Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №04 за 1963 год

Ленин с нами

Это было 17 февраля 1921 года. Трое парней, ходоков от рабфаковцев, явились на прием к Ленину. Они пришли ровно к 10 часам, как и было назначено. В это время шло заседание Совета Народных Комиссаров. Секретарь доложила Владимиру Ильичу о приходе рабфаковцев, и их сразу пригласили в зал заседаний, где работали народные комиссары. Человек, занимавший председательское место, — это был Ленин — предоставил слово ребятам. Они коротко рассказали о положении на рабфаке, о голоде, о саботаже некоторых преподавателей, не желавших возиться с «кухаркиными детьми», об упорном желании трудовой молодежи одолеть науки.

...Еще не кончились бои на фронтах гражданской войны, когда Ильич поставил задачу организации рабочих факультетов, на которых должны были получить образование первые представители новой советской интеллигенции. Сотни тысяч рабочих и крестьян прошли через рабфаки, стали потом инженерами, агрономами, учеными. Страна начала ковать кадры для промышленности, для сельского хозяйства, для науки.

Когда ребята кончили говорить, Владимир Ильич внес предложение решить вопрос о рабфаковцах немедленно, спросив согласия у членов правительства. Никто не возражал. И тут же Владимир Ильич продиктовал стенографистке постановление СНК. Снабжение рабфаковцев в те трудные годы было приравнено к снабжению индустриальных рабочих.

Сорок лет отделяют этот эпизод от того дня, когда у безвестной заволжской деревушки Смеловки, над пашнями колхоза «Ленинский путь» крохотной точкой заалел в небе парашют первого в мире космонавта, благополучно возвращавшегося из космического полета.

Мы отлично помним все подробности тех замечательных апрельских дней. Помним, как юноша в майорских погонах, воспитанник ленинского комсомола, коммунист, вышедший из самой гущи народной, которому Советская Родина дала образование, научила почетной профессии космонавта, как он, Юрий Гагарин, доложил Председателю Совета Министров СССР: задание партии и правительства выполнил. Как стояли они потом рядом на трибуне Мавзолея Ленина — литейщик, сын столяра, ставший героем космоса, и шахтер, сын шахтера, которому партия доверила штурвал страны, идущей по ленинскому пути.

Велика историческая дистанция, которую прошла Советская страна. От голода и разрухи, от неграмотности и необразованности — к мощи одной из первых в мире индустриальных держав, к поистине фантастическим победам советской науки, к невиданному размаху коммунистического строительства.

Сегодня народы Советского Союза с энтузиазмом, с творческим вдохновением воплощают в жизнь величественную Программу строительства коммунизма, ради торжества которого жил и трудился Ильич.

«При подготовке третьей Программы, — говорил на XXII съезде партии Н.С. Хрущев, — мы постоянно советовались с Лениным, исходили из его прозорливых предначертаний, из его гениальных идей о строительстве социализма и коммунизма».

Работать и строить свою жизнь «по Ленину» — вот высший идеал человека нашего времени.

В.И. Ленин постоянно напоминал, что коммунизм немыслим без высокоразвитой экономической базы. В первые, очень трудные для советской власти годы по его инициативе разрабатывались исторические планы электрификации страны, планы развития советской индустрии, создания Урало-Кузнецкой угольно-металлургической базы, изучения Курской магнитной аномалии... Успехи наших первых пятилеток, победа Советской страны в, войне против фашизма, грандиозное развитие всего нашего» хозяйства и в первую очередь тяжелой индустрии, невиданный технический и научный прогресс — все наши достижения — это торжество идей Ленина.

Около полувека прошло с тех пор, как Владимир Ильич Ленин сформулировал вывод о том, что наступила новая полоса всемирной истории — эра гибели капитализма и торжества коммунизма. Ход истории за минувшие десятилетия подтвердил это глубоко научное предсказание. Под ударами революционных сил неузнаваемо преобразилось лицо планеты. Путь к свободе, демократии и социализму, озаренный ленинским гением, стал< столбовой дорогой всемирной истории. Международный рабочий класс, его главное детище — мировая социалистическая система находятся в центре современной эпохи. Социалистическая революция, как и предвидел Ленин, ударила по колониальному господству империалистов, и освобождение народов земного шара из-под ига колониализма стало одной из главных черт борьбы человечества за свободу.

История развивается по Ленину.

Сибирь шагает в будущее

«Есть что-то глубоко символическое в том, что именно на Енисее будет сооружаться величайшая в мире ГЭС. Здесь, на берегах великой русской реки, Ленин думал о завтрашнем дне, о России. И этот день наступил», — писал Г.М. Кржижановский, вспоминая те далекие годы, когда вместе с Владимиром Ильичем Лениным он отбывал ссылку в Восточной Сибири. В сибирском селе Шушенском, на берегах Енисея, Ленин обдумывал великие планы пролетарской революции, разворачивал титаническую работу по созданию боевой марксистской партии в России. Эта партия подняла народы России в исторические октябрьские дни семнадцатого года, вдохновила на грандиозные социалистические преобразования, зажгла во всех уголках страны факел великого коммунистического строительства. Владимир Ильич называл Сибирь чудесным краем с большим будущим. Оно пришло, это будущее, предсказанное великим вождем. Новая, советская Сибирь — это исполин, встающий в огнях новостроек, это Красноярская и Братская ГЭС — гиганты энергетики, каких еще не знал мир, это мощь Томь-Усинской, Назаровской, Ирша-Бородинской тепловых электростанций, это планы нового гигантского энергетического строительства на Енисее, Лене, Ангаре. Новая, советская Сибирь — это сотни тысяч молодых добровольцев, возводивших коксовые батареи Новокузнецка, химический комбинат Кемерова, выплавляющих алюминий Красноярска и Иркутска, прокладывающих стальные магистрали Южсиба, разведывающих дороги в будущее. Сибирь... Великая, бескрайняя, щедрая. Так издавна с любовью называл ее наш народ. Теперь у этого края есть и другие, сегодняшние имена: Сибирь индустриальная, Сибирь энергетическая, Сибирь научная... В этой новой Сибири отчетливо виден поистине планетарный размах наших замыслов, вся грандиозность преобразовательной деятельности народа, строящего коммунизм под руководством партии Ленина.

Космос — Время — Человек

Черную, усеянную блестящими точками звезд пустоту рассекает огромный космический корабль. Его цель — доставить людей Земли к одной из очень далеких звезд. Тысячу земных лет продлится путешествие. Космонавты рождаются, живут и умирают в корабле. Тридцать поколений должно смениться на звездолете, чтобы тридцать первое достигло цели.

А между тем люди на корабле постепенно забывают об этой цели. Забывают, зачем и куда послала их Земля. Весь мир для них — это корабль, возникший (думают эти люди) неведомо как из первобытного хаоса. Постепенно, из поколения в поколение, теряются знания, забываются науки, отрывочные воспоминания о родной планете становятся чертами никому не понятного культа.

Люди, забывшие родное солнце, люди без прошлого, люди без будущего — такими встают перед нами космонавты грядущих времен в рассказе американского фантаста К. Саймека «Поколение, достигшее цели».

Человек бессилен перед временем, утверждает писатель. Ради собственного самосохранения космонавт, улетевший к далеким мирам, должен забыть о цели и смысле полета. Иначе он почувствует себя обманутым и ограбленным, просто сойдет с ума.

Космос — Время — Человек. Как часто сталкиваются эти понятия в неразрешимом, казалось бы, противоречии!

На бесславное и бесцельное существование обрек американский писатель своих героев. В их жизни нет места ни радости познания мира, ни мечте, ни вере в силу человеческого разума.

Нет, человек совсем иначе будет осваивать космос. Не мрачной драмой, а полным большого смысла и радости будет космическое будущее людей. Исследователем и хозяином выйдет человек на просторы вселенной. И все, что он совершит, будет отдано Земле, людям, ждущим его возвращения.

Человек сделал в космосе пока только первые шаги. Сегодня он стоит у порога своего дома — Земли, вглядываясь в зовущие просторы. Он знает: дорога в эти дали лежит через трудности и испытания, через решение множества серьезных проблем — предвиденных и неожиданных, преодолимых и пока что неприступных.

Для того чтобы советские космонавты могли проложить первые космические трассы, наши ученые, инженеры создали не только мощные корабли, но и сделали все, чтобы человек в этом корабле чувствовал себя как дома.

Но есть в кругу «космических» проблем задачи не сегодняшнего и даже не завтрашнего дня. Черед их придет только в далеком будущем, когда космические корабли устремятся в долгие межзвездные рейсы.

Человеческая жизнь коротка, а вселенная бесконечна. Быстроногий стайер — световой луч — мчится к нам от Проксимы Центавра, самой близкой из звезд, целых четыре года. Десятки, сотни световых лет пролегли между нашей планетой и мирами чужих солнц. Когда побывает человек в этих «даже мыслям недоступных далях», какое оружие поможет ему одолеть, казалось бы, неодолимое — Пространство и Время?

Минуты и годы

Пассажир едет в поезде. За окном белые поля, леса, по-зимнему серое небо и снова поля. Давно прочитан от корки до корки последний «Огонек».

Как скоротать дорогу? Остается, пожалуй, одно: задремать под стук колес. Глядишь, дорога и позади!

Вот если бы так и в космическом путешествии! Поднялись с Земли, заснули, а проснулись далеко за пределами солнечной системы, корабль приближается к цели, и уже пора «приземляться» на какую-нибудь неизвестную планету.

Конечно, сопоставление это очень грубое и приблизительное. Ведь в сверхдальнем космическом путешествии главное — не скоротать дорогу, а сохранить в пути жизнь, молодость. И все же это сравнение помогает нам понять смысл одного из самых многообещающих направлений космической биологии. Но прежде чем начать рассказ об этом разделе молодой «звездной» науки — немного истории.

Это случилось в Голландии более двух с половиной веков назад. Однажды изобретатель микроскопа, талантливый самоучка Антони Левенгук, разглядывая в свой прибор влажный песок, обнаружил в нем множество копошащихся крошечных существ — коловраток. Немало подивившись этому впервые открывшемуся ему миру, он отложил препарат в сторону и забыл о нем. А спустя некоторое время, когда снова стал разглядывать уже высохший песок, не заметил в нем никаких признаков жизни. «Разумеется, умерли», — решил Левенгук. Но стоило ему смочить песок водой, как на глазах изумленного исследователя бесчисленное микроскопическое население вновь зашевелилось. Значит, оно не погибло?

Так было открыто замечательное явление живой природы — анабиоз, способность жизни замереть, затаиться, чтобы переждать неблагоприятные условия. И трудно было предположить, что это случайное открытие будет иметь самое прямое отношение к межзвездным путешествиям.

Итак, анабиоз. Теперь нам хорошо известно, что у простейших организмов его можно вызвать не только высушиванием. Сильное охлаждение и нагревание, глубокий вакуум и действие концентрированного раствора солей — все это может заставить притаиться огонек жизни, так чтобы организм, «притворившись мертвым», мог легче перенести гибельные для него условия. Науке известны, например, эксперименты, когда бактерии, охлажденные до температуры, близкой к абсолютному нулю, потом, при повышении температуры, благополучно «оживали»!

Принцип действия защитного механизма жизни в общих чертах довольно прост. В неблагоприятной обстановке организм резко снижает свою жизнедеятельность. Процессы потребления пищи и кислорода, обмен веществ, сложнейшие химические реакции, составляющие основу жизни, почти совсем прекращаются. Организм как бы порывает связь с внешней средой. Но именно поэтому и не наступает полная смерть. До нее остается еще несколько шагов, и организм «умеет» остановиться так близко от этой опасной грани, что о нем правильно было бы сказать: ни жив ни мертв.

В таком «законсервированном» состоянии жизнь может сохраняться очень долго, иногда даже сотни миллионов лет. Подобная цифра не плод фантазии.

Советский исследователь Н.К. Чудинов сообщил, что в отложениях каменных солей (образовавшихся в палеозойскую эру) он обнаружил бактерии и микроскопические водоросли в состоянии анабиоза. Чудинову удалось пробудить эту затаившуюся жизнь, воскресить «живые окаменелости», ждавшие своего часа ни много, ни мало 200—300 миллионов лет!

Жизнь, пронесенная сквозь время, жизнь, над которой не властно время, — не это ли ключ к победе над расстоянием?

Однако, может быть, чудесной способностью к анабиозу наделены только простейшие организмы? Нет! Нечто подобное мы видим и у высокоразвитых животных. Всем известная зимняя спячка медведей сродни анабиозу. Разница заключается в том, что в этом состоянии жизненные процессы у высших животных ослабевают в гораздо меньшей степени.

Состояние, похожее на анабиоз (оно получило название «гипотермия»), можно вызвать у животных и даже у человека искусственно, постепенно охлаждая организм. Стоит снизить температуру тела на 5—10 градусов — и животное, которое никогда не засыпает на зиму, впадает в «искусственную спячку». То же самое происходит и с человеком.

Состояние анабиоза открывает перед исследователями новые, очень интересные возможности. Уже два десятилетия назад медики пытались бороться с некоторыми тяжелыми заболеваниями, надолго — на многие сутки — погружая больных в состояние гипотермии. При этом температура у пациентов понижалась до 31—33°. Сейчас к помощи гипотермии все чаще прибегают и хирурги. Оказалось, что если организм находится в охлажденном состоянии, то даже самым чувствительным его клеткам — клеткам головного мозга — не страшно длительное кислородное голодание. В последнее время этим все шире пользуется медицина. Не так давно операции на сердце осложнялись тем, что ни в коем случае нельзя было нарушать снабжение мозга кислородом крови больше, чем на 5—6 минут. Гипотермия отодвинула роковую границу: она подарила хирургам драгоценные минуты, которых так «не хватало » для сложных операций на сердце.

Но вот встает вопрос: а что, если еще сильнее охладить организм? Не снизится ли при этом темп жизненных процессов еще больше, не наступит ли в этом случае состояние полного анабиоза? Заставить жизнь на долгий срок «задремать» в человеческом организме — как это было бы заманчиво, например, для далеких космических путешествий! Так вопрос о гипотермии неожиданно приобретает явно «звездный» характер.

Первыми, как водится в таких случаях, эту сложную проблему «решили» фантасты. Уже давно на страницах «космических» романов звездные корабли уносят в далекие просторы вселенной экипажи, погруженные на десятки лет в глубокую «спячку».

Но если вчера человек побеждал время только в романах, то сегодня вопрос о «космическом долголетии» стал одной из увлекательнейших проблем современной космической биологии. «Биологическое покорение больших расстояний в космических пространствах» — так звучит название этой проблемы на языке научных докладов.

Барьер живого

Как же погрузить человеческий организм в состояние полного анабиоза?

Путь к решению проблемы далеко не так прост, как это может показаться на первый взгляд. На определенном этапе охлаждения в организме возникает целый ряд неприятных и опасных явлений, способных в любой момент оборвать нить жизни.

Дело тут вот в чем. У человека, защищенного одеждой, и у высших животных температура тела, как правило, не зависит от температурных колебаний окружающей среды. В умеренном поясе, в жарких пустынях и в полярных снегах она у здорового человека остается одинаковой — в пределах 36— 37 градусов. Длительная эволюция выработала у животных и у человека сложную и безотказно действующую систему автоматического регулирования температуры тела.

И вот, пытаясь понизить температуру человеческого организма, ученые наткнулись на этот могучий внутренний защитный барьер.

Подобно тому, как под непосильной нагрузкой сгорает электромотор, если его вовремя не выключить, так и система терморегуляции сложного живого организма, стремясь во что бы то ни стало выполнить свою задачу, вызывает при глубоком охлаждении резкий «протест» организма. Сначала спазмы сосудов, дрожь... Затем, если охлаждение не прекращается, наступают грозные признаки: начинает беспомощно, беспорядочно «трепетать» сердце, прерывается дыхание, катастрофически падает кровяное давление.

Можно ли найти способ «усыпить» недремлющего температурного стража? Иначе никогда не удастся беспрепятственно погрузить организм в глубокую гипотермию. На помощь пришлось призвать химию.

«Литический коктейль» — так несколько необычно назвали смесь веществ, которые смогли нарушить законы внутренней терморегуляции, справиться с бурной реакцией организма на охлаждение. В опытах с животными, которые ставят сейчас биологи, литическая смесь позволила намного продлить глубокое торможение жизненных функций, возникающее при гипотермии.

И вот первые результаты исследований. 20 часов продолжается состояние гипотермии у собак в опытах, поставленных советскими учеными.

...Животное лежит неподвижно, кажется — оно крепко уснуло. Температура его тела 25 градусов. Очень редкое дыхание (один-два вдоха в минуту), пульс едва заметен. Упало кровяное давление... Кажется, вот-вот погаснет совсем слабый огонек жизни. Но ученые умело балансируют на опасной грани. И когда их «подопечные» были, наконец, «разбужены», жизнедеятельность животных полностью восстановилась! Это большая победа: ведь до последнего времени длительная гипотермия была возможна лишь при искусственном дыхании. Итак, почти целые сутки уже отвоеваны исследователями у Времени.

По ту сторону барьера

Космическое долголетие, покорение человеком Времени и Пространства — вот она, заветная и пока еще очень далекая цель космобиологов!

Правда, проблему космического долголетия можно решать по-разному. Вполне возможно, что космонавту, чтобы пройти «сквозь время», понадобится «исключить» из своей активной жизни долгие годы межзвездного путешествия и именно этой ценой сохранить для конечного, решающего этапа молодость, весь запас сил и бодрости. Этот вариант «долголетия в космосе» кажется сейчас самым реальным — по крайней мере пока убедительно не подтвержден многообещающий эффект сжатия времени, предсказанный согласно теории относительности, и пока возможность создания космических кораблей, развивающих околосветовую скорость, обсуждается чисто теоретически.

Может быть, пройдет время, и станет ясно, что есть новые способы, новые пути покорения безбрежных просторов вселенной. И все-таки гипотермия будет, обязательно будет надежным союзником человека в космосе.

Представим себе — в какой-то момент космического путешествия нежданно приходит беда. Опасно заболел один из членов экипажа, спасти его можно только на Земле, усилиями лучших хирургов, врачей. Как быть, что делать?

Или другое. Внезапно приборы донесли, что в замкнутом экологическом комплексе произошли какие-то нарушения, и чудесница хлорелла в ближайшем будущем сможет вырабатывать кислорода меньше необходимой нормы, да и пищи тоже не хватит до конца пути.

В этих случаях выход подскажет гипотермия, именно она станет надежным союзником космонавтов; поможет благополучно вернуться на родную Землю. И вот почему.

При обычной гипотермии, когда температура организма у подопытных животных падает до 22— 25 градусов, в несколько раз замедляется сердечная деятельность, заметно уменьшается частота дыхания.

Но если жизненные процессы в состоянии гипотермии снижаются до такой степени, значит резко падают потребности организма, в первую очередь в кислороде, в пище. Опыт хирургов, как мы видели, подтверждает это.

И тут возникает вопрос: не явится ли эта особенность состояния организма при гипотермии хорошим «подарком» космонавтам и конструкторам звездолетов? Если уменьшается потребность в кислороде, а также в пище и воде, значит можно уменьшить вес запасов на межзвездном корабле. А это, согласитесь, для конструкторов далеко не пустяк.

Опыты на животных показали, что в состоянии глубокой, а тем более сверхглубокой гипотермии организм способен выдержать такие внешние воздействия, которые в нормальных условиях для него, безусловно, смертельны.

В ряде опытов белые лабораторные крысы были подвергнуты действию 31-кратной перегрузки. (Вспомним, что это значит: вес животного при этом мгновенно увеличивается в 31 раз!). При этих условиях через пять минут в живых оставалось только 28 из сотни подопытных животных.

Затем тот же опыт был повторен на животных, погруженных в состояние гипотермии. И вот результат: выжили уже 58 крыс!

И, наконец, в состоянии сверхглубокой гипотермии животные благополучно перенесли пятиминутное действие 75-кратных (!!) перегрузок. Интересно, что, по расчетам, подобные перегрузки могут действовать при разгоне корабля до третьей космической скорости всего в течение трех минут.

Эти и многие другие красноречивые факты, подтвержденные десятками и сотнями экспериментов, приводились в прошлом году на сессии отделения биологических наук Академии наук СССР в докладе биологов Г.Д. Глода, В.С. Оганова и Н.Н. Тимофеева.

Но не только с ускорениями и перегрузками приходится бороться в космосе живому организму. Различные виды космической радиации — вот грозная опасность для жизни. Сейчас от нее стараются защитить космонавтов и врачи и конструкторы кораблей. Гипотермия и здесь может стать надежным союзником человека.

И это вполне понятно, если вспомнить, что уже говорилось про анабиоз: он возник у живых организмов как защитное средство от неблагоприятных условий.

Правда, говорить о практическом применении гипотермии в космических путешествиях пока еще рано. Результаты, полученные в опытах биологов на животных, — это, конечно, уже немалая победа. Но сколько опытов на животных надо будет еще поставить, сколько выяснить вопросов, проверить догадок, уточнить расчетов, прежде чем человек впервые займет место в установке для сверхглубокого охлаждения! Мы должны быть совершенно уверены, что он вне опасности. До этого еще очень далеко. Изучение проблемы только начинается.

А пока мы можем позволить себе то, что обычно не допускается в научных докладах. Мы можем пофантазировать. Заглянув в очень далекое будущее, перешагнув через трудности, представим себе день, когда Земля будет принимать очередное донесение автоматических систем корабля, направляющегося далеко за пределы солнечной системы.

«...134-й день двадцать седьмого года полета советского космического корабля «Восход» к альфе Центавра. Начинается очередной этап разгона корабля. Весь экипаж занял свои места в анабиозных камерах».

«...Включены системы охлаждения камер».

«...Первая стадия охлаждения проходит нормально. Пульс космонавтов — 20 ударов в минуту, дыхание — от 3 до 5 в минуту».

«...Состояние глубокой гипотермии достигнуто».

И наконец:

«...Перегрузки в процессе разгона перенесены нормально. Автоматические системы продолжают следить за состоянием космонавтов. Через два года согласно программе состояние гипотермии будет в очередной раз прервано на несколько месяцев для проведения исследовательских работ и уточнения курса корабля».

Пройдут долгие-долгие годы, и месяцы, и дни. Автоматы дадут еще одну команду. И звездолетчики, пронесшие молодость и силы сквозь Время, откроют глаза, чтобы увидеть чужое солнце, чтобы узнать то, что они расскажут потом всем людям, ждущим их возвращения на Землю.

Ал. Дмитриев

Рисунок А. Гусева

От Большого Сырта до Циклопии

Рассказывает научный сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга В.В. Арсентьев. На карте все загадывало загадки — моря, по которым никогда не катились водяные валы, заливы, никогда не укрывавшие растрепанные бурей суда, безжизненные материки... Странный и в то же время почему-то очень знакомый мир. А потом... Потом нас пригласили в путешествие по этому миру.

От Большого Сырта до Циклопии, ближнего «моря» на востоке, несколько тысяч километров, если считать по прямой. Но разве настоящие путешественники выбирают кратчайшую дорогу? Если хочешь познакомиться с планетой, о которой думал с детства, не лучше ли отправиться в «кругосветку» на запад, через загадочный Сабейский залив или Аравию, мимо Лунного болота и дальше к Озеру Солнца или Амазонии? И если даже не придется на этот раз увидеть ни таинственную Фаэтонию, ни Море Времени, все-таки маршрут путешествия пройдет по многим заманчивым областям планеты, прежде чем закончится в Циклопии...

В руках у нас новейшая марсианская, или, как ее называют, ареографическая, карта (Арей или Арес — так называли греки бога войны, которому римляне дали имя Марс). Сколько маршрутов «проложено» по этой карте в мечтах, сколько раз ее загадочные контуры будили воображение, подстегивали фантазию!

У этой карты интересная биография. Больше трех с половиной веков прошло с тех пор, как Галилео Галилей отыскал в глазок своего телескопа далекую красную звезду Марс и первым из людей сумел разглядеть ее диск. Вслед за ним многие астрономы наводили на Марс трубы телескопов.

28 ноября 1659 года на Марс направил свой телескоп голландский астроном Гюйгенс. Результатом его наблюдений стала первая достоверная зарисовка соседней планеты. По существу, это была первая карта Марса.

Шли годы, столетия, совершенствовались телескопы, оттачивалось мастерство наблюдателей. Накапливались факты. Все богаче, солиднее становился багаж знаний астрономов. Долгие часы терпеливо просиживали наблюдатели у телескопов, пристально всматриваясь в Марс — маленькое расплывающееся пятнышко размером не больше пятикопеечной монеты (когда монета удалена от глаза на расстояние вытянутой руки). Трудно, ох, как трудно разглядеть какие-то детали на этом пятнышке, а ведь нужно не только разглядеть, но и возможно точнее определить их контуры! Марсианский «пятачок» постоянно дрожит, пляшет — неспокойная земная атмосфера встает досадным препятствием на пути исследователей.

Дрожание земной атмосферы словно «смывает» с самых лучших фотографий многие детали, поэтому даже новейшая техника фотографии уступает пока в зоркости человеческому глазу. Только наблюдатель, часами терпеливо всматривающийся в «пляшущее» изображение Марса, может уловить считанные секунды, когда соседняя планета видна особенно четко и на мгновение открываются мельчайшие подробности на ее поверхности.

История ареографии знала немало карт Марса. Одни из них (более подробные) составлялись по рисункам, другие — на основе фотографий. Самой подробной ареографической картой считается карта известного итальянского астронома Скиапарелли: она не знает себе равных по количеству изображенных на ней деталей.

Очень часто на разных картах Марса одни и те же объекты назывались по-разному. Так было до 1958 года, когда в Москве собрался X съезд Международного астрономического союза. Этот съезд официально утвердил координаты и названия 128 основных объектов на поверхности Марса.

Сегодня карта, по которой мы прокладываем маршрут марсианской «кругосветки», — своего рода международный эталон. Она составлена на основе сотен фотографий, сделанных в разное время и с разных расстояний. Кстати, необычное расположение на ней полюсов и стран света объясняется очень просто: наблюдатель всегда видит Марс как бы «вверх ногами» — в этом «виновата» оптика телескопов. Поэтому и карту пришлось составлять тоже «вверх ногами» — так астроному удобнее с нею работать.

А теперь присмотритесь повнимательней к этой карте. Таинственные, необычные и в то же время удивительно знакомые названия мелькают на ней. Они перекочевали сюда из земных мифов и легенд, а порой и просто из земной географии и истории.

