том, что Блу прочла почти весь журнал, многого там не было, и в отличие от Ронана, Адама и Ноа, она не жила этой жизнью последний год. Внезапно оказалось сложно не разволноваться от мысли объяснить все это ей. История всегда звучала более правдоподобной, когда он выкладывал все факты сразу.

Он продолжил:

— В Перу есть тысячи линий, начерченных на земле и принявших образы птиц, обезьян, людей и воображаемых созданий. Им тысячи лет, но смысл в них можно разглядеть только с воздуха. С самолета. Они слишком большие, чтобы заметить их на земле. Когда ты стоишь рядом, они кажутся просто выдолбленными дорожками.

— Ты видел их лично, — произнесла Блу.

Когда Гэнси увидел линии Наска сам, массивные, странные и симметричные, он понял, что не сможет успокоиться, пока не отыщет Глендовера. Сначала его поразил масштаб линий — десятки и десятки метров любопытных рисунков посреди пустыни. Он был ошеломлен аккуратностью. Рисунки были математически совершенны и безупречны в своей симметрии. И последние, что нанесло ему удар прямо под дых, был эмоциональный импульс, таинственная, холодная боль, которая бы не ушла. Гэнси почувствовал, что не сможет жить, не зная, означают ли что-то эти линии.

Это была единственная часть его охоты за Глендовером, которую он, казалось, никогда не мог объяснить людям.

— Гэнси, — сказал Адам. — Что это там?

Вертолет замедлил ход, так как все четыре пассажира вытянули свои шеи. Сейчас они были глубоко в горах, и земля поднялась навстречу им. Все вокруг колыхалось, примыкая к загадочным зеленым лесам, которые уходили в темное море над ними. Среди склонов и оврагов, каким-то образом, было наклоненное, покрытое зеленью поле, отмеченное бледным разломом линий.

— Это фигура? — спросил он. — Хелен, стой. Остановись!

— Это же тебе не велик какой-нибудь, — требовательным голосом, сказала Хелен, но движение вертолета приостановилось.

— Смотрите, — сказал Адам. — Вон там крыло. А там клюв. Птица?

— Нет, — возразил Ронан холодным и ровным голосом. — Не просто птица. Это ворон.

Медленно, увиденные очертания, стали ясны и для Гэнси, появляющаяся из разросшейся травы: птица, да, шея повернута назад, и крылья сжаты, будто в книге. Перья хвоста распушенные, и когти упрощены.

Ронан был прав. Даже стилизованные окружность головы, прилично большой клюв и кружево перьев на шее делали птицу безошибочно вороном.

У Гэнси по коже пробежали мурашки.

— Опусти вертолет, — тот час попросил он.

Хелен ответила:

— Я не могу приземлиться на частной территории.

Он бросил умоляющий взгляд на сестру. Нужно было записать GPS координаты. И сделать фото для его записей. Он должен был сделать набросок в свой журнал. Но больше, чем что-либо, он желал коснуться линий птицы и сделать их реальными в своей голове.

— Хелен, две секунды.

Она вернула знающий взгляд, это был такой снисходительный взгляд, который мог бы нести аргументы, когда он был младше и легче раздражался.

— Если собственник земли обнаружит меня здесь и решит выдвинуть обвинения, я могу потерять лицензию.

— Пару секунд. Ты видела. Здесь никого в радиусе многих миль, нет домов.

Пристальный взгляд Хелен был очень прямым.

— Я рассчитывала быть у мамы с папой через два часа.

— Две секунды.

Наконец, она закатила глаза и откинулась в кресле. Покачав головой, она вернулась к панели управления.

— Спасибо, Хелен, — сказал Адам.

— Две секунды, — мрачно повторила она. — Если ты не закончишь к тому времени, я взлетаю без тебя.

Вертолет приземлился в пяти метрах от странного сердца ворона.

23

Как только вертолет коснулся земли, Гэнси выпрыгнул из кабины прямо в траву высотой по пояс, как будто бы местность была ему знакома, Ронан рядом. Через открытую дверь вертолета Блу слышала, как он назвал имя Ноа в телефонную трубку перед тем, как повторить GPS координаты этого поля. Он был энергичен и силен, словно король в своем замке.

Блу, с другой стороны, была несколько медлительнее. По множеству причин. Ее ноги немного затекли после полета. Она не была уверена, что не сказать всю правду Гэнси о кануне дня Святого Марка было правильным решением, и ее беспокоило, что Ронан пытался заговорить с ней снова.

В центре поля пахло замечательно: травой, деревьями, где-то водой — всем этим сразу. Блу думала, она могла бы тут счастливо жить. Рядом с ней Адам прикрыл глаза. Он смотрелся тут как дома, волосы того же оттенка коричневого, что и верхушка старой травы, и он выглядел боле красивым, чем Блу помнила. Она подумала о том, как Адам взял ее руку ранее, и размышляла, насколько хотела бы, чтобы он сделал это снова.

С некоторым удивлением Адам произнес:

— Эти линии едва ли видимы отсюда.

Конечно, он был прав. Хотя Блу видела ворона перед тем, как они коснулись земли рядом с ним, все географические особенности, которым придали форму, теперь были полностью скрыты.

— Я все еще ненавижу летать. Извини по поводу Ронана.

— Полет не был так плох, — заметила Блу.

Вообще-то, за исключением Ронана, ей даже понравилось — чувство, будто плывешь в очень шумном пузыре, где возможны любые направления.

— Я думала, будет хуже. Тебе, наверное, надо просто отключить разум, и все будет нормально. А что касается Ронана…

— Он питбуль, — сказал Адам.

— Я знаю несколько довольно милых питбулей.

Одна из собак, с которым Блу гуляла каждую неделю, была белая с черными пятнами, и со столь милой улыбкой, какую только можно надеяться увидеть у собаки.

— Он из тех питбулей, которые создают сюжеты для вечерних новостей. Гэнси пытается его перевоспитать.

— Как благородно.

— Это позволяет ему чувствовать себя лучше относительно того, что он Гэнси.

Блу в этом не сомневалась.

— Иногда он ведет себя так, будто остальные хуже него.

Адам смотрел на землю.

— Он не имеет это в виду. Все из-за голубой крови в его венах.

Он собирался сказать что-то еще, когда его прервал раздавшийся крик.

— ТЫ СЛЫШИШЬ, ГЛЕНДОВЕР? Я НАЙДУ ТЕБЯ! — голос Гэнси, возбужденный и звонкий, эхом отозвался от покрытых деревьями склонов вокруг поля.

Адам и Блу нашли его стоящим в центре чистой, бледной области, его руки были вытянуты вверх, голова запрокинута, он кричал в небо. Рот Адама скривился от беззвучного смеха.

Гэнси улыбнулся им обоим. Ему было тяжело противостоять, когда он выглядел вот так: светящийся, с рядом белых зубов, как на брошюре колледжа.

— Раковины устриц, — сказал он, поднимая один из бледных объектов с земли. Она была чисто белой, края тупые и потертые. — Вот из чего сделан ворон. Как будто они были дорогой, ведущей к берегу моря. Раковины устриц на голой скале. Что ты думаешь об этом?

— Думаю, что это слишком много ракушек, чтобы их принесли с побережья, — ответил Адам. — А еще я думаю, что Глендовер тоже пришел с побережья.

Гэнси вместо ответа уставился на Адама.

Блу положила руки на бёдра.

— Так значит, ты думаешь, что они положили тело Глендовера в лодку в Уэльсе, и отправили в Вирджинию, а затем принесли в горы. Зачем?

— Энергия, — ответил Гэнси. Порывшись в сумке, он достал небольшой черный предмет, который был похож на очень маленький автомобильный аккумулятор.

Блу спросила:

— Что это? Выглядит дорого.

Он повернул выключатель сбоку, объяснил:

— Измеритель электромагнитной чистоты. Он следит за уровнями энергии. Некоторые люди используют их для охоты на призраков. Он должен показывать, когда ты рядом с духом. Но он также должен сказать, когда ты находишься рядом с источником энергии. С такими, как энергетические линии.

Она угрюмо посмотрела на устройство. Коробка регистрирующая магию, казалась оскорбительной для обеих, и для коробочки, и для магии.

Гэнси провёл устройством в метре над своей головой, как будто бы вызывал инопланетян.

— Ты находишь это ненормальным?

Она могла сказать, что он очень хотел, чтобы она назвала его ненормальным, так что она ответила:

— О, я уверена, это довольно нормально в определенных кругах.

Он выглядел немного задетым, но большую часть внимания отдавал прибору, который показывал два слабых красных огонька. Он заметил:

— Я бы хотел быть в тех кругах. Итак, как я сказал, энергия. Одно из других названий энергетической линии, это дорога…

— Дорога мертвых, — перебила Блу. — Я знаю.

Он выглядел польщённым и великодушным, как будто она была примерным учеником.

— Тогда просвети меня. Ты, наверняка, знаешь лучше меня.

Как и прежде, он говорил с явно выраженным великолепным старовирджинским акцентом, и слова Блу слышались коряво рядом с ним.

— Я только знаю, что мертвые путешествуют по прямым линиям, — сказала она. — Раньше по прямым линиям в церкви вносили умерших, чтобы сжечь их. Вдоль того, что вы называете энергетическими линиями. Как предполагалось, было действительно плохо, использовать любой другой маршрут, вместо того, который они выбрали для путешествия в виде духов.

— Верно, — ответил он. — Таким образом, само собой разумеется, что есть что-то в этих линиях, что поддерживает или защищает мертвых. Души. Ммм… психотипы. Сущности.

— Гэнси, серьезно, — к облегчению Блу, перебил его Адам. — Никто не знает, что такое сущность.

— Чем бы ни была сущность, Адам, это то, что делает личность тем, кто она есть. Если бы кто-то убрал Глендовера с дороги мертвых, я думаю, магия, которая держит его спящим, была бы разрушена.

Она сказала:

— В целом, ты подозреваешь, что он бы совсем умер, если бы его удалили из линии.

— Да, — согласился Гэнси.

Мигающие огоньки на его устройстве начали замигали более интенсивно, подводя их по клюву ворона к деревьям, где уже стоял Ронан. Блу подняла руки, чтобы кончики травы не били ее по рукам, в некоторых местах трава достигала ее талии.

Она поинтересовалась:

— А почему бы просто не оставить его в Уэльсе? Разве не там они хотели, чтобы он проснулся и был героем?

— Было восстание, а он был предателем английской короны, — объяснил Гэнси. Легкость, с которой он начал повествование, одновременно шагая по траве и следя за показаниями прибора, позволила Блу понять, что он раньше рассказывал эту историю много раз. — Глендовер боролся с англичанами в течение многих лет, это была отвратительная борьба между членами благородных семей с разными приверженностями. Валлийское сопротивление пало. Глендовер исчез. Если англичане и знали, где он, живой или мертвый, не было никакой надежды, что они обошлись бы с его телом так, как хотели обойтись с ним валлийцы. Разве ты не слышала о подвешивании, растягивании и четвертовании?

Блу спросила:

— Это так же мучительно, как разговор с Ронаном?

Гэнси бросил взгляд на Ронана, он был небольшим, нечетким силуэтом рядом с деревьями. Адам громко проглотил смех.

— Это зависит от трезвости Ронана, — ответил Гэнси.

Адам спросил:

— В любом случае, что он делает?

— Писает.

— Поверь, Линч испортит такое место, как это, за пять минут после прибытия.

— Испортит? Помечая территорию.

— Тогда, должно быть, он владеет большей территорией Вирджинии, чем твой отец.

— Я не думаю, что он когда-либо пользовался закрытым туалетом.

Все это казалось Блу очень мужским и аглионбайским, это обращение по фамилии и подтрунивание о привычке мочиться снаружи. А еще казалось, будто это могло продолжаться еще долго, поэтому она вмешалась, возвращая беседу к теме Глендовера.

— Они действительно ввязались бы во всё это, чтобы спрятать его тело?

Гэнси сказал:

— Ну, Нед Келли.

Он выдал эту бессмысленную информацию так буднично, что Блу резко почувствовала себя глупой, будто в обычной школьной программе, на самом деле, имелись недостатки.

Тогда Адам произнес, глядя на Блу:

— Никто не знает, кто такой Нед Келли, Гэнси тоже.

— Правда? — спросил Гэнси, так невинно пораженный этим, что стало понятно, Адам был прав ранее: он не осознавал, что общался так, будто бы он лучше других. — Он был австралийским преступником. Когда британцы поймали его, они делали ужасные вещи с его телом. Думаю, шеф полиции использовал его голову в качестве пресс-папье какое-то время. Только подумай, что враги Глендовера сделали бы с ним! Если валлийцы хотели воскресить Глендовера, они бы желали, чтобы его тело оставили в покое.

— Почему тогда горы? — не унималась Блу. — Почему он не прямо на берегу?

Казалось, это напомнило Гэнси о чем-то, потому что вместо ответа он повернулся к Адаму.

— Я звонил Мелори по поводу того ритуала, чтобы узнать, пробовал ли он. Он сказал, что не думает, будто ритуал может быть проведен хоть где на энергетической линии. Он предположил, что это должно быть сделано в «сердце» линии, где больше всего энергии. Думаю, место типа этого как раз то, где могли бы оставить Глендовера.

Адам повернулся к Блу.

— Что насчет твоей энергии?

Вопрос застал ее врасплох.

— Что?

— Ты говорила, что делаешь вещи громче для других экстрасенсов, — пояснил Адам. — Это энергия?

Блу была до смешного рада, что он запомнил, и еще до смешного рада, что он обратился к ней, а не к Гэнси, который теперь прихлопнул комара на лице и ждал ее ответа.

— Да, — подтвердила она. — Кажется, я делаю вещи, нуждающиеся в энергии, сильнее. Я как переносная батарейка.

— Ты стол, который каждый хочет в Старбаксе, — размышлял Гэнси и снова пошел вперед.

Блу моргнула.

— Что?

Гэнси добавил через плечо:

— Рядом с розеткой в стене.

Он направил свой прибор в сторону деревьев и наблюдал за обоими объектами с большим интересом.

Адам покачал головой для Блу. А Гэнси он сказал:

— Я говорю, что она могла бы повернуть обычную часть энергетической линии в осуществимое место для ритуала. Погоди, мы направляемся в лес? Что насчет Хелен?

— Еще не прошло двух секунд, — ответил Гэнси, хотя это точно было не так. — А это интересная идея насчет энергии. Кстати… Твоя батарейка может закончиться? Из-за чего-нибудь, кроме бесед о проституции?

Она не удостоила этот комментарий ответом. Вместо этого, она подумала о том, как ее мать утверждала, что нет ничего страшного в мертвых, и как Нив, казалось, не поверила. Наблюдение в церкви, очевидно, забирало что-то у нее, может быть, были последствия похуже тех, что она уже обнаружила.

— Что ж, это интересно, — отметил Гэнси.

Он остановился у крошечного ручья на самом краю леса. Это была действительно просто вода, бурлящая из подземного источника и пропитывающая траву. Внимание Гэнси было сосредоточено на электро-магнитном измерителе, который он держал прямо над водой. Прибор показывал один и тот же уровень.

— Хелен, — предостерег Адам.

Ронан присоединился к ним, и оба парня смотрели в направлении вертолета.

— Я сказал, это интересно, — повторил Гэнси.

— А я сказал, Хелен.

— Только пару метров.

— Она будет злиться.

Выражение лица Гэнси было недобрым, и Блу сразу же увидела, что Адам не выстоит против него.

— Я тебя предупредил, — сказал Адам.

Ручей вяло сочился из леса прямо между двух кизиловых деревьев. Во главе с Гэнси они направились по воде в лес. Тут же температура упала на несколько градусов. Блу не осознавала, сколько шума было от насекомых в поле, пока его не заменило пение случайных птиц под деревьями. Это был красивый, старый лес, массивные дубы и ясени нашли опору среди огромных плит сломанных камней. И скал возникал папоротник, по стволам деревьев рос мох. Сам воздух пах зеленью, ростом и водой. Свет от листьев окрашивался в желтый. Все было живым, живым.

Она вздохнула.

— Это прекрасно.

Это было для Адама, не для Гэнси, но она увидела, что он посмотрел на неё через плечо. Рядом с ним Ронан прибывал в молчаливом любопытстве, что-то в его позе выражало защиту.

— Скажи, хотя бы, что мы ищем? — спросил Адам.

Гэнси был ищейкой, измеритель электромагнитной чистоты вёл его вдоль расширяющегося русла. Ручей стал слишком широким, что бы его можно было перешагнуть, и сейчас он бежал среди гальки, острых камней и, как ни странно, устричных раковин.

— То, что мы обычно ищем.

Адама забеспокоился.

— Хелен возненавидит тебя.

— Она напишет мне, если будет сильно рассержена, — сказал Гэнси. Для демонстрации он достал свой телефон из кармана. — Ой… здесь нет сигнала.

Учитывая их расположение в горах, отсутствие сигнала было неудивительно, но Гэнси остановился. В то время как четверо из них образовали неровный круг, он делал что-то с телефоном. В другой его руке измеритель электромагнитной чистоты засветился ярко-красным цветом. Его голос звучал немного странно, когда он спросил:

— У кого-нибудь еще есть часы?

В большинстве случаев в выходные Блу не нужно было быть педантичной, поэтому у неё их не было, а у Ронана были только несколько кожаных лент, завязанных вокруг его руки. Адам поднял руку. Он носил дешевые на вид часы с грязным ремешком.

— У меня есть, — сказал он, и добавил с сожалением, — но, кажется, они не работают.

Не говоря ни слова, Гэнси повернул экран телефона к ним. На нём была открыта функция часы, и Блу понадобилось мгновение, чтобы понять, что не одна из стрелок не двигалась. На долгий момент все четверо просто смотрели на неподвижные стрелки часов. Сердце Блу отмечало каждую секунду, которую не отмечали часы.

— Это… — начал Адам, и остановился. Он попробовал снова. — Это потому что энергетическая линия действует на них?

Голос Ронана был режущим:

— Действует на твои часы? На твои механические часы?

— Это правда, — ответил Гэнси. — Мой телефон всё ещё работает. Как и датчик. Только время… меня интересует, если…

Но тут не было ответа, и они все это знали.

— Я хочу пройти дальше, — сказал Гэнси. — Лишь немного.

Он подождал, чтобы увидеть, будет ли кто возражать и начнет останавливать. Никто ничего не сказал, Гэнси отправился снова, карабкаясь на вершину каменной плиты, Ронан рядом с ним, Адам посмотрел на Блу. Его выражение лица спрашивало: ты в порядке?

Она была в порядке, в таком же, как и в вертолёте. Она не была напугана вспышками света на датчике, или неработающими часами Адама, но она не ожидала, вставая из кровати утром, что окажется в месте, где время не работает.

Блу протянула руку.

Адам взял её без колебаний, как будто он ждал этого. Он сказал, понизив голос, только для неё:

— Мое сердце сейчас бьётся, как сумасшедшее.

Как ни странно, не его пальцы придали ей силу, это было его тёплое запястье у её руки.

«Мне нужно сказать ему, что он не может меня поцеловать» — думала она.

Но не сейчас. Сейчас она хотела чувствовать его кожу, прижимающуюся к её, оба их пульса, быстрые и неуверенные.

Рука в руке, они поднялись за Гэнси. Деревья были больше, некоторые из них срослись стволами, они выглядели как замки с башнями. Внушительная крона шелестела высоко над головой. Все было зеленым, зеленым, зеленым. Где-то впереди, плескалась вода.

На один краткий момент Блу подумала, что слышит музыку.

— Ноа?

Голос Гэнси звучал несчастным. Он остановился у могучего бука, и теперь осматривался вокруг. Подойдя к нему, Блу поняла, что он остановился на берегу горного бассейна, который питал в ручей. Бассейн был всего несколько дюймов глубиной, и совершенно чистый. Вода была настолько прозрачной, что будто бы просила, чтобы до неё дотронулись.

— Мне кажется, я слышал… — Гэнси замолчал.

Его взгляд упал туда, где Адам держал руку Блу. Опять же, его лицо выражало какую-то озадаченность тем фактом, что они держались за руки. Захват Адама усилился, хотя она не думала, что он хотел это сделать, во всяком случае, намерено.

Это тоже был бессловесный спор, хотя, она не думала, что кто-нибудь из парней знал, что они пытались сказать.

Гэнси повернулся к водоему. В его руке прибор потемнел. Присев, он провел свободной рукой над водой. Его пальцы застыли в миллиметрах от поверхности. Под его ладонью вода двигалась и темнела, и Блу поняла, что внизу просто были тысячи крошечных рыбок. Они блестели серебром, а затем черным, когда двигались, цепляясь за слабую отбрасываемую им тень.

Адам спросил:

— Как здесь оказалась рыба?

Ручей, за которым они шли в лес, был слишком мелким для рыб, а выше водоем, казалось, был наполнен дождевой водой с гор. Рыба не падает с неба.

Гэнси ответил:

— Я не знаю.

Рыба падала и перекатывалась одна под другой, непрерывно перемещаясь, крошечные загадки. Снова Блу подумала, что слышит музыку, но когда она посмотрела на Адама, у нее мелькнула мысль, возможно, это просто звук его дыхания.

Гэнси смотрел на рыб, и она видела по его лицу, что он любил это место. В его выражении лица было что-то новое: не примитивное удовольствие от нахождения энергетической линии или хитрого восторга от поддразнивания Блу. Она распознала странное счастье, идущее от любви к чему-то, причины которой ты не знаешь, это странное счастье иногда бывает таким большим, что ощущается словно печаль. Именно это она чувствовала, когда смотрела на звезды.

Вот таким он был немного ближе к тому Гэнси, которого Блу видела во дворе церкви, и она обнаружила, что не выдерживает смотреть на него.

Вместо этого она высвободила свою руку от Адама, чтобы подойти к буку, у которого стоял Гэнси. Осторожно она переступала через завязанные в узлы корни бука и затем приложила руку к гладкой серой коре. Как и у дерева позади ее дома, кора этого бука была столь же холодной, как зима, и странно успокаивающей.

— Адам, — позвал голос Ронана, и она услышала шаги Адама, осторожные и медленные, вокруг края водоема. Хруст веток становился тем тише, чем дальше он двигался.

— Не думаю, что эта рыба настоящая, — мягко произнес Гэнси.

Это были такие нелепые слова, что Блу повернулась и взглянула на него снова. Он сжимал и разжимал ладонь, пока смотрел на воду.

— Думаю, они здесь, потому что я подумал, что они должны здесь быть, — сказал Гэнси.

Блу ответила язвительно:

— Как скажешь, Боженька.

Он повернул руку снова, она увидела, как силуэты рыб блеснули в воде еще раз. Нерешительно он продолжил:

— Во время гадания… что там сказала одна женщина? Та, с волосами? Он сказала что-то о… восприятии… нет, о намерении.

— Персефона. Намерение относительно карт, — сказала Блу. — Это для толкований, о том, чтобы позволить кому-то проникнуть в твою голову, видеть образы будущего и прошлого. Не для рыбы. Как могло намерение работать на рыбе? Жизнь — не сделка.

Он спросил:

— Какого цвета была рыба, когда мы пришли?

Она была черного и серебристого, или, по крайней мере, они так выглядели в отражении. Гэнси, она была уверена, достиг какого-то непонятного волшебства, но она не собиралась сдаваться так легко. Синий и коричневый могли выглядеть как черный или серебристый, зависит от освещения. Тем не менее, она присоединилась к нему, приседая в грязи рядом с водоемом. Рыба была темная и нечеткая в тени его руки.

— Я наблюдал за ними и задавался вопросом, как они сюда попали, и затем я вспомнил, что есть такой вид форели, который часто живет на мелководье, — говорил Гэнси. — Думаю, она зовется дикий голец[32]. Я размышлял, что это имело бы больше смысла. Может, ее поместил человек как-нибудь в этот водоем или водоем дальше по течению. Вот что я думал. У гольца серебристая спинка и красное брюхо.

— Так, — произнесла она.

Вытянутая рука Гэнси была неподвижна.

— Скажи мне, что не было красной рыбы в водоеме, когда мы пришли.

Когда она не ответила, он взглянул на нее. Она качала головой. Определенно не было ничего красного.

Он быстро убрал руку.

Крошечная стая рыб ринулась в тень, но не раньше, чем Блу увидела, что все как одна были серебристыми и красными.

Не слегка красноватыми, а ярко красными. Красными, как закат. Красными, как мечта. Как будто они никогда не были какого-то другого цвета.

— Не понимаю, — сказала Блу. Что-то в ней переживало, будто она понимала, но не могла облечь это в слова, обернуть ими мысли. Она ощущала, как будто была частью сна, который видело это место, или это была часть ее сна.

— Я тоже.

Они одновременно повернули головы на голос, доносящийся слева.

— Что там, Адам? — спросила Блу. Странно, что ей нужно было спрашивать, но все было очень неопределенно.

Они снова услышали голос Адама, более ясно на этот раз. Он и Ронан стояли на другой стороне водоема. Прямо позади него был дуб. Гнилая впадина размером с человеческий рост зияла в его стволе. В водоеме под ногами отображались оба, и Адам, и дерево, зеркальная картинка была холоднее и отдаленнее реальности.

Адам тер руки, будто они замерзли. Ронан стоял позади него, глядя через плечо на что-то, чего не могла видеть Блу.

— Идите сюда, — сказал Адам, — и встаньте здесь. И скажите, если я буду сходить с ума.

Его акцент проступал очень явно, и Блу стала понимать, что он был слишком обеспокоен, чтобы его спрятать.

Блу вгляделась в пустоту. Как и все отверстия в деревьях, это выглядело мокрым, неровным и черным, гриб на коре все еще работал над своим разрастанием. Края отверстия были тонкие и зазубренные, что заставляло удивляться столь длительной жизни дерева.

— Ты в порядке? — поинтересовался Гэнси.

— Закрой глаза, — посоветовал Адам. Его руки были скрещены, а ладони сжимали бицепсы. То, как он дышал, напомнило Блу о пробуждении после кошмара: сердце колотится, дыхание перехватывает, ноги болят от погони, которой никогда не было в реальности. — Я имею в виду, после того, как встанешь здесь.

— Ты ходил туда? — спросил Гэнси у Ронана, тот покачал головой.

— Он указал на это место, — произнес Адам.

Ронан сказал, плоско, словно доска:

— Я туда не собираюсь.

Это звучало как принцип, не как трусость, как его отказ взять карту при гадании.

— Я не возражаю, — вмешалась Блу. — Я пойду.

Ей было трудно представить, что ее, окруженную деревом, что-то напугает, не важно, насколько странный лес был вокруг. Ступив в углубление, она повернулась лицом к оставшемуся снаружи миру. Воздух внутри был спертый и влажный. А еще теплый, и хотя Блу знала, что, должно быть, это из-за процессов гниения, это заставило дерево казаться теплокровным.

Перед нею Адам все еще обхватывал себя руками. Что, он думал, тут произойдет?

Она закрыла глаза. Почти сразу же почувствовала запах дождя, не аромат будущего дождя, а настоящего, превращающийся в благоухание шторма, надвигающегося в данный момент, чистый запах бриза от воды. Затем она осознала, что что-то касается ее лица.

Когда она открыла глаза, она одновременно была и в своем теле, и наблюдала со стороны, из пустоты в дереве. Блу, которая была перед ней, стояла в нескольких сантиметрах от парня в Аглионбайском свитере. Он немного ссутулился, и его плечи были темными из-за капель дождя. Тем, что Блу ощущала на лице, были его пальцы. Он касался ее щек тыльной стороной пальцев.

Слезы бежали по лицу другой Блу. Из-за этой странной магии Блу могла ощущать их на своем лице. А еще она могла чувствовать боль, нарастающее страдание, как тогда, во дворе церкви, горе, которое было больше, чем сама Блу. Слезы другой Блу казались нескончаемыми. Одна слезинка сменялась другой, стекая по одним и тем же дорожкам на щеках.

Парень в Аглионбайском свитере прислонил свой лоб ко лбу Блу. Она почувствовала давление его кожи на своей, и внезапно ощутила запах мяты.

— Все будет хорошо, — сказал Гэнси другой Блу. Она поняла, что он боялся. — Все будет хорошо.

Невозможно, но Блу осознала, что эта другая Блу плакала, потому что она любила Гэнси. И причина, почему Гэнси вот так касался ее, его пальцы столь осторожны с ней, состояла в том, что он знал, ее поцелуй может погубить его. Она могла ощущать, как ужасно другая Блу хотела его поцеловать, даже если боялась этого. И Блу не могла понять, почему ее настоящие воспоминания в отверстии дерева были омрачены другими, ложными воспоминаниями о том, как их губы почти встретились, воспоминаниями о жизни, которую другая Блу уже прожила.

— Хорошо, я готов… — произнес Гэнси немного сломленным голосом. — Блу, поцелуй меня.

Вздрогнув, Блу открыла глаза в настоящем, и теперь она видела темноту дерева вокруг себя и снова чувствовала запах темноты и гнили. Живот свело от призрачного горя и желания, которое она испытывала в видении. Ее накрыло тошнотой и смущением, и когда она ступила из дерева, она не могла смотреть на Гэнси.

— Ну? — потребовал он.

Она сказала:

— Это… нечто.

Когда она не продолжила объяснение, он занял её место в дереве.

Это казалось таким реальным. Это было будущее? Или это могло быть альтернативное будущее? Она не могла представить, что из всех людей влюбиться в Гэнси, но в видении это казалось не просто реальным, а неоспоримым.

Когда Гэнси зашел внутрь дерева, Адам взял ее руку и притянул к себе. Он не был нежным, но Блу не думала, что он хотел быть грубым. Она удивилась, когда он вытер ее лица тыльной стороной ладони; она плакала настоящими слезами.

— Я хочу, чтобы ты знала, — бешено зашептал Адам, — я бы никогда не сделал этого. Это было не по-настоящему. Я бы никогда так с ним не поступил.

Его пальцы сжались на ее руке, и она почувствовала, что он дрожит. Блу моргнула и вытерла щеки насухо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он, должно быть, видел что-то совершенно иное.

Но если она спросит его, что он видел, ей придется рассказать ему, что видела она.

Ронан пристально уставился на них, как будто догадывался, что произошло в дереве, даже не испытав это на себе.

В нескольких метрах от них в углублении голова Гэнси склонилась. Он выглядел как статуя в церкви, руки сжаты впереди. Было что-то древнее в нем сейчас, с этим деревом, изогнутым вокруг него, и веками, обесцвеченными в тени. Он был собой, но он был и кем-то еще — тем самым, кого Блу впервые заметила на толковании, другой смысл чего-то большего, казалось, излучал молчаливый портрет Гэнси, охраняемый темнотой дерева.

Адам отвернулся, и теперь, теперь Блу знала, что это было за выражение лица — стыд. Что бы он ни видел в своем видении в полом дереве, он был уверен, что Гэнси тоже это видел, и он не мог вынести этого.

Глаза Гэнси открылись.

— Что ты видел? — спросила Блу.

Он поднял голову. Это был медленное, мечтательное движение.

— Я видел Глендовера, — ответил Гэнси.

24

Как Адам и предупреждал, потребовалось больше двух секунд, чтобы исследовать ворона, вырезанного на земле, следовать за ручьем в лес, наблюдать за рыбой, меняющей расцветку, обнаружить галлюциногенное дерево и вернуться к Хелен.

Согласно часам Гэнси, это заняло семь минут.

Хелен была в ярости. Когда Гэнси сказал ей, что семь минут — это чудо, и в действительности это должно быть в районе сорока, это вызвало такую дискуссию, что Ронан, Адам и Блу сняли наушники, чтобы позволить родным брату с сестрой перебивать друг друга. Без наушников, конечно, трое из них на заднем сидении были лишены дара речи. Это должно было бы создать неуклюжую тишину, но вместо этого, им было легче без слов.

— Это невозможно, — сказала Блу в тот момент, когда вертолёт отлетел достаточно далеко, чтобы можно было говорить. — Время не могло остановиться, пока мы были в лесу.

— Не невозможно, — ответил Гэнси, пересекая стоянку к зданию. Он толчком открыл дверь на первый этаж Монмоута, и крикнул в темноту лестничной площадки: — Ноа, ты дома?

— Это правда, — сказал Адам. — По теории об энергетических линиях, время на них может течь по-другому.

Это был один из наиболее часто встречающихся сообщений об энергетических линиях, особенно в Шотландии. В шотландском фольклоре был древний миф о том, как путешественники «шли за пикси» или забредали на территорию фей. Туристы шли прямо по тропе, а потом понимали, что заблудились; они не помнили, как пришли в это место, оказались в ярдах или милях от отправной точки; их часы показывали, что прошли минуты или час после отправления. Как будто бы они споткнулись об складку пространства и времени.

Энергетическая линия вытворяет фокусы.

— Что на счёт этой штуки в дереве? — спросила Блу. — Это была галлюцинация? Сон?

Глендовер. Это был Глендовер. Глендовер. Глендовер.

Гэнси не мог перестать видеть это. Он чувствовал волнение, или страх, или и то и другое.

— Я не знаю, — сказал Гэнси. Он вытащил ключи, и ударил Ронана по руке, когда тот схватил их. Это был холодный, холодный летний день в Вирджинии, когда Ронану было позволено вести машину. Он видел, что Ронан сделал со своей машиной, и идея того, что он может устроить с большими лошадиными силами, была немыслима. — Но я намерен это выяснить. Давайте, поехали.

— Поехали? Куда? — спросила Блу.

— В тюрьму, — сказал Гэнси с удовольствием. Два других мальчика уже подталкивали её к Свинье. Он чувствовал кайф, будто бумажный змей, эйфорию. — К дантисту. В какое-нибудь ужасное место.

— Я должна вернуться к… — но она замолчала. — Я не знаю когда. В какое-нибудь благоразумное время?

— А что называется благоразумным? — спросил Адам, а Ронан рассмеялся.

— Мы вернём тебя прежде, чем ты превратишься в тыкву, — Гэнси хотел добавить «Блу» в конце предложения, но было странно называть её так. — Блу — это прозвище? — Блу стояла рядом с Камаро, её брови резко поднялись. Гэнси поспешно добавил: — Не то что бы это не классное имя. Просто оно… необычное.

— Офигенно странное, — это был Ронан, но он сказал это, когда рассеянно жевал одну из кожаных лент на его запястье, так что эффект был сведен к минимуму.

Блу ответила:

— К сожалению, ненормальное. Не то, что Гэнси.

Он терпимо ей улыбнулся. Потирая свой гладкий, недавно побритый, подбородок, он изучал ее. Она ростом едва доходила до плеча Ронана, но она была такой же крупной, как он, такой же настоящей. Гэнси чувствовал, что все невероятно правильно, когда все расселись в Свинье. Будто Блу, не энергетическая линия, была тем недостающим кусочком, который бы ему так нужен все эти годы, будто поиски Глендовера не двигались вперед, пока она не стала их частью. Она была нужна, как и Ронан был нужен, как Адам был нужен, как Ноа был нужен. Когда каждый из них присоединился к нему, он ощутил порыв облегчения, и в вертолете он чувствовал то же самое, когда понял, что это ее голос был на диктофоне.

Конечно, она все еще могла уйти.

«Она не захочет» думал он. «Она тоже чувствует это».

Он произнёс:

— Мне всегда нравилось имя Джейн.

Глаза Блу расширились.

— Дж… что? Ох! Нет, нет. Ты не можешь просто называть людей как попало, потому что тебе не нравятся их настоящие имена.

— Блу[33] мне тоже нравится, — сказал Гэнси. Он не верил, что она на самом деле оскорблена; ее лицо не было таким, как тогда, в Нино, при их первой встрече, а ее уши становились розовыми. Он думал, что, возможно, ему удавалось немного лучше не оскорблять ее, все еще не переставая поддразнивать. — Некоторые из моих любимых рубашек голубые. Однако еще мне нравится Джейн.

— Я не отвечаю на такое.

— Я и не просил.

Открыв водительскую дверь Камаро, он подвинул водительское сидение. Адам покорно полез назад.

Блу указала на Гэнси.

— Я не отвечаю на такое.

Но она залезла внутрь. Ронан вынул свой MP3-плеер из БМВ перед тем, как сесть на пассажирское кресло, и даже при том, что подержанный CD-проигрыватель Свиньи действительно не работал, Ронан с силой воткнул плеер туда, и заиграл громкий, неприятный электронный трек. Гэнси открыл водительскую дверь. Правда, ему нужно было заставить Ронана сделать домашнюю работу до того, как Аглионбай его выпрет. Но вместо этого, он еще раз крикнул Ноа и затем залез в автомобиль.

— Твоё представление о том, какой должна быть крутая музыка ужасает, — сказал он Ронану.

Блу крикнула с заднего сидения:

— Тут всегда пахнет бензином?

— Только во время езды, — ответил Гэнси.

— А эта штука безопасна?

— Безопасна как жизнь.

Адам громко поинтересовался:

— Куда мы едем?

— Джелато. Кроме этого, Блу собирается рассказать нам, как она узнала, где находится энергетическая линия, — сказал Гэнси. — Нам надо выработать стратегию и решить, какими будут наши дальнейшие шаги, и вытащить из мозга Блу все про энергетическую линию. Адам, ты расскажешь все, что помнишь, про время и энергетические линии, и Ронан, я хочу, чтобы ты снова выдал все, что раскопал о Времени творения[34] и песенных линиях. К тому моменту, как мы туда вернемся, я хочу убедиться на все сто, что это безопасно.

Но произошло не это. А произошло следующее: они подъехали к Гарри и припарковали Камаро рядом с Ауди и Лексусом, и Гэнси заказывал Джелато, пока стол не покрылся чашками, а Ронан не убедил персонал прибавить динамики, и Блу в первый раз рассмеялась над чем-то, что сказал Гэнси, они вели себя громко и ликовали, словно короли Генриетты, потому что они нашли энергетическую линию и потому что что-то начиналось. Оно начиналось.

25

Гэнси с возбуждением поставил перед парнями задачи, связанные с Глендовером, на следующие три дня, и, к удивлению Адама, Блу ухитрилась участвовать в каждой из них. Хотя она никогда не говорила много, было ясно, что она сохраняла их в секрете, потому что она никогда не связывалась с парнями по телефону и не встречалась с ними неподалеку от Фокс Вей 300. Несмотря на отсутствие официальных планов, и экстрасенсорных способностей, у них у всех было расписание, в первую очередь продиктованное школой, так что они могли встречаться для исследований с исключительной точностью.

Исследования, однако, не включали в себя возвращение в странный лес. Кроме того, они проводили время в муниципалитете, разыскивая собственника земель с вороном. Добывая микрокарту в библиотеке Генриетты, пытаясь определить, было ли название у странного леса. Обсуждая историю Глендовера. Отмечая энергетическую линию на карте, измеряя, насколько широкой она могла быть. Бродя по окрестным полям, переворачивая камни, делая из них круги и измеряя энергию, которую они выделяли.

