Барбара Картленд

Неожиданное наследство

Глава 1

– Мистер Питман на месте?

Девица с неохотой оторвалась от детективного романа и подняла голову.

– Кажется, он занят. Как вас представить?

– Кристина Кристл. Я очень надеюсь, что он сможет мне что-нибудь предложить.

– Чем вы занимаетесь?

– О, исполняю роли молодых девушек… обычно.

Девица медленно встала, прошла через комнату к кабинету, постучала и вошла внутрь. Дверь она оставила открытой.

Поддавшись безотчетному порыву, Кристина быстрым шагом приблизилась к кабинету. Теперь ей было хорошо слышно, о чем там говорили.

– Ну, что тебе надо на этот раз?

Кристина узнала голос Джозефа Питмана. Она уже виделась с ним. Коренастый, с грубой внешностью, он издевался над актерами и актрисами, которые вынуждены были пресмыкаться перед ним и умолять, чтобы он замолвил за них словечко перед режиссерами.

– Пришла Кристина Кристл – говорит, что исполняет роли молодых героинь.

– Каких-каких героинь? Господи, хоть кто-нибудь когда-нибудь скажет этим бабам правду? Передай Кристине Кристл от меня привет и скажи, что английская публика еще не ослепла, не оглохла и не онемела. И вели ей убираться прочь. У меня для нее ничего нет и вряд ли когда-нибудь появится… и закрой за собой дверь, черт побери!

Кристина отпрянула от двери. Когда девица вернулась в приемную, она уже стояла у грязного окна, в которое стучал дождь, и смотрела на улицу.

– Сожалею, сегодня для вас ничего, – сказала девица.

Кристина попыталась выдавить из себя улыбку.

– Большое спасибо. Я проходила мимо и решила зайти, так, на всякий случай.

– Может, оставите свой адрес?

У Кристины от нервного напряжения дрожали руки, однако она изо всех сил старалась хотя бы внешне оставаться спокойной.

– Нет, спасибо, – ответила она и побрела к выходу.

Она быстро спустилась вниз по не застланной ковром лестнице, выбежала на улицу и пошла вперед, не разбирая дороги. Ее щеки пылали, сердце бешено стучало.

«Ну что я так переживаю? – уговаривала себя Кристина. – Ведь ничего страшного не случилось. Есть же другие агенты, причем более учтивые!»

Однако уговоры не помогли, сердцебиение только усилилось, и она вдруг начала задыхаться.

«Наверное, все дело в том, что я недоедаю, – подумала она, остановившись и устремив невидящий взгляд на витрину магазина. – Это уже второй приступ за сегодняшний день».

При воспоминании об утренних событиях Кристину опять охватил ужас. У нее в ушах все еще звучал голос домовладелицы, громкий и пронзительный, эхом отдававшийся от стен комнаты и разносившийся по лестничной клетке. Остальные жильцы наверняка все слышали. Вряд ли это их удивило или расстроило – они давно привыкли к подобным вещам.

«Кто я, по-твоему? Филантропическое общество, благотворительная организация? А? Я не желаю бесконечно держать в своем доме жильцов, которые не могут платить. Ты, мисс, ловко обвела меня вокруг пальца, а я была дурой, что пустила тебя сюда».

«Обещаю вам, на следующей неделе у меня будут деньги. Поверьте, миссис Хобсон. Даю вам честное слово».

«Честное слово?! Если бы я верила сладким речам всех актрисулек, я бы уже давно была в работном доме, вот где! Если поступать по справедливости, тебя бы давно стоило отправить туда! Или в тюрьму – за то, что отбираешь хлеб у честно работающих женщин. Как, по-твоему, я должна платить аренду и налоги? На что мне содержать свой дом? На твои обещания? Убирайся отсюда… и побыстрее».

В тот момент Кристине показалось, что слова домохозяйки обрели физический вес, навалились на нее и придавили своей яростью. Она стояла перед разгневанной теткой и в отчаянии спрашивала себя: «Ну почему я не могу дать ей отпор?» Впрочем, особого выбора у нее и не было. В ее сумочке лежало несколько шиллингов, а гардероб включал только самое необходимое. Единственное, что ей оставалось, это молча стоять и слушать. Сначала от стыда краска залила ее щеки и шею, а потом кровь отхлынула, и лицо стало болезненно-бледным. Ее всю трясло. «Я старею, – думала Кристина. – У меня больше нет сил выдерживать все это». Она помнила времена, когда такая ситуация была способна рассмешить ее, а подобные огорчения казались несущественными. Тогда она легко могла нагрубить хозяйке в ответ – и та получила бы по заслугам. Сейчас же она чувствовала себя слабой и, что хуже всего, напуганной. Как часто за последнюю неделю она с ужасом представляла сегодняшнюю сцену с миссис Хобсон! Она заранее знала, что скандала не избежать. Знала, несмотря на робкую, призрачную надежду на то, что придет спасение и страшный момент, когда ей велят уходить из дома восемьдесят два по Линдкот-роуд, удастся оттянуть. Нелепо, но ее совсем не радовала перспектива покинуть это здание и этот район. Грязные, влажные стены с отклеившимися обоями, жесткая металлическая кровать с серым залатанным бельем – все это плохо соответствовало представлениям о домашнем уюте. Однако последние три месяца именно это обиталище было для Кристины домом – местом, где можно найти уединение, где можно отдохнуть и выспаться, куда она возвращалась по ночам.

Иногда она говорила себе, что, вероятно, сошла с ума, если ускоряет шаг при приближении к Линдкот-роуд. Но она так часто чувствовала себя уставшей и подавленной, что грязное, непрезентабельное здание буквально манило ее к себе хотя бы тем, что было ей знакомо. Кристина въехала в эту квартиру после гастролей, организованных ENSA[1]. Гастроли были очень тяжелыми, а условия проживания в железнодорожных вагонах – ужасными, особенно в тех, которые шли на север. Временами Кристине казалось, что из-за постоянного недосыпания она не доживет до конца гастролей, поэтому дом №82 стал ассоциироваться для нее с отдыхом, миром и, что самое главное, уединением. А еще она надеялась, что получит роль в Лондоне. Какая актриса не мечтает сыграть на сцене в Вест-Энде? Контракт на целых полгода – каким бы это было счастьем! Целых полгода знать, где окажешься завтра, иметь возможность строить планы на ближайшую неделю и на следующую.

А потом постепенно Кристина стала понимать, каков ее статус. Она всегда была плохой актрисой. И никогда не обманывала себя на этот счет. Много лет назад ее выручала внешность. Глядя на газетные вырезки 1926 и 1927 годов, трудно было поверить, что на снимках та же женщина, что сейчас смотрит на нее из зеркала – с напряженным взглядом, тусклыми волосами и загнанным выражением на лице. Кристина знала: это выражение уже стало постоянным.

«Кристина Кристл была обворожительна в «Леди Марион», она – олицетворение розы в пене голубых лент». «Кристина Кристл наделена красотой, от которой захватывает дух». «А еще в нем участвовала Кристина Кристл – свежее дыхание весны. Я сам слышал, как по зрительному залу прокатился восторженный вздох».

Тогда не имело значения, что она не умеет играть. Достаточно было ее золотистых волос, голубых глаз и нежной кожи, чтобы заворожить зрителей и заставить их поверить в то, что она актриса. Кристина помнила, как на репетиции одной сцены, которую они играли вдвоем, Гарри сказал:

«Господи, Кристина, разве ты не понимаешь, что нужно все это прочувствовать! Ты же не можешь просто так стоять и… – Неожиданно он замолчал. – Да какая разница, черт побери! Зрители только глянут на твое личико и больше ни о чем думать не будут».

Гарри наклонился и поцеловал ее, и она, забыв обо всем, прижалась к нему. То был ее мир – мир, который она сама себе вообразила, но в тот момент он был реальнее и важнее, чем действие, происходившее на сцене.

По сути, театр никогда не был для нее всем. И сейчас ей это абсолютно ясно. Тогда же, особенно после того, как Гарри бросил ее, она пыталась убедить себя в том, что ей по силам сделать карьеру самостоятельно. В ту пору она строила воздушные замки, как школьница. «Я добьюсь успеха. Мое имя появится в газетных заголовках, и напечатано оно будет крупнее, чем его. Я покажу ему, на что способна!» Но что она могла без Гарри? Ничего. Ну, несколько недель перед каждым Рождеством играла в пьесах-сказках – исполняла, естественно, не роль Принца, ее голос был недостаточно хорош для этого. Роль Дандини[2] или фрейлины Принцессы; какая-нибудь роль в гастрольном спектакле – они были третьесортной труппой и играли в третьесортных театрах. По понедельникам, вечером, когда зал полупустой. И по субботам, когда все места забиты пьяницами, которые орут или кричат, комментируя спектакль.

Нет, карьера, которую она рисовала в своем воображении, не состоялась. С каждым ангажементом она просто опускалась все ниже и ниже: статистка в «Зиг-заг Фриволите», где режиссер считал, что девушки обойдутся без гонорара, так как им не нужно особо тратиться на костюмы, потому что они выступают почти голыми; второстепенная роль в фарсе, где все действие проходило в спальне – идея заключалась в том, чтобы привлечь определенный тип зрителя, которому нравится эротика.

Один раз ее взяли платной партнершей по танцам в ночной клуб на Тоттенхем-корт-роуд. Там было ужасно душно. Она пыталась убедить себя в том, что справится, но не выдержала! Она уволилась, не проработав и половины вечера, – предварительно высказав администратору все, что о нем думает. Сейчас же у нее не хватило бы духу или сил так поступить. Теперь она молча сносит оскорбления, сносит и дрожит, потому что у нее не осталось ни капли надежды на лучшее, а есть что-то надо…

Кристина одернула себя. Нельзя же вечно стоять перед витриной. Ряды туфель с красивыми этикетками за стеклом напомнили ей о том, что ее собственные ботинки сносились, – она чувствовала, что чулки намокли.

Кристина побрела дальше. Вот и настало время, когда надо идти на биржу труда. Она давно боялась этого момента, последние два месяца вообще гнала от себя мысли об этом, однако четко осознавала, что призрак биржи так и будет маячить перед ней, сколько бы она ни убеждала себя в обратном.

Чем она может зарабатывать на жизнь? Наверное, сможет крутить гайки на каком-нибудь заводе, как любой другой человек. Однако ею владел страх – страх, что ее пошлют в незнакомое место, страх, что она не справится, страх перед однообразной работой и долгой сменой, перед людьми, с которыми придется работать. Как часто ночами она думала: «Я не вынесу, все это бессмысленно! Я этого не вынесу!» И вот сейчас момент настал, тут уже не попривередничаешь.

Ей негде ночевать. Кристина рассеянно подумала, что на бирже ей могут предложить общежитие или что-нибудь в этом роде. Она остановилась, открыла сумку и достала кошелек, хотя и так знала, что там лежит: монета в два шиллинга, три пенса и «счастливый» трехпенсовик[3]. Что ж, она сначала поест, а потом будет искать какое-нибудь отделение биржи.

Кристина направилась к ближайшему кафетерию. Основными его посетителями были женщины, такие же уставшие и изможденные, как и она; женщины с сумками, в которых были сложены все их пожитки; женщины с маленькими детьми, которых они держали на руках, и с детьми постарше, которые то и дело терялись в толпе…

– Пойдем, Гледис, не отставай, а то потеряешься, и что ты тогда будешь делать?

Попадались и мужчины, главным образом американские солдаты и серьезного вида клерки в макинтошах и очках. За руку одного летчика Королевских военно-воздушных сил – вероятно, он был в увольнительной – цеплялась сияющая размалеванная девица без шляпы и с ярко-красными губами.

Купив еды, Кристина пошла вперед, бесцеремонно отпихивая локтями всех, кто попадался у нее на пути. Час был ранний, поэтому ей не пришлось долго искать свободный столик. Выбрав тот, что стоял в дальнем углу, она села и вдруг остро почувствовала, как голодна – ведь она толком не ела несколько дней. С каждым съеденным куском в ней усиливалось ощущение, что она отняла деньги у миссис Хобсон. Не раз, собираясь купить сэндвич или чашку кофе, она вспоминала о своей раскрасневшейся от ярости домохозяйке с пронзительным голосом, который, казалось, проникал в самую душу собеседника и был слышен в самых отдаленных закутках дома, – и ничего не покупала. Да, она боялась. Боялась крика, и злости, и грубости. А еще она боялась смотреть на свое отражение в окне и видеть, как годы отбирают ее единственное достояние – красоту.

«Мне тридцать девять! – думала Кристина. – Нет смысла делать вид, будто я выгляжу моложе своих лет. Я выгляжу уставшей, сникшей и безжизненной. Вот суть всей проблемы – во мне не осталось жизни». Девушка вспомнила одну актрису, которую видела два дня назад – они познакомились во время гастролей. Актриса была старше ее как минимум на восемь лет, однако Кристина честно признавала, что если поставить их обеих перед непредвзятым критиком, тот мгновенно укажет на нее не только как на старшую, но и как на неудачницу. И дело было не в дорогой одежде той женщины, не в хорошей прическе, не в ухоженных ногтях и умело наложенном гриме – дело было в ее душевном настрое. Казалось, она так и излучает жизненную энергию.

В первое мгновение актриса не узнала Кристину, но вежливо улыбнулась, поздоровалась и собралась идти дальше. А потом вдруг обернулась и с плохо скрываемым удивлением протянула к ней руки.

«Кристина! Дорогая моя, прости меня. Я думала о другом и поэтому едва не прошла мимо. Ну, чем ты занимаешься?»

Та женщина не хотела ее обидеть. Однако Кристина сразу поняла, что от ее взгляда не укрылось ничего – ни потрепанная одежда, ни поношенные перчатки, ни заляпанные грязью чулки.

Ей стало стыдно, но не за свой вид, а за свое безволие, за недостаток отваги, за отсутствие внутреннего стимула двигаться вперед и заставить мир дать ей то, что она хочет. Но достаточно ли сильно она этого хочет? Не в этом ли причина, почему она потерпела крах? Волновало ли ее все это – карьера, театр? Да, конечно, она хотела добиться успеха. А кто не хочет? И она хотела быть богатой – о, как же ей хотелось иметь столько денег, чтобы она могла жить в комфорте, красиво одеваться, заказывать и покупать все, что душе угодно.

Однако она совершенно не умела считать их. Когда у нее был ангажемент, она всегда платила за угощение, приглашала знакомых посидеть в кафе, звала девушек, с которыми делила гримерку, вместе поужинать или позавтракать. Деньги утекали у нее сквозь пальцы, она тратила их на других, надеясь таким образом подружиться с людьми. Ей очень хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому можно рассказать о своих радостях.

Забавно, как мало остается друзей, когда человек оказывается в трудном положении. Где люди, которые веселились за ее счет все те годы, пока у нее были роли, пока ей не составляло труда добиться встречи с режиссером, пока агенты были счастливы заполучить ее в клиентки? Друзья исчезли – растворились точно так же, как ее надежды.

И вот она одна. А ведь именно одиночества она всегда страшилась. Еще с тех пор, как ее бросил Гарри. И ее страх усиливался с каждым годом по мере того, как ангажементов становилось все меньше и меньше, а периоды бездействия становились все длиннее и длиннее.

Меблированные комнаты! Да она может написать о них книгу, мысленно усмехнулась Кристина. Запах тушеной капусты на лестнице, неосвещенные лестничные площадки, где можно передвигаться только на ощупь, всегда липкие поручни перил, газовые колонки, от которых воняет и которые почти никогда не работают, жесткие, комковатые матрасы, тонкие одеяла. Атмосфера полнейшего безразличия и неприязни – она не меняется, сколько бы времени человек ни прожил там. Фотографии, цветы, даже испанская шаль, которой она как-то решила застилать свою кровать, – ничто не может преобразить их. И все время кажется, что в них витает враждебный дух. Да, за все годы она так и не смогла прижиться в меблированных комнатах.

Кристина сделала большой глоток кофе и почувствовала, как тепло разливается по телу, успокаивая и придавая сил. Ей показалось, что проблемы немного отошли в сторону. «Наверное, это потому, что я приняла решение, – подумала она. – Я пойду на биржу труда, и мне подыщут какую-нибудь работу. В неудачах, в том, что я дошла до такого состояния, виновата моя нерешительность». Ей вдруг захотелось посмеяться над своими страхами.

Итак, карьера актрисы закончена. «Наверное, стоит вернуться к своему настоящему имени», – сказала она себе. Кристина Диллон. Прошло так много лет с тех пор, как она представлялась этим именем, что сейчас создается впечатление, будто она говорит о чужом человеке. Именно Гарри, естественно, предложил ей взять псевдоним Кристл.

«Нужно придумать для тебя что-нибудь очень романтичное, по-настоящему красивое», – сказал он тогда.

«Я не буду менять имя, данное мне при крещении, – возразила она. – Я Кристина, Кристиной и останусь».

Тогда это казалось очень важным.

Кристина хорошо помнила, как смотрела на Гарри с любовью и восхищением. И что было странного в том, что прохожие оборачивались на них, когда они вместе шли по улице? Иногда на гастролях они производили самую настоящую сенсацию. Ничего удивительного. Она была красива, а Гарри очень привлекателен. Нет, по меркам времен короля Эдуарда его нельзя было назвать красивым. Он не был белокурым, пышущим здоровьем английским джентльменом, то есть не принадлежал к тому типу, ярким образцом которого являлся офицер Гвардейской бригады. Его внешность была скорее голливудской – высокий, темноволосый, с дерзким взглядом, – той самой, от которой в тридцатые у юных барышень начинало учащенно биться сердце. Ни одна женщина не могла устоять против его манящего, беззаботного взгляда, а газетные репортеры называли его улыбку «бесшабашной». Она трогала сердца женщин, и эти сердца начинали стучать быстрее.

Кристине достаточно было закрыть глаза, чтобы снова увидеть его таким, каким он был тогда: с сигарой и тросточкой с костяным набалдашником, в сшитом по фигуре костюме с гвоздикой в петлице, с зачесанными назад лоснящимися волосами и открытым лбом, который был чуть узковат.

Гарри Хантер! Кто из зрительниц с галерки не слышал о нем в те годы? Кто из девушек не завидовал Кристине? Когда в финальной сцене она стояла в свете прожектора и Гарри обнимал ее, а потом страстно, с видом собственника целовал, ей было точно известно: половина зрительниц в зале готова продать душу ради того, чтобы оказаться на ее месте. Сначала эти поцелуи были вполне настоящими. И восторг, который они дарили ей, не терял своей остроты, даже когда гасли огни рампы.

«Ах, Гарри, Гарри», – шептала она, когда падал занавес. Он продолжал сжимать ее в объятиях, и она испытывала нечто вроде экстаза. «Он мой, мой». Когда зал взрывался аплодисментами, они с неохотой отстранялись друг от друга и вместе с остальными актерами выходили на поклон.

Забавно: оглядываясь назад, она не может вспомнить других актеров, игравших с ней. Был только Гарри – только Гарри имел значение, только о Гарри она думала. И ведь она была счастлива, дико, до умопомрачения счастлива… она никогда не думала и не мечтала, что на ее долю выпадет такое счастье. «Вот это жизнь, – говорила она себе, – вот что значат чувства».

А что она, Кристина Диллон, выросшая в семье провинциального священника и приученная стесняться, если не стыдиться, своей яркой, бросающейся в глаза красоты, знала о чувствах или о жизни? Гарри был первым человеком, который назвал ее красивой; Гарри был первым мужчиной, который овладел ею. Именно Гарри заставлял ее жить, учил любить. И она никогда не пожалела об этом – ни тогда, когда он все это отобрал у нее, ни в те долгие недели отчаяния, когда она лежала ночами без сна в меблированных комнатах. Слишком ошеломленная, чтобы плакать, она просто страдала от боли – боли, которую ей причиняла настоятельная, раздирающая душу физическая потребность в Гарри.

И зачем она об этом сейчас вспоминает? Нет смысла снова возвращаться к этому. Иногда Кристина спрашивала себя, способны ли воспоминания еще причинить ей боль, или то, что она чувствует, – это лишь отголоски той давней муки – страданий ребенка, который не понимает, зачем его обидели, страданий юной девушки, которая отдала все и ничего не получила взамен. Теперь она зрелая женщина, теперь она способна понять и увидеть многое из того, что ускользало от ее внимания в те годы.

Кристина взяла меню. Она потратила один шиллинг и десять пенсов, но все еще голодна. Что ж, можно позволить себе еще один сэндвич. Вставая, она вдруг заметила, что мужчина за соседним столиком внимательно разглядывает ее. Машинально – ведь она хорошо знала публику определенного сорта – она расправила плечи и, грациозно ступая, пошла к прилавку, а когда вернулась к столику, то обнаружила, что незнакомец – невзрачный мужчина средних лет в роговых очках и с торчащим над воротником рубашки кадыком – все так же смотрит на нее.

Кристина села к нему спиной, но продолжала чувствовать его взгляд. «Наверное, только у таких я и могу теперь вызывать интерес», – устало подумала она и вспомнила цветы и записки, которые получала много лет назад. Сейчас она обрадовалась бы даже десятой доле окружавшего ее тогда внимания, но в то время оно для нее ничего не значило. Приглашения на ужин она выбрасывала нераспечатанными. «Сожалею, но мисс Кристина Кристл занята». Такой ответ давался на все вопросы у служебного входа в театр, на телефонные звонки и расспросы почитателей. «Мисс Кристина Кристл занята!» Занята, она действительно была занята Гарри, она проводила с ним все дни и ночи. Даже сейчас она часто вспоминает их совместные ужины – Гарри говорит, а она слушает. Все шло именно так, как она мечтала. И все это делало ее счастливой.

Кристина снова обратила внимание на мужчину за соседним столиком. Он беспокоил ее, мешал ее размышлениям. Вряд ли он осмелится заговорить с ней, решила она, но если все же заговорит, надо дать ему резкий отпор. Ее тошнит от мужчин, докучающих женщинам, хотя – Господь свидетель! – маловероятно, что у какого-нибудь мужчины найдется повод докучать ей… такой. Волосы в жутком виде… она пыталась самостоятельно уложить их, но сейчас все ее попытки привести себя в порядок были обречены на провал. Она измождена, страшно измождена. От недоедания, конечно, от недостатка масла и молока.

Как ни удивительно, но мысль о масле перенесла Кристину в дни юности – огромные желтые куски масла на столе, накрытом к завтраку, и серебряное блюдо с вареными яйцами на серванте. Она буквально услышала, как отец спрашивает:

«Кристина, почему ты так плохо ешь? Ты уже второй раз на завтрак выпиваешь только чашку чаю».

«Я не голодна, папа».

«Полнейшая чушь! Ты заболеешь, если будешь плохо есть. Что с тобой? Ты влюбилась?»

Вопрос был неожиданным. Она вздрогнула, понимая, что заалевшие щеки выдают ее. Да, она влюбилась… она была самозабвенно, исступленно, до умопомрачения влюблена уже целый месяц. Влюблена в Гарри, а он – в нее. Нет, в те дни ей не хотелось ни масла, ни яиц, ни молока. А вот сейчас они бы ей очень пригодились.

Мужчина за соседним столиком начал подниматься. Он явно стеснялся, и Кристина неожиданно догадалась, что он намеревается заговорить с ней.

«Только этого мне не хватало! – мысленно застонала она. – Ну почему он не может оставить меня в покое?»

Кристина вдруг почувствовала страшную слабость, на глаза навернулись слезы. Ужаснувшись собственной реакции, она принялась рыться в сумке в поисках платка. И тут услышала голос мужчины – неуверенный и виноватый:

– Прошу вас простить меня… но… вы, кажется, мисс Кристина Кристл?

– А что, если и так?

Кристину удивило, что он знает ее имя. Может, это просто охотник за автографами?

Мужчина просиял.

– Я знал, я не мог ошибиться, – быстро заговорил он, при этом его кадык заходил вверх-вниз. – Я видел ваши фотографии. Я рассылал их по многим городам, пытаясь разыскать вас.

– Разыскать меня?

– Да. Видите ли, мисс Кристл, мы уже давно пытаемся связаться с вами.

– Кто «мы»… то есть… кто вы такой?

Кристина догадалась, что ему приятно ее замешательство, что он в полной мере доволен собой.

– Мне так повезло, мисс Кристл! Это одно из тех совпадений, которые изредка случаются в жизни. Только представьте: мы рассылали письма по всей Англии, пытаясь разыскать вас, и вдруг я случайно встречаю вас во время своего обеденного перерыва.

– Но кто вы? – спросила Кристина. – И зачем вам понадобилось разыскивать меня?

Было видно, что мужчина безмерно счастлив; он широко улыбался, как будто услышал хорошую шутку.

– Меня зовут Денверс, мисс Кристл. Я доверенный секретарь господ Уэстбери, Уотербери и Томаса, стряпчих, и если вы прямо сейчас пройдете со мной в нашу контору, то узнаете кое-что важное для вас.