Вот Большой Сырт — Syrtis Major. Темная область на марсианском экваторе. Это самая «старая» деталь на карте. Она встречается уже на рисунках Гюйгенса. Большой Сырт есть и на карте Земли — это залив на северном побережье Африки, который теперь чаще называют заливом Сидра.

Sinus Sabaeus — узкая полоска западнее Большого Сырта, это Сабейский, или Савский, залив. Вспомним: две с лишним тысячи лет назад на территории теперешнего Йемена существовало Савское царство.

Неподалеку от Большого Сырта — темное пятно, напоминающее очертаниями наше Средиземное море. Центральная его часть называется Mare Tyrrhenum — Тирренское море. А вот светлые области: Hellas — Эллада, Chersonesus — Херсонес, Hellespontus — Геллеспонт. Много «земного» обнаруживаем мы и в других названиях карты.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Ведь исследователи вселенной так связаны земными понятиями, земными представлениями. Увидев на диске Марса темные пятна, первые же наблюдатели решили, что это, конечно, водные пространства. И в соответствии с размерами называли их «морями», «заливами», «озерами». Светлые области получили, соответственно, названия «материков».

Шло время, стало ясно, что нет на Марсе водных просторов. Но по традиции темные области продолжают называть «морями».

Наша эталонная карта, конечно, еще далека от совершенства. Но наука не стоит на месте. По крупицам год от году накапливают астрономы факты. И, без сомнения, у первых космонавтов, высадившихся на Марсе, будут более подробные ареографические карты, более детальные сведения о поверхности красной планеты. Но даже на основе того, чем уже сегодня располагает ареография, можно представить, что увидят космонавты, прилетевшие на Марс. Итак, представим, что...

...Необычайное путешествие началось

Темно-синее, безоблачное небо над головой, почти немигающие брызги звезд и неожиданно близкий Юпитер. Вечерами и на рассвете восходит прекрасная голубая «звезда» Земля, и две «луны» дважды в сутки встречаются в небе.

По утрам из-за горизонта встает неяркое солнце и долго не может согреть озябшую за ночь планету. Холод тает нехотя, постепенно, и так же медленно ползет вверх ртутный столбик. Днем на солнцепеке, как правило, не больше 10—15 градусов тепла — и это на экваторе. Ночью же морозы достигают 40—60 градусов.

Мы «посадили» корабль прямо на марсианском экваторе, и в районе Большого Сырта на ареографической карте появился новый условный знак — первая станция землян.

Пора отправляться в путь по планете.

Но вот вопрос: как ориентироваться по ареографической карте? Поможет ли здесь компас — «палочка-выручалочка» земных путешественников? Пожалуй, да. Многие ученые считают, что ядро Марса своим строением похоже на земное. Скорость вращения Марса вокруг своей оси почти такая же, как у нашей родной планеты, — марсианские сутки. Лишь на 41 минуту длиннее земных. Значит, можно предположить, что вокруг планеты существует магнитное поле, которое и будет «управлять» намагниченной стрелкой компаса. Нам хорошо известно, что на Земле нужно постоянно учитывать так называемое магнитное склонение — своеобразную «ошибку» компаса. Величина этих ошибок на Земле известна для каждого места. Но как учесть их на Марсе? Пожалуй, при первом путешествии по планете на один компас надеяться нельзя. Придется прибегнуть к астрономическим способам ориентировки.

Путешественник тщетно будет искать на небе Марса местную «Полярную звезду». Увы, Северный полюс на Марсе ничем не «отмечен». Без специальных инструментов, самым грубым, приближенным способом его можно установить только по двум звездам: по Денебу (самой яркой звезде в созвездии Лебедя) и звезде Мю созвездия Цефея. Эти звезды «убежали» от Северного полюса довольно далеко — почти на 10 градусов, но лучших ориентиров просто нет.

Немного легче придется путешественникам в южном полушарии: здесь на полюс «указывают» звезды Дельта и Каппа в созвездии Парусов, «удаленные» от него всего на 3 градуса.

Самым надежным советчиком всегда останется для путников, только Солнце. Дождей и снегопадов на Марсе нет, помешать наблюдениям может разве что песчаная буря.

Не будем гадать, какой из способов ориентировки выберут в конце концов космонавты. Во всяком случае, к решению такой проблемы они должны быть готовы.

А теперь в путь. Допустим, сначала наш маршрут пройдет по меридиану. Вот оставлены позади первые километры — пять, десять, двадцать, шестьдесят, и — остановитесь на минутку! Взгляните на приборы. Они говорят, что вы уже успели перекочевать по широте на целый градус! Вспомним: на Земле для этого пришлось бы одолеть расстояние, почти в два раза большее, — 110 километров. Объясняется это тем, что поперечник Марса почти  вдвое меньше земного.

Воспользуемся этой маленькой остановкой. Оглядимся вокруг. Какой непривычно близкий горизонт! Удивительно тесным кольцом замыкает он пространство. На Земле можно «бросить взгляд», пожалуй, раза в полтора дальше. Поверхность космической соседки искривлена сильнее, чем у Земли, а поэтому быстрее «убегает» за горизонт.

Может быть, поискать холм повыше или забраться на гору, чтобы «отодвинуть» горизонт?

Земные наблюдатели давно выяснили: нет на Марсе высоких гор. Будь они высотою хотя бы в 400—500 метров, с более или менее крутыми склонами, земляне давно уже заметили бы в телескопы отбрасываемые ими тени. Только в южном полушарии замечено что-то вроде горного плато высотой около одного километра. Итак, путь космонавтов пролегает по сплошной равнине, ведь Марс — это

Планета, гладкая как мяч

Километры за километрами остаются позади. По-прежнему до самого горизонта нескончаемая буро-красная пустыня. Не на чем остановиться и отдохнуть глазу. Не порадует путников своей свежестью ни одна река, ни одно озеро. Безводная планета.

Неужели Марс совсем лишен воды? Астрономам до сих пор не удалось обнаружить в атмосфере планеты водяные пары. Но значит ли это, что их нет вообще? А что, если водяные пары, возникающие, например, когда испаряются лед и снег на полярных шапках, вымерзают в холодной атмосфере Марса? Ведь постоянная среднегодовая температура атмосферы планеты всегда отрицательна!

Есть и еще более смелое предположение.

Если на Марсе существовали когда-то водоемы, предположил советский ученый А.И. Лебединский, то они должны были бы замерзнуть, превратиться в огромные глыбы льда, засыпанные сверху мелкой красноватой пылью. Значит, на некоторой глубине, под слоем буро-красных порошков железистых окислов, на Марсе, может быть, находятся большие кладовые льда. Днем в самые теплые часы грунт успевает оттаять на небольшую глубину, ниже которой расположен слой марсианской вечной мерзлоты.

Не потому ли так равнинна марсианская поверхность, что все ее впадины заполнены замерзшею водою? И если так, то какова толщина ледового слоя? Не промерзла же соседняя планета насквозь! Конечно, нет. Молодой московский астроном В.Д. Давыдов подсчитал: вблизи марсианского экватора, где средняя годовая температура 10—20 градусов ниже нуля, уже на глубине в полкилометра температура должна быть положительной. Значит, под полукилометровым слоем льда на Марсе должна быть и жидкая вода!

И еще одно интересное обстоятельство. Путь Марса вокруг Солнца проходит вблизи пояса малых планет — астероидов, которые довольно регулярно бомбардируют его поверхность. Глыбы поперечником в несколько десятков и даже сотен метров, падая с колоссальной скоростью на поверхность планеты, вызывают взрывы огромной силы. Но никаких следов этих космических катастроф на поверхности Марса астрономы не замечали. Может быть, образующиеся в массиве льда воронки быстро затягиваются и поэтому их не видно?

Значит, не исключено, что Марс не так уж беден водой. И вполне возможно, что в свое путешествие астронавтам вместо запасов воды стоит захватить бур и утолять жажду из марсианских скважин. Будем считать, что проблема «водоснабжения» в нашем путешествии разрешена. Можно отправляться дальше. Но теперь поглядим еще раз на карту. На севере почти сплошная «пустыня». В южном полушарии густо темнеют пятна загадочных марсианских «морей». Стоит, пожалуй, принять решение:

Держать к югу!

Полушария Марса отличаются друг от друга не только «рельефом», но и климатом. Это объясняется особенностями марсианской орбиты. Орбита каждой планеты — это эллипс, и чем больше он отличается от окружности, тем больше меняется расстояние планеты от Солнца в зависимости от времени года. А это, естественно, сильно сказывается на климате.

Наша Земля ближе всего подходит к Солнцу в январе и дальше всего отходит от него в июле. Значит, когда у нас в северном полушарии стоит зима, Земля получает больше всего света и тепла. Это ослабляет у нас зимнюю стужу и усиливает летний зной по ту сторону экватора. В июле все наоборот. Большое удаление от Солнца смягчает летнюю жару в северном полушарии и «помогает» морозам в южном.

Орбита Марса вытянута гораздо сильнее, чем у Земли. В этом причина резкой разницы получаемого планетой тепла.

Когда Марс приближается к Солнцу, в южном полушарии стоит лето. Поэтому лето на этой половине планеты всегда теплее, чем на севере. Разница в климате сильно сказывается и на полярных шапках планеты. Северная полярная шапка никогда полностью не тает. Ее поперечник не бывает меньше 1 500 километров. Южная же полярная шапка летом становится совсем небольшой, а в иные годы вовсе исчезает.

Когда Марс движется по самому дальнему от Солнца участку своей орбиты, на юге стоит суровая зима, на севере — умеренное лето. Только два сопоставления: сезонные колебания температуры вблизи Северного полюса составляют 80—90 градусов, около Южного полюса—120—130 градусов. Вот и выбирайте сезонные маршруты путешествий по Марсу.

Мы, конечно, с нетерпением ждем, когда же увидят наши путешественники знаменитые марсианские каналы, когда разгадают тайну марсианских морей... Но остановимся, пожалуй. Приходится еще раз напомнить: путешествие было воображаемым, и мы хотели лишь рассказать о некоторых загадках и парадоксах марсианской «географии», уже решенных и разгаданных учеными на Земле. Ведь это не секрет, что наши астрономы знают уже очень много о таинственной соседней планете, подчас даже чуть больше и точнее, чем о своей родной Земле. Но многие и многие вопросы «марсоведения» ждут своего решения. Многие тайны разгадают лишь космонавты.

Может быть, они подтвердят предположения, что марсианские каналы — всего лишь оптический обман (не случайно на нашей эталонной карте нет каналов); может, выяснят, что прав астроном В.Д. Давыдов, считающий «каналы» разломами в подпочвенном льду. И расскажут людям, цветут ли марсианские «моря»...

Идем через джунгли

Советское государство и другие страны социалистического лагеря считают своим священным долгом оказывать экономическую и культурную помощь слаборазвитым странам. «Помощь социалистического лагеря, — писал Никита Сергеевич Хрущев, — позволяет им преодолеть зависимость от империалистических держав, избежать нового закабаления, стимулирует их прогресс...» Если показать на карте мира все те места, где работают за рубежом советские специалисты, ее покроет густая сеть точек. Маленьких точек, но каждая из них обозначает, что в этом месте возникает новый завод, возводится домна, прокладывается дорога, строится город. Где-нибудь в йеменском селении советский врач принимает больных, в лесах Ганы советские геологи разведывают новые месторождения, в гвинейском институте советский преподаватель читает лекцию. В Сомали наши гидростроители сооружают порт, в Афганистане инженеры-дорожники прокладывают автомагистраль через Гиндукуш. Им подчас нелегко: работать приходится в незнакомых условиях, в непривычном климате. Но зато велико и удовлетворение от работы. Ведь советские люди несут свои знания, опыт в страны, где эти знания нужны как воздух, ведь они украшают землю, улучшают на ней жизнь. Перед нами дневник одного из советских землепроходцев — члена изыскательской группы, которая прокладывала трассу шоссейной дороги в джунглях Калимантана. К 1964 году Советско-Индонезийской дорожной экспедицией на острове будет построено 670 километров дороги.

Нас десять человек. Девять изыскателей и один переводчик. Мы — одна из групп Советско-Индонезийской дорожной экспедиции на острове Калимантан. Наш участок — Центральный Калимантан — самое девственное, самое нехоженое место.

20 августа 1960 года

Мы пробираемся к Палангкарайе. Не ищите ее на карте, хотя это и столица Центральной провинции Калимантана. Город еще очень молод, он строится. К нему пока даже трудно добраться. Около двух суток надо подниматься на маленьком катере вверх по многочисленным рекам и речкам, протокам и канальчикам.

От Палангкарайи мы начнем изыскания.

Наш катерок очень мал. Единственное место, где можно вытянуться во весь рост, сидеть и ходить, — это железная крыша. От восхода солнца и до заката мы чувствуем себя, как грешники на адской сковородке. А с вечерней, довольно относительной, прохладой усиливается сырость. К утру все простыни, подушки, белье мокры насквозь.

Мы плывем через джунгли. Река то разливается плесом, то сужается так, что до берегов можно достать руками. Наш катерок едва ухитряется пролезть в такие щели. Лианы, огромные папоротники, цветы необыкновенных форм и раскрасок. Какие-то птицы с собачьими головами, мухи величиной почти с маленькую птичку, большущие летающие муравьи.

По берегам встречаются небольшие деревни — кампонги. Но чем дальше мы забираемся вглубь, тем реже такие встречи.

Наши постоянные спутники — обезьяны сопровождают катер стаей. Серые, огненно-рыжие, черно-бурые, и маленькие, как белки, и огромные, ростом с человека, они беспрестанно галдят, кричат, визжат. Всем им крайне любопытно узнать, что за штука плывет по реке.

Вскоре этот адский гомон надоедает и раздражает, но приходится примириться с ним, так как нет силы, которая заставила бы их замолчать.

Пристав к зарослям, но не сходя на берег, устраиваем привал. Индонезийцы ловят рыбу, мы обсуждаем детали будущей работы. Вдруг замечаем — по корме ползет длиннющая змея. Багор в руки — и в атаку! Потом все сидим и рассматриваем поверженного врага.

Опять в путь. Стучит движок, мерно трясется наш катерок. Сидим на крыше и поем наши русские песни. Мелькают светлячки, их великое множество, и кажется, что это идет снег. Только почему-то очень жарко.

22 августа

Светает. Подплываем к Палангкарайе. По берегу рассыпались деревянные домики на сваях, хижины из тростника. Очень рано, но около сколоченной из досок временной пристани много народу. Нас ждут. Знакомимся с губернатором, с местными властями, с жителями города.

Вечером на центральной площади города устраивается большой праздник. Жертвоприношения и ритуальные танцы, пир, затем самодеятельный концерт.

Мне особенно запомнился один танец. В круг влетает юноша и под барабанную дробь начинает выделывать что-то немыслимое с острыми как бритва ножами. Сначала их у него два, затем четыре, шесть и, наконец, восемь. Темп все быстрей и быстрей. Ножи сливаются в сверкающий круг. Артист кувыркается через голову, танцует лежа. Зрители прихлопывают в ладоши. Внезапно на высокой ноте музыка обрывается. Танец окончен. Тяжело вздымается грудь танцора, по лицу ручьями льется пот, но какие счастливые у него глаза!

В конце праздника исполняются даякские импровизированные песни-молитвы.

«О наш бог, — поют даяки, — ты создал мир, ты самый могучий и всесильный. Тебе подвластно все. Поэтому мы взываем к тебе. Мы любим солнце, оно несет нам свет, жизнь и тепло, но наши братья русские еще не привыкли к такой жаре, им очень душно. Сделай же, о всемогущий, чтобы солнце пекло не так сильно, чтобы ветер обдувал русских прохладой, чтобы дождь освежал их. Пусть машины хорошо работают, а инструмент не ломается. Пусть лес станет для наших братьев другом, пусть деревья и заросли расступятся перед ними, пусть болота высыхают, пусть змеи, дикие звери и крокодилы не трогают их, мошкара и комары не надоедают...»

25 августа

Джунгли по-индонезийски — римба. Это слово произносится здесь очень почтительно. И мы заранее прониклись к ним большим уважением. Но действительность оказалась еще грандиознее. Великаны деревья, опутанные  ползучими растениями, гигантская густая трава, солнце и полумрак и, наконец, звуки — воздух полон невидимых насекомых. Неумолчный звон, звон, звон... Кажется, все это опутывает тебя по рукам и ногам, лезет в глаза, уши, рот...

Рука сжимает все время нож-паранг, так и кажется, что отовсюду грозит опасность. Проходит пять, десять минут... — но ведь надо же начинать работу.

Исторический момент: намечаем первую теодолитную точку. Пытаюсь фотографировать, но все время мешаются какие-то травы, листья, растения, упрямо лезущие в объектив. Итак, изыскания начались. Отсюда нашей группе предстоит пройти, проплыть, проползти через джунгли и болота более полутораста километров.

Как это будет выглядеть, ясно с первых часов работы. Прорубаем парангами узкую просеку, замеряем теодолитом направление, так, шаг за шагом, метр за метром продвигаемся вперед. За первый день прошли метров двести. Начальник нашей партии Андрей Анисимович Бялькин недоволен: «Ребята, ну выжмите как-нибудь хотя бы метров четыреста». И ребята жмут. Мокрые от пота, искусанные мошкарой и комарами.

10 сентября

Вот уже третий день Вася не может выйти на работу — потница. Мало кто знает, какая это неприятная болезнь. Пораженные места покрываются волдырями и зудят, слезает кожа, трудно ходить. Человек в сознании, у него нет даже температуры, но он измотан этой болезнью. Тело надо держать сухим, а оно всегда влажно. Наш доктор вступает в единоборство с болезнью.

17 сентября

Работаем. Вверху обезьяны оживленно комментируют события: одна из них, очевидно в знак особого расположения, швыряет вниз солидный плод, попадает кому-то по плечу и, страшно довольная, подпрыгивая, визжит от восторга.

Очень хочется пить, но соблюдаем железный закон, преподанный Бялькиным: «На трассе лучше не пить». Да и вода уж больно противная — теплая, безвкусная.

Иногда кажется, что дальше не выдержать — устали, в ушах звенит, голова тяжелая, очки все время приходится протирать от пота и мошкары, одежда вся мокрая и неприятно липнет к телу.

19 сентября

Шаг за шагом, метр за метром идем вперед.

Кажется, что за нами должна оставаться широкая ровная просека, столько вложено труда в каждый шаг, а оглянешься — позади почти нетронутая стена зарослей. Как в сказке, прорубленная тропа зарастает почти мгновенно.

Сегодня я сопровождаю Сашу с группой рабочих-индонезийцев. Он объясняет индонезийцам и показывает на практике технику изыскательского дела.

Вдруг идущие впереди Бархамутдин и Увин замерли — темные лица бледнеют. Что случилось? Настороженно смотрим под ноги — змеи не видно.

— Орангутанг, — слышится чей-то шепот. Поднимаем головы. Лесной человек стоит на дереве от нас метрах в двадцати, бородатый, лохматый, буро-рыжий. Огромные, длинные и, видно, очень сильные руки. Проходят мгновения... Мы замерли: бежать бесполезно; оружия, кроме ножей и парангов, нет. Орангутанг смотрит на нас, мы — на него. Наконец, очевидно утолив любопытство, он поворачивается и исчезает в чаще.

По лицам индонезийцев понимаем, что никакие силы не заставят их сейчас продолжать работу. Возвращаемся домой. Откровенно говоря, и нам самим надо прийти в себя после этой встречи.

— Наше счастье, что Он был один, без детеныша,— произносит кто-то из индонезийцев, — иначе бы...

Вечером мы приглашены на чай к губернатору. В который раз рассказываем о сегодняшней встрече; вспоминаем подробности, которые час от часу становятся все более впечатляющими.

— А ведь есть верный способ защититься от орангутанга, — говорит вдруг мэр города Нахан.

Мы замолкаем, и я начинаю слово в слово переводить его совет.

— Сорвите тоненькую веточку с листочками и машите ею перед мордой орангутанга. Он будет закрываться лапами, жмуриться и уж ни в коем случае не бросится на вас...

Хохот... Нахан доволен: его шутку поняли.

28 сентября

Мы в Тангкелинге — это конечный пункт нашей трассы. Отсюда будем пробиваться обратно к Палангкарайе. Деревушка Тангкелинг, расположенная на берегу реки Рунган, состоит всего лишь из нескольких домиков. Один большой — там живет целый род, все вместе, как и много-много столетий назад. И три маленьких, недавно построенных специально для нас. Все четыре хижины стоят на высоких сваях. Стены из тростника, пол из досок, вместо лестницы — нечто напоминающее трап. Так в какой-то мере можно обезопасить себя от любопытных обитателей окружающего деревню леса. Осматриваем свои жилища.

В первый же вечер нанесли визит хозяевам поселка. Посидели за чашкой чаю, поговорили. В разговоре принимал участие только глава рода. Остальные лишь молча и почтительно слушали. Хозяин рассказывал об обычаях и законах рода. Мы ему — о Москве, «ТУ-104», кино. Он восхищался полупроводниковым приемником, авторучками, открытками Москвы. А мы, слушая его, восхищались мужеством этих людей, ведущих постоянную тяжелую и еще в недалеком прошлом безнадежную борьбу с джунглями.

Мгновенно стемнело. Хозяин извинился и сказал, что ему надо идти на участок, засаженный ананасами. Оказывается, вчера ночью ананасы были уничтожены рысью, и он сегодня надеется убить ее. Паранг, копье с отравленным наконечником — вот и все вооружение. «Пак, но ведь это очень опасно!» Хозяин смеется:

— Если бы не было опасности, я послал бы наших женщин. Кто хочет жить, тот не умрет.

Прощаемся, желаем ему удачи. Возвращаемся к себе. Но уснуть долго не можем — вслушиваемся в ночные звуки. Где-то совсем рядом человек с копьем в руках ждет грозного хищника.

21 октября

Утром все на трассе. И опять все то же ослепительное солнце, заросли и жажда.

Дома — сюрприз. Приехал наш доктор. «Не усидел в Палангкарайе. Беспокоюсь за вас», — смущенно оправдывается он.

Вся деревня уже знает о его приезде, и начинается паломничество. Пациенты тащат с собой «сувениры для доктора». Приходится провести небольшую разъяснительную беседу и от имени доктора сделать предупреждение относительно «сувениров».

Темнеет. Мы сидим около хижин. Неподалеку взревела наша мотопила — это Вася начал пилить дрова, чтобы приготовить ужин. А через пять минут все, кто был поблизости, сбежались туда. Ведь техника здесь демонстрируется впервые. Кузнецов сейчас как былинный герой — властелин могучего чудовища.

Он предлагает одному из жителей попробовать поработать нашей мотопилой. Тот долго отказывается, мнется, но, наконец, решается. Вася показывает, как включать и выключать мотор. А потом все мужчины просят записать их на работу и научить управлять мотопилой. Нам не хватало рабочих рук, а тут такое пополнение!

При свете керосиновой лампы мы с Сашей пишем лозунг: «Да здравствует техника!»

22 октября

Вслух читаю только что привезенные «свежие» (за август) индонезийские газеты. Наш домик тускло освещен керосиновой коптилкой, ребята все уже на своих циновках. Внезапно я чувствую сильный укус и снимаю большущего муравья. Слышно недовольное сопение Саши — его тоже кусают. Оглядываемся вокруг: огромные полчища муравьев заполняют хижину. Все как на подбор — около двух сантиметров величиной,— они движутся по трапу стройными колоннами. На месте уничтоженных сейчас же появляются десятки новых. Все в домике покрыто муравьями: пол, циновки-кровати, наши вещи. Не понимаю как, но мы ухитряемся вчетвером уместиться на столике и оттуда с тоской взираем на «оккупантов». Пауки, ящерицы спасаются бегством; некоторые лезут к нам на стол.

Выбираем средства обороны: огнем нельзя — моментально вспыхнет наша хижина, горячей воды нет. Смастерив какое-то подобие двух швабр и намочив тряпки в керосине, пытаемся оттеснить муравьев к выходу. Они тут же набрасываются на ноги, лезут по телу. По очереди двое из нас ведут бой, а двое на столе очищаются от муравьев.

Хочется спать, мы устали, и поэтому врага ненавистнее, чем эти двухсантиметровые оккупанты, для нас сейчас нет. Наконец после полуторачасовой отчаянной схватки противник вытеснен, и мы, порядком искусанные, принимаем меры на случай повторного вторжения.

8 ноября

Мы все вместе в Палангкарайе.

Утром 7 ноября на центральной площади, близ пристани, увидели большой плакат: «Поздравим русских, у них сегодня день рождения Советского государства, наше 17 августа» (17 августа — национальный праздник провозглашения независимости Индонезии.).

Для всех нас слова «Советское государство» звучат по-новому, наполненные особенным смыслом. Родина страшно далеко, в другом полушарии, и очень близко — мы выполняем ее поручение. Она рядом с нами. Мы здесь — ее кусочек.

Провели торжественное заседание. А потом, после праздничного обеда, песен, тостов, вслух читали, переводя нашим гостям «Инструкцию по технике безопасности в джунглях», результат веселого предпраздничного настроения.

Вот некоторые выдержки: «Ходить по джунглям надо осторожно, но не трусливо»; «Не хватай руками того, что растет, ползет, летит, бежит, не узнав, что это такое»; «Не приставай к орангутангу, ведь и он когда-нибудь может рассердиться»; «Будь вежлив и внимателен со всеми обитателями джунглей». Заканчивалась наша «инструкция» призывом: «Люби джунгли, и они полюбят тебя!»

19 ноября

Опять все разбросаны по разным участкам. График работы из-за нехватки постоянной рабочей силы был под угрозой. Бялькин решил вести работы сразу в нескольких местах. Риск велик: малейшая неточность — и расхождение в сотни, а то и в тысячи метров. Но ошибки не должно быть. И ее не будет.

Поэтому мы неделями, не вылезая на берег, мотаемся на нашем катерке по трассе.

...Джабирен — еще один поселок на нашем пути. Вдоль берега в одну улицу выстроились пятнадцать-двадцать домов на сваях. Несколько мостков, точнее — просто бревен, проложены над речушкой. У дверей некоторых домов висят клетки с яркими попугаями, а перед одной из хижин бегает на привязи обезьянка. Много собак: почти все обитатели  поселка кормятся охотой. За домами мощной стеной стоят джунгли.