Еще они ели много дешевой еды из круглосуточных магазинчиков, это было виной Блу. После первой триумфальной Джелато-вечеринки, Блу настаивала на том, чтобы платить за свою еду самой, что ограничивало места, где они могли поесть. Она не выносила, когда кто-нибудь из парней пытался купить ей еду, но, казалось, больше всего она ненавидела, когда это предлагал Гэнси.

В одном магазинчике Гэнси хотел было заплатить за чипсы для Блу, и она выхватила их.

— Я не желаю, чтобы ты покупал мне еду! — сказала Блу. — Если ты платишь за меня, это значит, я… я…

— Обязана мне? — любезно подсказал Гэнси.

— Не вкладывай слова в мой рот.

— Это было твое слово.

— Ты предположил, что это было мое слово. Ты не можешь судить по предположениям.

— Но разве это не то, что ты имела в виду?

Она нахмурилась.

— Разговор окончен.

Затем Блу купила сама себе чипсы, хотя было ясно, что цена была велика для нее и незаметна для Гэнси. Адам гордился ею.

После первого дня Ноа тоже пошел с ними, и это также радовало Адама, потому что Ноа и Блу нашли общий язык. Ноа был хорошим лидером. Он был таким застенчивым, неуклюжим и невидимым, что его легко можно было бы игнорировать или высмеять. Блу была не только добра к нему, но и, фактически, казалось, ладила с ним. Достаточно странно, но это успокаивало Адама, который чувствовал, что присутствие Блу среди них было в основном его делом. Теперь он так редко принимал решения без Гэнси, Ронана или Ноа, что он сомневался в своих взглядах, когда действовал в одиночку.

Дни бежали легко, а их пятерка продолжала делать все, кроме возвращения к странному водоему и к галлюциногенному дереву. Гэнси продолжал повторять: «Нам нужно больше информации».

Адам как-то сказал Блу:

— Я думаю, он боится.

Он знал, что тот боялся. Проникающее видение, которое у него было в дереве, продолжало заползать в его мысли. Гэнси мертвый, умирающий, из-за него. Блу смотрела на Адама шокировано. Ронан присел рядом с Гэнси, его лицо было жутким, запутанным. «Ты счастлив теперь, Адам? Это то, чего ты хотел?»

Это был сон? Это было пророчество?

Гэнси ответил Адаму:

— Я не знаю, что это.

В прошлом этой фразы было бы достаточно, чтобы потерять уважение Адама. Единственным способом нейтрализовать фразу о незнании чего-либо были немедленно следующие за этим слова: «Но я разберусь». Адам не давал людям много времени, чтобы разобраться: только столько, сколько давал себе. Но Гэнси никогда его не подводил. Они разберутся, что это было. Только… Адам не был уверен, что он хотел об этом знать.

К концу второй недели парни приспособились каждый день ожидать Блу после занятий, затем отправляться на какое-нибудь задание Гэнси, которое он им давал. Это был пасмурный, весенний день, который больше чувствовался как осенний, холодный, влажный и серый.

Пока они ждали, Ронан решил наконец-то взяться и научить Адама водить машину с ручной коробкой передач. Несколько минут казалось, все идет хорошо, потому у что у БМВ легкое сцепление, инструкции Ронана были краткими и по делу, а Адам учился быстро, схватывая на лету, и у него не было раздутого самомнения, которое могло бы помешать делу.

Гэнси и Ноа уютно устроились в безопасной удобной позиции возле здания и наблюдали, как Адам все быстрее наворачивает круги вокруг парковки. Время от времени их улюлюканье доносилось до окон БМВ.

Затем — это случилось неожиданно — машина заглохла. Это был роскошный зверь, внезапно раненный, издававший оглушительный рев под умирающие спазмы двигателя. С пассажирского сиденья, Ронан начал бранить Адама. Это была длинная, отборная брань, включавшая в себя все возможные запретные слова, зачастую сплетенные друг с другом. Адам, раскаивающимся грешником сидел, уставившись в свое колено, и отрешенно размышлял над тем, что брань Ронана несла в себе некую музыкальность, выраженная в аккуратной и красивой меткости фраз, поэзии в черных красках. Обыденная речь Ронана звучала куда грубее.

Ронан закончил фразой:

— Клянусь… Периш, будь поосторожней, это не Хонда Цивик твоей матери семьдесят первого года выпуска.

Адам поднял голову и сказал:

— Цивики собираются только с семьдесят третьего года.

Далее последовала вспышка ярости с пассажирского кресла, но перед тем, как Ронан был на грани нанесения удара, послышался мягкий зов Гэнси:

— Джейн! Я уж думал, ты не покажешься. Ронан учит Адама премудростям ручной трансмиссии.

Блу, с всклокоченными от ветра волосами, сунула голову в водительское окно. Ее присутствие сопровождалось ароматом диких цветов. Пока Адам заносил этот запах в виртуальный список вещей, делающих Блу неотразимой, она весело произнесла:

— Похоже, дело продвигается. Это ведь действительно так?

Вместо ответа, Ронан выбрался из машины и хлопнул дверью.

Возле Блу появился Ноа. Он выглядел радостным и преданным, как Лабрадорский ретривер. Ноа уже решил, что он сделает все ради Блу — факт, который был бы очень болезненным для Адама, будь это не Ноа, а кто-нибудь другой.

Блу разрешила Ноа пригладить ее растрепанные волосы — что Адам сделал бы с превеликим удовольствием, если бы не чувствовал, что от него это действие будет рассмотрено под совершенно другим углом.

— Ладно, пора идти, — произнес Гэнси. Он вел себя театрально, открывая свой журнал и сверяясь с часами, ожидая, пока кто-нибудь не спросит его куда идти.

Адам спросил через боковое окно машины:

— Куда на этот раз?

Гэнси подобрал с земли рюкзак.

— В лес.

Блу с Адамом удивленно переглянулись.

— Время — деньги, — высокомерно сказал Гэнси, проходя мимо них к Камаро.

Блу отскочила назад, когда Адам с трудом выбрался с водительского сидения БМВ. Она прошипела ему:

— Ты это знал?

— Вообще без понятия.

— Мы должны будем обернуться за три часа, — предупредил Ронан. — Я только что накормил Чейнсо, но потом её вновь надо будет покормить.

— Вот, — ответил Гэнси, — именно поэтому я не хочу заводить с тобой детей.

Они все набились в машину, рассевшись поудобнее, забравшись в Камаро, хотя логика подсказывала, взять вместо Свиньи БМВ. Ронан с Гэнси по-быстрому устроили потасовку из-за его ключей (выиграл Гэнси, как он выигрывал всё и вся). Адам, Блу и Ноа, именно в таком порядке забрались на крошечное сидение. Ноа сжался в машине у дверцы, стараясь никоим образом не задеть Блу. Адам же как-то не особо об этом волновался. С первых же десяти минут в первый же день, Адам вел себя вежливо, но сразу же стало ясно, что Блу не возражала против того, что его нога соприкоснулась с её.

Адама это устраивало.

Все было точно так же как и раньше, но по какой-то причине, сердце Адама отчаянно колотилось. Новые весенние листья, распускающиеся на деревьях, которые трепал внезапный порыв холодного ветра, суетливо дергались над пустырем. Он видел, сквозь вязанный жакет Блу, что её кожа вся покрылась мурашками. Она потянулась, чтобы взять его и Ноа под руки и укрывшись обоими рукавами их рубашек, словно одеялами.

— Впрочем, Ноа, ты всегда мерзнешь, — заметила она.

— Не без этого, — безрадостно ответил он.

Адам не очень понимал, что же для Блу важнее — подружиться с мальчиками, или добиться, чтобы они все стали близкими друзьями. Адаму казалось, что подобный круговой путь построения взаимоотношений требовал здоровое количество уверенности по отношению к себе. И было так странно, будто бы по мановению палочки стерлось понимание того, что они когда то охотились за Глендовером без нее.

Прижавшись своим плечом к плечу Блу, поверх которого был накинут вязанный жилет, Адам подался вперед, склонившись между двумя передними сидениями и спросил:

— Гэнси, а нельзя ли включить отопление?

— Если заведется.

Ключи в зажигании, чтобы завести двигатель, поворачивали снова и снова, и снова. Адам уже настолько замерз, что у него начали постукивать зубы, хотя не сказать, что температура была такой уж низкой. Он замерз изнутри. Он заявил:

— Бензин. Подлейте бензина.

— Бензина полно.

Правая нога Ронана ударила Гэнси внизу, а его ладонь шибанула по колену Гэнси. Двигатель тут же взвыл высоким и раскатистым урчанием. Гэнси сухо поблагодарил Ронана за оказанную помощь.

— Твое сердце, — прошептала Блу на ухо Адаму. — Я чувствую, как его биение отдается в твоей руке. Ты нервничаешь?

— Разве что слегка, — ответил он. — Я просто не знаю, куда мы направляемся.

Из-за того, что они ехали на Камаро, а не летели на вертолете, путешествие потребовало больше времени, чтобы добраться до координат, которые Гэнси отметил в своей тетради. Когда они приехали, то оставили машину на свободном месте крытой парковки, а сами отправились пешком, оставшуюся часть пути. Они обратили внимание, что под облачным небом, лес выглядит совсем по-другому. Ворон казался застывшим и мертвым среди травы, костяные белые раковины в листве. Деревья на краю леса казались более высокими, чем прежде, гиганты, даже среди высоких горных деревьев. Все и так было в тени в этот пасмурный день, но протяженный участок низкорослой травы на окраине леса, однако, казался еще темнее.

Сердце Адама было все еще ходило ходуном. Он должен был признаться себе, что до сих пор, вероятно, действительно никогда не верил сверхъестественному объяснению Гэнси про энергетическую линию, не в том смысле, что он действительно усвоил. Теперь, это было реально. Волшебство существовало, и Адам не знал, насколько изменился мир.

Довольно долго, все они молча пристально вглядывались в лес, будто встретились лицом к лицу с врагом. Блу крепко обхватила себя руками, стиснув зубы от холода. Даже Ронану, казалось, было не по себе. Разве что Ноа выглядел как обычно, руки его свободно болтались, а плечи сгорбились.

— У меня такое чувство, что за нами наблюдают, — наконец, сказала Блу.

Гэнси ответил:

— Это может быть высокий уровень электро-магнитного излучения. Случаи преследования часто сводятся к старой, незащищенной проводке. Высокие показатели могут заставлять тебя чувствовать, будто за тобой наблюдают. Расстроенно. Тошнотворно, подозрительно. Это игры нейронов твоего мозга.

Ноа запрокинул голову назад и смотрел на медленно колышущиеся верхушки деревьев. Это было полной противоположностью инстинкта Адама, который искал движение между стволами деревьев

— Но, — добавил Адам, — здесь может быть и другой вариант. Высокий уровень электро-магнитного излучения может дать духам силу, которая им нужна, чтобы проявиться, верно? Так что за тобой, скорее всего, наблюдают и следят, как раз, когда ты чувствуешь, что за тобой наблюдают и следят.

Гэнси продолжил:

— И, конечно, вода может полностью это изменить. Превратить электро-магнитные поля в положительные эмоции.

— Следовательно, — вмешался Ронан, чтобы его не переплюнули, — все целебные источники теряют там свою целебность.

Блу потерла руки.

— Ну, вода там, не здесь. Мы входим?

Деревья вздохнули. Гэнси сощурился.

— Мы приглашены? — спросил Адам.

— Думаю, — ответил Ноа, — ты сам себя пригласил.

Он был первый, кто ступил внутрь. Ронан пробормотал что-то сердито, вероятно, потому что у Ноа — Ноа! — смелости оказалось больше, чем у всех них. Он отправился за ним.

— Подождите. — Гэнси взглянул на часы. — Сейчас 4:13. Нужно запомнить это.

И он последовал за Ноа и Ронаном.

Сердце Адама выскакивало из груди. Блу протянула ему руку, и он взял ее.

«Не поломай ей пальцы» думал он.

И они вошли внутрь.

Под навесом крон, в лесу было еще темнее, чем в поле. Тени простирающиеся под деревьями, казались черными дырами, а стволы были окрашены в шоколадный, угольный и ониксовый цвета.

— Ноа, — прошептал Гэнси. — Ноа, куда ты ушел?

Голос Ноа послышался сзади.

— Я никуда не ходил.

Адам обернулся, по-прежнему сжимая руку Блу, но вокруг не было ничего кроме покачивания веток от легкого дуновения ветра.

— Что увидел? — спросил Гэнси.

Когда он повернулся обратно, Ноа стоял как раз перед Гэнси.

«Игры разума».

— Ничего.

Ронан, сгорбившись в черную фигуру в нескольких ярдах в стороне от них, спросил:

— Куда мы направляемся?

«Куда угодно, лишь бы подальше от того дерева», подумал Адам. «Не хочу вновь это видеть».

Гэнси указал на грязь с признаками ручья, по которому они шли в прошлый раз.

— Назад тем же путем, я полагаю. Для чистоты эксперимента воссоздадим условия, да? Правда, ручей мельче на сей раз. Сложнее его увидеть. Было ведь недалеко?

Они шли вдоль мелкого ручья несколько минут, однако, было очевидно, что пейзаж им незнаком. Деревья были высокие и тонкие, все наклонённые, как если бы дул сильный ветер. Большие камни торчали из бедной почвы. Не было никаких признаков русла, бассейна, дерева снов.

— Мы пошли в неправильном направлении, — сказал Гэнси.

Его тон был прямолинейным и обвинительным, как будто лес сам это сделал.

— А еще, — указала Блу, ухватив руку Адама, — вы не обратили внимания на деревья?

Адаму потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем она. Несколько листьев, цепляющихся за сучья, были все еще бледно-желтыми, но сейчас они были не по-весеннему, а по-осеннему желтыми. Большинство окружавших их деревьев меняли окрас на осенний темно-красно-зеленый. Листва под ногами была коричневой, оранжевой, прихваченной ранними зимними морозами, чего сейчас никак не должно было быть.

Адам плюнул на удивление и беспокойство.

— Гэнси, — обратился к нему Адам, — который час на твоих?

Гэнси повернул запястье.

— Сейчас 5:27 вечера. Часы на второй руке все еще идут.

Меньше, чем за час они прошли два времени года. Адам встретился взглядом с Блу. Она только покачала головой. Что еще оставалось?

— Гэнси! — окликнул Ноа. — Здесь послание!

С другой стороны голой скалы Ноа стоял у огромного камня, который доходил ему до подбородка. Его лицевая сторона была испещрена и искорябана линиями, похожими на рисунки Гэнси. Ноа указал на несколько десятков слов, написанных внизу камня. Какие бы чернила не использовал автор, они были старыми и неровными: черные в одних местах, глубокого сливового цвета в других.

— Что это за язык? — поинтересовалась Блу.

Адам и Ронан ответили одновременно:

— Латынь.

Ронан тут же сгорбился над камнем.

— Что тут говорится? — спросил Гэнси.

Глаза Ронана шарили по камню назад-вперед, когда он просмотрел текст. Неожиданно, он ухмыльнулся.

— Это — шутка. Эта первая часть. Латынь довольно дрянная.

— Шутка? — эхом повторил Гэнси. — И о чем она?

— Уж ты-то вряд ли найдешь это забавным.

Латынь была трудной, и Адам бросил попытки прочитать ее. Что-то в буквах, однако, потревожило его. Он не мог приложить палец к ним. Сама их форма …

Он осторожно спросил:

— Почему какая-то шутка написана на случайном камне?

Радость исчерпала лицо Ронана. Он коснулся слов, проследил письма. Его грудь поднялась и упала, поднялась и упала.

— Ронан? — спросил Гэнси.

— Это шутка, — ответил, наконец, Ронан, не отводя глаз от слов, — или я не узнал свой собственный почерк.

Тут Адам понял, что же его беспокоило в этой надписи. Теперь, когда об этом сказали, было очевидно, что почерк был Ронана. Это был просто рукописный текст, написанный на скале темными чернилами, запачканными и размытыми погодой.

— Я не понимаю, — сказал Ронан. Он продолжал водить пальцами по буквам, повторяя их. Он был сильно потрясён.

Гэнси взял себя в руки. Он не мог видеть никого из своей группы испуганным. Твёрдым голосом, как будто он был уверен, как будто он читал лекцию по мировой истории, он сказал:

— Мы видели прежде, как энергетические линии играют со временем. Мы можем увидеть это прямо сейчас, на моих часах. Время гибкое. Ты не был здесь прежде, Ронан, но это не значит, что ты не побываешь здесь позже. Минутами позже. Днями, годами, оставишь сообщение, напишешь шутку, так, что ты поверишь, что это ты. Знание того, что это было неправильное время, может привести тебя сюда снова.

«Молодец, Гэнси» подумал Адам. Гэнси придумал это объяснение, чтобы привести в порядок Ронана, но Адам тоже почувствовал себя лучше. Они были исследователями, учеными, антропологами исторического волшебства. Это было то, чего они хотели.

Блу спросила:

— Тогда что сказано после шутки?

— Arbores loqui latine, — ответил Ронан, — Деревья говорят на латыни.

Это была бессмыслица, возможно загадка, но, тем не менее, Адам почувствовал, как волоски на его шеи встали дыбом. Они все посмотрели на деревья, которые окружали их; они были ограждены тысячей различных оттенков зеленого, скреплённых с миллионом, раздувающихся ветром, когтей.

— А последняя строка? — спросил Гэнси. — Последнее слово не похоже на латынь.

— Nomine appellant, — прочел Ронан. — Позовите по имени. — Он помолчал. — Энергетический пузырь.

26

— Энергетический пузырь, — повторил Гэнси.

Есть в этом слове нечто такое волшебное. Энергетический пузырь. Нечто древнее и загадочное. Казалось, это словосочетание не принадлежало Новому Свету. Гэнси вновь прочел латынь, высеченную на камне, и вот опять перевод казался таим очевидным, когда Ронан проделал всю тяжелую работу, а после, как и остальные, он оглядел, окружающие их деревья.

«Что ты сделал?» спрашивал он себя. «Откуда ты это взял?»

— Я голосую за поиски воды, — сказала Блу. — Чтобы энергия сделала что-то там, что говорил Ронан, так будет лучше. А потом… я думаю, мы должны сказать что-нибудь на латыни.

— Звучит как план, — согласился Гэнси, удивляясь странности этого места; такое бессмысленное предложение кажется настолько практичным. — Нам следует вернуться тем путём, который мы пришли или пойти дальше?

Ноа высказался:

— Дальше.

Поскольку Ноа редко выражает мнение, то его слово закон. Отправляясь снова, они усилили поиски воды. И когда они шли, листья падали вокруг них: красные, а затем коричневые, а затем серые, пока деревья не стали голыми. В тени стало очень холодно.

— Зима, — сказал Адам.

Конечно, это было невозможно, но опять же, всё это, произошедшее в лесу, было таким. Это было, думал Гэнси, как тогда, когда он проезжал Озерный край[35] с Мелори. Через некоторое время для него было слишком много невероятной красоты, чтобы осознавать её, и она стала невидимой.

Наступление зимы было невозможным. Но это было не более невозможно, чем всё остальное, что произошло.

Они пришли к месту с пологим склоном, на котором стояли голая ива, а под ним русло медленного, мелкого ручья. Мелори однажды сказал Гэнси, что где есть ивы, есть и вода.

«Ивы размножаются» рассказывал он. «Путем сбрасывания семян в движущуюся воду, которая после несёт их вниз по течению, позволяя распространиться на отдаленных берегах».

— И, — добавила Блу, — здесь вода.

Гэнси повернулся к остальным. Их дыхание превращалось в облака пара, и все они выглядели неподходяще одетыми. Даже цвет их кожи выглядел неправильным: слишком солнечным для этого бесцветного зимнего воздуха. Туристы из другого сезона. Он понял, что дрожит, но не знал, было ли это от зимнего холода или от ожидания.

— Хорошо, — обратился он к Блу. — Что ты хочешь сказать на латыни?

Блу повернулась к Ронану.

— Ты можешь просто сказать «здравствуйте»? Это вежливо.

Ронан выглядел огорченным; вежливость не была его стилем. Но он произнёс:

— Salve, — и добавил для Блу. — Это действительно не плохо.

— Суперски, — ответила она. — Спроси, будут ли они говорить с нами.

Теперь Ронан выглядел еще более огорченным, потому что это заставило его выглядеть нелепым, и это было еще меньше в его стиле, но он поднял голову к верхушкам деревьев, и сказал:

— Loquere tu nobis?

Они все стояли тихо. Шорох, казалось, нарастал, как будто слабый, зимний бриз шелестел в листьях деревьев. Шелестеть было нечему, на ветках не осталось листьев.

— Ничего, — откликнулся Ронан. — Чего вы ожидали?

— Тихо, — приказал Гэнси. Потому что теперь шипение стало, определенно, больше, чем просто шорох. Теперь он звучал как шёпот, сухой голос. — Вы слышали это?

Все, кроме Ноа, покачали головами.

— Я слышу, — сказал Ноа к облегчению Гэнси.

Гэнси продолжил:

— Попроси их повторить.

Ронан попросил.

Шипящий шелест раздался снова, и теперь было очевидно, что это голос, а не просто листья. Гэнси явно слышал хрустящее латинское предложение. Он внезапно пожалел, что не учился лучше в школе, и повторил слова, как услышал, Ронану.

— Они говорят, что уже разговаривали с тобой, но ты не слушал, — сказал Ронан. Он почесал бритый затылок. — Гэнси, ты издеваешься надо мной? Ты действительно что-то слышишь?

— Думаешь, у Гэнси настолько хорошо с латинским? — коротко ответил Адам. — Это был твой почерк на скале, Ронан, там сообщалось, что они говорят на латинском. Заткнись.

Деревья зашелестели снова, и Гэнси повторил слова Ронану. Ноа поправил один из глаголов, который Гэнси неверно расслышал.

Глаза Ронана метнулись к Блу.

— Они говорят, что счастливы, видеть дочь экстрасенса.

— Меня! — воскликнула Блу.

Деревья прошелестели ответ, и Гэнси повторил их слова.

— Я не знаю, что это значит, — задумался Ронан. — Они также счастливы еще раз видеть… Я не знаю, что это за слово. Грейварен? Если оно на латыни, то я его не знаю.

— Ронан, — прошептали деревья. — Ронан Линч.

— Это ты, — с удивлением сказал Гэнси, по коже побежали мурашки. — Ронан Линч. Они назвали твое имя. Это тебя они снова счастливы видеть.

Выражение лица Ронана стало оборонительным, он прятал свои чувства.

— Снова. — Блу приложила ладони к своим красным от мороза щекам, глаза широко раскрыты, на лице отразился весь тот страх и волнение, которые чувствовал Гэнси. — Поразительно. Деревья? Поразительно.

Адам спросил:

— Почему только ты и Ноа можете слышать их?

Запинаясь в латыни — даже в классе он редко говорил на латинском, к тому же, было странно пытаться перевести в голове свои мысли из слов, которые можно увидеть написанными, в слова, которые могут быть сказанными — Гэнси произнес:

— Hic gaudemus. Gratias tibi … loquere… loqui pro nobis. — Он взглянул на Ронана. — Как мне спросить, почему вы не можете их слышать?

— Боже, Гэнси. Если бы ты уделял больше внимания… — Закрыв глаза, Ронан раздумывал мгновение. — Cur non te audimus?

Гэнси не потребовался перевод Ронана, чтобы понять ответ деревьев: латинский был достаточно прост.

Он озвучил:

— Дорога не бодрствует.

— До… энергетическая линия? — предположила Блу. И добавила немного задумчиво: — Но это не объясняет, почему только ты и Ноа можете их слышать.

Деревья прошелестели:

— Si expergefacere via, erimus in debitum.

— Если ты разбудишь линию, они будут у тебя в долгу, — произнес Ронан.

На мгновение они все замолчали, глядя друг на друга. Этого всего было много, чтобы принять. Ведь не просто деревья разговаривали с ними. Деревья сами по себе были разумными существами, способными к наблюдению за их передвижениями. Это только деревья в этом странном лесу, или все деревья следили за каждым их шагом? Всегда ли они пытались заговорить с ними? Не было способа узнать, хорошими или плохими являлись эти деревья, Любили или ненавидели они людей, имелся ли у них характер или сострадание.

«Они были, словно чужие», думал Гэнси. «Чужие, с которыми мы обращались очень плохо долгое время. Если бы я был деревом, у меня бы не было причин любить людей».

Это происходило. Все эти годы он искал это.

Гэнси сказал:

— Спроси их, знают ли они, где Глендовер.

Адам выглядел встревоженным. Не задумываясь, Ронан перевел.

Секунда потребовалась шипящим голосам, чтобы ответить, и снова Гэнси не нужен был перевод.

— Нет, — произнес Гэнси.

Что-то внутри него сжималось, сжималось и сжималось, пока он не задал этот вопрос. Он думал, что ответ на этот вопрос принесет облегчение, но не принес. Все остальные смотрели на него; он не был уверен почему. Может, что-то на его лице было неправильным. Это ощущалось неправильным. Он отвел глаза от всех и сказал:

— Очень холодно. Valde frigida. Какой дорогой нам выйти? Пожалуйста? Amabo te, ubi exitum?

Деревья зашептали и зашелестели, и Гэнси осознал, что он мог ошибиться. Это мог быть только один голос все это время. Он даже не был окончательно уверен, что когда-либо слышал его громко, теперь, когда размышлял об этом. Возможно, все говорилось прямо в его голове все это время. Эта мысль лишала самообладания и отвлекала. Ноа пришлось прийти на помощь и повторить все, что было сказано, и Ронану пришлось думать долгое время, прежде чем перевести.

— Простите, — сказал Ронан. Он слишком сильно концентрировался, чтобы не забыть выглядеть крутым и неприветливым. — Это сложно. Это… Они сказали, что нам нужно вернуться через год. Напротив… дороги. Линии. Они сказали, если мы будем возвращаться вдоль ручья и повернем налево у большого… клена? Platanus? Думаю, клена. Тогда мы найдем что-то, что, они думают, мы ищем. Потом мы будем способны выйти из леса и найти свой путь в наше… в наш день. Я не знаю. Я пропустил куски, но думаю… Извините.

— Все нормально, — заметил Гэнси. — Ты справляешься действительно хорошо. — Низким голосом он спросил у Адама: — Думаешь, нам стоит последовать туда? Мне пришло на ум, что мы не можем им доверять.

Морщины на лбу Адама говорили о том, что с ним тоже произошло такое же, но он ответил:

— У нас есть иной выбор?

— Я думаю, нам следует им доверять, — сказала Блу. — Они знали меня и Ронана. Откуда-то. И на камне не было написано не доверять им. Правильно?

Ее слова имели смысл. Почерк Ронана, с большой заботой доказавший свое происхождение, дал им подсказку заговорить деревьями, а не предупреждал их.

— Мы идём назад, — сказал Гэнси. — Осторожно, не поскользнитесь. А потом громче добавил: — Gratias. Reveniemus.

— Что ты сказал? — спросила Блу.

Вместо него ответил Адам:

— Спасибо. И что мы вернемся.

Было нетрудно придерживаться направления, переведенного Ронаном. Ручей здесь был широким, вода холодной и медленно движущейся между покрытыми белым инеем берегами. Следуя за ним, они шли под горку, и постепенно воздух вокруг начал нагреваться. Редкие красные листья пятнами украшали ветки, и к тому моменту, как Блу указала на массивный клен с чистым бело-серым стволом, слишком широким для нее, чтобы обхватить руками, они уже были во власти жаркого лета. Сочная зеленая листва перемещалась и терлась друг об друга, создавая постоянный шелест. Если бы голос возник сейчас, Гэнси не был уверен, что услышал бы его.

— А до этого мы лето пропустили, — заметил Адам. — Когда шли другой дорогой. Мы попали прямиком в осень.

— Волшебные москиты, — сказал Ронан, хлопнув себя по руке. — Какое чудесное место.

Следуя указаниям голоса, у большого клена они повернули налево. Гэнси задался вопросом, что такое, как думали деревья, они хотели найти. Он считал, что есть только одна вещь, которую он искал.

Тут деревья расступились на летней лужайке, и стало очевидным, что имел в виду голос.

На лужайке стоял полностью неуместный, брошенный автомобиль. Красный Мустанг. Последняя модель. Сначала казалось, что он покрыт грязью, но при более близком осмотре стало ясно, что на самом деле он покрыт слоями и слоями листьев и пыльцы. Листва застряла в трещинах капота, под спойлером, собралась под стеклоочистителями и скопилась вокруг колес. Молодое деревце выросло под автомобилем, обертывая его переднее крыло. Сцена напоминала старое кораблекрушение, превращение хитростью времени древних лодок в коралловые рифы.

Позади автомобиля тянулся сильно заросший след, который, казалось, выводил из леса. Это, должно быть, был выход, о котором говорили деревья.

— Шикарно, — заметил Ронан, пнув одно из колес.

У Мустанга были большие дорогие шины, и теперь, когда Гэнси рассмотрел машину ближе, он увидел, что на автомобиле много подержанных деталей: большие диски, новый спойлер, темная тонировка, широкий выхлоп. Его отец бы сказал: «Новые деньги обжигают карманы».

— Взгляни, — сказал Адам. Он стер пальцем пыль с заднего стекла. Рядом со стикером Блинк-182 была наклейка Аглионбая.

— Цифры, — произнесла Блу.

Ронан дернул водительскую дверь, и она открылась. Он издал смешок.

— Здесь мумия гамбургера.

Все столпились вокруг, чтобы посмотреть, что внутри, но кроме засохшего, наполовину съеденного, но все еще завернутого в обертку гамбургера на пассажирском сидении, не было ничего интересного.

Этот автомобиль, как и голос Блу на диктофоне, был загадкой. Гэнси чувствовал, что они были направлены прямо на него.

— Открой багажник, — попросил он.

В багажнике была куртка, а под ней странная конструкция из палок и пружин. Нахмурившись, Гэнси взял самый большой прут из хитроумного изобретения, остальные части конструкции пошатнулись. Гэнси сразу все понял.

— Это ивовый прут.

Он повернулся к Адаму, желая проверить.

— Совпадение, — сказал Адам. Естественно имея в виду не это.

Гэнси посетило необычное ощущение, которое было уже однажды на парковке Нино, когда Адам предупредил его о своих мыслях насчет того, что кто-то еще ищет энергетическую линию. И тут он понял, что Блу и Ноа не были в поле зрения.

— Где Блу и Ноа?

Услышав свое имя, Блу появилась из-за бревна на поляне. Она ответила:

— Ноа тошнит.

— Почему? — поинтересовался Гэнси. — Он заболел?

— Я спрошу, — добавила она. — Как только его перестанет рвать.

Гэнси вздрогнул.

— Думаю, ты обнаружишь, что Гэнси предпочитает слово «блюет». Или «опорожняется», — живо подхватил Ронан.

— Я думаю, «рыгает» — наиболее соответствующее слово в данном случае, — демонстративно поправила Блу.

— «Рыгает!» — повторил Ронан без беспокойства; наконец, он что-то знал по этому поводу. — Где же он? Ноа! — Он отошел от Мустанга и направился в ту сторону, откуда появилась Блу.

Блу заметила ивовый прут в руках Гэнси.

— Он был в машине? Ивовый прут!

Он не должен был удивляться, что она знала, что это такое. Даже если бы она не была экстрасенсом, ее мать была, а это технически инструмент для работы.

— В багажнике.

— А это значит, что кто-то еще искал энергетическую линию.

С другой стороны Мустанга Адам провел пальцами по пыльце на боковой стороне машины. Он выглядел обеспокоенно.

— И они решили, что что-то было важнее их автомобиля.

Гэнси посмотрел на деревья вокруг, а затем снова на дорогой автомобиль. На расстоянии он слышал тихие голоса Ронана и Ноа.

— Думаю, нам лучше уехать. Нам нужно больше информации.

27

Когда Блу собиралась следующим воскресным утром выйти на улицу, она официально испытывала противоречие. Воскресенье, был днем выгула собак. Вообще-то, воскресенье и четверг были днями выгула собак, но Блу отпрашивалась предыдущие две недели, чтобы провести это время с парнями, так что у неё возникло такое чувство, что это всё было так давно, когда она в последний раз видела своих временных питомцев. Проблема еще состояла в том, что её деньги довольно быстро таяли, и кроме того, над ней уже начинала давить вина за неповиновение Море. Это чувство было настолько сильным, что она не могла взглянуть матери в глаза за ужином, но для Блу было уже невозможно представить, что она могла оставить парней. Она должна была найти способ как-нибудь урегулировать и то и другое.

Но сначала она должна погулять с собаками.

Уже на выходе на Виллоу Ридж телефон на кухне зазвонил, и Блу, со стаканом яблочного сока в одной руке и шнурками от кроссовок в другой, сняла трубку.

— Алло?

— Я бы хотел поговорить с Блу, пожалуйста, если она дома.

Это без сомнений был вежливый голос Гэнси, тот, который он использовал, чтобы превратить солому в золото. Естественно он знал, что рискует, звоня сюда, и естественно он был готов говорить с кем-нибудь другим, не с Блу. Несмотря на растущее подозрение о том, что ее скрытность не может продолжаться, она не была уверена, что чувствовала относительно возможности Гэнси сдуть ее прикрытие.

— Блу собирается сходить погулять с чужими собаками, — сказала она, ставя сок и дергая кроссовок, телефонная трубка в это время была засунута между ухом и плечом. — И это хорошо, что ты нарвался на неё, а не на кого-то другого.

— Я бы и в этом случае не растерялся. Я был готов к неожиданностям, — сказал Гэнси. Было так странно слышать его голос по телефону, «вживую» его голос звучал совершенно не так. — Тем не менее, я рад, что застал тебя. Как дела? Надеюсь, все нормально?

«Он не хотел быть снисходительным», сказала себе Блу. Она повторила это про себя несколько раз.

— Правильно надеешься.

— Классно. Слушай. Адам сегодня работает, и Ронан с братьями в церкви, но я бы с удовольствием выбрался куда-нибудь и…ну, знаешь, просто прогулялся. — Он быстро добавил: — не в лес. Я подумал, может быть, в церковь, ну, в ту, что на твоей карте. Не хочешь…

Он запнулся. Гэнси мог запинаться? Блу понадобилось мгновение, чтобы осознать, что он спрашивал её, не хочет ли она прогуляться с ним. И ей понадобилось еще одно мгновение, чтобы понять, что она никогда и нигде не была с ним без остальных парней.

— Я должна погулять с собаками.

— О, — мрачно ответил Гэнси, голос его сквозил разочарованием. — Что ж, тогда ладно.

— Но на это потребуется всего час.

— О, — ответил он, и голос его прозвучал на пятьдесят оттенков светлее. — Тогда я могу тебя подобрать после?

Блу взглянула через плечо, в сторону гостиной.

— Пожалуй, нет… я, гмм… встречусь с тобой на парковке.

— Потрясно, — сказал он. — Первоклассно. Думаю, будет интересно. Увидимся через час.

Первоклассно. Гэнси без Адама — Блу не очень-то понимала, как все пройдет. Несмотря на первоначальный интерес к ней Адама, парни, казалось, действовали, как единое целое, как единый коллективный разум. Встречи с каждым по отдельности вызывали чувство настороженности… даже опасности.

Но не было никакой возможности отказаться от прогулки с Гэнси. Она хотела исследовать столько же, сколько и он.

Едва Блу повесила трубку, она услышала, как её зовут.

— БлуууууууУУУУУУУУУУуууууу, дитя моё, дитя моё, иди-ка сюда!

Это был голос Моры, а монотонный распев слышался весьма нелепо. С замиранием сердца, Блу последовала за этим голосом в гостиную, где и обнаружила Мору, Кайлу и Персефону пьющими, как подозревала Блу, отвертку. Когда она вошла в комнату, все женщины посмотрели на неё с ленивыми улыбками. Прайд львиц.

Блу приподняла брови, увидев коктейли. Утренний свет, проникающий сквозь окна, золотил и искрил полупрозрачную жидкость в бокалах.

— Сейчас только десять утра.

Кайла потянулась пальцами к запястью Блу, и подтащила ту на двухместный диван цвета мяты. Её бокал был почти пуст.

— Сегодня воскресенье. Чем еще заняться-то?

— Я должна сходить погулять с собаками, — сказала Блу.

Мора сидела в своем кресле в голубую полоску, потягивая отвертку и скорчив страшное лицо.

— О, Персефона. Похоже, ты добавляешь слишком много водки.

— У меня рука постоянно сама соскальзывает, я не виновата, — печально заметила Персефона, из плетенного кресла у окна.

Когда Блу начала подниматься, Мора сказала:

— Посиди с нами минутку, Блу. Поговори с нами о вчера. И позавчера. И поза позавчера. И… ох, давайте просто поговорим о нескольких последних неделях, — за тоном её голоса была скрыта сталь.

Блу поняла, что Мора была разъярена. До этого она видела ее разъяренной только несколько раз, и то, что ярость матери была направленна на неё, заставило кожу стать липкой.

— Ну, я была… — Она осеклась. Лгать, похоже, было бессмысленно.

— Я не твоя надзирательница, — перебила Мора. — Я не собираюсь запирать тебя в комнате или посылать тебя в женский монастырь, чтобы ты плакала. Так что, ты можешь просто выложить всё прямо сейчас.

— Я не…

— Да, ты. Я была твоей матерью с самого рождения, и я уверяю, что ты не «не». Так что, я так понимаю, ты и Гэнси поладили? — Выражение лица Моры было раздражающе знающим.

— Мама.

— Орла сказала мне о его мощном автомобиле, — продолжила Мора. Её голос всё ещё был сердитым, и фальшиво радостным. Тот факт, что Блу хорошо знала, что заслужила это, сделал ещё хуже. — Ты не планируешь поцеловать его, не так ли?

— Мама, это никогда не случиться, — уверила её Блу. — Ты же видела его?

— Я не была уверенна, что вождение старого, громкого Камаро является мужским эквивалентом твоего разрезания футболок, и приклеивания картонных деревьев к стенам твоей комнаты.

— Доверься мне, — попросила Блу. — Гэнси и я совсем непохожи друг на друга. И они не картонные. Они из холста.

— Окружающая среда вздохнула с облегчением, — Мора сделала ещё один глоток своего напитка; сморщив нос, она стрельнула взглядом в Персефону. Персефона выглядела как мученица. После паузы Мора добавила несколько мягче: — Я не совсем счастлива, что ты садишься в машину без подушек безопасности.

— У нашей машины нет подушек безопасности, — заметила Блу.

Мора убрала длинный волос Персефоны с края своего стакана.

— Да, но ты всегда берёшь свой велосипед.

Блу встала. Она подозревала, что зеленый пух дивана теперь прилип к задней части ее леггинсов.

— Теперь я могу идти? Я в беде?

— Ты в беде. Я говорила тебе держаться от него подальше, а ты не послушалась, — сказала Мора. — Я просто ещё не решила, что делать с этим. Мои чувства задеты. Я консультировалась с людьми, которые говорят, что я вправе чувствовать боль. Подростков всё ещё сажают под домашний арест? Или это было только в восьмидесятых?