Кристина мгновение внимательно смотрела на него. Неожиданно у нее в голове появился странный звон, а ноги будто стали чужими.

– Как вы думаете, – медленно проговорила она внезапно изменившимся голосом, – у меня есть время выпить еще одну чашку кофе?

Глава 2

Кристина в сотый раз посмотрела на часы. Еще двадцать минут, и она будет дома. Поезд еле тащился. Здесь, на местной ветке, в ее распоряжении был весь вагон. Приятное отличие – из Лондона она ехала в переполненном купе.

Еще двадцать минут… трудно поверить, что все это не сон, что она действительно возвращается домой после восемнадцати лет. Но почувствует ли она себя дома? Увидит ли знакомые лица, найдет ли какие-нибудь вехи, значившие для нее так много в юности?

Подавляя поднимающуюся внутри панику, Кристина открыла сумку и достала письмо Артура – оно уже истрепалось на линиях сгибов и потерлось на краях от постоянного перечитывания. Вчера она вообще положила его рядом с собой перед сном, а утром первым делом после пробуждения вновь пробежала глазами. И вот сейчас, дабы убедиться в реальности происходящего, ей снова захотелось прочитать его:

«Моя дорогая Кристина,

Если детективы, которые уже давно занимаются поисками, не найдут тебя в ближайшие несколько дней, то ты получишь это письмо, когда меня уже не будет на свете. Даже доктора перестали изображать бодрый оптимизм, когда навещают меня, и я знаю, что конец близок.

Не думай, что я слаб рассудком. Если бы не дети, я бы покидал землю с радостью и твердой уверенностью, что скоро окажусь рядом с Денизой. Мне было очень одиноко после ее смерти, и я искренне сожалею о том, что ты не знала ее, иначе ты бы поняла мои чувства.

Я виноват перед тобой, Кристина, очень виноват и делаю эту последнюю попытку загладить свою вину в надежде, что ты простишь меня за то, как я относился к тебе все эти годы.

Удивишься ли ты, когда узнаешь, что я всегда пытался следить за твоими переездами и за твоей карьерой? Наверное, ты рассмеешься, когда найдешь маленький альбом с газетными вырезками среди вещей в моем письменном столе. Газетные заметки – о тебе, Кристина, я подписался на них в агентстве. Судя по этим статьям, тебе много лет сопутствовал успех, а потом заметок с каждым годом становилось все меньше и меньше, и в них не осталось ничего хвалебного. Именно тогда мне и надо было предпринять попытку – теперь я это вижу – разыскать тебя, но я ничего не сделал. Я даже не могу объяснить почему, если не считать того, что я робел и боялся выглядеть в твоих глазах глупцом. Я всегда вел себя в отношении тебя как несносный педант.

Когда ты убежала из дома… мою педантичность, наверное, оправдывает то, что я был молод, одержим идеей принять духовный сан и впервые влюбился. Я встретил Денизу сразу после твоего отъезда. Вероятно, как все молодые люди, в то время я верил, что женщина должна воспринимать как оскорбление все, что порочит само понятие женской добродетели. Да, я был педантом в худшем и самом ханжеском варианте – признаю это честно. Но самое ужасное, что я не был наказан за свой педантизм. Я прожил очень счастливую жизнь. Даже после смерти Денизы мне было трудно оплакивать ее, так как я был абсолютно уверен, что она все еще рядом со мной и что только слабость моего земного зрения мешает мне увидеть ее.

Теперь же наконец, когда я знаю, что мои дни сочтены, наказание, хоть и малое, за мое отношение к тебе все же настигло меня: я умираю, не зная, разыщут ли тебя, и боюсь за будущее своих детей. Все это звучит немного бессвязно, поэтому позволь мне объясниться в нескольких словах, пока у меня есть силы писать.

Кристина, моя родная сестра, я хочу, чтобы ты взяла на себя заботу о моей семье. Многие удивятся этому – я не буду пытаться убедить тебя в обратном. Вокруг тебя образовалось нечто вроде легенды, и по этой легенде, ты ведешь веселую, рискованную и яркую жизнь. Но сейчас все это кажется мне несерьезным, и меня не покидает твердая уверенность в том, что в душе ты осталась той же Кристиной, которую я крепко любил все первые двадцать два года своей жизни; той же Кристиной, наделенной открытым сердцем и великодушием, умением понимать и сочувствовать, радоваться жизни.

Когда я оглядываюсь на наше детство и на наше воспитание, я ясно вижу, почему ты так себя повела. Мои дети никогда не должны испытать на себе те ужасы, что испытала ты, когда тебя вынуждали подавлять чувства и учили не верить в свои силы. Да, такое может подтолкнуть на подобные поступки, по сути, это естественный порыв для нормального человека, но нельзя допустить, чтобы из-за этого им захотелось сбежать из родного дома. И так как я очень волнуюсь за своих детей и хочу, чтобы они были счастливы, я прошу тебя вернуться и позаботиться о них. Если ты не приедешь – или не сможешь приехать, – я оставлю альтернативные распоряжения своим поверенным, но все же я умоляю тебя выполнить мою просьбу. Элизабет – она очень похожа на тебя – становится импульсивной и порывистой и боится что-то пропустить в жизни. Уверен, ты можешь дать ей гораздо больше, чем смог бы я. У Дональда более сложный характер – его эмоции спрятаны глубоко, он очень замкнутый по натуре. Мне редко удавалось понять его, поэтому я молюсь, чтобы тебе сопутствовал успех там, где я потерпел неудачу. Питер – добрейшая душа! Думаю, это потому, что мы с его матерью любили его сильнее других, так как он был слабеньким от рождения. Сейчас от слабости не осталось и следа, но именно его болезненность и те трудности, с которыми связано его появление на свет, и стали причиной смерти Денизы. Естественно, я не мог поставить это ему в вину; я просто любил его сильнее, потому что его мать считала: его приход в этот мир в полной мере стоил всех ее мучений.

Вот моя семья, Кристина, и я верю – говорю это без доли тщеславия, – что они будут скучать по мне, когда меня не будет. Я прошу тебя стать отцом и матерью для них. Знаю, это тяжелая задача. Но что-то внутри меня – что-то более сильное, чем мое ограниченное сознание, – подсказывает мне, что ты выполнишь все, о чем я тебя прошу, и выполнишь это успешно. Все последние месяцы меня не покидало ощущение, что Дениза подталкивает меня к тому, чтобы я связался с тобой, – возможно, она знает и видит гораздо больше, чем я. Как бы то ни было, я счастлив подчиниться ее призывам и велениям собственного сердца.

Все свои деньги я оставил в доверительном управлении, но из них я выделил тебе пожизненное содержание, не ограниченное никакими условиями. Я также оставил тебе дом на тот период, пока Дональд не достигнет совершеннолетия. Думаю, ты всегда любила «Четыре ивы», возможно, даже сильнее, чем я. Я хорошо помню, как одним весенним утром ты стояла в саду, подняв лицо к синему небу, и повторяла «Ах, как красиво, как красиво, как красиво!» так, будто эта красота была внутри тебя. У меня есть и еще одно воспоминание о тебе. Ты была подростком и в чем-то провинилась – не помню уже в чем. Папа поднялся в детскую и в своей характерной мрачной, суровой манере принялся ругать тебя. Помню, как он глухим, замогильным голосом – при его звуках мне всегда представлялся церковный склеп – сказал: «Кристина, что, по-твоему, Господь подумает о твоем злодеянии?» Ты с вызовом посмотрела на него – ты всегда была храбрее меня – и ответила: «Господь? Он, конечно, простит меня. А разве не для этого Он там?» Твои слова потом часто звучали у меня в голове. Ты не сомневалась, что будешь прощена, поэтому я тоже могу быть уверен в том, что ты простишь невнимание и непонимание, которые отличали мое отношение к тебе все эти годы. Кристина, прости меня и открой свое сердце моим детям, которых я оставляю на твое попечение.

Да благословит тебя Господь, дорогая моя!

Твой любящий брат

Артур».

Подпись в конце этого длинного письма была бледной, как будто автор истратил все свои силы и в последний момент плохо владел рукой. Хотя Кристина читала его многократно, каждый раз у нее на глаза наворачивались слезы. Дорогой Артур! Она живо представляла его: как он проводит рукой с длинными пальцами по волосам, подбирая нужное ему слово, как его лицо становится задумчивым. Она чувствовала, что за долгие годы Артур почти не изменился – он всегда был слишком стар для своего возраста. Иногда она посмеивалась над его непоколебимостью, называя его скучным и уверяя, что он никогда не получит радости от жизни. Ее пророчество оказалось верным: еще не достигнув двадцати лет, Артур объявил о своем намерении посвятить себя служению Богу. Он был усердным и прилежным мальчиком; в двадцать два он был таким же прилежным и усердным молодым человеком. Он назвал себя педантом. Да, наверное, педантизма у него хватало. Трудно было ожидать, что он как-то иначе отреагирует на ее бегство из дома. Артур всегда боялся отца и полностью зависел от него во всем.

А противостоять преподобному Уильяму Диллону было нелегко. Кристина хорошо помнила, какой ужас испытывала, когда однажды на рассвете кралась к двери, чтобы убежать с Гарри, – ужас, аномальный по своей силе. Вероятно, такой ужас испытывал дикарь, открыто бросая вызов своему богу. Этот ужас кардинально отличался от нормального страха ребенка перед строгим родителем.

Преподобный Уильям Диллон держал своих домочадцев крепкой хваткой, его психологическое давление было значительно хуже физической силы. Кристина хорошо помнила все ограничения, определявшие каждый их шаг в детстве, и несоразмерную проступкам жестокость, в которой не было никакой нужды, но которую отец насаждал с непонятным остервенением.

Отец, без сомнения, был хорошим человеком, искренним, его вдохновляла сильная и истинная вера. Однако ему недоставало человечности, а также сострадания и понимания слабости человеческой натуры, а ведь это и есть знаменитые качества Христа и суть его учения, о чем многие забывают. Для преподобного Уильяма Диллона черное был черным, а белое – белым, и полутонов для него не существовало – тех самых полутонов, где дружба одерживала верх над ненавистью, а сострадание и прощение отменяют справедливое возмездие.

Уильям Диллон очень сильно любил своих детей, а Кристину особенно. Мужественный по натуре, он отдавал предпочтение дочери. Он гордился Артуром, гордился его успехами в школе, его тихим характером и пунктуальностью, его так рано принятым решением принять духовный сан. Однако частичка его души, жестоко подавляемая в течение всей его жизни, восхищалась теми языческими чертами, которые он видел в своей дочери. Естественная веселость Кристины, ее красота, ее любовь ко всему прекрасному, ее беззаботность – все это побуждало преподобного Уильяма Диллона баловать ее, уступать ей и занижать уровень своих требований. Поэтому он жестоко боролся против собственной слабости и иногда бывал строг с дочерью до несправедливости; а дети не понимали, что он наказывает не Кристину, а себя самого. Артур боялся отца, Кристина же всячески сопротивлялась. Артур размышлял над нотациями и наказаниями, Кристина мгновенно забывала о них. Она не могла не быть счастливой! Разве можно не смеяться и не веселиться, когда светит солнце и поют птицы! Как получилось, что у Уильяма и Сары Диллон родилась дочь с таким сложным и противоречивым характером, до сих пор остается загадкой, решить которую способна только матушка-природа.

Сара была тихой и незаметной, как привидение. Ее существование почти не влияло на жизнь ближайших родственников. Если муж и любил ее, он практически не показывал этого. Он всегда был любезен с ней, однако она все равно передвигалась по дому бесшумно, как тень. Ее роль в воспитании детей была ничтожной. Кристина не помнила, чтобы когда-либо сильно любила мать. Оглядываясь на свое детство, она видела только Артура, которого любила, и отца, которого уважала, однако это уважение периодически прерывалось всплесками дикой ненависти.

Эти два чувства были самыми сильными в ее жизни. До знакомства с Гарри других не существовало. И разве удивительно, что она полюбила его с первого взгляда? Он стоял, облокотившись на деревянные ворота, которые вели в церковный двор.

– Это Грин-Энд? – обратился он к ней с вопросом.

Кристина, будучи дочерью викария, давно привыкла общаться с незнакомыми людьми, поэтому без доли смущения ответила:

– Все верно. Некоторые думают, что здесь, у нас, вообще конец света.[4]

– Именно это я и хотел сказать, вы меня опередили, – улыбнулся незнакомец. – Позвольте пройти?

– Конечно, – ответила Кристина. – На церковный двор доступ открыт всем.

Он изобразил благоговейный трепет, и они засмеялись.

– Надеюсь, мне еще не скоро понадобится здесь местечко.

Они снова засмеялись, и смеялись чуть дольше и чуть громче, чем того требовала шутка.

И в это мгновение с ними что-то произошло. Кристина даже почувствовала, как ускорился темп… Появилась вибрация…. нечто волнующее и волшебное, и это нечто завладело ими обоими. У нее запылали щеки, а глаза заблестели. Она видела восхищение в глазах незнакомца – а разве он незнакомец? В тот момент ей казалось, что он – олицетворение всего, о чем она мечтала или читала.

Они осмотрели церковь – во всяком случае, Кристина показывала Гарри церковь, он же смотрел только на нее. Прохладный полумрак здания, сложенного из серых камней, и их приглушенные голоса только обостряли ощущение близости и пробуждали в ней не изведанный ранее восторг.

Они снова вышли на солнечный свет – никогда в жизни солнце не казалось ей таким ярким и ослепительным.

– Где вы собираетесь остановиться? Где-нибудь поблизости? – спросила Кристина и поняла, что в ее вопросе скрывается тревога: увидится ли она с ним снова? Или он уедет навсегда?

– Вообще-то да, – ответил Гарри. – До настоящего момента я в этом сомневался.

Она поняла намек, и ее охватила сладостная дрожь.

– Как вас зовут? – поинтересовался он.

Ей показалось странным, что он до сих пор не знает.

– Кристина Диллон. Мой отец викарий Грин-Энда.

– Вы живете здесь постоянно?

Гарри перевел восхищенный взгляд на крохотную деревушку с домиками с соломенными крышами и садиками, изобиловавшими цветами.

– Да, вон там наш дом. – Кристина указала на дом через дорогу. – Он называется «Четыре ивы». Наша семья живет в нем много лет. А дом священника вон там, рядом со школой.

– И вам здесь не скучно?

Кристина на секунду задумалась.

– Я никогда не знала другой жизни, – ответила она, – поэтому мне не может быть скучно.

Она произнесла все это с некоторым вызовом. Ей не хотелось, чтобы он осуждал ее и с пренебрежением относился ко всему, что было ей дорого.

Словно подслушав ее мысли, Гарри тут же развеял все ее опасения.

– Вы слишком совершенны! – сказал он. – Не верится, что здесь нет никакого подвоха.

– Никакого, насколько мне известно, – улыбнулась Кристина.

Часы на церкви пробили четыре. Кристина лихорадочно соображала. Рискнуть и пригласить его на чай? Но какой предлог придумать? Да, рискнуть. А почему бы нет? Что может ее остановить? На чай заходит множество людей – скучных и занятых только добрыми делами. Почему она не может пригласить кого-то другого? Так рискнуть?

Она оглядела идеально сидевший на Гарри серый фланелевый костюм, красную гвоздику в петлице, мягкую шляпу, надвинутую на глаза и слегка заломленную набок. Гарри и ее отец… она едва не расхохоталась при мысли об их знакомстве. И бросилась в омут.

– Приглашаю вас зайти к нам на чашечку чаю, мистер?.. – Она сделала паузу.

– Хантер, Гарри Хантер.

Он посмотрел на нее выжидательно, как будто готовился услышать звуки фанфар.

– Так вы зайдете?

По выражению его лица Кристина поняла, что он удивлен. Так чего же он от нее ожидал?

– С удовольствием выпью чаю. Вы чрезвычайно любезны. Вы уверены, что никто не будет возражать?

– Надеюсь, не будет.

Ее тон сказал ему о многом, и он последовал за ней через дорогу к воротам, которые вели в сад «Четырех ив». Чай обычно сервировали на лужайке, и Кристина предложила Гарри присесть на один из жестких зеленых садовых стульев, расставленных симметрично вокруг стола.

– Подождите здесь, – сказала она. – Я пойду сообщу отцу.

– А это обязательно? – Казалось, его удручает одна мысль о расставании с ней.

– Боюсь, обязательно.

– Тогда постарайтесь вернуться поскорее… Кстати, пока вы не ушли, посоветуйте, о чем мне говорить с викарием?

Именно в это мгновение Кристина впервые испугалась того, что сделала.

– Вы должны дать ему понять, что вам интересна церковь, – поспешно заговорила она. – Ведь я вам немало рассказала о ней.

– А я не услышал ни слова. Я смотрел на ваши губы.

Кристина покраснела, страх, владевший ею, усилился.

– Я схожу за отцом.

Она быстро пошла прочь, пока Гарри не успел остановить ее…

– В самом деле, Кристина, – сказал преподобный Уильям Диллон несколькими мгновениями позже, – не понимаю, зачем ты пригласила на чай совершенно чужого человека. Если бы мы приглашали к своему столу всех, кто приезжает взглянуть на церковь, мы могли бы уже открыть ресторан.

– Извините, отец, но мне показалось, что он заинтересовался. Он задавал столько вопросов, что я не смогла ответить на все и подумала, что лучше привести его к вам.

Это был правильный ответ. Уильям Диллон довольно улыбнулся. Церковь в Грин-Энде, построенная в саксонском стиле, была его главным увлечением. Мысленно он называл ее «моя церковь» и тратил на нее значительную часть собственных денег – на реставрацию, на поддержание ее красоты и на изыскания в древних архивах и книгах графства. Он планировал однажды опубликовать краткий очерк об истории церкви Святого Христофора в Грин-Энде, однако это было его тайной, он не рассказывал о ней даже самым близким людям.

– Отлично, Кристина, – заключил он, вставая из-за стола. – Пойду познакомлюсь с этим джентльменом. Как, ты сказала, его зовут?

– Мистер Хантер.

– Хантер? Никогда не слышал о нем, – пожал плечами викарий и вышел в сад.

Позже, сидя наедине с Гарри, Кристина мысленно улыбалась, думая, что ему было полезно узнать, что о нем не слышали по крайней мере два человека в Англии. Его слишком переполняло осознание собственной значимости и популярности, он гордился бесконечным потоком писем от поклонников и фанатичным восторгом женской части зрителей. Поэтому для него стало своего рода шоком, что два человека – причем один из них женщина – не только никогда не слышали о нем, но и ничего не знают о жизни, которую он считал крайне важной.

– Вы никогда не бываете в театре? – изумленно спросил он у Кристины день или два спустя.

– Естественно, бываем, – ответила она. – Каждый год на Рождество мы ездим на праздничные представления в Лондон, а иногда в Кембридж.

– И что вы смотрите, когда ездите в Кембридж? – поинтересовался он.

– В прошлом году мы смотрели «Венецианского купца», а в позапрошлом – «Сон в летнюю ночь».

– Шекспир! – Без сомнения, Гарри Хантер был потрясен. – А вы никогда не ходите на хорошие, правильные пьесы?

– Что вы подразумеваете под «хорошими»? – В Кристине проснулся озорной чертенок.

– Вы безнадежны! – сделал вывод Гарри.

Потом им овладела идея показать Кристине театр таким, каким он виделся ему. Он хотел, чтобы она в полной мере прочувствовала его волшебную атмосферу.

– Я покажу вам, что такое театр на самом деле, – с горячностью пообещал он.

Взгляды Кристины были достаточно независимыми, чтобы она смогла понять: театр для Гарри Хантера – это сам Гарри Хантер в театре.

Она понимала, что он тщеславен и эгоистичен, что он о себе очень высокого мнения, – но не обращала на это внимания. С какой стати? Она уже была влюблена, ею владело сильное и всепоглощающее чувство.

Отец ни о чем не догадывался. Гарри же быстро сообразил, какую роль нужно сыграть, и сыграл ее великолепно.

– Я всю жизнь интересуюсь древними зданиями, сэр. Конечно, я мало знаю о них. Я был слишком занят, зарабатывая себе на хлеб, – когда много работаешь, трудно выкроить время для подобных изысканий. Полагаю, у каждого человека есть тайное увлечение. Мое – архитектура. Надеюсь, я не перейду границы, если попрошу вас объяснить мне кое-что? Я слышал, что вы величайший эксперт.

Гарри умел делать комплименты, и при этом его слова звучали настолько искренне, что самые циничные и подозрительные натуры верили ему. После своего первого разговора с викарием он унес под мышкой несколько книг по архитектуре…

– Я буду обращаться с ними очень бережно. Я считаю, что вы оказали мне огромную честь, доверив их мне.

– Это лишний раз доказывает, – обратился к Кристине отец после ухода Гарри, – что нельзя оценивать человека по внешности. Перед нами человек, которого средний легкомысленный обыватель никогда бы не заподозрил в интересе к старым камням и кирпичам. Я хвалю себя, Кристина, за то, что смог разглядеть скрытое внутри, что не вынес поспешных, поверхностных оценок.

– Да, отец.

Кристина вспомнила, как Гарри прощался с ней. Он задержал ее пальцы в своей руке чуть дольше, чем требовалось. Зато тон у него был холодным и равнодушным:

– До свидания, мисс Диллон, до свидания, викарий, спасибо за вкусный чай. Я надолго запомню нашу встречу.

Последние слова он произнес, глядя на Уильяма Диллона, и поклонился. Викарий был в восторге.

А вот Кристина услышала в его речах иной смысл. Позже – причем довольно скоро – ей суждено было убедиться в том, насколько она была права.

В ту ночь она думала только о Гарри. На следующее утро он снова пришел к церкви. Кристина – она расставляла в доме цветы – не поверила своим глазам, когда увидела на пороге девчушку с зажатым в кулачке шестипенсовиком.

– В чем дело, Мери? – спросила она.

Девчушка огляделась по сторонам, чтобы проверить, не подслушивают ли их, и ответила:

– Там, у церкви, один джентльмен хочет поговорить с вами, мисс. Он сказал, чтобы я передала это только вам.

– Джентльмен? – Кристина едва не выронила букет.

– Очень красивый, мисс, он сказал, что вы должны прийти как можно быстрее – но он будет ждать вас все утро.

– Спасибо, Мери. Это знакомый викария. Наверное, он хочет, чтобы я показала ему церковь.

Кристина переоделась и оглядела себя в зеркале долгим, встревоженным взглядом. Действительно ли у нее глаза сияют ярче, чем обычно? Она прошла через сад и перебежала через дорогу.

– Я едва вас дождался! Просто измучился от нетерпения!

При этих словах Кристина поняла, что тоже с нетерпением ждала встречи.

Он взял ее руки в свои, и она даже не попыталась их выдернуть.

– Я никогда в жизни не встречал такого человека, как вы.

Это могло бы быть правдой, если бы это сказала она. Только Кристина ничего не могла произнести, от счастья лишившись дара речи. Она лишь трепетала от какого-то непонятного восторга, который наполнял все ее существо.

– И вы не возражаете против того, что я пришел?

– Нет, зачем мне возражать?

– А вы рады… рады снова видеть меня? Пожалуйста, ответьте.

– Рада… очень рада.

Они стояли и смотрели друг на друга, ощущая только волшебную силу, которая притягивала их друг к другу, которая превращала их в единое целое, которая делала слова и действия ненужными.

«Ах, Гарри, Гарри», – взывало сердце Кристины. Она уже понимала, что полюбила его – безрассудно и окончательно.

Именно Артур первым омрачил ее счастье. Решив провести выходные дома, он вернулся из Кембриджа в пятницу вечером. Гарри, который провел всю вторую половину дня с Кристиной и попил чаю с викарием, уже уходил.

Они обменялись рукопожатием – Артур, простой, непосредственный, юный, но выглядящий старше своих лет; и Гарри, изящный, искушенный, уверенный в своей привлекательности и расчетливо пользующийся ею.

– Ваш отец проявил исключительную любезность по отношению ко мне. За несколько часов я узнал больше, чем за несколько лет чтения книг. Возможно, умиротворенность этого места располагает к учебе. Не понимаю, как вы можете бросать все это ради суматошного и шумного Кембриджа?

Кристина обратила внимание, что Артур отвечает односложно. Когда Гарри ушел, когда вдали стих звук от его маленькой, громко тарахтевшей машинки, она с улыбкой повернулась к брату.

– Это Гарри Хантер, – сообщила она не без благоговейного трепета в голосе.

– Ах, так вот кто это такой! – воскликнул Артур. – Я как раз собирался узнать, как зовут этого прохвоста. То-то мне казалось, что я его где-то видел. Что, ради всего святого, ему здесь понадобилось?

У Кристины был такой вид, будто Артур ударил ее.

– Он не прохвост! Как ты смеешь говорить такие вещи!

– Не прохвост? – возмутился Артур. – Детка моя, этот человек насквозь лживый. Как ты этого не видишь! Хотя вряд ли тебе нужно защищать его. Судя по тому, что я успел разглядеть, мистер Хантер вполне способен сам постоять за себя.