Чувствуется, что наш приезд — большое событие в поселке. К дому старосты собираются мужчины. Женщин не видно. Лишь изредка нет-нет да и мелькнет где-нибудь любопытное женское лицо. Сидим за столом, пьем душистый зеленый чай и ведем беседу о новостях на острове. Наконец, выполнив положенный по обычаю вступительный ритуал, Сударсоно (Сумпитан — духовое ружье в виде трубки длиной от полуметра и больше, из которого стреляют небольшими отравленными стрелами.) начинает объяснять цель нашего приезда. Показывает на карте, где пройдет дорога, рассказывает о том, что каждый сможет без труда поехать в любой конец острова.

Но, оказывается, никакой агитации и не нужно. Староста заявляет, что он сам возглавит бригаду и, если надо, все будут работать с рассвета до наступления полной темноты.

Вечер. Перед каждым домом горит свечка или небольшая керосиновая лампа-фонарь, слабо освещая улицу. Откуда-то доносится мелодичная грустная даякская песня. Мы сидим на берегу Кахаяна. Староста рассказывает об обычаях даяков, о даякском суде чести.

Есть три священных принципа у даяков — честь, правдивость и мужество. Горе тому, кто нарушит один из них. Даже если обвинение не доказано, только кровью можно смыть позор подозрений и восстановить доброе имя.

Для испытания обвиняемого на одном из деревьев строят узенькую площадку, а вокруг, в зарослях, прячутся три искусных стрелка из сумпитана. У каждого по одной отравленной стреле, и все трое должны выстрелить в течение определенного отрезка времени. У обвиняемого — небольшой щит. Если он сумеет отбить все три стрелы — подозрение ложно. (Даяки считают, что невиновного защищает от смерти дух его предков.) Ну, а если хоть одна стрела оцарапает жертву — это будет конец, почти мгновенная смерть. Если испытание кончается благополучно, счастливы все, даже обвинители, — ведь в общество возвращается полноправный, мужественный и честный человек.

5 декабря

Живем в палаточном лагере, прямо в джунглях.

ЧП. Почти двое суток шел непрерывный- тропический ливень, и нас затопило. Маленькие речушки превратились в мощные потоки. Мы вымокли до нитки.

Удачно, что вовремя кончили работу. Но весь инструмент и оборудование можно вывезти только на машине, а о ней сейчас и думать нечего.

Читаю «Мать» Горького в индонезийском переводе. Затем перевожу для наших на русский. Так быстрее проходит время.

6 декабря

Вода спала, но дорога размыта, и на машину в ближайшие дни никакой надежды нет. Решаем, чтобы не терять времени, все наиболее ценное вынести на себе.

И вот долгий-долгий переход. Чтобы пройти каких-то 15 километров, нам потребовался почти целый день. Через сотню-другую метров отдыхаем — очень тяжело и неудобно тащить оборудование. Но все-таки часам к четырем добираемся до хорошей дороги, там нас уже ждут. Еще один трудный этап позади.

Почти у всех нас есть маленькая, вручную нарисованная схема трассы будущей дороги. Сегодня вечером еще несколько сантиметров ее будет заштриховано красным. А за этими сантиметрами — девять незабываемых, как мы их назвали, «болотных» дней.

20 декабря

Живем на воде, в понтонных домиках. В каждом могут разместиться четверо. Тесновато, душновато, зато гораздо удобнее проходить трассу.

Вечером заядлые рыболовы удят рыбу прямо из окошка. Очень тихо, только с противоположного берега доносится печальная, заунывная мелодия. Лучи уходящего солнца, облака немыслимых форм и цветов, музыка — все сливается в одно целое.

— Даяк умер, — говорит техник Деде, местный житель. — Брат Яриков, ты хотел бы посмотреть, как хоронят даяка?

На утлом челне мы переправляемся через Кахаян. Почти совсем стемнело, и река кажется бесконечно широкой. Могучая стена зарослей. На прибрежной гальке горит костер. Около него лежит умерший.

Узкое длинное пламя отбрасывает ровный круг света, на границе света и тени смутно вырисовываются фигуры сидящих на корточках людей. Чуть-чуть раскачиваясь, они тихо напевают. Проходит час, другой... Не меняются позы, ритм, все так же горит костер. Лишь с рассветом даяки встают, берут на плечи открытый гроб и поднимают его на вершину дерева. Останки целый год будут лежать там, открытые солнцу, дождю, ветру, джунглям. А через год то, что осталось от даяка, снимут и положат в маленькую часовенку перед домом. Когда свершится эта последняя церемония, по поверью, «дух предка войдет в дом даяка».

31 декабря

Вечер. Мы все сидим за столом и ждем. Стрелка приближается к 12. В углу мерцает празднично убранная пальма. Начало нового года возвестит наш будильник.

И вот он пришел.

А через четыре с половиной часа мы опять все вместе. Скоро рассветет, но ведь в Москве еще только двенадцать. И мы слышим, как из нашего старенького «транзистора» сквозь помехи, шумы пробивается бой курантов. Знакомый голос произносит: «С Новым годом, дорогие товарищи!»

Это поздравляют и нас. И нам кажется, что в углу стоит елка, что на улице снег и мороз и не джунгли за окном, а московские, киевские, ленинградские проспекты... С Новым годом, ребята!..

17 января 1961 года

Мы в Минтине. Осталось пройти последний участок трассы до Парабингана, и полевые изыскания будут закончены.

Последний, но самый трудный. Мы знаем об этом и со слов индонезийцев и по белому пятну на карте, означающему, что это совсем не исследованный, почти не населенный огромный район.

Минтин... Есть только название, и больше ничего. С трудом нашли в джунглях мало заросший участок — огромное болото. Выстроили четыре деревянных домика на сваях, сделали узкие мостики между ними да еще огородились, насколько это возможно, колючей проволокой, чтобы реже забредала к нам всякая хищная тварь. Вот и весь наш лагерь-городок. И полетели дни — напряженные, похожие друг на друга.

Утром по узкому мосточку гуськом совершаем перебежку в контору. Воздух наполнен огромными осами. Даяки утверждают, что они способны закусать до смерти.

Нестерпимо душно — ведь вокруг болото. Голова гудит, все тело в испарине. Единственное спасение — работа.

К двум часам кончаем, обедаем и разбредаемся по своим домикам. Часам к пяти, когда солнце начинает скрываться за деревьями, налетают комары. Их великое множество — простые, малярийные, опасные и неопасные, но все огромные и очень больно кусающиеся. С тоской вспоминаем наших добрых маленьких северных комаров.

Все-таки решаемся на прогулку. Гуськом — по мосткам едва-едва могут разойтись два человека, — приплясывая и отбиваясь от комаров, минут двадцать-тридцать «гуляем».

Когда окончательно темнеет, с фонариками прорываемся к столовой. Главное — не оступиться с мостков в болото. Перед нами неохотно расползаются и шлепаются в тину всякие гады. Змей и скорпионов здесь слишком много даже для джунглей. Прежде чем лечь спать, устраиваем в домиках облаву. По утрам каждый выносит на крыльцо свои трофеи. Впрочем, они уже не вызывают особого интереса — знакомо.

Самое неприятное — это малярия. А она здесь бывает обычная, тропическая и еще какая-то, от которой в двадцать четыре часа наступает смерть. Так не хочется заболеть теперь, когда не только дни, но и часы на счету. Приступы были у Саши и у меня. Но все на ногах, все работаем. Главное — не поддаться болезни. Или мы ее, или она нас.

А вокруг стена джунглей — до них можно дотянуться рукой из окна дома. В темноте слышны какие-то звуки, кто-то подходит к самому окну, кто-то плачет, кто-то кричит... Незаметно погружаемся в забытье — спать из-за духоты почти невозможно. И ждем рассвета. Это самое прохладное время суток.

23 января

Неподалеку от нашего лагеря — маленькая деревенька.

Несколько дней назад крокодил утащил одну из ее жительниц.

— Появился дурной, нехороший крокодил, — говорили местные жители.

И вот пригласили заклинателя крокодилов. Есть, оказывается, и такая должность на свете. Силою своих чар заклинатель должен выманить крокодила из Кахаяна и, глядя ему в глаза, определить, он или не он утащил женщину. Если он — тут же убить его, если нет — отпустить обратно в реку. Староста пытается добиться для нас разрешения присутствовать на церемонии, но колдун отказывается. А жаль, ведь весь обряд сопровождается интересными танцами и песнями.

Сегодня под вечер торжество началось. Над рекой несутся крики-заклинания, поет хор, гремит барабан.

За ужином от очевидцев узнаем подробности.

— Нет, не вышел крокодил из реки, — рассказывает наш повар Менари. — Это был очень плохой крокодил. Это он убил женщину и, зная, что сегодня будет суд над ним, бежал в другие края. Так сказал нам заклинатель. О, это могущественнейший человек, он все знает, ему подвластны даже крокодилы.

Мы слушаем даяка и думаем о том, сколько же нужно еще труда, упорства, самоотверженности, чтобы XX век скорее наступил на этой земле.

27 февраля

Становится еще трудней прокладывать трассу, часто идут дожди.

Мы стали универсалами. Если надо, можем рубить заросли парангом почти так же ловко, как местные жители, безошибочно обнаружить «пальму путешественников», в стебельках которой всегда есть вода, пригодная для питья, одним ударом палки убить змею.

Сегодня обрабатываем собранные материалы, а Саша ушел со своей группой в джунгли, у него очень тяжелый день: надо наметить два с половиной километра трассы по болоту. И вдруг он предстает перед нами расстроенный, обиженный: «Они не хотят идти со мной».

Г Расспрашиваю его подручных и узнаю .еще одну легенду. Оказывается, лет двадцать назад орангутанг украл из поселка женщину. Все считали, что она погибла, но орангутанг не убил ее, и родилась у них дочь необыкновенной красоты — злой дух в образе девушки. Она бродит где-то здесь неподалеку и приносит несчастье всякому, кто увидит ее. У него мутится рассудок, он забывает все, идет за нею и пропадает.

— Не просите нас, русские друзья, мы не можем

идти в болота.

Этими словами кончился рассказ.

Короткая «летучка». Решено. Все идем на трассу. Руководить будет Бялькин и Митин, остальные — зэ рабочих.

То был тяжелый день. По пояс в воде, наступая на что-то ползущее, хватающее, кусающее, оступаясь о коряги, глотая тину, мы двигались очень медленно. Но настроение было бодрое: еще одно «белое пятнышко»» останется позади, и кто знает, может, одним поверьем в деревне станет меньше.

13 марта

Всегда немножко грустно расставаться с тем, во что ты вложил частицу самого себя. Сегодня наш последний вечер в Минтине, завтра рано утром мы выезжаем в Банджермасин, с тем чтобы завершить работу. Уже собраны вещи, стоит наготове катерок. Мы сидим вместе с теми, кто прошел с нами эти 155 километров и остается здесь, сидим, как самые лучшие, близкие друзья, и вспоминаем.

Вспоминаем, как восемь месяцев назад тихо и пустынно было здесь. Как многие не верили, что можно пройти через эти джунгли. Как шаг за шагом, день за днем мы одерживали над ними верх. Уже построены первые километры дороги, мощная армия машин и специалистов идет в наступление.

— Мы стали больше чем друзья, ближе чем братья, — говорит Сударсоно. — Мы стали одно целое. Если когда-нибудь, пусть через много-много лет, кто-нибудь из вас приедет сюда, к нам, он увидит, что помнят всех вас. Ибо никогда нельзя забыть дружбу, символом которой будет эта прекрасная шоссейная дорога.

За окном светает. Надо ехать. Мы встаем и гуськом в последний раз идем по нашим мосткам...

Ф. Яриков Рисунки П. Павлинова

Молодость Кубы

Две фотографии перед вами, читатель. Вместе со многими другими снимками их привезли в нашу страну кубинские журналисты из газеты «Революсьон». «Революционная Куба» — так называлась большая выставка фотографий, показанная в Москве.

Сыны и дочери острова Свободы с гордостью оглядываются на пройденный их республикой путь. Веками земельные бароны — латифундисты, как пиявки, сосали кровь кубинского крестьянина. Долгие годы империалистические хищники грабили богатства острова. Дикие зверства чинил над патриотами диктатор Батиста, захвативший в 1952 году власть в стране. Но кубинский народ положил конец бесчинствам и произволу. «Родина или смерть! Мы победим!» — поклялись патриоты. И они добились победы. Мужественные солдаты повстанческой армии Фиделя Кастро смели тиранию. Ныне кубинцы сами хозяева родного острова.

Молодые лица смотрят с фотографий выставки «Революционная Куба». Это и понятно: ведь молодежь сыграла огромную роль в осуществлении революции. Тяжелые жертвы принесла она ради победы. Юноши и девушки не жалеют сил и сейчас, когда камень за камнем закладывается на Кубе фундамент социализма.

Об аграрной реформе, ликвидации неграмотности, больших успехах в развитии экономики и культуры, которых достиг народ за четыре года существования свободной Кубы, — обо всем этом рассказывают фотографии выставки. На стендах картины мирного труда людей, сбросивших гнет помещиков и капиталистов, стройки, новоселья, радостный карнавальный праздник...

Но фотографии говорят и о другом: о решимости кубинцев защищать завоевания своей революции. Того, кто рискнет вторгнуться на Кубу, ждет сокрушительный отпор. Вместе со всем народом на страже республики и молодость Кубы. Она всегда готова к защите родины, к защите права на мирную и счастливую жизнь.

Ночь в карьере

Ветер стукнулся о стену дома, метнулся на другую сторону улицы, ударился о сверкающую неоном витрину магазина и, не разбирая дороги, помчался дальше. Никак не привыкнет, что на этом месте теперь стоит город.

А городу уже пять лет. Кажется, он никогда не спит — ни днем, ни ночью. Вот и сейчас, в поздние сумерки, выходят из домов люди. Плотнее застегивают ватники, глубже надвигают ушанки. Проходят по главной улице, направляясь к небольшому дощатому навесу — автобусной остановке. Город провожает людей в ночную смену.

Здесь, на автобусной остановке, все встречаются так же, как в проходной большого завода. Каждый день встречаются здесь и два Леонида — Мазур и Изотов, экипаж роторного экскаватора. Мазура товарищи обычно зовут по фамилии, а Изотова (он помоложе) — Леней.

— В карьер машина!

Девушка-кондуктор дышит на озябшие руки. Автобус уже полон, так что дверь закрывается с трудом. А к остановке уже разворачивается следующий: в это время автобусы идут один за другим — часы «пик»!

Асфальтированное шоссе мчится по ночной равнине. Ветровое стекло разрезает поднимающуюся метель. Дорога кажется светлой, будто все машины, пронесшиеся здесь, оставили ей немного света своих фар.

И вот, наконец, впереди возникает россыпь огней — они расходятся куда-то в стороны, теряясь в заснеженной темноте. Там карьер. Оттуда, из многометровой земной глубины, идет руда. Ради нее сюда, в бывший когда-то «глубинкой» Михайловский район, пришли люди, построили Железногорск, проложили дороги, зажгли огни.

Когда приезжаешь сюда днем, перед глазами возникает поразительное зрелище — гигантская чаша, от «берега» до «берега» — восемь километров. Чтобы полностью охватить ее взглядом, нужно подняться на высокий холм, где морозное солнце стынет в широких окнах диспетчерской. Колоссальный кратер кругами уходит в толщу земли, теряется где-то в глубине. Отвесные уступы, развороченные глыбы земли. Тяжелые машины, издалека кажущиеся крохотными, подчиняясь человеческой воле, с непостижимой, кажется, ловкостью подбираются к ковшам экскаваторов, рвущих твердь земли. Картина, внушающая восхищение могуществом человека, властью, обретенной им над природой.

А сейчас ночь надежно скрыла от глаз сам карьер, и один за другим уходят куда-то в темноту люди, сошедшие с автобуса. Мазур и Изотов идут на свой первый участок. Идут по дороге, кольцом опоясывающей карьер, связывающей его с отвалами. Рокот «КРАЗов» настигает их, свет фар надвигается из темноты, проносится мимо. Леня и Мазур сворачивают на обочину.

Мазур шагает так, словно это не схваченные морозом бесконечные ухабы и кочки, а ласковый песок пляжа. Так же легко и весело ступал он по раскаленным камням Дашкесана, где легкие с такой жадностью втягивают разреженный воздух. Там на его глазах рос огромный горнообогатительный комбинат.

Леня идет, упрямо наклонившись навстречу ветру. Он немногословен, нетороплив и обычно кажется очень замкнутым рядом со своим общительным другом. В то время, когда Мазур монтировал экскаваторы в Дашкесане, Леня Изотов еще учился в Мценске, в техническом училище. Стал электромехаником монтажного поезда.

Леня и Мазур приехали на Михайловский рудник почти в одно время, но по-настоящему познакомились на курсах машинистов роторного экскаватора. Эти курсы в карьере открылись сразу же, когда сюда прислали первый роторный.

Неожиданно, как это всегда бывает в ночи, впереди вырастает длинное деревянное строение. Контора участка. В комнате глухо гудит электрическая печка. Васин, начальник участка, дает задания бригадирам. Мазур и Леня подходят к столу.

— Вы сегодня перегоняете «десятку». Дам четырех человек. И бульдозер. К утру надо кончить.

Мы выходим из конторы, когда стрелка часов подошла к полуночи. Крутая дорога ведет вниз, на первый уступ карьера. Там, в отработанном уже забое, ждет ребят их знаменитая «десятка» — роторный экскаватор.

Мы уже перестали удивляться чудесам нынешней техники и воспринимаем их как нечто обычное и естественное, но эта машина все равно потрясает воображение. На изрытой гусеницами площадке стоит темная громада с поднятой на высоту десятиэтажного дома стрелой. Даже в неподвижной, в ней чувствуется мощь гиганта. Тяжелый изгиб гусениц, четкий куб кабины, стройные, летящие линии стрелы, увенчанной роторным колесом. Стрела где-то там, наверху, упирается в желтый песчаный откос, и неправдоподобно резкая, не затушеванная даже метелью тень от нее ломается на неровностях обрыва. Может, тому виной глухая чернота ночи или эта резкая тень на желтом песке, но экскаватор вдруг представляется фантастической машиной, стоящей где-нибудь у края лунного кратера.

Когда велась первая разведка Курской магнитной аномалии, председатель Особой комиссии по ее изучению И. М. Губкин прислал Ленину, постоянно следившему за работой геологов, фотографии, сделанные на месте разведочных скважин. На одном из снимков Ильич увидел высокую деревянную вышку, несколько домишек и у забора, окружающего все это хозяйство, десяток лошаденок, впряженных в телеги.

Рассказывают, что Ильич, с вниманием разглядывая снимок, задумчиво сказал:

— Будет когда-нибудь и у нас техника побогаче.

И теперь экскаватор — эта гигантская роторная машина — представляется фантастической даже нам, привыкшим к чудесам современной техники.

Техника космического века... У нее и на Земле много почетных дел. Вот у этого стального мастодонта, например, должность очень ответственная — вскрышные работы. И задача, которую ему поручили люди, под стать этому необыкновенному карьеру и той дерзости, с какой горняки подбираются к глубинным сокровищам планеты. Он, такой неповоротливый, такой тяжелый, на самом деле проворнее своих маленьких вертких собратьев — ковшовых экскаваторов; рядом с ним неутомимая работа их вдруг кажется суетливой. Как пойдет он черпать породу — четыре с половиной тысячи кубометров за смену, а то и побольше, любо-дорого посмотреть. Великан со скромным, маленьким именем «десятка».

Сегодня у «десятки» передышка: ей предстоит перебраться в новый забой. Но не такое уж это простое дело. Прежде чем двинуть машину, нужно освободить ей дорогу, отнести в сторону электрический кабель. У роторного и кабель-то великанский — похожий на толстую извивающуюся трубу. Мазур поднимается по металлическому трапу в кабину: нужно проверить, готова ли машина в путь. В кабине тихо. Неподвижны стрелки приборов, замерли тяжелые ручки управления. Внимательно, придирчиво осматривает Мазур свое хозяйство. С трех сторон к застекленной кабине подступает ночь. Сюда не долетают голоса ребят, оставшихся внизу. Мимо экскаватора медленно и, кажется, бесшумно проплывает бульдозер. Мазур поднимает голову от пульта:

— Пришел бульдозер. Сейчас ребята отключат кабель... Внимание — готово!

Последнее слово Мазур произносит уже в темноте. Мы спускаемся на землю. Тьма вокруг экскаватора сгустилась, зато стали яснее, словно приблизились, дальние огни: непрерывный поток их словно чертит контурную карту карьера.

Ревет мотор бульдозера, к которому прикреплен тросами кабель. Шестеро сильных парней встали вдоль него. Кабель оледенел, с хрустом отрывается от снега.

— Трогай! — кричит Мазур.

Впереди — бульдозер, за ним — шестеро с кабелем в руках. Иначе нельзя: зацепится кабель за рытвину с острыми, как нож, краями — может порваться.

А метель разыгралась не на шутку. Уже не колючки, а настоящий снежный град сечет лицо, холодный вихрь забирается под ватники и в рукавицы.

Наконец дорога освобождена. И вскоре в приглушенный метелью рокот ночного карьера вплетается новая нота — низкий, равномерный гул «десятки».

Мазур в кабине у рычагов. Ждет, когда Леня даст сигнал. Вот внизу, в луче прожектора, появляется фигура Лени. Он поднял руку. Мягко отводятся рычаги. Грузная машина пошла, чуть покачиваясь, словно надежный океанский пароход.

— Послушная машина, — говорит Мазур. — Теперь-то послушная, а была как необъезженный конь...

Первый роторный экскаватор на руднике вышел в забой в июне 1961 года. Это была «пятерка» — пятый по счету отечественный роторный экскаватор. Машинистом его назначили Леонида Мазура, помощником — Леонида Изотова. Все, кто был тогда в карьере, с тревогой и радостью следили за первыми шагами невиданной еще в Железногорске машины. Роторное колесо впервые тогда вгрызлось в михайловскую землю.

Но на следующий день начались неприятности. То с питателем нелады, то в ходовой части что-нибудь случится.

— Хитрая машина, не сразу в руки далась, — говорит Мазур. — Бывало, встретишь ребят на разнарядке — сочувствовать начинают. А нам с Леней это как упрек.

Сейчас те дни уже позади. И о том, как экскаватор «учили ходить», можно рассказать спокойно, с улыбкой. А тогда...

Однажды дело чуть не кончилось плохо. В тот день первый раз вели высокий забой. Стрела была поднята на 21 метр: такая высота доступна машине. Казалось, все шло нормально. Мазур просматривал у стола сменную тетрадь. Леня сидел у пульта управления и внимательно поглядывал то на показания приборов, то вверх, на стену забоя. И вдруг он увидел, как огромная глыба земли над стрелой закачалась, подалась вперед. Почти бессознательно рука рванула рычаг заднего хода. Машина дернулась, отпрянула — и вовремя: в ту же секунду многотонная лавина обрушилась на стрелу. Все потонуло в облаке грязной пыли.

Повреждения оказались не столь значительными, как представлялось вначале. Но это был суровый урок. В условиях Михайловского карьера, с его рыхлыми, насыщенными водой породами, от двадцатиметровой высоты забоя пришлось отказаться, а искать другой, свой режим работы.

Мазур и Леня работали, непрерывно изучая машину, каждую часть ее сложного механизма. Они искали эту высоту, сочетавшую высокую производительность труда и безопасность, как геологи среди тысяч образцов ищут один, нужный, драгоценный. Должен же, наконец, этот упрямец экскаватор показать, на что он способен по-настоящему!

И тот день торжества, которому предшествовали расчеты инженеров, геологов и рабочих, тот день начался с обычных коротких вопросов и таких же деловых коротких ответов: . — Высота?

— Семнадцать.

— Угол?

— Шестьдесят.

Это значило: забой ведется на высоте семнадцати метров, угол наклона стрелы — шестьдесят градусов. Леня повернул ручку — стрела вздрогнула, поползла вверх и остановилась. Мазур отвел тяжелый рычаг, огромное роторное колесо мягко повернулось и начало вращаться. Двинулась широкая лента транспортера, и там, в высоте, один из ковшей на роторном колесе бросил на нее первые комья породы. Леня стоял у пульта, смотрел, как колеблются, устанавливаясь, стрелки приборов, и ждал, что вот сейчас в ровный, здоровый гул ворвутся какие-нибудь другие звуки, Мазур сердито скажет «стоп», .готом машина затихнет, а они снова пойдут искать «больное место». Но проходили минуты, а колесо все так же деловито вращалось, лента двигалась. И Мазур сидел молча, не снимая руки с рычага, сильно подавшись вперед, как будто хотел рассмотреть каждую песчинку на уносящейся вниз и назад транспортерной ленте. Леня стоял за его спиной и так же напряженно смотрел вверх.

— Уже час прошел, — сказал, наконец, Мазур. — А ну, посмотри, сколько накопали?

Леня бросился к приборам.

— Восемьсот кубометров!

— Не может быть! Это же на «ЭКГ» надо целую смену работать!

— Все правильно. Проектная мощность нашей «пятерки».

По крыше кабины вдруг забарабанил дождь. Еще с утра небо над карьером было задернуто тучами и дождь бродил где-то рядом. Знакомый шофер, с которым Леня встретился по дороге на смену, с досадой говорил:

— Чувствую, обложной, на несколько дней. Развезет все, опять стоять придется.

Леня вспомнил этот разговор, глядя, как темнеют, начинают блестеть края ленты транспортера. Нет, им, их роторному, дождь не помешает. Пусть хоть потоп начнется. Перевалится порода с одной транспортерной ленты на другую и поедет себе дальше, прямо в отвал, за два километра. И самосвалов не нужно, и никаких тебе шоферских страданий — дождь ли, грязь ли, распутица ли. И неожиданно для себя Леня сказал вслух, поглаживая рычаги:

— Вот это техника!

И друзья улыбнулись друг другу.

И когда прошел еще час, и другой, и третий, и ничего не произошло, Мазур встал, прошелся по кабине и заявил:

— Ну вот, нам с тобой и делать нечего, придется здесь библиотеку завести.

Они не жалели комплиментов для своей строптивой «пятерки». Смена закончилась отлично, и потом было много таких смен. Их не пугали ни высокие забои (ведь теперь режим был установлен), ни низкие, и моторы экскаватора работали, словно натренированное сердце спортсмена. Где-то в тишине конструкторских бюро, в грохоте цехов другие люди вложили в экскаватор эту силу, а здесь, в карьере, вдохнули в него жизнь, научили дисциплине, закалили стальные нервы машины-исполина.