— Я буду очень зла, если ты посадишь меня под домашний арест, — сказала Блу, всё ещё дрожащая, из-за незнакомого недовольства мамы. — Я, наверное, взбунтуюсь и вылезу из окна, сделав верёвку из простыни.

Мама потёрла лицо рукой. Её злость выжгла себя полностью.

— У тебя всё под контролем, да? Это не продлится долго.

— Если ты не говоришь мне не видеться с ними, я слушаюсь тебя, — предложила Блу.

— Вот, что ты получила, Мора, за использование своей ДНК в создании ребёнка, — сказала Кайла.

Мора вздохнула.

— Блу, я знаю, ты не идиотка. Просто иногда умные люди делают дурацкие вещи.

Кайла проворчала:

— Не будь одной из них.

— Персефона? — спросила Мора.

Своим тихим голоском Персефона сказала:

— Мне нечего добавить. — Однако, подумав мгновение, она произнесла: — Если ты собираешься ударить кого-нибудь, не зажимай большой палец внутри кулака. Было бы позорно его сломать.

— Хорошо, — поспешила Блу. — Я ушла.

— Могла бы, по крайней мере, извиниться, — вздохнула Мора. — Претвориться, что у меня есть хоть какая-то власть над тобой.

Блу не была уверена, как на это ответить. Мора всеми способами контролировала Блу, но обычно эти способы не включали в себя ультиматумы или комендантский час. Так что она просто сказала:

— Извини. Мне следовало сказать тебе, что я собираюсь делать то, что ты не хотела, чтобы я делала.

Мора произнесла:

— Это было не столь удовлетворяюще, как я себе представляла.

Кайла поймала Блу за запястье снова, и на мгновение Блу испугалась, что Кайла могла бы почувствовать уровень странности, который окружал поиски Гэнси. Но та просто сделала последний глоток своего напитка и промурлыкала:

— Несмотря на свои прогулки, не забудь про нашу ночь кино в пятницу, Блу.

— Наша… ночь… кино… — повторила Блу.

Брови Кайлы застыли.

— Ты обещала.

Один беспорядочный момент Блу пыталась припомнить, когда она вообще говорила про ночь кино с Кайлой, а затем до нее дошло, о чем на самом деле шла речь: беседа несколько дней назад. О том, чтобы обыскать комнату Нив.

— Я забыла, что мы решили на этой неделе, — ответила Блу.

Мора крутила бокал с напитком, который выглядел почти полным. Она всегда больше предпочитала смотреть, как пьют другие, чем делать это самой.

— Какое кино?

— «Даже гномы начинали с мелкого», — тут же ответила Кайла. — Оригинальное немецкое название: «Auch Zwerge haben klein angefangen».

Мора вздрогнула, Блу не могла сказать, было ли это он фильма или от акцента Кайлы. Она сказала:

— Тем лучше. Нив и я уйдем тем вечером.

Кайла подняла бровь, а Персефона перебирала подвязку на своих кружевных чулках.

— Что вы делаете? — спросила Блу. Ищете моего отца? Гадаете на водоемах?

Мора прекратила вращать свой напиток.

— Не тусуйся с Гэнси.

По крайней мере, Блу могла все еще быть уверена, что ее мама никогда не стала бы лгать ей.

Ей просто совершенно нечего было сказать.

28

— Почему церковь? — спросила Блу с пассажирского кресла Камаро. Прежде она никогда не ездила на переднем сиденье; ощущение автомобиля, состоящего из нескольких тысяч частей, которые могут лететь, было более выраженным.

Гэнси, который удобно устроился за рулём, в дорогих солнцезащитных очках и топ-сайдерах[36], не спешил с ответом.

— Я не знаю. Потому что она на энергетической линии, но это не… что бы не значил этот Энергетический пузырь. Я должен узнать больше о нём, прежде чем мы вернёмся.

— Просто, мы как будто идём в чей-то дом, — Блу попыталась не смотреть на ботинки Гэнси; она думала лучше о нем, как о человеке, если притворилась, что он не носит их.

— Точно! В точности так это и кажется! — он показал на неё так, как показывал на Адама, когда тот говорил что-нибудь, что он одобрял. Затем положил руку обратно на коробку передач, чтобы остановить ее грохот.

Блу находила это захватывающей идей: деревья — разумные существа, которые могут говорить. Которые знают её.

— Поверни здесь! — скомандовала Блу, когда Гэнси почти пропустил поворот к разрушенной церкви.

С широкой улыбкой он резко крутанул руль и сбросил скорость. С небольшим протестующим шумом резины, машина стала неуправляемой. Когда это произошло, открылся бардачок, и его содержимое вываливалось на колени Блу.

— Почему у тебя эта машина? — спросила Блу.

Гэнси отключил двигатель, но она чувствовала, что её ноги всё ещё вибрируют в такт с ним.

— Потому что это классика, — ответил он чопорно. — Потому что она уникальна.

— Но это кусок дерьма. Разве они не делают уникальную классику, которая не… — Блу продемонстрировала свою точку зрения, несколько раз толкнув дверь бардачка, которая так и не закрылась. Когда она засунула содержимое обратно внутрь и хлопнула дверцей, всё снова вывалилось ей на ноги.

— О, делают, — сказал Гэнси, и она подумала, что его голос немного сорвался. Не настоящий гнев, но ирония. Он положил листья мяты в рот и вылез из машины.

Блу заметила регистрационную запись автомобиля, упаковку полосок древней говядины, а потом она рассмотрела другой объект, который упал её на колени. Это был Эпинефрин — шприц предназначенный для перезагрузки сердца в случае тяжелой аллергической реакции. В отличие от вяленой говядины, срок его действия не истёк.

— Чьё это? — спросила она.

Гэнси уже вышел из машины, он держал измеритель электромагнитной чистоты и потягивался, как если бы он был в машине в течение нескольких часов, а не тридцати минут. Она обратила внимание, что у него были внушительные мышцы рук, вероятно, это связано с наклейкой команды Аглионбая по гребле, которую она заметила на бардачке. Оборачиваясь через плечо к ней, он ответил, не уделяя большого внимания:

— Мое. Нужно повернуть защёлку вправо, когда закрываешь.

Она сделала, как он посоветовал, и, конечно же, бардачок закрылся, Эпинефрин благополучно остался внутри.

С другой стороны автомобиля, Гэнси поднял голову, чтобы посмотреть на тучи: живые существа, движущиеся башни. На самом отдалённом расстоянии, они были почти такого же цвета, как синие края гор. Дорога, по которой они шли, пестрила сине-зелёными пятнами реки, заворачивающей обратно в город. Непрямой свет солнца был специфическим: почти желтый, густой и влажный. Кроме птиц, не было никакого звука, но медленное, далекое рычание грома усиливалось.

— Я надеюсь, погода станет лучше, — отметил он.

Он подошел к разрушенной церкви. Блу было странно видеть Гэнси шагающим. Прогулки для простых людей.

Стоя рядом с ним, Блу поняла, что церковь выглядела при дневном свете так же жутко, как и всегда. Растущие среди разрушенных стен и между обломков крыши трава высотой по колено и высокие деревья стремились к солнечному свету. Не было никаких доказательств, что здесь когда-либо были скамьи или церковные службы. Было что-то холодное и бессмысленное в этом: смерть без загробной жизни.

Она вспомнила, как стояла здесь с Нив недели назад. Она задавалась вопросом: действительно ли та ищет её отца, если да, то, что намерена сделать с ним, когда найдёт. Она подумала о духе Гэнси, входящем в церковь, и она заинтересовалась: если Гэнси…

Гэнси сказал:

— У меня такое ощущение, будто я уже был здесь.

Блу даже не знала, как ответить. Она уже сказала ему половину правды о кануне дня Святого Марка, и она не была уверенна, что это правильно — выдать ему остальную часть. Более того, она не была уверенна, что это правда. Стоя рядом с ним, с его очень живой ипостасью, она не могла представить, что он бы умер меньше, чем через год. Он был одет в бирюзовое поло, и казалось невозможным, что кто-то в бирюзовой рубашке может погибнуть от чего-то, кроме болезни сердца в возрасте восьмидесяти шести, возможно, на матче по поло.

Блу спросила:

— Что твой магия-метр делает сейчас?

Гэнси повернулся к ней. Его суставы были бледными, кости виднелись через кожу. На датчике вспыхнул красный свет.

Он сказал:

— Он ориентирует. Так же, как в лесу.

Блу осмотрелась. По всей вероятности, все это было частной собственностью, даже земля, на которой стояла церковь, но область за церковью не выглядела такой.

— Пойдём этим путём, так меньше вероятности, что нас застрелят на нарушение границ. Мы выделяемся из-за твоей рубашки.

— Аквамарин — замечательный цвет, и я не стану расстраиваться из-за того, что ношу его, — сказал Гэнси. Но его голос был немного тонким, он оглянулся на церковь снова. Именно тогда он выглядел моложе, чем она когда-либо видела, его суженные глаза, взъерошенные волосы, непринужденное выражение лица. Молодой и странно напуганный.

Блу думала: «Я не могу сказать ему. Я никогда не смогу сказать ему. Я просто должна предотвратить это».

Тогда Гэнси неожиданно снова стал очаровательным, щелкнул пальцами в направлении ее фиолетовой туники, и сказал:

— Веди, баклажан.

Она нашла палку и начала стучать ею по тропинке, отпугивая возможных змей, прежде чем они пошли по траве. Ветер пах дождём, земля грохотала вместе с громом, но погода стала лучше. Датчик, который светился красным, начал мигать оранжевым, когда они отошли далеко от невидимой линии.

— Спасибо, что пошла, Джейн, — сказал Гэнси.

Блу стрельнула в него неодобрительным взглядом.

— Да, не за что, Дик.

Он выглядел болезненно.

— Пожалуйста, не надо.

Это искреннее выражение отняло всю радость от того, что она назвала его настоящим именем. Она продолжила идти.

— Ты единственная, кого не беспокоит это, — продолжил он через мгновение. — Не то чтобы я привык, но я натыкался на некоторые необычные вещи и раньше, и думаю, я просто… но Ронан, и Адам, и Ноа, все кажутся… в замешательстве.

Блу сделала вид, что знает, что означает «замешательство».

— Я живу с этим. Я имею в виду, моя мама экстрасенс. Все её друзья экстрасенсы. Это… ну, ненормально. Но это, так, я всегда думала, как ты чувствуешь себя, если ты как они. Ну, знаешь, видишь вещи, которые не видят другие люди.

— Я потратил годы на это, — признался Гэнси. Было что-то в его голосе, что удивило Блу. Только когда он заговорил снова, она поняла, что он использовал этот тон с Адамом. — Я провел восемнадцать месяцев, пытаясь найти линию Генриетты.

— Это было так, как ты ожидал?

— Я не знаю, чего я ожидал. Я прочитал все об эффектах от энергетических линий, но я никогда не думал, что это будет так точно. Так… я никогда не ожидал таких деревьев. Я не ожидал, что это случится так быстро. Я привык получать одну подсказку в месяц, а затем бить ту мертвую лошадь, пока не придёт другая. Не это… — он сделал паузу, его улыбка стала широкой и доброжелательной. — Это всё из-за тебя. Ты привела нас к энергетической линии, наконец-то. Я должен поцеловать тебя.

Хотя он абсолютно точно шутил, Блу отшатнулась.

— Что это было?

Она спросила:

— Ты веришь в экстрасенсов?

— Ну, я же ходил к одному, не так ли?

— Это ничего не значит. Многие люди ходят к экстрасенсам просто для смеха.

— Я пошел, потому что верю. Ну, я верю в тех, кто хорош в том, что делает. Я просто думаю, что есть много ерунды, через которую надо пройти, чтобы пробраться к ним. А что?

Блу со злостью ударила по земле своей палкой для отпугивания змей.

— Потому что моя мама твердит мне с самого рождения, что если я поцелую свою истинную любовь, он умрет.

Гэнси засмеялся.

— Не смейся, ты… — Она собиралась сказать «говнюк», но это слово показалось ей слишком сильным, и она потеряла самообладание.

— Ну, просто это очень предупреждающе звучащая вещь, не так ли? Не ходи на свидание или ослепнешь. Поцелуй свою истинную любовь, и он покусает тебя.

— Это не только она! — запротестовала Блу. — Каждый экстрасенс или медиум, которого я когда-либо встречала, говорит одно и то же. Она бы не стала играть чем-то таким. Это не отговорка.

— Извини, — сказал Гэнси, понимая, что она действительно раздражена. — Я снова придурок. Тебе известно, как предположительно умрет этот невезучий? — Блу пожала плечами. — Ааа, к дьяволу детали, полагаю. И что, ты в предупредительных целях никого не целуешь? — Он наблюдал, как она кивнула. — Кажется хреновым, Джейн. Не буду врать.

Она снова пожала плечами.

— Я не говорю обычно об этом людям. Не знаю, почему рассказала тебе. Не говори Адаму.

Брови Гэнси полезли на лоб.

— Вот оно как?

Ее лицо немедленно обдало жаром.

— Нет. Я имею в виду… Нет. Нет. Просто, потому что нет… Потому что я не знаю… Я хотела бы избежать риска.

Блу мечтала, чтобы все началось заново: они вышли из машины, и она, вместо этого, завела бы беседу о погоде или о том, какие занятия он посещает. Казалось, ее лицо никогда не перестанет гореть.

Голос Гэнси, когда он ответил, был немного грубоват.

— Ну, если ты убьешь Адама, я весьма расстроюсь.

— Я сделаю все, чтобы такого не было.

На какое-то мгновение тишина была неправильной и неудобной, а затем он произнес своим более обычным голосом:

— Спасибо, что рассказала мне. Я имею в виду, доверила мне что-то такое.

Блу ответила с облегчением:

— Ну, ты же рассказал мне о своих чувствах к Ронану и Адаму и о том, что приводит в замешательство. Только я все еще хочу знать… Почему ты ищешь? Глендовера?

Он с сожалением улыбнулся, и на мгновение Блу испугалась, что он включит легкомысленного, глянцевого Гэнси, но, в итоге, он сказал:

— Это сложная история, чтобы ее сформулировать.

— Ты в школе, которая готовит к Лиге Плюща[37]. Попытайся.

— Ладно. Откуда бы начать Может… Ты видела ручку для противоаллергических инъекций. Это от жала пчел. У меня аллергия. Ужасная.

Блу встревоженно замерла. Шершни роились на земле, и это была лучшая территория для них: тихие области вокруг деревьев.

— Гэнси! Мы за городом. Где живут пчелы!

Он отмахнулся, будто стремился уйти от этой темы.

— Продолжай тыкать своей палкой, и все будет нормально.

— Моя палка! Всю неделю мы бродили по лесам! Это кажется ужасно…

— Легкомысленным? — предположил Гэнси. — Правда в том, что на самом деле нет даже смысла иметь при себе этот инъектор. Последний раз мне сказали, то это бы сработало, если бы меня ужалили единожды, и даже тогда неизвестно. Мне было четыре, когда я впервые попал в больницу от жала, и после этого реакции становились только хуже. Вот так. Или так, или жизнь в пузыре.

Блу думала о карте Смерти, и как ее мать фактически не объяснила ее для Гэнси.

«Возможно», думала она, «эта карта не была предсказанием трагедии для Гэнси, а скорее была о его жизни — о том, как он прогуливается бок о бок со смертью каждый день».

Палкой Блу колотила по земле перед ними.

— Ладно, продолжай.

Гэнси поджал губы, а затем расслабил их.

— Ну, семь лет назад я был на званом ужине с родителями. Не могу припомнить, по какому поводу. Думаю, один из друзей моего отца баллотировался от партии.

— В… Конгресс?

Земля под ногами или воздух вокруг вибрировали от грозы.

— Да. Я не помню. Знаешь, как иногда не припомнишь всего, верно? Ронан говорит, что воспоминания, как сны. Ты никогда не вспомнишь, как стоял напротив учебной комнаты без одежды. Короче говоря, вечеринка была унылая — мне было девять или десять. Эти маленькие черные платья и красные галстуки, и все виды еды, какую ты только захочешь, пока там были креветки. Некоторые из нас, детей, стали играть в прятки. Помню, я думал, что слишком взрослый, чтобы играть в прятки, но больше нечем было заняться.

Они с Блу вошли в узкую рощу деревьев, достаточно редких, чтобы между ними выросла трава вместо ежевики. Этот Гэнси, этот рассказывающий Гэнси был полностью другим человеком по сравнению со всеми версиями, с которыми она уже сталкивалась. Она не могла не слушать.

— Было жарко, как в аду. Была весна, но, казалось, она решила, что она лето. Вирджинская весна. Ты знаешь, как это. В любом случае, тяжело. На заднем дворе не было никакой тени, но на границе располагался великолепный лес. Темный, зеленый и голубой. Как нырнуть в озеро. Я зашел туда, это была фантастика. Всего пять минут, и я уже не мог видеть дома.

Блу прекратила стучать по земле.

— Ты заблудился?

Гэнси слегка покачал головой.

— Я наступил в гнездо. — Он сузил глаза так, как делают люди, когда очень стараются казаться непринужденными, но было очевидно, что в этой истории нет ничего непринужденного. — Шершни, как ты и сказала. Они роятся на земле. Мне не нужно тебе это говорить. Но тогда я не знал. Первое, что я почувствовал, это маленькие иголочки в носке. Я думал, что наступил на колючку — их там было множество, таких зеленых, в форме кнута — но тут я ощутил кое-что другое. Такие маленькие ранки, знаешь?

Блу стало дурно.

Он продолжил:

— Но потом я почувствовал одного на руке, и к тому времени, как отскочил подальше, я увидел их. На обеих руках.

Каким-то образом ему удалось взять ее с собой, поместить в этот момент открытия. Сердце Блу слабело, пойманное в ловушку ядом.

— И что ты сделал? — спросила она.

— Я знал, что был мертв. Я знал, что был мертв еще до того, как почувствовал, что все в моем теле начинает идти неправильно. Потому что я попадал в больницу только из-за одного жала, а здесь их было около сотни. Они были в волосах. В ушах, Блу.

Она поинтересовалась:

— Ты был напуган?

Ему не надо было отвечать. Она увидела это в пустоте его глаз.

— Что произошло?

— Я умер, — сказал он. — Я чувствовал, как остановилось мое сердце. Шершням было все равно. Они продолжали меня жалить, несмотря на то, что я был уже мертв.

Гэнси остановился. Он произнес:

— Это трудная часть.

— Трудные — мои любимые, — ответила Блу. Деревья затихли вокруг них, единственным звуком был раскат грома. После паузы она добавила немного пристыженно: — Прости. Я не хотела быть… Но вся моя жизнь — это «трудная часть». Никто не верит в то, что делает моя семья. Я не собираюсь смеяться.

Он медленно выдохнул.

— Я услышал голос. Шепот. Я не забуду, что он сказал. Он сказал: «Ты будешь жить из-за Глендовера. Кто-то другой умирает на энергетической линии, когда не должен, так что ты будешь жить, когда не должен».

Блу была очень тиха. Воздух давил на них.

— Я рассказал Хелен. Она ответила, что это была галлюцинация. — Гэнси убрал лозу со своего лица. Здесь поросль становилась все гуще, деревья ближе. Им, вероятно, нужно было повернуть назад. Его голос звучал по-особому. Официально и неоспоримо. — Это была не галлюцинация.

Это был Гэнси, который написал журнал. Настоящий Гэнси, волшебный, завладевший ею.

Она спросила:

— И этого достаточно, чтобы заставить тебя провести всю жизнь в поисках Глендовера?

Гэнси ответил:

— Однажды Артур узнал, что Грааль существует, как бы он мог не искать его?

За ними снова прорычал гром, голодное рычание невидимого зверя.

Блу сказала:

— Это не совсем ответ.

Он не взглянул на нее. Он ответил голосом, внушающим страх:

— Мне нужно, Блу.

Все огоньки на измерителе электромагнитного излучения погасли.

В равных частях облегченная, что они на безопасной земле, и разочарованная, что ей больше не выведать настоящего Гэнси, Блу дотронулась до прибора.

— Мы сошли с энергетической линии?

Они отступили на несколько метров, но прибор не заработал.

— Батарейка кончилась? — предположила она.

— Я не знаю, как проверить. — Гэнси выключил его и включил снова.

Блу протянула руку к измерителю. В момент, когда она взяла его, огоньки вспыхнули красным. Чисто красным, не мигая. Она поворачивалась из стороны в сторону. Оранжевый слева. Красный справа.

Они встретились взглядами.

— Забери его, — сказала она.

Но как только Гэнси дотронулся до прибора, огоньки снова погасли. Когда гром прогремел на этот раз, чарующий и закипающий, она почувствовала, как что-то внутри начинает дрожать, и дрожь не прекратилась после того, как звук затих.

— Я продолжаю думать, что тут должно быть логическое объяснение, — произнес Гэнси. — Но его не было всю неделю.

Блу размышляла, что, возможно, и было логическое объяснение, и она считала, оно следующее: Блу делает вещи громче. Только она понятия не имела, что она усиливала в настоящий момент.

Воздух задрожал снова, потому что гремел гром. Не было и следа от солнца. Все, что осталось, это тяжелый зеленый воздух вокруг.

Он спросил:

— Куда он нас ведет?

Позволив красному цвету их вести, Блу нерешительно ступала через деревья. Они прошли всего несколько метров, когда прибор снова умер. Никакое количество выключений и передачи из рук в руки не заставило его замерцать снова.

Они стояли с прибором между ними, головы наклонены близко, молча глядя на темный экран.

Блу поинтересовалась:

— Что теперь?

Гэнси уставился вниз между их ногами, прямо под прибором.

— Шагни назад. Там…

— О Господи, — произнесла Блу, резко отстраняясь от Гэнси. А затем снова: — О Боже…

Но она не смогла закончить предложение, потому что только что сошла с чего-то сильно похожего на человеческую кость. Гэнси первым присел, чтобы убрать листву с предмета. Конечно, под первой костью руки была вторая. Грязные часы охватывали запястье. Все выглядело фальшиво, скелет в лесу.

Это не могло произойти.

— О нет, — вдохнула Блу. — Не прикасайся к нему. Отпечатки пальцев.

Но труп был давно без отпечатков пальцев. Кости были чистыми, как экспонат музея, плоть давно сгнила, остались только нитки от того, чтобы человек не носил. Тщательно убирая листья, Гэнси раскрыл весь скелет. Он лежал помятый, одна нога подогнута, руки раскинуты по обе стороны от черепа — стоп-кадр трагедии. Время пощадило странные элементы и забрало другие: часы были, а рука нет. Рубашка исчезла, но галстук остался, спадая складками по холмам и долинам разрушенных ребер. Обувь была грязная, но на нее ничего не воздействовало. Носки тоже остались целыми в кожаной обуви, сидя мешками выше лодыжки.

Скула на черепе была разбита. Блу задалась вопросом, от этого ли умер этот человек.

— Гэнси, — позвала Блу плоским голосом. — Это был ребенок. Паренек из Аглионбая.

Она указала на его грудную клетку. Смявшись между двумя голыми ребрами, там торчал лоскут синтетической ткани с вышитой на нем Аглионбайской эмблемой, нетронутый погодой.

Они уставились друг на друга поверх тела. Молния осветила их лица. Блу была осведомлена о черепе под кожей Гэнси, его скулы находились так близко к поверхности, высокие и прямые, как на карте Смерти.

— Мы должны сообщить об этом, — сказала она.

— Подожди, — ответил он. Ему потребовалось мгновение, чтобы найти бумажник ниже тазовой кости. Хорошая кожа, забрызганная и обесцвеченная, но все-таки неплохо сохранившаяся. Гэнси открыл его, глядя на разноцветные края кредитных карт, выровненных на одну сторону. Он определил край водительских прав и вытянул их.

Блу услышала, как дыхание Гэнси сперло от неприкрытого шока.

Лицо на водительских правах принадлежало Ноа.

29

В восемь вечера Гэнси позвонил Адаму на фабрику трейлеров.

— Я еду за тобой, — сказал он и повесил трубку.

Он не сказал, что это важно, но это был первый раз, когда он просил Адама оставить работу, так что это должно быть важно.

Снаружи на стоянке Камаро вхолостую ревел двигателем, эхом отдающимся в темноте. Адам залез внутрь.

— Объясню, когда доберемся, — произнес Гэнси.

Он выжал сцепление и нажал на газ с такой силой, что задние шины завизжали на асфальте. По выражению лица Гэнси Адам думал, что что-то произошло с Ронаном. Может, наконец, Ронан случился с Ронаном. Но они ехали не в больницу. Камаро ворвался на фабрику Монмут. Вместе они поднялись по темной, скрипучей лестнице на второй этаж. От руки Гэнси дверь открылась, ударившись о стену.

— Ноа! — заорал он.

Комната безгранично растянулась в темноте. Напротив окон миниатюрная Генриетта была ложным горизонтом. Будильник Гэнси непрерывно сигналил, предупреждая о времени, которое давно прошло.

Пальцы Адама безуспешно искали выключатель.

Гэнси заорал снова:

— Нам надо поговорить. Ноа!

Дверь в комнату Ронана открылась, выпуская область света. Ронан нарисовался в дверном проеме, одна рука согнута у груди, а между пальцев примостился найденный птенец ворона. Он плавно стянул пару дорогих наушников с ушей и повесил их на шее.

— Чувак, ты припозднился. Периш? Я думал, ты на работе.

Итак, Ронан знал не больше Адама. Адам ощутил холодное облегчение, которое он быстро заглушил.

— Был. — Адам, наконец, нашел выключатель. Комната превратилась в сумеречную планету, в углах ожили тени в виде акульих пастей.

— Где Ноа? — потребовал Гэнси. Он выдернул шнур из розетки, чтобы будильник замолчал.

Ронан оценил состояние Гэнси и приподнял бровь.

— Он ушел.

— Нет, — подчеркнул Гэнси. — Не ушел. Ноа!

Он отступил в центр комнаты, рассматривая углы, балки, в поисках места, где никто бы не стал искать соседа по комнате. Адам колебался у двери. Он не мог понять, как это может быть связано с Ноа: Ноа, который мог оставаться незаметным часами, чья комната была безупречна, который никогда не повышал голоса.

Гэнси прекратил искать и повернулся к Адаму.

— Адам, — он задавал вопрос, — какая фамилия у Ноа?

Прежде, чем Гэнси закончил вопрос, Адам почувствовал, что он должен знать. Но теперь ответ ускользал от его рта, а затем и из мыслей, оставляя губы разделенными. Это было, как потерять дорогу на занятия, потерять дорогу домой, забыть номер телефона фабрики Монмут.

— Я не знаю, — признал Адам.

Гэнси указал на грудь Адама, будто целился из пистолета или доказывал свое мнение.

— Между прочим, Жерни. Джерни. Чер-ни. Как бы это не произносилось. Ноа Жерни. — Откинув голову назад, он прокричал в воздух: — Я знаю, что ты здесь, Ноа.

— Придурок, — заметил Ронан. — Ты рехнулся.

— Открой его дверь, — приказал Гэнси. — Скажи, что там.

Изящно пожав плечами, Ронан выскользнул из своего дверного проема и повернул ручку двери Ноа. Она открылась, показывая всегда заправленную кровать в углу.

— Похоже на женский монастырь, как обычно, — сказал Ронан. — Все особенности гибкости ума. Что мне искать? Наркотики? Девочек? Оружие?

— Скажи, — продолжил Гэнси, — какие занятия у вас проходят совместно с Ноа?

Ронан фыркнул.

— Никаких.

— У меня тоже, подтвердил Гэнси. Он взглянул на Адама, который слегка покачал головой. — Как и у Адама. Как такое возможно? — Он не ждал ответа. — Когда он ест? Вы когда-нибудь видели, как он ест?

— Мне по фигу, — ответил Ронан. Он погладил голову Чейнсо пальцем, и она в ответ наклонила клюв. Это был странный момент странного вечера, и если бы такое произошло на день раньше, Адама бы поразило, что он редко видел такую беспечную доброту от Ронана.

Гэнси закидывал их обоих вопросами.

— Он платит аренду? Когда он входит? Вы когда-нибудь спрашивали его?

Ронан покачал головой.

— Чувак, ты реально потерял броню. В чем проблема?

— Я провел день с полицией, — сказал Гэнси. — Я ходил с Блу в церковь…

Теперь ревность нанесла Адаму удар, глубокий и неожиданный, рану, которая жгла не менее болезненно, он был не уверен в точности, что этому виной.

Гэнси продолжил:

— Не смотрите на меня так, вы оба. Смысл не в этом. Мы нашли тело. Сгнившее до костей. Знаете, чье оно?

Взгляд Ронана был прикован к Гэнси.

Адам чувствовал, что мечтал услышать ответ на этот вопрос.

Позади них дверь в квартиру внезапно захлопнулась. Они повернулись, но там не было никого, только трепетали углы карты на стене, показывая, что она переместилась.

Парни уставились на легкое движение бумаги, слушая эхо захлопнувшейся двери.

Не было ни ветерка, но кожа Адама покрылась мурашками.

— Мое, — раздался голос Ноа.

Одновременно они развернулись.

Ноа стоял в проеме своей комнаты.

Его кожа была бледная, словно пергамент, и глаза затенены и неопределенны, как было всегда после наступления темноты. На его лице были пятна, только теперь они походили на грязь или кровь, или, возможно, пустоту, его кости разрушались под кожей.

Поза Ронана выражала сильную обиду.

— Твоя комната была пуста, я только что проверил.

— Я говорил тебе, — произнес Ноа. — Я говорил всем вам.

Адаму пришлось закрыть глаза на долгое мгновение.

Гэнси, во всяком случае, выглядел так, будто вернул контроль. Все, что Гэнси требовалось от жизни, это факты, то, что он мог записать в журнал, вещи, которые он мог обвести дважды и подчеркнуть, независимо от того, насколько невероятны они были. Адам понял, что все это время Гэнси на самом деле не знал, с чем столкнется, когда вез сюда Адама. Как бы он мог? Как кто-либо мог бы поверить…

— Он мертв, — сказал Гэнси. Его руки сжались вокруг груди. — Ты действительно мертв, не так ли?

Голос Ноа был печальным.

— Я говорил тебе.

Они уставились на него всего в паре шагов от Ронана.

«Действительно, он был настолько менее реален, чем Ронан», думал Адам, «это должно было быть очевидно».

Абсурдно, что они не заметили. Смешно, что они не подумали о его фамилии, о том, откуда он приходил, о занятиях которые он посещал или не посещал. Его липкие руки, его идеальная комната, его неменяющееся размытое лицо. Он был мертв, все то время, что они его знали.

Реальность была мостом, разрушающимся под Адамом.

— Блин, чувак, — наконец, сказал Ронан. Немного отчаянно. — Все те ночи ты жаловался, что не можешь заснуть, а тебе даже не нужно спать.

Адам спросил едва слышно:

— Как ты умер?

Ноа отвернулся.

— Нет, — вешался Гэнси, намерение вылилось в слово. — Это не тот вопрос, правда? Нужный вопрос: кто убил тебя?

Теперь Ноа надел отступающее выражение лица, которое он использовал, когда что-то заставило его чувствовать себя неудобно. Его подбородок опустился, его глаза стали закрытыми и отчуждёнными. Адам внезапно совершенно точно осознал, что Ноа был мёртв, а он нет.

— Если можешь, скажи мне, — попросил Гэнси. — Я могу найти способ навести полицию на след.

Подбородок Ноа отклонился дальше, его выражение лица каким-то образом потемнело, его глазницы впалые и подобные черепу. Разве они походили на парня? Или что-нибудь такое выглядело, как парень?

Адаму хотелось сказать: «Гэнси, не дави на него».

В руках Ронана Чейнсо начала кричать. Яркое безумное карканье раскололо воздух. Как будто не было ничего в мире, кроме ее бешеных криков. Казалось невозможным, что такое маленькое тело может воспроизводить такой сильный звук.

Ноа поднял голову, его глаза обыкновенные и широко открытые. Он выглядел испуганно.

Ронан обернул руку вокруг Чейнсо, пока она не успокоилась.

Ноа сказал:

— Я не хочу об этом говорить.

Его плечи развернулись, и теперь он выглядел, как Ноа, которого они всегда знали. Ноа, который, без сомнений, всегда был одним из них.

Одним из живущих.

— Ладно, — произнес Гэнси. И затем снова: — Ладно. Что бы ты хотел делать?

— Я бы хотел… — начал Ноа, затихая, как он всегда делал, отступая в свою комнату. Адам задался вопросом, было ли это тем, что делал Ноа, когда был жив, или это принцип действия мертвых в попытке поддержать обычную беседу?

Ронан и Адам одновременно посмотрели на Гэнси. Казалось, нечего было говорить или делать. Даже Ронан казался подавленным, его обычные шипы спрятались. Пока они не были уверены, каковы новые правила, он, казалось, отказывался выяснять, как потусторонний Ноа мог быть вызван.

Отводя от них взгляд, Гэнси произнес:

— Ноа?

Пространство в дверном проеме Ноа оказалось пустым.

У порога комнат Ноа Ронан толкнул дверь до конца. Комната внутри была застывшей и нетронутой, в кровати точно никто не спал.

Мир гудел вокруг Адама, внезапно атакованного возможностями, не все из которых были приятными. Он чувствовал себя лунатиком. Ничего не было правдой, пока он не мог прикоснуться к этому.

Ронан начал ругаться, долго, грязно и безостановочно, не прерываясь на дыхание.

Гэнси провел большим пальцем по нижней губе. Он спросил Адама:

— Что происходит?

Адам ответил:

— Нас преследуют.

30

Блу была сильнее расстроена, чем она думала, из-за того факта, что Ноа мертв. Из разговоров с полицией стало совершенно очевидно, что он никогда и не был жив, по крайней мере, не в тот самый момент, как они познакомились, но все же, она ощущала странное горькое чувство, будто потеряла его. Для начала, само присутствие Ноа заметно изменилось на Монмауте после того, как они обнаружили его тело. Они, казалось, больше никогда не получат обратно того, привычного им Ноа: Гэнси мог слышать его голос на парковке, или Блу видела его тень на тротуаре, когда шла к Монмауту, или Ронан обнаруживал царапины на своей коже.

Он всегда был призраком, но теперь он был действующим призраком.

— Возможно, — Адам пожал плечами, — это из-за того, что его тело было сдвинуто с энергетической линии.

Блу всё думала о черепе с разбитым лицом, о Ноа, которого тошнило при виде Мустанга. Но не вырвало. Просто не могло, потому что он был мертв.

Ей хотелось найти того, кто это сделал, и чтобы эту сволочь упекли за решетку, где бы та прогнила до конца своих дней.

Блу была настолько погружена в себя и озабочена судьбой Ноа, что совсем забыла, что они с Кайлой должны были обыскать в пятницу комнату Нив. Кайла, должно быть, догадалась о ее рассеянности, потому как оставила очевидно нахальную записку для Блу на холодильнике, которую та обнаружила еще перед школой: БЛУ — НЕ ЗАБУДЬ ПРО КИНО ВЕЧЕРОМ. Рванув записку с дверцы, она сунула её себе в рюкзак.

— Блу, — окликнула Нив.

Блу подпрыгнула в воздух настолько высоко, насколько способен человек, при этом еще и прокрутилась в воздухе. Нив села за обеденный стол с кружкой чая перед собой, с книгой в руке. Она надела кремовую рубашку, в тон занавеске позади нее.

— А я тебя там и не заметила! — ахнула Блу.

У девушки возникло такое чувство, что «опасная» записка в её рюкзаке сейчас прожжет ткань своим признанием.

Нив неопределенно улыбнулась и положила книгу лицевой стороной вниз.

— Я почти тебя не видела на этой неделе.

— Я… тусила… с… друзьями.

В промежутках между словами Блу талдычила себе, чтобы её голос перестал звучать так подозрительно.

— Я слыхала о Гэнси, — сказала Нив. — Я посоветовала Море постараться не удерживать тебя подальше от него. Это не мудро с её стороны, ваши пути явно предназначены для того, чтобы пересечься.

— Ой. Гмм. Спасибо за это.

— Ты кажешься огорчённой, — заметила Нив. Одной из своих прекрасных рук она похлопала по сиденью стула рядом с собой. — Хочешь, я посмотрю что-нибудь для тебя? Предскажу?

— О, спасибо и за это, но я не могу остаться, мне надо двигать в школу, — протараторила Блу.

Какая-то часть Блу гадала, предлагала Нив это всё из доброты или это было частью обратной психологии, потому как она узнала о задуманном Кайлы и Блу. Но, так или иначе, Блу не хотелось, чтобы Нив ворожила для неё. Поспешно направившись к двери, она привычным жестом перекинула рюкзак через плечо.

Она успела сделать всего несколько шагов, когда Нив ей брякнула в спину.

— Вы ищете Бога. Разве вы не подозреваете, что есть и дьявол?

Блу застыла в дверях. Она повернула голову, но не совсем лицом к Нив.

— О, я не ковыряюсь в твоих делах, — произнесла Нив. — То, чем ты занимаешься, довольно внушительно для меня, чтобы понять, что я ищу совсем другое.

Теперь Блу посмотрела ей в глаза. Мягкое выражение лица Нив не изменилось; её руки обхватили кружку.

— Мне с числами проще, — сказала Нив. — Они сами ко мне первыми являются, по правде говоря. Я всегда могу их вытащить прямо из воздуха. Важные даты. Телефонные номера. Но с датами смерти еще проще. Я могу сказать, когда эта злыдня с косой кого-нибудь коснется.

Блу схватила свой рюкзак за лямки. Её мама и подружки её мамы были странными, безусловно, но они знали о том, что они странные. Они знали, когда они говорили нечто странное. Нив же свои слова не фильтровала.

Наконец, она ответила:

— Он был мертв уже давно.

Нив пожала плечами.

— Будет много всего, прежде чем оно свершится.

Не найдя слов, Блу лишь покачала головой.

— Я только предупреждаю тебя, — сказал Нив. — Держи глаз востро с дьяволом. Когда есть Бог, найдется и легион чертей.

31

Впервые за долгое время Адам не был рад провести время вне Аглионбая. В пятницу, в обычный рабочий учебный день, Гэнси нехотя пошел к своим родителям на запоздалое празднования дня рождения его матери, Ронан пьянствовал и буянил в своей комнате, а Адам остался заниматься за столом Гэнси в Монмауте в его отсутствие. Государственная школа училась как обычно, но он всегда надеялся, что Блу появится, как только её занятия закончатся.

В квартире чувствовалось напряжение, даже несмотря на то, что в главной комнате, кроме него, никого и не было. Часть Адама хотела выманить Ронана из его комнаты, чтобы тот составил ему компанию, но он осознавал, что Ронан в очень непривлекательной и непередаваемой форме тосковал по Ноа. Так что Адам остался за столом Гэнси, ковыряться в своей домашке по латыни, замечая, что свет, который проникал сквозь окна, казалось, уже не так отсвечивал от паркетных половиц, как это обычно случалось. Тени сместились и намертво застыли. Адам услышал запах мяты на столе Гэнси, но он также почуял присутствие Ноа — это его сочетание дезодоранта, мыла и пота.