– Как ты смеешь говорить такие вещи! Как ты смеешь!

Кристина налетела на брата, как фурия. Сначала он смотрел на нее с удивлением, потом с ужасом.

– Послушай, Кристина, неужели ты хочешь сказать, что он тебе нравится… Боже мой! Кристина…

Но она убежала в дом. Быстро взбежала по лестнице и спряталась в своей спальне. Артур услышал, как хлопнула дверь.

Кристина хорошо помнила, как стояла, привалившись к закрытой двери. Ее трясло от гнева. Как он посмел! Как Артур посмел говорить такое!

Неожиданно она упала на кровать и зарылась лицом в прохладную и мягкую подушку.

– О, Гарри, Гарри. Я люблю тебя! Я так тебя люблю!

Поезд замедлил ход, подъезжая к станции. Чей-то голос прокричал:

– Грин-Энд, Грин-Энд!

Кристина собрала вещи и направилась к выходу. Она приехала домой.

Глава 3

Создавалось впечатление, будто деревня уменьшилась в размерах, съежилась. Неужели дорога всегда была такой узкой, а домики – такими крохотными? Когда-то, подумала Кристина, путь от «Четырех ив» до перекрестка казался долгим. Сейчас же такси преодолело это расстояние за несколько минут. У нее едва хватило времени заметить в окне знакомые вехи. Вот вывеска «Т. Бек, мясник» – как же они ненавидели запах из его магазина и пронзительные крики, доносившиеся со двора, когда он забивал свинью. Вот маленький магазинчик с окнами в стиле королевы Анны[5] – он расположен между уродливой часовней из красного кирпича и памятником жертвам войны и принадлежит Эдвину Сэнди, пекарю. При виде магазинчика Кристине сразу вспомнились булки с хрустящей корочкой, сдобные лепешки, кексы к чаю и «крестовые булочки»[6] со смородиной, которые ели в Великую пятницу. А вон там, чуть дальше, красный почтовый ящик – почта, которая также является и деревенской лавкой, где продается все. Ее витрина – Кристина вспомнила, как в детстве подолгу глазела на выставленные в окне леденцы на палочке и лимонные монпансье, – заклеена крест-накрест полосами оберточной бумаги, чтобы во время бомбежек не вылетели стекла. Рядом школа с отгороженной площадкой для игр, где несносные деревенские мальчишки пели ей «О всех созданиях – прекрасных и разумных»[7], и чем старше она становилась, тем яснее они осознавали ее красоту.

Такси проехало мимо к церкви, такой же величественной, серой и незыблемой, как и раньше. Она не поддалась векам разрушения и упадка, и было маловероятно, что в ее облике что-то изменится за жизнь какой-то Кристины Диллон. А вот и ворота, где они с Гарри впервые встретились… Машина остановилась у «Четырех ив».

Кристина машинально отметила, что забор нужно покрасить, что живая изгородь, бывшая некогда особой гордостью садовника, нуждается в стрижке. Сад сильно зарос, но старый кедр все еще возвышался над скамейкой, на которой…

Кристину внезапно охватила паника. Ее испугала мысль, что надо вылезти из машины и войти в дом. Таксист открыл дверцу.

– Приехали, мисс, «Четыре ивы», с вас два шиллинга и шесть пенсов.

Таксист был молодым, и Кристина совсем его не помнила. Она заметила, что он слегка прихрамывает, и решила, что именно поэтому он не служит в армии. Она отдала ему деньги, он ее вежливо поблагодарил и взял в руки ее чемоданы.

Краска на двери облупилась и висела лохмотьями. Кристина позвонила. Может, следует просто войти? В конце концов, это ее дом.

На звонок никто не ответил.

– А вдруг звонок не работает, – нервно проговорила она скорее ради того, чтобы нарушить неловкое молчание.

Таксист поставил чемоданы на землю.

– Наверное, никого нет. Миссис Поттон приходит в первую половину дня, а после обеда она редко здесь бывает. Если подождете, мисс, я обойду дом и проверю заднюю дверь – хотя думаю, и парадная не заперта.

– Может быть… вероятно… – Кристина колебалась.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял маленький мальчик лет восьми, и Кристина догадалась, что это Питер.

– Ты Питер? – спросила она. – Я твоя тетя.

– Тетя? – переспросил мальчик. – А я не знал, что у нас есть тетя.

– Так вы меня не ждали? – удивилась Кристина. – Я послала телеграмму.

Мальчик посмотрел в глубь дома.

– Кажется, вчера принесли какой-то конверт, – сказал он, – но Элизабет не было дома, а Дональд его не вскрыл.

Он направился внутрь и взял желтый конверт с дубового стола у подножия лестницы.

Кристина вслед за ним прошла в дом.

– Полагаю, это та самая телеграмма. А дома кто-нибудь есть?

– Нет, никого, – ответил Питер. – Дональд ушел после обеда, миссис Поттон придет, чтобы напоить нас чаем, а сейчас она дома, кормит мужа.

– Ну, я рада, что хоть ты оказался дома, – улыбнулась Кристина, – хотя мне и жаль, что вы не прочитали телеграмму. Я ваша тетя Кристина, сестра вашего отца.

– А-а, – без особого энтузиазма произнес Питер, обладавший присущей многим детям способностью не удивляться неожиданностям.

Кристина вдруг сообразила, что таксист стоит в дверях и внимательно прислушивается к их разговору.

– Поставьте чемоданы у входа, – сказала она. – Я займусь ими потом. Большое вам спасибо.

Таксист выполнил ее указание и с улыбкой посмотрел на нее.

– Как я понимаю, вы сестра последнего викария, – сделал он вывод. – Честное слово, мы рады вас видеть. Ведь приход очень волновался за детей. Это же противоестественно, чтобы дети жили одни. Мы слышали, что должна была приехать одна женщина, чтобы присматривать за ними, но она заболела. В общем, хорошо, что вы здесь. Добро пожаловать.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Кристина. Его дружелюбие вдруг наполнило ее ликованием. – Я тоже рада, что приехала, – добавила она. – Надеюсь, я увижу старых друзей.

– Наверняка, мисс. Мы часто говорили о вас, очень часто.

В его словах был подтекст, и Кристина догадалась, что отзывы о ней были не всегда лестными.

– Спасибо, – повторила она, – спасибо, мистер…

– Джордж Коснетт, так меня зовут. Каменщик по специальности. А еще у меня единственное в деревне такси. Мастер Питер расскажет вам, где меня найти, если я понадоблюсь.

– Спасибо, мистер Коснетт, и всего вам хорошего.

– До свидания, мисс.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Кристина обратилась к маленькому племяннику:

– Это правда, что вы живете одни?

– У меня есть Дональд и Элизабет.

– Да, конечно, но я имею в виду взрослых – кто за вами присматривает?

– Ой, говорили об одной старухе, которая должна приехать из Шотландии. Наверное, она какая-то родственница мамы – не помню, кем она нам приходится, – но она заболела. Они написали нам и предложили прислать кого-то еще, но Элизабет сказала, чтобы они не волновались.

– Элизабет дома?

– Нет, она уехала на танцы на аэродром Нортон. Вместе с Агнес Вуллок. Она противная. Мы с Дональдом не выносим ее.

– Почему?

– Ой, она хихикает и строит глазки всем встречным мужчинам, даже Дональду, когда надеется чего-нибудь от него добиться. От нее просто тошнит.

– Но Элизабет она нравится?

Кристине стало совестно от того, что она задает так много вопросов самому младшему члену семьи, однако она успокоила себя, решив, что чем больше ей удастся узнать об этих детях и об их вкусах и предпочтениях, тем легче будет найти с ними общий язык.

Прежде чем Питер успел ответить, раздался какой-то шум, потом послышался сердитый голос и шаги. В следующее мгновение входная дверь открылась.

– Ну-ка быстро позови сюда кого-нибудь из старших, – сказал мужской голос, низкий и властный.

– Уверяю вас, здесь никого нет. – Голос был мальчишеским, а тон дерзким.

Собеседники прошли в холл. Мужчина оказался высоким, темноволосым, с бровями, почти сходившимися на переносице, и странным, привлекающим внимание лицом: по определенным меркам, красивым, но одновременно неприятным и даже слегка отталкивающим. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он злится, причем очень сильно. Под мышкой одной руки незнакомец держал ружье и тащил за рукав куртки мальчика лет четырнадцати.

Кристина сразу догадалась, что это Дональд. При виде незнакомой женщины на его лице отразилось удивление. Однако Кристина не успела разглядеть своего старшего племянника, так как мужчина сердито осведомился:

– Это ваш мальчик? Вы за него отвечаете?

– По всей видимости, да… – растерялась Кристина.

– Тогда позвольте заявить, что я по горло сыт этим. Уже второй раз я ловлю его на незаконной охоте в моем лесу. В первый раз я его предупредил и велел, чтобы подобное не повторялось. Сегодня днем я поймал его на месте преступления. Я не отвел его в участок только потому, что не хотел устраивать в деревне скандал. Но это последний раз, когда я его отпускаю. Ясно? Следите за ним, иначе вас ждут неприятные последствия.

Кристина беспомощно перевела взгляд с мужчины на Дональда. Она видела, что мальчик совсем не испуган и поглядывает на нее с интересом. «Какой симпатичный паренек!» – пронеслось у нее в голове. У него было много общего с Артуром, в частности, такое же четко очерченное лицо и глубоко посаженные глаза.

– Прошу прощения за случившееся… – начала она, но ее снова перебили.

– Думаю, лучше всего будет, если я конфискую ружье, – заявил незнакомец. – Подростку, который не знает, что такое дисциплина, нельзя доверять оружие.

Кристина посмотрела в глаза незнакомцу и подумала: «От гнева они действительно горят ярким пламенем – а я-то полагала, что эту метафору используют только авторы романов».

Неожиданно ее охватило раздражение, ее возмутило, что ей в такой хамской манере читают лекцию. Кто он такой? Что-то она его не помнит. Интересно, в чьих владениях охотился Дональд?

– Я сомневаюсь, что у вас есть право конфисковать чье-либо оружие, – твердо проговорила она. – Я уверена, что мой племянник, – краешком глаза она заметила, как на этом слове Дональд вздрогнул, – сожалеет о том, что нанес ущерб вашим птицам. – Она обратилась к Дональду: – Как я понимаю, ты нарушил границы владений этого джентльмена.

Дональд отвел взгляд и переступил с ноги на ногу. Заинтересованное выражение исчезло с его лица, он сразу помрачнел.

– Да, нарушил. Но я не единственный в деревне, кто ест колбасный фарш, когда у других полно дичи.

– Вот видите! – восторжествовал незнакомец. – Это же коммунистическая пропаганда чистой воды!

– Если вы предоставите это дело мне, – строго произнесла Кристина, – я позабочусь о том, чтобы подобное не повторилось. Соблаговолите отдать мне ружье.

Она протянула руку, и в это мгновение их взгляды встретились. Они смотрели друг на друга, и Кристина почувствовала, что схлестнулись два характера. Наконец незнакомец грубо сунул ружье ей в руку. Его действия иначе как бестактностью назвать было нельзя.

– Предупреждаю тебя, парень, – обратился он к Дональду. – В следующий раз я сдам тебя полиции.

Резко повернувшись, он зашагал к входной двери. Кристина заметила, что он хромает и что подошва одного сапога нарощена. Мужчина вышел на крыльцо и, не оглянувшись, хлопнул дверью.

Повисло тягостное молчание. Все трое ошеломленно таращились на входную дверь, а Кристина при этом еще сжимала в руке ружье.

– Кто это?

Ей ответил Питер:

– Это мистер Майкл Фарли.

– Фарли? – повторила Кристина. – Где он живет?

– В Марстон-маноре.

– В доме полковника Дингла? А что с полковником?

– О, он давным-давно умер. А потом сюда приехал его сын. Полковник много охотился, разрешал Дональду стрелять зайцев, но потом его убили под Дюнкерком, и сейчас Манор получил этот дядька. Мы его ненавидим, правда, Дональд?

– Он самая настоящая свинья, – в сердцах проговорил Дональд.

В его голосе слышалось возмущение и даже вызов. Кристина догадалась, что этот вызов адресован ей – мальчик заранее готовится к тому, что она примется осуждать или обвинять его.

Маловероятно, с замиранием сердца сказала она себе, что вся эта история пробудит в душе племянника теплые чувства к ней. Какому мальчику – или мужчине – понравится, когда его застигнут на месте преступления. Кристина мысленно быстро перебрала различные методы сближения и, приняв решение, протянула Дональду ружье.

– В общем, будь осторожен, чтобы тебя не поймали в третий раз, – сказала она. – Будет лучше, если в свою следующую браконьерскую экспедицию ты пригласишь с собой меня. Я хорошо знаю здешние леса.

Она увидела удивление и облегчение на лице Дональда. Однако он все еще был настороже – он от природы отличался подозрительностью.

– Я объяснила Питеру, кто я такая, – поспешила Кристина сменить тему и улыбнулась. – Я отправила вам телеграмму, но, как видно, вы ее не распечатали.

– Мы думали, это для Элизабет, – сказал Дональд. – Поэтому тут же забыли о ней. Странно, что миссис Поттон ее не прочитала: она везде сует свой нос.

– А вам известно, что меня пытались разыскать поверенные вашего отца?

Дональд кивнул.

– Да, Элизабет что-то говорила. Кстати, она скоро должна приехать, только с ней невозможно разговаривать, когда она возвращается с гулянок.

– Хорошо, – сказала Кристина, – а теперь кто из вас покажет мне, какие спальни заняты, чтобы я подобрала себе комнату и распаковала вещи? Я выехала сегодня очень рано. Вы же знаете, какие жуткие поезда ходят сейчас из Лондона.

– Я покажу, – вызвался Питер.

Дональд промолчал, и Кристина, поддавшись порыву, проговорила:

– Я очень рада, что вернулась сюда, ведь это и мой дом. Мы с вашим отцом всегда его любили, когда были детьми. Не могу передать, как я счастлива, что снова здесь. Это и ваш дом, и раз уж нам суждено жить вместе, вам придется рассказать, какие у вас тут правила, чтобы никто не задевал ничьих чувств.

Кристина произнесла эту маленькую речь на одном дыхании. Это была попытка разрушить барьеры, которые неизбежно должны их разделять. Однако она сразу поняла, что ее слова ни в малейшей степени не тронули Дональда, и ее охватило смятение. Пока она говорила, он переломил ружье, заглянул в стволы, потом снова закрыл и ничем не показал, что слышит ее.

– Давайте пройдем наверх, – вежливо предложил Питер, и Кристина поспешила за ним, впервые за все время испытывая ужас перед той ответственностью, что свалилась на нее.

«Зря я не родила детей», – подумала она. Ею владело смущение и отнюдь не слабый страх перед сыновьями Артура.

Но выяснилось, что иметь дело с Питером несложно. Мальчуган весело болтал, показывая ей комнаты, однако Кристина чувствовала, что это – обычная вежливость, что он точно так же вел бы себя с другими людьми.

«Двигаться вперед нужно медленно, – сказала она себе. – Я хочу, чтобы они полюбили меня. Я хочу, чтобы они воспринимали меня как близкую родственницу. В таких делах спешка не нужна».

Выбрав комнату, в которой ей предстояло жить, – во времена ее детства эта комната пустовала, – Кристина подошла к окну, устремила взгляд на лужайку и вдруг представила себя юной, нетерпеливой и полной жизни, со множеством собственных интересов и радостей, почти такой же, как Питер. Она вспомнила, какой независимой всегда себя чувствовала, хотя отец и пытался железной дисциплиной подавить все ее спонтанные порывы.

Неожиданно Кристина повернулась к Питеру:

– Питер, я приехала сюда не для того, чтобы мешать вам, а чтобы помочь, чтобы создать вам комфортную жизнь.

– У нас и так все неплохо, – заявил Питер, – хотя миссис Поттон плохая кухарка. Она кормит нас жутким колбасным фаршем, поэтому Дональд и охотится. На прошлой неделе он подстрелил зайца – вот было вкусно!

– Боюсь, я тоже неважная кухарка, – сказала Кристина. – Думаю, нам придется оставить готовку на миссис Поттон, во всяком случае, пока.

На лице Питера отразилось разочарование.

– Вкусной едой вы бы точно сделали нашу жизнь комфортной, – проговорил он. – А еще, конечно, штопаньем носков. У меня они все дырявые.

– Завтра же и начну, – пообещала Кристина.

Питер секунду смотрел на нее, будто размышляя, а потом медленно произнес:

– Конечно, так, как при маме, не будет, но если в доме снова появится женщина – добрая и красивая, – может, хуже от этого не станет.

Сердце Кристины забилось быстрее. Это был комплимент, которого она не ожидала, и он обрадовал ее, как ничто иное. Ей захотелось обнять Питера, но она одернула себя. Слишком рано для объятий, еще неизвестно, как он их воспримет. В поношенных серых фланелевых шортах и вязаном свитере он выглядел не мальчиком, а маленьким мужичком.

Послышались голоса, и кто-то позвал:

– Питер!

– Это Элизабет, – пояснил Питер. – Надеюсь, она не притащила к чаю эту ужасную Агнес.

Кристина вдруг оробела.

– Ты не мог бы спуститься вниз и сказать ей, что я здесь? – попросила она. – Не хотелось бы огорошить ее новостью.

– Все в порядке, идемте со мной, – сказал Питер. – Я хочу видеть ее физиономию, когда она увидит вас. Элизабет приводит в бешенство одна мысль о том, что кто-то будет присматривать за нами.

«Час от часу не легче», – с кривой улыбкой подумала Кристина.

Но Питер уже взял ее за руку и потащил за собой к двери. Прикосновение его детской ручки авансом вознаградило Кристину за все грядущие неприятности с Элизабет.

Они вышли в коридор и с верхней площадки посмотрели вниз, в холл. Там они увидели двух девушек – одна стояла перед пустым камином и пудрила носик, другая читала телеграмму, которую мальчики так и оставили нераспечатанной на столике у лестницы.

– Ой, Господи, только послушай! – воскликнула Элизабет и, задрав голову, увидела глядевших на нее Питера и Кристину.

«Она очаровательна» – была первая мысль Кристины. Уже спустившись вниз, она сообразила, что это очарование ей знакомо. И только обменявшись рукопожатием с племянницей, она все поняла. Элизабет необычайно походила на нее саму, когда она была в этом возрасте. Волосы у девушки были темнее, и выглядела она значительно более утонченной и уверенной в себе, однако сходство было очень явным. Те же голубые глаза, та же белая кожа с нежным румянцем, которую обычно называют «клубникой со сливками», та же мимолетная улыбка, привлекающая своей юностью. При виде себя такой, какой она была двадцать два года назад, у Кристины сжалось сердце – не от зависти, конечно, такое чувство было бы абсурдным.

– Прошу простить, тетя Кристина, что меня не было дома, когда вы приехали, я была на танцах со своей подругой. Агнес, это моя тетя, я тебе рассказывала. Папины поверенные пытались ее разыскать.

– Как поживаете?

Кристина сразу поняла, почему мальчики так невзлюбили Агнес. Она жеманничала. Каждый ее жест, каждое ее слово – все было искусственным.

– Как вы провели время? – спросила она.

– Чудесно, – оживленно ответила Элизабет. – Мы легли только в три ночи, правда, Агнес?

– Мне ужасно хочется спать, глаза слипаются, я почти ничего не вижу, – с притворной усталостью произнесла та.

– Глупости! Ты проснулась очень поздно, – возразила ей Элизабет. – Все далеко не так ужасно! Поможешь мне приготовить чай? Полагаю, вы выпьете чаю? – обратилась она к Кристине.

– Да, с удовольствием.

– А после этого я покажу вам вашу комнату, хорошо?

– Спасибо, но Питер уже все устроил, – сказала Кристина.

– И где же вы будете спать? – Вопрос прозвучал довольно резко.

– В той комнате, которую мы когда-то называли пустой, – ответила Кристина. – Не знаю, как вы ее называете сейчас.

Она заметила, как девушки переглянулись.

– Ой!

– Ты предпочла бы, чтобы я заняла другую комнату?

– Ну, я просто думала… то есть если вы намерены поселиться здесь навсегда, то было бы лучше, если бы вы заняли комнату мамы и папы. И тогда у нас осталась бы свободная комната для гостей, не так ли?

У Кристины возникло ощущение, что Элизабет и Агнес уже обсуждали эту тему. Интересно, что за этим стоит? Разве это нормально, что девушка предлагает ей поселиться в комнате родителей – в той, в которой умерли Артур и Дениза?

– Тебе не кажется, что эта комната должна остаться… – Кристина замолчала, подыскивая слово. Она хотела сказать «неприкосновенной», но потом решила, что это прозвучит помпезно и старомодно.

– Ее все равно рано или поздно придется использовать, – нетерпеливо заявила Элизабет, – но если мы будем селить туда гостей – в общем, вы знаете, что такое деревня. Миссис Поттон входит в эту комнату на цыпочках и всегда говорит о ней шепотом, как будто там водятся привидения. Вы же – близкая родственница, и с их точки зрения будет абсолютно нормально, если ее займете вы.

Кристина колебалась; она испытывала странное нежелание спать в спальне, которая, как она хорошо помнила, считалась отцовской. Интересно, спрашивала она себя, что кроется за настойчивостью Элизабет? Неужто она намеревается пригласить в дом кого-то с ночевкой?

Девушки напряженно ждали ответа. Агнес нервничала, Элизабет же хранила спокойствие, только ее взгляд выдавал тревогу.

– Позволь мне подумать над этим, – мягко проговорила Кристина. – Сегодня я переночую в той комнате, где расположилась, а завтра мы с тобой все обсудим. Это твой дом, и я не хочу что-либо менять без особой необходимости.

– Наверное, здесь все здорово изменилось после вашего отъезда, да? – спросила Элизабет.

По тому, как она задала этот вопрос, Кристина поняла: Элизабет раздражена, если не сказать раздосадована.

– Мебель почти вся та же, – ответила Кристина. – Но выглядит она веселее и кажется легкой. Наверное, это потому, что твои папа и мама обили ее ситцем. Когда я была маленькой, шторы были либо темно-красными, либо алыми. Думаю, их повесила еще ваша прабабушка.

– Жуть какая! – воскликнула Элизабет. – Неудивительно, что вы сбежали.

– Ах, мисс Диллон, полагаю, это восхитительно – выступать на сцене? – осведомилась Агнес. – Я всегда мечтала играть, но мама даже слушать об этом не желает: она страшно старомодная.

– Жизнь актрисы нелегкая, к твоему сведению, – ответила Кристина. И подумала: «И нынешняя не будет легкой».

– Мы часто гадали, какой вы стали, – заявила вдруг Агнес. – Правда, Элизабет?

Элизабет кивнула, однако вид у нее был смущенный. «Слава богу, – сказала себе Кристина, – она не так бесцеремонна, как ее подруга».

– Я займусь чаем, – сдержанно сказала девушка. – Пошли со мной, Агнес. Питер, отведи тетю Кристину в гостиную.

Питер открыл дверь в продолговатую комнату, выходившую окнами на южную сторону и на сад.

Кристина на мгновение замерла на пороге. Здесь почти ничего не изменилось! Те же белые панели на стенах, те же картины, то же зеркало над камином – как часто она разглядывала себя в нем! Очень часто, когда ждала Гарри. Она представила, как он неожиданно входит в комнату через французское окно. У него хватало ума оставлять машину за церковью и заходить в дом со стороны сада, чтобы слуги его не видели.

«Любуешься собой?» – Кристина поспешно отвернулась от зеркала. От звука его голоса она вздрогнула, а ее сердце забилось быстрее.

«Гарри! Ах, Гарри, я так ждала тебя».

«Сама же тем временем любовалась собой? – Он обнял ее и прижал к себе. – Рассказать тебе, как ты прекрасна?»

«Да, расскажи».

«А ты жадная», – осуждающе покачал он головой, но почему-то его слова прозвучали ласково – так говорят с обожаемым ребенком.

Потом он наклонился и поцеловал ее в губы.

«Ты прекрасна… очень прекрасна, дорогая моя. Я схожу с ума, видя тебя и страстно желая тебя. Боюсь, я долго не выдержу. Вероятно, мне придется уехать».

«Уехать! – В ее возгласе слышалось страдание. – Но ты не можешь… то есть.. зачем тебе уезжать? О, Гарри!»

Кристина навсегда запомнила тот момент. Она откинула голову и посмотрела на него. И поняла, что что-то не так. Она вся напряглась в ожидании.

«Кристина, я должен тебе кое-что сказать, нечто, что мне следовало рассказать тебе давным-давно. Но я не рассказал… и сейчас мне очень тяжело… чертовски тяжело».

«О чем?»

Ее голос был чуть громче шепота. Ей стало страшно, она боялась того, что предстояло услышать.

«Кристина! Любимая моя, как же мне тебе сказать?»