Потом, когда на Михайловский карьер прибыл второй роторный — «десятка», новую машину поручили «объезжать» Мазуру и Изотову.

Мне поведали эти рассказы на перекурах, в уютной кабине роторного, когда за толстыми стеклами гулял ветер и легкие металлические лестницы звенели, словно корабельные снасти во время шторма. Вокруг электрической печки — «козла» — сидели и курили ребята. Потом, затушив окурки, они снова спускались в морозную ночь, снова, запахнувшись поплотнее, шли с кабелем в руках за бульдозером, освобождая дорогу «десятке». И машинист Мазур, уверенно поводя рычагами, пристально всматривался в белую дорогу, по которой, мягко покачиваясь, двигалась машина, метр за метром приближаясь к новому забою. К новому рубежу ни на минуту не затихающей битвы за курскую руду.

Спец. корреспонденты «Вокруг света»

Т. Галактионова, Ю. Завьялов (рисунки)

Память енисейских берегов

22 апреля вся страна отмечает День памяти В.И. Ленина. Мы свято храним драгоценные ленинские реликвии. Все, что имеет отношение к жизни и деятельности Ильича — вождя, мыслителя, «самого человечного человека», волнует советских людей. Снова и снова вдумываемся мы в строки его статей, в глубокий смысл всех сторон деятельности главы первого Советского правительства, в ленинские оценки, находим в них неисчерпаемый запас государственной мудрости, революционного гуманизма, веры в силы и победу свободного народа. "Поисками ленинских материалов, сбором воспоминаний об Ильиче заняты не только специалисты — историки, философы, архивисты, но и любители-краеведы. Один из них — Ефим Ильич Владимиров, работающий сейчас нормировщиком на Ирша-Бородинском угольном разрезе в Красноярском крае. С двадцатых годов собирает он воспоминания старожилов о пребывании Владимира Ильича Ленина в сибирской ссылке в 1897 — 1900 годах. Е.И. Владимиров побывал в Красноярске, Минусинске, Шушенском; прошел пешком, проплыл на пароходах, проехал на лошадях и автомобилях по тем путям, которые знали ссыльного Ульянова. Ефим Ильич составил карту передвижений Ленина по тогдашней Енисейской губернии. Добытые им сведения — еще несколько штрихов жизни великого человека. Мы помещаем здесь некоторые заметки из блокнота красноярского краеведа.

Костер

Под вечер 30 апреля 1897 (Все даты даются по старому стилю.) года пароход «Святой Николай», шедший из Красноярска в Минусинск, пришвартовался и пристани Скит, что стояла у устья Филаретова ручья, неподалеку от монастыря.

По установившейся традиции, пароходы, открывавшие навигацию по Енисею, делали здесь длительную остановку. Пассажиры и команда должны были выслушать молебен «О плавающих и путешествующих».

На этот раз служба затянулась, и, когда священник в последний раз пропел свой «аминь», уже сгустились сумерки. Капитан «Святого Николая» решил задержаться в Ските до рассвета. Пассажиры, пользуясь хорошей погодой, разбрелись по берегу и разожгли костры. Как-то само собой получилось, что у одного костра обосновались купцы и золотопромышленники, у другого толпились юные монастырские послушники.

Разожгли костер и ссыльные марксисты, добиравшиеся к назначенным им местам поселения, — Ленин, Кржижановский, Старков, Енисейские берега, величавые просторы Скитского Дивногорья никогда не слышали прежде таких песен. «Смело, товарищи, в ногу», — дружно пели революционеры. «Беснуйтесь, тираны!..» Здесь же впервые услышал Ильич «Варшавянку», которую исполнил сам автор — Глеб Максимилианович Кржижановский.

Так встретили в тогдашней сибирской глуши ссыльные социал-демократы великий праздник трудящихся — Первое мая. И никто из пассажиров, сидевших неподалеку от этой маленькой группы, не думал, что слабый огонь, прыгавший по редким поленьям, войдет в народную легенду.

Жители окрестных сел из поколения в поколение передают рассказ о ленинском костре. Сегодня на берегах Енисея, неподалеку от бывшего Скита, сооружаются крупнейшая в мире Красноярская ГЭС и город гидростроителей Дивногорск. Тысячи ярких огней этих новостроек — лишь искры грандиозного костра, зажженного Ильичем.

Утром 1 мая «Святой Николай» снялся с якоря. Пароход шел медленно, подолгу простаивая на пристанях: нужно было запасаться дровами. У старожилов села Езагаш осталось в памяти, как Ленин, Кржижановский и Старков помогали матросам грузить дрова, чтобы сократить стоянку.

5 мая «Святому Николаю» преградили путь обмелевшие Сорокинские перекаты. Капитан объявил, что пароход будет стоять, пока не поднимется уровень воды. Пассажирам оставалось выбрать: ждать, пока судно сможет плыть дальше, или добираться по берегу на лошадях.

Владимир Ильич Ленин, Глеб Максимилианович Кржижановский, Василий Васильевич Старков решили заночевать на пароходе, а утром на лошадях отправиться в Минусинск. 6 мая к пристани подъехали двое дрожек. После двух часов езды экипажи поднялись на хребет Туран, откуда открылся вид на Енисей и далекие поселки. За Бузуновом с хребта Тепсей Старков и Кржижановский увидели вдали село Тесь — место своего поселения.

Путники переправились через реку Тубу на лодках, взяли новых лошадей в селе Городок и спустя три часа прибыли в Минусинск. Отсюда их пути расходились.

8 мая 1897 года Ленин выехал из Минусинска в Шушенское, где ему предстояло провести три года.

Почетный боцман Енисея

Ильичу непременно требовалось побывать в Красноярске. Но исправник, конечно, не дал бы разрешения отлучиться из Шушенского. Помогли... разболевшиеся зубы. Летом 1898 года Ленин получил согласие начальства на поездку в Минусинск для лечения. Городской врач Смирнов выдал Владимиру Ильичу справку, из которой следовало, что он, Смирнов, недостаточно сведущ, чтобы лечить зубы, и что больной нуждается в консультации врачей-стоматологов, находящихся в Красноярске.

Владимир Ильич по этому поводу написал прошение енисейскому губернатору. Ответ, содержавший разрешение на поездку, пришел не скоро. За это время Ильич уже успел забыть о зубной боли.

«Поездкой своей сюда я очень доволен, — писал Ленин из Красноярска матери, — вылечил себе зубы и проветрился несколько после полуторагодового шушенского сидения. Как ни мало в Красноярске публики, а все-таки после Шуши приятно людей повидать и поразговаривать не об охоте и не о шушенских «новостях».

Вероятно, новости, которые сообщили Ленину местные марксисты П.А. Красиков, Л.Н. Скорняков, Е.В. Степаненко, были другого рода. Побывал Ленин в городской библиотеке и в библиотеке золотопромышленника Юдина, подбирая материалы для своей работы «Развитие капитализма в России». За важными делами не забыл он и о поручениях Надежды Константиновны — сделал несколько хозяйственных покупок, в том числе приобрел теплый овчинный тулуп. Выполнил и просьбу товарища — Ивана Лукича Проминского, лодзинского рабочего-текстильщика, сосланного в село Шушенское, — купил игрушки для его детей.

Обратно Ильичу пришлось возвращаться на старинном буксирном товаро-пассажирском пароходе «Дедушка».

Двухколесный и двухтрубный «Дедушка» отличался от «Святого Николая» разве тем, что был лет на восемь старше. К сожалению, ни эти два парохода, ни «Красноярец», на котором Ленин приплыл в Красноярск, не уцелели до наших дней. Лишь модель «Святого Николая» можно увидеть сейчас: она установлена на набережной Красноярска.

Предвидя долгое и утомительное путешествие, Владимир Ильич запасся в Красноярске книгами и свечами. Из-за плохой погоды он редко выходил на палубу и почти все время проводил за чтением.

На «Дедушке» не было буфета, и, когда добрались до пристани У-Бей, многие незапасливые пассажиры оказались без продуктов. За дело взялся Владимир Ильич: он отправился в село и переговорил с крестьянами. Вскоре к пристани потянулась вереница местных жителей с хлебом, молоком, овощами, яйцами, маслом. «Продовольственный кризис», таким образом, был ликвидирован.

25 октября 1898 года в третьем часу пополудни Владимир Ильич на «Дедушке» прибыл в Минусинск и в тот же вечер приехал в Шушенское.

Путешествие на «Дедушке» было самым продолжительным за период шушенской ссылки Владимира Ильича. В память о трех ленинских поездках по великой сибирской реке водники Красноярска в 1923 году, в день рождения Ильича, присвоили ему звание «Почетный боцман Енисея».

По зимнему пути

По окончании срока ссылки Владимиру Ильичу предстояло добираться зимним путем до одной из ближайших станций Сибирской железной дороги. Выбирать можно было между Ачинском и Красноярском. Дорога до Ачинска была короче на 90 верст, это сулило некоторый выигрыш во времени и в расходах. Побывать в Красноярске, конечно, очень хотелось: желательно было познакомиться с деятельностью марксистской группы, условиться с товарищами о транспортировке и распространении общерусской газеты, намеченной к изданию за границей. Но, с другой стороны, появляться в губернском городе не следовало по конспиративным соображениям. Не желая попасть, хотя бы временно, под негласный надзор полиции, Ленин решил ехать через Ачинск и там встретиться с представителями красноярских марксистов Л.Н. Скорняковым и Е.А. Красиковой.

В субботу, 29 января 1900 года, Владимир Ильич, Надежда Константиновна Крупская и ее мать Елизавета Васильевна, распрощавшись с соседями, друзьями, знакомыми, покинули Шушенское. На лошадях по льду Енисея добрались до Минусинска и через два дня выехали отсюда в Ачинск.

В Абаканском (ныне Краснотуранск) остановились в доме бывшего политического ссыльного Иосифа Ивановича Романовского. Здесь Ильич встретился с представителями местной интеллигенции. В память об этой встрече на доме И.И. Романовского в конце тридцатых годов была установлена мемориальная доска. Вскоре на том месте, где сейчас стоит Краснотуранск, разольется Красноярское море. Но дом Романовского решено сохранить — его отремонтируют и перенесут на новое место.

Утром 1 февраля 1900 года тройки поднялись на водораздел Енисея и Чулыма. Ленин попрощался с великой сибирской рекой, на берегах которой прошли почти три года его жизни.

Там, где пролегал зимний путь к селу Светлолобову, сейчас строится широкая улица будущего приморского города Новоселова. На ней будет установлен мемориальный щит с надписью: «1 февраля 1900 года этой дорогой из царской ссылки возвращался Великий Коммунист Земли В.И. Ленин».

Е. Владимиров

Продолжение подвига

Полчаса назад все вокруг улыбалось, весело поблескивали в лучах утреннего солнца заснеженные главы Планины. Атласной лентой стелилась под колесами извилистая дорога. Нежные весенние ветки приветливо похлопывали по крыше и стеклам машины.

И вдруг задул резкий ветер, швырнул в воздух стаю белых мух. Они заметались над землей, засверкали и стали беспомощно падать, оставляя на асфальте блестящие точки. Солнце еще светило, но уже не грело. Вскоре оно исчезло совсем.

Шофер сбавил ход и крепче вцепился в руль — машина брала крутой подъем. Гравий осыпался под колесами и беззвучно падал где-то далеко внизу. Мы приближались к Шипке.

Ступени, ведущие к Памятнику свободы на вершине горы Столетова (Русский генерал, командовавший болгарским ополчением; один из руководителей шипкинской обороны в 1877 году.) — их около тысячи — были заметены снегом. Ветер со свистом носился вокруг и кидал в лицо сырую колючую крупу. Даже гривастый бронзовый лев над входом в башню, казалось, зябко поеживался под этим ледяным сквозняком.

Дали неоглядные, верно, открывались тому, кто поднимался сюда в ясную погоду. Но сейчас их скрывала плотная серая пелена. Лишь кресты над солдатскими могилами да стволы старых орудий чернели на скалистых склонах, залитых некогда русской и болгарской кровью.

Часа два спустя, обойдя главные шипкинские позиции, мы отогревались в большом доме под горой. Дом этот — гостиница для приезжающих туристов — построен на том месте, где стояла турецкая казарма. Когда перевалом овладела русская армия, здесь расположился ее штаб и лазарет.

В просторном обеденном зале было тепло и шумно. На столах светились бокалы с терпким болгарским вином. Остро пахло какими-то пряными травами. В камине ярко пылал огонь, и в отблесках его словно оживала картина на стене. На полотне защитники Шипки отбивались тяжелыми камнями от наседавших на них турок.

— Замерзли? — услышал я сочувственный голос. — Конец марта, а как закрутило...

Говорил только что вошедший юноша — высокий, худощавый. Был он одет по-весеннему — в легкий серый плащ. Капельки растаявшего снега поблескивали в непокрытых густых волосах.

— Такое у нас здесь бывает, — словно одобряя причуды погоды, продолжал он. — А вас я видел — там, на горе...

Юношу звали Димитром. Он рассказал, что гостит у родных в селе Шипка. Оттуда до вершины Столетова всего час пути.

Приехал Димитр сюда из Стара Загоры, красивого зеленого города. В окрестностях его сейчас строится большой азотнотуковый завод, и Димитр работает на стройке шофером.

А родные его выращивают розы. Прекрасный цветок впервые в Болгарии был посажен в этих местах. Его привезли из Персии и когда-то называли «шипок». Отсюда пошло название села и всего горного перевала.

Дед Димитра помнил легендарные дни боев за Шипку. От гула орудий тогда дрожали горы. Турки двинули сюда сорокатысячную орду. Семь тысяч героев — русских и болгар — сражались против них плечом к плечу. Крестьяне окрестных сел под градом пуль доставляли защитникам Шипки пищу и воду, выносили из-под огня раненых. Был среди этих крестьян и прадед Димитра.

— Дедо Христо очень гордился, когда мне доверили настоящую большую машину, — застенчиво сказал Димитр. — Всем соседям показывал фотографию: я был снят за рулем советского самосвала. Было это в других горах — Родопах. Может, слышали о Батакской ГЭС? На той стройке я начинал свою шоферскую жизнь...

Я подивился счастливому совпадению. Два дня назад в Пловдиве я познакомился с Костой Странджевым — крепким коренастым человеком. Он тоже работал на строительстве Батакского гидроэнергокаскада — шесть лет редактировал там многотиражную газету «Водносиловец».

«Водносиловой путь» — так звучит по-болгарски название этой гигантской стройки. Четыре водохранилища, три гидроэлектростанции (две из них — подземные!), многокилометровые тоннели и каналы соорудили в Родопах болгарские строители с помощью советских инженеров. Десятки горных рек и речушек были соединены в могучий поток и отдали человеку свою огромную энергию. Турбины Батакского каскада вырабатывают в два раза больше тока, чем давали все электростанции Болгарии до освобождения.

Коста ждал выхода в свет своей первой книги. Герои ее — строители Батакского водносилового пути. И вот один из них сидел сейчас рядом.

— Трудно ли нам было? — Димитр тронул рукой широкие, вразлет брови, посмотрел в окно: там, бросая в дрожь стекла, тянул свою буйную песню ветер.

И юноша рассказал о Батаке, славном селе в Родопских горах, селе-герое. На одной из его чистых улочек стоит старая приземистая церковь. Черное траурное знамя реет над куполом. В церкви в стеклянных саркофагах покоятся останки тех, кто принес свою жизнь на алтарь свободы. Рядом с героями Апрельского восстания 1876 года покоятся останки партизан, сражавшихся с фашистами.

Он вспомнил первую зиму строителей — зиму пятьдесят четвертого года. Как некогда Шипка обрушила на своих защитников ледяные бураны, так и Родопы морозами и бурями встретили приехавших сюда со всей страны строителей.

Он рассказал о том, как пробивались строители сквозь горы, прокладывали подземный водонапорный тоннель. Там, под низко нависшими сводами, противно хлюпала вода, осыпалась на голову порода, коченело тело, а молодые горняки шли и шли — метр за метром. Отработав свои часы, сменялись и бежали сушиться — наверху на них набрасывался мороз. А когда случался «комин» — обвал, проходчики по двое суток не выходили из забоя.

Он вспоминал своих друзей-шоферов. Чтобы ускорить вывозку грунта из тоннеля, они разобрали свои многотонные грузовики и по частям внесли их в забои. Два с лишним года день и ночь — вернее, все время в ночь, какой уж под землей может быть день! — эти не знающие страха люди водили самосвалы в недрах горы по узким скалистым лабиринтам.

...Снежный вихрь за окном кончился так же внезапно, как и начался. И сразу тихо стало в зале: будто покой, что воцарился там, над каменистыми склонами Планины, требовал такого же безмолвия здесь, в уютном прибежище туристов. Но уже через минуту зал снова загудел — нельзя было вслух не порадоваться возвращению весны.

Димитр улыбнулся.

— Ну вот и солнышко скоро появится. В следующий раз приезжайте сюда в декабре. Настоящей зимой, да в непогоду Шипку лучше слышно. Помните, у Ивана Вазова?

И теперь, лишь буря грянет

на Балканы,

Вспоминают Шипку горы-великаны.

И проносят эхо — гром былых

побед —

Через перевалы, в даль грядущих:

лет.

Не одеваясь, мы вышли из гостиницы. Ветер все еще дул над горами, но уже не было в его порывах ни злости, ни прежней силы. Теперь он развлекался лишь тем, что отгонял от шипкинских высот обрывки низких сизых туч!

А ведь это чудесно, — произнес Димитр и показал на тучи. — Там идет наш родопский ток. По проводам над Шипкой и до самого Дуная, в город Русе...

Мы смотрели на юг, откуда легка шагали к Шипке стальные мачты высоковольтной линии, и думали, верно, об одном и том же — о славных людских деяниях, свидетелем которых стали седые Балканские горы, о давней, ставшей еще прочнее дружбе народов-братьев. Мы говорили о будущем, о том, что через три-четыре года вот такие же могучие электролинии свяжут с источниками энергии самые отдаленные уголки Болгарии, принесут свет еще сотням таких сел, как Шипка, и вся страна станет электрической...

Какая-то сильная птица пронеслась над нами и косо взмыла вверх, туда, где над убеленной снегом горой высилась пирамида памятника. Рваное облако еще закрывало солнечный диск, но горизонт заметно посветлел и раздвинулся. Над перевалом начинало голубеть чистое небо.

Фото Н. Стоичкова и автора.

Альберт Пин, наш корр.

Глубокие корни

Из книги «В стране стрелков из лука»

Песок и жара здесь как брат с сестрой. Да еще в гости к ним нередко залетала буря. Порою она задерживалась надолго, раздувала и передвигала дюны и вновь нагромождала их. Водились здесь непривередливые верблюды, питавшиеся листьями сухих кустарников, куропатки да волки.

Однажды в поисках новых пастбищ пришли сюда люди. На песке под солнцепеком поставили они войлочные юрты. Бури и пустыня их не отпугнули.

В песке возле юрт играли дети. Им не нужен был деревянный ящик, и песок не нужно было привозить издалека. Где бы люди ни стояли — они стояли на песке, где бы ни сидели — они сидели на песке, где бы ни умирали — их хоронили в песке. Мелкий как мука песок воспалял глаза, проникал в пищу и не давал людям покоя ни днем ни ночью. Он пробирался даже в их сны и песни.

Иногда песок покрывался вдруг черными жирными пятнами. Никто не знал, откуда они берутся. Ведь только что песок был белым, как вся бескрайняя пустыня Гоби вокруг.

Человек, рассказавший мне эту историю, сидит рядом со мной. В детстве он сам строил крепости из черного жирного песка. Сейчас он директор нефтекомбината в Дзун-Бачне. Промысел и город возникли в 50 километрах к югу от Сайн-Шанда.

Добротные и удобные дома высятся там, где совсем

недавно была пустыня. В домах водопровод. В вашем распоряжении изразцовая ванна, вы можете принять душ.

В городе есть большая, хорошо оборудованная больница, спортивная площадка, детские сады, магазины, кино, даже... плавательный бассейн, один из первых в Монголии. Его построили здесь, в безводной пустыне Гоби, монгольские нефтяники, которым помогали советские друзья. Бассейн получился на славу: большой, красивый, с вышками для прыжков, с трамплинами. Сотни маленьких трубок извергают фонтаны свежей воды. Дежурный в широкополой соломенной шляпе время от времени совершает вплавь очередной обход своих «владений». Тогда издали его можно принять за плавающий в воде подсолнух.

В полуденные часы воздух не шелохнется, дышать почти невозможно. Песок пышет жаром: 45 градусов в тени! Но найти в полдень эту самую тень не так-то просто. Улицы безлюдны, окна закрыты и завешены синими полотнищами. Город кажется спящим — закрыт даже бассейн. Когда остаешься один на один с этой немилосердной жарой, есть время подумать о том, с каким трудом строились город и промысел.

Под вечер, когда спадает жара, работа, начатая рано утром и прерванная в полдень, продолжается. Директор провожает нас на нефтекомбинат. Здесь работает тысяча человек — пятая часть всего городского населения. Предприятие расположено за пределами города. Большие белые резервуары на высоких стальных ногах сверкают на солнце. За ними устремляется в безоблачное небо лес вышек. Нефть залегает на глубине от 800 до 1 200 метров. По подземным трубам течет она на завод.

Раскрытая траншея — здесь идет ремонт. Главный трубопровод окружен множеством маленьких трубок. — Это система для подогрева нефти зимой, — поясняет директор. — Сегодня сорок пять градусов плюс, зимой сорок пять минус! — Он посмеивается, как бы подшучивая над каверзами природы.

Смуглые, измазанные нефтью руки накладывают на тонкие трубки новую белую повязку — изоляцию. За горелое юношеское лицо глядит на меня. Я спрашиваю юношу, сколько ему лет.

— Семнадцать!

И сколько он зарабатывает?

— Четыреста пятьдесят тугриков.

На что он тратит эти деньги?

— Отец относит их в сберкассу. Мы хотим купить «Яву».

Я уже давно обратил внимание на то, что этот красный чехословацкий мотоцикл здесь в Гоби обрел себе новую родину.

На щите управления электростанции работает женщина. Когда мы уходим, она провожает нас.

— Она хочет показать вам наши знаменитые гобийские кусты, — говорит директор, открывая маленькую садовую калитку во дворе завода.

И в самом деле, я увидел посаженное здесь чудесное растение, которое очень любят в Гоби. Я любовался им еще в музее Сайн-Шанда. Гобийский куст требует тщательного ухода, но зато выживает и в жару и в мороз. Он выбрасывает на ветках длинные, очень твердые шипы и узенькие зеленые листочки. Самое ценное в этом растении — кора, похожая на кожу. Она светится как золото и употребляется для инкрустации седел. Вечером мы с директором идем купаться. Теплый воздух обдувает коричневые тела. Множество прожекторов освещает бассейн, обсаженный гобийским кустарником, и золотая кора его блестит в ярком свете. Горожане сидят на скамейках возле бассейна или лежат на теплом бетоне. Неподалеку большой сад с открытой эстрадой и танцевальной площадкой. На деревянном полу площадки скрипит песок под ногами танцующих. Тут же носятся ребятишки. На них такие же соломенные шляпы, как и у отцов.

На ужин мы едим рамштекс с жареным картофелем, тушеную морковь, маринованные огурцы и салат из томатов.

— Как вам нравятся наши овощи?

— Очень хороши, товарищ директор! Только я все думаю о транспортных затруднениях. Ведь до Улан-Батора почти пятьсот километров. Кроме нефти, вы ведь все привозите оттуда?

— Ошибаетесь. Овощи для наших жителей, те самые, что вы сейчас едите, мы выращиваем сами. Труда, конечно, мы затрачиваем очень много, а снимаем иногда только половину того, что могли бы получить. Остальное пожирают бури. Но все же для здешних мест урожай неплохой.

...Передо мной старая энциклопедия Мейера. Вот что ее составители, ссылаясь на Пржевальского, сообщают о местах, в которых я побывал: «...почвы здесь состоят из зыбучего песка, лесса, лессообразной глины, гравия и щебня. Зыбучие пески преобладают главным образом на юге пустыни; щебень и гравий покрывают подножья гор и наиболее пустынные районы Гоби. Животный мир представлен скудно, обширные пространства — безжизненная пустошь... Во внутренних районах кочуют монголы со своими многочисленными стадами, здесь встречаются только палатки (юрты)...»

Читаешь эти строки, и еще яснее становится величие тех дел, которые совершили здесь люди. Жизнь вошла в пустыню, пустила корни такие же крепкие и сильные, как узловатый саксаул.

Курт Давид, немецкий писатель (ГДР) Перевод М. Горлина

Биологический кордон

Минуты две-три назад мы еще были иностранными туристами. Теперь наш бродяга автобус всеми четырьмя колесами стоял дома. Пограничники — два молодых и очень серьезных лейтенанта — внимательно изучали наши паспорта, а какой-то человек в штатском спрашивал у каждого:

— Растения или семена везете?

Сосед художник отдал ему букетик роз. На дне моего чемодана лежали луковицы тюльпанов, завернутые в мягкий фланелевый лоскут. Что может быть «крамольного» в моем намерении посадить тюльпаны под Москвой? Я спокойно предъявила луковицы. У меня их отобрали. Человек в штатском сказал, что луковицы должны пройти особый, тщательный досмотр. Что могут в них найти?

Пока оформлялся переезд через границу, все население автобуса перекочевало в тень деревьев. Августовское солнце, едва проснувшись, начало яростно выполнять свои обязанности истопника, а здесь было прохладно и пахло грибами.

— Бачьте, малесенько дитятко забавляется, — сказал один из наших спутников, весельчак украинец.

Между стволами мелькнуло светлое платье. Взметнулся кисейный сачок. Обыкновенный сачок, каким дети ловят бабочек. Но бегала с сачком не девочка, а женщина.

Настигнув, наконец, юркую пестрянку, она отправила ее в банку и, усевшись на траву, стала собирать с венчиков цветов и листьев каких-то червяков и козявок, засовывая их в пробирку.

— У вас на заставе энтомолог работает? — спросил художник проходившего мимо солдата.

— Кто? — не сразу понял тот. — А, вы про Елену Сергеевну? Так это карантинная служба границу от диверсантов охраняет...