— Ноа, — позвал Адам в пустой комнате. — Ты здесь? Или преследуешь Гэнси?

Ответа не было.

Он посмотрел в свою тетрадь. Латинские глаголы выглядели бессмыслицей искусственного языка.

— Ноа, можем ли мы это исправить? Что бы ни заставило тебя вести себя так, а не как прежде.

Адам подпрыгнул от треска, раздавшегося прямо у стола. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это мятный саженец сиганул на пол. Единственный треугольный глиняный горшок разбился и теперь лежал рядом с кучкой земли.

— Это не поможет, — спокойно сказал Адам, несмотря на то, что на самом деле был потрясен.

Однако ж, он не знал, что именно могло бы помочь. После того, как они обнаружили кости Ноа, Гэнси вызвал полицию, чтобы выяснить больше, но и те многого не узнали — только то, что Ноа пропал семь лет назад. Как и всегда, Адам призвал к сдержанности и немногословности, и на этот раз, Гэнси прислушался к его совету, скрыв от полиции обнаруженный ими мустанг. Машина должна была бы привести их к Энергетическому пузырю, и всё это было слишком сложно, чтобы обнародовать общественности.

Когда в дверь раздался стук, Адам ответил не сразу, думая, что это вновь проделки Ноа. Но стук раздался опять, а за ним послышался и голос Деклана:

— Гэнси!

Адам со вздохом поднялся на ноги, но, прежде чем идти открывать дверь, убрал мятный саженец. Деклан, стоявший на пороге, был одет не в англиобайскую форму и не в свой костюм для интернатуры и казался совершенно другим человеком в своих джинсах, даже если те были безукоризненна черными и непомерно дорогими. Он выглядел моложе, чем Адам привычно думал.

— Деклан. Привет.

— Где Гэнси? — требовательно спросил Деклан.

— Не здесь.

— Ой, да ладно тебе.

Адам не хотел быть обвиненным во лжи. У него обычно были лучшие способы получить то, что он хотел.

— Он пошел домой на день рождения своей матери.

— Где мой брат?

— Не здесь.

— А вот теперь ты лжешь.

Адам пожал плечами.

— Ага, лгу.

Деклан хотел пройти мимо него, но Адам протянул свою руку, блокируя дверь.

— Сейчас, действительно, не самое лучшее время. И Гэнси сказал, что вам двоим разговаривать без его присутствия — не лучшая идея. Я думаю, он прав.

Деклан не отступил. Он надавил грудью на руку Адама. Адам знал только одно: прямо сейчас не было никакого способа, которым Деклан мог говорить с Ронаном. Не если Ронан выпил, не если Деклан уже сердит. Без Гэнси здесь, несомненно, будет драка. Только это важно.

— Ты же не собираешься драться со мной, не так ли? — поинтересовался Адам, как если бы он не нервничал. — Я думал, что это работа Ронана, а не твоя.

Это сработало лучше, что представлял Адам; Деклан сразу же отступил на шаг. Деклан достал из своего заднего кармана конверт. Адам узнал печать Аглионбая на обратном адресе.

— Его выгоняют, — произнес Деклан, протягивая конверт Адаму. — Гэнси обещал, что поможет ему. Ну, этого не произошло. Я доверял Гэнси, а он подвёл меня. Когда он вернётся, пусть узнает, что он добился только отчисления моего брата.

Это было больше, чем Адам мог выдержать.

— О, нет, — сказал он. Он надеялся, что Ронан слушает. — Ронан сделал всё сам. Я не знаю, когда вы оба увидите, что только Ронан может удержать себя в Аглионбае. Когда-нибудь, он сделает это для себя. А пока вы тратите свое время.

Но в независимости от того, насколько он был прав, Адам Периш, с его Генриеттовским акцентом не мог заставить кого-то такого, как Деклан, изменить своё мнение.

Адам сложил конверт вдвое. Гэнси будет чувствовать себя паршиво из-за этого. На краткий-краткий миг Адам подумал не рассказывать о письме, пока не станет слишком поздно, но он знал, что не сможет этого сделать.

— Я удостоверюсь, что он его получит.

— Он съезжает, — сказал Деклан. — Напомни Гэнси это: нет Аглионбая, нет Монмоута.

«И тогда ты убьёшь его» подумал Адам. Потому что не мог представить Ронана, живущего под одной крышей с братом. Он не мог представить Ронана, не живущего под одной крышей с Гэнси, и точка. Но всем, что он ответил, было:

— Я передам.

Деклан спустился вниз по лестнице, и через минуту Адам услышал, как его машина выезжает с парковки.

Адам открыл конверт и медленно прочитал письмо. Со вздохом он возвратился к столу и поднял телефон, который лежал около теперь уже разбитого горшка с мятным саженцем. Он набрал номер по памяти.

— Гэнси?

Через час Гэнси потерял интерес ко дню рождения матери. Звонок Адама забрал всю жизнерадостность из его настроения, и она не вернулась после того, как Хелен и мама Гэнси устроили вежливый, но сердитый разговор, притворяясь, что он не по поводу не стеклянной посуды, которую подарила Хелен. Во время особенно напряженного момента Гэнси засунул руки в карманы и вышел в гараж отца.

Обычно дома… время замедлялось, их каменный особняк, находящийся за пределами Вашингтона, округ Колумбия, давал Гэнси ностальгический комфорт, но не сегодня. Сегодня ему не хватало на это терпения. Всё, о чём он мог думать, это скелет Ноа, ужасные оценки Ронана и деревья, говорящие на латыни.

И Глендовер.

Глендовер, лежащий в прекрасной броне, в едва освещённом полумраке своей могилы. В видении Гэнси он казался таким реальным. Гэнси коснулся пыльной поверхности брони, провёл пальцами по острию копья, которое лежало рядом, сдул пыль с доспехов на правой руке. Он потянулся к шлему. Это был момент, которого он ждал: раскрытие, пробуждение.

И на этом видение закончилось.

У Гэнси всегда было чувство раздвоенности: Гэнси, который все держал под контролем, способный справиться с любой ситуацией, способный говорить с кем угодно; и ещё один, более хрупкий Гэнси, напряжённый и неуверенный, смущённо серьёзный, движимый наивным желанием. Второй Гэнси маячил в нём и сейчас, даже больше, чем когда-либо, и ему это не нравилось.

Он набрал код (дата рождения Хелен) в панели на двери гаража. Гараж был столь же большим, как дом; весь из камня и древесины, с арочным потолком; несколько тысяч лошадиных сил покоились там под капотами.

Как и Дик Гэнси III, Дик Гэнси II обожал старые машины, но в отличие от Дика Гэнси III, все автомобили старшего Гэнси были возвращены к изящному совершенству командами экспертов по восстановлению, которые были знакомы с такими терминами, как ротисер и Барретт-Джексон. Большинство из них были импортированы из Европы, и многие имели руль с правой стороны, или шли с руководствами владельца на иностранных языках. А самым важным в автомобилях его отца было то, что они когда-то принадлежали знаменитостям, снимались в кино или сталкивались с исторической фигурой.

Гэнси устроился в Пежо цвета ванильного мороженого, которое, вероятно, принадлежало Линдбергу или Гитлеру, или Мэрилин Монро. Он откинулся назад в кресле, его ноги покоились на педалях, Гэнси просмотрел визитки в его бумажнике и, в конечном счете, набрал номер школьного методиста, мистера Пинтера. Пока шёл вызов, Гэнси взывал к той версии себя, которая всё контролировала, он знал, что она скрывается внутри.

— Мистер Пинтер? Простите, что звоню в столь поздний час, — начал Гэнси. Он провёл стопкой своих визиток и кредитных карт по рулю. Интерьер машины многим напоминал ему кухонный миксер матери. Переключение передач выглядело, как безе. — Это Ричард Гэнси.

— Мистер Гэнси, — сказал Пинтер. Он взял очень большую паузу, прежде чем сказать эти слова, во время которой Гэнси представил, как Пинтер изо всех сил пытается соединить в памяти его лицо и имя. Пинтер был опрятным, целеустремлённым человеком, которого Гэнси назвал «очень традиционным», а Ронан считал «назидательной историей».

— Я звоню от имени Ронана Линча.

— Вот как.

Пинтеру не понадобилось время, чтобы соединить в памяти лицо и имя.

— Вообще-то, я не могу обсуждать аспекты неизбежного исключения Мистера Линча…

— При всём уважении, мистер Пинтер, — прервал его Гэнси, полностью осознавая то, что он не уважал его так, как говорил. — Я не уверен, что вы знаете о нашей ситуации.

Он почесал затылок с помощью кредитной карты, рассказывая о хрупком эмоциональном состоянии Ронана, мучительных испытаниях лунатизмом и успехах, которых они добились, когда он переехал в Монмут. Гэнси завершил свою речь тезисом о том, насколько он был уверен, что нашёл способ залатать дыру в сердце Ронана Линча, которую оставил Нил Линч.

— Я не совсем уверен, что будущие успехи Мистера Линча связаны с Аглионбаем, — добавил Пинтер.

— Мистер Пинтер, — возразил Гэнси, хотя он был склонен согласиться с ним в этом вопросе. Он повернул ручку, которая открывает окно. — В Аглионбае много невероятно разных и сложных студентов. Это одна из причин, почему мои родители выбрали его для меня.

На самом деле это были четыре часа поисков в Гугле и убедительный телефонный разговор с отцом, но Пинтеру не было нужно этого знать.

— Мистер Гэнси, я ценю ваше беспокойство о вашем дру…

— Брате, — прервал Гэнси. — Действительно, я присматриваю за ним, как за братом. И для моих родителей он как сын. Во всех смыслах этого слова. Эмоциональном, практическом, финансовом.

Пинтер ничего не ответил.

— В последний раз, когда мой отец посещал Аглионбай, он подумал, что библиотека выглядит немного пустоватой в отделе мореходной истории, — сказал Гэнси. Он сунул кредитную карту в вентиляционное отверстие, чтобы увидеть, как далеко она сможет пролезть. Нужно было схватить карту прежде, чем она исчезла в недрах автомобиля. — Он отметил, что, похоже, ну, тридцать тысяч долларов исправят ситуацию.

Голос Пинтера был немного глубже, когда он заговорил:

— Я не думаю, что вы понимаете, почему пребывание мистера Линча в Аглионбае находится под угрозой. Он не соблюдает школьный распорядок, и, кажется, в нём нет ничего, кроме презрения к своим учителям. Мы дали ему свободу, учитывая его крайне сложные личные обстоятельства, но он, кажется, забыл, что обучение в Академии Аглионбай — это привилегия, а не наказание. Его исключение вступает в силу в понедельник.

Гэнси наклонился и положил голову на руль. Ронан, Ронан, почему…

Он произнес:

— Я знаю, что он всё испортил. Я знаю, что он должен был быть выгнан давным-давно. Просто дайте мне время до конца учебного года. Я смогу помочь ему с итоговыми экзаменами.

— Он не был ни на одном уроке, мистер Гэнси.

— Я смогу помочь ему с итоговыми экзаменами.

На долгий момент воцарилась тишина. Гэнси услышал телевизор на заднем плане.

Наконец Пинтер ответил:

— Он должен получить четвёрки за все экзамены. И ходить по струнке до тех пор, или он немедленно вылетит из Аглионбая. У него больше не будет шансов.

Сев ровно, Гэнси выдохнул.

— Благодарю вас, сэр.

— И ещё, не забудь про интерес вашего отца к нашему разделу мореходной истории. Я прослежу за этим.

А Ронан думал, что ему нечему поучиться у Пинтера. Гэнси мрачно улыбнулся приборной панели, хотя он был далёк он радости, как никогда.

— Корабли всегда были большой частью нашей жизни. Спасибо за то, что ответили в столь поздний час.

— Наслаждайтесь выходными, мистер Гэнси, — ответил Пинтер.

Гэнси сбросил звонок и кинул телефон на приборную панель. Закрыв глаза, он выдохнул ругательство. Гэнси помог Ронану с промежуточными экзаменами. Конечно, он мог бы сделать это снова. Он должен был сделать это снова.

Пежо качнулся из-за того, что кто-то сел на пассажирское сиденье. Гэнси затаил дыхание и подумал: «Ноа?»

Но потом раздался голос отца:

— Ты обольстился этой французской красотой? Это заставляет твою машину казаться довольно грубой, правда?

Гэнси открыл глаза. Рядом с ним отец водил ладонью по приборной панели автомобиля, а затем стряхнул с неё пыль. Он покосился на Гэнси, как если бы он мог определить состояние здоровья сына и его умственные способности, просто взглянув на него.

— Она хорошая, — произнес Гэнси. — Хотя не совсем для меня.

— Я удивлен, что твой драндулет доставил тебя сюда, — сказал отец. — Почему бы тебе не взять Субурбан[38] обратно?

— Камаро в порядке.

— Воняет бензином.

Сейчас Гэнси мог представить, как отец расхаживает вокруг Камаро перед гаражом, где он был припаркован, заложив руки за спину, как он принюхался, проверяя утечку жидкостей, и заметил царапины на краске.

— Камаро в порядке, пап. Ведёт себя примерно.

— Сомневаюсь, — заметил отец, но вполне дружелюбно.

Ричард Гэнси II редко выступал против чего-либо.

«Ваш отец — милейший человек» говорили люди Гэнси. «Всегда такой улыбчивый. Ничто его не тревожит. Вот это характер. Такая выдержка». Последнее относилось к тому, что он коллекционировал старинные странные вещи, изучал отверстия в стенах и вел журнал о разных штуках, которые случались каждый год четырнадцатого апреля с тех пор, как началась история.

— У тебя есть хоть одна мысль, почему твоя сестра приобрела эту отвратительную тарелку за три тысячи долларов? Она, что, злится на твою мать? Или пытается разыграть нас?

— Она подумала, что маме могло бы понравиться.

— Это же не стекло.

Гэнси пожал плечами.

— Я пытался ее предупредить.

Какое-то время они сидели там. Отец поинтересовался:

— Хочешь прокатиться?

Гэнси, в общем-то, было всё равно, но он нащупал ключ в замке зажигания и повернул его. Двигатель тут же взревел, послушно оживая, не то, что Камаро.

— Четвертый отсек, открыть, — попросил отец, и дверь гаража перед ними начала быстро открываться.

Когда отец увидел, каким взглядом на него смотрит Гэнси, он пояснил:

— Я установил управление голосом. Единственная трудность, если будешь громко кричать с улицы, может открыться ближайшая дверь. Очевидно, что это отрицательно сказывается на безопасности. Я над этим работаю. У нас были попытки взлома несколько недель назад. Правда, им не удалось пройти дальше входных ворот. Там установлена система, срабатывающая от веса.

Двери гаража открыли им Камаро, припаркованный прямо перед ними, перегораживая вход. Свинья смотрелась вульгарно, дерзко и грубо, в конечном итоге, по сравнению со скромным, сдержанным, всегда улыбающимся Пежо. Гэнси испытал внезапную и неуемную любовь к своей машине. Её покупка была лучшим решением в его жизни.

— Никогда не привыкну к этой развалюхе, — сказал отец Гэнси, глядя беззлобно на Свинью.

Как-то раз Гэнси слышал, как отец недоумевал наверху:

— Почему из всех существующих на свете, он хочет именно эту машину?

А его мать ответила:

— О, я знаю почему.

Однажды он обязательно изыщет возможность и поднимет эту тему в разговоре с матерью, потому что он хотел узнать, почему, она думала, он купил эту развалюху. Анализ того, что же двигало его возиться с Камаро, заставлял Гэнси чувствовать себя неуютно, но он понимал, что это как-то связанно с тем, что он сидит в прекрасно восстановленном Пежо. «Автомобиль — лишь оболочка содержания», подумал он, и, если он заглянет внутрь любого из автомобилей, стоящих в этом гараже, он не сможет жить в мире с собой. Он знал, что внешне очень похож на своего отца. Внутри же он больше хотел быть похожим на Камаро. Что подразумевало быть больше похожим на Адама.

Отец спросил:

— Как дела в школе?

— Отлично.

— Какой твой любимый урок?

— Мировая история.

— Учитель хороший?

— Вполне адекватный.

— Как твои школьные друзья? Они находят обучение в Аглионбае сложнее, чем в государственных школах?

Гэнси повернул боковое зеркало водителя так, что в нём отразился его подбородок.

— Адам справляется.

— Должно быть, он очень умный.

— Он гений, — сказал Гэнси с уверенностью.

— А тот ирландец?

Гэнси не мог себя заставить убедительно лгать ради Ронана, не сразу после звонка Пинтеру. Именно тогда он ощутил, как тяжело быть Гэнси младшим. Он ответил:

— Ронан это Ронан. Ему тяжело приходится без отца.

Гэнси старший не спрашивал о Ноа, и Гэнси осознал, что не может припомнить, спрашивал ли он вообще когда-нибудь о нем. На самом деле, он даже не мог вспомнить, упоминал ли он о Ноа в кругу своей семьи. Он гадал, сообщила ли полиция его родителям, что нашли его тело. Если они уже этого не сделали, то казалось маловероятным, что они позвонят потом. Они выдали Гэнси с Блу визитки с номером адвоката, но Гэнси подумал, что им обоим, возможно нужна помощь другого рода.

— Как продвигается охота на энергетические линии?

Гэнси обдумал, сколько он может рассказать.

— На самом деле, я сделал несколько неожиданных открытий. Генриетта выглядит многообещающей.

— Значит, дела идут неплохо? Твоя сестра сказала, что ты вроде как немного грустишь.

— Грущу? Хелен — кретинка.

Его отец прищелкнул языком.

— Дик, не говори так. Выбирай выражения.

Гэнси выключил двигатель и переглянулся с отцом.

— Она купила маме в подарок на день рождения бронзовую тарелку.

Гэнси старший издал небольшое «гм», что означало, что слова Гэнси младшего не лишены смысла.

— Ровно настолько, насколько ты счастлив и при деле, — сказал его отец.

— Вот как, — сказал Гэнси, извлекая телефон из бардачка.

Его разум уже работал над тем, как вбить в голову Ронана три месяца обучения, как вернуть прежний облик Ноа, как заставить Адама оставить дом своих родителей, даже после того, если Генриетта не казалась таким уж тупиком, то же самое он мог и сказать о Блу, когда видел её рядом.

— Я при деле. Более чем.

32

Когда Блу после школы постучалась в двери фабрики Монмут, ей открыл Ронан.

— Вы, парни, не ждали снаружи, — сказала она, чувствуя себя слегка неловко.

После пережитого вместе с ними такого количества событий она ощущала себя каким-то нарушителем, вторгнувшись без приглашения, стоя на ветхой лестнице.

— Вот я и подумала, наверное, вы внутри.

— Гэнси празднует днюху своей матери, — сказал Ронан. От него несло пивом. — А Ноа, на хрен, мертв. Но вот Периш здесь.

— Ронан, впусти её, — вмешался Адам. Он выглянул из-за плеча Ронана. — Эй, Блу. Ты же никогда здесь не бывала прежде, ведь так?

— Ага. Может, мне не стоит…

— Нет, входи…

Всем стало как-то неловко, но Блу вошла внутрь, и дверь захлопнулась за ней, и оба парня исподтишка наблюдали за её реакцией.

Блу осмотрела второй этаж. Он выглядел, как дом какого-то чокнутого изобретателя или одержимого ученого, или очень неаккуратного исследователя, после знакомства с Гэнси она начала подозревать, что он включал в себя все эти ипостаси. Она сказала:

— А почему лестница так выглядит?

— Грязь, — ответил Адам. Он воспользовался ногой, чтобы подальше отпихнуть пару грязных джинс и боксеров, все еще продернутых в эти самые джинсы, долой с глаз Блу. — И бетон. И много пыли. И грязи.

— А также, — добавил Ронан, направившись к двустворчатым дверям в другом конце этажа, — прах.

На мгновение Ронан и Адам вытянули шеи, осматривая огромное пространство, как будто бы они тоже видели его впервые. Обширная комната, красивая и загроможденная, была окрашена красным от вечернего солнца, которое светило через десятки окон. Это напомнило Блу о чувстве, которое она испытала, когда впервые увидела журнал Гэнси.

Первый раз за несколько дней она вспомнила то видение, где его пальцы лежат у неё на лице.

«Блу, поцелуй меня».

Где-то на полу вздохе Блу прикрыла глаза, чтобы отбросить эти мысли.

— Я должен покормить Чейнсо, — сказал Ронан. Предложение, которое не имело абсолютно никакого смысла для Блу. Он исчез в крохотной комнате и закрыл за собой дверь. Изнутри послышались нечеловеческие пронзительные крики, которые Адам не стал комментировать.

— Очевидно, сегодня мы ничего не делаем, — произнес Адам. — Хочешь потусоваться?

Блу оглянулась по сторонам в поисках дивана. Было проще всего усесться на диван и поболтать. В центре комнаты стояла неубранная кровать и очень дорогое на вид кожаное кресло (с такими блестящими медными болтами, которые крепили кожу), стоявшее у одного из окон во всю стену высотой, и стол с разбросанными по нему бумагами. Никакого дивана.

— А Ноа…?

Адам покачал головой.

Блу вздохнула.

«Может быть» думала она. «Адам был прав на счёт тела Ноа. Может быть, его перемещение с энергетической линии отобрало у него силу».

— Он здесь? — спросила она.

— Похоже на то. Но я не уверен.

Она сказала в пустое пространство:

— Ноа, ты можешь использовать мою энергию. Если это то, что тебе нужно.

Выражение лица Адама было загадочным.

— Это смело с твоей стороны.

Она так не думала; если бы это требовало смелости, она уверена, что её мама не позволила бы ей ходить к церкви каждый год.

— Я хочу быть полезной. Так ты тоже живёшь здесь?

Адам потряс головой, его взгляд перешёл на Генриетту за окном.

— Гэнси хотел бы, чтобы я жил здесь. Ему нравится, когда все его вещи в одном месте, — его голос был немного горьким, и после паузы, он добавил: — Мне не следовало говорить «вещи». Он не совсем такой. И мы… просто, это место Гэнси. Всё здесь Гэнси. Мне нужно быть на равных, поэтому я не могу жить здесь.

— А где ты живешь?

Адам сжал губы.

— В месте, предназначенном для поездок.

— Это не совсем ответ.

— Это не совсем место.

— И было бы ужасно жить здесь? — Она наклонила голову назад, чтобы пристально рассмотреть очень высокий потолок. Все пахло пылью, но в хорошем смысле, как старые вещи в библиотеке или музее.

— Да, — ответил Адам. — Когда я буду жить отдельно, это будет место, которое я сделаю сам.

— И поэтому ты пошёл в Аглионбай.

Он поднял взгляд на неё.

— И поэтому я пошёл в Аглионбай.

— Даже не смотря на то, что ты не богат.

Он засмущался.

— Адам, мне всё равно, — сказала Блу. Это не были самые бесстрашные слова из всех, что она когда-либо произносила, но они чувствовались бесстрашными, когда она их озвучила. — Я знаю, остальных это волнует, но не меня.

Он сделал гримасу и затем слегка кивнул.

— Даже не смотря на то, что я не богат.

— Настоящие признание… — сказала Блу. — Я тоже не богата.

Адам громко рассмеялся на это, и она обнаружила, что ей начинает по-настоящему нравиться этот смех, который вырвался из него и, казалось, удивляет его каждый раз. Она была немного напугана этим открытием.

Он позвал:

— Ох. Эй. Иди сюда. Тебе это понравится.

Пол скрипел под ними, он вел ее мимо стола к окнам на той стороне. Блу почувствовала легкое головокружение из-за высоты, эти массивные старые фабричные окна начинались всего в нескольких дюймах над старыми широкими досками пола, и первый этаж был гораздо выше, чем первый этаж ее дома. Пригнувшись Адам стал перебирать картонные папки в ящике под окном.

В конце концов, он вытащил одну папку из ящика и махнул Блу, чтобы она села рядом. Она не сделала этого. Адам встал так, чтобы его поза была наиболее устойчивой; Его коленка прижималась к Блу. Он не смотрел на нее, но что-то в его положении давало понять, что он за ней наблюдает. Она сглотнула.

— Это вещи, которые нашёл Гэнси, — сказал Адам. — Вещи, недостаточно крутые для музея; или вещи, о которых не доказано, что они старые; или вещи, которые он не хотел выбрасывать.

— В этой коробке? — спросила Блу.

— Во всех этих коробках. Это коробка Вирджинии. — Он толкнул её достаточно, чтобы содержимое высыпалось между ними вместе с потрясающим количеством грязи.

— Коробка Вирджинии, да? А остальные коробки?

Было что-то от маленького мальчика в его улыбке.

— Уэльс, Перу, Австралия, Монтана и другие странные места.

Блу взяла раздвоенную палку из этой кучи.

— Это прут?

Хотя она никогда сама не пользовалась таким, она знала, что некоторые экстрасенсы использовали их как инструмент, чтобы сфокусировать свою интуицию, которая сможет их привести в сторону потерянной вещи или мертвого тела, ну, или скрытых водоемов. Низко технологичная версия причудливого измерителя электромагнитного излучения Гэнси.

— Наверное. А может, просто палка, ничего особенного.

Адам показал ей старую римскую монету. Она воспользовалась её, чтобы отчистить от грязи и пыли крошечную фигурку собачонки. У псины отсутствовала задняя лапа; зубчатый каменный скол там, где должна была находиться лапа, выглядел светлее, чем остальная грязная поверхность.

— Он смотрится немного голодным, — прокомментирована Блу. Стилизованный рельеф собаки напомнил ей ворона на холме: запрокинутая голова, вытянутое тело.

Адам взял камень с дыркой и посмотрел через него на Блу. Его форма идеально прикрывала остатки синяка.

Блу выбрала соответствующий камень и посмотрела на Адама через отверстие. Одна сторона его лица была красная от вечернего солнца.

— Почему это в коробке?

— Вода проделала эти отверстия, — ответил Адам. — Морская вода. Но он обнаружил их где-то в горах. Кажется, Гэнси говорил, что они соответствуют тем камням, что он нашел в Великобритании.

Он продолжал смотреть на неё через отверстие, камень был похож на странную половинку очков. Она заметила, как его горло дёрнулось, и тогда он протянул руку и коснулся её лица.

— Ты точно красивая, — сказал он.

— Это всё камень, — немедленно ответила она. Её кожа чувствовалась тёплой, он коснулся кончиком пальца края её рта. — Это очень лестно.

Адам осторожно вытащил камень из ее рук и положил его на пол между ними. Он пропустил между пальцами один непослушный локон на её щеке.

— Моя мама как-то сказала: «Не разбрасывайтесь комплиментами, пока они бесплатны».

Его лицо оставалось очень серьезным.

— Этот комплимент, Блу, ничего не будет тебе стоить.

Блу взяла в руки подол своего платья, но не отвела взгляда от него.

— Я не знаю, что ответить, когда ты говоришь такие вещи.

— Ты можешь сказать, хочешь ли, чтобы я продолжал их говорить.

Она разрывалась между желанием поддержать его и страхом, к чему это приведёт.

— Мне нравится, когда ты говоришь такое.

Адам спросил:

— Но что?

— Я не говорила «но».

— Ты имела это в виду. Я услышал.

Она посмотрела на его лицо, хрупкое и необыкновенное под синяком. Было легко посчитать его застенчивым или неуверенным, но, на самом деле, он таким не был. Ноа был. А Адам просто тихий. Он не терялся в словах; он наблюдал.

Но знание этого, не помогло ей ответить на вопрос: должна ли она сказать ему об опасности поцелуя? Было намного легче сказать Гэнси, тогда это казалось не значимым. Последнее, что она хотел сделать, это напугать Адама, бросаясь фразами об истинной любви, сразу после того, как познакомилась с ним. Но если она ничего не скажет, есть вероятность, что он поцелует её, и тогда они оба будут в беде.

— Мне нравится, когда ты говоришь такое, но… я боюсь, что ты меня поцелуешь, — призналась Блу. И это сразу же показалось ей неподходящим. Когда он ничего не ответил, она поспешно добавила: — Мы только встретились. И я… я… я очень юная.

На полпути она потеряла решительность рассказать об предсказании, но она не была уверенна, какая часть её решила, что будет хорошо сболтнуть такое. Очень юная. Она вздрогнула.

— Это кажется… — Адам подыскивал слова. — Очень разумным.

Точное прилагательное для Блу, которое Нив нашла в первую же неделю. И что не говори, а была она поистине здравомыслящей. Что было обиднее всего. Ей казалось, что она проделала столько работы, чтобы выглядеть как можно более эксцентрично, и все же, когда дошло до дела, она была разумна.

Они оба, Адам и Блу, оглянулись на звук шагов, приближающийся к ним. Это был Ронан, державший что-то в руках. Он осторожно опустился, скрестив ноги, рядом с Адамом, а затем тяжело вздохнул, как будто участвовал в этом разговоре, и тот утомил его. Блу была в равной части рада и разочарована, что его появление прервало их разговор о поцелуях.

— Хочешь подержать её?

Тогда Блу поняла: то, что держал Ронан, было живым. На краткий миг Блу была не способна ни к чему, кроме иронии: один из воронят действительно имеет ворона. Ронан расценил это, как «нет».

— Что ты делаешь? — спросила Блу, когда он начал отводить руки. — Я хочу.

Она не была абсолютно уверена в том, что она делала — ворон не был-то особо похож сам на себя — но это было дело принципа. Она снова осознала, что пытается произвести впечатление на Ронана только потому, что на того было просто невозможно произвести впечатление, но она успокаивала себя: по крайней мере, все, что она делала в погоне за его одобрением, это всего лишь держала в руках птенца. Ронан аккуратно опустил вороненка в её сомкнутые ладони. У Блу появилось ощущение, что птичка вовсе ничего не весит, а её кожа и перья на ощупь оказались влажными в тех местах, где она соприкасалась с руками Ронана. Вороненок запрокинул голову назад и вытаращился на Блу, а затем и на Адама, щелкнув клювом.

— Как её зовут? — спросила Блу. Держать её было пугающе и прекрасно; она была такой маленькой, хрупкая жизнь, её быстрый пульс отдавался на коже Блу.

— Чейнсо, — ответил Адам вяло.

Вороненок открыл свой клюв шире, крича больше, чем прежде.

— Она хочет вернуться к тебе, — сказала Блу, потому что это было очевидно. Ронан принял птицу и пригладил перья на её голове.

— Ты выглядишь, как супер злодей со своим любимцем, — заметил Адам.

Улыбка прорезала лицо Ронана, но он выглядел добрее, чем Блу когда-либо видела, как будто ворон в его руках был его сердцем, наконец-то открытым.

Они все услышали, как дверь на другой стороне комнаты открылась. Адам и Блу посмотрели друг на друга. Ронан опустил голову, совсем немного, как будто бы ожидал порыв ветра.

Никто ничего не сказал, когда Ноа заполнил брешь между Ронаном и Блу. Он выглядел точно таким же, каким его запомнила девушка, плечи сгорбленны, а руки так и ходят ходуном. Постоянное пятно на его лице давало ясно понять, где у него была разбита щека. Чем больше Блу смотрела на него, тем больше убеждалась, что она одновременно видела его мертвое тело и самого его живого. Это пятно помогало ее мозгу сопоставить эти факты.

Адам был первым, кто сказал что-то.

— Ноа, — произнёс он и поднял кулак.

После паузы Ноа ударил по нему. Потом он потёр шею сзади.

— Я чувствую себя лучше, — признался он, как будто он просто слегка приболел, а не был мертв.

Шмотки из коробки все еще были разложены между ними; он начал перебирать их. Он поднял нечто, напоминающие часть кости; должно быть это нечто когда-то было длиннее, но теперь всё, что осталось, походило на лист аканта[39] и, возможно, даже на рельефный свиток. Ноа поднес это к горлу, как талисман. Его глаза не смотрели ни на одного из двух парней, но его колено коснулось Блу.

— Я хочу, чтобы вы знали, — произнес Ноа, нажав на свой кадык, как будто пытаясь выжать слова из гортани: — Меня было… больше… когда я был жив.

Адам облизнул губы, подыскивая ответ. Блу подумала, что все же знала, что он имеет в виду. Фото криво улыбающегося Ноа на водительских правах, обнаруженных Гэнси, было сродни сходству фотокопии оригинального живописного портрета. Она не могла себе представить Ноа, которого она знала, за рулем того навороченного Мустанга.

— Тебя и теперь достаточно, — сказала Блу. — Я скучала по тебе.

С бледной улыбкой Ноа протянул руку и пригладил волосы Блу, точно так же, как делал раньше. Она едва ощутила его пальцы.

Ронан сказал:

— Эй, старик. Всё это время ты не давал мне лекций, потому что говорил мне ходить на свои занятия. Ты никогда не ходил на занятия.

— Но ты ходил, не так ли, Ноа? — перебила Блу, думая об эмблеме Аглионбая, которую они нашли с его телом. — Ты был учеником Аглионбая.

— Я и есть, — сказал Ноа.

— Был, — поправил Ронан. — Ты не ходишь на занятия.

— Как и ты, — ответил Ноа.

— Он тоже близок к «был», — прервал Адам.

— Ладно! — выкрикнула Блу, всплеснув руками в воздухе. Она начала чувствовать холод, как если бы Ноа вытягивал из неё энергию. Последнее, что она хотела бы сейчас, это быть полностью опустошённой, как тогда в церковном дворе. — Полиция сказала, что ты пропал семь лет назад. Это правда?

Ноа моргнул, глядя на неё, неопределённо и тревожно.

— Я не… я не могу…

Блу протянула руку.

— Возьми, — попросила она. — Когда я на предсказании моей мамы, и ей нужно сосредоточиться, она берёт меня за руку. Может быть, это поможет и тебе.

Колеблясь, Ноа протянул руку. Когда его ладонь встретилась с её, Блу почувствовала шок от холода его руки. Она была не просто холодной, а какой-то пустой, без пульса.

«Ноа, пожалуйста, не умирай по-настоящему».

У него вырвался вздох.

— Боже, — произнес он.

И его голос звучал по-другому. Теперь он был близок к тому Ноа, которого она знала, Ноа, который был одним из них. Блу знала, что она не единственная, кто заметил это, потому что Адам и Ронан обменялись пронзительными взглядами.

Она смотрела, как его грудь поднимается и опадает, его дыхание стало более ровным. Она не замечала, что до этого он вообще не дышал.

Ноа закрыл глаза. Он все еще держал свободно в другой руке кусочек кости, оперевшись ладонью на свои топсайдеры.

— Я могу припомнить свои оценки, даты, когда мне их ставили — семь лет назад.

Семь лет. Полиция была права. Они говорят с мальчиком, который мёртв семь лет.

— В тот же год Гэнси ужалили шершни, — заметил Адам мягко. — Ты будешь жить из-за Глендовера. Кто-то другой умирает на энергетической линии, когда не должен, так что ты будешь жить, когда не должен.

— Совпадение, — вставил Ронан, потому что это было не так.

Глаза Ноа были всё еще закрыты.

— Это было как-то связано с энергетической линией. С ней нужно было что-то сделать. Я не помню, что он говорил, требовалось.

— Пробудить её, — предположил Адам.

Ноа кивнул, а веки его по-прежнему были зажмурены. Блу по всей руке почувствовала холод и онемение.

— Ага, именно. Плевать. Это всегда было только его дело, и я следовал за ним, потому что нужно было чем-то заниматься. Я не знал, что он собирается…

— Гэнси говорил об этом ритуале, — сказал Адам Ронану. — Кто-то уже пытался его воплотить. С жертвоприношением в качестве фигурального способа коснуться энергетической линии. Ноа, тебя ведь принесли в жертву, не так ли? Кто-то убил тебя ради этого?

— Моё лицо, — произнес Ноа тихо и отвернулся, прижавшись щекой к плечу. — Я не могу вспомнить, когда я перестал быть живым.

Блу вздрогнула. Парни купались в позднем послеполуденном свете, и пол весь пропитался весной, но её саму до костей пронизывала зима.

— Но это не сработало, — сказал Ронан.

— Я почти пробудил Энергетический пузырь, — прошептал Ноа. — Мы были достаточно близко к этому. Это не было впустую. Но я рад, что он не понял этого. Он не знает. Он не знает, где это.

Блу бессознательно вздрогнула, это было результатом двух вещей: холодной руки Ноа в её и ужаса истории. Она задалась вопросом: было ли это тем, что чувствуют её мама, тёти и подруги матери во время сеанса или предсказания.

Держат ли они руки мёртвых людей?

Она думала, что смерть есть нечто более постоянное или, по крайней мере, нечто более очевидное, что человека уже нет в живых. Но Ноа, казалось, не мог быть ни тем, ни другим.

Ронан высказался:

— Так, хорош уже бегать по хренову кругу. Кто тебя убил, Ноа?

Блу почувствовала, как рука Ноа задрожала в её.

— Серьёзно, мужик. Скажи нам. Я не прошу намёков. Я спрашиваю, кто разбил твою голову.

Когда он это произнес, было что-то сердитое и праведное в его фразе, но это было сказано с гневом, который относился и к Ноа, что делало его в какой-то степени сообщником преступления.

В его голосе прозвучало самоуничижение, когда он ответил:

— Мы были друзьями.

Адам высказался, еще более зло, чем мгновение назад:

— Друг не стал бы тебя убивать.

— Ты не понимаешь, — прошептал Ноа.

Блу боялась, что он может исчезнуть. Это, как она поняла, было его тайной, которую он хранил в себе на протяжении семи лет, и все еще не был готов с нею расстаться.

— Он был расстроен. Он все потерял. Если бы он хорошенько подумал, не думаю, чтобы он… он не собирался… мы же были друзьями, как… вы опасаетесь Гэнси?

Парни ничего не ответили, да им и не нужно было. Чем бы Гэнси для них не был, это было пуленепробиваемым. Но опять Блу увидела, как стыд промелькнул на лице у Адама. Что бы ни произошло между ними двумя в видении Адама, это все еще его беспокоило.

— Давай же, Ноа. Имя. — Это был Ронан, резко запрокинув голову, точно в такой же манере, как и его вороненок. — Кто тебя убил?

Подняв голову, Ноа открыл глаза. Он отдернул свою руку из руки Блу и сложил её себе на колено. Воздух вокруг него похолодел. Вороненок сгорбился, прячась в колени Ронана, а тот поднял свою руку, прикрывая её, как бы защищая.

Ноа произнёс:

— Но вы уже знаете.

33

На дворе было уже совсем темно, когда Гэнси покинул дом своих родителей. Он был полон беспокойной, раздосадованной энергии, которая, казалось, всегда проникала в его сердце после того, как он навещал свой дом в эти дни. Надо было что-то делать со знанием того, что дом его родителей больше не был по-настоящему его домом, если вообще был, и что-то с осознанием того, что они не менялись, в то время как он уже не был прежним.