«Говори, быстро говори».

«Я женат, Кристина. Я женат уже много лет».

Кристина вновь ощутила ту муку, что испытала тогда. Тут прозвучал голос Питера, звонкий, радостный и полный гордости:

– Это гостиная. Вы ее помните?

– Да, я ее помню, – медленно проговорила Кристина.

Глава 4

– Я говорила викарию – и повторяла это снова и снова тысячи раз, – что никакие дети никогда не нуждались в своей матери так, как эти трое. В общем, я сделала для них что могла после смерти бедняги.

– Я в этом не сомневаюсь, миссис Поттон.

Кристина на кухне разговаривала с круглолицей маленькой женщиной с пухлыми щечками, которая, как она узнала, «делала одолжение» семейству из «Четырех ив» почти семь лет.

Вести беседу с миссис Поттон было нелегко, так как она говорила без остановки, не давая никому вставить ни слова. Появление в доме нового слушателя она восприняла с восторгом и все утро ходила за Кристиной по пятам, рассказывая, рассказывая, рассказывая – о прошлом, о детях, о соседях и о событиях, происходивших в жизни соседей, причем последняя тема оказалась самой интересной и содержательной. Миссис Поттон знала абсолютно обо всем, что случалось в Грин-Энде.

– Я слышала, вчера здесь был мистер Фарли, – заявила она.

– Да, он пришел сразу после моего приезда, – сказала Кристина.

– Хотя я и не люблю никого осуждать, мисс, но никто в Грин-Энде не найдет доброго слова для мистера Фарли. Мы все любили полковника. Он был настоящим джентльменом и всегда помогал тем, кто обращался к нему за помощью, – никому не отказывал. Его сын тоже был хорошим человеком, да благословит его Господь. В тот день, когда пришла весть, что мистера Нейла убили, все плакали горючими слезами. Но этот человек… если хотите знать мое мнение, он выскочка, от него удалось добиться только того, что он племянник полковника. Интересно было бы узнать, кем был его отец! Меня не обманешь, мисс, уверяю вас: молодой Фарли – не тот человек, который должен жить в Маноре.

– Чем он занимается, что превратило его в такого неприятного субъекта? – спросила Кристина.

Миссис Поттон не смогла ответить на ее вопрос. Она знала только то, что Грин-Энду Майкл Фарли не нравится. Как догадалась Кристина, именно в этом и заключалась суть проблемы.

– Конечно, я не одобряю поступки молодого мастера Дональда, – продолжала миссис Поттон. – Рано или поздно мальчик попадет в беду. Я предупреждала его, и отец часто предупреждал его, я сама слышала. Временами кажется, будто в него вселился дьявол и толкает его на поступки, которые делать не следует. А вот маленький Питер совсем другой. Этого мальчишечку нельзя не любить. Какая жестокость, что он осиротел в таком возрасте.

Кристина уже готова была признать, что ее сердце открыто навстречу Питеру. Он по собственной инициативе назначил себя ее гидом и консультантом. Он показал ей дом, устроил экскурсию по саду. Ему очень хотелось, чтобы она обо всем узнала и все оценила.

– А вот здесь весной вылезают крокусы, – рассказывал он.

– Да, знаю, – улыбнулась Кристина. – Желтые и белые. А вокруг кедра они алые.

Питер удивленно посмотрел на нее и рассмеялся.

– Я все время забываю, что вы жили здесь. – Затем он уже серьезным тоном спросил: – Вам нравилось быть ребенком?

Кристина задумалась над вопросом.

– Думаю, нравилось, – наконец ответила она. – Помню, я была очень-очень счастлива. Конечно, бывали и моменты грусти. Видишь ли, мой отец – то есть ваш дедушка – был очень строгим.

– Элизабет помнит его, – сообщил Питер. – Она говорит, что он был ужасным и даже страшным, как бог.

– О, в нем не было ни капельки от Господа, – поспешно возразила Кристина.

– Я не имел в виду Господа, – поправил ее Питер. – Я имел в виду бога – ну, вы знаете, из тех, что жили на Олимпе. Я читал про них. Вы знаете Зевса? Он был страшным дядькой, швырял молнии во всех, кто его раздражал.

– Ты ходишь на уроки? – спросила Кристина. – Я забыла об этом, потому что сейчас каникулы.

– Это точно. Целых два месяца каникул, здорово, правда? Да, новый викарий дает мне уроки. И папа давал, пока не умер.

– Это очень любезно со стороны викария, верно? – сказала Кристина.

– Не знаю, – пожал плечами Питер. – У него скучно. Он так нудно рассказывает о вещах, которые я не понимаю… но все равно, я же должен учиться, потому что хочу стать инженером, когда вырасту, а Дональд говорит, что нужно знать ужасно много, чтобы сдать экзамен.

Кое-что о новом викарии Кристина узнала от миссис Поттон.

– Конечно, ему трудно работать после вашего брата, – сказала она. – В Грин-Энде нет никого – ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, – кто не знал бы преподобного Артура с детства. Можно сказать, они выросли с ним, и хотя ваш отец был сложным человеком, его тоже любили. Ваш брат открыто высказывал свое мнение, но он был справедлив. А этот, новый, он не знает наших обычаев, а мы не знаем его. Однако он не так уж плох, точно вам говорю. Он старается изо всех сил, и жена его старается, хотя и сует нос в чужие дела.

– Думаю, со стороны викария очень любезно давать уроки Питеру, – сказала Кристина. – Нужно его поблагодарить. Как вы думаете, они сами придут познакомиться со мной или будет лучше, если я первая зайду к ним и представлюсь?

Миссис Поттон задумалась. Она пару раз медленно провела ладонью по пухлому боку серебряного чайника, который до этого усердно начищала, а потом подняла на Кристину добрый и одновременно проницательный взгляд.

– Будь я на вашем месте, дорогая, я бы какое-то время сидела тихо, как мышка.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовалась Кристина. По тону мисс Поттон она поняла, что что-то не так.

Миссис Поттон дыхнула на чайник и протерла запотевшее место тряпочкой.

– Я бы предпочла, чтобы вы были со мной откровенны, – сказала Кристина.

– Я не утверждаю, что происходит нехорошее, – наконец заговорила миссис Поттон. – Я не из тех, кто создает проблемы или сплетничает о них. Но я кое-что слышу, и иногда несколько слов, оброненных как бы невзначай, говорят мне больше, чем если бы все это было высказано прямо.

– Ах, миссис Поттон, объясните же мне, что вы имеете в виду, – взмолилась Кристина.

– В общем, дело обстоит так, моя дорогая, – сказала миссис Поттон, отставив в сторону чайник. – Я всегда была за прямоту. Много раз я говорила викарию: «Я называю вещи своими именами, сэр, и от меня вы можете услышать только голую правду, а от всех остальных вы услышите ее в принаряженном виде».

– Я тоже люблю правду, – мягко проговорила Кристина.

– Что ж, вот вы ее и получите. Только я не утверждаю, что это вся правда, со временем многое может измениться. В нашей деревне есть люди с такими же старомодными взглядами, как ваш батюшка, с таким же образом мышления. И когда они начинают говорить – нужно учитывать, какое положение они занимают, – то увлекают за собой людей, которые легко поддаются влиянию.

– Вы хотите сказать, что новый викарий скорее всего относится ко мне неодобрительно? – спросила Кристина.

– Я не говорю, что относится или будет относиться, когда познакомится с вами, – ответила миссис Поттон. – Я знаю только то, что в деревне есть люди, которые говорят всякое с тех пор, как стало известно, что бедный викарий пытался связаться с вами и назначил вас опекуном своих детей.

Кристина вздохнула.

– Наверное, этого и следовало ожидать, – проговорила она. – Я так долго жила за пределами Грин-Энда, что забыла, как долго люди могут помнить и переживать шок от событий, случившихся много лет назад.

– Да, память тут у людей длинная, – согласилась миссис Поттон, – и среди них, дорогая моя, есть те, кто самолично возложил на себя обязанность осуждать вас.

– И кто же это? – спросила Кристина.

– А вот имена называть я не буду, – покачала головой миссис Поттон. – Вы и так их отлично знаете. Может, вы даже их помните по тем дням. Поверьте мне на слово, мисс, что именно те, у кого нет детей, всегда лучше всех знают, кому и как их воспитывать.

– Знаю, кто это! – воскликнула Кристина. – Готова поспорить, что я права – это леди Стабингтон!

– Значит, вы ее помните, – не без удовлетворения произнесла миссис Поттон.

– Конечно, помню, – сказала Кристина. – Она всегда была жуткой старухой. Мы ненавидели ее, когда были детьми. Если была какая-то мелочь, в отношении которой она могла выразить свое недовольство, она не упускала этой возможности. Она делала вид, будто помогает моему отцу заботиться о его бедных, оставшихся без матери детках, сама же наслаждалась тем, что сует нос в чужие дела, – во всяком случае, я так считаю. Господи! Да она тогда была старой – сейчас ей, наверное, лет сто!

– Недавно исполнилось семьдесят восемь, – сообщила миссис Поттон. – Но ее взгляд по-прежнему острый, как иголка. От нее ничего не ускользает.

– Значит, она мой враг.

– Я бы не стала выражаться так жестко, мисс, – возразила миссис Поттон. – «Враг»! Слишком резкое слово для благородной дамы. Я бы сказала, что она вам не друг.

Оставшись одна, Кристина обдумала все сказанное миссис Поттон. Она искренне надеялась, что сложившаяся ситуация не отразится на детях. Ее много лет не было в деревне, однако она чувствовала, что в то время, пока сама она менялась, Грин-Энд оставался прежним. А еще она поняла, что нельзя закрывать глаза на то, что леди Стабингтон обладает немалой властью в деревне.

Леди Стабингтон и сэр Норман жили в большом и уродливом доме из серого камня с зубчатыми стенами. Однако этот дом олицетворял для жителей Грин-Энда благосостояние и достаток, а также значимость феодальных традиций. Большая часть деревни, по сути, принадлежала Стабингтонам, и как минимум половина трудоспособных мужчин работала в их поместье.

Самым красивым особняком в Грин-Энде, без сомнения, был Манор, где когда-то жил полковник Дингл. Дом был старым, его окружал красивый сад – за которым многие поколения ухаживали любящие руки, – и парк, где со времен Карла II в тени старых дубов бегали олени. Однако никогда владельцы Манора не обладали ни авторитетом, ни властью.

Стоило Стабингтонам прийти к какому-нибудь умозаключению, как на следующий день все действовали в соответствии с этими идеями, и Кристина поняла: то, что леди Стабингтон настроена против нее, принесет ей немало проблем. Она поежилась. Она забыла о существовании этой старухи, но сейчас вспомнила ее очень хорошо: жесткое, обветренное лицо с плотно сжатыми губами и всегда суровым выражением; плохо сшитая одежда из твида, которая выглядела помятой, и фетровые шляпы, которые всегда – и зимой, и летом – были одного цвета и одной формы. Леди Стабингтон нельзя было назвать ни красивой, ни умной, однако она обладала кое-чем более важным для деревенской жизни – положением и убежденностью в собственной непогрешимости.

Даже преподобный Уильям Диллон относился к леди Стабингтон с некоторым благоговением. Она часто обсуждала с ним церковные службы, и он, несмотря на свои возражения и гнев, вынужден был поступать в соответствии с ее желаниями.

«Наверное, ничего иного и ожидать было нельзя, – подумала Кристина, оценивая собственное положение. – Маловероятно, чтобы она одобрила мое поведение, и сейчас, что бы я ни сделала, ничто не сможет изменить ее мнение».

Не раз Кристина спрашивала себя, мудро ли поступил Артур, в последнюю минуту приняв решение назначить ее опекуном над детьми и возложить на нее их воспитание. Сейчас, узнав чуть больше, она видела, как трудно ему было найти выход из сложившейся ситуации. У Денизы почти не было близких. Единственной родственницей с ее стороны была пожилая кузина, которая жила в Шотландии и которую она не любила. Ее родители всегда жили в Индии, и, как у многих детей из подобных семей, у нее было мало друзей, да и те жили далеко.

Со стороны Диллонов, насколько было известно Кристине, имелось несколько престарелых тетушек и дядюшек со своими детьми и внуками, но все они давно поссорились с ее отцом. Преподобный Уильям Диллон был с родственниками таким же безапелляционным и властным, как и со своими детьми, и в результате череда семейных скандалов оставила Диллонов, обитавших в Грин-Энде, в изоляции.

Нет, Кристина понимала, что, с одной стороны, Артур, несомненно, желал возместить ей тот ущерб, который она понесла за долгие годы его пренебрежительного отношения к ней, но с другой, выбор у него был небольшим.

В первый день пребывания в «Четырех ивах» она ускользнула от заботливого Питера и от словоохотливой миссис Поттон и одна отправилась в церковь. Она пыталась не думать о Гарри, когда прошла через крытый проход на кладбище. Лавируя между надгробиями, она приблизилась к склепу, где были похоронены отец и мать. Здесь же покоились Артур и Дениза – надписи на камне были выбиты недавно.

Кристина закрыла глаза.

– Я сделаю все возможное, Артур, – прошептала она, – все, что в моих силах. Но ты не должен винить меня, если меня постигнет неудача.

Ей показалось, что ее душа устремилась навстречу брату, где бы тот ни находился. А потом она ощутила тепло солнца на лице и на непокрытой голове и вдруг успокоилась. Артур все поймет. Если, как он верил, Дениза была рядом все то время, что он жил один, значит, сейчас они вместе заботятся о своих детях и направляют их.

Кристина улыбалась, идя от склепа к церкви. Она совсем не изменилась! Как будто бы не было этих восемнадцати лет! И вот она, юная Кристина, снова спешит на встречу с Гарри. Да, они часто встречались в церкви, и это не казалось кощунством. Ее любовь к нему будто усиливала святость и божественность здания. По сути, в то время ее молитвы были значительно более искренними. Пока она ждала его, она молилась – доверчиво, как ребенок. О том, чтобы Господь каким-то одному Ему доступным образом помог им. Она никогда не осмеливалась попросить, чтобы жена Гарри умерла. Это было для нее грехом. Но она доверяла Господу, верила в Его безграничное милосердие и в то, что Он найдет выход. Однако выход так и не нашелся, она так и не получила ответ на свои молитвы, и когда отец обнаружил, что она влюблена в Гарри, то отказал ему от дома.

«Я никогда не была хорошей актрисой», – с грустью подумала Кристина, вспоминая скандал, который разразился после того случайного вопроса отца за завтраком. Он разбушевался, он пришел в неописуемую ярость, а она, бледная и дрожащая, сидела вцепившись в край стола, чтобы не упасть в обморок.

В тот день Гарри ждали к чаю, однако Кристина договорилась перед этим встретиться с ним в церкви. Ей удалось тайком улизнуть из дома. Она будто наяву слышала, как, всхлипывая, рассказывает ему о том, что случилось.

– Сегодня он собирается потребовать, чтобы ты больше никогда – никогда – сюда не приезжал. Мы больше не увидимся. О, Гарри, Гарри!

Это был крик напуганного ребенка, и Гарри машинально обнял ее, чтобы успокоить. В этот момент снаружи зазвучали голоса. Они оба напряженно прислушались.

– Экскурсанты, – наконец прошептала Кристина.

Они выскользнули из церкви через дверь в ризнице и, перебравшись через изгородь на другом конце церковного двора, побежали через поле в лес, который принадлежал полковнику Динглу. В этом лесу они были не впервые. Узенькая тропинка вывела их на высокий склон – они называли его «наблюдательным пунктом», потому что оттуда им было видно все, их же никто заметить не мог. Землю закрывал ковер из хвои, источавшей сладковатый аромат. Заговорили они, только добравшись до своего убежища. Кристина бросилась Гарри на шею и приникла к нему всем телом.

– Я этого не вынесу, я не могу жить без тебя.

Она произнесла эти слова, не сознавая их важности. Когда же они прозвучали – казалось, их отголосок еще витает в воздухе, – они с Гарри уставились друг на друга, оба бледные.

– Ты серьезно?

Его голос был глухим и хриплым и, как почудилось Кристине, даже дрожал.

Крохотная частичка души молила ее остановиться, подумать. Однако она действовала импульсивно и быстро.

– Серьезно, Гарри, – ответила она, широко разводя руки и показывая, что полностью капитулирует перед ним. – Я не могу жить без тебя… не могу… не могу.

После этих слов Гарри подхватил ее в объятия, прижал к себе и стал страстно, жадно целовать – так, как не целовал никогда раньше. Ноги у нее стали ватными.

– Я хочу тебя, – произнес он. – Хочу безумно – я никогда так не хотел ни одну женщину. Кристина, ты уедешь со мной?

Кристину переполняли эмоции, поэтому она не могла говорить, но Гарри прочел ответ в ее глазах. Он понял все по тому, как она подставила ему для поцелуя свои губы, приоткрытые и дрожащие.

Именно в тот момент Гарри Хантер совершил единственный бескорыстный поступок в своей жизни.

Он отстранился от нее, отошел на несколько шагов и привалился к стволу дерева.

– Послушай, дорогая, – сказал он. – Выслушай меня, потому что все, что я хочу сказать, должно быть сказано. Я люблю тебя, Кристина. Нет, не двигайся, я не хочу прикасаться к тебе. Если я прикоснусь, то не смогу все тебе сказать. Я ни одну женщину не любил так, как тебя. Нет, я не притворяюсь, будто в моей жизни не было других женщин. Мне почти сорок, Кристина. Ничего странного, что ты удивлена. Официально мой сценический возраст тридцать один год, но на самом деле мне тридцать девять. Я живу полной жизнью, и мне нравится эта жизнь. Имею ли я право сейчас просить тебя разделить со мной такую жизнь? Да-да, знаю. Ты хочешь сказать, что для тебя ничего не имеет значения, кроме любви. Однако любовь приходит и уходит, ее нельзя подчинить. Я не утверждаю, что когда-нибудь мне станет с тобой скучно, скорее всего, скучно станет тебе. Но у меня есть моя жизнь, мои друзья и – скажем прямо – моя карьера, а что будет у тебя, Кристина Диллон? Задай себе этот вопрос. Ты из благородной семьи. Ты воспитывалась для того, чтобы занять определенное положение в этой забавной, патриархальной деревушке. У тебя есть друзья, и все они уважают тебя. Может быть, сейчас их уважение для тебя почти ничего не значит, но, когда ты станешь старше, ты будешь ценить его больше, если, конечно, оно у тебя будет. Я хочу сказать лишь одно: подумай, прежде чем принимать решение. Я дам тебе время. Я не буду давить на тебя. Я даже пальцем не пошевелю, чтобы уговорить тебя. Но, Кристина… я так хочу тебя.

Она подбежала к нему и обняла за шею еще до того, как он закончил.

– Думаешь, что-то еще имеет значение, кроме нашей любви? – с горячностью спросила она.

– Ничего, – ответил Гарри. – Ничего.

На какое-то время они перенеслись в собственный мир. Мир, где кровь течет быстрее, где прикосновение любимых губ наполняет радостью, мучительной по своей силе.

Наконец они сели рядышком, взялись за руки и принялись строить планы.

– Нам придется уехать очень скоро, практически сразу, – сказала Кристина. – Отец может отправить меня куда-нибудь. Грозился сегодня утром. Говорил о том, что мы поедем в Уортинг. Я этого не вынесу. Мне страшно подумать, что целых две недели я не смогу видеть тебя.

– А чего ждать? – спросил Гарри. – Ты приняла решение. Уедем завтра.

– Завтра. – Именно в этот момент она ощутила болезненный укол: назад дороги нет, она приняла решение. И все же будущее, даже с Гарри, было туманным. Она придвинулась к нему поближе. – Завтра, – повторила она. – И я буду принадлежать тебе, стану твоей в полном и истинном значении этого слова.

– Моей! – страстно произнес Гарри и вдруг поднес ее руку к своим губам. – Я попытаюсь быть ласковым с тобой, Кристина. Я постараюсь дать тебе все, чего ты лишишься, уехав со мной.

Она задала ему типично женский вопрос:

– А если бы я ответила, что не поеду? Что тогда?

Гарри посмотрел на нее искоса, на его губах появилась легкая улыбка. Он выпустил ее руку и обнял ее.

– А разве нужно спрашивать об этом, моя Кристина? – В его голосе звучали торжествующие нотки. Вся его почтительность куда-то исчезла. – Я бы заставил тебя, я бы увез тебя…

Кристина прошла к алтарю и села на переднюю скамью. Ее взгляд упал на большую скамеечку для ног, которой пользовалась ее мать. Скамеечка открывалась, и в ней хранились семейные молитвенники и книги псалмов. Когда мама умерла, дети стали пользоваться скамеечкой по очереди. Хотя она была очень тяжелой, почему-то они предпочитали ее обычным подушкам для коленопреклонений. Семья викария сидела на жесткой дубовой скамье, а по другую сторону прохода на алых бархатных подушках сидели Стабингтоны. Эти подушки износились и вытерлись за долгие годы, но все равно оставались символом королевских привилегий.

Было утро субботы, когда она сбежала с Гарри. Потом Кристина часто спрашивала себя, как в тот день проходила служба и заметила ли леди Стабингтон, что их семью представляет только Артур. Дрожал ли голос отца, когда он читал Библию? «Почитай отца и мать». Она знала, что он никогда не простил бы ей этого – по сути, она бросила ему вызов и обманула его.

В первую неделю она все время ждала, что приедет отец и потребует ее возвращения домой. Однако из дома никаких вестей ни от отца, ни от Артура не приходило, и постепенно она успокоилась – ведь жребий уже был брошен.

В детстве у них в семье была горничная, которая очень любила поговорку: «Как постелешь кровать, так и будешь спать». «Что ж, я постелила себе кровать», – думала в те дни Кристина и была в полной мере довольна всем.

В новом мире, в который привел ее Гарри, почти не было времени на то, чтобы вспоминать о Грин-Энде. Там нужно было выбирать и покупать наряды – ведь она уехала из дома с крохотным чемоданчиком, – а после того, как Гарри одел ее в дорогую и модную одежду, ему в голову пришла идея. В один из вечеров Кристина вернулась домой из магазина в новом платье. На ее плечах была меховая шубка, которую Гарри подарил ей за день до этого. Распахнув дверь, она вбежала в гостиную, возвестив о своем приходе словами «Гарри, Гарри, дорогой, я дома», и не сразу заметила, что он не один. В комнате находилось еще два джентльмена, и оба встали при ее появлении. Гарри услышал, как они изумленно ахнули. И действительно, она выглядела великолепно, от ее красоты захватывало дух. Любовь к Гарри и сознание, что она любима, придавали ее красоте особый шарм. Однако это не разрушало присущего ей очарования юности и невинности. Она выглядела свежей. Один романтически настроенный критик как-то написал: «Она заставляет думать о чистом и настоящем – о снежинке, падающей под ноги, о ландыше, спрятавшемся под широким зеленым листом».

«Извини. Я не знала, что у нас гости».

Она обращалась к Гарри, но ее улыбка предназначалась и двум незнакомцам.

Именно в этот момент Гарри шлепнул рукой по столу.

«Клянусь Юпитером! – воскликнул он. – Нашел! Вы задали мне вопрос, и теперь я вам на него отвечаю. Господа, вот дама для ведущей роли!»

Таковым было начало. Как часто Кристина спрашивала себя, не лучше ли ей было остаться на заднем плане – любовницей Гарри, вместо того чтобы стать его партнершей по сцене. Однако она знала, что принятое решение избавило ее от сердечной боли и ревности. В противном случае ей пришлось бы из вечера в вечер смотреть, как Гарри отдает свою любовь другим женщинам, знать, что он, пусть и понарошку, но целует другую и говорит ей о любви. Его голос, полный нежности, сводил с ума девушек на галерке и привлекал в театр женщин постарше, разочаровавшихся в любви и страстно жаждущих ласки. Нет, ее решение было правильным, но как же она ненавидела свои попытки научиться играть. Это утомительное, многочасовое повторение одних и тех же слов, одних и тех же действий. К концу своей карьеры она произносила реплики и играла так же плохо, как в самом начале.

Близкий контакт с театральной средой помог ей понять одно – то, во что она старалась не верить, но что в конечном итоге вынуждена была признать, – Гарри не был хорошим актером. Он обладал шармом и тем странным качеством, которое Элинор Глин назвала одним словом «Это»[8]. Одним словом, он торговал своей мужественностью. Он знал все хитрости, все интонации, которые могли пробудить женскую страсть – могли заставить женщину, сидевшую среди замерших и затаивших дыхание зрителей, подумать: «На ее месте могла бы быть я». Все его роли были одинаковыми – он играл безрассудного, страстного любовника, которым увлечена невероятно тупая героиня. Он чувствовал театр и инстинктивно понимал, на что способен как актер, поэтому не замахивался на серьезные роли. Легкие, иногда даже рискованные пьесы с незамысловатым сюжетом – в этом Гарри Хантер был непревзойденным и без труда срывал аплодисменты. Пикантная альковная сцена была ему по душе и по мастерству. Однако все, что требовало настоящей актерской игры – характерные роли, перевоплощение, – было ему не по зубам. Кристине понадобилось много лет, чтобы понять: Гарри всегда был самим собой. Про него нельзя было сказать: «Вот Гарри Хантер, а вот Гарри в роли…» В реальной жизни он тоже исполнял роль, всегда поступал так, как, по его мнению, будет выглядеть правильным. Он был великолепным шоуменом, он выучился искусству очаровывать людей задолго до того, как стал профессиональным актером. Кристина пыталась найти в нем что-то более ценное, чем простая привлекательность и шарм, но потерпела неудачу. Да, она потерпела неудачу. А возможно, и не было в Гарри ничего, кроме обаяния.