Солдат хотел было продолжить разговор, но нас уже звали к автобусу. Шофер дал прощальный гудок.

Возможно, я никогда бы не вспомнила об этом коротком разговоре, потонувшем в массе впечатлений долгого туристского путешествия, не поняла бы всей серьезности «детской забавы» Елены Сергеевны, если бы через несколько лет мне не пришлось побывать в Ташкенте и поближе познакомиться с работой ее узбекских коллег в республиканской инспекции Госкарантина. С работой трудной, многообразной и очень важной для сельского хозяйства. В Ташкенте мне рассказали и об одном из самых опасных «диверсантов», от которого бдительные стражи «биологического кордона» оберегают нашу страну.

«Розовая чума»

Над хлопковым полем медленно, будто нехотя, летают коричневые бабочки. Маленькие скромницы, похожие на ночных мотыльков. Садясь на землю или цветок, они не ползают, а «ходят» вприпрыжку. По «походке» их и можно узнать. Забавные, безобидные на вид. Но одна такая бабочка уже на третий-четвертый день после рождения откладывает полтысячи яичек, из которых появляется на свет орда суетливых, прожорливых гусениц с крепкими челюстями. Да и это число нужно умножить на пять: от одной бабочки может родиться пять поколений. По виду коробочки трудно определить, что внутри нее поселился вредитель: на ней лишь появляется почти незаметное глазу коричневое пятнышко.

Гусеница растет, меняет цвет — становится розовой — и все это время ест, ест и ест. Энтомологи дали ей нарядное имя: розовый червь.

Живет он, как в сейфе: толстая кожица хлопковой коробочки защищает его от ядохимикатов. Его нельзя уничтожить, не повредив коробочку. Вот почему так трудно бороться с этой «розовой чумой». Химическая борьба малоэффективна, методов биологической борьбы еще нет. Где бы ни появлялся розовый червь, справиться с ним не удавалось.

Розовый червь пожирает и портит хлопковое волокно. Потом он проникает в семя и засыпает там, как в колыбельке. В таком состоянии гусеница способна прожить без пищи два с половиной года. За это время хлопковое семечко с «постояльцем» может проделать далекое путешествие, а когда, наконец, попадет в теплую землю, просыпается, и на новом месте жительства червь начинает размножаться почти с быстротой чумной бациллы.

Индия — родина хлопка. Большинство ученых считает поэтому розового червя выходцем из этого района земного шара. В начале XX века розовый червь отправился в далекое путешествие.

Семена с начинкой

Океанский пароход стоял у причала египетского порта. Капитан наблюдал с мостика, как полуголые коричневые грузчики перетаскивают по трапу на берег тугие мешки с семенами хлопка. Один грузчик не удержался на тонких худых ногах и, падая, уронил мешок. Туго натянутая ткань лопнула.

— Слабосильных буду гнать в шею! — закричал в рупор капитан.

Цепочка испуганных грузчиков задвигалась быстрее. Голые пятки давили рассыпанные зерна.

Судно ушло из порта с опустевшими трюмами. Усталые грузчики разошлись по домам, многие — в окрестные деревни. Между пальцами босых ног они унесли прилипшие зерна...

Историки Египта, конечно, не зафиксировали точную дату этого непримечательного события. Возможно, таких «происшествий» было не одно, а много. Кто знает, кто их считал! Тогда никто не мог подозревать, что случаи, подобные этому, станут причиной национального бедствия. О них не помнили ни капитаны, ни грузчики, ни ученые.

Но вскоре ученые о них вспомнили, когда пришлось выяснять, почему на полях стал погибать хлопок — важнейшая сельскохозяйственная культура Египта. На хлопковые поля напал розовый червь. Энтомологи с большим опозданием установили, что гусеницы вредителя завезены из Индии в семенах. Службы растительного карантина тогда еще не было, знаний о вредителях — тоже. С 1913 года вывоз хлопковых семян из Египта был приостановлен. Но эта мера уже запоздала. Из Египта розовый червь успел переехать в Мексику и Бразилию. Оттуда он проник в Северную Америку. В 1918—1919 годах его обнаружили в Турции, годом позже — в Вест-Индии. Розовый червь распространялся по континентам, как степной пожар. Он попал в экваториальную Африку, на Гавайские острова. Из Северной Америки его завезли в Грецию... Проблема спасения от розового червя стала международной. Сейчас розовый червь прочно прижился в восьмидесяти странах мира — везде, где растет хлопок. Не было и нет его только в нашей стране. Угроза «розовой чумы» возникла было в 1930 году, когда в одесский порт завезли семена египетского хлопка с гусеницами червя. Опасность была ликвидирована постами карантинной службы. Такие посты есть во всех таможенных пунктах наших границ.

Вагон в вакууме

Аму-Дарья — цвета кофе. Течение очень быстрое — бешеная река. Белый холмистый берег. Пронзительно-голубое, без облачка небо. Термез. Самое жаркое место в стране. Солнце здесь не светит, а ослепляет, не греет, а жжет. Воздух густой и тяжелый, как патока.

В этом пекле работают инспектора внешнего карантинного поста. Они должны быть всегда начеку, всегда предельно внимательны. Здесь проходит передовая линия фронта обороны от розового червя.

Через речной порт Термез из Афганистана идет хлопок в Чехословакию, Венгрию, Польшу и другие страны Европы.

Пароходики-буксиры притаскивают к причалам баржи, нагруженные кипами хлопка. Как только баржа касается берега, дежурный инспектор уже на ее борту. Он осматривает каждую доску, каждую щель, каждую кипу хлопка. К пушистым, клейким кипам могут прилипнуть семена. Есть ли в них розовый червь? В плотное семечко не заглянешь, обнаружить его можно только с помощью рентгеновских лучей. Собранные семена инспектор передает в лабораторию.

С барж хлопок перегружают в вагоны. Но семена могут быть и внутри кип. Поэтому их подвергают химической обработке. А чтобы убедиться в ее эффективности, придуман безошибочный контроль. Вот в кипу инспектор вбивает кувалдой огромный полый «гвоздь» со шляпкой — шкворень. Внутри в гвоздя находится садок с гусеницами мальвовой моли — ближайшей родственницы розового червя — и самым живучим, устойчивым к яду насекомым — амбарным долгоносиком.

Вагоны въезжают в вакуум-танк. Дверь его наглухо закрывается. В вакуум-танке ничто не 1 мешает сильному яду — бромистому метилу — проникать даже внутрь семян. Через два с половиной часа лаборант проверяет садки. Если долгоносики и гусеницы погибли, значит можно быть спокойным: не выживет и розовый червь.

Груз из Афганистана получает свидетельство на право следовать дальше.

А все семена, вызывающие малейшее подозрение, отправляются самолетом в Ташкент, в республиканскую инспекцию Госкарантина, где проходит вторая контрольная полоса биологического кордона.

Притча о червеце

Здесь штаб войска энтомологов и фитопатологов — защитников сельскохозяйственных растений. В кабинете одного из командиров этого штаба — главного агронома республиканской карантинной инспекции Павла Димитриевича Папазоглу — я узнала множество удивительных вещей: что растения, подобно людям, подвержены таким заболеваниям, как рак и желтуха; что колорадский жук не так давно был мирным насекомым, поедающим сорняки, и внезапно (не разгаданная еще загадка природы) перешел на культурные растения. Но, пожалуй, больше всего удивило меня занятие хозяина кабинета: он изучал список туристов, возвратившихся из-за границы.

— Много забот доставляют нам эти туристы, — объяснил Павел Димитриевич. — И знаете, кто больше всех? Туристы-ученые! Вот из списка выбираю жрецов сельскохозяйственной науки. Буду направлять к ним инспекторов. Ведь они опытные дипломаты. Тонко надо разведать, не привёз ли кто семена или черенки. А ведь больше других знают, насколько это опасно. Недавно один профессор вернулся из Индии. Собрал там несколько коробочек дикого хлопчатника. Пришел к нему инспектор домой. Слово за слово — выудил тайну. Взяли коробочки на исследование, в шести семенах сидит по розовому червю. Понимаете, какое могло быть не счастье!

Да, теперь я это понимала. Я рассказала Павлу Димитриевичу о луковицах тюльпанов. Созналась, что тогда в первую минуту я возмутилась поведением человека, отобравшего у меня «такой пустяк».

— А если бы вы привезли в свой сад, в свою страну вредителя или болезнь? — укорял меня Павел Димитриевич. — Знаете, как попал к нам червец Комстока?

...Человек всю свою жизнь любил сад, любил деревья. Работал на опытной станции института шелководства. Его послали в Японию для обмена опытом.

Возвращаясь, человек не выпускал из рук саквояжа. Он боялся забыть его в самолете, боялся, что его украдут. В саквояже лежало самое дорогое для этого человека сокровище — черенки шелковичного дерева. Такого сорта еще не было в его опытном саду. Человек привил черенки, а вскоре умер. Останься он в живых, его жизнь навсегда была бы отравлена сознанием непоправимой вины. Он стал бы безутешным свидетелем гибели своего сада, гибели многих деревьев в Узбекистане и Таджикистане, в Киргизии и Армении.

Вместе с черенками шелковицы человек привез вредоносного новосела — червеца Комстока. Стволы и ветки его любимых деревьев вздувались опухолью. Листья желтели и опадали, как осенью. Червец набросился на сады. Фрукты, уцелевшие на искалеченных ветках, деревенели, становились безвкусными, как древесина. А потом прожорливый червец Комстока кинулся на овощи. На борьбу с ним затрачены миллионные средства. Борьба с вредителем продолжается. Задача карантинной службы теперь — не пускать его в другие, незараженные области страны.

— Вот к чему может привести легкомыслие туриста, — сказал Павел Димитриевич, выписывая на отдельный листок чью-то фамилию. — Этот товарищ только что возвратился из Африки, — пояснил он, — пожалуй, сам нанесу ему визит.

Враги и друзья

В моем сознании произошло удивительное смещение понятий. «Паразит» — слово бранное, обидное. И вдруг я услышала похвалу — кому бы вы думали? — паразитам!

Очень симпатичный человек и гостеприимный хозяин, директор биологической лаборатории узбекского Госкарантина Виктор Алефонтович Селихович показывал мне инсектарий — питомник насекомых. Мы шли мимо стеллажей, на которых лежали желтые тыквы, покрытые белым налетом. На тыквах жили тысячи насекомых, похожих на микроскопических мокриц.

Виктор Алефонтович взял в руки пробирку, наполненную будто семенами проса.

— Это мумифицированные червецы Комстока. Изнутри их съели личинки псевдофикуса, только кожица и осталась. Паразит псевдофикус — наш первый герой. Мал, да удал. Гусеница червеца длиной в полсантиметра, а псевдофикус — миллиметр. Но парень воинственный, хоть куда! Червец дает три поколения в год, псевдофикус — шесть-восемь. В одну личинку по двадцать своих личинок, как взрывные патроны, закладывает...

Шелководы упорно боролись с червецом Комстока. Чистили ветки деревьев, как чистят зубы щеткой. Опоясывали стволы ловушками. Но вот взялся за дело крохотный псевдофикус — и зараженные деревья стали очищаться, будто умытые дождем. И теперь у шелководов на этих козявок большой спрос. В лаборатории выращивают на каждой тыкве чуть ли не по два миллиона экземпляров этих полезных насекомых. Псевдофикус посылают туда, где вспыхивают очаги заражения. Личинки псевдофикуса путешествуют прямо в мумиях съеденных ими червецов.

В инсектарии много и других маленьких питомцев, на которых возлагаются большие надежды.

В среднеазиатских городах растет культурный виноград. Не успевают гроздья созреть, как на них накидывается виноградный червец. Он отличается весьма странной особенностью: этот губитель винограда — прирожденный горожанин. В тихих селениях с низкими домами и глухими заборами — цувалами его не встретишь. Причины его «урбанистских» склонностей пока не известны. Не были известны и средства борьбы с ним.

Недавно в ташкентскую лабораторию прибыли из Калифорнии два новосела: абнормис и дактилопи. Это деятельные, предприимчивые помощники виноградарей. Работают они посменно: абнормис заражает два первых возраста виноградного червеца, дактилопи — два вторых.

В помещении лаборатории, на опытных виноградных лозах эмигранты привыкают к новым условиям. Год назад их рискнули выпустить на волю. К сожалению, перезимовали только единицы. Но есть твердая надежда у сотрудников лаборатории, что новоселы со временем приживутся. Ведь в климатах Калифорнии и Узбекистана есть немало сходного.

В лаборатории есть специальная установка, создающая нужный климат в каждом отдельном помещении. Чтобы приспособить насекомое к новой среде, нужна длительная, постепенная акклиматизация. Сотрудники лаборатории не жалеют на это ни труда, ни времени. Они знают, что их подопечный с лихвой окупит заботу.

Опыт показал, что переселенец после акклиматизации чувствует себя на новой родине лучше и безопаснее, ведь здесь нет его старых врагов. Существуют, вероятно, и другие, еще не познанные наукой факторы, стимулирующие его активность. Паразит яблоневого мучнистого червеца вяло работал дома, в Грузии. Привезли его в Ташкент, расселили в Узбекистане, и здесь он делает чудеса.

Биологический метод борьбы с вредителями растений — одна из основных проблем биологической науки наших дней.

А если это солдаты!

С Иваном Васильевичем Розановым, старшим специалистом-энтомологом карантина, мы беседуем в его лаборатории по вечерам. В эти часы он возвращается к своим микроскопам и пробиркам; днем — дела текущие: проверка присланных на экспертизу семян и растений, насекомых, личинок, гусениц, долгие разговоры по телефону, почта, посетители, а вечером можно спокойно заняться исследовательской работой.

К ночи жара спадает. За окном непроницаемая чернота. В тесной, освещенной большой лампой лаборатории уютно и тихо.

Иван Васильевич долго, терпеливо разглядывает в микроскоп точечных букашек, а между делом рассказывает множество интересных историй, удивительных и неожиданных подробностей из жизни шестиногих и крылатых, которую он знает великолепно. О насекомых, обычно не вызывающих у многих из нас других чувств, кроме брезгливости, он говорит с душевной теплотой, какими-то очень ласковыми словами. Слушая его спокойный, проникновенный голос, начинаешь невольно проникаться симпатией к капельному жучку или едва заметной букашке. Иван Васильевич, молодой ученый, входит в небольшое число энтомологов, которые называются систематиками. Они ведут кропотливую, поистине ювелирную работу, изучая и описывая признаки неизвестных еще миру насекомых. Розанов предпочитает иметь дело с полезными паразитами. Вредителям он уделяет внимание и время только по долгу службы.

В Казахстане, куда Розанов — выпускник Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева — приехал с комсомольской путевкой, ему приходилось бороться с червецом Комстока. И теперь днем он тоже «воюет» с врагами, а вечера посвящает друзьям.

...В пробирке копошатся штук сто черных точек. Иван Васильевич ловит одну из них мягкой кисточкой, предлагает мне заглянуть в окуляр микроскопа. Увеличенная многократно черная точка оказывается красноглазой, в «очках», спинка ее переливается перламутром.

— Этот красавец паразит третичный, — объясняет Иван Васильевич, — его надо уважать и приветствовать. Ведь у насекомых существуют свои очень сложные взаимоотношения. Паразит паразиту рознь. Первичный кушает вредителя — честь ему и слава. Но есть и вторичный паразит, который губит того первого, полезного. А третичный кушает этого вредного. Командовать таким народцем приходится как в строю: «На первый, второй — рассчитайсь!» И ошибиться тут никак нельзя. Однажды американские энтомологи завезли к себе из-за границы гостя, считая его паразитом первичным, а он оказался вторичным и извел всех полезных. На риск тут идти нельзя. Вот сейчас я вам покажу своего крестника. Я почти уверен, что это паразит первого порядка. Надеюсь заставить его поработать на благо человечества, но прежде сто раз проверю...

Теперь по стеклу микроскопа бегает крохотное — даже при увеличении — существо с глазами навынос, как две воткнутые булавки. Открыть такого вот маленького помощника в миллионной массе ему подобных — только это одно уже может стать счастливым итогом жизни ученого.

Иван Васильевич Розанов исследует и ищет биологические методы борьбы с мальвовой молью. О как известно, родственница розового червя. Очень близкая родственница. Гусеница мальвовой моли отличается от своей розовой сестрицы лишь длиной щетинки на девятом сегменте. Но отличается она пока, до поры до времени, еще и тем, что живет не на хлопке, а на плодах дикой мальвы.

Мальвовая моль встречается в нашей стране от Ленинграда до Омска. Уничтожать ее поэтому было бы трудно, да и нет пока необходимости. Пока ведет она себя мирно. Но уже есть опасность агрессии — в некоторых районах Армении и Азербайджана мальвовая моль перешла на хлопок. Почему только в этих районах, ученым пока неизвестно. На случай массового нападения необходимо иметь в резерве войско полезных паразитов, способных бороться с мальвовой молью.

Давно уже наблюдает Иван Васильевич за паразитом копидозомой. Ведет он себя, по его словам, «интересно». Копидозома откладывает свое яичко в яичко мальвовой моли. Гусеница вредителя развивается вполне нормально, но перед самым окукливанием становится похожей на мешок с огурцами — она набита крохотными кокончиками паразита. А из каждой гусеницы мальвовой моли вылетает целый отряд — по 30-50 штук взрослых копидозом.

Может быть, это и есть боевые солдаты, из которых можно составить войско? А что, если это войско можно повести на розового червя?

Больница хлопка

— Мансур! Мансур! — кричит мой провожатый Хайрула Убайдулаев.

Глухие ворота, выше роста человека, молчат. За сплошным высоким забором тоже ничего не видно и не слышно. Теперь я верю, что без провожатого за эти стены действительно не попасть, а думала, что Иван Васильевич просто шутит. Наконец раздается ответный голос:

— Хайрула, это ты? Сейчас. Открою.

Скрежещет ключ в большом — размеры его можно представить по звуку — замке. Отодвигаются тяжелые засовы. Мы входим, словно в храм, на «священную» территорию фитопатологического питомника. Здесь больничная чистота. Кругом ни травинки. Все здесь ходят в белых халатах. Здесь больница хлопка. Через ташкентский питомник проходят все хлопковые семена, которые селекционеры получают из-за границы для выведения новых сортов. В питомник приходят крохотные посылки — обычно по 10-15 граммов. Посылка весом в один или два килограмма — событие.

Задача больницы хлопка — проверить «здоровье» иностранца. Прежде чем передать селекционерам, его держат в питомнике под карантином целый год. Здесь же проверяются и все семена, поступившие с пограничных постов от инспекторов карантинной службы. Поэтому так бдительно охраняется гектар подопытной земли, окруженный глухим забором. Ворота отворяются только для сотрудников карантинной службы.

Их в питомнике знают по голосу.

Без провожатого сюда не пустят даже академика.

Болезни растений очень заразны. Хлопок болеет антрокнозом — своеобразной экземой: листья, стебли, коробочки покрываются красно-бурыми пятнами. Эта опасная болезнь распространена во многих хлопководческих странах мира, кроме нашей страны. Из тысячи семян хлопка, полученных из Африки три года назад, одно семечко оказалось больным антрокнозом. Этого могло быть достаточно, чтобы болезнь распространилась по нашим хлопковым полям.

Фитопатолог Мансур Валишев исследует семена по всем правилам клинической диагностики. Сначала он проращивает их в стеклянной пробирке с агар-агаром — питательной средой. Пятьсот семян — пятьсот пробирок. В стеклянной клетке весь росток на виду: можно разглядывать его корень, стебелек, листья. Если признаков болезни не обнаруживается, росток переселяется в бумажный стаканчик с землей. Снова пятьсот стаканчиков, снова неотступные наблюдения. Если и это испытание выдержано, хлопковый росток получает свободу. Его высаживают в грунт на опытном гектаре питомника.

Маленькое хлопковое поле. На каждом кустике — этикетка, на ней обратный адрес: Аргентина, Мексика, Италия, США, Португалия, Франция, Марокко, Польша... В этом году испытываетея сорок сортов-иностранцев.

Каждый день Мансур делает осмотр своих пациентов. А четыре раза в год на опытном поле собирается целый консилиум фитопатологов. И снова они осматривают каждый листик, каждую коробочку, каждый цветок. Если к концу года переселенцы оказываются абсолютно здоровыми, тогда семена завезенных сортов передают селекционерам.

Много забот у Мансура Валишева. Но он выкраивает время и для исследовательской работы — выводит болезнеустойчивые сорта хлопка. Мансур выращивает семена в «провокационной», как говорят фитопатологи, а попросту — зараженной болезнью земле и отбирает сорта, устоявшие перед такой провокацией. Испытывает он двадцать сортов. Это многолетняя, сложная работа. В питомнике Мансур неполных четыре года, до этого он был агрономом.

Мы прощаемся с Мансуром Валигдевым. Но прежде чем открыть ворота, он ведет нас к умывальнику — необходимо вымыть руки. Перед последним шагом за черту ворот необходимо вытереть ноги о коврик, пропитанный формалином. Все, как в инфекционной больнице.

* * *

Там, в Ташкенте, в республиканской инспекции Госкарантина, я видела людей, делающих большое, серьезное, ответственное дело. Постоянная бдительность — вот, пожалуй, основная черта их напряженной работы. Ученые и стражи. Исследователи и исцелители. Охраняя и защищая растения, они от обороны стремятся перейти к наступлению. И в этом благородном деле им мог бы помочь при желании каждый. Вспоминаю прощальный разговор с Селиховичем.

— Мне хотелось бы громко крикнуть, — шутил Виктор Алефонтович, — так громко, чтобы меня услышали во всех концах страны пионеры и комсомольцы, юннаты и пенсионеры, садоводы и все любители природы: «Помогайте нам!» Существует около миллиона видов насекомых, и найти среди них друга — все равно, что искать иголку в стоге сена. Для такой работы нужно много наблюдательных глаз. Давайте всем миром искать насекомых-друзей! Всех «заподозренных» в полезной деятельности тащите к нам, энтомологам. А мы разберемся... Жаль, что я не громкоговоритель, — засмеялся Селихович. — Но нужно, очень нужно, чтобы этот призыв услышали. И откликнулись.

В. Лебединская, наш спец. корр.

167 дней в каменном веке

Мы публикуем отрывки из книги французского журналиста и путешественника Тони Сонье «Папуасы — охотники за черепами», рассказывающей об экспедиции в Западный Ириан. Экспедиция эта не преследовала научных целей: участники ее намеревались лишь заснять документальный фильм о местных народностях. И данная книга, по словам автора, — «всего лишь свидетельство».

Участники экспедиции не только поведали миру об обычаях и нравах жителей острова, развеяв миф о «свирепых людоедах». Они приподняли завесу над действительностью, которую так старательно скрывали голландские колонизаторы. Факты «свидетельства» слишком красноречивы: болезни косят целые племена ирианцев, половина детей умирает, не дожив до одного года, голод толкает на людоедство.

Автор избегает делать выводы и старается обойти острые углы. Но выводы напрашиваются сами собой: кто виноват в том, что в середине XX столетия в одном из уголков нашей планеты существует каменный век? Колониализм. Голландские колонизаторы, конечно, «интересовались» этой страной, но они посылали туда не врачей, а миссионеров, не учителей, а полицейских, не геологов, а скупщиков золота. В трагедии острова повинны «цивилизаторы», чья дикость превзошла отсталость ирианцев.

Вскоре Западный Ириан должен, наконец, быть возвращен Индонезии — начнется новая история древней земли.

Мы стоим на пороге предстоящего открытия — на нулевом километре путешествия в один из последних неизведанных уголков планеты. Чтобы понять наше волнение, достаточно взглянуть на карту, на которой проложен будущий маршрут экспедиции.

На юго-западе острова-гиганта между голубыми пятнами Тихого океана и Арафурского моря простирается обширное пятно — бледно-зеленое внизу, где леса и болота, и ощетинившееся вверху коричневым частоколом гор. Это «белое пятно». Никто из исследователей не решался до сих пор углубиться в этот район дальше, чем на два десятка километров от побережья. Даже гул самолетов редко нарушает таинственную тишину этой страны, затонувшей в глубине непроходимого леса.

Мы стоим на пороге этой страны сновидений с фотоаппаратами, кинокамерами и магнитофонами. Мы будем смотреть и слушать. Мы будем свидетельствовать...

Сегодня воскресенье — последний наш «цивилизованный» день. Традиционный день начала всякой экспедиции, когда кажется, что до цели — рукой подать.

Мы все счастливы и возбуждены. Что ждет нас?

Пока рядом теплый океан, переливающиеся разными красками рифы, сказочный пляж. Теплый пар поднимается от плещущейся воды, нога уходит в ласковый песок.

В шесть утра поднимаемся в воздух и пролетаем над трассой будущего похода. Меняем маршрут, спорим. Где лучше переходить через горы? Ни один человек в мире не смог бы сейчас сказать этого. Летим над горами без названия, над реками без названия... Заманчиво!

Но преодолевать их мы будем лишь через два месяца. А пока мы должны, что называется, пообтереться: привыкнуть чуть-чуть к климату, закупить продовольствие, нанять носильщиков, познакомиться с племенем асматов и снять фильм, героями которого они должны стать...

Хижина, куда нас вводят, — жилище мужчин асматов. Мужчины живут отдельно от женщин и детей в самой большой хижине. На полу лежат отполированные и покрытые украшениями людские черепа. Это предки. Асматы пользуются их черепами как подушками. Мудрость предков «путем непосредственного контакта» должна перейти к ним во время сна. К крыше подвешены другие черепа, гораздо более впечатляющие: они лишены нижней челюсти. Это враги, и отсутствие нижней челюсти — последняя мера предосторожности: теперь враг не сможет укусить асмата.

За каких-то полчаса в хижине промелькнули семьдесят веков, и вот она переоборудована в настоящую киностудию — загораются лампы, нацеливаются камеры, оператор кричит: «Мотор!» Ирианцы охотно позируют и по нескольку раз повторяют нужное движение.

Уже неделю живем в деревне на берегу залива Кука, в том самом месте, где 190 лет назад высаживался отважный капитан. Операторы продолжают снимать фильм, а мы старательно сколачиваем плот: это единственно возможный вид транспорта. Наш плот — три связанные друг с другом пироги, на которые сверху положена семиметровая дощатая площадка.