Гэнси опустил стекло и вытянул наружу свою руку, когда подъехал. Радио вновь перестало играть, и снова была слышна только музыка двигателя; Камаро звучал громче после наступления темноты.

Разговор с Пинтером гложил Гэнси. Взяточничество. Так вот к чему они пришли. Он подумал, что чувство, которое он испытывал, было стыдом. Неважно как сильно он старался, он продолжал становиться Гэнси.

Но как еще ему удержать Ронана в Аглионбае и в Монмауте? Он подошел вплотную к тезисам своего будущего разговора с Ронаном, и все они звучали похожими на то, что Ронан не захотел бы слушать. Неужели ему было так тяжело ходить на занятия? Неужели может быть так трудно, пережить еще один учебный год?

У него было еще полчаса езды, прежде чем он доберется до Генриетты. Гэнси застрял на красном свете светофора, регулирующем невидимое автомобильное движение, в крошечном городке, состоящем из одних освещенных бензоколонок.

Всё, что Ронан должен делать, это ходить на занятия, записывать лекции, получить аттестат. И тогда он бы был свободен, и он бы получил деньги от Деклана, и делал всё, что ему заблагорассудится.

Гэнси проверил свой телефон. Сигнала нет. Он хотел поговорить с Адамом.

Через открытое окно в автомобиль, салон которого был наполнен душистыми листьями и водой, чем-то грядущим и тайным, проник легкий ветерок. Больше чем что-либо, Гэнси хотел провести больше времени в Энергетическом пузыре, но в ближайшую неделю много времени отнимут занятия (и речи не могло быть о том, чтобы слинять хотя бы с одного из них, после разговора с Пинтером), а после учебы ему еще силком заставлять делать Ронана домашку. Перед Гэнси открывался целый мир, да и Ноа нуждался в нем, и, казалось, появилась еще одна возможность разыскать Глендовера, но вместо того, чтобы «брать быка за рога», Гэнси должен был быть нянькой. Чёртов Ронан.

Загорелся зеленый. Гэнси вдавил педаль газа так сильно, что шины завизжали, и из-под них пошел дым. Свинья сорвалась с места. Чёртов Ронан. Гэнси с силой переключал передачи, быстрее, быстрее, быстрее. Звук работы двигателя заглушил стук его сердца. Чертов Ронан. Стрелка на спидометре подобралась к опасной красной области.

Гэнси стукнул по ограничителю скорости. Машина была способна выжать из себя куда больше. Двигатель работал нормально в этом прохладном воздухе, и он быстр и прост, а Гэнси ужасно хотелось поглядеть, куда его приведет переключение скоростей на остальные передачи.

Он остановился, хватая ртом воздух.

Если бы не Ронан, он бы продолжал мчаться с огромной скоростью. Дело в том, что у Ронана не было никаких ограничений, страхов, границ. Если бы Гэнси был Ронаном, он бы вдавил педаль газа в пол и держал её в таком положении, пока дорога или полицейский, или дерево не остановили бы его. Он бы забил на занятия, чтобы завтра отправиться в лес. Он бы сказал Ронану, что, исключат того или нет, это его, Ронана, проблемы, а что до самого Гэнси, так ему на это плевать.

Гэнси не знал, как быть таким человеком.

Камаро под ним резко дернулся. Гэнси отпустил педаль и уставился на плохо освещенные датчики, но ничего не разглядел. Мгновение спустя машина опять дернулась, и Гэнси понял, что «накатался».

Он всего-то и успел найти достаточно ровное место, когда двигатель заглох, точно так же, как на день Святого Марка. Пока машина катилась под горку по заброшенной дороге, он попытался завести ключом машину, но ничего не вышло.

Гэнси позволил себе сомнительное удовольствие выругаться, сказав самое страшное проклятие из всех ему известных, а затем выбрался из машины и открыл капот. Адам научил его основам: замена свечей, слив масла. Если бы под капотом болтался бы свободно ремень или вновь оборванный конец шланга, торчащий из недр автомобиля, он, возможно, смог бы все это починить. Однако сам двигатель был для него загадкой.

Он вынул телефона из заднего кармана и обнаружил, что тот едва улавливал сигнал. Достаточный для того, чтобы подразнить его, но не достаточный, чтобы Гэнси мог сделать звонок. Он несколько раз обошел автомобиль, держа телефон над головой, на манер Статуи Свободы. Ничего.

Гэнси почти с горечью припомнил, как отец предложил забрать внедорожник.

Он толком не знал, на каком находился расстоянии от освещенной АЗС, но у него было такое чувство, что та располагалась где-то на окраине Генриетты. Если он сейчас пойдет прямиком к городу, то телефон сможет уловить сигнал еще до того, как он достигнет бензоколонки. А может, ему просто стоит остаться. Порой, когда Свинья вставала, она потом начинала вновь работать, когда двигатель слегка остывал.

Но он был слишком взволнован, чтобы сидеть на месте.

Он едва успел закончить запирать машину, как позади Камаро появился свет от фар, который ослепил его. Отвернувшись, Гэнси услышал, как хлопнула дверца автомобиля, раздались шаги, хрустящие гравием по шоссе.

Мгновение он не мог признать фигуру, представшую перед ним, гомункул[40] вместо человека. А затем Гэнси узнал его.

— Мистер Велк? — произнес он.

Баррингтон Велк был одет в темный пиджак и кроссовки, и было что-то странное и напряженное в крупных чертах его лица. Складывалось такое ощущение, будто он хотел задать какой-то вопрос, но не мог подобрать слов.

Он не спросил «неприятности с машиной?» или «мистер Гэнси?» или еще чего-нибудь в таком же духе, что, по мнению Гэнси, он мог бы сказать.

Вместо этого он облизнул губы и сказал:

— Я хочу твою книгу. Да и сотовый тебе бы лучше отдать мне.

Гэнси сначала подумал, должно быть, он ослышался, потому переспросил:

— Прошу прощения?

Велк достал из кармана своего темного пиджака маленький невероятно настоящий на вид пистолет.

— Книгу, которую приносил в класс. И свой сотовый. Живо.

Было так трудно переварить наличие пистолета. Было так сложно уйти от мысли, что Баррингтон Велк был тем, от кого бросало в дрожь, над чем он не раз посмеялся вместе с Ронаном и Адамом, к мысли, что Баррингтон Велк держит пистолет и направляет его прямо на Гэнси.

— Ладно. — Гэнси моргнул. — Сейчас отдам.

Похоже, что сказать-то больше и нечего. Он предпочитал свою жизнь почти всему своему имуществу, за исключением, возможно, Камаро, а Велк и не просит об этом. Гэнси протянул свой сотовый Велку.

— Журнал в машине, — объяснил он.

— Забирай его. — Велк ткнул пистолетом Гэнси в лицо.

Гэнси отпер Камаро.

Последний раз, когда он видел Велка, он участвовал в викторине по склонению латинских глаголов.

— Даже не думай о том, чтобы попытаться смыться, — предупредил Велк.

Гэнси даже в голову не пришло, что если бы Камаро работал как надо, то попытаться спастись на машине, было бы неплохим вариантом.

— Я также хочу знать, где ты побывал на этой неделе, — сказал Велк.

— Прошу прощения? — вежливо переспросил Гэнси.

Он уже рылся на заднем сидении в поисках своего журнала, и голос Велка утонул в шелесте бумаг.

— Не провоцируй на меня, — огрызнулся Велк. — В школу позвонила полиция. Поверить не могу. По прошествии семи лет. Теперь возникнет миллион вопросов. И им понадобится всего две секунды, чтобы ответить на многие из них лишь одним моим именем. А все из-за тебя. Семь лет, и я думал, я был… я облажался. А это ты меня подставил.

Когда Гэнси вынырнул из салона Камаро с журналом в руках, он понял, о чем толкует Велк — о Ноа. Этот человек, стоявший перед ним, убил Ноа.

Гэнси начал ощущать нечто где-то в районе желудка. Однако это ощущение все еще не было похоже на страх. Это было нечто, сродни натяжению, как веревочный мост, который мог едва выдержать свой вес. Тут же возникло подозрение, что ничего в жизни Гэнси не было никогда реальным, за исключением вот этого самого момента.

— Мистер Велк…

— Рассказывай, где пропадал.

— Высоко в горах, недалеко от Низин, — сказал Гэнси отстранено.

Это было правдой, да и в любом случае было неважно, солгал он или нет, он записал GPS- координаты в свою тетрадь, которую сейчас собирается отдать.

— Чего нашел? Разыскал Глендовера?

Гэнси вздрогнул, и эта реакция удивила его. Каким-то образом он убедил себя, что дело было совершенно в чем-то другом, более логичном, и то, что прозвучало имя Глендовера, шокировало его.

— Нет, — ответил Гэнси. — Мы нашли резной орнамент в земле.

Велк протянул руку, чтобы взять журнал. Гэнси сглотнул.

Он спросил:

— Велк, сэр, вы уверены, что это единственный выход?

Раздался тихий щелчок, который ни с чем не перепутаешь. Это был звук, который можно было легко узнать после продолжительных просмотров приключенческих фильмов и видео игр. Хотя Гэнси его прежде и не слышал вот так, вживую, он знал наверняка, что таким образом пистолет снимают с предохранителя.

Велк приставил дуло пистолета Гэнси ко лбу.

— Нет, — ответил Велк. — Есть и другой путь.

Гэнси испытал то же самое чувство невозмутимости, которое у него возникло в Монмауте, глядя на осу. Он сразу увидел реальность того, что происходит: пистолет, прижатый к коже его лба, такой пронзительно холодный, а также возможность того, что только произойдет: палец Велка тянет курок назад, пуля врывается в его череп, смерть, вместо нахождения способа возвращения обратно в Генриетту.

Журнал оттягивал его руки. Он ему не нужен. Он и без него все знал.

Но этот журнал был им. Он давал всё, что он наработал за все эти годы.

«Я заведу себе новый журнал».

— Если бы вы просто спросили, — сказал Гэнси, — я бы рассказал Вам всё, что есть в нем. Я бы с радостью это сделал. Это никакая ни тайна.

Пистолет дрожал у лба Гэнси. Велк произнес:

— Не могу поверить, что ты хоть что-то говоришь, когда я приставил к твоей голове пистолет. Не верится, что ты бы снизошел до этого.

— Именно так, — возразил Гэнси, — Вы бы поняли, что я говорю правду.

Он позволил Велку забрать у него журнал.

— Ты мне отвратителен, — сказал Велк, прижимая книгу к груди. — Ты считаешь себя не непобедимым. Знаешь, что я тоже себя таким считал.

Когда Велк это произнес, Гэнси понял, что учитель латыни собирается его убить. И дело было даже не в том, сколько в нем было ненависти, а в том, какой горечью он наполнил эти слова, держа пистолет и не нажимая на курок.

Лицо Велка напряглось.

На мгновение время исчезло: осталось только пространство между ними, когда один вздох сменяет другой.

Семь месяцев назад Ронан научил Гэнси, как наносить хук[41].

«Бей всем телом, а не просто кулаком».

«Гляди, куда наносишь удар».

«Локоть на девяносто градусов».

«Не думай о том, насколько будет больно».

«Гэнси. Я же говорил тебе: не думай о том, насколько это может быть больно».

Он резко развернулся.

Гэнси забыл почти всё, что говорил ему Ронан, но он помнил, что нужно смотреть, и было только это и удача, которая выбила пистолет на дорожный гравий.

Велк издал бессвязный выкрик.

Они оба нырнули за оружием. Гэнси, запнувшись одной ногой, слепо пнул в направлении пистолета. Он услышал, как его нога встретилась с чем-то. Сначала с рукой Велка, а затем с чем-то более солидным. Пистолет полетел в направлении заднего колеса машины, и Гэнси рванул к дальней стороне Камаро. Свет фар машины Велка не достигал её. Его единственной мыслью было найти укрытие, оставаясь в темноте.

С другой стороны машины была тишина. Изо всех сил пытаясь контролировать своё тяжёлое дыхание, Гэнси прислонился щекой к тёплому металлу Свиньи. Его большой палец пульсировал в том месте, где он встретился с пистолетом.

«Не дыши».

На дороге Велк ругался снова, снова и снова. Гравий захрустел, когда он присел рядом с машиной. Он не мог найти пистолет. Он выругался опять.

Вдалеке зажужжал двигатель. Другая машина, возможно, едет в этом направлении. Спаситель или, по крайней мере, свидетель.

На мгновение Велк был абсолютно тих, а потом внезапно бросился бежать, его шаги затихали по мере его приближения к машине.

Наклонив голову, Гэнси заглянул под Свинью, которая потрескивала, остывая. Он увидел тонкий силуэт пистолета между задними шинами, освещённый фарами Велка.

Гэнси не мог понять: Велк отступает или пошёл за фонариком. Он вернулся в темноту. Затем ждал, пульс стучал в ушах, трава царапала его щёку.

Машина Велка сорвалась с места и с ревом помчалась по направлению к Генриетте.

Сразу следом пронеслась другая машина. Как ни в чем не бывало.

Гэнси довольно долго пролежал в траве канавы, вслушиваясь в гудение насекомых, прячущихся в деревьях вокруг него, и в дыхание Свиньи, которое издавал затихающий двигатель. Его палец уже не на шутку разболелся в том месте, которым он попал по пистолету. На самом деле он легко отделался. Но всё же. Было больно.

И его журнал. Он чувствовал досаду: у него силой отобрали хронику его неистовых желаний.

После того, как машина Велка не вернулась, Гэнси поднялся на ноги и перебрался на другую сторону Камаро. Он опустился на колени и полез под машину, настолько далеко, насколько это возможно, чтобы подцепить здоровым пальцем пистолет. Осторожно, он переключил предохранитель. Он будто слышал голос Блу, когда они нашли тело Ноа: отпечатки пальцев!

Гэнси двигался, словно во сне, открыл дверцу машины и бросил пистолет на пассажирское сидение. Было такое чувство, что это другая ночь, другая машина, другой человек покидает дом своих родителей.

Он закрыл глаза и повернул ключ.

Свинья кашляла и отхаркивалась, но затем двигатель завелся.

Он открыл глаза. Ничего не напоминало о том, что ночь была всё той же.

Он включил фары, а после вывернул обратно на дорогу. Давя педаль газа, он проверил двигатель. Тот исправно работал, не заикаясь.

Вжав в пол педаль газа, он бросился по направлению к Генриетте. Велк убил Ноа, и он понимал, что его прикрытие было уничтожено. Куда бы он теперь ни отправился, ему было нечего терять.

34

Блу никогда не была большой фанаткой чердака, даже до того, как Нив переехала туда. Многочисленные наклонные балки крыши обеспечивают десятки возможностей удариться головой о покатый потолок. Необработанные деревянные половицы и области, залатанные колючей фанерой, были недружелюбны к босым ногам. Лето превратило чердак в ад. Кроме того, там не было вообще ничего, за исключением пыли и ос. Мора была несгибаемым не коллекционером, так что всё ненужное навязывали соседям или отдавали на благотворительность. На самом деле, не было никакой причины посещать чердак.

До сих пор.

Поскольку стало поздно, Блу оставила Ронана, Адама и Ноа. Нужно было обсудить: можно ли связать их учителя латыни со смертью Ноа, если полиция еще не установила связь. Адам позвонил через пять минут после того, как она возвратилась домой, и сказал, что Ноа исчез спустя буквально мгновение после её ухода.

Так это правда. Она действительно тот самый столик, который все хотят в Старбаксе.

— Я думаю, у нас есть час, — сказала Кайла, когда Блу открыла дверь чердака. — Они должны вернуться около одиннадцати. Позволь мне войти первой. На случай…

Блу приподняла бровь.

— Как ты думаешь, что она здесь хранит?

— Откуда мне знать.

— Хорьков?

— Не будь смешной.

— Волшебников?

Кайла успокоила Блу и начала подниматься по лестнице. Свет единственной лампочки, которая освещала чердак, не доставал до начала лестницы.

— Более вероятно. Ох, какой запах.

— Это точно хорьки.

С того места наверху лестницы, где она находилась, Кайла бросила такой взгляд на Блу, что та засомневалась, было ли еще на свете что-либо таким опасным, чем то, что они, вероятно, могли обнаружить на чердаке. Однако Кайла была права. Воздух, который медленно двигался вокруг, был довольно вонючим; Блу всё никак не могла распознать это зловоние, которое как бы намекало на вполне обыденные вещи, такие как гниющий лук или потные ноги.

— Пахнет серой, — сказала Блу. — Или покойником.

Вспоминая об ужасном голосе, который исходил изо рта Нив, Блу подумала, что ничему бы не удивилась.

— Пахнет асафетидой[42], — угрюмо поправила Кайла.

— Что это?

— Или это нечто вкусное, добавляемое в карри, или это нечто часто используемое при колдовстве.

Блу старалась дышать через рот. Трудно было представить, что нечто, столь дурно пахнущее, напоминая скорее источающие зловоние ноги покойника, чем нечто вкусное.

— Думаешь, что конкретно?

Кайла добралась до верхней площадки лестницы.

— Не карри, — прокомментировала она.

Теперь Блу стояла наверху и могла увидеть, как Нив преобразила чердак в нечто совершенно иное, чем она помнила. Матрац и коврики лежали на полу. По всей комнате стояли незажжённые свечи разной высоты, тёмные шары и стаканы с водой. На полу, между некоторыми предметами были нарисованы яркие линии. Около ног Блу лежала тарелка с полу сожжённым стеблем, посыпанным пеплом. Возле мансардного окна стояли два высоких зеркала на ножках, отражающие друг друга до бесконечности.

И ещё здесь было холодно. На чердаке не должно быть холодно после целого дня жары.

— Ничего не трогай, — наставляла Кайла.

Что Блу нашла ироничным, учитывая то, зачем они сюда пришли.

Блу ничего не трогала, но прошла дальше в комнату, всматриваясь в маленькую статуэтку женщины с глазами на животе. Вся комната вызывала у Блу мурашки.

— Должно быть, она делала много карри.

Лестница скрипнула позади них, и обе, Кайла и Блу, подпрыгнули.

— Могу я подняться? — поинтересовалась Персефона.

Это был неуместный вопрос, так как она уже «Поднялась». Она стояла наверху лестницы, одетая в кружевное платье, которое Блу соорудила для неё. Её волосы были туго связанны, это было знаком того, что она не боится запачкать руки.

— Персефона, — прогремела Кайла. Она вышла из шока и теперь была просто зла. — Тебе следует подавать какой-нибудь знак, когда входишь в комнаты.

— Я позволила лестнице скрипнуть, — Персефона показала на половицу. — Мора сказала, что вернётся к полуночи, так что закончите к этому времени.

— Она знает? — Блу и Кайла сказали в унисон.

Персефона наклонилась, чтобы рассмотреть чёрную, кожаную маску с длинным остроконечным клювом.

— Вы же не думаете, что она поверила в ваше кино-прикрытие?

Кайла с Блу переглянулись. Блу поразмыслила над тем, что это значит: Мора хотела знать больше о Нив, нежели они уже знали.

Блу поинтересовалась:

— Прежде, чем мы начнем, не собираешься ли ты объяснить, почему, как сказала Нив, она была здесь, в Генриетте?

Кайла двигалась по комнате, потирая руки, как будто она либо согревала их, либо раздумывала, с чего бы начать обыск.

— Это довольно просто. Твоя мать позвала её сюда, чтобы разыскать твоего отца.

— Ну, — поправила Персефона, — это не совсем правда. Мора говорила, что Нив первая обратилась к ней. Нив сказала, что, возможно, у неё получится разыскать его.

— Внезапно накатила грусть до посинения[43]? — спросила Кайла.

— Я бы предпочла, чтобы ты не использовала это выражение, — попросила Блу.

— Внезапно появилась грусть из ниоткуда? — повторила Кайла. Она подняла свечу. — Это кажется странным.

Блу скрестила руки на груди.

— До сих пор не хватает многих деталей.

Кайла постучала свечой, которую держала в левой руке, об свою правую руку.

— Если по существу, то твой отец объявился восемнадцать лет назад, пал к ногам Моры, сделал из неё абсолютно бесполезную подругу в течение года, а потом исчез после твоего рождения. Он был скрытен и мил, и, я полагаю, он остался хламом трейлерного парка в полицейском досье.

— Кайла! — предупредила Персефона.

— Это меня не заботит, — ответила Блу. Как её мог заботить какой-то там незнакомец из прошлого? — Я просто хочу знать факты.

Персефона покачала головой.

— Тебе обязательно быть такой здравомыслящей?

Блу пожала плечами. Она спросила Кайлу:

— Что тебе свеча говорит?

Держа свечу на расстоянии от своего тела, Кайла прищурилась.

— Только то, что её использовали для магического заклинания. Поиска объектов, которых я и ожидала.

Пока Кайла рылась в море вещей, Блу думала о том, что только что узнала о своем отце, и обнаружила, что все еще сохраняла беспричинную нежность к нему. Ей также понравилось, что он был симпатичным. Она сказала:

— Я слышала, как мама говорила Нив, что поиск походит на наблюдение за ним он-лайн.

— Звучит правдиво, — заметила Кайла. — Это было простое любопытство. Не то что бы она тосковала по нему.

— О, вот как, — пробормотала Персефона. — Мне ничего об этом не известно.

Это заставило Блу навострить уши.

— Погодите, вы думаете, что мама все еще влюблена в… у него есть имя?

— Кутенок, — ответила Кайла, а Персефона хихикнула, явно ссылаясь на воспоминания Моры, такой нечувствительной в любви.

— Я отказываюсь верить, что мама звала какого-то мужчину кутенком, — сказала Блу.

— Ой, да еще как называла. А еще любовником. — Кайла подняла пустую чашу. На дне была корка, будто когда-то там была жидкость какой-то консистенции. Как пудинг. Или кровь. — И тыковкой.

— Вы приукрашиваете.

Блу было стыдно за маму.

Персефона немного покраснела от попыток сдержать смех, мотая головой. Длинные пряди волос вылезли из узла, как будто она вышла из торнадо.

— Боюсь, что нет.

— Почему бы вы называли кого-нибудь…

Повернувшись к Блу с чрезвычайно изогнутыми бровями, Кайла перебила:

— Включи воображение.

И Персефона взорвалась неудержимым смехом.

Блу скрестила руки.

— Ой, правда.

Ее серьезность служила только, чтобы растворился всякий самоконтроль, который еще оставался у этих двух женщин. Неудержимо смеясь, они начали обмениваться другими уменьшительными именами, которые, видимо, Мора выдумывала восемнадцать лет тому назад.

— Дамы, — серьезно сказала Блу. — У нас только сорок пять минут. Кайла, дотронься до них.

Она указала на зеркала. Из всех странных вещей в комнате она нашла их самыми жуткими, и это выглядело хорошей причиной попытаться с ними.

Глотая смех, Кайла ступила к зеркалам. Было что-то обескураживающее в абсолютной непрактичности двух отражающих поверхностях, направленных друг на друга.

— Не становись между ними, — предупредила Персефона.

— Я не идиотка, — парировала Кайла.

Блу поинтересовалась:

— Почему не становиться между ними?

— Кто знает, что она с ними делает. Я не хочу свою душу, загнанную в бутылку в другом измерении или еще чего-нибудь.

Кайла осторожно схватила край ближнего зеркала, чтобы не попасть в отражение второго. Хмурясь, она шарила рукой напротив Блу. Блу любезно подошла и позволила Кайле сжать ее пальцы на своем плече.

Прошла секунда, тишину нарушали только насекомые по ту сторону окна.

— Наша маленькая Нив довольно честолюбива, — наконец, заворчала Кайла, крепче сжимая пальцы на плече Блу и на краю зеркала. — Видимо, ее уровень известности для нее недостаточен. Телевизионные программы — для чайников.

— Не будь язвой, Кайла, — попросила Персефона. — Скажи, что ты видишь.

— Я вижу ее там, в черной маске, стоящую между этими зеркалами. Меня должно быть ей видно, в какую бы сторону она не повернулась, потому что у нее четыре зеркала. Два других побольше стоят за этими. Я могу видеть ее в каждом, и во всех она в маске, причем в каждом разная. В одном она худее. В другом она в черном. Ее кожа выглядит неправильно в следующем. Я не уверена, что они… Они могут быть возможностями. — Кайла остановилась. Блу ощутила небольшой холод от мысли о четырех различных Нив. — Принеси мне маску. Нет, не ты, Блу, стой здесь. Персефона?..

Персефона осторожно извлекла маску. Снова возникла пауза, так как Кайла рассматривала объект, ее суставы сжались до побеления.

— Она была разочарована, когда купила их, — продолжила Кайла. — Она получила плохой отзыв, думаю, из одной из книг? Или из одного из своих шоу? Нет. Она видела цифры для одного или другого, и они расстраивали. Я определенно вижу цифры, и это то, что она представляет, когда она покупает их. Она сравнивала себя с Лейлой Полотски.

— Кто это? — спросила Блу.

— Экстрасенс, более знаменитый, чем Нив, — ответила Кайла.

— Не знала, что такое возможно, — откликнулась Блу. Телешоу и четыре книги казались большей популярностью, на какую любой другой экстрасенс мог только надеяться в мире скептиков.

— О, очень даже возможно, — сказала Кайла. — Спроси Персефону.

— Я об этом не знаю, — ответила Персефона. Блу не была уверена, относительно чего она это сказала: о популярности или о том, чтобы ее спросили.

Кайла подула перед собой.

— Как бы там ни было, наша женщина Нив желает путешествовать по миру и получить уважение. И эта маска помогает ей визуализировать это.

— Какое отношение это имеет к ее пребыванию здесь? — интересовалась Блу.

— Пока не знаю. Нужен объект получше. — Кайла отпустила зеркало и возвратила маску на крючок на стене.

Они обшарили комнату. Блу нашла кисточку, сделанную из трех палочек, связанных вместе красной лентой, и красную маску, соответствующую черной. Возле окна она обнаружила источник отвратительного запаха — маленький тканевый мешок с чем-то, вшитым в него.

Она отдала мешок Кайле, которая подержала его мгновение, а потом освобождено сказала:

— Это асафетида. Просто заклинание защиты. Она была обеспокоена сном и сделала его.

Присев, Персефона провела руками над одной чашей. То, как она держала ладонь и едва двигала пальцами, напомнило Блу о Гэнси, держащем руку над мелким водоемом в Энергетическом пузыре. Персефона сказала:

— Там есть довольно большая неуверенность, правда? Я чувствую так. Возможно, это довольно просто, будто она действительно приехала помочь Море, но Генриетта немного свела ее с ума.

— Из-за дороги мертвых? — спросила Блу. — Я подловила ее смотрящей в будущее в середине ночи, и она говорила, что из-за дороги мертвых экстрасенсом здесь быть легче.

Кайла ухмыльнулась и повернулась, чтобы порыться в вещах рядом с кроватью.

— Легче и тяжелее, — произнесла Персефона. — Здесь есть энергия, так что это как будто держать тебя в комнате все время. Но это похоже на твоих мальчиков. Довольно громко.

«Моих мальчиков!» подумала Блу сначала гневно, затем лестно, а потом снова гневно.

Персефона поинтересовалась:

— Кайла, что ты обнаружила?

Кайла ответила, стоя к ним спиной:

— Одиннадцать месяцев назад мужчина позвонил по телефону Нив и спросил, могла бы она поехать с ним в Генриетту, Вирджиния, все расходы по поездке он покрыл бы. Пока она была бы там, она, как предполагалось, имела бы в своем распоряжении, чтобы определить энергетическую линию и «место силы», которые, он знал, были близко, но все же не обнаружены. Она ответила ему, что была не заинтересована, но решила дальше поразмышлять над возможностью заняться этим самостоятельно. Она предположила, что Мора могла бы позволить ей остаться в городе, если бы она предложила ей помощь в обнаружении ее старого дружка.

Персефона и Блу были сильно удивлены.

— Потрясающе! — выдохнула Блу.

Кайла обернулась. Она держала в руках маленьких блокнот, которым махала перед ними.

— Это ежедневник Нив.

— О, технология, — вздохнула Персефона. — Я думала, что слышала автомобиль. Сейчас вернусь.

Пока Персефона спускалась по лестнице так же тихо, как она поднялась к ним, Блу украдкой подошла к Кайле и положила подбородок ей на плечо, и она поймала на себе быстрый взгляд.

— Где она про все это говорит?

Кайла пролистала рукописный текст Нив и показала ей страницы обычных примечаний о времени назначения, сроках публикаций и дат обедов. Затем она вернулась к тому месту, где упоминалось про звонок генриеттовского мужчины. Всё это было, как и сказала Кайла, одним примечательным исключением. Нив так же записала имя мужчины и номер его телефона.

Каждый мускул в теле Блу вдруг ослабел.

Потому что имя мужчины, звонившего Нив все те месяцы назад было довольно специфичным, и Блу к сегодняшнему моменту оно было довольно хорошо известно: Баррингтон Велк.

Позади них снова скрипнула единственная ступенька. Персефона произнесла что-то похожее на: «Хмм».

— Это было немного зловеще, — сказала Кайла, поворачиваясь.

Персефона сцепила руки перед собой.

— У меня две дурные новости. — Она повернулась к Блу. — Во-первых, твои воронята здесь, и один из них, кажется, сломал палец об пистолет.

Позади Персефоны раздался еще один скрип ступеньки, потому как еще один человек поднялся по лестнице, Блу и Кайла вздрогнули, а рядом с Персефоной возникла Нив, взгляд ее вечный и непоколебимый.

— Во-вторых, — добавила Персефона, — Нив и Мора вернулись домой раньше.

35

Кухня была почти переполнена. Кухня никогда и не была большим помещением, и к моменту, когда тут оказались три парня, четыре женщины и одна Блу, создалось ощущение, что пола было недостаточно. Адам был вежлив, помогая Персефоне сделать всем в комнате чай, хотя ему приходилось спрашивать: «Где чашки? А теперь, где ложки? Что насчет сахара?» Ронан более чем восполнял спокойствие Адама — он своими безостановочными расхаживаниями занимал место в комнате, достаточное для трех человек. Орла спустилась поболтать, но так восхищенно уставилась на Ронана, что Кайла вопила, чтобы она ушла и освободила больше места.

Нив и Гэнси сидели за столом для завтрака. Адам и Ронан выглядели так, какими Блу видела их в последний раз, но глаза Гэнси были другими. Она провела слишком долгую минуту, пытаясь выяснить, что же было другим: она решила, что это было сочетание более ярких глаз и более подтянутой кожи вокруг них.

Его рука растянулась через стол перед ним. Его большой палец был зафиксирован.

— Кто-нибудь может снять этот больничный браслет? — спросил он. Было что-то галантное и беспокойное в том, как пренебрежительно он спросил. — Я чувствую себя словно инвалид. Пожалуйста.

Вручая ему ножницы, Персефона заметила:

— Блу, я действительно говорила тебе правду о положении большого пальца над кулаком, если ты собираешься кого-то ударить.

— Ты не просила меня сказать это ему, — возразила Блу.

— Хорошо, — сказала Мора с порога, потирая лоб пальцами. — Есть несколько вещей, которые здесь происходит, это очевидно. Кто-то только что пытался убить тебя. — Это было сказано Гэнси. — Вы оба говорите мне, что ваш друг был убит человеком, который только что пытался убить Гэнси. — Обратилась она к Ронану и Адаму. — Вы трое утверждаете, что Нив разговаривала по телефону с человеком, который убил вашего друга и сейчас пытался убить Гэнси. — Она посмотрела на Блу, Персефону и Кайлу. — И ты говоришь мне, что не имела никакого отношения к нему, начиная с того телефонного звонка.

Последняя фраза относилась к Нив. Хоть Мора и говорила с каждым из них, все они продолжали смотреть на Нив.

— А ты позволяешь им копаться в моих вещах, — добавила Нив.

Блу ожидала, что ее мать будет выглядеть пристыженно, но вместо этого Мора, казалось, стала выше ростом.

— И, видимо, с серьезными основаниями.

— Не могу поверить, что ты не сказала мне правду. Если ты хотела поиграться рядом с дорогой мертвых, почему ты просто не спросила у меня? Откуда ты знала, что я скажу «нет»? Вместо этого, ты претворялась, что посвятила себя…

Она замолчала и посмотрела на Блу.

Блу закончила:

— Поиску Тыковки.

— О Боже, — вздохнула Мора. — Кайла, это твоя ошибка, не так ли?

— Нет, — сказала Блу. Она должна была сильно постараться притвориться, что парни не смотрят на нее, чтобы произнести это. — Думаю, я тоже могу здесь сойти с ума. Почему ты просто не рассказала мне, что ты на самом деле не знала моего отца и что ты родила меня без брака? Почему это такой большой секрет?

— Я никогда не говорила, что на самом деле не знала его, — ответила Мора пустым голосом. Выражение ее лица не нравилось Блу, оно было немного слишком эмоциональным.

Вместо этого Блу взглянула на Персефону.

— Откуда ты знала, что я не была бы счастлива с правдой? Мне плевать, что мой отец — авантюрист, называемый Тыковкой. Сейчас это ничего не изменит.

— Тыковка — это ведь его ненастоящее имя, правда? — тихо спросил Гэнси у Адама.

Голос Нив, мягкий, как всегда, прорезал кухню.

— Думаю, все было излишне упрощено. Я проводила время в поисках отца Блу. Просто это не все, на что я искала.

Кайла заявила с гневом:

— Тогда зачем вся эта секретность в поведении?

Нив очень демонстративно смотрела на зафиксированный большой палец Гэнси.

— Это исследование ведет за собой опасность. Конечно, вы все чувствуете притяжение тайны, или вы поделились всем, что знали, с Блу.

— Блу — не экстрасенс, — решительно вступила Мора. — Большинство из того, что мы не передали, было вещами, которые имеют значение только в случае гадания или взгляда в будущее на дороге мертвых.

— Вы тоже мне не говорили, — сказал Гэнси. Он глядел на свой палец, сведя брови. Внезапно Блу поняла, что было в нем другого: на нем была пара очков в проволочной оправе. Они были тонкими, смягченными стеклами, которые обычно не замечаешь, пока на них не укажут. Они заставляли его выглядеть старше и серьезнее, или, может, это было лишь нынешнее выражение его лица. Хотя она никогда бы ему не сказала, что предпочитала этого Гэнси другому, мечущемуся, непринужденно красивому. Он продолжал: — На предсказании, когда я спросил про энергетическую линию, вы утаили эту информацию от меня.

Теперь Мора будто слегка отчитывалась:

— Откуда я знала, что вы собираетесь делать с ней? Так, где сейчас этот мужчина? Баррингтон? Это его настоящее имя?

— Баррингтон Велк, — Адам и Ронан подтвердили в унисон. Они обменялись косыми взглядами.

— В больнице полицейские сказали, что его ищут. Полиция Генриетты и полиция штата, — сказал Гэнси. — Но они сказали, что дома его не было, и выглядело это так, будто он собрал вещи.

— Я верю, что он, как говориться, в бегах, — высказался Ронан.

— Думаешь, он все еще интересуется тобой? — спросила Мора.

Гэнси покачал головой.

— Я не знаю, заботил ли я его вообще. Не думаю, что у него был план. Он хотел журнал. Он хочет Глендовера.

— Но он не знает, где Глендовер?

— Никто не знает, — ответил Гэнси. — У меня есть коллега… — Ронан хихикнул, когда Гэнси использовал слово «коллега», но Гэнси настаивал. — …в Великобритании, который говорил мне о ритуале, который Велк использовал на Ноа. Возможно, он попытается повторить его в другом месте. Таком как Энергетический пузырь.

— Думаю, нам надо его пробудить, — сказала Нив.

Снова все уставились на нее. Она казалась невозмутимой, море спокойствия, руки согнуты перед ней.

— Извини? — потребовала Кайла. — Я вполне уверена, как услышала, что это предложение включало в себя мертвое тело.

Нив подняла голову.

— Не обязательно. Жертва — это не всегда смерть.

Гэнси сомневался.

— Даже если принять, что это правда, Энергетический пузырь своего рода странное место. Что было бы с остальной энергетической линией, если бы мы его пробудили?

— Я не уверена. Могу сказать прямо сейчас, что он будет пробужден, — заметила Нив. — Мне даже не нужна моя чаша будущего, чтобы увидеть это. — Она повернулась к Персефоне. — Ты не согласна?

Персефона держала кружку напротив лица, пряча рот.

— Нет, это то, что я ясно вижу. Кто-то пробудит его в течение следующих нескольких дней.

— И я не думаю, что ты хочешь, чтобы это был мистер Велк, — продолжила Нив. — Кого бы ни пробудила дорога мертвых, ему будет благоволить дорога мертвых. И тому, кто жертвует, и тому, кого приносят в жертву.

— Благоволить так, как благоволит Ноа? — перебила Блу. — Он не выглядит очень счастливым.

— Из того, что я здесь услышала, он жил физической жизнью в квартире с тремя парнями, — отметила Нив. — Это кажется куда предпочтительнее традиционного существования духов. Я бы считала это благоволением.

Гэнси задумчиво провел пальцем по нижней губе. Он произнес:

— Я в этом не уверен. Благоволение Ноа связано с энергетической линией, не так ли? Когда его тело сдвинули, он потерял многое из своего существования. Если один из нас совершит ритуал, будем ли мы связаны с энергетической линией таким же образом, даже если жертва не включает в себя смерть? Слишком многого мы не знаем. Куда практичнее помешать Велку снова провести ритуал. Мы можем дать координаты Энергетического пузыря полиции.

— НЕТ.

Нив и Мора возразили одновременно. Нив, однако, произвела большее впечатление, одновременно со вспышкой подпрыгнув со стула.

— Я думала, ты ходил в Энергетический пузырь, — сказала она.

— Мы ходили.

— Ты не почувствовал это место? Хочешь, чтобы его уничтожили? Сколько ты хочешь людей, топчущих его? Оно выглядит как место, которое может существовать с толпой туристов? Оно… святое.

— То, чего бы я хотел, — произнес Гэнси, — это не посылать никакой полиции в Энергетический пузырь и не пробуждать энергетическую линию. Я бы хотел узнать больше об Энергетическом пузыре, а затем я бы хотел найти Глендовера.

— Что насчет Велка? — задала вопрос Мора.

— Не знаю, — признался он. — Я просто совсем не хочу о нем беспокоиться.

Несколько раздраженных лиц повернулись к Гэнси. Мора сказала:

— Ну, он не собирается просто уйти, потому что ты не хочешь иметь с ним дело.

— Я не сказал, что это возможно, — ответил Гэнси, не отрывая глаз от его гипса. — Я только сказал, что я бы этого хотел.

Наивный ответ, и он знал это.

Гэнси продолжил:

— Я собираюсь вернуться в Энергетический пузырь. Он забрал мой журнал, но я не позволю ему забрать и Глендовера. Я не собираюсь останавливать поиск только потому, что он тоже ищет. Я и собираюсь упокоить Ноа. Ни коим образом.

Блу смотрела на мать, которая просто наблюдала, скрестив руки. И она произнесла:

— Я помогу тебе.