Кристина вздохнула и закрыла лицо руками. Ну, почему мысли о нем снова мучают ее? Неужели она никогда не освободится от него? От человека, воспоминания о котором преследуют ее даже в этом святом месте?

Она решительно вернула себя в реальность, приказала себе думать о детях – об Элизабет, о Дональде и о Питере. Но перед ее глазами все равно стоял Гарри, и ей опять слышался его голос: «Я бы заставил тебя, я бы увез тебя».

Глава 5

В середине августа погода поменялась: холод с дождями уступил место теплу, и все свидетельствовало о том, что скоро придет жара.

Однажды за завтраком Кристина спросила у детей:

– Что вы скажете насчет того, чтобы сегодня во второй половине дня устроить пикник?

– Здорово! – закричал Питер. – Пойдем к Старой мельнице. Там есть местечко, где можно купаться.

– Ты умеешь плавать? – обратилась Кристина к Дональду.

Он не ответил и лишь покачал головой, и она почувствовала те же недовольство и раздражение, на которые наталкивалась каждый раз, когда пыталась наладить контакт со старшим племянником. Она уже две недели жила в «Четырех ивах», но ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы узнать и понять Дональда. Он уклонялся от всех ее попыток стать ему если не близким человеком, то хотя бы другом. Он не был грубым, но всегда отвечал односложно, при этом Кристина не сомневалась в том, что ему доступна свободная и образная речь.

Элизабет и Питер, казалось, не видели ничего необычного в поведении Дональда, однако Кристину не покидало подозрение, что они знают, в чем причина. Иногда все трое обменивались понимающими взглядами, значение которых было ей недоступно. И в то же время она не могла представить, чтобы они объединились против нее. Элизабет всегда была дружелюбна, хотя Кристина догадывалась, что в первые дни девушка проявляла настороженность, опасаясь, что тетка станет устанавливать свои порядки в доме.

Сейчас, несомненно, в их с Элизабет отношениях наметился перелом: между ними крепла привязанность. Девушка была очень мила, и когда она поняла, что Кристина стремится помочь ей выглядеть еще красивее – советами и предложением купить ей новые наряды, – то расцвела, как весенний цветок на жарком солнце.

Кристина чувствовала – хотя из соображений тактичности не говорила об этом вслух, – что Артура пугала яркая красота Элизабет. Удивительное сходство между сестрой и дочерью, вероятно, служило для него своего рода предостережением и постоянно напоминало о событиях, случившихся в далеком прошлом.

Элизабет еще в полной мере не осознавала свою красоту. Она знала, что привлекательна, – нужно быть слепым и глупым, чтобы этого не понимать. Однако, как видела Кристина, девушка еще не представляла, насколько сильным оружием может быть женская красота. Она наивно радовалась комплиментам, повторяя лестные высказывания и солдата из проехавшего мимо грузовика, и преисполненного благоговейного трепета юноши, принесшего ей несколько цветочков из родительского сада, с таким же восторгом, как если бы на их месте был авторитетный ценитель и знаток прекрасного. Она отличалась открытостью и отсутствием коварства, и Кристина все сильнее убеждалась в том, что присутствие в доме более опытной женщины, которой можно доверить свои секреты, вполне устраивало Элизабет.

После двух недель жизни в «Четырех ивах» Кристина была в полной мере довольна тем, как развиваются ее отношения с племянницей. А вот Дональд пугал ее и наполнял душу опасением, что и за сотню лет она не справится со своей новой миссией.

Питера же Кристина обожала. Это был очаровательный мальчишка. Он обладал утонченными манерами, которые, казалось, были не благоприобретенными, а присущими ему от природы. Более того, он с первого мгновения проникся любовью к тетке и везде следовал за ней, как щенок терьера. Кристина же вела себя очень осторожно, опасаясь слишком быстро демонстрировать ему свою любовь, чтобы случайно не испугать или не смутить его.

Однажды вечером она поднялась к нему, чтобы пожелать спокойной ночи. Мальчик с серьезным видом наблюдал за ней, пока она открывала окно.

«Спокойной тебе ночи, Питер, – сказала Кристина, подходя к кровати. – Сладких тебе снов. А завтра мы придумаем какое-нибудь веселое дело».

«Спокойной ночи, тетя Кристина. А сегодня было весело, правда?»

«Правда! Я получила огромное удовольствие».

Улыбнувшись ему, Кристина направилась к двери. Когда она уже взялась за ручку, ее остановил тихий голосок:

«Тетя Кристина, я хочу вас кое о чем спросить».

Она вернулась к кровати.

«В чем дело, дорогой?» Ласковое обращение вырвалось у нее случайно.

После довольно долгой паузы Питер тихо проговорил:

«Вам не хочется целовать меня на ночь?»

Кристина не нашлась что ответить. Чувствуя, как горло сжимает спазм, она наклонилась к мальчику. Ее шею обвили две тоненькие ручки. Питер прижался щекой к ее щеке. Кристина обняла его и ощутила, как сильно бьется его сердечко. Они застыли в молчании, как будто только в этот момент каждый из них осознал, насколько одинок другой.

Испугавшись собственных эмоций, Кристина разжала объятия, укрыла Питера до подбородка, поцеловала его в лоб и, дрожащими губами произнеся «Да хранит тебя Господь», вышла из комнаты.

«Давно я не была так счастлива», – сказала она себе, спускаясь вниз.

Кристина мысленно оглянулась назад, на бескрайнюю пустыню времени, и ей показалось, что очень долго, почти целый век, она была неприкаянной и никому не нужной. Перед ее внутренним взором прошла череда лиц – суровых, алчных, жадных, пустых, бездумных лиц, которые для нее ничего не значили, которые становились частью ее жизни лишь на короткий срок, а потом исчезали навсегда. Сейчас же она снова на своем месте, она снова стала частью мира, к которому принадлежит по праву рождения.

Ее душа наполнилась благодарностью. «Наконец, – подумала она, – я понимаю, что на самом деле означает милосердие Божье». Восторженный взгляд Питера, его радостная реакция на какое-нибудь ее предложение, его доверие и безусловная, как у всех детей, любовь. Кристина чувствовала: теперь эти вещи для нее важнее всего, что было в ее прежней жизни.

– Мы еще не купались этим летом, – тем временем продолжал Питер, намазывая конфитюр на тост. – Сомневаюсь, что я влезу в свой купальный костюм, он мне мал, а костюм Дональда в прошлом году поела моль, так что его тоже носить нельзя.

– Придется как-то решить эту проблему, – сказала Кристина, вспомнив, как они с Артуром купались у Старой мельницы в детстве, как однажды отважились на риск и, объятые страхом, который очень мешал им в полной мере наслаждаться приключением, тайком выбрались из дома, чтобы поплавать нагишом при лунном свете.

– Я не смогу пойти купаться, – заявила Элизабет. – Я вечером уезжаю.

В ее голосе слышался вызов, и Кристина приказала себе соблюдать осторожность.

– Как здорово! – воскликнула она. – На танцы?

– Отгадали с первой попытки, – ответила девушка. – Мы с Агнес Вуллок едем на аэродром Норман. Помните, мы там были, когда вы приехали.

– А где вы собираетесь ночевать? – поинтересовалась Кристина.

– Там же, где и раньше, – беззаботно – вероятно, излишне беззаботно – ответила Элизабет. – Раз вам так хочется знать адрес, то в «Четырех колоколах» в Нортоне.

Кристина судорожно втянула в себя воздух.

– Надеюсь, вы будете ночевать не одни? – спросила она. – С вами будет миссис Вуллок?

Элизабет отодвинулась от стола и встала.

– Боже мой, нет. Миссис Вуллок страшно старомодная. Ей совсем не нравится, что Агнес ходит на танцы. Предполагается, что бедняжка должна ждать «выхода в свет», но кто знает, а вдруг к тому времени аэродрома уже не будет и танцы устраивать перестанут!

– Ей не нравится, но она отпускает Агнес, так? – продолжала расспросы Кристина.

Элизабет все еще стояла у стола и бездумно переставляла перечницу, солонку и бутылочку с горчицей.

– Ну, – протянула она, – дело обстоит так… – Наступила долгая пауза, но потом Элизабет, слегка покраснев, заговорила снова. При ее первых словах Кристина испытала великое облегчение. Племянница не будет ей лгать, она скажет правду. – Видите ли, тетя Кристина, мы с Агнес считаем себя достаточно взрослыми, чтобы ходить на эти танцы и развлекаться. Мы считаем, что можем сами позаботиться о себе, хотя миссис Вуллок с нами не согласна.

– Значит, вы останавливаетесь в «Четырех колоколах» по приглашению кого-то с аэродрома? – предположила Кристина.

– Именно так.

– А у вас… у вас есть особый друг, который приглашает вас туда?

Элизабет кивнула.

– В общем, да… мой друг, – ответила она и покраснела сильнее. – Агнес гуляет со всеми. Ее не интересует никто конкретно.

– А тебя? – спросила Кристина.

Элизабет бросила быстрый взгляд на Дональда и Питера, которые доедали завтрак.

Кристина все поняла и встала из-за стола.

– Я помогу тебе собраться, – проговорила она, – и ты мне все расскажешь.

Когда они закрыли за собой дверь столовой, Элизабет поспешно взяла ее за руку.

– Я знала, что вы поймете, – радостно произнесла она. – Агнес говорила, что не поймете, а я знала, что вы будете молодчиной.

Кристина промолчала. Она очень боялась разрушить доверие Элизабет и в то же время живо представляла, какая опасность подстерегает это красивое создание, неопытное и не знающее жизнь и окружающий мир.

– Расскажи мне об этом «особом друге», – попросила она, когда они вошли в спальню девушки.

Элизабет выглянула в окно. Кристина чувствовала, что племянница не тянет время, а пытается подобрать правильные слова, чтобы описать нечто, что не поддается описанию.

– Даже не знаю, что сказать, – наконец нарушила она тишину. – Есть один человек, он был очень добр ко мне. Именно он и приглашает нас туда. Он майор авиации и много воевал.

– Как его зовут? – спросила Кристина.

– Стенли Джойнсон. Вряд ли вы слышали о нем, хотя его и наградили Авиационным крестом[9] и орденом «За выдающиеся заслуги». Он ненавидит славу и прячется от газетчиков.

– Я бы с удовольствием с ним познакомилась, – сказала Кристина. – Хочешь пригласить его к нам на выходные?

– А можно? – встрепенулась Элизабет. – Ах, тетя Кристина, это будет замечательно. Мы думали об этом, мы с Агнес, но не знали, правильно ли это. Вы же знаете, что такое жить в деревне!

Кристина вспомнила разговор о гостевой комнате в день ее приезда. Так вот о каком госте шла речь. Этот Стенли Джойнсон пробудил в ней сильнейшее любопытство.

– Пригласи его на эти выходные, – предложила она. – Прошу тебя, Элизабет, помни, что это твой дом. Ты должна приглашать сюда всех своих друзей. Я приложу все силы к тому, чтобы здесь им было уютно.

– Ой, спасибо вам, – обрадовалась Элизабет. – Тетя Кристина, вы такая лапочка! – Чмокнув Кристину, она добавила: – Знаете, я очень испугалась, когда вы приехали. Глупо с моей стороны, правда? Но я так долго была в доме единственной женщиной.

Эта фраза позабавила Кристину, однако ей удалось сохранить серьезный вид.

– Папа был замечательным, – продолжала Элизабет, – но очень старомодным в отношении многих вещей, так что мне было гораздо проще не волновать его. «С глаз долой», как говорит миссис Поттон. А еще Агнес – она ужасно плохой знаток характеров – была уверена, что вы будете возражать против наших с ней походов на танцы. Естественно, ей приходится лгать своей маме. Она говорит, что ночует у своей старой няни, которая живет в Нортоне. Но я не люблю лгать. Я предпочитаю говорить вам правду.

– Надеюсь, так будет всегда, – сказала Кристина. – Элизабет, давай всегда будем откровенными друг с другом. Если я сочту что-нибудь неумным – с твоей точки зрения, естественно, – я так и скажу. Сделай мне одолжение, честно рассказывай о том, чем занимаешься, и тогда, я уверена, мы всегда сможем найти компромиссное решение, даже если наши взгляды разойдутся.

– Это уговор, – заключила Элизабет. – Ой, как все замечательно!

Кристина оставила Элизабет собирать вещи. Спускаясь вниз, она говорила себе, что поступила мудро, не став возражать против ночевки девочек в «Четырех колоколах». «Сначала взгляну на молодого человека, – думала она. – Если решу, что ему можно доверять, то легко донесу до него свою мысль, а если нет, тогда мне придется набраться мужества и пресечь его встречи с Элизабет».

Она уже была в холле, когда услышала звонок у входной двери. Миссис Поттон появилась из столовой с грязной посудой, оставшейся после завтрака.

– Я открою, – сказала ей Кристина.

На крыльце стояла изящно одетая женщина средних лет.

– А мисс… – начала гостья.

В это мгновение лица обеих женщин засияли от радостных улыбок – они узнали друг друга.

– Миссис Бейкуэлл!

– Кристина, деточка моя дорогая.

Люси Бейкуэлл прошла в дом, обняла Кристину и расцеловала в обе щеки.

– Боже правый! – воскликнула она. – Что ты с собой сделала? Ты стала кожа да кости, куда делась твоя красота!

Люси Бейкуэлл славилась своей грубоватой манерой резать правду-матку в глаза вместо приветствия.

Кристина рассмеялась.

– Ах, миссис Бейкуэлл, – проговорила она, – я так рада вас видеть. Я слышала, вы уезжали.

– Я вернулась вчера вечером, – низким, звучным голосом ответила миссис Бейкуэлл. – Пройдем в гостиную, детка, дай взглянуть на тебя.

– Нет, не надо, – поспешно возразила Кристина. – Вы уже сказали, что думаете, а я стыжусь того, как выгляжу. Но самое грустное то, что вы сами совсем не изменились.

– Чепуха! – запротестовала Люси Бейкуэлл, однако ее глаза удовлетворенно заблестели – какая женщина устоит против лести, когда ей говорят, что возраст над ней не властен. Люси была из тех, кто выглядит мудрым в молодости и юным – в старости.

Дочь лорда Рочестера, она общалась с обеспеченными и «правильными» – с точки зрения ее родителей – людьми, пока ей не исполнилось двадцать восемь. А потом неожиданно и без родительского благословения взяла да и вышла за Джорджа Бейкуэлла, деревенского врача и внука валлийского священника. Сразу после свадьбы Бейкуэллы переехали в Грин-Энд и со временем стали достопримечательностью деревни. Все их любили и уважали.

Люси быстро освоилась и заняла уникальное положение. Стабингтоны всегда покровительствовали местному доктору и удерживали его в деревне определенными привилегиями, однако к Люси Бейкуэлл невозможно было относиться ни покровительственно, ни пренебрежительно, потому что по социальным стандартам она была им ровней. На нее не произвел никакого впечатления тот важный вид, который каждый раз напускала на себя леди Стабингтон, общаясь с менее знатными обитателями деревни.

Кроме того, Люси от природы была одарена открытой и честной душой и искренне ненавидела всяческие увертки, для нее было немыслимо притворство любого сорта. Остроумные замечания Люси Бейкуэлл становились достоянием общественности, а так как она высказывала свое мнение по любому случаю, то со временем накопилось такое количество легенд о том, как кого-то она поставила в неловкое положение, а кого-то подняла на смех, что их хватило бы на несколько книг.

Кристина всегда нравилась ей, она лучше, чем кто-либо в деревне, понимала, какие трудности и соблазны рано или поздно появятся на пути девушки, наделенной такой необычной красотой. Пусть сейчас Люси Бейкуэлл была женой доктора из Грин-Энда, однако она довольно долго вращалась в свете и знала, какой мощной движущей силой станет красота Кристины, когда та осознает ее. Она сделала для девушки немало и сделала бы еще больше, если бы ей не мешал преподобный Уильям Диллон, который терпеть не мог миссис Бейкуэлл, хотя и не признавался в этом, и который просто боялся ее откровенности. Как и многих мужчин и женщин, которые не совсем честны сами с собой и тщательно скрывают от других свои душевные тайны, поведение Люси обескураживало его.

Но для Кристины Люси Бейкуэлл стала единственным человеческим существом, которое понимало суть ее всепоглощающей страсти к Гарри. Многократно девушку охватывало желание зайти к доктору и обо всем рассказать его жене. Не сделала она этого только потому, что каждый раз ей мешали какие-то непредвиденные обстоятельства, те самые несущественные на первый взгляд инциденты, которые иногда так кардинально меняют жизнь человека.

Одна встреча сорвалась из-за того, что, собираясь в дом викария, чтобы повидаться с Кристиной, Люси Бейкуэлл поскользнулась и вывихнула лодыжку. В другой раз Кристина, придя в гости к Люси с твердым намерением вверить ей свою тайну, обнаружила, что миссис Бейкуэлл уже принимает гостью, причем не кого-нибудь, а саму леди Стабингтон. Последняя могла легко испортить настроение любому.

Когда Кристина, чрезвычайно красивая в простом хлопчатобумажном голубом платье, которое подчеркивало прелесть ее светлых волос и цвет глаз, вошла в комнату, леди Стабингтон обратилась к ней со словами: «А, вот и вы, Кристина. Я хотела повидаться с вами. В воскресенье я заметила, что на вас новая шляпка».

Девушка согласилась, что да, на ней была новая шляпка. За этой шляпкой она специально ездила в Мелчестер, желая, как любая женщина, купить себе обновку, потому что существовал некто, перед кем ей хотелось выглядеть особенно красивой. Она купила шляпку, которая оказалась значительно дороже, чем она могла себе позволить, лишь потому, что продавщица в магазине заверила ее, что это последняя модель из Парижа. Конечно, юной девушке не пристало носить такие дорогие шляпки, к тому же она совсем не шла к тем платьям, которые Кристина носила летом. Однако Кристина еще не разбиралась в таких тонкостях, а если бы и разбиралась, то все равно поступила бы так же. Шляпка была очень красивой, и она гордилась ею. Она олицетворяла для нее все то, что хотел увидеть в ней Гарри.

Кристина поняла, что именно сейчас произойдет, еще до того, как леди Стабингтон вновь заговорила.

«Совершенно непригодная вещь, – скривилась та. – В ней вы выглядите фривольной и взбалмошной, что абсолютно недопустимо для дочери викария. Кристина, вы должны помнить, что вы пример для жителей деревни. На вас смотрят дети, и девочки постарше наверняка перенимают от вас манеры и образ поведения. Соблаговолите больше не надевать эту шляпку».

Кристина почувствовала, как краска заливает щеки. Она устремила взгляд на Люси Бейкуэлл, которая сидела с прямой спиной на стуле. Супруга доктора была одета в поношенный, очень неприглядный твидовый костюм, но, несмотря на это, благодаря уверенности в себе и чувству собственного достоинства каким-то образом ухитрялась выглядеть внушительно.

У Кристины на языке уже вертелись гневные слова. Она с вызовом посмотрела на леди Стабингтон. «Скажу ей все, что думаю, – решила девушка. – Скажу ей, что имею право жить своей жизнью, что если она может указывать другим, что они должны делать, это вовсе не означает, что она вправе указывать мне». Однако слова так и остались непроизнесенными. Влияние Стабингтонов, которое омрачало все ее детство, оказалось слишком сильным. Она стояла, дрожа под холодным взглядом леди Стабингтон, и вдруг гнетущую тишину нарушил ее короткий всхлип. Кристина, как слепая, вышла из комнаты, по привычке закрыла за собой дверь, а потом опрометью выбежала из дома.

С тех пор она больше не виделась с Люси Бейкуэлл. Через три дня она сбежала с Гарри Хантером. И сейчас, слушая ее голос, глядя на нее, такую надежную, такую знакомую, Кристина поняла, как сильно все эти годы она скучала по подруге юности. Поддавшись порыву, она взяла руки миссис Бейкуэлл в свои.

– Я так скучала по вас.

– Сядь, детка, и расскажи, чем ты занималась, – попросила Люси Бейкуэлл. – Мы все тут с ума посходили, пока тебя разыскивали. Хорошо, что ты здесь, ты нужна детям. Какие у тебя отношения с ними?

– Вот это я и хотела рассказать вам, – призналась Кристина. – Мне нужен ваш совет, ваша помощь. И вообще мне нужно о многом поговорить с вами.

Люси Бейкуэлл внимательно посмотрела на нее, и ее лицо смягчилось.

– Рассказывай обо всем, – требовательно произнесла она. – Сначала расскажи о себе. Чем мир досадил тебе, что ты теперь так выглядишь?

Кристина пожала плечами, затем спокойно, без горечи, ответила:

– На неудачах не отъешься.

– Ты о себе?

– Боюсь, да – во всех смыслах. Я не преуспела ни в чем – ни на сцене, ни…. – Кристина заколебалась, но все же заставила себя произнести: —…ни в том, чтобы удержать мужчину, которого любила.

– Он бросил тебя?

Кристина кивнула.

– Я его не осуждаю: он старел и уже не был так популярен, как раньше. Из-за экономического спада 1931 года закрылось большое количество театров. У него появилась возможность уехать в Америку, в Голливуд, и он ею воспользовался.

– Один?

Кристина покачала головой. Она не могла смотреть в глаза Люси Бейкуэлл. Даже сейчас воспоминания о Гарри причиняли ей боль.

– Нет, с другой женщиной. Она американка, очень богатая, связана с кинобизнесом. В то время дела у нас шли неважно. Все было отвратительно. Полгода мы были на гастролях, ездили по заштатным городкам. Вы же знаете, что это такое, – хотя нет, это трудно представить, пока не испытаешь на себе. В общем, вдруг объявилась она и, естественно, влюбилась в него. Он все еще умел быть привлекательным, когда хотел. Больнее всего мне было… от того… как он бросил меня. Мне трудно об этом рассказывать. Не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь кому-то об этом рассказать. – Теперь Кристина слышала в своем голосе муку. Странно, прошло столько времени, а рана не заживает.

Даже после стольких лет боль, которую она испытала в то утро, когда проснулась в номере убогой гостиницы и нашла у лампы письмо от Гарри, оставалась острой, жалящей. Прошло несколько мгновений, прежде чем она протянула руку к конверту. «Что это Гарри так рано встал, на него это совсем не похоже», – отстраненно подумала она. Внезапно она ощутила пульсирующую боль в голове и сухость во рту. Вчера, перед сном, Гарри принес ей горячего молока. Это удивило ее, но его внимательность ее тронула. Гарри вообще никогда не переживал за нее. А она была простужена почти три недели. Он посетовал на то, что она кашляет по ночам, и сказал:

«Выпей молока. Тебе пойдет на пользу».

От изумления она даже не поблагодарила его. Молоко было теплым и сладким, и она отлично помнила, как ей потом захотелось спать. Она словно тонула и тонула в постели, на нее снисходил покой.

Кристина заставила себя перевернуться на бок, заставила себя открыть глаза и подумала: «А вдруг Гарри вчера что-то подсыпал в молоко. Я чувствую себя так, будто выпила снотворного». Она посмотрела на часы: почти полдень. Обескураженная, она резко села, схватила конверт и медленно вскрыла его. Пальцы слушались ее плохо, будто все были большими, как шутили в школе.

Предчувствуя беду, Кристина задрожала. «Что-то случилось», – подумала она. Правду она поняла интуитивно еще до того, как прочитала первые строчки письма, жестокого, грубого в своей прямоте. А что еще он мог сказать?

Самую сильную боль ей причинило то, что прилагалось к письму, – чек на сто фунтов, подписанный женщиной, которая увела Гарри. Уже потом Кристина заставила себя признать, что только из лени Гарри решил вложить чек в конверт, а не обналичить его.

У него, естественно, денег не было. Кристина знала это не хуже его, или, вероятно, лучше. Но мысль о том, что он посмел откупиться от нее деньгами другой женщины, больно ранила душу и унижала. Ей казалось, что она больше никогда не научится уважать себя.

Гарри воспринял бы эту ситуацию по-другому. Кристина знала: для него сто фунтов – это сто фунтов, кто бы их ни заплатил. Для нее же все выглядело так, будто он не только бросил ее, но и нанес удар в самое сердце.