Операторы работают с предельной нагрузкой, стараясь не пропустить ни одного обряда. Из-за неполадок со светом приходится несколько раз переснимать один и тот же эпизод — вынос священных масок, изображающих духов смерти. Под пение и аккомпанемент тамтамов ирианцы выносят маски в лес (души умерших здесь не возносятся на небо, а уходят в чащу). Обряд этот называется «ипае» Закрыв лица масками, мужчины изображают умерших предков. Маски устрашающие: смерть ведь и должна внушать страх. До рассвета умершие могут в последний раз танцевать вместе с живыми, но с первым лучом солнца они должны исчезнуть навсегда. И перед тем как исчезнуть, они возьмут с мужчин клятву, что те отомстят за их смерть.

Пять раз начинали асматы церемонию. Гэссо нервничает: он не может примирить свою любовь к естественности с требованиями кино. Зачем это Сартр опять прервал съемки? Что, новый план? Но ведь теряется же ритм, черт возьми! Однако асматы охотно и с тем же подъемом начинают сначала...

Каждое утро мимо нас вереницей проходят обнаженные ирианцы с топорами на плечах — расчищать в лесу площадку для самолетов. Работают они с неимоверной быстротой; огромные деревья, подрубленные умелой рукой, валятся одно за другим.

Днем мы тоже работаем. Вечером сидим у костра. Слушаем радио: Москва, Пекин, откуда-то выплывает джаз.

Матубонг, местный начальник из индонезийцев, рассказывает о новой религии — «карго-культе», которая возникла здесь. Работа миссионеров среди ирианцев пока не дает ощутимых результатов, асматы по-прежнему придерживаются традиционных обычаев. Но католицизм — это белые. А у белых продовольствие и пароходы с грузами. Значит, если принять католичество, можно надеяться тоже получить долю. Эта своеобразная «религия» все больше распространяется среди северных племен.

Глава племени асматов — одновременно вождь и шаман. Есть, правда, еще несколько колдунов, но они в основном занимаются врачеванием больных. Так вот, однажды вождь натянул между двумя стволами лиану и заявил, что он вошел в контакт с предками (лиана символизировала антенну от рации), которые сказали ему, что скоро все богатства белых должны перейти к асматам. Предки обещали это! Когда настанет время, они дадут знак: небо станет красным, и страшные молнии обрушатся на землю. А в доказательство они посылают асматам кое-что. Толпа всколыхнулась: «Где?» Вождь послушал лиану и сказал: «За тем деревом». Все кинулись туда и действительно нашли под деревом дюжину банок с тушенкой. Ясновидец добыл их накануне у миссионера и положил туда...

Утром в понедельник Эрве услышал сообщение о запуске русской ракеты в сторону Луны. Услышать эту весть, находясь среди людей, не знающих о существовании железа!

Вчера мы явились свидетелями знаменательного события: наши асматы усыновляли мужчину и женщину из соседнего племени. В волосы новым родственникам вплетают длинные косы из волокна кокосовой пальмы. Косы спускаются до пят, скрывая фигуры почти целиком. Сами «родители» тоже прихорашиваются. Новые члены племени выполняют обряд, символизирующий их второе рождение. Затем мужчина идет в хижину и вонзает в крышу три стрелы: отныне его жизнь принадлежит новым родичам. Новое племя может располагать его душой и телом. Еще год назад эти два племени враждовали: вождь одного был убит воинами другого. Сегодняшняя церемония — мирный договор; теперь в случае войны племена будут союзниками...

Прошло уже почти две недели, и асматы подружились с нами. А Гэссо был даже принят в члены семьи. Придя из своего нового дома, он долго хвастал новыми родственниками. Я отправился к нему в гости. После первых минут смущения и удивления меня угостили чем-то вкусным и усадили на почетное место.

Мы заметили, что взрослые любят играть с детьми и вообще очень привязаны к ним: вплетают им в завитки пестрые перышки, подбрасывают их на коленях. Однако нежность — увы! — не в состоянии заменить детям уход и лечение: большинство ребятишек покрыты язвами и ранками. Детская смертность составляет около сорока процентов! А предельный возраст асмата — сорок лет...

Наконец плоты готовы, и сегодня мы делаем первую вылазку вверх по реке до соседней деревни, где Матубонг выговорил нам право присутствовать на церемонии водружения тотемов. Селение расположено километрах в пятнадцати выше; река там не шире наших плотов, русло завалено толстенными деревьями. Солнце лишь к полудню пробивается сквозь крышу листвы. Под нами проплывает небольшой — метра в два — крокодильчик.

На берегу стоит на сваях хижина мужчин. Сваи высотой метров в пять и покрыты причудливой резьбой, верхняя часть окрашена в красное.

Рано-рано утром мы уже в лесу. Ведь церемония водружения тотемов начинается с выбора дерева. Выбрав нужное дерево, асматы посыпают ствол мукой саго и обвязывают его «пагне» — набедренной повязкой: дерево еще до того, как превратиться в тотем, становится живым. Оно — тело воина и должно принять его черты. Ирианцы по очереди подрубают каменными топорами воздушные корни. Затем осторожно снимают кору. Остается только кольцо сантиметров в двадцать шириной. С обнаженного ствола каплет смола. Мужчины кладут ствол на плечо и мерно, под нежную и протяжную мелодию выходят из лесу к реке.

Деревья привязывают к пирогам и гребут к деревне. Женщины, толпящиеся на берегу, завидев флотилию, начинают кричать и забрасывать пироги песком и щепками: тотемы — это души умерших, и женщины, страшась гнева мертвых, не хотят, чтобы они возвращались в деревню. Каждая из женщин при этом так натурально изображает страх и гнев, что их искусству позавидовали бы многие кинозвезды. Женщины опрокидывают пироги, но мужчины с полным спокойствием, невозмутимо выкатывают стволы на берег.

Еще при выборе дерева происходит «битва» между мужчинами и мальчишками. Это живая картина, рассказывающая о подвигах предков; выразительная мимика подкрепляется соответствующим звуковым оформлением. Каждый из «сражающихся» точно знает, когда ему надлежит упасть или «поразить» врага. Под конец самый отважный из воинов взбирается на плечи другому, символизируя образ победителя.

На стволе оставляется один корень, он будет вырезан в форме крыла, выходящего из груди лежащей фигуры, к нему будет крепиться меньшая фигура. Крыло символизирует мужскую силу воина, переходящую от предка к потомку. На языке асматов одно и то же слово обозначает «мужественность» и «крыло тотема».

Каждая деревня имеет своего скульптора. У него могут быть несколько помощников: под его руководством они проделывают всю грубую работу, и лишь затем наступает очередь мастера. Он врубается в ствол каменным топором, бьет сплеча, казалось бы, без всякого плана или наметки. И вдруг как-то сразу на стволе проступает фигура. Удары поразительно точны, но мастер не просто копирует предыдущую скульптуру. Он творит. Двух одинаковых тотемов не может существовать. Даже если, как сегодня, мастер делает две фигуры сразу, они получатся схожими, как выходцы из одной семьи, но у них будут разные позы, другое выражение. Художник воспроизводит образ павшего воина; его задача — обессмертить его. Мастер мычит что-то под нос, удары топора сыплются все быстрее, и я волнуюсь, как бы один неосторожный удар не испортил всей работы. Но мои опасения напрасны: «брака» у мастера не бывает.

Вечером после водружения и освящения тотемов, видимо заметив мой пристальный интерес к работе, мастер избирает меня своим приемным сыном, и я ночую рядом с ним. Меня переполняет гордость.

Утром в большой мужской хижине я наблюдал, как несколько мастеров расписывают боевые щиты. Поистине поразительное чувство гармонии и цвета! Они начинают с густо-черного, затем кладут красный и кончают белым. Посреди хижины вешается модель — щит самого отважного воина: я насчитал на нем три солидные дырки от стрел. Ножи, которыми наносят на щит украшения и резьбу, сделаны из огромных корабельных гвоздей; гвозди были вынуты из обломков, прибитых к берегу лет восемьдесят назад.

Закончены приготовления, прибыли носильщики из города, намечено место, куда должен вылететь самолет с провизией.

Экспедиция наша не разгадает, разумеется, ни одной из тайн, но мы надеемся, что она подготовит почву для будущих открытий.

Вечер, тихо-тихо. Луна обливает деревья своим неправдоподобным светом. Мы сидим и слушаем «Времена года» Вивальди. Мне кажется, я никогда еще не проникался настолько музыкой, как в тот вечер. Звуки плескались вокруг неумолчным прибоем, и скрипки сладкой грустью обволакивали душу. И каждый думал о доме. А дома, как это обычно бывает, мы будем тосковать по сегодняшнему вечеру...

Все. На полтора месяца, если все будет благополучно, мы уходим из мира, ставшего для нас привычным.

Первых людей замечаем на пятом дне пути. Из чащи выглянули трое и тотчас же исчезли. Решаем пристать. Да, но как? Чаща подходит к самому берегу и нависает над водой. Выключаем мотор, хватаемся за лианы и подтягиваем плот к берегу. Нож в руку — и за работу. Врубаемся в лес метров на двадцать и только тогда причаливаем. Вскоре находим и тропу, но далеко углубляться не решаемся: слишком опасно. Оставляем незнакомцам подарок — пачку табаку и спички. К сожалению, нет времени задержаться и познакомиться с ними поближе.

...Один из плотов переворачивается, увлекая на дно часть оборудования и два мешка с рисом. Констатируем: дальше двигаться можно только пешком.

Начинается пеший поход.

Когда лес становится окончательно непроходимым, бредем по руслу реки. По обе стороны — фантастический лес. Он похож на водоросли, гигантские колышущиеся водоросли, и такое впечатление, будто мы движемся по дну океана в поисках затонувшего материка. Воздуха нет, есть только влага, которую мы втягиваем в легкие.

На «...дцатые» сутки — просвет. Это русло реки с большими отлогими пляжами. Идти по ним — одно удовольствие.

Несколько раз замечаем ирианцев. Увидев нас, они молниеносно скрываются за зеленой стеной. Каждое мгновенье вокруг все меняется. Лес не похож на лес. Река не похожа на реку...

Почему цивилизация откладывала до последнего часа открытие этой страны?

Мы идем уже вторую неделю. По-прежнему пробиваемся с помощью ножей, иначе не пройдешь. За поворотом река вдруг разливается, и надо рубить дерево: мы перекинем его на ту сторону.

Последнюю неделю природа следует строгому распорядку: в шесть вечера небо чернеет и низвергает на нас очередную порцию воды. Рису остается на один день.

По рации запрашивают, где мы и можем ли принять груз с воздуха. Где мы, обнаружить нетрудно: скорость экспедиции всю последнюю неделю — сто метров в час.

Днем встретили ирианца. Он осторожно подошел к лагерю и улыбнулся. Мы тоже. Он подошел поближе и с интересом провел рукой по белой коже. Чтобы закрепить возникшую связь, дарим ему зажигалку. Сартр подносит ему к уху часы. Тот несколько минут вслушивается в тиканье, потом вдруг произносит... «телефон»! Или что-то очень похожее. Мы смеемся, и наш гость смеется тоже. Потом он замечает топор и с восхищением пробует лезвие. Мы пытаемся объяснить хрюканьем, что охотно обменяли бы топор на свинью. Ирианец разочарованно кладет топор на место и хочет уйти. Мы показываем, что пойдем с ним, но он берет лук и натягивает его, делая вид, что стреляет. Должно ли это означать, что мужчины в селении окажут нам подобную встречу? Неизвестно. Решаем не ходить.

Проведя ночь под дождем, идем дальше — искать площадку, где бы с самолета смогли увидеть нас.

Ирианец не возвращается. Если бы он только знал, что мы приехали из Парижа для встречи с ним!

Снова день — и снова дождь. По радио сообщают, что самолет не может вылететь в такую погоду. Доели последние запасы.

Прошел день. По-прежнему дождь и дождь. Тихо дремлем, накрывшись палаткой, чтобы усыпить голод.

Будит нас самолет. Потолок видимости — двести метров, но, слава богу, с рацией все в порядке, иначе летчик никогда в жизни не нашел бы нас. Операция удается лишь наполовину, часть парашютов не раскрылась, и ящики падают на деревья.

На следующее утро Сартр, Гэссо и я решаемся пойти в деревню сфотографировать местное племя. Идем без оружия. Первый человек, встретившийся на тропе, оказался словоохотлив. Как называется это племя? Арибан. Мы показывали на различные части лица, а он называл их на своем языке. Затем учимся считать: пять пальцев, потом запястье, локоть, плечо, шея, ухо, висок, лоб. Мизинец, обозначающий цифру пять, называется «таре». Нас больше всего интересует слово «тропа». Но наша мимика бессильна передать это понятие.

Тропа выводит к деревне. Трое людей замечают нас, подходят ближе, с удивлением вглядываются в белые лица, шепчутся между собой и, наконец, протягивают щепоть табаку. Местный табак сладковатый и не дерет горло. Ирианцы улыбаются; однако, едва мы хотим пройти дальше, они твердо преграждают нам путь. Пробуем обойти, но они говорят: «Мумм!» Это значит: табу, нельзя. Видим только, что селение довольно большое — около сорока круглых хижин и четыре прямоугольные. Из самой большой выходит старик и усаживается на солнце, полностью игнорируя наше присутствие. Улицы пустынны, если не считать нескольких свиней. Стоим так с четверть часа. Еще пять ирианцев подходят к нам; очевидно, наша настойчивость беспокоит их. Однако мы стоим без оружия, и они успокаиваются. Широко улыбаемся в доказательство наших добрых намерений. Никакого эффекта. Понурые, возвращаемся в лагерь.

Трассу нашего пути тщательно наносим на карту. Сегодня поднимаемся в горы. Опять неприятности: почти у всех одновременно начался приступ дизентерии.

Эрве ловит по радио музыку. Неожиданно выплывает из треска голос Жаклин Франсуа. Париж! Париж, черт меня побери! Но как далеко!.. После Жаклин поет Монтан. Странно даже представить, что я сейчас лежу здесь, в центре Новой Гвинеи, на расстоянии месяца пути до ближайшего поста. Закрываю глаза: ну конечно же, я у себя дома. Вот сейчас раскрою глаза и увижу... джунгли.

Появляются несколько ирианцев, но мы настолько ослабли, что не в состоянии оказать им должный прием. Они осторожно пробуют лезвие металлических топоров, с непривычки при ударе лезвие скользит по стволу.

С неба раздается успокаивающий звук: самолет. Он сбрасывает рис. Подкрепившись и проглотив пару пачек лекарств, делаем на следующий день пятнадцать километров. Это уже достижение.

Разбиваем лагерь около селения, но ирианцы, заперев женщин, в полном боевом облачении — черепа предков на груди — выстроились поперек тропы. Опять неудача. Но, как ни странно, она удручает нас меньше, чем вначале. Желанная цель — дойти, поскорее дойти. Наносим деревню на карту «Белое пятно» на ней постепенно приобретает «жилой» вид.

Вечером умирает один из носильщиков. С отчаянием долбим каменистый грунт и хороним его. Перевал мы называем именем умершего — «перевал Мандур».

Кажется, этот перевал будет тянуться до бесконечности. Он зарос кошмарными деревьями, которые на местном диалекте зовутся «акульи зубы», они полностью соответствуют своему названию. Никаких признаков тропы. Единственная наша надежда и спасение — рация.

Завтра рождество. Дед-мороз, очевидно, должен разгуливать здесь в набедренной повязке и с увесистым мешком каменных топоров в качестве подарков.

И правда, появляется некто. Нет, не дед-мороз а обыкновенный ирианец. Знаками просим показать где тропа. Он указывает рукой, оставаясь на почти тельном расстоянии.

Тропа выводит в широкую долину, по дну которой извивается речка. В саду — да, да, в самом настоящем саду — работают женщины. Они ждут, когда мы приблизимся, и мгновенно исчезают.

Останавливаемся на берегу и лезем мыться. Вода чудесна, хотя и холодновата для местного рождества. Наконец-то можно смыть с себя дорожные напластования! В горах было слишком много воды, чтобы думать... о ванне.

Несколько мужчин подходят к нам Традиционный обмен — спички, табак и прочее. Ирианцы явно предупреждены по своему «телеграфу» о нашем прибытии. Они из того же племени, что и предыдущие: в разговоре проскальзывают знакомые слова.

После «ванны» раскрываю газету, прибывшую с последней воздушной почтой. Там написано, что известий о нашей экспедиции не поступало и что, по всей видимости, мы заблудились в горах. Автор боится делать самые худшие предположения, но слухи о людоедах... Мы смеемся. «Свирепые людоеды» спокойно отправились работать в своем саду. Читаем статью вслух, как описание чужого приключения.

Записываем на магнитофон длинную речь одного из ирианцев и даем ему послушать. Тот, нисколько не удивившись, выслушивает ее до конца и продолжает дальше, видимо желая дополнить сказанное.

Сегодня двадцатое января. Жерар лежит не вставая: дизентерия. Мы еле бредем. Я еще раз перебираю материалы и кладу катушки с отснятой пленкой к себе в рюкзак: для меня сейчас это самая большая ценность.

Весь день, поминутно отдыхая, строим плот, чтобы спуститься по реке до озера, куда за нами должен прилететь гидросамолет...

Рассвет на озере молочного цвета. Красоты неописуемой. Розовые языки солнца прорезают водяной пар. Мы смотрим туда, на гладь озера, куда должен сесть самолет. И он прилетает, будто явившись из мечты, прилетает, чтобы увезти нас.

Мы сделали все, что было в наших силах. Конечно, шестеро людей — это совсем немного. Те, кто пойдет следом, будут экипированы лучше, и пойдут они по нашей карте.

Тони Сонье Перевод с французского М. Марикова

Антуан де Сент-Экзюпери. Летчик

В апреле 1926 года в парижском литературном журнале появилась новелла никому не известного автора. В предисловии редактор журнала Прево писал: Антуан де Сент-Экзюпери — специалист в авиации и машиностроении. Я познакомился с ним у друзей и был поражен, с каким умением этот техник авиамастерской передает свои ощущения от полетов. Потом я узнал, что он пишет. Его дар правдивости и писательской честности кажутся мне удивительными для начинающего автора. Я убежден, что Сент-Экзюпери будет продолжать писать». Жан Прево не ошибся. В литературу нашего века вошел тогда интересный и своеобразный писатель, чьи книги читают во многих странах мира.

Мы публикуем сегодня первую новеллу Сент-Экзюпери о смелости и мужестве, о любви к своей профессии, рассказ о трагическом одиночестве человека в буржуазном мире.

Клинья под мощными колесами уходят в землю. Трава под напором поднятого винтом ветра стелется и будто течет метрах в двадцати позади самолета. Одним движением руки летчик то вызывает, то усмиряет бурю.

Гул растет, ширится толчками. Теперь тело человека погружено в среду, которая становится плотной, почти ощутимой. Когда летчик чувствует, что гул заполнил его до краев, он думает: «Теперь хорошо», — потом, не разжимая ладони, дотрагивается до стенок кабины: нет, ничего не дрожит. Это очень здорово — ощущать под рукой послушный сгусток энергии.

Он склоняется вниз: «Пока, ребята...» Протягивая ему руку, друзья тащат за собой по рассвету свои гигантские тени. Летчик еще здесь, на пороге более чем трехсоткилометрового прыжка, и уже далек от всех, кто остается на земле. Он смотрит на капот своей машины, нацеленный, точно ствол гаубицы, прямо в солнце. Позади винта в нагретом воздухе подрагивает пейзаж.

Мотор работает на малом газу. Летчик разжимает руку и, словно якорную цепь, вытаскивает ее из ладоней друзей — последнее, что удерживает его на земле. Наступает неожиданная тишина, и он застегивает на себе пояс и оба ремня от парашюта, двигает плечами, устраивается поудобнее на сиденье. Это и есть отлет: летчик уже в другом мире.

Последний взгляд на узкий щиток с приборами, стрелка альтиметра тщательно установлена на нуле, последний взгляд на толстые и короткие крылья, кивок головой — «порядок» — и он свободен.

Медленно вырулив против ветра, он тянет на себя рукоятку газа; мотор выстреливает и начинает звенеть, винт подхватывает самолет и отрывает его от земли. После первых пружинистых прыжков в воздухе самолет выравнивается, набирает скорость, больше, больше — летчик чувствует ее по ответным толчкам штурвала, растворяется в ней.

Земля, такая гладкая и нежная сейчас, приводным ремнем убегает под колеса. Летчик всей тяжестью наваливается на воздух, не ощутимый сначала, потом жидкий, теперь, наконец, твердый, и начинает подъем.

Ангары с обеих сторон взлетной полосы, деревья и холмы освобождают по одному горизонт и исчезают. На высоте в двести метров можно еще склониться вниз и различить игрушечную пастушью деревушку из крашеных домиков; леса пока еще густы, как мех. Потом земля оголяется.

Самолет подскакивает на твердых волнах, завихрения бьют его по крыльям, весь он звенит. Летчик не дает ему клониться, держа на весу, как коромысло с полными ведрами.

На высоте в три тысячи самолет успокаивается. Солнце прочно устраивается в оснастке; никаких завихрений. Где-то внизу, неподвижная, застывает земля. Летчик ставит закрылки и — курс на Париж — погружается на много часов в оцепенение. Теперь он движется лишь в глубь времени.

* * *

Неподвижные волны развертывают громадный веер на поверхности моря.

Солнце обогнуло, наконец, крайнюю стойку между крыльями.

Внезапная слабость охватывает летчика. Он смотрит: стрелка счетчика оборотов колеблется. Под ним море. Мотор вдруг хрипло икает. Он инстинктивно хватается за рукоятку газа. Нет, ничего: капля воды. Тихонько возвращает мотор к прежней привычной ноте. Не выступи на лбу холодный пот, он не поверил бы, что секунду назад испугался.

Постепенно спина вновь находит нужный наклон, а локоть — нужную точку опоры. Теперь все нормально.

Солнце повисает над макушкой, и становится приятно ощущать усталость, если застыть и не двигать налитыми оцепенением членами, если достаточно лишь чуть-чуть шевелить штурвалом.

Давление масла падает, вновь поднимается; там, внутри, творится что-то неладное.

Мотор вибрирует. Сволочь! Солнце повернуло влево и уже багровеет. Гул становится металлическим. Нет, это не в картере. Может, распределитель?

Развинтилась гайка на рукоятке газа, приходится держать ее в руке. До чего ж неудобно!

Это может быть и течь.

Так вот, по одышке, по расшатавшимся зубам, по седым волосам замечаешь вдруг, что все тело разом состарилось. Лишь бы дотянуть до земли.

Земля приносит успокоение своими красиво вырезанными полями, геометрическими лесами и деревнями. Летчик ныряет, чтобы как следует посмаковать ее. Там, наверху, земля была голой и мертвой; самолет снижается — и она одевается. Вновь видна обивка лесов, волнами выступают горы и долины: земля дышит. Гора, над которой он пролетает, вздымается, словно грудь лежащего великана, почти до самой машины. Сад, на который он направляет капот, разводит в стороны ветви, будто собираясь прыгнуть вверх, на помощь человеку.

Мотор-то тянет будь здоров! Шумы, которые он слышал? Ерунда. Так близко от земли ничего не страшно.

Он скользит по изгибам долин, прижимается к ним, как лезвие к точильному камню, хватает, тянет к себе простыни полей, бросает их позади, чиркает по верхушкам тополей, увертывается и иногда только легонько отстраняется от земли, как борец, когда хочет сделать вздох поглубже.

Он летит над стеклянной крышей завода, где уже горят огни, над парком, где уже совсем темно.

Навстречу ему из бездонного горизонта несется поток земли, таща на себе крыши, стены, деревья.

Посадка приносит разочарование. Поток воздуха в лицо, рокот мотора и давящая тяжесть последнего виража сменяются тихим аэродромом, где люди задыхаются от жары. Плакатный пейзаж: ярко-белые ангары, ярко-зеленая трава, слишком ровно подстриженные тополя, тихая провинция, из голубеньких самолетиков «Париж—Лондон» вылезают юные англичанки с ракетками под мышкой.

Он тяжело сползает на дно кабины. К нему бегут: «Блестяще! Блестяще!» Офицеры, друзья, зеваки. Внезапная усталость сдавливает ему плечи. «Погодите, мы поможем вам...» Он опускает голову, разглядывает свои вымазанные в масле руки и чувствует себя до отчаяния трезвым.

* * *

Он — всего лишь Жак Берни, одетый в куртку, пахнущую камфарой. С трудом двигая онемевшим, негнущимся телом, он опускается в углу за один из аккуратно расставленных столиков и спрашивает, что у них там осталось от жалкого меню.

— Алло... это ты?

Идет проверка дружеских чувств. Там восклицают, поздравляют его:

— С того света? Молодец!

— Конечно... Когда я увижу тебя? Сегодня, как назло, все они заняты. Завтра? Завтра они идут играть в гольф, но он может пойти тоже. Не хочет? Ну тогда послезавтра, в восемь.

Он, инструктор в группе курсантов авиашколы, завтракает в единственной забегаловке недалеко от поля. Рядом несколько унтеров пьют кофе, разговаривают.

«У них настоящая профессия. Я люблю этих людей».

Они говорят о том, что полоса вся в грязи, что груз был доставлен в целости, потом о сегодняшнем случае.

— На ста метрах вдруг течь в картере. Ну, все, думаю, крышка. Сесть абсолютно некуда... Гляжу, сзади двор какой-то фермы. Была не была, разворачиваюсь и раз — носом в кучу навоза...

Смеются.

— Просто повезло, — рассказывает аджюдан, — машина зацепилась за стог сена, меня на него и закинуло. Ищу своего лейтенанта, как-никак начальство.

А он уже пристроился за скирдой... Полные штаны радости!

Берни думает: «Другие на этом свернули себе шею, а для этих просто случай на работе. Я очень люблю их рассказы, сухие, как странички рапорта. Я люблю этих людей, люблю не потому, что они, как и я, летчики. Нет, просто среди них всегда можно оставаться самим собой».

— Расскажите о своих впечатлениях, — обычно просят женщины.

Берни медленно идет по бульварам, просачиваясь сквозь толпу. Кажется, он сталкивается со всеми прохожими. Некоторые лица причиняют ему боль, напоминая об отдыхе, о покое. Надо пойти за этой женщиной, пойти за ней, и жизнь потечет спокойно... спокойно... Лица иных мужчин отдают трусостью, и тогда он чувствует себя сильным.