36

— Конечная остановка, — сказал Ронан, потянув ручной тормоз. — Дом, хренов дом.

В темноте дом Периша был тоскливой серой коробкой, освещенной двумя окнами. Силуэт в кухонном окне отвел занавески в сторону, чтобы посмотреть на БМВ. Ронан и Адам были в автомобиле одни; Гэнси вел Камаро от больницы до Фокс Вей, поэтому он поехал обратно в Монмут. Это было достаточно удобное соглашение; Адам и Ронан не ссорились в настоящее время, и они оба были слишком поражены событиями дня, чтобы начать заново.

Адам достал с заднего сиденья свою сумку, один подарок, который он когда-то разрешил Гэнси сделать ему, и только потому, что он не нуждался в нем.

— Спасибо за поездку.

Другой силуэт, явно отец Адама, присоединился к первому в окне. Живот Адама скрутило. Он сжал пальцы вокруг ремня своей сумки, но отец не выходил.

— Слышь, парень, тебе не следует идти туда, — сказал Ронан.

Адам не стал комментировать; это было бесполезно. Вместо этого он спросил:

— Разве тебе не нужно делать домашку?

Но Ронан, как изобретатель лукавых замечаний, сам был непроницаем для них. Его улыбка была беспощадной в свете от приборной панели.

— Да, Периш. Полагаю, что надо.

Адам все еще не выходил. Ему не нравился волнующий силуэт отца. Но оставаться в автомобиле было неразумно — особенно в этом автомобиле, бесспорно автомобиле Аглионбая — выставляя напоказ свою дружбу.

— Как ты думаешь, они арестуют Велка завтра перед всем классом? — спросил Ронан. — Потому что если они так и сделают, я не буду готовиться к занятиям.

— Если он доберется до класса, — ответил Адам. — Я думаю, проведение занятия будет наименьшим из его проблем.

Было тихо, а затем Ронан сказал:

— Я лучше поеду, покормлю птицу.

Но вместо этого он рассеяно посмотрел на рычаг переключения скоростей. Он произнес:

— Я все думаю, что бы случилось, если бы Велк выстрелил сегодня в Гэнси?

Адам не позволил себе задержать внимание на такой возможности. Каждый раз, когда его мысли подходили к близкому попаданию к цели, это открывало что-то темное и острое внутри него. Было трудно помнить, на что походила жизнь в Аглионбае до Гэнси. Далекие воспоминания казались трудными, одинокими, наполненными поздними ночами, когда Адам сидел на ступеньках сдвоенного трейлера, моргая, чтобы убрать слезы из глаз, и интересуясь, почему он беспокоится. Он был тогда моложе, только немногим больше года назад.

— Но он не выстрелил.

— Ну да, — подтвердил Ронан.

— Удачно ты научил его тому хуку. В самый раз.

— Я никогда не учил его ломать свой палец.

— Это Гэнси уж сам постарался. Изучает ровно столько, чтобы быть поверхностно компетентным.

— Лузер, — согласился Ронан, и он был снова собой.

Адам кивнул, настраивая себя.

— Увидимся завтра. Еще раз спасибо.

Ронан перевел взгляд с дома на черное поле. Он шевелил рукой, удерживая руль; что-то расстраивало его, но с Ронаном нельзя было сказать, были ли это Велк или еще что-то.

— Без проблем, чувак. Увидимся завтра.

Адам вылез из машины со вздохом. Он стукнул по крыше БМВ, и Ронан медленно тронулся. Над ним горели яркие и безжалостные звезды.

Как только Адам сделал три шага к дому, открылась парадная дверь, осветив его ноги и ступни. Его отец оставил дверь открытой и стоял в проеме, уставившись на сына.

— Привет, пап, — сказал Адам.

— Не надо мне здесь «Привет, пап», — ответил мужчина.

Он был уже взвинчен. Он пах сигаретами, несмотря на то, что не курил.

— Приходишь домой среди ночи. Пытаясь спрятаться от вранья?

Адам настороженно уточнил:

— Что?

— Твоя мать была у тебя в комнате сегодня, и она нашла кое-что. Можешь угадать, что бы это могло быть?

Колени Адама медленно плавились. Он изо всех сил старался держать большее из своей Аглионбайской жизни в секрете от отца, и он мог думать о нескольких вещах про себя и свою жизнь, которые не порадовали бы Роберта Периша. Тот факт, что он не знал, что конкретно было найдено, мучил. Он не мог встретиться взглядом с отцом.

Роберт Периш схватил Адама за воротник, поднимая его подбородок.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Остаток оплаты. С фабрики.

Ох.

«Думай быстро, Адам. Что ему нужно услышать?»

— Не понимаю, почему ты злишься, — сказал Адам. Он пытался сохранить свой голос настолько ровным, насколько было возможно, но теперь, когда он знал, что это было из-за денег, он не понимал, как выкрутиться.

Его отец притянул лицо Адама близко к своему, чтобы Адам мог чувствовать слова так же, как и слышать их.

— Ты врал своей матери о том, сколько заработал.

— Я не врал.

Это была ошибка, и Адам знал это, как только слова вылетели изо рта.

— Не смотришь мне в лицо и врешь мне! — орал его отец.

Даже несмотря на то, что он знал, что приближается, рука Адама была слишком медленной, чтобы защитить лицо.

Когда рука его отца врезалась в его щеку, то больше был звук, чем ощущение: хлопок, будто в отдалении молотком забивают гвоздь. Адам пытался удержать равновесие, но его нога промахнулась мимо края ступеньки, а отец позволил ему упасть.

Адам ударился головой о перила, и это был конец света. Он осознал единственный момент, момент взрыва множества цветов, которые в итоге сложились в белый.

Боль шипела в черепе.

Он оказался на земле, у ступеней без воспоминаний о секунде между соприкосновением с перилами и с землей. Лицо заляпалось пылью, она была во рту. Адаму пришлось припоминать механически, как дышать и как открыть глаза, чтобы восстановить дыхание.

— О, перестань, — устало сказал отец. — Поднимайся. В самом деле.

Адам медленно толкнул себя на руки и колени. Качнувшись назад, он присел, опершись коленями о землю, пока в ушах звенело, звенело и звенело. Он ждал, пока голова прояснится. Но ничего не менялось, кроме возрастающего гула.

На полпути к дороге он увидел стоп-сигналы БМВ Ронана.

«Просто уезжай, Ронан».

— Ты не играешь в эту игру! — с гневом произнес Роберт Периш. — Я не собираюсь прекращать говорить об этом только потому, что ты бросился на землю. Я знаю, когда ты симулируешь, Адам. Я не дурак. Не могу поверить, что ты зарабатывал эти деньги и выбрасывал их на эту чертову школу! Все те разы, когда ты слышал, как мы говорили о счетах за электричество и телефон?

Отец был далек от того, чтобы закончить разборки. Адам мог это видеть по его шагам на ступенях, по тому, как было напряжено его тело. Адам придвинул локти к телу, втянув голову, желая, чтобы слух прочистился. Все, что ему нужно было сделать, это поместить себя в голову отца и представить, что тому можно сказать, чтобы сгладить ситуацию.

Но он не мог думать. Его мысли взрывались с грохотом в грязи перед ним, одновременно с ритмом его сердца. Левое ухо кричало на него. Было так жарко, как будто влажно.

— Ты врал, — ругался отец. — Ты говорил нам, что школа давала тебе денег, чтобы туда ходить. Ты не говорил мне, что зарабатываешь… — Он остановился достаточно надолго, чтобы вынуть мятый лист бумаги из кармана рубашки. Тот дрожал в его руке. — …восемнадцать тысяч четыреста двадцать три доллара в год!

Адам ловил ртом воздух в ответ.

— Что это? — Его отец подошел ближе. Схватив сына за воротник, он поднял вверх сына так же легко, как собаку за шкирку. Адам стоял, но и только. Земля ускользала от него, и он оступился. Он должен был постараться снова найти слова, что-то внутри было сломано.

— Стипендия, — вздохнул Адам. — Стипендия на обучение.

Его отец вопил что-то еще, но это было в левое ухо, а с той стороны слышался только рев.

— Не игнорируй меня, — рычал отец. А затем необъяснимо отвернул голову от Адама и крикнул: — Чего ты хочешь?

— Вот это, — огрызнулся Ронан Линч, впечатывая свой кулак в лицо Роберта Периша. Позади него стоял БМВ, водительская дверь открыта, фары освещают облака пыли в темноте.

— Ронан, — произнес Адам. Или, может, только подумал. Без отца, удерживающего его в стоячем положении, его шатало.

Схватив Ронана за рубашку, отец Адама толкнул его к сдвоенному трейлеру. Но у Ронана заняло мгновение, чтобы устоять на ногах. Его колено нашло живот Периша. Согнувшись пополам, отец Адама попытался бросить руку на Ронана. Его пальцы безболезненно прошлись по бритой голове парня. На ответ понадобилось полсекунды. Периш разбил голову о лицо Ронана.

Правым ухом Адам слышал крики матери, чтобы они прекратили. Она держала в руке телефон и махала им на Ронана, как будто это могло заставить того остановиться. Был только один человек, который мог остановить Ронана, но у матери Адама не было его номера.

— Ронан, — сказал Адам, и на этот раз он был уверен, что произнес это вслух.

Собственный голос звучал для него странно, как будто через ткань. Он попытался шагнуть, и земля поплыла под ногами. Вставай, Адам. Он стоял на руках и коленях. Небо было одного цвета с землей. Он чувствовал себя серьезно поломанным. Он не мог стоять. Мог только наблюдать, как его друг и отец сцепились в нескольких метрах от него. Он был глазами без тела.

Драка была грязной. Один раз Ронан нагнулся, и Роберт Периш пнул его сильно по лицу. Руки Ронана соединились впереди, благодаря инстинкту самозащиты. Ронан сделал выпад и расцепил их. Рука Ронана, словно змея, набросилась на Периша и потянула его к земле.

Адам улавливал фрагменты и куски: его отец и Ронан катались по земле, ползали, дрались. Красные и синие вспышки света покрыли стены двойного трейлера, освещая все вокруг на секунду за раз. Полиция.

Его мать что-то все еще кричала.

Это был просто шум. Адам должен был быть способен встать, пойти и думать, чтобы он смог остановить Ронана, пока тот не совершил что-нибудь ужасное.

— Сынок? — Офицер стоял на коленях рядом с ним. От него пахло можжевельником. Адам думал, что мог бы задохнуться в этом запахе. — Ты в порядке?

При помощи офицера Адам поднялся на ноги. В пыли другой офицер оттаскивал Ронана от Роберта Периша.

— Я в порядке, — ответил Ронан.

Полицейский отпустил руку, но затем быстро подхватил его снова.

— Парень, ты не в порядке. Ты пил?

Ронан, должно быть, уловил этот вопрос, потому что прокричал ответ. Он включал в себя много мата и фразу о том, как выбить дерьмо.

Зрение Адама смещалось и прояснялось, смещалось и прояснялось. Он смог смутно разобрать Ронана. В ужасе он спросил:

— Он в наручниках?

«Этого не случится. Он не может попасть в тюрьму из-за меня».

— Ты пил? — повторил полицейский.

— Нет, — ответил Адам. Он все еще нетвердо стоял на ногах; земля искажалась и наклонялась от каждого движения головы. Он знал, что выглядел пьяным. Ему нужно собраться. Только сегодня днем он касался лица Блу. Было чувство, что все возможно, будто мир парил перед ним. Он попытался направить ощущения, но получалось сомнительно. — Я не могу…

— Не можешь что?

«Не могу слышать левым ухом» подумал Адам.

Его мать стояла на пороге, наблюдая за ним и за полицейским, сузив глаза. Адам знал, о чем она думала, потому что у них раньше были такие беседы много раз: «Не говори ничего, Адам. Скажи им, что ты упал. В действительности это ведь и немного твоя ошибка, правда? Мы решим это по-семейному».

Если Адам выдаст отца, все вокруг него разрушится. Если Адам выдаст его, мать этого никогда не простит. Если Адам выдаст его, он никогда не сможет вернуться домой.

Впереди один из офицеров положил руку на затылок Ронана, ведя его к патрульной машине.

Даже не слыша левым ухом, Адам ясно слышал голос Ронана:

— Я же сказал, что понял, чувак. Думаешь, я никогда не был там прежде?

Адам не мог переехать к Гэнси. Он сделал так много, чтобы быть уверенным, когда он съедет, это будет на его условиях. Не Роберта Периша. Не Ричарда Гэнси.

На условиях Адама Периша или никак по-другому.

Адам коснулся левого уха. Кожа горела и болела, и даже без слуха, который бы указал, как близко был его палец к ушной раковине, прикосновение казалось нереальным. Гул в ухе спал, и теперь там было… ничего. Вообще ничего не было.

Гэнси говорил: «Ты не уезжаешь из-за своей гордости?»

— Ронан защищал меня. — Губы Адама были сухими и измазаны грязью. Чиновник сосредоточился на нем, и он продолжил: — От моего отца. Все это… из-за него. Лицо и мое…

Мать уставилась на него.

Он закрыл глаза. Он не мог смотреть на нее и говорить. Даже с закрытыми глазами он ощущал падение, горизонт наклонялся, как будто он наклонял голову. Адаму было плохо от чувства, что отцу удалось выбить что-то значимое сбоку.

И затем он сказал то, чего не мог сказать раньше. Он спросил:

— Могу я… Могу я выдвинуть обвинение?

37

Велк скучал по хорошей еде, которая была в те времена, когда он был еще богат.

Когда он бывал дома, возвращаясь из Аглионбая, его родители никогда не готовили, но они нанимали повара, который мог прийти к ним в любой вечер, чтобы приготовить ужин. Кэрри, так звали шеф-повара, импульсивная, но при этом еще и устрашающая женщина, которая любила все измельчать ножом. Боже, как же он скучал по её гуакамоле.

В настоящее время он уселся на бордюре, теперь уже закрытой станции тех. обслуживания, поедая сухой бургер, который он купил в забегаловке быстрого питания в нескольких милях отсюда; первый бургер из фастфуда за семь лет. Не зная с каким упорством полицейские примутся за поиски его машины, он припарковал автомобиль в недоступном для света фонарных столбов месте и вернулся к бордюру, чтобы поесть.

Пока он жевал, план состоял в том, чтобы привести себя в порядок, а так же план, еще состоял в том, чтобы каким-то образом поспать у себя на заднем сидении автомобиля, и составить еще один план утром. В нем не было никакой воодушевляющей уверенности, да и настроение было на нуле. Он должен был просто похитить Гэнси, теперь, когда Велк об этом размышлял, похищение оказалось не таким простым делом, когда он только планировал его, он не покидал дом с намерением засунуть кого-нибудь в багажник. Он не покидал дом с намерением совершить хоть что-нибудь из того, что он сегодня сделал. Он просто воспользовался подвернувшимся случаем, когда машина Гэнси сломалась. Если бы он рассмотрел этот вопрос так и эдак, он бы, наверное, не стал похищать Гэнси для ритуала, который собирался провести позже, после того, как его сердце окажется на энергетической линии.

За исключением того, что Гэнси никогда не был удобной мишенью; охота на его убийцу стала бы по истине грандиозной. Если подумать, то паренек Периш был бы более подходящей кандидатурой. Никто бы не стал переживать из-за какого-то пропавшего мальчишки, рожденного в трейлере. Однако тот всегда умудрялся сдавать свою домашку вовремя.

Велк мрачно откусил еще один кусок сухого бургера. Ничто не поднимало ему настроения.

Рядом с ним начал звонить таксофон. До этого самого момента, Велк и не представлял, что в подобном месте существуют телефоны как таковые, что сотовые давным-давно оставили не у дел эдакое старье. Он лишь поглядел на другую машину, припаркованную на стоянке, чтобы удостовериться, не ждет ли кто-нибудь другой этого звонка. Другой автомобиль был пуст, но и, судя по его сдувшимся шинам, было понятно, что он был припаркован здесь дольше, чем несколько минут.

Он весь из себя в нетерпении прождал, пока телефон протрезвонил двенадцать раз, но так никто и не появился. Он почувствовал облегчение, когда телефон замолчал, но не настолько, чтобы оставаться там, где был. Он завернул оставшуюся часть бургера и встал.

Телефон вновь начал трезвонить.

Он звонил всё время, пока Велк ходил до мусорки, которая стояла на другой стороне станционной двери (ЗАХОДИТЕ, МЫ ОТКРЫТЫ лгал изогнутый логотип вывески на двери) и он звонил не переставая, когда он вернулся к бордюру за картофелиной, которая у него выпала, и он не умолкал, пока тот вернулся туда, где была припарковано его машина.

Велк не был склонен к филантропии, но ему пришло в голову, что тот, кто был на другом конце телефонной линии, на самом деле очень пытался до кого-то дозвониться. Он вернулся к таксофону, который всё еще звонил, таким старомодным звонком, и действительно, когда он подумал об этом, то осознал, что телефоны так больше не звонят, и он поднял телефонную трубку с рычажка.

— Алло?

— Мистер Велк? — мягко начала Нив. — Надеюсь, Вы славно проводите вечер.

Велк вцепился в телефонную трубку.

— Откуда Вы узнали, где можно со мной связаться?

— Мистер Велк, числа и номера для меня очень просты, и Вас не сложно разыскать. К тому же, у меня есть несколько Ваших волос. — Голос Нив был тихим и жутким.

«Как будто это говорит неживой человек», подумал Велк, «наверное, так должна звучать компьютерная голосовая почта».

— Зачем Вы мне звоните?

— Я рада, что Вы спросили, — подметила Нив. — Я звоню по поводу того предложения, о котором Вы говорили в прошлый раз, когда мы беседовали.

— В последний раз, когда мы разговаривали, Вы сказали, что не заинтересованы в помощи мне, — ответил Велк.

Он всё еще обдумывал тот факт, что у этой женщины есть его волосы. Её образ, перемещающийся медленно и тихо по его темной квартире, был не из приятных. Он повернулся спиной к станции обслуживания и посмотрел в ночь. Возможно, она была где-то там, в темноте, может быть, она следила за ним, и именно так она узнала, куда звонить. Но он знал, что это не так. Единственная причина, по которой он связался с ней в первый раз, то, что он знал, она настоящая. Что бы это «настоящая» не значило.

— Да, о помощи Вам, — сказала Нив. — Я передумала.

38

— Эй, Периш, — окликнул Гэнси.

Камаро был припаркован в тени пешеходной дорожки снаружи стеклянных дверей больницы. Пока Гэнси ждал появления Адама, он наблюдал, как они открывались и закрывались перед невидимыми пациентами. Сейчас он сидел за рулем, а Адам усаживался на пассажирское сидение. Адам странным образом был без отметин; обычно после стычек с отцом он был покрыт синяками и царапинами, но на этот раз единственное, что смог заметить Гэнси, это покрасневшее ухо.

— Мне сказали, что у тебя не было страховки, — сказал Гэнси. Ему также сказали, что Адам, вероятно, никогда не будет слышать снова левым ухом. Тяжелее всего было принять, что произошло что-то необратимое, но незаметное. Он ждал Адама, чтобы сказать, что нашел способ все оплатить. Но Адам только повернул больничный браслет на запястье.

Гэнси осторожно добавил:

— Я позаботился об этом.

Это было то место, где Адам всегда говорил что-то. Где он начинал сердиться. Где он ворчал: «Нет, Я не возьму твои чертовы деньги, Гэнси. Ты не можешь меня купить». Но он только крутил бумажный браслет.

— Ты выиграл, — наконец, произнес Адам. Он прошелся рукой по неровным волосам. Голос звучал устало. — Подвези меня забрать вещи.

Гэнси собирался завести Камаро, но убрал руку от зажигания.

— Ничего я не выиграл. Думаешь, я этого хотел?

— Да, — ответил Адам. Он не смотрел на него. — Да, думаю.

Обида и злость неистово боролись внутри Гэнси.

— Не будь говнюком.

Адам все ковырял и ковырял неровный край бумаги, где концы браслета скреплялись между собой.

— Я говорю, что ты можешь сказать: «Я же говорил». Или: «Если бы ты ушел раньше, такого бы не случилось».

— Я говорил такое раньше? Не стоит действовать так, будто это конец света.

— Это конец света.

Машина скорой помощи проехала между ними и дверями больницы, сирена не была включена, но медработники выпрыгнули из кабины и заторопились к задней двери автомобиля, чтобы оказать помощь при каком-то тихом экстренном случае. Что-то за грудной клеткой Гэнси было накалялось.

— Съехать из дома твоего отца — это конец света?

— Ты знаешь, чего я хотел, — сказал Адам. — Ты знаешь, что это не то.

— Ты ведешь себя, будто это моя вина.

— Скажи, что ты не рад тому, как все обернулось.

Он бы не солгал, он хотел, чтобы Адам ушел из того дома. Но никогда и часть его не желала, чтобы достичь этого, навредив Адаму. Ни одна его часть не хотела, чтобы Адам был вынужден спасаться бегством, а не торжественным маршем. Ни одна его часть не желала, чтобы Адам смотрел на него так, как он смотрит сейчас. Так что он ответил правду:

— Я не рад тому, как все повернулось.

— Без разницы, — отмахнулся Адам. — Ты хотел, чтобы я навсегда оттуда съехал.

Гэнси презирал свой повышающийся голос, в голове его мать сказала: «Люди кричат, когда их словарный запас слишком низок, чтобы шептать», но он слышал, что это происходит, несмотря на то, что он пытался сдерживать себя.

— Не так, как это вышло. По крайней мере, у тебя есть место, куда ты можешь пойти. Конец света… В чем твоя проблема, Адам? Я имею в виду, есть ли что-то в моем доме, что-то слишком противное для тебя, чтобы ты не мог представить себя живущим там? Почему все, что я делаю для тебя, ты считаешь жалостью? Это всего лишь забота. Мне надоело ходить на цыпочках вокруг твоих принципов.

— Боже, я сыт по горло твоей снисходительностью, Гэнси, — вздохнул Адам. — Не пытайся заставить меня чувствовать себя глупо. Кто говорит, что противно? Не притворяйся, будто ты не пытался заставить меня почувствовать себя глупо.

— Вот так вот я разговариваю. Мне жаль, что твой отец никогда не учил тебя значению слова «противное». Он был слишком занят, разбивая твою голову о стены вашего трейлера, в то время как ты просил прощения за то, что оставался жив.

Они оба задержали дыхание.

Гэнси знал, что зашел слишком далеко. Слишком далеко, слишком поздно, слишком много.

Адам распахнул дверь

— Да пошел ты, Гэнси. Да пошел ты, — сказал он, тихо и яростно.

Гэнси закрыл глаза.

Адам хлопнул дверью, затем он хлопнул ею снова, так как та не закрылась. Гэнси не открывал глаза. Он не хотел видеть то, что происходило с Адамом. Он не хотел видеть, если бы люди наблюдали, как какой-то мальчик ругался с парнем в ярко-оранжевом Камаро и в свитере Аглионбая. Именно сейчас он ненавидел свою форму с вороном на груди и свой громкий автомобиль и каждое слово с тремя-четырьмя слогами, которые использовали его родители в случайной беседе за обеденным столом, и он ненавидел отвратительного отца Адама и все позволяющую мать Адама, и больше всего, больше всего, он ненавидел звучание последних слов Адама, проигрывающихся снова и снова.

Он не мог сдерживать все, что было у него внутри.

В конце концов, он был никем Адаму, он был никем Ронану. Адам плевал в него своими словами, а Ронан тратил слишком много вторых шансов, которые он давал ему. Гэнси был простым парнем с большим количеством возможностей и дырой внутри, которая прожигала его сердце с каждым годом все глубже и глубже.

Они всегда уходили от него. Но он никогда не сможет уйти от них.

Гэнси открыл глаза. Машина скорой помощи стояла на том же месте, но Адама не было.

Гэнси потребовалось немного времени, чтобы определить его местонахождение. Он был уже в нескольких сотнях метров, пройдя через стоянку к дороге, его тень казалась маленьким синим предметом рядом с ним.

Гэнси наклонился через всю машину и опустил стекло с пассажирской стороны, затем завел Свинью. К тому времени, как он объехал вокруг парковку, чтобы попасть на стоянку, Адам направился к ухоженному шоссе, ведущему в больницу. На дороге было движение, но Гэнси пересек полосу, где шел Адам, заставляя автомобили в правом ряду сигналить.

— Куда ты идешь? — закричал он. — Куда ты собрался?

Конечно, Адам знал, что Гэнси здесь — Камаро был громче, чем что-либо — но он продолжал идти.

— Адам, — повторил Гэнси. — Просто скажи, что не вернешься туда.

В ответ ничего.

— Это не должен быть Монмут. — Гэнси попытался в третий раз. — Но позволь увезти тебя, куда бы ты ни собирался.

«Пожалуйста, просто залезай в машину».

Адам остановился. Рывком он потянул закрытую дверь. Он сделал это недостаточно сильно, так что ему пришлось попытаться еще два раза. Они молчали, Гэнси хотел снова начать разговор. Слова рвались из его рта, умоляя, чтобы их выпустили, но он молчал.

Адам не смотрел на него, когда он сказал, наконец:

— Не имеет значения, как ты говоришь. Это то, что ты хотел, в конце концов. Все твои вещи в одном месте, все под твоей крышей. Все, что ты имеешь прямо там, где ты можешь видеть…

Но потом он остановился. Он схватился руками за голову. Его пальцы рвали волосы над ушами, снова и снова, костяшки побелели. Когда он втянул в себя воздух, он издал обрывистый звук, который оказался попыткой не заплакать.

Гэнси думал о сотне вещей, которые он мог сказать Адаму о том, как было бы правильно, как было лучше для Адама, как Адам Периш был своим собственным до того, как он встретил Гэнси, и не было никакого способа перестать быть своим собственным, лишь поменяв крышу над головой, как иногда Гэнси хотел быть им, потому что Адам был таким реальным, таким настоящим, каким Гэнси, казалось, никогда не сможет быть. Но слова Гэнси каким-то образом становились невольным оружием, и он не доверял себе, чтобы случайно снова его не разрядить.

За вещами Адама они ехали молча, и когда они покинули трейлерный парк навсегда, мать Адама наблюдала из кухонного окна, он не оглянулся.

39

Когда Блу первой прибыла на фабрику Монмут в этот день, она думала, фабрика была пуста. Безо всяких автомобилей на парковке, весь блок казался мрачным, бесчувственным. Она попыталась представить себя на месте Гэнси, видя склад впервые и решая, что это было бы прекрасное место для жизни, но у нее не получилось. Не больше, чем она могла представить себя, глядящую на Свинью и решающую, что это отличный автомобиль, или на Ронана и думающую, что он будет хорошим другом. Но каким-то образом это работало, потому что она любила эту квартиру, и Ронан начинал подниматься в ее глазах, и машина…

Ну, без автомобиля она все еще могла жить.

Блу постучала в дверь на лестничной площадке.

— Ноа! Ты здесь?

— Здесь.

Она не была удивлена, когда его голос раздался позади неё, а не по ту сторону двери. Когда Блу обернулась, то ей показалось, что сначала она увидела его ноги, а затем, медленно, остальное. Она все еще не была уверена, что он был фактически весь там, или он был там все время — сложно принять решение о существовании и Ноа в течение этих дней.

Она позволила ему погладить свои волосы его ледяными пальцами.

— Не такая колючая, как обычно, — печально сказал он.

— Я немного спала. Для качественных колючек надо спать. Я рада тебя видеть.

Ноа скрестил руки, затем выпрямил их, засунул в карманы, потом вынул оттуда.

— Я чувствую себя нормально, только когда ты рядом. Я имею в виду, нормально, как было до того, как они нашли мое тело. Но это все еще не так, как было, когда я…

— Я не верю, что ты на самом деле был другим, когда был жив, — сказала ему Блу. Но это была правда, в действительности она все никак не могла увязать этого Ноа с тем брошенным красным Мустангом.

— Думаю, — осторожно произнес Ноа, вспоминая, — тогда я был хуже.

Это направление разговора могло заставить его исчезнуть, так что Блу быстро спросила:

— А где остальные?

— Гэнси и Адам забирают вещи Адама, чтобы он смог переехать, — доложил Ноа. — Ронан ушел в библиотеку.

— Переехать! Я думала, он сказал… Погоди… Ронан ушел куда?

С большим количеством пауз и вздохов и глядя на деревья, Ноа описал ей события предыдущей ночи, закончив словами:

— Если бы Ронана арестовали за избиение отца Адама, его бы выгнали из Аглионбая, и неважно было бы, что произошло. Никто бы не позволил остаться там лицу, обвиненному в насилии. Но Адам выдвинул обвинения так, что Ронан сорвался с крючка. А это означает, что Адам должен переехать, потому что его отец теперь его ненавидит.

— Но это ужасно, — сказала Блу. — Ноа, это ужасно. Я не знала про отца Адама.

— Он так и хотел.

Место для поездок. Она помнила, как Адам отозвался о своем доме. И теперь, конечно, она вспомнила его ужасные синяки и дюжину комментариев между парнями, которые ей казались непонятными раньше, скрытые отсылки к его жизни дома. Ее первой мыслью была одна неприятная — что она не была достаточно хорошим другом Адаму, чтобы он разделил это с ней. Но эта мысль была мимолетной, почти тут же замененной ужасным осознанием того, что у Адама не было семьи. Кем бы она была без своей?

Она поинтересовалась:

— Ладно, погоди, а почему Ронан в библиотеке?

— Зубрит, — вздохнул Ноа. — У него экзамен в понедельник.

Это была самая милая вещь, которую Блу когда-либо слышала о Ронане.

Тут зазвонил телефон, ясно слышимый через пол над ними.

— Ты должна ответить! — резко велел Ноа. — Скорее!

Блу прожила слишком долго с женщинами на Фокс Вей 300, чтобы усомниться в интуиции Ноа. Быстро подскакивая, чтобы не отставать от него, она следовала за ним на лестничную площадку, а затем по лестнице наверх к двери. Закрыто. Ноа показал ряд непостижимых жестов, более взволнованных, чем она когда-либо видела.

Он воскликнул:

— Я мог бы сделать это, если…

«Если бы имел больше энергии», подумала Блу. Она коснулась его плеча один раз. Тут же, подкрепленный ее энергией, Ноа склонился над щеколдой, пошевелил замок и открыл дверь. Она бросилась к телефону.

— Алло? — она задыхалась в динамик. Телефон на столе был старомодный, черный, с дисковым набором номера, полностью в соответствии с любовью Гэнси к причудливым и едва функциональным вещам. Зная его, было возможно предположить, что у него был стационарный телефон только для того, чтобы оправдать нахождение этого аппарата на столе.

— О, здравствуй, дорогая, — произнес незнакомый голос на том конце провода. Она уже могла слышать характерный акцент. — Ричард Гэнси там?

— Нет, — ответила Блу, — но я могу передать сообщение.

Она чувствовала, это до сих пор было ее ролью в жизни.

Ноа подтолкнул ее холодным пальцем.

— Скажи ему, кто ты.

— Я работаю с Гэнси. — Блу добавила: — Над энергетической линией.

— О! — обрадовался голос. — Хорошо. Как чудесно познакомиться с тобой. Как ты сказала, твое имя? Я Роджер Мелори.

Он превращал во что-то чрезвычайно сложное некоторые звуки, из-за чего его было тяжело понимать.

— Блу. Меня зовут Блу Сарджент.

— Блэр?

— Блу.

— Блейз?

Блу вздохнула.

— Джейн.

— О, Джейн! Я думал, ты говорила Блу зачем-то. Приятно познакомиться, Джейн. Боюсь, у меня плохие новости для Гэнси. Не могла бы ты ему дать знать, что я пытался провести тот ритуал с коллегой — тем малым из Сюррея, о котором я упоминал раньше, располагающий к себе мужчина, правда, с ужасным дыханием — и у меня не получилось ничего хорошего. Мой коллега, он будет в порядке, доктора говорят, пройдет несколько недель и его кожа заживет. Они сказали, пересадка ткани работает блестяще.

— Подождите, — перебила Блу. Она схватила ближайший лист бумаги со стола, на нем, похоже, были какие-то вычисления или что-то типа того. Он уже на этом листе рассеянно нарисовал кошку, атакующую человека, так что она решила, что использовать его никому не повредит. — Я записываю. Это ритуал пробуждения энергетической линии, правильно? Что конкретно пошло не так?

— Трудно сказать, Джейн. Достаточно будет заметить, что энергетические линии еще сильнее, чем мы с Гэнси ожидали. Они могут быть магическими, они могут быть научными, но они, без сомнения, энергетические. Мой коллега довольно легко лишился своей кожи. Я был уверен, что потерял его, я и не думал, что человек может так истекать кровью и не умереть. Ой, когда будешь рассказывать все Гэнси, не упоминай это. У парня какие-то свои заморочки со смертью, и мне не нравится его расстраивать.

Блу не замечала, что у Гэнси есть «заморочки» со смертью, но она согласилась не говорить ему.

— Но вы все еще не сказали, что вы пытались, — подсказала Блу.

— О, разве?

— Да, и это значит, что мы можем случайно повторить, если не узнаем.

Мелори хихикнул. Это был звук, больше похожий на всасывание взбитых сливок с горячего шоколада.

— Действительно, ты права. Сказать тебе правду — это довольно логично и основывается на одной из давнишних идей Гэнси. Мы установили новый каменный круг, используя найденные нами камни, которые имели потрясающие энергетические показатели — это, конечно, определяется при помощи ивового прута, Джейн, я не знаю, насколько хорошо ты осведомлена во всех этих вещах, но так приятно познакомиться в девушкой, вовлеченной во все это; энергетические линии имеют тенденцию быть мужской игрой, и приятно слышать такую леди, как ты…

— Да, — согласилась Блу. — Здорово. Сама себе радуюсь. Так вы установили каменный круг?

— О, да, верно. Мы установили семь камней в круг на то, что надеялись, было центром энергетической линии, и мы крутили их в разных положениях, пока не появилось достаточно сильная энергия, сконцентрированная в середине. Вроде как подобное расположение призмы, я думаю, фокусирует свет.

— И именно тогда с вашего коллеги слезла кожа?

— Что-то в этом роде. Он зачитывал ритуал в центре, и он… я, к сожалению, не помню точно, что он сказал, я был настолько поражен тем, что произошло после, но он сделал небольшое замечание, шутку или что-то такое прочее… вы знаете, как молодые люди выражаются, Гэнси сам может быть достаточно легкомысленным…

Блу не была уверена, что Гэнси был достаточно легкомысленным, но сделала себе мысленную заметку, чтобы обратить на это внимание в будущем.

— …и он говорил что-то о потере его кожи или сбрасывания его кожи или что-то в этом духе. И, очевидно, эти вещи абсолютно буквальны. Я не уверен, что его слова вызвали какую-то реакцию, и не думаю, что мы пробудили энергетическую линию, по крайней мере, не должным образом, но там что-то есть. Неутешительно, на самом деле.

— Кроме вашего коллеги, есть кто-то, кто сможет рассказать об этом? — спросила Блу.

Мелори ответил:

— Я один, кто может рассказать об этом.

Она подумала, что это шутка. В любом случае, она засмеялась и не жалела об этом. Затем она поблагодарила Мелори, обменялась с ним любезностями и повесила трубку.

— Ноа? — она спросила комнату, потому что Ноа исчез. Ответа не было, но снаружи послышалось хлопанье автомобильных дверей и голоса.

Блу воспроизвела в памяти фразу: «Мой коллега довольно легко лишился своей кожи». Блу не имела «заморочек» по поводу смерти, но даже она подумала, что нарисовала достаточно ужасный и яркий образ в своей голове.

Мгновение спустя она услышала, как хлопнула дверь на первом этаже, и топот ног вверх по лестнице.

Гэнси был первым, кто вошел в комнату, и он явно не ожидал увидеть кого-то, потому что все черты его лица не могли спрятать печаль. Когда Гэнси увидел Блу, он сразу же смог взять откуда-то теплую улыбку.

И это было очень убедительно. Она видела его за секунду до, но даже заметивший его выражение лица с трудом представил бы, что улыбка была фальшивой. Почему парень с такой безмятежной жизнью, как Гэнси, должен был научиться надевать так быстро и убедительно маску счастья, было за пределами ее понимания.

— Джейн, — сказал он, и она подумала, что услышала немного его несчастья в веселом голосе, даже если лицо больше не передавало этого. — Извини за то, что тебе пришлось впустить себя самой.

Голос Ноа и больше ничего проявился у уха Блу холодным-холодным шепотом: «Они поссорились».

Затем вошли Адам и Ронан. Ронан согнулся почти вдвое под тяжестью мешка и рюкзака с вещами на спине, а Адам нес мятую коробку от сухого завтрака с торчащим сверху трансформером.

— Милый трансформер, — заметила Блу. — Это тот, который патрульная машина?

Адам без улыбки посмотрел на Блу, как будто он ее реально не видел. Тогда, немного поздновато, он ответил:

— Да.

Ронан, все еще пригнутый под тяжестью вещей, направился в комнату Ноа, повторяя с каждым шагом:

— Ха. Ха. Ха.

Это был совершенно не заразительный смех.

— Этот парень звонил, — сказала Блу. Она держала кусок бумаги, на котором записала его имя. Получилось, будто его выкрикивала машинально нарисованная кошка.

— Мелори, — подсказал Гэнси с меньшим энтузиазмом, чем обычно. Поскольку Адам заносил коробку после Ронана, он смотрел ему в спину, прищурив глаза. После того, как дверь в комнату Ноа не закрылась за ними, Гэнси перевел взгляд на Блу. Квартира казалась пустой без остальных, как будто они ушли в другой мир вместо другой комнаты.

Гэнси спросил:

— Что он хотел?

— Он пытался провести ритуал на энергетической линии, и он сказал, что что-то пошло неверно, и другой человек… его, хмм, коллега?.. был ранен.

— Как ранен?

— Просто ранен. Сильно ранен. Энергией, — ответила Блу.

С силой Гэнси снял обувь. Один ботинок пролетел над миниатюрной Генриеттой, а второй проделал путь на другой конец стола. Он соскользнул по старому дереву и упал на пол. Гэнси вздохнул:

— Йи-ху.

Блу заметила:

— Ты выглядишь расстроенным.

— Правда? — спросил он.

— Почему вы с Адамом поссорились?

Гэнси бросил взгляд на закрытую дверь Ноа.

— Как ты узнала? — устало спросил он. А затем упал на свою незастеленную кровать.

— Пожалуйста, — произнесла она, потому что даже если бы Ноа не сказал ей, она бы все равно узнала.

Он пробормотал что-то в простыни и махнул рукой по воздуху. Блу присела у кровати и облокотилась на изголовье руками.

— А теперь: что? С наименьшим количеством подушки во рту на этот раз?

Гэнси не повернул голову, так что речь его все равно оставалась приглушенной.