Кристина смотрела на цветистую, в завитушках, подпись, и ей казалось, что та навсегда впечаталась в ее мозг. Сто фунтов! Сто фунтов, заплаченные другой женщиной за то, чтобы она стерла из своей памяти годы любви и самопожертвования. Чтобы забыла те оскорбления, которыми осыпал ее Гарри, когда напивался; забыла все усилия, потраченные ею на то, чтобы удержать его от выпивки, чтобы он смог выйти на сцену и сыграть свою роль. Забыла бесчисленное количество унижений перед агентами и режиссерами; забыла, сколько раз ей приходилось им врать, что Гарри «приболел», что он приходит в себя после «гриппа», что во всем виноваты доктора, которые неправильно прописали ему лекарство. Забыла годы препирательств с домохозяйками, со сборщиками налогов, с управляющими гостиниц, которые не хотели отдавать их чемоданы, пока они не расплатятся. Годы попыток разбудить злого, мучающегося похмельем мужчину, чтобы успеть на ранний поезд; годы обиды за то, что при общении с чужими людьми Гарри в мгновение ока превращался в обаятельного человека, умеющего делать тонкие комплименты, обладающего великолепными манерами и заставляющего других женщин завидовать ей. Сто фунтов за то, чтобы уничтожить воспоминания, которые просто не могут быть уничтожены!

Кристина прижала руки к лицу.

– Я не могу вам этого рассказать, – повторила она. – Я этого никому не смогу рассказать.

Глава 6

Элизабет, возбужденная, полная впечатлений от танцев, вбежала в дом.

– Я шикарно провела время, – сообщила она, обнимая Кристину, затем целуя Питера. – И новое платье имело ошеломляющий успех. Честное слово.

– Я очень рада, – ласково проговорила Кристина. – А Агнес тоже понравилось?

Элизабет состроила гримасу.

– Думаю, да. Но Агнес, между прочим, полная тупица. Она здесь единственная моя ровесница, поэтому мы с ней подружились, но она страшно жеманная. Сомневаюсь, что мужчинам это нравится. Вчера она почти весь вечер просидела с жирным подполковником авиации, который, между нами, слишком много выпил.

– А ты, как я понимаю, все время танцевала?

– Почти все, – ответила Элизабет и с озорным видом добавила: – Луна светила, знаете ли.

Она шутила, и Кристина надеялась, что ничего плохого не случилось. Ей претила мысль, что свежая невинность Элизабет будет запачкана легким флиртом и поцелуями, которые ничего не значат для мужчин, стремящихся лишь хорошо провести свободное время. Девушка слишком красива, слишком привлекательна, слишком юна для всего второсортного, что может лишить блеска этот цветок невинности и чистоты.

– Для меня есть письма? – спросила Элизабет, глядя на столик в холле.

– Кажется, нет, – ответила Кристина. – Нет, точно нет. Сегодня утром почтальон принес только письмо от сборщика налогов.

– Не понимаю, – задумчиво произнесла девушка.

– В чем дело? – встревожилась Кристина. – Что ты ждешь?

– Ой, всего лишь приглашение работать в цветочном киоске на деревенском празднике.

– Каком празднике?

– Неужели вы о нем не слышали? – удивилась Элизабет. – Его каждый год устраивают в Парке. С начала войны его устраивали для сбора средств для Красного Креста, а в этом году – просто так. Там деревни графства будут соревноваться, кто больше заработает денег. В общем, несколько месяцев назад мы решили, что приз должен достаться Грин-Энду.

– И ты будешь торговать в цветочном киоске?

– Я всегда там торгую на празднике. Агнес мне помогает, а у Питера просто талант уговаривать людей покупать цветок в петлицу, который им совсем не нужен. Правда, Малыш?

– В прошлом году я заработал три фунта, пятнадцать шиллингов и шесть пенсов, – гордо объявил Питер. – Естественно, многие давали мне больше, чем стоил цветок.

– В общем, нужно постараться и в этом году установить рекорд, – подвела итог Кристина.

– Ой, если бы вы помогли, было бы просто здорово! – воскликнула Элизабет. – Но я не понимаю, почему приглашение еще не пришло. Мне известно, что леди Стабингтон разослала их еще неделю назад.

– Это леди Стабингтон решает, кто будет торговать в киосках? – спросила Кристина, встревожившись.

– Конечно, – ответила Элизабет. – А разве в нашей деревне есть что-нибудь, чем леди Стабингтон не распоряжается? Должна признать, что праздник она организует великолепно.

Как только Элизабет поднялась наверх, Кристина поспешила к телефону и набрала номер доктора. Спустя мгновение она услышала голос Люси Бейкуэлл:

– Алло?

– О, миссис Бейкуэлл, это вы? Это Кристина. Мне нужно спросить вас кое о чем. Вы не слышали, кто должен торговать в цветочном киоске на празднике в этом году?

После короткой паузы Люси Бейкуэлл ответила:

– Я действительно слышала кое-что, но надеялась, что это неправда. Как я понимаю, Элизабет не получила приглашение?

– Да, не получила.

– О, дорогая, я сожалею. Это очень нехорошо со стороны Маргарет Стабингтон. Я, конечно, поговорю с ней, но сомневаюсь, что от этого будет польза.

Кристина ничего не сказала Элизабет, но за обедом чувствовала себя так, будто над ней тяжелой тучей нависло дурное предзнаменование. Если леди Стабингтон из-за нее намерена ставить палки в колеса детям из «Четырех ив», не будет ли лучше, если у них появится другой опекун?

У нее еще были живы воспоминания детства, как вся деревня разом настраивалась против кого-то и как этот несчастный не мог ничего сделать, чтобы исправить положение. То, как жители деревни немилосердно преследовали свою жертву, независимо от ее положения и звания, напоминало средневековье. Чтобы не подвергаться постоянным нападкам со стороны окружающих, гонимые предпочитали уехать.

«Конечно, – думала Кристина, – в том, что касается меня, ситуация не так плоха. Это мой дом, я здесь родилась». Но ее мучили тревога и довольно сильный страх.

Телефон зазвонил, когда они заканчивали обедать. Кристина закрыла за собой дверь столовой, чтобы никто не услышал ее разговор, и взяла трубку.

– Алло!

– Это ты, Кристина? Теперь слушай. Я встречалась с леди Стабингтон. Элизабет пригласят торговать в цветочном киоске.

– О, слава богу! Миссис Бейкуэлл, вы просто золото! Вы не представляете, как я вам благодарна. Я так переживала.

– Слушай дальше, дорогая. Есть одно условие. Ты не должна появляться на празднике.

– Ох!

– Сожалею, детка, но я не смогла сдвинуть ее с места и заставить внять голосу разума. Пока ты не пообещаешь, что не войдешь в ворота Парка, Элизабет не подключат к подготовке.

– Обещаю, конечно, – поспешно проговорила Кристина. – Я вообще не собиралась идти на нелепый праздник леди Стабингтон.

– Все ясно. Только постарайся, чтобы дети не узнали, что произошло. Ты же не хочешь, чтобы они тебя стыдились. А еще может получиться так, что из солидарности они откажутся туда идти.

– Предоставьте это мне, – сказала Кристина. – В последний момент у меня поднимется температура.

– В таком случае я пришлю к тебе Джорджа, чтобы он тебя полечил, – рассмеялась миссис Бейкуэлл. – Да поможет тебе Господь, детка, ты идешь правильным путем. Жаль, что я не смогла сделать больше.

– Вы сделали главное, – заверила ее Кристина. – Могу я передать Элизабет, что ее пригласят?

– Да, конечно. Письмо для нее уже у меня. Я захватила его, чтобы оно было в безопасности. Хотя вряд ли Маргарет Стабингтон взяла бы свое слово назад.

– Я пришлю к вам Элизабет, – сказала Кристина.

Она положила трубку. Ее охватило облегчение, и она даже удивилась, насколько оно сильное. Пусть жизнь в деревне и кажется иногда нелепой и ограниченной, но Грин-Энд живет по традиционному укладу. Одобрение людей, чье мнение имеет значение, уважение прихожан – все это, такое тривиальное, такое несущественное на фоне страшного пожара, бушующего в Европе, – было для Элизабет краеугольным камнем мира, в котором она жила.

«Бесполезная победа», – с улыбкой подумала Кристина и, придав серьезное выражение своему лицу, вернулась в столовую.

– Звонила миссис Бейкуэлл, – сказала она. – Просила передать тебе, Элизабет, что у нее письмо к тебе от леди Стабингтон, в котором тебя приглашают торговать в цветочном киоске, как в прошлые годы. Думаю, тебе стоит забрать его сегодня.

Радость Элизабет, ее возбуждение, ее идеи по украшению киоска и по аранжировке цветов – все это вихрем закрутило Кристину, и у нее не было времени проанализировать свои эмоции, свою реакцию на вполне предсказуемое и в то же время неожиданное, очень тревожное объявление войны со стороны леди Стабингтон.

Когда же Кристина наконец освободилась, она сбежала от удушливой жары сада, сняла шляпу, неторопливо перешла дорогу и через церковный двор направилась к лесу, который манил прохладой и тишиной. Перебравшись через изгородь, она стала подниматься к «наблюдательному пункту». Она вспомнила, как много лет назад они с Гарри той же дорогой убегали от экскурсантов, приехавших в церковь. То был очень важный день – день, который кардинально изменил всю ее жизнь!

Забавно: если бы она тогда не пришла сюда, не уединилась бы с Гарри в тени сосен, то, возможно, и не убежала бы с ним, не прожила бы ту заманчивую, безвкусную и в конечном итоге убогую жизнь с ним и не вернулась бы в Грин-Энд, чтобы подвергнуться остракизму и наказанию за грехи, совершенные много лет назад.

Кристина добралась до «наблюдательного пункта» и села на землю, покрытую толстым ковром из хвои. Ничего не изменилось: тот же запах, то же ощущение безопасности, изолированности от суеты и шума.

Она спрятала лицо в ладонях. Как много всего случилось с тех пор, как она в последний раз была в этом месте! Но сильно ли изменилась она сама, спросила себя Кристина. Естественно, она стала старше, но научила ли ее чему-нибудь жизнь? Принесли ли ей боль и страдания, через которые ей пришлось пройти, что-нибудь еще, кроме разочарования и потери уверенности в себе? Какой бы она стала, если бы не познакомилась с Генри, если бы не прожила эти полные сначала восторга, а потом разрушенных иллюзий годы с ним? Стоило ли оно того? Стоили ли первые годы счастья страшной душевной боли и страданий впоследствии?

Как же трудно понять, что творится в собственной голове, как сложно бесстрастно взглянуть на себя! Кристине казалось, что у нее в сознании царит полнейший хаос, как будто мысли в мозгу сталкиваются друг с другом и разлетаются в разные стороны.

Воспоминания внезапно нахлынули на нее в виде разрозненных фотоснимков. Вот Гарри целует ее на сцене после того, как упал занавес и закончился первый спектакль, в котором она сыграла главную роль. Вот Гарри стоит прислонившись к кроватному столбику в мерзкой меблированной комнате в Бристоле, жилетка расстегнута, волосы свисают на лоб; он пьян и чем-то недоволен, а она ошеломленно смотрит на него из кровати. Гарри, все время Гарри. Все ее воспоминания только о Гарри.

А о тех годах, что были после того, как он бросил ее, ей практически нечего вспомнить. Жизнь стала монотонной в своем убожестве. Не было никаких главных ролей, лишь длинная, наводящая ужас череда крохотных ролек, меблированных комнат, ссор из-за денег, жесткой экономии и неудач, неудач, неудач. Не было ничего, что стоило бы вспомнить, высоко оценить. Ни дружбы, ни любви.

– Какая пустая трата жизни!

Кристина сообразила, что произнесла эти слова вслух. Отняв руки от лица, она услышала приближающиеся шаги, оглянулась и увидела, что к ней приближается какой-то мужчина. Он нес под мышкой ружье, а у его ног бежал спаниель. Тут Кристина узнала его. Она не сочла нужным встать и сидела, ожидая, когда Майкл Фарли подойдет поближе. На его лице отражалось крайнее раздражение.

– Вы находитесь в частных владениях, – коротко и резко произнес он.

Его тон вызвал у Кристины негодование.

– Это так важно?

– Это моя земля, и я не желаю, чтобы ее использовали как общественную территорию.

– Я готова заплатить за «преднамеренный» ущерб, который могу нанести.

Кристина злилась, поэтому не удержалась от колкости, а Майкл Фарли эту колкость заметил. Он изумленно уставился на нее.

– Теперь я вас узнал. Вы опекун того самого дьяволенка, которого я поймал на браконьерстве. Так, ясно, он снова был здесь. Вы знаете, чего ожидать, когда я в следующий раз поймаю его.

Кристина окинула его ледяным взглядом. «Он угрожает, – подумала она. – За его свирепостью, за этой злостью на всех, кто ступает на его землю или охотится на ней, что-то кроется». Задыхаясь от негодования, она выпалила:

– Известно ли вам, мистер Фарли, что очень многие обитатели Грин-Энда, которые прожили здесь всю жизнь и предки которых тоже жили здесь веками, считают, что имеют такие же права, как и вы, если не большие, находиться здесь.

– Это противоречит закону, – возмущенно процедил он.

– Может быть, – сказала Кристина, – но в некоторых случаях это просто проявления человеческой природы.

Спаниель, вертевшийся у ног Майкла Фарли, подошел к Кристине. Она машинально протянула ему руку. Он обнюхал ее и замахал хвостом. Она погладила его по голове.

– Ко мне, Брут, – приказал хозяин. Собака лишь оглянулась на него, но не подчинилась. – Что, здесь мало лесов? – агрессивно осведомился Майкл Фарли. – Зачем ходить в мой, чтобы удовлетворять свои коммунистические наклонности?

– Вы обращаетесь ко мне или к делегату от населения Грин-Энда? – съязвила Кристина. – Если ко мне, то у меня есть особые причины, чтобы прийти сюда, мои собственные воспоминания. Если хотите знать, я здесь родилась и приехала домой после восемнадцатилетнего отсутствия. И нашла массу перемен…

– В том числе и неприятных, как я понимаю, – грубо перебил ее Майкл Фарли. – Одна из которых, к примеру, это то, что мой дядя умер и его место занял я.

– Я очень любила вашего дядю, – сказала Кристина, с трудом удержавшись от негодующего тона. – Он был очень добр ко мне, когда я была ребенком. Между прочим, мы все любили его, вся деревня.

– А теперь, когда появился я, вы все испытали глубокое разочарование.

Кристина пристально посмотрела на него. Майкл Фарли не производил впечатление дурного человека, как ей показалось в их первую встречу. Злым его делало хмурое выражение лица и сведенные брови, а также глубокие носогубные складки. Интересно, сколько ему лет, спросила она себя, его возраст трудно определить по внешнему виду. Взгляд Майкла Фарли был устремлен не на Кристину, а вдаль, где за деревьями виднелись крыши и дымовые трубы Манора. Глядя на плотно сжатые губы и играющие желваки, Кристина поняла, что мужчина напряжен, что он сдерживает себя, как животное, готовое прыгнуть.

– Вы сами способствуете тому, чтобы местные жители ненавидели вас, но зачем? – напрямик спросила она.

Майкл Фарли тут же перевел взгляд на нее.

– Значит, вы признаете, что они меня ненавидят. Да пусть подавятся своей ненавистью. Я тоже умею ненавидеть. Может, из меня получился бы плохой друг, но зато я отличный враг.

Неожиданно Кристине стало жалко его. Он борется с чем-то, чего она не понимает, он ожесточен и полон яда, который и разрушает его. Она медленно поднялась на ноги.

– Я не знаю, ненавидит вас Грин-Энд или нет, – сказала она. – Меня слишком долго не было здесь, чтобы это определить. Но если вы будете устанавливать различные правила и ограничения для жителей деревни, то в конечном итоге окажетесь в изоляции, а это не очень-то радостная перспектива. Быть изолированным в крохотной общине – это, знаете ли, чрезвычайно неприятно. Мне это известно по собственному опыту.

Кристина взяла свою шляпку, погладила спаниеля и повернулась, чтобы идти к тропинке, ведущей вниз с пригорка.

– Всего хорошего, мистер Фарли.

Она успела сделать всего несколько шагов, прежде чем он остановил ее:

– Эй! Подождите минутку.

Кристина остановилась. Майкл Фарли шел к ней, неуклюже припадая на ногу в сапоге с ортопедической подошвой.

– Что вы имели в виду, сказав все это – что вас подвергли остракизму? Ведь вы сами из них, вы тоже принадлежите к этой всемогущей, чванливой местной знати, которая считает, что все дается ей легко, потому что она родилась для этого.

Кристина засмеялась.

– Вы сильно ошибаетесь, – сказала она. – Вы, очевидно, не удосуживались послушать деревенские сплетни. А стоило бы. Тогда вы узнали бы много интересного о ваших соседях.

– Мне не с кем сплетничать, – раздраженно отрезал он и почти просящим тоном добавил: – Вы ответите на мой вопрос?

– Обо мне? – Кристина улыбнулась. – Предпочла бы не отвечать. Это скучная и довольно грязная история. Но скажу вам вот что: я пришла сюда, потому что мне было плохо. Когда я была юной, это место было для меня своего рода убежищем. Мы называли его «наблюдательным пунктом». Думаю, здесь мы чувствовали себя над миром, в стороне от всех сложностей и трудностей. И сегодня, когда я почувствовала себя несчастной, я, поддавшись порыву, пришла сюда. У меня даже мысли не было сказать себе: «Я пойду на «наблюдательный пункт», я просто пришла.

– А что вас расстроило?

– О, именно то, о чем вы говорили, – небольшая изоляция со стороны той самой всемогущей, чванливой местной знати. Можно сказать, что я это заслужила. Я не одна из них, видите ли, – во всяком случае, в настоящее время. Звучит глупо и мелко, но ситуация такова.

– Послушайте, я хочу во всем разобраться. Давайте присядьте, я хочу поговорить с вами.

Кристина покачала головой.

– Нет, уж лучше я пойду домой. Я и так сказала больше, чем собиралась, а еще у вас в голове страшная каша, и это раздражает меня. Кроме того, не забывайте, я нахожусь на чужой территории.

– Не глупите, – брякнул Майкл Фарли и тут же извинился: – Прошу прощения. Нельзя было прогонять вас в такой форме. Наверное, я помешался на тех, кто вторгается в мои владения, но я чувствую, что они делают это нарочно. Хотят надуть меня и сделать из меня изгоя, каковым, по сути, я и являюсь.

– А почему вы стали изгоем? – спросила Кристина. – Вы же племянник полковника, не так ли? Как такое могло случиться?

– Да, я его племянник, – невесело хмыкнув, ответил Майкл Фарли. – И ведь как все удачно сложилось: наследство досталось мне через голову молодого парня, в два раза младше меня, который погиб за свою страну! Вы думаете, я хотел вот так получить наследство? Я не смог пойти воевать из-за ноги и вынужден был сидеть дома, пока другие сражались и умирали за меня.

Ожесточенность, звучавшая в его словах, так изумила Кристину, что она даже на мгновение онемела, а потом, внимательно глядя на него, тихо произнесла:

– Сожалею. Я хотя бы отчасти понимаю, что вы чувствуете. Но больше никто не взглянет на этот вопрос под таким углом.

– Откуда вы знаете? – спросил Майкл Фарли. – Я не нравлюсь этим деревенским, они не хотят, чтобы я жил здесь. Я чужак, который хочет пролезть в их среду, я тот, кто отсиживается дома, я калека, неотесанный мужлан, занявший место мальчика, которого все любили и уважали.

– Вы живете в Маноре один? – поинтересовалась Кристина.

Судя по его виду, вопрос удивил его, как будто Кристина уловила ход его мыслей.

– Да, с несколькими слугами. Есть старая экономка, которая уже сто лет живет здесь и не выносит меня, потому что я не мастер Нейл. Еще есть денщик, который ничего, за что бы я ни взялся, не дает мне делать, потому что «этого не делали» во времена полковника.

– Тогда почему вы продолжаете жить здесь, если все вам так противно? – спросила Кристина.

– А куда мне идти? – ответил Майкл Фарли. – Если хотите знать – да и нет повода скрывать это от вас, – я практически умирал с голода, когда мне сообщили, что я унаследовал это поместье. Я целый год болел, тяжело болел – у меня было осложнение после пневмонии и плеврита. Я как раз раздумывал, броситься в реку темной ночью или пустить себе пулю в голову, когда поверенные сообщили мне, что нужно ехать сюда. – Он обвел рукой лес.

– Место, красивее которого я в жизни не видела, – призналась Кристина.

– Вы так думаете?

– Конечно, я так думаю. Вы должны гордиться им, вы должны быть счастливы здесь.

– Уверен, что должен, – криво усмехнулся Майкл Фарли, – особенно когда все вокруг так дружелюбны! Дружелюбны! Они терпеть меня не могут, им противно само мое существование, потому что я жив, а настоящий хозяин мертв.

– Это полная нелепость, – резко возразила Кристина. – Я ни на минуту не поверю, что у кого-то из здешних обитателей появлялась такая мысль. У вас мания преследования. Это форма самодовольства, честное слово.

– Самодовольства! – возмущенно воскликнул он.

– Да, самодовольства, – подтвердила Кристина. – Вы считаете, что все только и думают что о вас, а я сомневаюсь, что кому-то до вас есть дело. В Маноре всегда было радостно. Мы любили его, нам нравилось ходить в лес. У вас нет права менять сложившуюся традицию только из-за ваших глупых подозрений. Единственная ваша проблема – это то, что у вас плохо с головой.

Майкл Фарли уставился на нее. Его лицо стало пунцовым, глаза гневно блестели, как и в тот день, когда он привел домой Дональда. На мгновение Кристине показалось, что он вот-вот ударит ее. Неожиданно его гнев улетучился, и в его взгляде промелькнуло веселье.

– Господи! – произнес он. – Как же мне хочется верить в то, что вы правы!

– Конечно, я права, – твердо заявила Кристина. – Вы не понимаете этих людей. Чем они досадили вам? Тем, что не радуются при встрече с вами, не разражаются восторженными воплями, стоит вам появиться? Но они никого так не встречают. С нашей деревней нельзя спешить, вы должны подступать к Грин-Энду медленно. Наверняка вы понимаете, что, если Манор простоял здесь четыре века, несколько лет ничего в нем не изменят. Теперь вы часть его, это ваша история. Вам придется принять вещи такими, какие они есть, и не пытаться переделать их по своему разумению.

Майкл Фарли отбросил волосы со лба.

– Вы действительно вот так меня воспринимаете или я грежу? – спросил он.

Кристина вдруг засмущалась.

– Даже не знаю, почему я об этом заговорила, – сказала она. – Причем с совершенно чужим человеком. Надеюсь, вы простите меня. Мне пора домой.

На этот раз он не пытался остановить ее. Кристина стала спускаться вниз, осторожно ступая, чтобы не споткнуться. Она была в самом низу, когда услышала его голос:

– Эй!.. А вы завтра сюда придете?

Она остановилась и посмотрела на него.

– Зачем?

– Потому что я хочу вас увидеть. Вы дали мне пищу для размышлений. – После паузы он повторил: – Так вы завтра сюда придете?

– Я подумаю над этим, – крикнула Кристина. – Вообще-то я боюсь заходить на чужую территорию.

Он улыбнулся в ответ на ее последние слова, и она продолжила свой путь. Неожиданно она сообразила, что впервые увидела на его лице выражение, которое никак нельзя было назвать хмурым.

«Удивительный человек! – подумала она. – У него своего рода комплекс. Интересно, что стало его причиной? Искалеченные люди иногда бывают своеобразны».

Часы на церкви пробили пять. Кристина ускорила шаг: она опаздывает на чай. Проходя мимо церкви, она услышала звук и вздрогнула. Это был звук органа. Если бы исполнялось что-то обычное, она бы даже внимания не обратила, но эта музыка была странной. Одна нота, другая, а затем быстрая череда звуков, как будто кто-то подбирает мелодию на слух. Кристина на мгновение остановилась, гадая, что это взбрело в голову миссис Хьюлетт, которая играет на органе уже тридцать лет, и поспешила к дому.

Несмотря на жару, расстояние от калитки до двери она пробежала. На лужайке, где по традиции под старым кедром сервировали чай, были только Элизабет и Питер.

– Надеюсь, вы не обижаетесь, что мы начали, – сказала Элизабет, когда Кристина быстрым шагом подошла к столу.

– Нет, конечно, – ответила она, – но мне ужасно хочется пить. Вы оставили мне хоть капельку чаю? Где Дональд? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Не представляю, – пожала плечами Элизабет. – Я думала, он с вами.

– Нет, я его не видела.

В это мгновение Питер воскликнул:

– Вон он!

Кристина обернулась и заметила Дональда, который шел от калитки. Она не знала, откуда у нее возникла уверенность, но в тот момент она поняла, кто играл в церкви на органе. Она была твердо убеждена, что это был Дональд, как будто бы видела его там собственными глазами. «А вдруг у него есть способности к музыке?» – подумала она и вдруг сообразила, что изменилось в гостиной «Четырех ив». Оттуда исчез рояль.