Тяжело ступая, входит он в дансинг, не сняв в этой компании сосунков своего толстого, как у полярника, пальто. Жизнь их начинается лишь ночью, за оградой; они копошатся, похожие на пескарей в аквариуме, любезничают, танцуют, пьют у стойки. Он единственный здесь с ясной головой, и он устал, будто весь день ворочал ящики; ноги с трудом несут тело, мысли тяжело сталкиваются в голове. Он идет мимо столиков к свободному месту. Парни отшатываются, пропуская его. Глаза женщин, встречая его взгляд, тотчас же гаснут и уходят в сторону. Так же ночью при обходе постов, по мере того как он приближался, у часовых гасли, выпадая из пальцев, сигареты.

— Курсант Пишон?

— Я.

— Раньше летали?

— Нет.

— Полетите со мной. Для первого раза будете только смотреть.

Садятся. Обшарпанный механик из взвода обслуживания с невыразимой ленью закручивает пропеллер. Ему остается тянуть лямку еще шесть месяцев и семь дней: сегодня утром он как раз нацарапал эти цифры на стенке в клозете. Это, он подсчитал, равно почти десяти тысячам оборотов винта. Никуда не денешься.

Курсант смотрит на голубое небо, на глупые деревья, на стадо коров, ощипывающих взлетную полосу. Инструктор надраивает рукоятку газа: он любит, чтоб она блестела. Механик считает круги — сколько энергии уходит зря, уже двадцать два! «Надо, пожалуй, прочистить свечи». Это дает механику возможность поразмыслить еще немного.

Мотор, доложу я вам, такая штука: когда взбредет ему в голову, тогда и заводится. Лучше не смотреть. Тридцать, тридцать один... Мотор заводится.

Слова «опасность», «героизм», «опьянение воздухом» перестают существовать для курсанта.

Самолет летит; курсант думает, что они еще на земле, и вдруг замечает под собой крышу ангара. Резкий ветер опаляет щеки, он напряженно вглядывается в спину инструктора.

Боже! Что случилось? Падаем! Земля опрокидывается влево, вправо. Пишон впивается в стенки кабины. Где же аэродром? Впереди только лес, он стремительно приближается, полотно железной дороги, повисшее почему-то сбоку, небо... И вдруг поле, ровное, спокойное, здесь, рядом, у самых колес. Курсант слышит, как трава шуршит под брюхом машины, ветер стихает, вот и все. Инструктор оборачивается и смеется. Пишон силится понять, в чем дело.

— Основные правила, — объясняет Берни, — что бы ни случилось, первое: выключайте мотор, второе: снимайте очки, третье: цепляйтесь покрепче за кабину. Отстегивайтесь только в случае пожара. Ясно?

— Ясно.

Вот они, наконец, те слова, что ждал курсант; они сделали опасность ощутимой, близкой, достойной внимания. «Гражданским» сказали бы: «Никаких причин для беспокойства». Пишон, ставший отныне хранителем тайны, переполняется гордостью...

— А в принципе, — заканчивает инструктор, — авиация — это не такая уж опасная штука.

Ждут Мортье. Берни набивает трубку. Механик сидит на бидоне, обхватив голову ладонями, и разглядывает свою левую ногу, отбивающую какой-то ритм.

— Берни, погода-то портится.

Механик поднимает голову: горизонт уже затянут туманом. Еще можно различить силуэты двух-трех деревьев, но туман уже смазывает их очертания. Берни продолжает набивать трубку: «Вижу». Мортье сдает сегодня на диплом, он уже давно должен быть здесь.

— Берни, позвоните туда.

— Звонил. Он вылетел в четыре двадцать.

— И с тех пор ничего нового?

— Ничего.

Полковник уходит.

Берни сжимает кулаки и с ненавистью вглядывается в туман. Туман тихо опадает и должен накрыть сейчас курсанта, словно сачком для бабочек, где-нибудь у самой земли.

«И, как нарочно, Мортье такой несдержанный... да и машину водит, как корова...»

— Тихо!

Нет, не он: грузовик.

«Мортье, голубчик, если ты выберешься, я... я расцелую тебя!»

— Берни! К телефону.

— Алло!.. Что за идиот ползает у нас по крышам в Доназелле?

— Этот идиот должен с минуты на минуту разбиться. Оставьте его в покое!.. Орите лучше на туман!

— Да, но...

— Какого черта! Возьмите лестницу и снимите его оттуда!

Берни бросает трубку. Мортье, должно быть, совсем потерял голову. Туман расступается перед Берни, смыкаясь вокруг мягким куполом: в десяти шагах нельзя различить друг друга.

— Скажите санитарам, пусть приготовят машину. Если их не будет здесь через пять минут, вкачу всем по пятнадцать суток губы...

— Вот он!

Все вскочили. Он пробивается к ним, невидимый и слепой. К группе подходит полковник: «Черт их побери совсем, этих сопляков!» Берни, стиснув зубы, безостановочно шепчет:

— Выключай мотор, слышишь, выключай немедленно, выключай же... сейчас воткнешься.

Он увидел препятствие, наверное, лишь метров за десять, не больше, никто так ничего и не узнал.

Бегут к упавшему самолету. Вокруг уже плотно стоят солдаты, привлеченные неожиданным происшествием, курсанты, офицеры, вдруг преисполнившиеся служебным рвением. Здесь же дежурный офицер. Он подошел позже всех, рассказывает в деталях, как все произошло. Полковник склоняется над упавшей машиной: ему досталась неблагодарная роль убитого горем отца.

Летчика вытаскивают из-под обломков, у него зеленое лицо, чудовищно заплывший глаз, выбиты зубы. Его кладут на траву и становятся вокруг.

— Может, все-таки... — говорит полковник.

— Может, все-таки... — говорит один из лейтенантов, и тогда кто-то из курсантов расстегивает у летчика воротник — тот не шевелится. Это успокаивает начальство.

— Скорая помощь? Скорая помощь?.. — переспрашивает полковник. Ему отвечают: «Сейчас будет», — хотя никто в этом не уверен. Потом кто-то громко говорит:

«Да, кстати...» — и быстро уходит, сам не зная куда.

Все происходящее раздражает Берни. — Давайте, ребята, расходитесь...

И по двое, по трое они уходят в туман через огороды и фруктовые сады, куда минуту назад самым будничным образом упал прозаический самолет.

И Пишон понимает тогда кое-что: можно умереть, и это не вызовет большого шума. Он почти горд от такой близости к смерти. Он вновь переживает свой первый полет с Берни, разочарование при виде плоского мирного пейзажа внизу; он не почувствовал там присутствия смерти. А она была там, обыденная, ничуть не торжественная, притаившаяся за улыбкой Берни, за вялыми движениями механика, позади солнца и неба, которые он видел совсем близко. Он ловит руку Берни:

— Вы знаете... я полечу завтра. Я не боюсь.

Но Берни не склонен восхищаться.

— Разумеется. Завтра будем отрабатывать повороты.

И Пишон понимает тогда еще кое-что: «Они не казались очень взволнованными, не было громких фраз, но...»

— Несчастный случай на работе. Все, — отвечает Берни.

* * *

Берни быстро пьянеет.

Его одноместный истребитель тянет, как зверь. Земля внизу безобразна: слишком хорошо видна она, потертая, с бесчисленными заплатами, точь-в-точь лоскутное одеяло.

Высота — четыре тысячи триста. Берни один. Сверху ему виден мир, расчерченный, как атлас Европы. Желтые хлебные и красные клеверные поля — гордость людей, предмет их забот — враждебно лезут друг на друга. Десять веков борьбы, зависти, судебных тяжб установили строгие границы: счастье людей тщательно нарезано и отмерено.

Берни переполняется собственной силой.

Он набирает скорость, выжимает полный газ, затем тихонько тянет на себя рукоятку. Горизонт опрокидывается, земля схлынувшей волной уходит назад, самолет рвется в небо. В высшей точке параболы он опрокидывается навзничь и застывает животом кверху, будто мертвая рыба на поверхности воды.

Летчик, утонувший в пучине неба, видит землю над собой, она вытягивается во все стороны гигантским пляжем, потом всей тяжестью падает ему на лицо. Он выключает мотор. Земля, головокружительная, застывает неподвижно, как стенка. Самолет входит в пике. Берни чуть-чуть приподнимает нос машины, пока вновь не находит спокойное озеро горизонта.

Виражи вдавливают его в сиденье, «свечи» высасывают у него внутренности, ему кажется: он — пузырь, готовый лопнуть. Волна скорости то утаскивает горизонт, то возвращает его на место, послушный мотор рычит, успокаивается, начинает снова. Сухой треск: левое крыло! Летчик, захваченный врасплох, чувствует, как у него подножкой выбили землю: из-под крыла утекает воздух. Самолет зарывается в штопор.

В одно мгновенье его закручивает в простыню горизонта и кружит, кружит в необъятном хороводе, куда втягиваются колокольни, леса, равнины. Летчик успевает еще заметить, как мимо проносится, будто пущенная пращой, белая вилла...

И земля выплескивается навстречу погибшему летчику, как море навстречу пловцу.

Перевод с французского М. Беленького

Дунай-Тиса-Дунай

Эта встреча была непредвиденной.

Мы спешили в редакцию молодежной газеты, издающейся в городе Нови-Сад. Но разыскать редакцию было не так-то просто: совсем недавно она переехала в новое помещение, а только что отстроенных зданий в городе оказалось немало. Машина плавно плыла по широким руслам городских проспектов, причаливая то к одному, то к другому многоэтажному каменному островку.

Я смотрел в окне и вспоминал рассказ московского друга, который был здесь восемнадцать лет назад.

Тогда по улицам только что освобожденного от фашистских захватчиков города мчались тяжелые боевые машины, на их броне лежали букетики цветов. Люди в югославской и советской военной форме ходили в обнимку, радуясь долгожданной победе. Обменявшись нехитрыми солдатскими сувенирами — звездочками с пилоток и зажигалками, — они заходили в широко раскрытые двери кинотеатров и от души смеялись над приключениями «Веселых ребят»...

Вот и старинная крепость на крутом берегу Дуная с большими часами на башне. О ней, помнится, тоже рассказывал мой друг. Ниже крепости тогда был пустырь и «дикий» пляж, куда ходили купаться советские бойцы. А теперь в этом месте через Дунай перекинулся мост...

Наша машина остановилась перед пятиэтажным зданием у самого съезда с моста. «Управление строительства гидросистемы Дунай — Тиса — Дунай» — прочел я большую вывеску.

Товарищи из ЦК Союза молодежи Югославии, которые пригласили нас, советских журналистов, в свою страну, пошли навстречу нашим пожеланиям и так составили программу поездки, что она до предела была насыщена разными интересными экскурсиями, встречами и беседами. И все же я попросил дополнить программу еще одной встречей и заглянуть — пусть ненадолго — в этот дом у моста: ведь здесь мозг и сердце одной из самых крупных югославских строек, которая преобразит лицо целого края.

И вот кабинет директора проектного бюро. На столах макеты, стены сплошь увешаны картами и фотографиями. Дмитр Милованов очень рад визиту:

— Как же, знаю, знаю, журнал «Вокруг света» так много пишет о преобразовании природы.

Директор подходит к карте, исчерченной красными и черными линиями условных обозначений.

— Это Воеводина — наша житница, надежда нашего сельского хозяйства. Здесь самые лучшие, самые плодородные почвы. Край небольшой, но он дает треть всех урожаев пшеницы, кукурузы, больше половины сахарной свеклы и подсолнечника.

Однако вся беда в поплаве и суше... — тут наша юная переводчица запнулась, подыскивая подходящие русские слова.

Дмитр Милованов открыл альбом с фотографиями: верхушки деревьев, торчащие из воды; городские улицы, по которым плывут лодки... Догадаться было нетрудно: «поплав и суша» — извечные враги земледельцев — наводнение и засуха.

Например, только в 1955 году из-за весенних разливов пострадало 240 тысяч гектаров полей, было повреждено 765 домов и больше четырех тысяч других сооружений.

Каналы, построенные в прошлом, — длина их 15 тысяч километров — не могли полностью решить проблему защиты полей и сел от наводнений и засухи. Поэтому сразу после освобождения югославские гидротехники стали разрабатывать план единой гидротехнической системы. Этот проект начал осуществляться в 1957 году.

Гидросистема Дунай — Тиса — Дунай — сложный комплекс больших и малых каналов, дамб, шлюзов и других сооружений. Весной она отведет паводковые воды, которые самотеком пойдут в Дунай и Тису. Сеть мелких каналов вберет в себя излишние грунтовые воды, позволит осушить и освоить тысячи гектаров новых плодородных земель.

А летом, в период засухи, воды Дуная и Тисы, поднятые с помощью насосных станций, потекут по тем же каналам вспять, неся жизнь жаждущим влаги растениям. Сначала будет орошено более 360 тысяч гектаров полей, потом еще 160 тысяч.

Мы переходим от одной карты к другой, от макета к макету. Вот схема судоходных путей. С постройкой основных магистралей системы судоходные пути Воеводины увеличатся более чем на 500 километров. По ним смогут проходить крупные суда.

— Сейчас проделана половина работ. Когда будет сооружена вся система (к 1966 году), то вместо одной Воеводины станет две, — закончил свой рассказ Дмитр Милованов.

Я не сразу понял смысл его слов.

— Нет, Воеводину мы оставим на прежнем месте, — улыбаясь, пояснил директор. — Только станет она еще более плодородной. Те же земли будут давать людям в два раза больше хлеба и масла, мяса и молока!

Перелистываем страницы альбома, и перед нами разворачиваются картины интересной по техническому замыслу и огромной по масштабам стройки.

— Узнаете? — спрашивает Милованов, показывая на экскаваторы, выбирающие грунт из русла канала. — Это ваши, советские машины. Обязательно напишите, что советские специалисты, которые были здесь, на строительстве, хорошо помогли нам.

Прощаясь с директором проектного бюро, я думал о том, что дружба, рожденная в совместной борьбе с фашизмом, растет и крепнет сегодня на этих мирных полях между Тисой и Дунаем, где люди дают решительный бой стихийным силам природы.

Ю. Попков

Раймонд Фьяссон. Навстречу неведомому

Перед глазами все плыло, я не мог даже взглянуть на Педрито, который едва тащился и вот-вот мог упасть. Голод настойчиво напоминал о себе. Оттолкнув индейца, я показал Педрито на свиней, нежившихся в тени у изгороди. Все остальное произошло мгновенно. Не успев опомниться от сладкого сна, хрюшка оказалась на вертеле!

Только тогда мы заметили белого — это был владелец хижины. По тому, как он нащупывал дорогу, было ясно, что он почти слеп. Он тут же сказал нам, что утром их очень напугал столб дыма на севере. Неужели опять «дикие индейцы»? Они приготовили пирогу, чтобы, вверившись Мете, спастись от нападения из льяносов. Мы поспешили их успокоить: это был дым нашего костра.

Ранчеро оказался радушным хозяином. Он занимался здесь сыроварением — делал известные в льяносах многослойные «ручные сыры», которые долго и тщательно мнут, раскатывают руками. Ранчеро принес нам целый такой сыр и с удовольствием согласился разделить с нами жаркое из его собственного поросенка. Он даже извлек со дна железной банки немного риса. Это было настоящее пиршество.

Мы пробыли на ранчо целых три дня. Обменяли нашего быка на пирогу. Наш четвероногий спутник уже освоился с влажными пастбищами на берегу Меты и познакомился со своими собратьями. Рана, нанесенная моим охотничьим ножом, затягивалась. Окрепнув, он утратил былую кротость и нетерпеливо отбросил мою руку, когда я погладил его широкие скулы. Мы с Педрито были ему уже не нужны. Позднее я узнал, что на следующий год бык один проделал весь обратный путь и вернулся на свое ранчо. Меня до сих пор преследует образ одинокого животного, бредущего по земле свирепых охотников куиба. Как, по каким приметам этот домашний бык отыскал дорогу назад?

На пироге по Мете

Педрито первым спрыгнул в пирогу — обыкновенный выдолбленный древесный ствол, который сразу же угрожающе накренился.

Уложив наши пожитки посередине, он сел ближе к носу и взял весло. Я устроился на корме с широкой деревянной лопатой: она служит рулем, когда нужно удерживать пирогу на стрежне. Прокричав нашим хозяевам прощальный привет, мы отчалили.

Три взмаха весла — и наше суденышко бесшумно заскользило навстречу солнцу. От одного берега до другого было около полукилометра. Русло засоряли стволы деревьев, снесенные во время дождей, и приходилось смотреть в оба.

И тут задул ветер. Как мы могли о нем забыть? Ведь мы с Педрито были уже достаточно опытными льянеро и знали, что во время сухого сезона около девяти часов утра поднимается северо-восточный ветер и дует до самого вечера с удивительной неизменностью. Пирога гудела, перелетая с волны на волну, — наше суденышко не было приспособлено для борьбы со встречным ветром.

Пирога почти совсем перестала двигаться вперед. За четверть часа, измучившись до предела, прошли каких-то двадцать метров!

Мы представляли себе это плавание вниз по течению совсем иначе: дней десять спокойного скольжения по реке, долгие тихие ночевки и благополучное прибытие в Пуэрто-Паэс. Там, как мы знали, раз в неделю приземляется почтовый самолет. Он доставит нас в Сан-Фернандо, откуда Педрито легко вернется в свой далекий Мантекаль, а я — в Каракас. Теперь наши надежды на быстрое возвращение из льяносов были явно под угрозой. При такой скорости хода нам предстояло пробыть на Мете до следующего сезона дождей.

О том, чтобы идти вдоль реки пешком, не могло быть и речи: через прибрежные заросли нам не пробраться, к тому же у нас не было вьючного быка. Оставалось единственное — плыть по реке ночью, когда ветер стихал.

В тот вечер луна поднялась часов в одиннадцать. Все было погружено в пирогу заранее, мы быстро сели на свои места и устремились в ночь.

Ночное плавание, несмотря на все его опасности, сразу же пришлось мне по душе. В темноте казалось, что мы двигаемся очень быстро: силуэт берега так и бежал назад.

Растянувшись на корме и удерживая тяжелую и длинную лопату посередине борозды, оставляемой пирогой, я не отрывал глаз от воды. Луна висела над рекой, как фонарь.

Править по-настоящему я и не пытался: пирога сама устремлялась туда, где течение было быстрее. Иногда она взлетала на вершину водяного холма, но тут же соскальзывала в углубление водоворота, который затягивал ее, кружил и потом выбрасывал дальше, как жалкую соломинку. Педрито стоял на коленях на носу и вглядывался в темноту. Я все время слышал его голос, повторявший один и тот же монотонный припев:

— Правее! Левее! Правее! Левее!..

Подчиняясь ему, я слегка шевелил веслом.

Злой дух, преследовавший нас, видимо, решил, что наше плавание проходит слишком спокойно. Он собрал со всех сторон ночные испарения, и вскоре тяжелое, густое облако заслонило от нас луну. Так продолжалось все десять ночей нашего плавания: едва луна показывалась над кронами деревьев и освещала реку, неизвестно откуда появлялось облако. Весь небосвод был чистым и ясным, и только между нами и луной висело это единственное облако.

Нам пришлось смириться и продолжать плавание в почти полной темноте, приблизительно определяя направление по неясным очертаниям берега. Мы старались держаться середины реки, зная по опыту, что здесь препятствий встречается меньше.

Дно пироги часто со скрежетом цеплялось за каменные отмели или толстые корни опрокинутых деревьев. Пирога кренилась, и мы с трудом переводили дыхание, когда она вновь обретала шаткое равновесие.

Однажды ночью наше внимание привлекло непонятное журчание. Оно раздавалось ниже по течению. Педрито почти лежал на носу, чтобы вовремя предупредить меня об опасности. Звук приближался. Вот он совсем рядом, сбоку. Огромный кайман, повернувшись головой навстречу течению, широко разевал пасть; поток воды чистил ему зубы и щекотал глотку, да какую! Я мог бы засунуть в нее рулевое весло! Казалось, кайман стремительно плывет против течения; на самом же деле он только держался на месте, а нас неудержимо несло вниз по реке.

На шестую ночь плавания пирога с разгона врезалась в какие-то заросли; ветви яростно хлестнули по лицу, и мы остановились.

Сколько ни кружили мы, держась берега, так и не смогли найти протоку, что привела нас в это закрытое озеро. Берегов, как таковых, здесь не оказалось.

Педрито погрузил весло в воду; она закрыла половину лопасти.

— Мы на мели, доктор!

— Я пойду посмотрю, что там, — сказал я, вылезая из пироги. — Река должна быть недалеко. Может быть, нам удастся протащить пирогу через заросли, если они не очень густые.

— Хорошо бы так, доктор, — отозвался он. — Только эти реки очень уж опасны, даже когда кажется, что знаешь их, как свои пять пальцев. Не зря говорят: в море и моряки тонут. Пойду ка и я с вами.

Луч электрического фонарика запрыгал по кустам, обежал стену зарослей, сжимавших нас со всех сторон, и уткнулся в темную воду возле пироги. Когда он погас, мрак показался нам еще непрогляднее.

В конце концов мы убедились, что нам не выбраться отсюда, пока не рассветет или луна не соблаговолит выглянуть из-за туч. Мы повернули назад, но, увы, ни пироги, ни даже маленького озерца, где она осталась, мы не нашли. Решили ждать: в темноте можно было споткнуться о каймана или разбудить анаконду, висящую на ветвях, может быть прямо над нашими головами. Такие затопленные подлески — идеальное место для водяных удавов.

Простоять несколько часов в теплой воде, когда воздух удушливо жарок, не так уж страшно. Нам оставалось ожидать только нападения комаров. Комариный концерт начался без промедления. Одинокий писк скоро перешел в звон, гул, многоголосую симфонию, раздававшуюся отовсюду: из кустов, с вершин деревьев, от воды.

Я вздумал опереться спиной о ствол дерева, но скоро почувствовал укусы еще более жгучие, чем уколы комаров. Оказалось, дерево кишит муравьями, укрывшимися здесь от наводнения; они ни с кем не желали делить свое убежище. Я отшатнулся от ствола, но было поздно: муравьи облепили меня, забрались под рубашку и кусали немилосердно куда попало.

Время тянулось медленно. Лес безмолвствовал; вода между деревьями струилась совершенно бесшумно; не раздавалось ни единого голоса, ни шума крыльев ночной птицы.

Тяжелые тучи вереницей скользили по небу, на востоке то и дело вспыхивали зарницы, но гроза так и не разразилась.

По мере того как светало, перед нами представал пейзаж, совсем не похожий на тот, что мерещился в темноте. Таинственный огромный лес с цепью озер, с зарослями и черными тоннелями — при свете солнца все это исчезло. Осталось только болото, образовавшееся при слиянии Меты с левым притоком. Боковая струя увлекла нас в теплую заводь с несколькими чахлыми деревьями. Наша пирога оказалась всего в нескольких метрах от нас.

К счастью, тот самый дух, который все время расставлял нам ловушки и преграды, в то утро оказался, видимо, в хорошем настроении. Едва мы выбрались на нашу водную дорогу, как за поворотом реки перед нами возникло какое-то розовое, волшебное виденье. Весь правый берег был покрыт словно живыми цветами. Те, кто видел, как стаи фламинго взлетают в утреннее небо, поймут мое сравнение. Но это была не стая розовых фламинго или красных ибисов, а стоянка индейцев аморуа.

Племя только-только пробуждалось. Мужчины, женщины и дети были совершенно нагими и все с ног до головы разрисованы красноватым соком «оното» — хозяйки ранчо кладут плоды этого растения в суп, чтобы придать ему оранжевый цвет. Индейцы аморуа напоминали стаю розовых бабочек, опустившихся на золотой прибрежный песок, и темная зелень леса служила для них удивительным фоном.

Появление пироги вызвало всеобщую панику. Женщины и дети бросились под защиту зарослей; лишь несколько мужчин остались на берегу. Мы причалили с приветственными дружескими жестами. Казалось, индейцы их поняли и успокоились. Вскоре мы уже делились своими сокровищами: индейцы дали нам черепашьих яиц и мяса, а мы им — жевательного табаку.

И тут я увидел боевую палицу из твердого полированного дерева. Но согласится ли воин расстаться со своим оружием? Я показал Педрито на палицу и попросил его достать из остатков нашей поклажи мачете. Владелец палицы вышел из леса, и обмен состоялся без особых затруднений.

Но при виде мачете индейцы вдруг заволновались: видно, им всем захотелось иметь такие ножи. Крики вокруг нас становились все громче. И вот вся толпа ринулась к нашей пироге.

Я сделал знак Педрито; теснимый со всех сторон индейцами, он отступил к реке. Выкрикивая по-испански слова прощанья — глупее ничего нельзя было придумать, — мы бегом добрались до пироги и оттолкнулись от берега. Пока Педрито орудовал веслом, я продолжал махать рукой и широко улыбаться: мне почему-то казалось, что улыбка должна успокоить преследователей. Они не могли догнать нас: у индейцев аморуа нет пирог. Для переправы через реки, которые попадаются им на пути, они, как и куиба, сооружают легкие плоты из пальмовых ветвей.

Но с этого дня мы останавливались отдыхать только на левом берегу. Здесь мы были в относительной безопасности и могли спать спокойно. Ветер пел в ветвях прибрежных деревьев, укачивая нас, и до самого вечера ерошил реку, которая в ответ злобно скалилась, показывая белые клыки.

В ранние утренние часы, пока не поднимался ветер и еще можно было плыть, мы иногда охотились на дичь у водопоев. Однажды нам подвернулся даже тапир — его называют здесь «данта». Мясо у него превкусное, а кроме того, из него можно вытопить 70—80 килограммов превосходного жира.

В другой раз мы увидели ягуара, который пил из реки. Он скрылся прежде, чем я успел прицелиться.

В прибрежном подлеске не смолкали птичьи голоса. Пестрые попугаи ара то и дело перелетали через реку, издавая крики, похожие на ужасный кашель; дикие индюки свистом призывали индеек. Этих индеек я настрелял немало, и мы их ели, хотя поначалу это блюдо вызывало у меня страх. Дело в том, что индейки питаются ягодами кустарника «гуача-мака». Все растение — ягоды, листья, ветки, кора и корни — необычайно токсично; яд действует молниеносно, парализуя мышцы; уже через несколько мгновений останавливается сердце. Однако, если верить льянеро, опасность грозит лишь собакам, которые разгрызают кости индеек, само же мясо их не ядовито.