— Мои слова — безошибочные инструменты разрушений, и я не оснащен возможностью их разоружить. Можешь поверить, что я жив только благодаря тому, что Ноа мертв? Какая прекрасная это была жертва, каким прекрасным вкладом в этот мир стал я. — Он сделал еще один маленький жест рукой, не отрывая лица от подушки. Наверное, он должен был означать, что он просто пошутил. Гэнси продолжил: — О, знаю, я занимаюсь самобичеванием, жалею себя. Не обращай внимания. Так Мелори думает, что это плохая идея — пробудить энергетическую линию? Конечно, он думает так. Я получаю огромное удовольствие от тупиков.

— Ты занимаешься жалостью к самому себе.

Но Блу это почему-то нравилось. Она никогда не видела так долго за один раз настоящего Гэнси. Плохо, что он должен быть таким несчастным, чтобы это произошло.

— Я почти закончил. Тебе не придется больше это терпеть.

— Таким ты мне нравишься больше.

По некоторым причинам, это признание тут же бросило ее лицо в жар; она была очень рада, что он уткнулся лицом в подушку, а другие парни в комнате Ноа.

— Сокрушенный и разбитый, — сказал Гэнси. — Именно таких любят женщины. Он сказал, сильно тот парень был ранен?

— Да.

— Ну, тогда все. — Он перевернулся на спину так, чтобы смотреть на Блу вверх ногами туда, где она облокачивалась на его кровать. — Это не стоит риска.

— Я думала, ты сказал, тебе необходимо найти Глендовера.

— Мне да, — ответил Гэнси. — Им нет.

— Так ты сделаешь это сам?

— Нет. Я найду другой способ. Я бы хотел иметь силу энергетической линии, указывающую огромной стрелкой туда, где он, но я просто продолжу тащиться вдоль старого пути. Каким образом был ранен тот парень?

Блу издала уклончивый шум, помня наставление Мелори уберечь его от подробностей.

— Блу. Каким образом?

Он смотрел на нее пристально и решительно, будто делать это было проще, когда их лица были вверх ногами по отношению друг к другу.

— Он говорил что-то о потере кожи, и затем, очевидно, его кожа слезла. Мелори не хотел, чтобы я рассказывала это тебе.

Гэнси поджал губы.

— Он все еще помнит, когда я… неважно. Его кожа прям слезла? Зловеще.

— Что зловеще? — спросил Адам, ступая на пол.

Ронан, оценив положение Блу и Гэнси, заметил:

— Если плюнешь, Блу, то попадешь ему прямо в глаз.

Гэнси стремительно передвинулся на противоположную сторону кровати, быстро переводя взгляд на Адама и в сторону.

— Блу сказала, что Мелори пытался пробудить энергетическую линию, и мужчина, что был с ним, серьезно ранен. Так что мы не делаем этого. Не прямо сейчас.

Адам произнес:

— Мне плевать на риск.

Ронан сжал зубы.

— Мне тоже.

— Тебе нечего терять, — Гэнси указал на Адама. Затем посмотрел на Ронана. — А тебе плевать, жив ты или мертв. Это заставляет вас делать неверные суждения.

— А ты ничего не выигрываешь, — подчеркнула Блу. — Это заставляет тебя тоже судить неверно. Но, думаю, я соглашусь. Я имею в виду, посмотри, что случилось с твоим британским другом.

— Спасибо, Джейн, ты голос разума, — сказал Гэнси. — Не смотри на меня, как Ронан. С каких пор мы решили, что пробуждение энергетической линии — единственный способ найти Глендовера?

— У нас нет времени найти другой, — настаивал Адам. — Если Велк пробудит ее, он получит преимущество. Плюс, он говорит на латыни. Что если деревья знают? Если он найдет Глендовера, он получит благосклонность, и ему сойдет с рук убийство Ноа. Игра окончена, плохой парень забирает все.

Все следы уязвимости исчезли с лица Гэнси, когда он свесил ноги с кровати.

— Плохая идея, Адам. Найди способ, не причиняющий вредя кому-либо, и я поддержу. До тех пор мы ждем.

— У нас нет времени, — сказал Адам. — Персефона говорила, что кто-то пробудит энергетическую линию в течение нескольких дней.

Гэнси стоял на своем.

— Адам, теперь случилось то, что на той стороне земного шара кто-то лишился кожи, потому что сглупил на энергетической линии. Мы видели Энергетический пузырь. Это не игра. Это очень реально и очень сильно, и мы не выкрутимся.

Они с Адамом в течение долгого времени пристально смотрели друг на друга. Было что-то незнакомое в выражении лица Адама, что-то, что заставило Блу подумать, будто она в действительности совсем не знала его.

В голове Блу представила его, держащего единственную карту таро из колоды ее матери, и когда она вспомнила, как Мора истолковала два скрещенных меча, она печально подумала: «Мама очень хороша в том, что делает».

— Иногда, — произнес Адам, — я не знаю, как ты живешь сам с собой.

40

Баррингтон Велк не был рад Нив. Изначально, садясь в машину, она не сделала ничего, но поедание хумуса и крекеров в сочетании с запахом чеснока и жеванием невероятно ухудшали обстановку. Мысль, что она роняла крошки на водительское сидение, была одной из огромного количества беспокоящих его на этой неделе. Также, самая первая вещь, которую сделала Нив после того, как они обменялись приветствием, состояла в том, что она использовала свой электрошокер на нем. Это было унизительно, так как Велк оказался привязан к сиденью собственного автомобиля.

«Недостаточно того, что я должен мириться с этой дерьмовой машиной» думал Велк. «Теперь я собираюсь в ней умереть».

Нив не говорила, что собиралась убить его, а Велк провел последние сорок минут не в состоянии увидеть многое на полу за пассажирским сиденьем. Лежащее там было широкой, плоской, глиняной чашей с набором свечей, ножниц и ножей. Ножи выглядели внушительно и зловеще, но они не обязательно должны были говорить об убийстве. На Нив были одеты резиновые перчатки, а дополнительная пара лежала в чаше.

Также Велк не мог быть уверен, что они направляются к энергетической линии, но из-за того количества времени, которое Нив провела за чтением журнала, он мог предположить, что это не такая уж и плохая мысль. У Велка было не так много для предположений, но он думал, что его судьба, вероятно, должна совпасть с судьбой Жерни семилетней давности.

Ритуальная смерть, как тогда. Кровь жертвы просачивается вниз сквозь землю, пока не достигнет спящей энергетической линии. Потирая связанные запястья друг о друга, он повернулся к Нив, которая одной рукой держала руль, а другой ела хумус и крекеры. Она слушала успокаивающие звуки природы на СD а его машине, что было еще более оскорбительным. Возможно, готовясь к ритуалу.

Велк думал, что его смерть на энергетической линии была некой закономерностью.

Но Велка не заботила закономерность. Он беспокоился о своей потерянной машине, потерянном уважении, о способности спать ночью. Он беспокоился о языке мертвых достаточно долго, чтобы тот подвел его. Он заботился о гуакомоле, который раньше делала давно ушедшая повар его родителей.

Кроме того, Нив связала его не достаточно крепко.

41

После ухода с фабрики Монмут, Блу вернулась домой и направилась в сторону бука во дворе, чтобы попытаться сделать домашнее задание. Но ей хотелось тратить меньше времени на решение уравнений с неизвестной и больше на помощь Ноа или Гэнси, или Адаму. И она сдалась как раз к тому времени, когда появился Адам. Он остановился в тусклой темно-зеленой тени дерева недалеко от дома.

— Персефона сказала, что ты здесь, — он по-прежнему оставался на краю тени.

Блу подумала сказать: «Я так сожалею по поводу твоего отца». Но вместо этого она просто протянула ему свои руки. Адам издал неровный вздох, который она заметила на расстоянии двух метров от него. Не сказав ни слова, он сел рядом, потом положил голову ей на колени и закрыл лицо руками.

Пораженная, Блу не сразу среагировала, затем она обернулась, чтобы убедиться, что дерево скрыло их от дома. Она чувствовала себя, почти как дикое животное, одновременно была польщена его доверием и беспокоилась, что отпугнет его. В этот момент она осторожно погладила несколько тонких, пыльных прядей его волос, не глядя ему в лицо. Это вызвало какое-то волнение в груди, желание коснуться его и ощутить запах пыли и бензина.

— Твои волосы цвета грязи, — сказала она.

— Понятно откуда.

— Забавно, — отметила Блу, — потому что тогда мои должны быть такого же цвета.

Адам пожал плечами в ответ. Помолчав, он сказал:

— Иногда я боюсь, что он никогда не сможет понять меня.

Блу провела пальцем за его ухом. Это показалось ей опасным и волнующим, но не настолько опасным и волнующим, каким это было для Адама, в то время как он смотрел на нее.

— Я скажу тебе это только один раз и покончу с этим, — прошептала она. — Но думаю, ты очень храбрый.

Адам молчал очень долго. Автомобиль кружился по окрестностям. Ветер гулял в листве бука, переворачивая ее вверх ногами, что предвещало дождь.

Не поднимая головы, Адам произнес:

— Я хотел бы поцеловать тебя сейчас, Блу, сейчас или никогда.

Пальцы Блу замерли.

— Я не хочу причинить тебе боль, — сказала она.

Он пододвинулся к ней ближе так, что оказался всего в нескольких сантиметрах от нее. Выражение его лица было мрачным, не таким как тогда, когда он хотел поцеловать ее до этого.

— Мне уже больно.

Блу не думала, что это было на самом деле о поцелуе с ней, и это заставило ее щеки гореть. Это не было поцелуем вообще, но если бы это был поцелуй, то он совершенно не должен быть похожим на это. Она добавила:

— Будет еще хуже, чем сейчас.

Что-то заставило его сглотнуть, и он отвернулся. Его руки безвольно лежали на коленях. «Если бы я была кем-то другим в этом мире» думала Блу, «это мог бы быть мой первый поцелуй». Она гадала, на что был бы похож поцелуй с этим жаждущим мальчиком.

Глаза Адама бегали, подобно свету в листьях над ними. Он не смотрел на нее, когда произнес:

— Я не помню, как, предположила твоя мама, я решу свою проблему? На гадании. Выбор, который я не могу сделать.

Блу вздохнула. Это было тем, чем было в действительности, и она знала все наперед, даже если он нет.

— Делай третий выбор, — сказала Блу. — В следующий раз ты должен принести с собой тетрадь.

— Не помню ту часть, где она говорила про тетрадь.

— Это потому что эту часть сказала я, только что. В следующий раз, когда тебе будут гадать на картах, записывай. Тогда ты сможешь сравнить все с тем, что происходит на самом деле, и будешь знать, прав ли экстрасенс.

Теперь он смотрел на нее, но она не была уверена, что он и в самом деле смотрел на нее.

— Хорошо, буду записывать.

— Я спасу тебя от проблемы в сей раз, — добавила Блу, склонив голову назад, как только Адам поднялся на ноги. Ее пальцы и кожа жаждали парня, с которым день назад она держалась за руки, но стоящий перед ней, кажется, не был тем парнем. — Моя мать хороший экстрасенс.

Засунув руки в карманы, он щекой потерся о плечо.

— Так ты думаешь, мне стоит послушать ее?

— Нет, тебе стоит послушать меня.

Быстрая улыбка Адама была достаточно хрупкой, чтобы сломаться.

— И что ты говоришь?

Блу внезапно испугалась за него.

— Будь храбрым.

Всюду была кровь.

«Теперь ты счастлив, Адам?» прорычал Ронан. Он стоял на коленях рядом с Гэнси, который бился в конвульсиях в грязи. Блу смотрела на Адама, и ужас на ее лице был хуже всего. Это была его ошибка. Ронан был вне себя он потери. «Это то, чего ты хотел?»

Сначала, когда Адам открыл глаза после кровавого сна, его тело трясло от адреналина, он не был уверен, где находится. Адам чувствовал, как он поднялся в воздух, пространство вокруг было не таким, слишком мало света, слишком много воздуха над головой, звук его дыхания давящего на него со стен.

Тогда он вспомнил, где он был, в комнате Ноа с узкими стенами и высоким потолком. Новая волна страдания нахлынула на него, и он мог идентифицировать ее источник очень точно: ностальгия. В течение нескольких минут Адам лежал там, не засыпая, рассуждая сам с собой. Логически Адам знал, что он ничего не упустил, что фактически у него был Стокгольмский синдром, он идентифицировал отца с похитителем, считая его добрым, когда тот не бил его. Объективно, он знал, что был оскорблен. Он знал, что повреждения оказались хуже, чем просто ушиб, с которым он когда-то приходил в школу. Он мог бесконечно анализировать свои реакции, сомневаться относительно своих эмоций, задаваясь вопросом, будет ли он поступать точно так же со своим ребенком.

Но лежа в черноте ночи, все, о чем он мог думать, было: «Моя мать никогда не заговорит со мной снова. Я бездомный».

Призрак Глендовера и энергетическая линия не покидали мысли Адама. Они казались ближе, чем когда-либо прежде, но вероятность удачного исхода казалась менее прочной, чем когда-либо прежде. Велк был там, и он искал их дольше, чем Гэнси. Конечно, своими способами он найдет, что хотел, раньше, чем они.

«Мы должны пробудить энергетическую линию».

В голове Адама была каша из мыслей: последний раз отец ударил его, Свинья с Гэнси внутри притормозила рядом с ним, двойник Ронана на кассе в тот день, когда он решил, что ему нужно пойти учиться в Аглионбай, кулак Ронана, врезающийся в лицо его отца. Он был переполнен желанием слишком многого, чтобы расставить приоритеты, и это все вгоняло его в отчаяние. Чтобы не работать так много часов, попасть в хороший колледж, выглядеть правильно в галстуке, все еще не быть голодным, съев тоненький бутерброд, который он принес на работу, ездить на великолепном Ауди, который остановил бы взгляд Гэнси один раз после школы, отправиться домой, ударить отца самому, в собственной квартире с гранитной столешницей и телевизором по размеру больше, чем стол у Гэнси, быть частью чего-то, вернуться домой, вернуться домой, вернуться домой.

Если бы они пробудили энергетическую линию, если бы они нашли Глендовера, он смог бы заиметь все эти вещи, большинство из них.

Но снова он увидел раненого Гэнси, и также видел раненое лицо Гэнси сегодня раньше, когда они ругались. Просто не было способа, при котором Адам бы рискнул Гэнси.

Но также не было никакого способа, при котором он собирался позволить Велку взять то, ради чего они столько работали. Ждать! Гэнси всегда имел возможность ждать. Адам нет.

Он все решил. Передвигаясь по комнате тихо, Адам сложил вещи в свою сумку. Трудно было предсказать, что он собирается делать. Адам достал пистолет из-под кровати и долго смотрел на его черный, зловещий силуэт на полу. Ранее Гэнси видел, как он его распаковывал.

— Что это? — ужаснувшись, потребовал он.

— Ты знаешь, что это, — ответил Адам. Это был пистолет отца Адама, и хотя он не был уверен, что отец когда-либо использовал бы на своей матери, он не стал рисковать.

Беспокойство Гэнси по поводу оружия было ощутимо. Адам думал, что, возможно, это было потому, что Велк приставлял пистолет к его лицу.

— Я не хочу, чтобы эта штука находилась здесь.

— Я могу его продать, — предложил Адам. — Я уже думал об этом. Но легально не выйдет. Он зарегистрирован на имя Велка.

— Естественно есть способ от него избавиться. Закопай его.

— Чтобы какой-нибудь ребенок нашел?

— Я не хочу, чтобы он был здесь.

— Я найду способ от него избавиться, — пообещал Адам. — Но я не могу оставить его тут. Не сейчас.

Адам действительно не хотел брать его с собой сегодня ночью.

Но он не знал, чем ему нужно пожертвовать.

Он проверил предохранитель и положил оружие в сумку. Поднявшись на ноги, он повернулся к двери и чуть не задохнулся. Прямо напротив него стоял Ноа, ввалившиеся глаза на уровне глаз Адама, разбитая щека на уровне раненого уха Адама, бездыханный рот в сантиметрах от затаившегося дыхания Адама.

Без Блу, чтобы заставить его быть сильнее, без Гэнси, чтобы заставить его быть человечнее, без Ронана, чтобы заставить его быть своим, Ноа был чем-то пугающим.

— Не бросайся этим, — прошептал Ноа.

— Я стараюсь, — ответил Адам, поднимая сумку. Из-за пистолета внутри она ощущалась неестественно тяжелой. «Я проверил предохранитель, не так ли? Проверил. Я знаю, что проверил».

Когда он выпрямился, Ноа уже исчез. Адам прошел через черный, холодный воздух, где он только что был, и открыл дверь. Гэнси съежился на кровати в наушниках, глаза закрыты. Даже без слуха в левом ухе, Адам мог слышать легкие звуки музыки, что бы Гэнси не включал себе для компании, усыпило его.

«Я не предаю его» думал Адам. «Мы все еще вместе. Только когда я вернусь, мы будем одинаковыми».

Его друг не пошевелился, и когда он позволил себе выйти за дверь. Когда он ушел, единственным звуком, который он слышал, был шепот ночного ветра среди деревьев Генриетты.

42

Гэнси проснулся среди ночи, обнаружив свет полной луны на своем лице.

Потом, когда он снова открыл глаза, окончательно проснувшись, он понял, что это была не луна — свет от нескольких фонарей Генриетты отражался пасмурным фиолетовым от низких облаков и разбрызгивался по окну каплями дождя.

Не было луны, но что-то наподобие света разбудило его. Он подумал, что слышал отдаленный голос Ноа. Волосы на руках медленно зашевелились.

— Я не могу тебя понять, — прошептал он. — Прости. Ты можешь сказать громче, Ноа?

Поднялись волосы на затылке. Облако его дыхания внезапно зависло в холодном воздухе.

Голос Ноа произнес:

— Адам.

Гэнси выбрался из кровати, но было уже слишком поздно. Адама в старой комнате Ноа не было. Его вещи разбросаны. Он собрался, он ушел. Но нет… его одежда осталась. Он не думал уходить насовсем.

— Ронан, вставай, — сказал Гэнси, толчком открывая дверь Ронана. Не дожидаясь ответа, он направился к лестничной площадке, чтобы выглянуть в разбитое окно на парковку. Снаружи все застилал дождь, мелкие брызги создавали ореол вокруг удаленных от дома фонарей. Каким-то образом он уже знал, что обнаружит, но, тем не менее, реальность встряхнула: Камаро пропал с парковки. Адаму было проще завести без ключа зажигания его, чем БМВ Ронана. Рев запуска двигателя, возможно, был тем, что разбудило Гэнси первый раз, а лунный свет — просто воспоминание о последнем разе, когда он просыпался.

— Чувак, Гэнси, что? — спросил Ронан. Он стоял в дверном проеме на лестничной площадке, почесывая рукой затылок.

Гэнси не хотел произносить это. Если бы он сказал это вслух, это бы стало реальностью, это и в самом деле случилось. Это бы не так ранило, если бы это был Ронан; это было своего рода ожидаемо от Ронана. Но это был Адам. Адам.

«Я говорил ему, верно? Я говорил ему, что мы подождем. Не то чтобы он меня не понял».

Гэнси испробовал несколько различных способов думать об этой ситуации, но не было ни одного, который бы причинял меньше боли. Что-то внутри него ломалось.

— Что происходит? — тон Ронана поменялся.

Не оставалось ничего, кроме как сказать.

— Адам ушел пробуждать энергетическую линию.

43

Всего в миле отсюда на Фокс Вей 300 Блу проснулась из-за стука в ее дверь.

— Ты спишь? — спросила Мора.

— Да, — ответила Блу.

Мора зашла.

— У тебя свет горел, — заметила она, вздохнула и присела на краю кровати Блу, выглядя так же мягко, как и стихотворение в тусклом свете. Несколько долгих минут она вообще ничего не говорила, просто рассматривала карточный столик, который выбрала Блу, сваленный на край матраца. Не было ничего необычного в этой тишине между ними, сколько Блу себя помнила, ее мать приходила к ней в комнату вечером, и вместе они читали книги на разных краях кровати. Ее старый сдвоенный матрац казался просторнее, когда Блу была маленькой, но теперь она была крупнее, и стало невозможно сидеть, не задевая друг друга коленями или локтями.

После нескольких мгновений терзания книг Блу, Мора оперлась руками на колени и осмотрела крошечную комнату Блу. Освещение давала тусклая зеленая лампа на тумбочке. На стене напротив кровати Блу приклеила полотна, украшенные коллажами из бумажных листьев и высушенных цветов вокруг двери. Большинство из них все еще довольно хорошо выглядели, но некоторые были сильно старыми. Вентилятор на потолке был украшен цветными перьями и веревочками. Блу жила здесь все шестнадцать лет своей жизни, и комната именно так и выглядела.

— Я думаю, что должна попросить прощения, — наконец сказала Мора.

Блу, которая читала «Американское освещение» изначально без особого желания, положила книгу.

— За что?

— За то, что не была прямолинейной, я думаю. Ты знаешь, как на самом деле трудно быть родителем. Я виню в этом Санта Клауса. Ты тратишь так много времени, чтобы убедиться, что твой ребенок не знает, что он ненастоящий, и не можешь определить, когда следует остановиться.

— Мам, я обнаружила тебя и Кайлу, заворачивающими мои подарки, когда мне было шесть.

— Это была метафора, Блу.

Блу припомнила свои литературные познания.

— Метафора предполагает разъяснение на примере. У тебя не было разъяснений.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, или нет?

— Ты имеешь в виду, что сожалеешь о том, что не рассказала мне о Тыковке.

Мора с негодованием посмотрела на дверь, будто за ней стояла Кайла.

— Я бы хотела, чтобы ты его так не называла.

— Если бы ты была той, кто мне о нем рассказала, тогда я бы не использовала слова Кайлы.

— Справедливо.

— Так как его звали?

Ее мама откинулась на кровати. Она легла поперек, и ей пришлось вытянуть колени и зацепиться ступнями за край матраца, а Блу вынуждена была поджать свои ноги, чтобы не мешаться.

— Артемис.

— Неудивительно, что ты предпочитала Тыковку, — сказала Блу. И не дав матери время, чтобы сказать что-нибудь, она добавила: — Погоди… Артемис, это разве не римское имя? Латинское?

— Да. И я не считаю это имя плохим. Я не воспитывала тебя такой склонной к предвзятости.

— Конечно, воспитывала, — ответила Блу. Она заинтересовалась, было ли совпадением такое большое присутствие латыни в ее жизни. Общение с Гэнси начинало сказываться на ней, потому что совпадения перестали казаться ей совпадениями.

— Возможно, — согласилась Мора спустя минуту. — Итак, смотри. Это то, что я знаю. Думаю, твой отец был как-то связан с Энергетическим пузырем и энергетической линией. До твоего рождения Кайла, Персефона и я совали нос туда, куда, возможно, не должны были его совать…

— Наркотики?

— Ритуалы. Ты спуталась с наркотиками?

— Нет. Но, возможно, с ритуалами.

— Наркотики, должно быть, лучше.

— Я ими не интересуюсь. Их эффект доказан — где тут веселье? Расскажи мне больше.

Мора выбивала на животе ритм и уставилась наверх. Блу скопировала стихотворение на потолок над ней, и возможно, она пыталась его прочесть.

— Ну, он появился после этого ритуала. Думаю, он был заперт в Энергетическом пузыре, а мы его освободили.

— Ты не спрашивала?

— У нас не было… такого рода отношений.

— Не хочу знать, какого рода они были, если они не включали в себя разговоры.

— Мы разговаривали. Он, на самом деле, был приличным человеком, — сказала Мора. — Он был очень добрым. Его беспокоили люди. Он думал, что мы должны быть больше озабочены миром вокруг и тем, как наши действия отразятся на будущем. Мне нравилось это в нем. Это были не нравоучения, а просто он сам.

— Почему ты это мне говоришь? — спросила Блу, потому что была немного обеспокоена тем, как Мора периодически сжимала губы.

— Ты сказала, что хочешь о нем узнать. Я поведала тебе о нем, потому что ты очень на него похожа. Ему бы понравилась твоя комната со всей этой фигней, которую ты повесила на стены.

— Вот это да, спасибо, — сказала Блу. — Так почему он уехал?

Сразу после того, как она задала этот вопрос, она поняла, насколько он был тупым.

— Он не уезжал, — ответила Мора. — Он исчез. Прямо тогда, когда ты родилась.

— Это называется, уехал.

— Не думаю, что он сделал это нарочно. Ну, сначала думала, конечно. Но теперь я обдумала это, узнала больше о Генриетте и считаю… ты очень странный ребенок. Я никогда не встречала кого-то, кто бы заставлял экстрасенсов лучше слышать. Я не совсем уверена, что мы случайно не провели еще какой-нибудь ритуал, когда ты родилась. Я имею в виду, ритуал, где бы твое рождение было финальной точкой. Это могло засунуть твоего отца назад.

Блу удивилась:

— Ты считаешь, что это моя вина!

— Не будь смешной, — садясь, сказала Мора. Ее волосы были помяты от того, что она на них лежала. — Ты была всего лишь ребенком, как что-либо могло быть твоей виной? Я только думала, может быть, произошло именно это. Вот почему я позвала Нив, чтобы поискать его. Я хотела, чтобы ты поняла, зачем я ее позвала.

— Ты на самом деле ее знаешь?

Мора покачала головой.

— Пфф. Мы не росли вместе, но мы проводили время вместе несколько раз в год, просто день или два то тут, то там. Мы никогда не были подругами, не меньше, чем сестрами. Но ее репутация… Я никогда не думала, что это будет так странно.

Мягкие шаги раздались в коридоре, и в дверном проеме появилась Персефона. Мора вздохнула, глядя на свои колени, как будто бы она ожидала этого.

— Я не хочу перебивать. Но через три или семь минут, — сообщила Персефона, — воронята Блу собираются спуститься по улице и остановиться напротив дома, а пока они решают каким бы образом убедить ее украдкой уйти с ними.

Ее мама потерла складку между бровями.

— Я знаю.

Сердце Блу заколотилось.

— Это кажется ужасно своеобразным.

Персефона и Мора обменялись быстрыми взглядами.

— Это еще одна вещь, в которой я не была до конца откровенна, — вздохнула Мора. — Иногда Персефона, Кайла и я хорошо работаем со своеобразностями.

— Только иногда, — повторила Персефона. А затем, чуть печальнее: — Кажется, все чаще и чаще.

— Все меняется, — сказала Мора.

Еще один силуэт возник в дверном проеме. Кайла произнесла:

— И Нив все еще не вернулась. И испортила машину. Она не заводится.

За окном послышался звук притормозившего напротив дома автомобиля. Блу с мольбой взглянула на мать.

Вместо ответа, Мора посмотрела на Кайлу и Персефону.

— Скажите, что мы ошибаемся.

Персефона мягко заметила:

— Ты знаешь, что я не могу тебе этого сказать, Мора.

Мора встала.

— Ты идешь с ними. Мы позаботимся о Нив. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это серьезно, Блу.

Блу ответила:

— Я подозреваю.

44

Есть деревья, и есть деревья ночью. Они после наступления темноты превращаются в бесцветную, безразмерную и движущуюся массу. Когда Адам добрался до Энергетического пузыря, он был похож на живое существо. Ветер в листьях будто был легкими на вдохе, а шипение дождя по кронам напоминало выдох.

Адам навел луч фонарика на край деревьев. Свет едва проникал в лес, поглощенный порывистым весенним дождем, который начал впитываться в его волосы.

«Жаль, что я не сделал этого днем» подумал Адам.

Он не боялся темноты. Боязнь означала безотчетный страх, и Адам подозревал, что и без того есть чего бояться в Энергетическом пузыре после захода солнца. В конце концов, он рассудил, что если Велк здесь и пользуется фонарем, он заметит его.

Это было слабое утешение, но Адам зашел слишком далеко, чтобы повернуть назад. Он еще раз огляделся вокруг — ему всегда здесь казалось, что за ним наблюдают — и затем перешагнул через невидимый бурлящий ручей в лес.

И стало ярко.

Опустив подбородок, он зажмурился и прикрыл лицо фонарем. Его веки горели красным цветом из-за разницы между тьмой и светом. Медленно он открыл их снова. Лес вокруг сиял в свете дня. Пыльные золотые лучи пронзили кроны и сделали пестрым тонкий ручеек слева от него. В косом свете листья были желтыми, коричневыми и розовыми. Мохнатый лишайник на деревьях казался темно-оранжевым.

Кожа на его руке прямо на глазах стала розоватой и загорелой. Воздух двигался медленно вокруг него, каким-то образом осязаемый, золото расслаивалось, каждая пылинка была заметна.

Не было никакого признака ночи, и никакого признака кого-нибудь еще в деревьях.

Наверху пела птица — первый, как он помнил, звук в лесу. Это была длинная, призывная песня, всего из четырех или пяти нот. Похоже на звук охотничьего рога осенью. Далеко-далеко-далеко. Это и пугало и опечаливало его, печать горько-сладкой красоты Энергетического пузыря.

«Этого места не должно существовать» рассуждал Адам и тут же подумал обратное. Энергетический пузырь стал ярким, как только Адам пожелал, чтобы он не был темным, точно так же, как он изменил окраску рыб в водоеме, как только Гэнси подумал, что лучше бы они были красными. Энергетический пузырь был столь же буквальным, как и Ронан. Он не знал, мог ли мыслью заставить пузырь исчезнуть, и не хотел этого знать.

Он должен охранять свои мысли.

Выключив фонарь, Адам бросил его в сумку и пошел вдоль тоненького ручья, за которым они следовали в первый раз. Из-за дождя он увеличился, поэтому было легче идти за ним через недавно разглаженную траву под горку.

Впереди Адам видел медленно движущиеся тени стволов деревьев, сильный, косой послеобеденный свет, отражающийся в водоеме, который они нашли в первый день. Он был почти там.

Он споткнулся. Его нога подвернулась на чем-то беспощадном и неожиданном.

Что это?

Под его ногой оказалась пустая широкая чаша. Она была блестящей, ярко-фиолетовой и странно неестественной для этого места.

Глаза Адама озадаченно переместились с пустой чаши у ног к другой чаше примерно в десяти метрах от него, не менее заметной среди розовых и желтых листьев на земле. Вторая чаша была идентична первой, только наполнена до краев темной жидкостью.

Адам снова поразился, насколько эта вещь была здесь, среди этих деревьев, искусственна и неуместна. Тогда он опять озадачился, так как осознал, что поверхность чаши была нетронутая и идеальная, ни листья, ни ветки, ни насекомые не искажали черную жидкость. А это означало, что чашу наполнили недавно.

А это означало…

Адреналин ударил в кровь за секунду до того, как он услышал голос.

Связанный на заднем сидении автомобиля, Велк с трудом мог определить, когда он сможет освободиться. У Нив был план и явно лучше, чем мог сказать Велк про себя. И казалось маловероятным, что она попытается убить его, пока не проработает детали ритуала до мелочей. Таким образом, Велк позволил себе везти его в собственном автомобиле, пропитанном сильным запахом чеснока и полным крошек, к краю леса. Нив была не настолько глупа, чтобы ехать в его машине по бездорожью — факт, за который он был очень благодарен — поэтому она припарковала автомобиль в небольшом удачном повороте, и дальше они отправились пешком. Темно еще не было, однако, Велк споткнулся о кочку из полевой травы.

— Извините, — сказала Нив, — я искала место ближе к парку на Гугл Мэпс.

Велк, которого раздражало абсолютно все в Нив от ее мягких, бархатных рук до смятой юбки и завитых волос, ответил без особой вежливости:

— Почему ты утруждаешься, извиняясь? Разве ты не собираешься меня убить?

Нив поморщилась:

— Я не хочу, чтобы Вы называли это так. Вам предназначено быть жертвой. Жертвоприношение — довольно прекрасная вещь с давними традициями. Кроме того, Вы заслуживаете этого. Так будет справедливо.

Велк сказал:

— Если ты убьешь меня, то по справедливости кто-то должен убить тебя. Вниз по дороге?

Он споткнулся о другую кучку травы, но на этот раз, Нив не извинилась и не ответила на его вопросы. Вместо этого, она пристально посмотрела на него. Взгляд был не настолько острым и пронзительным, насколько детально изучающий.

— Всего на мгновение, Баррингтон, я признаю, что испытывала легкое сожаление по поводу выбора Вас. Вы казались довольно милым, пока я пробовала на Вас электрошокер.

Трудно было поддерживать дружескую беседу, когда один из собеседников применил на другом электрошокер, так что оба они закончили прогулку в молчании. Это было странное чувство: вернуться обратно в лес, где он последний раз видел Жерни живым. Он думал, что лес — это всего лишь лес, и он не будет переживать, вернувшись, особенно спустя столько времени. Но что-то в воздухе сразу же вернуло его в тот момент со скейтбордом в руке, отвечающим на вопросы умирающего Жерни.

Шепот то и дело свистел и трещал, как огонь, в его голове, но Велк игнорировал его.

Он пропустил свою жизнь. Пропустил все, что было в ней: небрежность, экстравагантное Рождество дома, педаль газа под ногами, свободное время, и почувствовал это благословением, а не пустым проклятьем. Он избегал пропускать занятия и посещать занятия и распыление баллончика с краской на знак «Генриетта» на трассе I-64 после удивительной пьянки на свой день рождения.

Он скучал по Жерни.

Он старался не думать об этом в течение последних семи лет. Вместо этого Велк попытался убедить себя в бесполезности Жерни. Пробовал напоминать себе о необходимости его смерти.

Но вместо этого он вспомнил крик Жерни, когда первый раз ударил его.

Нив не сказала Велку сидеть смирно, пока она готовила ритуал. Нив выкладывала пять точек пентаграммы незажженной свечой, зажженной свечой, пустой чашей, полной чашей и тремя небольшими костями, расположенными в треугольнике, Велк сидел, обхватив колени и подтянув их к подбородку, а его руки все еще были связаны за спиной, он пожалел, что не может найти что-то в себе, чтобы заплакать. Что-то, чтобы снять этот ужасный груз внутри.

Нив мельком взглянула на него и предположила, что он был расстроен из-за приближающейся смерти

— О, — сказала она мягко, — не думайте об этом. Вам не будет очень больно. — Она пересмотрела все то, что сказала, и затем добавила: — по крайней мере, очень долго.

— Как ты собираешься меня убивать? Как работает ритуал?

Нив нахмурилась.

— Это не простой вопрос. Все равно, что спрашивать художника, почему он выбрал ту или иную краску. Иногда это не процесс, это ощущение.

— Ладно, — сказал Велк. — Что ты ощущаешь?

Нив прижала идеальный фиолетовый ноготь к своей губе, оценивая работу.

— Я сделала пентаграмму. Это усиливает любое заклинание, и я хорошо работаю с ней. Другие считают ее сомнительной или слишком сжимающей, но меня устраивает. У меня есть зажженная свеча, дающая энергию, и незажженная, приглашающая. Чаша, в которую видно будущее, чтобы видеть другой мир, и пустая чаша, чтобы этот другой мир наполнить. Я перекрестила косточки лап трех воронов, которых убила, чтобы показать дороге мертвых природу заклинания, которое собираюсь сделать. И затем, думаю, я налью Вашу кровь в центр пентаграммы, призывая линию пробудиться.

Она тяжело посмотрела на Велка при этом и добавила:

— Я могу что-нибудь поменять в процессе. Такие вещи должны быть гибкими. Люди редко проявляют интерес к технике моей работы, Баррингтон.

— Мне очень интересно, — сказал он. — Иногда процесс — это самое интересное.

Когда она повернулась спиной, чтобы взять свои ножи, Велк высвободил руки из веревок. Потом он выбрал упавшую ветку и с грохотом ударил Нив по голове с такой силой, с какой только мог. Он не думал, что этого будет достаточно, чтобы убить ее, потому что она была еще молодой и изворотливой, но это, безусловно, повалило ее на колени.

Нив застонала и медленно покачала головой, поэтому Велк еще раз ударил ее по голове, на всякий случай. Он связал ее теми же веревками, которыми был привязан сам — он сделал это достаточно крепко, учась на ее ошибках — и потащил ее тело почти без сознания в центр пентаграммы.

Затем он поднял взгляд и увидел Адама Периша.

В первый раз Блу почувствовала, что для нее опасно находиться в Энергетическом пузыре — опасно, потому что она делает вещи громче. Сильнее. К тому моменту, как они зашли в лес, ночь уже вступила в свои права. Ливень уступил место моросящему дождю. Комбинация насыщенных чувств и дождя заставили Блу бросить на Гэнси встревоженный взгляд, когда он вышел и автомобиля, и его плечи, не одетые в аглионбайскую форму, слегка намокли. Он определенно носил свитер с вороном, когда она видела его у церкви, и его плечи точно были более мокрыми. Конечно, ей не удалось достаточно изменить его будущее, чтобы сегодняшняя ночь стала ночью, когда он умрет, правда? Естественно ей было предназначено встретить его, так как предполагалось, что она либо убьет его, либо влюбится в него. И конечно, Персефона не позволила бы им пойти, если бы почувствовала, что сегодня ночью Гэнси погибнет.

Осветив себе путь фонариками, они обнаружили Свинью, припаркованную рядом с тем местом, где они нашли Мустанг Ноа. Несколько протоптанных дорожек вели от машины к лесу, будто Адам не мог решить, где он хотел в него зайти.

При взгляде на Камаро лицо Гэнси, которое и без того было мрачным, стало абсолютно каменным. Никто из них ничего не говорил, пока они не достигли границы деревьев.

На краю леса чувство насыщения, возможности сразу же стало ярче выражено. Плечом к плечу они вошли в деревья, и между одним взмахом ресниц и вторым они обнаружили себя окруженными сказочным послеполуденным светом.

Даже будучи связанной с магией, Блу затаила дыхание.

— О чем думает Адам? — пробормотал Гэнси, не обращаясь ни к кому конкретно. — Как он мог сунуть свой нос в… — Он потерял интерес к собственному вопросу.

Перед ними стоял Мустанг Ноа, в неземном золотом свете, выглядящий еще более нереально, чем тогда, когда они его в первый раз обнаружили. Солнечные лучи падали сквозь непрозрачные кроны, оставляя полосы на покрытой пыльцой крыше.

Стоя спереди автомобиля, Блу привлекла внимание парней. Они присоединились к ней, разглядывая лобовое стекло. С тех пор, как они были на свету, кто-то написал слово на пыльном стекле. По окружности строчными буквами: «УБИТ».

— Ноа? — спросила Блу пустой воздух… хотя, он не чувствовался пустым. — Ноа, ты здесь, с нами? Ты написал это?

Гэнси произнес:

— Ох.

Это был безжизненный звук, и, вместо того, чтобы попросить его объяснить, Блу и Ронан следовали за его взглядом на боковое водительское стекло. Невидимый палец выписывал новые буквы на стекле. Хотя Блу чувствовала, что Ноа должен был быть тем, кто написал первое слово на стекле, в ее голове он имел тело, когда это делал. Куда тяжелее было наблюдать, как буквы появлялись спонтанно. Это заставляло ее думать о Ноа с темными углублениями вместо глаз, с разбитой щекой, едва напоминающей человеческую. Даже в теплом послеобеденном лесу она почувствовала холод.