Кристина отлично помнила, что он стоял в дальнем углу. На него была наброшена ажурная шаль, а на шали стояли многочисленные фотографии в серебряных рамках. Как же она ненавидела этот рояль, когда по утрам, до завтрака, ее заставляли заниматься музыкой. Такой порядок – что уроки должны быть сделаны до завтрака – завел отец. Они с Артуром занимались музыкой по очереди с без четверти семь до половины восьмого. Ей никогда не забыть слабый запах затхлости, витавший в комнате, и промозглый холод, который пронзал ее насквозь, когда она красными, покрытыми цыпками руками поднимала крышку и начинала играть.

Рояль она ненавидела, а музыку любила. Вряд ли из нее получилась бы выдающаяся пианистка, но ей нравилось, что можно себе аккомпанировать, а позже, уже во взрослом возрасте, полученные навыки пригодились ей, когда нужно было играть с листа.

Артур же музыку терпеть не мог. У него не было слуха, поэтому игра на рояле превращалась для него в самую настоящую муку. Отец – по сути, он был довольно хорошим музыкантом – давал им задания. Кристина помнила, как он стоял у рояля с линейкой в руке и то и дело бил Артура по пальцам, когда тот ошибался. «Раз, два, три, раз, два, три. Возвращайся в начало и играй этот кусок снова». Кристина помнила, с каким ужасом слушала повторяющиеся и повторяющиеся музыкальные фразы, помнила лицо Артура, бледное и напряженное, с выражением отчаяния, – казалось, он знает, что никогда не сыграет правильно. Неудивительно, что рояль исчез. Вероятно, Артур убрал его, чтобы навсегда забыть свои страдания во время уроков музыки.

Дональд подошел к чайному столу и, взяв сэндвич, сел.

– Где ты был? – спросил Питер. – Мы думали, ты с тетей Кристиной, но она тебя не видела.

– Я гулял, – коротко ответил Дональд.

И Кристина поняла, что ни под каким видом не должна упоминать его игру на органе или спрашивать его об этом.

Позже она поинтересовалась у Элизабет, обладает ли кто-нибудь из них музыкальными способностями.

– Боже мой, нет! – уверенно ответила девочка. – Папа ненавидел музыку. Мне даже кажется, что для него было страшной мукой петь в церкви псалмы. В общем, ни один из нас не знает ни одной ноты.

Кристина промолчала, но задумалась. Инцидент с органом вызывал у нее немало вопросов. Вечером, когда она направлялась в свою спальню, что-то заставило ее остановиться у двери Дональда. Он ушел из гостиной, где она осталась вдвоем с Элизабет, полчаса назад – неожиданно встал в своей резкой манере и объявил:

– Я иду спать.

– Я тоже скоро пойду, – сказала Элизабет. – Я ужасно хочу спать после вчерашней ночи.

– Советую тебе принять ванну и сразу пойти в кровать, – предложила Кристина. – А мне еще надо закончить с этими счетами.

– Спокойной ночи, – уже у двери сказал Дональд. Он никогда не обращался к Кристине по имени.

– Спокойной ночи, – ответила ему Кристина.

Несмотря на благие намерения, после ухода Дональда и Элизабет она не поспешила в кровать. Закончив со счетами, она прошлась по комнате, поправляя картины и выдвигая ящики, чтобы выяснить, что в них. Ее грела мысль, что этот дом, который она всегда считала родным, теперь на ее попечении. Она выдвинула ящики высокого серванта в углу и обнаружила, что они забиты фотографиями, книгами, колодами карт, открытками и прочими мелочами, которые копились здесь годами. Было забавно смотреть на снимки, на которых она была сфотографирована в детском комбинезончике и с длинными светлыми волосами, ниспадавшими на плечи. Эти фотографии делала ее старая няня. Затем Кристина занялась обследованием комода с выпуклым фасадом под окном. В нем лежало рукоделье, начатое кем-то, но не законченное, заготовки для деревянных поделок, куски шелка, рисунки для перевода на ткань, канва для гобелена. Кристина двинулась дальше по комнате, прикасаясь то к одному предмету, то к другому, взяла книжку, немного покрутила ее в руках и положила обратно, затем поправила цветы в вазе, подвинула стул, а потом поставила его на прежнее место.

Ее охватила радость.

«Пока все это мое; я могу делать с этим что угодно; можно что-то передвинуть, и никто не будет возражать». После стольких лет, проведенных в меблированных комнатах, обставленных по вкусу чужих людей, ей было приятно ощущать себя хозяйкой и знать, что никто ни в чем ее не обвинит, не будет ворчать и выражать недовольство.

Было одиннадцать, когда она поднялась наверх, предварительно выключив свет и проверив, все ли окна закрыты и все ли щеколды задвинуты, хотя было маловероятно, что кто-нибудь предпримет попытку забраться в «Четыре ивы».

Кристина шла в свою комнату и вдруг остановилась у двери Дональда. Ей стало интересно, спит ли он. Если не спит, решила она, можно отговориться тем, будто ей послышалось, что он кашляет. Кристина не могла объяснить, почему вдруг ей так захотелось поговорить с ним. Она осторожно постучалась, потом повернула ручку. Окно было открыто, шторы раздвинуты, и комнату заливал лунный свет. Ей понадобилась секунда, чтобы оглядеться и понять, что кровать Дональда пуста. И она испытала самый настоящий шок.

Глава 7

Кристина стояла и смотрела на кровать Дональда. В нее даже не ложились. Куда он делся, спрашивала она, наверняка опять отправился браконьерствовать или задумал что-нибудь нехорошее.

В этой комнате жил Артур, когда был ребенком, и каждый предмет обстановки, каждая картина была знакома Кристине. Она села на низкую приоконную скамью и выглянула в сад, освещенный луной. Много лет назад они с Артуром сидели здесь и шепотом – чтобы не услышал отец – строили планы на будущее, обсуждали свои детские радости.

Как же сильно Дональд отличается от своего отца! И в то же время между ними есть определенное сходство. Артур всегда был сдержан, ее же, напротив, всегда переполняли эмоции, она готова была поверить всем, кто оказывался на ее пути, делиться радостью жизни, которая временами, казалось, просто овладевала ею. Неудивительно, что, сравнивая ее с Артуром, тихим и серьезным, погруженным в размышления, склонным к рассуждениям, но отказывающимся делать выводы, люди то и дело повторяли: «Никогда бы не подумал, что вы брат и сестра».

Однако для Артура было бы трудно долго оставаться таким отчужденным и враждебным, как Дональд. Почему Дональд замкнут? Есть ли для этого причина? Кристина задавала себе вопросы и мечтала о том, что однажды подберет ключик к его характеру.

Хотя Кристина понимала, что плохо разбирается в детской психологии, она успокаивала себя тем, что и сам Артур говорил, что ему трудно понять собственного сына. Она вспомнила его письмо и пришла к выводу, что в отношениях с Дональдом она далеко не единственная, кто потерпел неудачу. Неожиданно в ней поднялась волна протеста против той политики пораженчества, которой она придерживалась многие годы.

– Я доберусь до сути, – поклялась Кристина. – Я пойму Дональда, чего бы мне это ни стоило.

Где он может быть? Со скамьи под окном ей было видно ружье, стоявшее в углу. Значит, он не браконьерствует – хотя бы это радует. Затем Кристина предположила, что он отправился на свидание с какой-нибудь девочкой, но тут же отмела эту мысль как маловероятную. Дональд слишком мал для этого и не из тех мальчишек, которые бегают за девочками.

Кристина ждала. Ей вспомнился Майкл Фарли и его странное поведение. Он, как и Дональд, страдает от какого-то комплекса, от необходимости сдерживать какие-то свои чувства, и это вынуждает его вести себя грубо, неестественно. Он несдержан, агрессивен, однако Кристина больше не боялась его. Было грустно смотреть, как он тратит свои силы на ненависть к обычаям и традициям, которые неизбежно одержат над ним верх.

Она вспомнила про его искалеченную ногу, и ей стало искренне жаль его. Она слышала, что многие мужчины с физическими недостатками сильно переживают из-за того, что они не такие, как все, что они не способны защищать свою страну так, как это могут здоровые люди. Но в то же время есть и другие: Кристина подумала о президенте Рузвельте, о лорде Байроне, обо всех исторических фигурах, которые страдали каким-то недугом и, преодолевая собственную немощь, развивали и укрепляли свои характеры и личностные качества. Со временем они становились лидерами и героями, а не превращались в жалкие подобия человеческого существа.

«Надо заставить Майкла Фарли понять, что такая роль может быть уготована и ему, – подумала Кристина и посмеялась над собственной самоуверенностью. С чего это она решила, что именно ей удастся изменить ситуацию к лучшему? Она вспомнила, как весь прошлый год плыла по жизни, не видя никаких стимулов, ни к чему не стремясь. – Это потому, что я перестала надеяться, – решила она. – Главное, чтобы была надежда, остальное неважно».

Возвращение в «Четыре ивы» дало ей надежду на будущее, на то, что удастся стать одной семьей с детьми, чьим опекуном ее сделала судьба, на то, что она начнет новую жизнь и найдет свое счастье.

– Мне предстоит очень много дел, – сказала себе Кристина и поняла, что именно это и имеет значение. В последние годы она только и делала, что зарабатывала деньги, чтобы поесть и не умереть с голоду. Тогда, в силу обстоятельств, ей приходилось жить только для себя. Сейчас же она сможет жить для других. – Ах, как я счастлива! – воскликнула она, ощущая, как сердце наполняется радостью. – Я счастлива.

Она подумала о маленьком Питере, спящем наверху, и ее окатила волна любви и нежности, которая согрела ей душу.

– Я счастлива, – еле слышно повторила Кристина.

В этот момент она услышала шаги в коридоре. В следующее мгновение дверь открылась, и в комнату вошел Дональд, неся что-то в руке. Он опустил свою ношу на пол и прошел к окну. Кристина догадалась, что он собирается опустить жалюзи, прежде чем включить свет.

Дональд увидел ее, когда был совсем рядом, и вздрогнул.

– Тетя Кристина! – вырвалось у него.

– Привет, Дональд. Я зашла пожелать тебе спокойной ночи, но тебя на месте не было, и я решила подождать. Надеюсь, ты не против.

Было очевидно, что мальчик растерялся и не знает, что сказать. Кристина разглядела, что он одет в старые, рваные серые штаны из фланели и грязные белые теннисные туфли. Ворот его рубашки был расстегнут, а рукава закатаны до локтя. Он стоял и ошеломленно смотрел на нее. Она догадалась, что он колеблется и прикидывает, как себя вести, – грубо выразить свое недовольство ее появлением в его комнате или спокойно принять его как данность. Наконец он заговорил; его тон был сердитым и вызывающим:

– Почему вы не спрашиваете, где я был?

– Я надеялась, что ты сам расскажешь мне, – мягко ответила Кристина.

Дональд издал звук, очень похожий на смешок.

– А почему вы этого от меня не требуете? – продолжал он. – Только вам не понравится мой ответ.

– Неужели все так плохо?

Кристина старалась говорить беззаботно, так, словно разговор был обычным, а не важным.

Дональд пристально посмотрел на нее. Она видела, что он вглядывается в ее лицо, стремясь найти, как она понимала, некое подтверждение своим мыслям. Неожиданно он пересек комнату, взял то, что принес с собой, вернулся к окну и поставил на скамью. Это была круглая корзина, вроде тех, которыми пользуются садовники. Кристина заглянула внутрь и воскликнула:

– Персики! Ах, Дональд!

Корзина была полна до краев. Даже в серебристом свете луны Кристина смогла разглядеть бархатистую кожицу спелых плодов.

Она долго смотрела на персики, потом подняла голову.

– Чьи они? – спросила она.

Дональд привалился плечом к стене у окна и сунул руки в карманы брюк.

– Майкла Фарли, – не без некоторой бравады в голосе ответил он.

– Ты украл их!

– Присвоил, если вам так больше нравится, – заявил Дональд. – Его садовник, старый Джейкобс, прямо трясется над ними; будет чертовски много шума, когда он обнаружит, что они исчезли.

– Ох, Дональд, как ты мог! – всплеснула руками Кристина.

– А почему нет? Фарли не выносит меня и остальных жителей деревни. У него здесь нет ни одного друга, уверяю вас. Он даже поговаривал о том, чтобы обнести свои владения колючей проволокой. Так что служба расквартирования военных по частным домам о нем очень невысокого мнения, а вы не хуже меня знаете, что это значит. Я хотел навредить ему, и, должен признаться, я здорово в этом преуспел.

– А если бы тебя поймали?

– Я должен был воспользоваться шансом. – Теперь уже Дональд хвастался. – Это было настоящим приключением, причем захватывающим. – Глаза мальчика сияли.

Кристина прижала руки к груди. Этот жест ее немного успокоил и унял нервную дрожь во всем теле.

– Дональд, я хочу тебя кое о чем попросить. Отдай их мне.

– Что вы собираетесь с ними делать?

– Завтра же верну их.

– Вы не сделаете этого, иначе он отправит меня в тюрьму.

– Сомневаюсь. Я ему не позволю. Но ты не должен так поступать с ним. Послушай, Дональд, я должна тебе кое-что рассказать. Сегодня у меня состоялся разговор с Майклом Фарли.

– Вы с ним разговаривали! О чем?

– Ну, началось все с того, что он принялся прогонять меня со своей земли, – ответила Кристина. – Видишь ли, я нарушила границы чужих владений.

– О, представляю, как он на вас набросился. Наверняка был страшно груб. Теперь вы поняли, что он собой представляет.

– Сначала он был груб, а потом сказал много такого, что заставило меня задуматься. Он считает, что все тут настроены против него. Тебе известно почему?

– Наверное, потому, что он ужасно злой и у него дурной характер. Он из тех, кто любого выведет из себя.

– Это не та причина, почему он считает, будто люди не любят его. Он думает, что его ненавидят, потому что он унаследовал Манор после того, как погиб Нейл Дингл. Он думает, что его терпеть не могут из-за того, что он жив, а Нейл мертв.

– Полнейшая чушь! – фыркнул Дональд.

– Для него это не чушь, – сказала Кристина. – Полагаю, его всю жизнь унижали из-за искалеченной ноги. Для него это стало своего рода наваждением, он как собака, которая думает, что каждый, кто к ней приближается, хочет навредить ей, и поэтому кусает первой.

– Вот это да! – взорвался Дональд. – Неужели вам стало жалко его? Да вы послушайте, что он говорит, взгляните на то, что он творит.

– Я ничего не могу с собой поделать, – призналась Кристина. – Мне его жалко. Я действительно считаю, что он враг сам себе. Можно, я отнесу ему персики?

– Можете делать с ними что хотите, – тихо и угрюмо ответил Дональд, поворачиваясь к ней спиной.

– Спасибо. Уверена, ты не пожалеешь о своем решении. В конце концов, ты же получил удовольствие, собирая их.

– Мне кажется, вы делаете ошибку, – сказал Дональд. – Но… ладно, меня это не волнует. – Он подошел к камину, оперся локтями на каминную полку и принялся пинать каминную решетку мыском туфли.

Кристина подняла тяжелую корзину.

– Спасибо, Дональд. Я очень благодарна тебе за то, что ты с уважением отнесся к моему решению. Если оно действительно окажется ошибочным, я тебе расскажу. Завтра же после обеда схожу в Манор. Утром я собираюсь в Мелчестер. Хочешь поехать со мной?

– Зачем? – Казалось, это слово с трудом пролезло сквозь плотно сжатые губы мальчика.

У Кристины создалось ощущение, что он снова удалился от нее на многие мили, снова вернулся в свой собственный мир, куда ей не было ходу.

Она направилась к двери.

– Я хочу купить пианино и радиоприемник, – сказала она, – и было бы неплохо, если бы ты помог мне с выбором.

– Пианино и радиоприемник? – недоверчиво, изумленно повторил Дональд. – Но зачем?

– О, ну должно же быть в доме что-нибудь, что могло бы меня воодушевить, – небрежно ответила Кристина. – У нас пугающе тихо. А когда вы пойдете в школу, а у Питера начнутся уроки, станет еще хуже. Спокойной ночи, Дональд, и спасибо тебе.

Кристина почти закрыла дверь, когда услышала его голос:

– А вы играете на пианино?

– Да, и довольно неплохо. А что?

– Просто интересно, – с деланым безразличием ответил Дональд.

Закрывая дверь, Кристина улыбалась. В своей комнате она поставила корзину с персиками в угол и прикрыла тряпкой.

Заснула она не скоро. Она лежала и прокручивала в голове проблемы с Дональдом и с Майклом Фарли. Третье, но в той же степени важное место в ее мыслях занимало ее собственное положение после того, как леди Стабингтон открыто объявила ей войну. Много лет назад Гарри посмеялся бы над тем, что он называл «приходскими дрязгами». Однако Кристина считала, что это совсем не дрязги, а серьезные проблемы, которые являются неотъемлемыми составляющими жизни. Можно пренебрегать ими, игнорировать их, но рано или поздно человек придет к выводу, что с ними надо считаться. Во всех законах, крупных и мелких, всегда присутствует несправедливость, но решение, одобренное большинством людей, нельзя игнорировать – в противном случае нарушитель понесет наказание.

«Думаю, я тоже была наказана», – сказала себе Кристина, имея в виду долгие годы изгнания из дома. Но ее грехи еще не искуплены, и штрафы, которым она подверглась, еще не выплачены сполна. «Пока это не касается детей, я готова платить». Она знала, что говорит это от всего сердца. Приходские дрязги! Да, Гарри посмеялся бы над сложившейся ситуацией, посчитав ее пустяковой, для Кристины же она – огромная и реальная проблема. «Как-нибудь я ее обязательно решу», – подумала она, засыпая.

Утром, спустившись к завтраку довольно поздно, она нашла на своей тарелке записку от Дональда.

«Я ушел на весь день», – значилось на листке без обращения и без подписи.

Кристина расстроилась, однако все это не стало для нее неожиданностью. Она догадывалась, что Дональду будет стыдно или, возможно, неловко встречаться с ней за завтраком и делать вид, будто ничего не случилось. И она предполагала – хотя для этого не было никаких оснований, – что он не поедет с ней в Мелчестер именно потому, что ему очень хочется поехать.

Кристина поехала одна. Элизабет была занята тем, что готовила комнату к приему гостя, которого ждали к вечеру. Судя по всему, майор авиации Джойнсон с готовностью принял приглашение, и Элизабет, повязав косынкой свои роскошные волосы, драила весь дом и пыталась добиться того, чтобы все сияло и блестело.

– Такое впечатление, мисс, будто мы ждем самого короля, – обиженно сказала миссис Поттон. – «Мне эта дверь не кажется чистой», – заявило мне их юное сиятельство. «Я мою ее уже семь лет, мисс, – говорю я ей, – и будь на ней шесть дюймов грязи, вы бы не заметили, а сейчас привередничаете». Наглость какая, разговаривает со мной так, будто я плохо знаю свое дело.

– О, не обращайте внимания, миссис Поттон, – попыталась успокоить ее Кристина, улыбаясь. – Вы же знаете, что значит быть юной. Я только надеюсь, что он хороший молодой человек.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала миссис Поттон. Ее уязвленная гордость была удовлетворена не полностью. – В душе мисс Элизабет очень добрая, но я не потерплю, чтобы вмешивались в мою работу.

– В этом нет надобности, честное слово, – продолжала увещевать ее Кристина. – Но я помню, как однажды поехала и купила потрясающую шляпку, чтобы понравиться одному человеку. Наверняка и у вас сохранились такие же воспоминания. Просто мисс Элизабет хочется произвести впечатление на своего молодого человека, и разве можно осуждать ее за это?

– Ну, что ж, понять можно, – согласилась миссис Поттон. – Только в этой суматохе я вряд успею приготовить хотя бы половину из того, что она мне заказала.

– Разрешите, я вам помогу? – предложила Кристина.

Миссис Поттон восприняла это посягательство на ее полномочия без энтузиазма.

– Думаю, я справлюсь, – мрачно, как человек, чьи заслуги не ценят по достоинству, произнесла она. – Прошу меня простить, мисс, но я хочу, чтобы кухня была в моем полном распоряжении.

Кристина поспешила наверх, чтобы предупредить Элизабет о том, что еще одно слово, сказанное миссис Поттон, и они останутся без кухарки.

– Ой, да она всегда так ворчит, – нетерпеливо махнула рукой Элизабет. – Самые страшные скандалы случались по пятницам, когда папа просил приготовить рыбу, а миссис Поттон готовила что-то другое. Она просто избаловалась, в этом все дело, она хочет, чтобы всегда было так, как надо ей.

– А разве мы не хотим? – спросила Кристина.

Оказалось, что Элизабет ее не слушает.

– Как вы думаете, какие цветы будут лучше смотреться на туалетном столике – свежие розы или душистый горошек?

С закатанными до локтя рукавами, с загорелыми ногами, выглядывающими из-под короткого подола бледно-зеленого халата, девушка была так хороша, что Кристина подумала: только полный дурак может не влюбиться в нее с первого взгляда.

Неожиданно ей захотелось крикнуть Элизабет, чтобы она не отдавала свое сердце слишком быстро и навсегда. Однако она знала, что говорить об этом бессмысленно: ведь все предостережения мира не помешали бы ей влюбиться в Гарри, даже если бы она знала, какая судьба ее ждет. Интересно, подумала она, если бы какой-нибудь волшебник показал ей картины будущего, чтобы она увидела свои слезы, свое отчаяние, деградацию, остановило бы это ее? Маловероятно.

Кристина сообразила, что Элизабет ждет ответа на вопрос.

– Наверное, лучше розы, – рассеянно проговорила она. – Сейчас они такие красивые. – Затем она спросила: – А что ты знаешь об этом молодом человеке? Он рассказывал тебе, кто он и где живет?

Элизабет посмотрела на нее с озорной улыбкой.

– Дорогая тетя Кристина, мне нравится, когда вы вдруг вспоминаете, что вам следует контролировать меня. Кажется, он приехал из Уилшира. Так что можете спросить у него: «Вы из тех самых Джойнсонов из Уилшира или из других?»

Кристина рассмеялась.

– Раз ты подначиваешь меня, я именно так и спрошу.

– Ой, нет, не спросите, – уверенно заявила Элизабет, – потому что он вам очень понравится.

– Надеюсь на это, – со всей искренностью заверила ее Кристина.

– Он действительно настоящая лапочка, – сказала Элизабет. – Только мы с ним ни о чем таком пока не говорили. Ну, то есть не надо сразу делать вывод, что мы с ним обручены или что-то в этом роде, ладно?

– А что он говорил? – поинтересовалась Кристина, помня об осторожности.

– О, ну, что он считает меня ужасно красивой и… в общем… однажды вечером он сказал: «Знаешь, Элизабет, а я влюбился в тебя». Это и так было ясно – ведь он постоянно приглашал нас с Агнес. А на танцах не отходил от меня.

– Чем он занимался до войны? – спросила Кристина.

– Не имею ни малейшего представления, – жизнерадостно ответила Элизабет, – и, если честно, меня это ни капельки не интересует.

– А у него есть деньги – кроме жалованья?

– Не знаю. Не переживайте, дорогая тетя Кристина, когда придет время, вы исполните роль суровой опекунши. «Каковы ваши перспективы, молодой человек? Вам по средствам обеспечить моей племяннице тот уровень жизни, к которому она привыкла?» Я буду с восторгом слушать вас. А теперь езжайте в магазин за продуктами, иначе я никогда не закончу с комнатой.

Она чмокнула Кристину в щеку и принялась полировать плоские поверхности. Кристина, почувствовав себя ненужной, спустилась вниз. Питер уже куда-то исчез, поэтому она отправилась в Мелчестер одна.

Оказалось, что купить пианино по доступной цене не так-то просто – инструменты пользовались большим спросом у военных. Однако в конечном итоге ей удалось купить кабинетный рояль, и хотя вопрос с радио на время отпал, хозяин магазина пообещал ей подобрать подержанный приемник.

– Я помню вашего отца, мисс Диллон, – сказал он. – Часто заходил ко мне и заказывал совершенно необычные произведения. Замечательный человек, жаль, что таких людей на свете больше нет.

– Да, действительно, – согласилась Кристина.

Внутренне усмехаясь, она спросила себя, как ее отец справился бы с проблемами, которые сейчас навалились на нее: корзина с персиками, стоявшая в углу ее спальни; Элизабет, подготавливающая гостевую комнату для малознакомого молодого мужчины; Дональд, пристыженный, сбежавший куда-то рано утром, чтобы не встречаться с ней после ночного разговора.

Нет, Уильям Диллон не понял бы такие «поступки», но вполне возможно, что с помощью своей прямолинейной, диктаторской манеры нашел бы решение там, где она потерпела крах.