Но вот, наконец, настало утро, когда мы услышали вдалеке собачий лай — верный признак близости человеческого жилья. Вскоре жалкая и грязная деревушка Пуэрто-Паэс, состоящая из десятка глинобитных домов под железными крышами, появилась перед нами на плоском берегу при слиянии двух могучих рек — Ориноко и Меты.

Полицейские устремились к нам со всех ног, перерыли нашу поклажу и преследовали нас по пятам до дома, где мы укрылись. Еще бы — добрые христиане не появляются с той стороны, откуда приплыли мы! У меня был документ, подписанный министром внутренних дел Венесуэлы, но они не умели читать. Наконец пришел сержант, и все уладилось за бутылкой «Санта-Терезы».

Вместо эпилога

И вот нас взял почтовый самолет: через сорок минут он должен приземлиться в Сан-Фернандо. Летчик не считал нужным набирать высоту и шел на бреющем полете над плоскими льяносами и приречными лесами. Восходящие потоки горячего воздуха болтали самолет, как на волнах. Для Педрито это было воздушное крещение, и он не мог насладиться волшебным зрелищем бескрайной безлесной равнины, через которую мы с ним брели столько дней и которую пересекли сейчас за считанные минуты.

На высоте пятидесяти метров над этой несчастной землей мы были в цивилизованном веке консервированной говядины, кока-колы и туалетной бумаги. Но достаточно было пустяка — слишком сильного порыва ветра или перебоя в одном из рычащих моторов, — чтобы мы рухнули вниз, во тьму времен, где единственным оружием человека в борьбе с враждебными силами природы до сих пор остаются лишь стрелы с костяными наконечниками да огонь.

И вот, пока алюминиевая птица одним прыжком переносила нас через болота между Синаруко и Капанапаро, я невольно задумался о трагической участи этой страны, неспособной обрести равновесие и гармонию.

Снежные вершины Анд с пиком Боливара возвышаются на пять тысяч метров над плоскими льяносами. Сухой сезон превращает степи в бесплодную пустыню, выжженную солнцем и пожарами, где мечутся обезумевшие от жажды истощенные стада. А несколько месяцев спустя — это бескрайные болота, океаны туч, забытая богом земля изобилия, где тучные земноводные быки лениво ощипывают сочные побеги, стоя по шею в воде. Треугольные стаи уток со свистом проносятся тогда над пирогами, под днищем которых на глубине двух-трех метров белеют кости животных, погибших от жажды всего несколько недель назад.

Гигантские леса, благодатная почва степей — все это могло бы превратить Венесуэлу в землю изобилия, способную уберечь людей от нищеты. Увы, сколько рек здесь исчезло, сколько ручьев высыхает ежегодно из-за варварского уничтожения лесов! В Андах, где леса необходимо сохранить, крестьяне распахивают склоны; в льяносах — сводят рощи и разбивают на их месте плантации; везде и всюду леса вырубают и выжигают.

Где теперь воспетая поэтами река Гуайра, по которой некогда парусники поднимались от моря до самой столицы? С удивлением путешественник увидит вместо нее гнусный зловонный овраг с жалкими фанерными лачугами бедняков по берегам. Лишь иногда, после ливней, в нем вздувается яростный мутный поток, унося зазевавшихся детей.

Где теперь источники, снабжавшие Каракас питьевой водой? Главный приток Гуайры — Туй исчез бесследно. Озеро Валенсия за одно столетие резко обмелело, потому что леса вокруг него были сведены почти целиком; удалось сохранить единственный участок — парк Ранчо Гранде, да и то лишь благодаря самоотверженным усилиям профессора швейцарца Питтье. Река Тачира за последние пятнадцать лет потеряла 85 процентов своего дебита; по реке Токуйо два года назад протекало в секунду десять тысяч литров воды, а сегодня — в пять раз меньше.

Уильям Вогт, автор известной книги «Голод земли», утверждает, что Венесуэла пострадала от эрозии больше любой другой страны в мире. Треть пригодной для обработки почвы унесена в океан, вторую треть могут спасти лишь крайние меры, над последней третью тоже нависает смертельная угроза. По невежеству, неопытности или из корысти Венесуэла расточает свою землю-кормилицу, и, если ничего не предпринять, завтра этот процесс пойдет быстрее, чем сегодня: ветер и вода унесут то, что пощадили огонь, плуг и топор.

К животным здесь относятся не лучше, чем к почве. Да и как может быть иначе в стране, где даже человек, если он индеец, не имеет права на свободу и жизнь?

На ферме дель Фрио каждый пеон должен в сухой сезон убивать ежедневно семь крупных водосвинок, вяленое мясо которых пользуется хорошим спросом. И вот эти великолепные и совершенно безвредные грызуны, еще недавно населявшие все лагуны Апуре, теперь исчезают на глазах: ведь каждый год их убивают не менее пятидесяти тысяч! Еще безжалостней преследуют и уничтожают чудесных белохвостых оленей, некогда столь же многочисленных, как и быки, рядом с которыми они паслись. А что касается венесуэльских хохлатых цапель, то они уцелели только благодаря тому, что вовремя прошла мода на эгретки. И черепах в Ориноко стало так мало, что охоту на них сегодня вынуждены резко ограничивать.

Когда на земле благословенной Венесуэлы появились первые европейцы, они не нашли здесь столь желанных золотых городов, зато увидели перед собой настоящий земной рай, где пышные заросли склонялись над спокойными ручьями. Их встретили мирные индейцы, чья культура хоть и не походила на культуру завоевателей, но во многих отношениях не уступала ей.

Нет больше кротких индейцев, улыбками встречающих путешественников: они истреблены или загнаны в непроходимые дебри, где быстро вымирают.

Все эти мысли возникли у меня еще при первом знакомстве с Венесуэлой. Теперь, когда позади остались просторы льяносов и мимолетные, но незабываемые встречи с их исконными обитателями, я начал понимать, что силами нескольких энтузиастов нельзя разрешить неотложные и огромные задачи, грозно стоящие перед этой страной.

Ну, а как же «деррангадера» — тот ужасный паралич лошадей, из-за которого я и был призван в льяносы Венесуэлы? Скажу коротко: мне удалось сделать мало, очень мало. Я так и не нашел истинных хозяев трипаносомы, вызывающей это заболевание. Переносчиками же его могут быть и слепни и комары, но главным образом и прежде всего — мухи. Поэтому основной мерой борьбы с последствиями падежа скота является немедленное уничтожение лошадиных трупов. Если невозможно их захоронить, их надо сжигать. Но хотя в Венесуэле нефть повсюду и стоит она гроши, я не уверен, что даже эта простейшая рекомендация будет проведена в жизнь.

Ведь даже наши лаборатории, целый ряд исследовательских пунктов, которые вели напряженную и плодотворную работу, — все это было закрыто и уничтожено как раз тогда, когда перед нами уже брезжил свет важного открытия. Очередное правительство толстопузых полковников, как всегда, начало с отмены и уничтожения всего, что было сделано их предшественниками. Мне пришлось уложить чемоданы. Тайна «деррангадеры» так и осталась нераскрытой.

Перевод Ф. Мендельсона Рисунки А. Тарана

Пер Вестберт. "Африка, вернись..."

Отрывки из книги «В черном списке»

Блюстители законов

— Ты видел две машины «Скорой помощи»? — спросил меня мой спутник, когда мы проходили по одной из улиц Иоганнесбурга. — Они едут не в больницу, а к Маршалл Скверу (Улица, на которой находится иоганнесбургское полицейское управление.). Полицейские автомобили привлекают слишком много внимания, поэтому иногда пользуются машинами «Скорой помощи». Африканцы часто осознают случившееся только после того, как оказываются запертыми в кузове. Поди на Маршалл Сквер и посмотри, как они беспрерывно подъезжают. Полиция в Южной Африке — переодетая армия. Три четверти населения живет под пятой оккупации этой армии. Африканцы считают блюстителей порядка своими врагами. Они знают, что жить, даже соблюдая все законы, — это еще не значит быть защищенными от предрассветных облав, диких побоев и непомерных штрафов.

В первый день нашего пребывания в Южной Африке газеты писали о том, как полицейские привязали африканца за ноги к двум машинам и затем разъехались в разные стороны. А на следующий день в тех же газетах мы прочли еще о двух африканцах — мужчине и женщине, заключенных в тюрьму: мужчина умер от жестоких побоев, женщина сошла с ума от пыток. Эти дела были переданы в суд. Но суд отказался открыто высказать свое мнение и сделал все, чтобы случаи были забыты.

Полицейский сыскной службы Гарнет Паркин заявил, что избиение задержанных полицией — обычное явление. Он, например, сам арестовал нескольких африканцев в Спрингсе, надел кандалы на запястья и щиколотки и усадил на полу в гараже у полицейского участка. Он воткнул между их коленями и голеностопными суставами палку и, когда они при допросе не отвечали, переворачивал их и бил по спине. Ему помогали десять полицейских. Двери гаража были открыты, и любой желающий мог наблюдать за происходящим. «Служащие в полицейском участке охотно отрываются от любых занятий, лишь бы понаблюдать, как бьют задержанных», — закончил свой рассказ Паркин.

Однажды африканские женщины Претории устроили митинг в знак протеста против введенного для них паспортного режима. Разрешение на созыв митинга у них было, и все, казалось, шло законным путем. Но в разгар выступлений в зал ворвались полицейские, вооруженные дубинками. Они загородили все двери и напали на женщин. Некоторым удалось бежать через окна, но закон дубинки восторжествовал. На спинах многих участниц митинга сидели дети, полиция опускала свои дубинки прямо на них. Некоторые дети на всю жизнь остались калеками. Министр юстиции Чарльз Сварт (ныне президент Южно-Африканской Республики) так объяснил этот случай:

— Женщины взяли взаймы чужих детей и посадили их себе на спины, чтобы вызвать сострадание. Подобное мы не можем принимать во внимание. Это провокация против полиции.

Одна из центральных газет Иоганнесбурге обвинила офицера полиции в том, что он отдал приказ стрелять по десятилетнему африканскому мальчику, участнику демонстрации в Зеерусте. Но в христианско-националистическом государстве никто не обратил на это внимания.

Белые и африканские защитники, с которыми мне довелось говорить, рассказывали о том, что пытки — обычное явление в задних комнатах полицейских участков. А через эти участки так или иначе пропускаются все жители африканцы: за нарушение паспортного режима или недозволенное... пивоварение. Людей избивают за то, что они-де «нахальные кафры», любопытны и невежливы. Телесные наказания, применяемые по отношению к ним, куда ужаснее любых предусмотренных законом наказаний для самых страшных белых преступников.

Многие обвиняемые утверждают, что полиция, желая во что бы то ни стало «выжать признание», пользуется так называемой «третьей степенью» допроса, применяя жестокие, сильно воздействующие на психику обвиняемого методы. Но на суде трудно что-нибудь доказать: если обвиняемый выступает против полицейского, члены суда воспринимают его слова крайне скептически и не дают ему возможности отказаться от «признания». Если суд оказывается перед явными признаками жестокого обращения, он заявляет, что этот достойный сожаления ошибочный шаг был сделан другим полицейским участком. В отдельных случаях виновных наказывают. Так, два полицейских были осуждены: один на восемь, другой на пять лет тюремного заключения за грубое избиение одного африканца, которого они затем убили и спрятали. Министр юстиции сократил им срок пребывания в тюрьме до восемнадцати месяцев.

Но чаще всего, если даже газеты сообщают о происшедшем, виновные полицейские ходят на свободе. За последние годы, рассказывает адвокат Харри Блуум, вскрылось много случаев в Иоганнесбурге и Лихтенбурге, когда руки обвиняемых включали в электрическую сеть, когда заключенных обматывали электрическим проводом под напряжением или надевали на них электрокапюшон и пропускали электричество через их головы, В 1957 году с нескольких полицейских, обвиняемых в том, что они пытали одного африканца электрическим током, избивали его и держали его голову над раскаленной плитой, чтобы добиться «признания», было снято обвинение из-за «недостатка юридических улик». Любой полицейский может защититься массой предписаний о мерах, «необходимых при данной ситуации».

Один человек из Орландо заявил о пропаже из его дома во время полицейской облавы 89 фунтов. Имя этого человека зарегистрировали. Неделю спустя под каким-то предлогом его попросили зайти в участок и там арестовали за незаконное хранение пистолета. Обвинение было чистейшей выдумкой: никаких расследований не производилось, никаких доказательств не требовалось. Это была просто «маленькая» месть.

До последнего времени каждый полицейский имел номер на своем мундире. Человек, пострадавший от бесчинства полицейского или оказавшийся свидетелем жестокого обращения, имел право записать его номер и затем подать жалобу. Но жалобы стали настолько обычным явлением, что министр юстиции приказал снять номера с мундиров. Сварт признал, что причина этому — желание помешать «нытикам» протестовать против антизаконных действий. И сейчас еще можно потребовать у полицейского, чтобы он назвал свое имя и номер. Однако во многих случаях люди, поступавшие так, привлекались к судебной ответственности за то, что мешали полиции выполнять ее обязанности.

В Иоганнесбурге создан специальный судебный орган, занимающийся четыре дня в неделю лишь преступлениями, совершенными полицейскими, — настолько ошеломляюще велико количество преступлений, выходящих за рамки «дисциплинарных взысканий». Обычно полицейских судят за бесчинства над арестованными и за преступления против «закона о безнравственности», запрещающего общение между мужчиной и женщиной разных рас. В восьмидесяти случаях из ста их облагают небольшим штрафом и принимают обратно на работу. Суды прощают им: ведь они «очень прилежны в своем добром желании защищать покой общественности».

Полицейские рекруты в основном буры, деревенские парни без всякого образования; они приходят в большой город, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу. Система воспитания делает их жестокими. Этим парням внушают, что таким образом они присоединяются к крестовому походу и становятся борцами Зигфридской линии (Немецкие фашисты, исказив образ героя древнего германского народного эпоса Зигфрида, сделали его символом своей расистской человеконенавистнической идеологии. Линией Зигфрида в фашистской Германии называлась полоса укреплений, ограждающая «арийские» земли от «неарийских» государств. Расисты ЮАР взяли на вооружение идеологию немецких фашистов.)в конфликте рас.

Я помню, как один белый журналист сказал мне:

— Позвони в полицию и сообщи об убийстве какого-нибудь африканца — тебе придется прождать их несколько часов. Но скажи им, что ты задержал кафра без паспорта, и через несколько минут сюда примчит грузовик, переполненный полицейскими.

В одной из африканских газет мы прочли о ньясалендце, задержанном на улице в Иоганнесбурге за то, что он не имел при себе паспорта. Его арестовали и отправили на штрафные работы. От побоев кнутом и кулаком, от мучительных раздумий о потерянной работе, о судьбе семьи, которая ничего о нем не знала, он сошел с ума.

Да, только находясь здесь и наблюдая вечерами, как в каком-нибудь предместье тянется шеренга африканцев, закованных в кандалы, или как два полицейских волокут плачущую девушку, только тогда поймешь, какое глубокое презрение царит здесь к человеку...

Школа в подполье

В одной из иоганнесбургских локаций стоит старая заброшенная церковь с выбитыми стеклами. На несколько послеобеденных часов она оживает, когда ее заполняют африканские ребятишки в лохмотьях. Они приходят сюда тайком. Взявшись за руки, они монотонно тянут песенку, совершенно современную песенку, хотя она и звучит как старинное заклинание:

Бойся воды,

Бойся улицы,

Бойся поезда,

Бойся полиции,

Бойся белых.

Затем они рядами усаживаются на деревянном полу. Молоденькая женщина в красном платочке садится напротив них на корточки и старается их утихомирить. Постепенно налаживается игра в азбуку, и ребятишки тянут названия английских букв.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Д-а-в-и-д М-а-т-л-а-л-а.

— А твоего папу?

Малыш с трудом по буквам произносит по-английски имя своего отца Иеремии Матлала. Этот же самый вопрос задается каждому из ребят. Всем им от семи до девяти лет, и здесь их детский клуб.

Тревор Хаддлестон вместе с Миртль Берман основали организацию «Движение за образование африканцев» (АЕМ). Это чисто просветительская организация, ее основной девиз: «Все люди — братья», ее практическая задача — обучение детей английскому языку. Ею создан целый ряд детских клубов в африканских трущобах. Многие родители отказываются отдавать своих детей в государственные школы для банту (В государственных школах для банту  детей обучают лишь тому, что должны знать, по мнению белых расистов, обученные рабы. Всякие попытки ознакомить ребят с современной мировой культурой пресекаются якобы с целью сохранить их национальную самобытность. В частности, власти препятствуют изучению английского языка.). Потеряв всякую надежду на счастливое будущее своих детей, они охотнее позволяют им проводить время на улице, хотя и знают, что этим самым они обрекают детей на беспросветное будущее. Конечно, такой выбор — все равно что нож в сердце. Вот почему детские клубы для родителей африканцев находка: они занимают ребятишек, предоставленных самим себе целые дни, и в то же время дают им элементарное образование.

Запрещая частные школы, государство разрешает детские развлекательные организации. Таким образом, детские клубы законны, но подлинная их деятельность — тайна. Между тем власти прекрасно о ней знают. Жители многих городов требовали разрешения на постройку школ, но из этого так ничего и не вышло. Тогда здесь были созданы детские клубы, однако вскоре местные школы банту восстали против этой опасной затеи.

— Главное — занять их чем-нибудь, — говорит молодая учительница африканка. — Их родители работают целыми днями. А мы здесь шьем, столярничаем и между делом говорим по-английски.

— А как вы достаете помещение?

— Поразному, — смеется она, уклоняясь от прямого ответа. — Конечно, церковь не очень-то подходит, мы даже не рискуем принести сюда скамейки, ведь полиции может показаться, что это похоже на школу.

— Ну, а дети-то понимают, почему они здесь?

— Не все. Младшие иногда удивляются, почему их папы не разрешают им ходить в школу для банту, где есть такой чудесный спортивный зал. А вот одиннадцатилетние и двенадцатилетние уже понимают все.

Мы выходим на площадку перед церковью; там устроились старшие члены этого клуба. Проходи мы просто мимо, нам и в голову не пришло бы, что они чем-то тут занимаются. Некоторые из них расставили консервные банки, как кегли, швыряют в них камнями и припевают:

Было пять вначале,

Две из них мы сбили,

Осталось только три!

Постепенно пение становится все монотоннее, а счет все усложняется. Девушка держит в руках мешочек с камушками. Ритмично притопывая ногой по земле, она придумывает песенку для десятилетних детей, самых младших на этой площадке:

У меня в мешке тринадцать камней,

Кому из вас мне дать их?

Ревекке можно дать четыре,

А Джимми я дам пять.

А тот, кто скажет, сколько осталось,

Получит остальные.

Высокий африканец учитель в очках руководит играми, Ему помогают двое толковых пятнадцатилетних парнишек. В их обязанность входит смотреть за тем, чтобы все были заняты делом. Учитель рассказывает детям о цветении подсолнуха, о тычинках, пестиках, об опылении. Один из мальчиков берет завянувший цветок и разнимает его на части. Затем то же самое проделывает девочка, повторяя объяснение учителя. Так они изучают каждое слово и каждый термин, соблюдая правильное английское произношение.

А вот несколько ребятишек за географической игрой «От Кейптауна до Каира». Передвигая фишки, они медленно пробираются через дебри знаний об Африке. Вот первый перешел границу Бечуаналенда.

— Бушмены, — говорит учитель, — пустыня Калахари.

— Нужны ли там людям паспорта? — спрашивает кто-то из детей.

— Нет, там паспортов не нужно. А вот и Родезия — матабеле и англичане, медь, водопад Виктория... — Он сообщает тысячу самых разных сведений.

— Ну, а здесь есть ли у людей паспорта?

Учитель колеблется.

— Да, там африканцы должны иметь паспорта. Поехали дальше! Ньясаленд, Конго... Ливингстон. Кто он такой? Первооткрыватель.

— Что же он собирался там открывать? Ведь мы уже жили там!

— Он был миссионером. Одним из проповедников христианства. А зачем нужно быть христианином? Чтобы любить ближнего своего.

— А разве белые любят своих ближних?

— Не все белые — христиане.

Все выше и выше по карте, через всю Африку, тянется извилистый путь вопросов и ответов. Африка — это целый мир. На север течет Нил. Фараоновы пирамиды... Все нанизывается на одну ниточку. А вот и море — внешняя граница; отсюда плывут корабли к другим материкам.

— А куда улетают птицы? Куда девается солнышко, когда становится темно?

Все взаимосвязано, мир белых и мир черных, и земля мала, хотя о ней можно рассказать так много. Учитель мог бы сказать: «За время, нужное для того, чтобы ответить на все ваши бесчисленные вопросы, можно долететь до Европы, Америки или Азии, а если бы я взялся объяснить вам, почему люди не равны друг перед другом, то, прежде чем я закончил бы объяснение, вы успели бы объехать вокруг земного шара. А если вы еще спросите меня, почему одни бедны, несмотря на то, что они работают больше, чем...»

Учитель глубоко вздохнул и рассмеялся. Сам он не имеет права на вопросы. Его обязанность — все знать. А вопросы, возникающие у него, в Южной Африке остаются без ответа.

...Две одиннадцатилетние девчушки сидят в сторонке на краю площадки, играя на песке в простенькую игру на сложение и вычитание, не требующую от них особого внимания. Их обязанность — следить, не идет ли полиция. С появлением полицейского пикета детское пение, как по мановению волшебной палочки, превращается в монотонную неразборчивую мелодию, а игры теряют всякое содержание.

Огрызок мела, записная книжка, циркуль или линейка — достаточные улики для того, чтобы клуб был объявлен честной школой. Но даже если и этих улик не обнаружено, то руководителей клуба всегда можно обвинить в том, что это «школа-летучка». Полиция неделями следит за каждым таким клубом. На лужайке, собрав вокруг себя ребятишек, четырнадцатилетний подросток поет с ними песенку. Из-за кустов появляется полиция, детей разгоняют дубинками, а мальчугана, обвинив в том, что он учитель, волокут в участок и учиняют ему допрос.

Как правило, клубный членский взнос равен всего двум кронам (Автор имеет в виду шведские денежные единицы.), и от учителя требуется подлинная преданность своему делу и немалое мужество, чтобы работать, получая в месяц максимум сорок крон. Тем более что уже двадцать пять таких учителей были привлечены за свою деятельность к суду и высланы в отдаленные деревни, где они вынуждены жить вдали от своих семей.

— Государство стремится не оставить нам ни одного шанса, — говорит мне африканец учитель. — Наших учеников, если они не посещают школы для банту, не допускают к сдаче экзаменов за восьмилетку. Не имея свидетельства об окончании школы, они не могут получить и работы. А поскольку окончившие школу для банту английским языком владеют слабо, то им тоже не приходится рассчитывать на сколько-нибудь приличную работу.

— Значит, вам не остается никакого выхода?

— Почему же? Ведь мы можем обучить детей английскому языку, а когда они уже научатся читать по-английски, их можно посылать и в школы для банту. Попробуй уследи за тем, на каком языке они читают романы или учебники в свободное от работы время?

— Ну, а на какие же средства вы живете?

— Я работаю на бензоколонке. По образованию учитель. Но я не согласен с новыми методами обучения.

— Наверное, трудно находить новых руководителей для детских клубов?

— Да, немало клубов позакрывалось. Рисковать никому неохота. У меня самого семья...

Белые члены организации движения из локации изгнаны. Для того чтобы вести вечерние занятия с подростками, они вынуждены приезжать сюда во второразрядных такси, спрятавшись под одеялами.

— Мы уже дошли до того, — сказал мне председатель АЕМ Мартин Джеррет Кер, — что используем все средства, вплоть до подделки паспортов и печатей, лишь бы иметь возможность вести работу в локациях.

...Обе девочки на краю площадки продолжают свою игру, но их внимание не ослабевает ни на секунду. Да и остальные все время напряжены, они уже по-взрослому понимают, что нельзя ничего упускать. Труднее всех приходится, пожалуй, самому учителю: он преподавал в обычной школе, и ему так хочется вести урок открыто и нормально, а не исподтишка и эзоповскими методами.

Наиболее прогрессивная форма обучения — это познавательная игра. На одни книги полагаться нельзя, все зависит от умения наблюдать, слушать и запоминать. Техника же преподавания приспособлена здесь к южноафриканскому быту: камешки можно быстра смешать в одну кучку, чертеж на песке — быстро стереть. И не останется никаких вещественных улик тех знаний, которые копятся в твоем мозгу. Так исподволь идет подготовка к тайной деятельности.

Эта детская игра, целеустремленно направленная на получение права жить по-человечески, и осталась самым сильным впечатлением, вынесенным нами из Южной Африки, Нет более убедительного доказательства того, что те, кто в этой стране занимается изготовлением смирительных рубах, сами же в них и попадут.

Малыши, занимавшиеся в церкви, выходят на площадку, осторожно озираясь по сторонам. Переходя ее, они оставляют на песке следы, образующие причудливый рисунок пальмы и носорога, неизвестных для этих мест. Прощаясь, они строят лукавую рожицу и поднимают вверх большой палец — приветственный жест Национального конгресса, символ борьбы за свободу.

Внешне бесплановый урок продолжается. И, возможно, для того, чтобы приобщить к игре и нас, учитель задает вопрос:

— Что такое свобода?

После некоторого молчания тринадцатилетний мальчуган отвечает:

— Это когда не нужно нарушать законы.

— Как мы можем связаться с другими людьми?

— А почему бы людям различных рас не посылать друг другу свои адреса и фотографии? — предлагает один из мальчиков.

— Уедут ли когда-нибудь от нас, наконец, европейцы?

Безмолвный ответ: тогда, когда свершится то, что должно свершиться.

— Нет, — громко и очень серьезно отвечает девочка, — здесь ведь так красиво, они ни за что отсюда не уйдут.

Песчаная площадка, заброшенная церковь с выбитыми стеклами, мусорная свалка. Африканские ребятишки в лохмотьях. Народный гимн «Африка мае-бае» — «Африка, вернись к нам!».

Рисунки С. Прусова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №04 за 1963 год

Ленин с нами

Космос — Время — Человек

От Большого Сырта до Циклопии

Идем через джунгли

Молодость Кубы

Ночь в карьере

Память енисейских берегов

Продолжение подвига

Глубокие корни

Биологический кордон

167 дней в каменном веке

Антуан де Сент-Экзюпери. Летчик

Дунай-Тиса-Дунай

Раймонд Фьяссон. Навстречу неведомому

Пер Вестберт. "Африка, вернись..."