«Это Ноа» она думала. «Тянет энергию из меня. Я чувствую».

На стекле сформировалось слово.

УБИТ

Началось другое слово. Не хватало места между «Т» и новым словом, поэтому второе слово частично стерло первое.

УБИТ

Снова и снова, пересекая друг друга:

УБИТ

УБИТ

УБИТ

Написание продолжалось до тех пор, пока стекло со стороны водителя не стало чистым, полностью очищенным невидимым пальцем, пока не появилось так много слов, что ни одно нельзя было прочитать. Пока это не стало лишь окно в пустой машине с воспоминаниями о бургере на водительском сидении…

— Ноа, — сказал Гэнси, — прости меня.

Блу вытерла слезу.

— Меня тоже.

Выйдя вперед, наклонившись над капотом, Ронан прижал свой палец к лобовому стеклу, и пока они наблюдали, написал:

ПОМНИМ

Голос Кайлы раздался в голове Блу так ясно, что она задалась вопросом, слышит ли его кто-нибудь еще: «Тайна убила твоего отца, и ты знаешь, что это было».

Без комментариев Ронан засунул руки в карманы и шагнул вглубь леса.

Голос Ноа прошипел что-то в ухо Блу, холодный и настойчивый, но она не смогла понять, что он пытался сказать. Она попросила повторить, но в ответ была тишина. Она напрасно ждала несколько секунд, ничего. Адам был прав: Ноа становился все слабее и слабее.

Сейчас, когда Ронан имел преимущество в несколько секунд, Гэнси вроде как стремился за ним. Блу окончательно это поняла. Казалось важным держать друг друга в поле зрения. Энергетический пузырь ощущался местом, где можно затеряться.

— Excelsior, — холодно произнес Гэнси на латыни.

Блу переспросила:

— Что это означает?

Гэнси посмотрел на нее через плечо. Он еще раз был еще на чуть-чуть ближе парню, которого она видела на церковном погосте.

— Вперед и вверх.

45

— Из любви к Богу, — произнес Велк, когда увидел Адама, стоящего около чаши, которую он только что пнул. Велк держал очень большой и эффектный нож. Он был растрепан и небрит и выглядел как аглионбайский паренек после бурных выходных. — Почему?

Его голос сдерживал истинный гнев.

Адам не видел своего учителя латыни с того момента, как обнаружил, что он убил Ноа, и он был удивлен порывом эмоций, вызванным видом Велка. Особенно, когда он понял, что это был еще один ритуал с еще одной жертвой в середине. В этой ситуации ему потребовалось мгновение, чтобы определить лицо Нив — с той ночи на Фокс Вей 300. Нив смотрела на него из центра круга, сделанного из точек на пентаграмме. Она совсем не выглядела испуганной, как он думал, может выглядеть кто-то, связанный в центре дьявольского символа

У Адама было несколько версий того, что он думал сказать, но когда он открыл рот, не получилась ни одна из них.

— Почему Ноа? — спросил он. — Почему не кто-нибудь ужасный?

Велк на долю секунды закрыл глаза.

— Я не веду таких разговоров. Почему ты здесь?

Было очевидно, что он не был уверен, что делать с присутствием Адама, что оказалось справедливо, потому что Адам не имел понятия, что делать с присутствием Велка. Единственное, что он должен был сделать, это удержать того от пробуждения энергетической линии. Все остальное (выведение из строя Велка, спасение Нив, месть за Ноа) можно обсудить. Он вспомнил внезапно про отцовский пистолет, лежащий в сумке. Возможно, он мог бы направить его на Велка и убедить того сделать что-то, но что? В фильмах это выглядело легко: имеющий пистолет побеждал. Но в реальности он не мог направлять пистолет на Велка и одновременно связать его, даже если бы у него было то, чем связывать. Велк мог одолеть его. Может быть, Адам мог бы использовать веревку Нив, чтобы…

Адам достал оружие. Он чувствовался тяжелым и злым в его руке.

— Я здесь, чтобы помешать этому произойти снова. Развяжи ее.

Велк снова сказал:

— Из любви к Богу.

Он сделал два шага к Нив, и приложил нож к стороне ее лица. Ее губы сжались лишь немного. Он произнес:

— Положи пистолет, чтобы я не изрезал ее лицо. Вообще-то, брось его здесь. И удостоверься, что поставил предохранитель перед тем, как кинуть его, или можешь закончить все, просто пристрелив ее.

У Адама возникло тайное подозрение, что если бы он был Гэнси, то бы был способен разговором найти выход. Он бы расправил плечи, выглядел бы выразительно, и Велк бы сделал то, что он хотел. Но он не был Гэнси, так что все, что он смог сказать, это:

— Я пришел сюда не для того, чтобы кто-то погиб. Я собираюсь бросить пистолет за пределы своей досягаемости, но и ты его не достанешь.

— Тогда я изрежу ее лицо.

Лицо Нив было почти безмятежно.

— Тогда вы разрушите ритуал. Вы не слышали? Я думала, вам интересен процесс.

Адам ощутил любопытство и смущение, увидев что-то необычное в ее глазах. Как будто он заметил короткую вспышку Моры, Персефоны и Кайлы в них.

Велк произнес:

— Отлично. Брось оружие там. Не подходи ближе. — Он обратился к Нив: — Что ты имеешь в виду, говоря, что он не сработает? Блефуешь?

— Ты можешь бросить пистолет, — Нив сказала Адаму. — Я не буду возражать.

Адам кинул пистолет в кусты. Он чувствовал себя ужасно из-за того, что сделал, но все же ему было лучше, когда он не держал оружия.

Нив продолжила:

— И, Баррингтон, причина, почему он не сработает, в том, что для ритуала нужна жертва.

— Ты планировала убить меня, — рассуждал Велк. — Ты ожидала, что я поверю, будто он не работает по-другому?

— Да, — ответила Нив. Она не сводила глаз с Адама. И снова ему показалось, будто он увидел что-то, когда смотрел ей в лицо: черная маска, два зеркала, лицо Персефоны. — Это должна быть личная жертва. Мое убийство не подходит. Я ничто для вас.

— А я ничто для тебя, — возразил Велк.

— Но само убийство, — ответила она. — Я никогда никого не убивала. Я отдам свою невиновность, если убью вас. Это невероятная жертва.

Когда Адам заговорил, он был удивлен, как ясно в голосе слышалось презрение.

— А ты уже убивал кое-кого, так что тебе нечего отдавать.

Велк начал ругаться, очень мягко, будто никого, кроме него, там не было. Листья цветом и формой с пенс[44] осыпались вокруг них. Нив все еще смотрела на Адама. Ощущение, будто он видел другое место в ее глазах, теперь было бесспорным. Черное, зеркальное озеро, глубокий голос, будто земли, два обсидиановых глаза. Это был другой мир.

— Мистер Велк!

«Гэнси!»

Голос Гэнси послышался прямо из-за впалого дерева с видениями, а затем и весь он попал в зону видимости. За ним были Ронан и Блу. Сердце Адама было птицей и камнем, его облегчение было осязаемым, как и стыд.

— Мистер Велк, — повторил Гэнси. Даже в своих очках он был во всем великолепии Ричарда Гэнси III — сияющий и властный. Он не смотрел на Адама. — Полиция в пути. Я на самом деле рекомендую вам отойти от женщины, чтобы не усугубить ситуацию еще сильнее.

Велк выглядел, будто собирался что-то ответить, но не стал. Вместо этого, все смотрели на нож в его руке и землю ниже.

Нив пропала.

Одновременно все посмотрели на пентаграмму, впалое дерево, водоем, но это было смешно. Нив не могла незаметно ускользнуть за десять секунд. Она не двигалась. Она исчезла.

Мгновение ничего не происходило. Все застыли в нерешительности.

Велк вышел из пентаграммы. Адаму потребовалось всего мгновение, чтобы осознать, что тот направился к пистолету.

Ронан бросился на Велка в тот момент, когда тот поднял оружие. Велк ударил его в челюсть, и голова Ронана запрокинулась назад.

Велк направил пистолет на Гэнси.

Блу крикнула:

— Стойте!

Времени не было.

Адам бросился в центр пентаграммы.

Любопытно, что здесь не было никаких логичных звуков. Конец крика Блу был приглушен, будто его засунули под воду. Воздух вокруг был неподвижен. Будто само время стало медленным, едва существующим. Единственным настоящим ощущением, которое почувствовал Адам, было электричество — едва заметное покалывание грозы.

Нив говорила, что дело не в убийстве, что дело в жертве. Было очевидно, что это совершенно поставило Велка в тупик.

Но Адам знал, что означала жертва, больше, чем, как он думал, Велк или Нив даже догадывались. Он знал, что дело не в убийстве кого-то или изображении фигурки из костей птиц.

Раз до этого дошло, Адам приносил жертвы долгое время, и он понимал, какая тяжелее всего.

На его условиях или никак.

Он не боялся.

Быть Адамом Перишем было сложно, диво мускулов и органов, синапсиса и нервов. Он был чудом движения, обучением выживанию. Самым важным в Адаме Перише всегда была его свободная воля, способность быть хозяином самого себя.

Это была важная черта.

Это всегда была самая важная черта.

Это то, что делало его Адамом.

Стоя на коленях в центре пентаграммы, зарываясь пальцами в мягкий, подобный мху, торф, Адам произнес:

— Я жертвую собой.

Раздался крик Гэнси в агонии:

— Адам, нет! Нет.

На его условиях или никак.

«Я буду твоими руками» думал Адам. «Я буду твоими глазами».

Раздался звук, будто что-то ломалось. Треск.

Земля под ними начала вращаться.

46

Блу отбросило на Ронана, который уже пригнулся, поднявшись там, где его поразил Велк. Напротив нее огромные каменные плиты среди деревьев колыхались, будто они были водой, и водоем выплескивался из берегов. Вокруг них раздавался глубокий звук, как будто поезд сходил с рельсов, и все, о чем Блу могла думать, это: «Ничего действительно плохого со мной никогда не происходило».

Деревья поднимались друг за другом, как если бы они освобождались от почвы. Листья и ветки сыпались дождем, обильно и яростно.

— Землетрясение! — крикнул им Гэнси. Он вскинул одну руку к голове, а второй держался за дерево. Обломки веток покрывали его волосы.

— Посмотри, что ты натворил, свихнувшийся сукин сын! — орал Ронан Адаму, чей пристальный взгляд был резок и обеспокоен, пока он стоял в пентаграмме.

Блу задавалась вопросом, прекратится ли это?

Землетрясение было таким шокирующим, таким неправильным, что казалось невозможным поверить, будто мир, в сущности, был поврежден и никогда не станет прежним.

Пока земля перемещалась и стонала вокруг них, Велк шатался на своих ногах с пистолетом в руке. Это была более черная и уродливая вещь, чем казалось ранее, из мира, где смерть была несправедливой и мгновенна.

Велк смог сохранить равновесие. Дробление скал стало замедляться, хотя все еще продолжало наклоняться, как дом веселья.

— Ты бы знал, что делать с силой? — огрызнулся он на Адама. — Какая растрата. Какая гребанная растрата.

Велк направил пистолет на Адама и, не церемонясь, нажал на курок.

Вокруг них мир успокоился. Листва дрожала, и вода немного выплескивалась из берегов водоема, но в остальном земля затихла.

Блу закричала.

Каждая пара глаз смотрела на Адама, который оставался стоять в центре пентаграммы. На его лице отразилось замешательство. Он пристально разглядывал свою грудь, руки. Следов на нем не было.

Велк не промахнулся, но и Адама не подстрелил, каким-то образом это произошло одновременно.

Лицо Гэнси выражало сокрушительную печаль, когда он смотрел на Адама. Это была первая подсказка, полученная Блу, о том, что, по сути что-то изменилось, безвозвратно преобразовалось. Если и не в отношении мира, то в отношении Энергетического пузыря. И если не в отношении Пузыря, то в отношении Адама.

— Почему? — Гэнси спрашивал Адама. — Я был настолько ужасен?

Адам сказал:

— Дело никогда не было в тебе.

— Но, Адам, — подала голос Блу, — что ты сделал?

— То, что требовалось сделать, — ответил он.

В нескольких шагах от них Велк издал странный звук. Когда его пуля не ранила Адама, он бросил оружие рядом, проигравший, как ребенок в игре в притворялки.

— Думаю, тебе следует вернуть его мне, — обратился Адам к Велку. Его немного трясло. — Не думаю, что Энергетический пузырь хочет, чтобы он был у тебя. Если не отдашь, кажется, он заберет его.

Внезапно зашипели деревья, будто их потревожил бриз, хотя никакой ветер не коснулся кожи Блу. Лица Адама и Ронана выражали потрясение, и спустя мгновение Блу поняла, что это было не шипение, это были голоса. Деревья разговаривали, и теперь она тоже могла их слышать.

— Прячьтесь! — заорал Ронан.

Раздался другой звук, похожий на шелест, только растворился очень быстро в более конкретный шум. Это был звук чего-то массивного, движущегося сквозь деревья, ломая ветки и растаптывая подлесок.

Блу крикнула.

— Что-то надвигается!

Она схватила Ронана и Гэнси, поймав обоих за рукава. Всего несколько метров за ними была неровная пасть впалого дерева видений, и именно туда она их затащила. За мгновение до того, как магия дерева их поглотила, они успели увидеть, что их атаковало — огромное колыхающееся стадо чудовищ с белыми рогами, шерсть сверкала, как снег, покрытый коркой льда, фырканье и крики заполнили воздух. Они были плечо к плечу, возбужденные и безрассудные. Когда они откинули головы назад, Блу увидела, что они каким-то образом напоминали ворона, высеченного на холме, словно скульптура собаки, которую она держала, странную и запутанную. Грохот их прижатых тел сотрясал землю подобно новому землетрясению. Стадо, фыркая, стало разделяться вокруг отмеченного пентаграммой круга.

Около нее Ронан мягко выдохнул ругательство, а Гэнси вжался в теплую кору дерева, отвернувшись от них, будто смотреть на них было невыносимо.

Дерево втянуло их в видение.

В этом видении ночь смазывала украшенные драгоценными камнями отражения на влажном, источающем пар тротуаре, стоп-сигналы превращались из зеленых в красные. Камаро стоял на обочине, Блу на месте водителя. Все пропиталось запахом бензина. Она мельком увидела рубашку с воротником на пассажирском сидении, это был Гэнси. Он склонился над рычагом переключения передач к ней, проводя пальцами по тому месту, где открылась ее ключица. Его дыхание было горячим на ее шее.

«Гэнси» предупредила она, но она чувствовала себя слабой и опасной.

«Я просто хочу притвориться» сказал Гэнси, слова обволакивали ее кожу. «Я хочу притвориться, что могу».

Блу в видении закрыла глаза.

«Может быть, будет не больно, если я тебя поцелую», предположил он. «Может, это только если ты поцелуешь меня…»

В дереве Блу наткнулась на что-то сзади, выпрыгивая из видения. Ей хватило времени увидеть Гэнси — настоящего Гэнси — с широко открытыми глазами, когда он оттолкнул ее и вылетел из дерева.

47

Гэнси только позволил себе запутанный момент видения — его пальцы каким-то образом касались лица Блу — и затем он бросился из дерева, оттолкнув настоящую Блу с дороги. Ему нужно было увидеть, что стало с Адамом, хотя в сердце он чувствовал страшное предостережение, как будто он уже знал, что увидит.

Конечно же, Адам все еще стоял в круге, невредимый, руки свободно опущены по сторонам. В одной руке находился пистолет. Всего в нескольких шагах от него, за кругом, лежал выведенный из строя Велк. Его тело было укрыто листвой, будто он лежал здесь годы, а не минуты. Не было того количества крови, которое можно было ожидать при растаптывании, но, тем не менее, было что-то сломленное в его внешности. Своего рода помятый вид.

Адам просто смотрел на него. Его неровные волосы запутались на затылке, и это была единственная подсказка, что Адам двигался с того момента, как Гэнси видел его последний раз.

— Адам, — задохнулся Гэнси. — Как ты получил пистолет?

— Деревья, — произнес Адам. Прохладная отдаленность в его голосе свидетельствовала о том, что парень, которого знал Гэнси, был глубоко задавлен внутри.

— Деревья? Боже! Ты застрелил его?

— Конечно, нет, — ответил Адам. Он осторожно положил пистолет на землю. — Я только использовал его, чтобы не впустить сюда.

Ужас рос внутри Гэнси.

— Ты позволил его затоптать?

— Он убил Ноа, — сказал Адам. — Он это заслужил.

— Нет, — Гэнси обхватил руками свое лицо. Здесь лежало тело, тело, которое было живым. У них даже не было оснований покупать алкогольные напитки. Они не могли решать, кто заслуживал жить, а кто умереть.

— Ты, правда, хотел, чтобы я впустил сюда убийцу? — требовательным тоном спросил Адам.

Гэнси не смог начать объяснение размера этого ужаса. Он просто знал, что все прорывалось в нем снова и снова, по-новому каждый раз, когда он рассматривал это.

— Он просто был жив, — беспомощно произнес он. — На прошлой неделе он просто учил нас четырем неправильным глаголам. А ты убил его.

— Прекрати так говорить. Я не спас его. Прекрати говорить мне, во что я должен верить, в правильное или неправильное, — кричал Адам, но его лицо выглядело так паршиво, как Гэнси себя чувствовал. — Теперь энергетическая линия пробудилась, и мы можем найти Глендовера, и все будет так, как должно быть.

— Мы должны вызвать полицию. Мы должны…

— Мы ничего не должны делать. Мы оставим Велка исчезать, как он оставил Ноа.

Гэнси отвернулся, его тошнило.

— Что по поводу справедливости?

— Вот справедливость, Гэнси. Это настоящее. Это место — все, чтобы быть настоящим. Чтобы быть честным.

Это все, в сущности, было неправильным для Гэнси. Это походило на истину, только повернутую боком. Он продолжал смотреть, смотреть, и все еще видел молодого мертвого мужчину, который был ужасно похож на изуродованный скелет Ноа. А еще там был Адам, его внешний вид не изменился, но все же… было что-то в его глазах. В линии его губ.

Гэнси чувствовал очертания потери.

Блу и Ронан вышли из дерева, и ладонь Блу прикрыла ее рот, когда она заметила Велка. У Ронана виднелся отвратительный синяк на виске.

Гэнси просто объявил:

— Он мертв.

— Я думаю, нам нужно убираться отсюда, — предложила Блу. — Землетрясения, животные и… Я не знаю, какое воздействие я оказываю, но вещи тут…

— Да, — согласился Гэнси. — Нам нужно идти. Мы можем решить, что делать с Велком, снаружи.

— Подождите.

На этот раз голос услышали все. На английском. Никто не двинулся, подсознательно делая то, что просил голос.

«Парень. Scimus quid quaeritis».

(Парень. Мы знаем, что ты ищешь.)

Хотя деревья могли иметь в виду любого из молодых людей, Гэнси почувствовал, что слова были направлены лично на него. Вслух он произнес:

— Что я ищу?

В ответ раздалось бормотание на латыни, слова спотыкались друг об друга. Гэнси скрестил руки на груди и сжал их. Они все смотрели на Ронана в ожидании перевода.

— Они сказали, что всегда ходили слухи о короле, похороненном где-то вдоль этой дороги духов, — произнес Ронан. Его глаза задержались на Гэнси. — Они думают, что он может быть твоим.

48

Когда хоронили кости Ноа, стоял чудесный, погожий, солнечный денек начала июня. У полиции заняло несколько недель на то, чтобы завершить работу с доказательствами, и поэтому уже подошел к концу учебный год, и только после состоялись похороны. Между смертью Велка и похоронами Ноа много чего произошло. Гэнси вернул себе свой журнал из полиции и вышел из состава команды по гребле. Ронан успешно прорвался сквозь выпускные аттестационные экзамены Аглионбая и неудачно починил дверной замок квартиры. Адам, с посильной помощью Ронана, переехал из фабрики Монмут в комнату, принадлежащую Церкви Святой Агнессы, находящейся неподалеку, что сказалось на обоих парнях по-разному. Блу, торжествуя, встречала окончание учебного года и получила больше свободы для исследования энергетической линии. Город под названием Генриетта, в общей сложности, страдал девять раз от перебоев с электричеством, а телефонная связь обрывалась раза в полтора больше. Мора, Персефона и Кайла перешерстили чердак и разобрали вещи Нив. Они сказали Блу, что все еще не были точно уверены, что же они сделали, когда переставили её зеркала той ночью.

— Мы хотели «отключить» её, — призналась Персефона. — Но, похоже, вместо этого, заставили её исчезнуть. Возможно, она появится в какой-то момент.

И постепенно их жизни приобрели равновесие, хотя, не похоже, что когда-нибудь они вернутся к нормальному состоянию. Энергетическая линия пробудилась, и Ноа был целым, но ушедшим. Магия была настоящей, Глендовер был настоящим, и что-то начиналось.

— Джейн, нельзя же быть такой бестолковой. Можно было и догадаться, что это похороны, — сказал Гэнси Блу, когда та шла через все поле по направлению к ним.

Он с Ронаном в своих черных безупречных костюмах выглядели настоящими шаферами.

Блу, не имея в своем гардеробе ничего черного, наскоро соорудила наряд из нескольких метров черного кружева, пришитого к зеленой футболке, которую несколько месяцев назад она передела в платье. Она со злостью прошипела:

— Это лучшее, что я могла сделать!

— Как будто Ноа не всё равно, — огрызнулся Ронан.

— Ты захватил что-то еще на потом? — поинтересовался Гэнси.

— Я же не идиот. Где Адам?

Гэнси ответил:

— Он работает. Подтянется позже.

Кости Ноа были погребены на семейном участке Жерни чуть в стороне от основного кладбища. Его только что вырытая могила располагалась на краю длинного пологого кладбища, на склоне каменистого холма. Брезент укрывал от скорбящих глаз свежие комья грязи. Семья Ноа стояла прямо рядом с ямой. Мужчина и две девушки всхлипывали, но женщина вглядывалась в деревья, и глаза её были сухими. Блу не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, какой печальной эта женщина была. Печальной и гордой.

Голос Ноа холодный и едва уловимый прошептал ей на ухо.

— Пожалуйста, скажи им что-нибудь.

Блу не ответила, но все же повернула голову в том направлении, откуда раздался голос. Она могла его почти почувствовать, стоявшего как раз за её плечом, дышащего ей в шею, с волнением сжимая своей рукой её предплечье.

— Ты же знаешь, что я не могу, — ответила она тихим голосом.

— Ты должна.

— Я буду выглядеть спятившей. Что в этом хорошего? Да и что я могу сказать?

Голос Ноа был слабым, но отчаянным. Его страдания обжигали её.

— Пожалуйста.

Блу закрыла глаза.

— Скажи ей, что мне жаль, что я пил спиртное на её день рождения, — прошептал Ноа.

«Боже, Ноа!»

— Что это ты удумала? — Гэнси потянулся и схватил её за руку, когда она зашагала по направлению к могиле.

— Ставлю себя в унизительное положение!

Она высвободила руку. Пока Блу шла к семье Ноа, она в уме проигрывала, как бы сказать то, о чем просил Ноа, чтобы это звучало как можно менее безумно, но ничего путного так и не придумала. Она довольно много провела времени со своей матерью, чтобы заподозрить, как все будет происходить. «Ноа, только ради тебя…» Она посмотрела на печальную, гордую женщину. Вблизи ее макияж был безупречен, волосы аккуратно завиты на концах. Всё было связанно в узел, выкрашено и залито лаком. Печаль была загнана так глубоко внутрь, что её глаза даже не были красными. Но Блу не проведешь.

— Миссис Жерни?

Оба родителя Ноа повернули к ней головы. Блу смущенно провела рукой по одному из лоскутов кружева.

— Меня зовут Блу Сарджент. Я, гм, хотела сказать, что сожалею о Вашей утрате. Также, моя мама — экстрасенс. У меня… — На их лицах уже появилась недоброжелательность. — …есть сообщение от Вашего сына.

В ту же секунду лицо миссис Жерни потемнело. Она только покачала головой и произнесла совершенно спокойно:

— Нет, у Вас нет никакого сообщения.

— Пожалуйста, не поступайте так с нами, — сказал мистер Жерни. Он делал всё возможное, чтобы оставаться вежливым и держался даже лучше, чем она предполагала. Блу почувствовала себя плохо от того, что нарушила их уединение. — Пожалуйста, просто уходите.

«Скажи ей» прошептал Ноа.

Блу вздохнула.

— Миссис Жерни, он сожалеет, что пил спиртное на Ваш день рождения.

На мгновение воцарилась тишина. Мистер Жерни и сестры Ноа перевели взгляд с Блу на мать Ноа. Отец Ноа распахнул рот, а затем миссис Жерни начала рыдать.

Никто из них и не заметил, когда Блу отошла от могилы.

Позже, они раскопали его. Ронан бездельничал рядом со своим БМВ у самого начала подъездной дороги, изображая из себя блокпост и дозорного. Адам управлял экскаватором, который на этот случай арендовал Гэнси. А сам Гэнси переложил кости Ноа в брезентовый мешок, пока Блу светила над ними фонариками, чтобы убедиться, что все кости были на месте. Адам перезахоронил пустой гроб, оставив свежую могилу идентичную той, которую они раскопали.

Когда они бегом вернулись к БМВ, их головы кружились, и они задыхались от осознания совершенного преступления, Ронан возмущался на Гэнси:

— Это всё тебе еще аукнется и клюнет жареным петухом в зад, когда ты изберешься в Конгресс.

— Заткнись и веди, Линч.

Они перезахоронили его кости в старой разрушенной церкви, что было идеей Блу.

— Его здесь никто не потревожит, — сказала она, — и мы знаем, здесь энергетическая линия. И это святая земля.

— Что ж, — добавил Ронан, — надеюсь, ему это понравится. Я потянул мышцу.

Гэнси усмехнулся:

— С чего бы это? Ты же просто стоял на стрёме.

— Открывая капот.

После того, как они закончили засыпать последние кости, они тихо стояли внутри разрушенных стен. Блу уставилась на Гэнси, в частности, на его руки в карманах и голову, склоненную в сторону, туда, где они только что похоронили Ноа. Возникло чувство, что с тех пор, как она увидела его дух, идущий по этой тропе, совсем не прошло времени и прошло все время мира.

«Гэнси. Это всё, что есть».

Она поклялась, что не будет той, кто убьет его.

— Мы можем двинуть уже домой? От этого места мурашки бегают по коже.

Охваченные эйфорией, они развернулись в направлении раздавшегося голоса. Ноа, помятый и такой знакомый, виднелся в арочном проеме церкви, более осязаемый, чем Блу его помнила. Во всяком случае, он был будто из плоти и крови. Он оглядел обрушенные стены с робким выражением лица.

— Ноа! — радостно воскликнул Гэнси.

Блу обернула руки вокруг его шеи. Он выглядел встревоженно, а затем радостно, а после он пригладил пучки её всклокоченных волос.

— Жерни, — сказал Ронан, как бы пробуя его на вкус.

— Нет, — возразил Ноа из-под руки Блу. — Я серьезно. Мне от этого места чертовски не по себе. Мы можем уже идти?

На лице Гэнси появилась мягкая улыбка облегчения.

— Да, мы можем идти домой.

— Я по-прежнему не ем пиццу, — произнес Ноа, выходя с Блу из церкви.

Ронан, всё еще стоя на развалинах, оглянулся через плечо, чтобы посмотреть на них. В тусклом свете фонарей, его цепляющаяся за затылок татуировка, выглядывающая из-под ворота рубахи, напоминала коготь или палец, или лепесток геральдической лилии. Она была такой же остро очерченной, как и его улыбка.

— Думаю, сейчас самое подходящие время, чтобы рассказать вам, — сказал он. — Я взял Чейнсо из своих снов.

Примечания

1

Whelk — Велк — прыщ

2

Dick — здесь у автора игра слов — Dick [dɪk]; от Richard — Дик (мужское имя) и dick I [dɪk] 1.; 1) половой член Syn: penis, cock I 1. 2); = dickhead придурок.

3

Семпия (лат. sepia от др. — греч. узрЯб — каракатица):светло-коричневое красящее вещество; оттенок коричневого цвета; цвет, присущий старым чёрно-белым фотографиям; имитация такой фотографии.

4

Полианна — героиня повести Э.Портер. Употребляется как синоним человека, смотрящего на мир сквозь розовые очки.

5

Llewelyn [lo͝o'(w)elən] — Лёвелин Llew·e·lyn (умер 1282), правитель Гвинеда (унитарная административная единица Уэльса со статусом графства) в Северном Уэлльсе; Провозгласил себя правителем всего Уэльса в 1258 году, был признан Генри III в 1265 году. Его отказ платить дань Эдварду I привел позднее к тому, что Уэльс был покорен 1277-84; Лёвелин погиб в результате неудачного восстания;

6

Excelsior — «Все выше» Официальный девиз [state motto] штата Нью-Йорк. ([" Ever Upward"])

7

Jonah ['ʤəunə] 1) Джона (мужское имя) 2); = Jonas Иона (библейский пророк, один из т. н. "малых" пророков Ветхого Завета; не захотел выполнять поручение Бога и бежал на корабле, в наказание за это корабль попал в бурю) 3) = jonah человек, приносящий несчастье

8

Карликовый тиран — птицы рода Myiornis, семейства Tyrannidae. самые маленькие и яркие птицы в мире.

9

Beelzebub (яп. べるぜバブ Бэрудзэбабу, Вельзевул) — манга, созданная и нарисованная Рюхэем Тамурой, и выпускаемая в журнале Weekly Shonen Jump издательства Shueisha. Главный герой манги Ога — хулиган, наводящий страх на всю школу. Однажды он находит плывущего по реке мужчину. Вытащив его на берег, Ога обнаруживает, что внутри у него спрятан маленький ребёнок. Ога вынужден взять его с собой. Однако впоследствии выясняется, что этот ребёнок является владыкой тьмы и младшим сыном самого дьявола. Ога, который становится для привязавшегося к нему ребёнка приёмным отцом, должен будет в будущем помочь ему в уничтожении человеческого рода.

10

bullet — буллит, маркер абзаца (символ, выделяющий пункт в списке обычно — крупная черная точка, звёздочка или зачерненный квадрат)

11

Омуайн ап Гримфид (валл. Owain ap Gruffydd), известный также как Оуайн Гвимнед (валл. Owain Gwynedd) или Оуайн Гвимндур (валл. Owain Gwyndwr) (ок. 1100 — 28 ноября 1170) — правитель валлийского королевства Гвинед. Иногда называется также Оуайном I Гвинедским или Оуайном I Валлийским. Иногда считается наиболее успешным правителем северного Уэльса среди всех, кто правил до его внука, Лливелина Великого. Оуайном Гвинедом (точнее, Гвинедским) его называют, чтобы отличать от его современника, правителя Поуиса Оуайна ап Грифида, известного также как Оуайн Кивейлиог. Оуайн Гвинед принадлежал к дому Аберфрау, старшей ветви потомков Родри Великого

12

Суссекс — историческое графство Юго-Восточной Англии, располагающееся примерно на территории древнего королевства Суссекс

13

Corvus corax — Ворон обыкновенный

14

Chainsaw — Чейнсо — цепная пила

15

dowsing rod = divining rod — "волшебная лоза" (прут или сходный предмет, с помощью которго лозоискатель отыскивает воду или руду)

16

white trash — амер.; ист. "белая шваль" (деклассированные элементы среди белого населения)

17

Сенат — (учёный) совет (в университетах) the senate of London University — учёный совет Лондонского университета

18

Borden ['bôrdn] — Борден ['bôrdn] Борден Лиззи Эндрю (1860 — 1927), США обвинили убийцей. Обвиняемая в убийстве своего отца и мачехи в Фолл-Ривер, штат Массачусетс, в 1892 году, она была оправдана в суде, что стал национальной сенсацией

19

Ostendes tuum et ostendam meus — Покажи мне свое и я покажу свое

20

Рыцарь Пентаклей, из Младших арканов, значение — символизирует человека, который привык быть связующим звеном между различными людьми. Он много путешествует, всегда в курсе последних событий и никогда не отказывается поделиться информацией с другими.

21

Белый мусор (англ. White trash) — грубый термин, нередко используемый в обиходной речи в США для обозначения деклассированных белых американцев, часто живущих на пособия по безработице, в ржавых трейлерах, отличающихся низким социальным статусом и уровнем образования.

22

Old Navy — торговая марка (молодежная линия известной компании Gap) и сеть магазинов.

23

пейсли (разноцветный орнамент; по названию шотландского города).

24

Цинциннати — город на юго-западе штата Огайо, США.

25

обувь — похожая на мокасины, только в туфле есть еще и шнурок.

26

Поль Баньян — вымышленный гигантский дровосек, персонаж американского фольклора. Самое раннее напечатанное произведение о Баньяне, которое сейчас известно, создано Джеймсом MaкГилливреем в 1910 (по другим сведениям, в 1906) году. Несколько лет спустя, в 1916 году, Уильям Логхед придумывал рекламу и решил использовать образ Баньяна, сделав его гигантом.

Джеймс Стивенс написал книгу под названием «Поль Баньян» в 1925 году. Эта книга говорит, что франко-канадцы создали истории о Поле Баньяне во время восстания Папино 1837 года, когда они боролись против Англии. Это объясняет, почему фамилией Поля Баньяна является «Баньян», поскольку «Баньян» звучит как франко-канадское сленговое слово «Bonyenne», означающее удивление, — аналогично тому, как англичане могли бы сказать «Боже мой» или «Мой Бог». Люди рассказывали друг другу истории о Баньяне, и эти истории, естественно, несколько изменялись, передаваясь от человека к человеку. Часто Поль Баньян изображён на картинках с гигантским синим быком по имени Бейб («малыш»). Историки считают, что Малыш был создан только в XX веке для рекламы.

Согласно легенде, когда Баньян родился, потребовалось три аиста, чтобы привезти его (в некоторых историях аисты приносят младенцев и кладут их у домов их родителей). Когда он стал старше, он разрушил все окна в доме, когда хлопал в ладоши и смеялся. Когда ему было семь месяцев, он отпилил ножки у постели своих родителей в середине ночи. Поль и его друг, Бэйб Синий Бык, выкопали Большой Каньон, когда Поль нёс свой топор и тащил его за собой. Малыш, друг Баньяна, — большое и очень сильное животное.

27

PhD — английская музыкальная группа, исполнявшая музыку в стиле роко-попс. Наибольшую популярность имела в 1981–1983 гг. Состояла из трех человек. Название получила по трем первым буквам участников: Phillips, Hymas и Diamond.

28

Гипсофила — (Качимм или Гипсолюмбка (лат. Gypsóphila) — род растений из семейства Гвоздичные. Цветки мелкие, белые, беловато-зелёные, розоватые и розовые, устроены по типу цветков семейства Гвоздичные.

29

Экологически устойчивый (не наносящий ущерба окружающей среде)

30

Иксобразные перехватчики — вымышленные летательные аппараты из оригинальной трилогии "Звездные войны" и вымышленной вселенной. Они были основными кораблями-перехватчиками Альянса повстанцев и Новой Республики. Корабли продавались в виде множества игрушек, моделей, лицензионных игр, рассказах и комиксах.

31

Намска (исп. Nazca) — пустынное плато и литосферная плита на южном побережье Перу. Также это название применяется к своеобразной археологической культуре, расцвет которой пришёлся на промежуток между 300 г. до н. э и 800 г. н. э. Именно они создали знаменитые линии Наска, церемониальный город Кауачи и впечатляющую систему подземных акведуков, которые функционируют и по сей день.

32

Голец (лат. Salvelinus) — род рыб семейства лососёвых

33

Blue — 1) голубой; лазурный; синий (любые оттенки синего от самых светлых до самых тёмных)

2) посиневший (о коже после удара по ней; о коже на морозе); в кровоподтёках

3) испуганный; подавленный, унылый; грустный (от последнего происходит название жанра джазовой музыки)

4) амер.; разг. находящийся под действием алкоголя или наркотиков, "под кайфом"

5) непристойный, скабрёзный, пошлый

6) относящийся к партии тори, консервативный

7) уст.; презр. учёный (о женщине)

34

Время творения — в религиозных верованиях и мифологии аборигенов обозначает то время, когда земля приобрела существующую форму и когда были установлены формы жизни и цикличность явлений природы

35

Озёрный край или Национальный парк Лейк-Димстрикт (англ. Lake District) — национальный заповедник Англии. Эта территория была объявлена заповедником в 1951 году, чтобы сохранить всю красоту природы края для будущих поколений.

36

Топ-сайдеры — это модель мужской или женской обуви, созданная компанией Sperry Top-Sider в 1935 году.

37

Лига Плюща — ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

38

Chevrolet Suburban (в России обычно читается как Шевроле Субурбан) — полноразмерный SUV, разработанный Chevrolet — подразделением General Motors. Выпускается с 1935 года в США. Также выпускается под марками Holden и GMC (известен как GMC Yukon XL), а также Cadillac — Cadillac Escalade ESV. Suburban — один из самых популярных автомобилей General Motors.

39

АКАНТ (лат. Acanthus от греч. a-kamptos — негибкий, akantha — "колючка") — род растений семейства акантовых, произрастающих в районе Средиземноморья. Акант — символ Вечной жизни и бессмертия души. Подобная символика усиливалась древним поверьем в то, что лист аканта — это рог растущей луны.

40

Гомумнкул, гомумнкулус (лат. homunculus — человечек) — в представлении средневековых алхимиков, существо, подобное человеку, которое можно получить искусственным путём.

41

хук — короткий боковой удар левой (в боксе).

42

Асафетида — многолетнее, мощное, высокое растение, достигающее 1,5–2 метров. Относится к семейству зонтичных. Центральный ствол толстый, в верхней части разветвляется, имеет крупные листья. Корень вздутый, овальный. Во время цветения выбрасывает 15-цветковые зонтики из разветвленных стеблей. Полуплодики эллиптические, волосистые, с выемкой на вершине. Растение плодоносит один раз в 8—10 лет.

Самые приличные названия этой пряности — хинг, асмаргок и илан, все остальные понятнее, но отнюдь не приятней — ферула вонючая, дурной дух и даже чертов кал. Запах и вкус асафетиды ужасающи. Запах напоминает смесь чеснока и лука и способен за несколько минут пропитать собой все — воздух, стены, посуду, не говоря уже о коврах и диванах. Причем выветрить его будет невозможно в течение суток. Вкус асафетиды ощущается несколько часов и не уничтожается ни водой, ни уксусным раствором. Подобные характеристики не вызывают энтузиазма только у тех, кто не знает секрета асафетиды — если обжарить ее в масле, запах становится приятным, а вкус пищи после ее добавления способен доставлять удовольствие.

43

Out of the blue — здесь у автора игра слов, потому и Блу просит не употреблять это выражение, так как оно перекликается с её именем.

44

Пенс — мелкая монета в Великобритании.

Content

Мэгги Стивотер
Воронята

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Примечания