Кристина вернулась в Грин-Энд к обеду. Стол был не обильным, так как миссис Поттон, занятая приготовлениями к ужину, подала только остатки от вчерашнего, а паровой пудинг, впитавший в себя много воды, оказался мокрым и совсем неаппетитным.

Элизабет выглядела замечательно, но была погружена в свои мысли, и Кристине весь обед пришлось слушать, как Питер рассказывает об армейской транспортной колонне, прошедшей этим утром через деревню.

– Тетя Кристина, вы совсем не слушаете, – не раз обиженно заявлял он, и Кристина извинялась и признавалась в том, что действительно не слышала, сколько легких многоцелевых бронетранспортеров было в колонне.

Наконец, после того как она убрала со стола и договорилась с Питером, что он будет делать во вторую половину дня, у нее появилось время заняться персиками. Прикинув вес корзины, она поняла, что не донесет ее до Манора в одной руке, и разложила персики в две корзины поменьше и прикрыла их тряпицами.

К тому моменту, когда Кристина вышла из дома, стало очень жарко. Несмотря на соломенную шляпку, защищавшую ее от солнца, и тонкое льняное платье, к концу пути она едва дышала и была страшно раздражена. Дорога была длинной, и от ходьбы по гравию разболелись ноги.

Кристина позвонила в дверь и услышала звяканье где-то внутри дома. Оглядев каменный портик, она, как и в детстве, подумала, что дом будто сошел с иллюстрации к сказке. В этом выщербленном дождями и ветрами камне, в окнах из сдвоенных арок, в оконных переплетах с ромбовидными, переливающимися на солнце стеклами было нечто волшебное. Сад, заросший и неухоженный, все равно был очень красив и полон цветов. Она вспомнила, как полковник Дингл холил и лелеял свои розы; сад, спускавшийся к пруду с кувшинками, всегда был ее любимым местом в детстве.

В доме послышался звук шагов, высокая парадная дверь медленно открылась, и Кристина увидела старую миссис Дженкинс, которая работала экономкой в Маноре, кажется, целую вечность. Она принялась разглядывать гостью через очки.

– Как поживаете, миссис Дженкинс? Надеюсь, вы помните меня.

– Какой сюрприз, мисс Кристина. Я вас не ждала, это уж точно.

– Просто замечательно, что вы узнали меня после стольких лет, – сказала Кристина.

– Вы ни капельки не изменились, моя дорогая, – заявила миссис Дженкинс. – Мы все, естественно, стареем, но я бы везде узнала вашу очаровательную улыбку и эти голубые глаза. Много раз я говорила старому Джейкобсу, как нам вас не хватает в «Четырех ивах». Вы были хорошенькой девчушкой, я в жизни не видела более красивого ребенка, хотя мисс Элизабет недалеко от вас ушла.

– Мистер Фарли дома? – спросила Кристина после того, как они с миссис Дженкинс еще немного повспоминали былые дни, поговорили о полковнике и о его любви к детям, о мастере Нейле – «Да упокоит Господь его душу!» – и о старых слугах, оставшихся работать в Маноре.

– Может, дома, а может, и нет, – ответила миссис Дженкинс. – Честное слово, я никогда не знаю, в доме он или нет. Опаздывает к столу, садится за еду с немытыми руками и нерасчесанными волосами! Даже не знаю, что сказал бы полковник. Времена изменились, мисс Кристина, и не к лучшему.

– Сожалею, – проговорила Кристина.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и в холл вышел старый Джейкобс. Вслед ему неслось: «Мне плевать, сколько лет, черт побери, ты тут проработал. Убирайся, и немедленно. Твой дом мне понадобился для нового садовника, так что поторапливайся!»

Джейкобс закрыл дверь. Голос продолжал звучать, однако слов разобрать было нельзя. Джейкобс был очень стар. Он стоял, ведь дрожа, и вертел в руках свою шляпу. Кристина заметила слезы у него в глазах.

– После сорока пяти лет, – бормотал он, – после сорока пяти лет…

Миссис Дженкинс устремилась к нему через холл.

– В чем дело, мистер Джейкобс? – забеспокоилась она.

Он был глух, и Кристина поняла, что он не расслышал вопрос, но все равно догадался, о чем его спросили, и поднял на экономку глаза, медленно наполнявшиеся слезами.

– Он меня выгнал, – ответил Джейкобс, – после сорока пяти лет службы.

– Ох, мистер Джейкобс, как он мог!

– А еще эти персики.

В этот момент Кристина вспомнила о корзинках, которые все еще держала в руках.

– Послушайте, Джейкобс, – повысив голос, чтобы он услышал, сказала она. – Послушайте меня. Если я правильно понимаю, скандал с мистером Фарли произошел из-за персиков.

– Он думает, что я их украл, – ответил Джейкобс. Судя по всему, он так и не расслышал ее. – Чтобы я украл свои собственные персики! Да я ухаживаю за ними в оранжерее с тех пор, как был мальчишкой!

– Произошло недоразумение, – сказала Кристина. – Я все улажу. Не отпускайте его, миссис Дженкинс, налейте ему чашечку чаю или еще чего-нибудь, чтобы он успокоился.

Кристина прошла мимо стариков, поставила одну корзину на пол и открыла дверь кабинета. Сразу за дверью висела гобеленовая портьера, поэтому появление гостьи осталось незамеченным. Она подтащила к себе корзину, тихо прикрыла за собой дверь, взяла корзины в руки и медленно двинулась вперед. Комната осталась такой, какой она ее помнила. За письменным столом у окна сидел Майкл Фарли. Когда она вышла из-за портьеры, он поднял голову. У Кристины возникло впечатление, что до ее прихода он не писал и не читал, а просто сидел, уставившись в окно и подперев голову рукой.

– Вы! – вскочил он. – Какой сюрприз видеть вас здесь. – Он произнес все это нормальным тоном, позабыв о своих презрительных усмешках.

– Я принесла вам вот это, – сказала Кристина, протягивая ему корзины.

Майкл Фарли забрал их у нее и поставил на стол.

– Что это такое?

– Ваши персики.

Она увидела, как его лицо потемнело, а брови сошлись на переносице.

– Мои персики? В каком смысле?

– Это долгая история. Вы не против, если я присяду?

Он вперил в нее ошеломленный взгляд.

– Вы шутите? Это ваше местное фиглярство, чтобы выставить меня дураком?

Кристина прошла к дивану.

– Я спросила, не против ли вы того, что я присяду. Так можно мне сесть?

– Да-да, конечно. Я ничего не понимаю.

– Знаю, что не понимаете, – сказала Кристина, – но если вы дадите мне возможность, я все объясню. А вы не присядете? Меня нервирует, что вы возвышаетесь надо мной с таким грозным видом.

Она улыбнулась и тем самым, казалось, обезоружила его. Он быстро сел.

– Я не понимаю, что тут произошло.

– А теперь слушайте, – велела Кристина. – Я хочу вам кое-что рассказать.

Она начала с письма Артура, в котором тот писал о Дональде как о замкнутом и трудном для понимания подростке; затем поведала о собственных чувствах, которые испытала через несколько минут после приезда, когда Дональда, пойманного на браконьерстве, привели домой. Она рассказала, что мальчик скрытен и замкнут, и добавила, что, по ее ощущениям, за этим что-то стоит.

– Что именно, я еще не знаю, – сказала она. – Вы наверняка слышали версию о том, что причиной клептомании у детей может быть нехватка определенных витаминов в рационе. Я же считаю, что и дети, и взрослые совершают неправильные, или жестокие, или противозаконные поступки потому, что их мучает какая-то неудовлетворенность. Мне еще предстоит выяснить, что движет Дональдом, но мысль украсть у вас персики пришла ему не только из желания отомстить, им руководило что-то еще – возможно, стремление к острым ощущениям или попытка убежать от самого себя.

– Я не понимаю всего этого, – перебил ее Майкл Фарли, хотя до этого слушал ее очень внимательно.

– Напротив, понимаете, – возразила Кристина, – вы все отлично понимаете, но хотите все усложнить.

– Почему вы так думаете? – резко спросил он.

Кристина на мгновение задумалась.

– Я считаю, что вы боитесь разрешить себе подружиться со мной, – ответила она.

Он опустил глаза и отвернулся.

– Я не из тех, с кем стоит дружить.

– А вот это решать мне, – заявила Кристина. – Я бы очень хотела, чтобы мы стали друзьями и чтобы вы помогли мне. – Ее слова, казалось, удивили его. – Да-да, с Дональдом. Я хочу, чтобы вы позволили ему, если он пожелает, приходить в ваш сад и рвать любые фрукты. Я также хочу, чтобы ему было разрешено охотиться на кроликов в парке. Нам… – Она внезапно замолчала.

– Давайте, продолжайте, – потребовал Майкл Фарли. – Вы собирались сказать: «Нам всегда разрешалось заниматься этим во времена полковника». Господи, меня уже тошнит от этой фразы.

– Только потому, что вы завидуете.

– Завидую?!

– Естественно! Вам бы очень хотелось, чтобы вас любили и уважали так же, как полковника. К нему приходили люди всех классов и должностей. Они приходили к нему со своими проблемами и всегда уходили успокоенными. Разве вы сами этого не чувствуете в атмосфере дома, этой комнаты? Сомневаюсь, что вам удалось своей злостью и враждебностью разрушить ощущение покоя, которое чувствует любой, кто заходит сюда. А сейчас вы его не чувствуете? Я – да. – Кристина говорила совершенно искренне.

Майкл Фарли вскочил. Он стоял, глядя на нее и сунув руки в карманы.

– Вы забавная, я вас не понимаю.

– А тут нечего понимать!

– Разве? Кто вам все это сказал?

– Я узнала это на собственном тяжелом опыте, – ответила Кристина. – Вчера я весь вечер думала о вас, – добавила она.

– Я польщен, – с иронией проговорил Майкл Фарли.

– Я думала о том, что вы боретесь против традиций и обычаев и всего, что когда-либо существовало в Грин-Энде. Боритесь, но вас ожидает поражение. Когда-то я тоже боролась против них и сейчас с горечью понимаю, какой глупой была. Теперь я плачу за совершенные мною грехи, и, хотя и я считаю эту плату справедливой, наказание совсем не доставляет мне удовольствия.

– Что вы имеете в виду под «совершенными вами грехами»? – с явным любопытством спросил Майкл Фарли.

– Разве вам никто обо мне не рассказывал? – В голосе Кристины слышался сарказм. – О боже, вы настолько необщительны, что даже не слушаете деревенские сплетни. Я самая настоящая пропащая из Грин-Энда. Я сбежала – это было очень давно, точнее, в 1925-м – с женатым мужчиной и актером. Трудно представить худшее сочетание, правда? А сейчас блудная дочь вернулась, но никто не встречает ее с распростертыми объятиями.

Кристина попыталась посмеяться над собственными словами, однако ей так и не удалось скрыть сожаление, то и дело мелькавшее в ее тоне.

Майкл Фарли продолжал стоять, глядя на нее.

– Значит, вы узнали другую жизнь, не такую, как здесь?

Кристина кивнула.

– Совершенно другую жизнь. Если вам интересно, какова она, отправьтесь на гастроли с какой-нибудь заштатной театральной труппой в какой-нибудь забытый богом городишко Англии. Такой опыт открывает глаза на многое.

– Вы играли на сцене?

– Лучше сказать «появлялась», – ответила Кристина. – Я никогда не была хорошей актрисой.

Неожиданно Майкл Фарли протянул к ней руки.

– Принимаете мою дружбу? – спросил он.

Кристина догадалась, что его резкий тон объясняется крайним смущением.

– Мне действительно очень нужен друг.

– Со временем вы поймете, какую глупость совершили, предложив мне свою дружбу. А пока этого не случилось, я побуду вашим другом.

– Спасибо.

Кристина вложила свои руки в его и ощутила тепло его ладоней. Впервые за всю эту странную беседу она засмущалась, но тут же одернула себя, подумав, что причин для смущения нет, что все это плод ее фантазий.

– Вы собирались прийти сегодня ко мне на встречу? – ворвался в ее мысли голос Майкла Фарли.

– Я говорила себе, что не пойду, но потом у меня возникло твердое ощущение, что обязательно нужно пойти, – ответила Кристина. Ее смущение уже улетучилось, и она от души рассмеялась.

– Вы не согласитесь прогуляться со мной до вашего «наблюдательного пункта»? – спросил он. – Кажется, вы его так назвали?

– С удовольствием, а еще мне было бы приятно взглянуть на сад.

– Хотите посмотреть, как я его погубил, да?

Хотя он и задал этот вопрос, взгляд его говорил о том, что ответ Кристины его не пугает.

– Есть одно дело, которое вы должны сделать в первую очередь, – сказала она. Майкл Фарли опять нахмурился. – Извиниться перед старым Джейкобсом.

– Чтоб мне провалиться, но я этого делать не стану. Он старый дурак. – Майкл Фарли говорил резко, но, увидев выражение на лице Кристины, изменил тон: – Ладно, пусть будет по-вашему.

– Он замечательный старик, – сказала Кристина, – и он плакал, когда вышел из кабинета.

– Плакал? Наверное, хотел, чтобы вы его пожалели.

Кристина покачала головой.

– Неужели вы не понимаете, – мягко проговорила она, – что он считает оранжереи своим детищем? Он просто не смог бы украсть у самого себя.

Она поняла, что ей удалось донести эту мысль до Майкла Фарли. Он промолчал и пошел к звонку.

– Не звоните, – остановила его Кристина. – Я хочу поговорить с миссис Дженкинс. Джейкобс с ней. Я отправлю его к вам. Мне кажется, я знаю, как нужно поступить.

Майкл Фарли пристально посмотрел на нее. Ей показалось, что он внезапно ощутил свое полное бессилие, как будто те столпы, на которые он всегда опирался – гнев и раздражение, – сильно пошатнулись. Подойдя к портьере, Кристина оглянулась и улыбнулась.

– Будьте добры к Джейкобсу, – попросила она. – Он очень хорошо относился ко мне, когда я была маленькой.

Майкл Фарли ничего на это не сказал, но Кристина шла в помещение для слуг с полной уверенностью, что на этот раз ее не постигла неудача.

Глава 8

Кристина с корзинкой в руке спешила в деревню за курицей, которую обещали доставить, но не принесли. Проходя мимо дома доктора, она увидела у калитки миссис Бейкуэлл. Рядом с ней стоял высокий, привлекательный молодой человек в военной форме.

– Привет, Кристина, – окликнула ее миссис Бейкуэлл. – Я тут прикидывала, хватит ли у нас времени до ужина забежать к тебе и выпросить у тебя что-нибудь выпить. Думаю, ты не помнишь Тони.

Кристина протянула молодому человеку руку.

– А должна?

– Ну, так как вы с ним не виделись с тех пор, как ему было пять, тебе простительно, – сказала миссис Бейкуэлл. – В 1924-м я приводила его на рождественский прием, который вы устраивали в «Четырех ивах».

– Тони Доусон! – воскликнула Кристина.

– Именно так, – улыбнулся молодой человек. – Я рад, что не сильно изменился.

– Но ты изменился, во всяком случае, я надеюсь, что изменился, – сказала Кристина. – Я очень хорошо помню тебя на том празднике. Ты был противным мальчишкой в костюме моряка, ты мешал всем играть, мухлевал, когда играли в «Спрячь наперсток», а потом ты переел мороженого, и тебя стошнило.

– Убийственная характеристика, – усмехнулся Тони.

– Мой племянник всегда умел отличиться так или иначе, – заметила Люси Бейкуэлл. – В настоящий момент он в отпуске после награждения орденом «За выдающиеся заслуги» за выполнение какого-то таинственного задания. Настолько предосудительного, что он даже мне не рассказывает.

– Это задание подойдет для твоей автобиографии значительно лучше, чем мои воспоминания, – сказала Кристина.

Она заметила у него на рукаве нашивку парашютно-десантных войск.

– Можно нам зайти к тебе выпить? – спросила миссис Бейкуэлл. – Я говорила Тони, что он должен снова с тобой познакомиться, и, естественно, ему хочется взглянуть на детей.

– Я не видел их целых четыре года, – сообщил Тони. – Они, наверное, здорово выросли. Элизабет когда-то была очень красивой девчушкой.

– Она такой и осталась, – сказала Кристина. – Идите в «Четыре ивы», я вас догоню. Нужно сначала забрать курицу, иначе мне будет страшно смотреть в глаза миссис Поттон.

Миссис Бейкуэлл с племянником не спеша двинулась к «Четырем ивам», а Кристина побежала дальше. В магазине она надолго не задержалась, чем не оправдала надежд миссис Бек, жены мясника, которая всегда имела большой запас свежих сплетен, и догнала Люси с Тони, когда те подошли к воротам ее дома.

– Курица! – завистливо воскликнула миссис Бейкуэлл. – А мне все никак не удается ее раздобыть.

– Надо было сказать миссис Бек, что у вас гости, – посоветовала Кристина. – Она глубоко чтит традиции гостеприимства. Гостей нужно кормить по первому разряду!

– Это абсолютно верно, – согласилась Люси Бейкуэлл. – Должна признаться, я все же припасла кое-что вкусненькое к приезду Тони. Мне даже удалось достать банку сметаны на ферме, только об этом никому.

– Видишь, – со смехом обратилась Кристина к Тони, – мы тут, в Грин-Энде, все достойны порицания, у нас тут собственный «черный рынок». И при этом большинство, как мне кажется, воспринимают войну очень серьезно.

– Очень много жителей из этих мест попало в плен в Сингапуре, – тихо проговорила миссис Бейкуэлл.

– Бедняги! – воскликнул Тони.

Он сожалел совершенно искренне и тем самым нравился Кристине. «Привлекательный молодой человек», – подумала она. Ей стало интересно, почему он проводит отпуск у тетки, а не в веселой компании своих сверстников в Лондоне. «Наверное, нынешние молодые люди серьезнее, чем мы были когда-то», – заключила она, вспоминая, что в дни ее юности все жили, казалось, только ради вечеринок, танцев и бесконечных развлечений. Даже в Грин-Энде молодежь сопротивлялась монотонности деревенской жизни.

Они втроем подошли к входной двери и увидели у крыльца мотоцикл.

– Как я вижу, прибыл наш гость, – сказала Кристина. – Это знакомый Элизабет, майор авиации Джойнсон. Он приехал с аэродрома Нортон и заночует у нас.

– Знакомый Элизабет! – изумился Тони Доусон. – Звучит довольно странно. Неужели она уже достаточно взрослая, чтобы иметь молодого человека?

Кристина улыбнулась и благоразумно промолчала. Она решила предоставить Тони самому судить обо всем. Когда Элизабет поднялась с пледа, расстеленного на земле под кедром, и пошла им навстречу, в глазах молодого человека появилось удивление, граничащее с изумлением, и этот взгляд очень порадовал Кристину.

Элизабет, без сомнения, выглядела потрясающе. На ней было новое платье, которое помогла выбрать Кристина. И хотя девушка осталась почти без карточек, произведенный эффект стоил того. Платье было из крепдешина с рисунком в пастельных тонах, который то тут, то там нарушался яркими всполохами небесно-голубого. Такая же голубая отделка шла по поясу и по вырезу. В качестве дополнения к платью Элизабет выбрала маленькую шляпку.

– Гости! – воскликнула она. – Нам сегодня везет.

Ее слова звучали искренно, но Кристина гадала, действительно ли она рада тому, что нарушено ее уединение со Стенли Джойнсоном. Молодой человек тоже встал с пледа и подошел к ним вслед за Элизабет, которая тут же его со всеми познакомила:

– Моя тетя мисс Диллон, миссис Бейкуэлл, капитан Доусон, а это майор авиации Джойнсон.

Майор авиации оказался совсем не таким, каким представляла его Кристина. Она думала, что внимание Элизабет привлек высокий и красивый молодой человек, примерно такого типа, как Тони Доусон. Майор же был старше. Кристина прикинула, что ему как минимум тридцать. Черты его лица были как бы размытыми, да и вся его внешность отличалась неопределенностью. Однако манера держаться – непринужденно, без смущения – и нечто еще, что не поддавалось описанию, выдавали в нем выпускника частной привилегированной школы.

– Очень любезно с вашей стороны, мисс Диллон, пригласить меня в гости, – сказал он Кристине, и она вдруг почувствовала, хотя для этого не было никаких конкретных оснований, что его что-то удивило.

– Как насчет напитков? – спросила Элизабет.

– В погребе найдется очень холодное пиво, – ответила Кристина, – а на кухне есть огромный кувшин с кофе глясе, если, конечно, вы не предпочитаете напитки покрепче, – добавила она, обращаясь к Люси Бейкуэлл.

– Мне, пожалуйста, кофе, – сказала миссис Бейкуэлл. – Миссис Поттон славится на всю округу своим кофе глясе. Его всегда подают на чемпионатах по висту, это их отличительная черта.

– Значит, будем пить кофе и пиво, – заключила Элизабет.

– Я помогу тебе все это принести, – вызвался Тони Доусон.

У Кристины возникло ощущение, что он всего на секунду опередил майора авиации.

– И что вы думаете о нашей деревушке? – обратилась к нему Люси Бейкуэлл, когда Элизабет и Тони побежали к дому.

– Она замечательная, – ответил майор, – и совсем неиспорченная. В наши дни таких мест, которые не изуродованы расквартированными войсками до полной неузнаваемости, почти не осталось.

– Вы абсолютно правы, – согласилась Люси Бейкуэлл. – Нам очень повезло, хотя юные барышни в округе считают иначе.

– Если бы вы видели, как молодые парни из военно-воздушных сил действуют на девушек в Нортоне, – вздохнул майор авиации. – Думаю, вы должны молить Бога о том, чтобы аэродром построили где угодно, только не у вас.

– Я слышала, ситуация складывается не в нашу пользу, – сказала Люси Бейкуэлл.

– В военное время нужно ожидать всякого, – проговорил майор авиации и обратился к Кристине: – Здесь очень красиво, мисс Диллон, и я не могу передать, как много это значит – хоть на день убраться из лагеря.

– Мы надеемся, что вы останетесь у нас и на субботу, и на воскресенье – если обстоятельства позволяют вам, – улыбнулась Кристина.

– Я бы с радостью, но не уверен, что получится, – сказал он. – Все зависит от боевых действий.

– Да, конечно, – кивнула Кристина.

Она увидела, что майор посмотрел в сторону дома, и поняла, что Элизабет возвращается.

«Он довольно мил, – подумала она. – Но совсем не то, что я предпочла бы для Элизабет». И тут же велела себе не воспринимать все так серьезно. В конце концов, как сказала Элизабет, между ними нет ничего определенного. «Однако он влюблен в нее», – продолжала размышлять Кристина, наблюдая за майором, который не сводил взгляда с Элизабет, смеющейся и оживленно болтающей с Тони. Девушка держалась раскованно и непосредственно, не испытывая никакого смущения в обществе юноши, которого знала с детства.

– Я пыталась вытянуть из него, что он чувствует, когда прыгает с парашютом, – сообщила Элизабет, когда они подошли к остальным. – Если и существует более немногословный способ описать потрясающие эмоции, то я его не знаю. От Тони я услышала только одно: «Слегка кружится голова».

– Думаю, он просто скромничает, – рассмеялась Люси Бейкуэлл. – Он ничего мне не рассказывает о своей работе.

– Ничего он не скромничает! – возразила Элизабет. – Он действительно считает себя ужасно секретным и важным. Ему всегда нравилось быть большой «шишкой», даже когда он был маленьким мальчишкой. Это просто высокомерие и самодовольство, вот и все.

– Какая наглость! – возмутился Тони, схватил подушку с пледа и швырнул ее в Элизабет. Девушка поймала подушку и бросила в него. В следующее мгновение они уже боролись, как два щенка.

Кристина перевела взгляд на майора авиации, и ей вдруг стало жалко его. «Он чувствует себя старым и далеким от всего этого», – подумала она и собралась занять его беседой, но тут Люси Бейкуэлл воскликнула:

– Бог мой, уже семь, а Джордж придет к ужину рано, потому что у него сегодня очередная лекция по противовоздушной обороне. Как же я устала от этих лекций! Не верю, что кто-то может хоть что-то не знать об этом. Если нам не рассказывают, как убивать людей, то учат, как уберечь себя и не дать убить. У нас не осталось времени, чтобы просто радоваться жизни. Тони, ты идешь?

– Пока я еще цел… – ответил Тони, поднимаясь на ноги и напоследок выкручивая Элизабет руку, чтобы обездвижить ее и взъерошить ей волосы свободной рукой. – Это бой без оружия, юная барышня, – сказал он, – и завтра я снова приду, чтобы преподать вам новый урок, если желаете.

– С нашей последней встречи ты стал очень наглым. Но ты у меня дождешься, – пригрозила ему Элизабет. – Я поквитаюсь с тобой, Тони Доусон. Бедняжка, – обратилась она к Люси Бейкуэлл, – слава орденоносца ударила ему в голову. Вы бы его денька два не кормили мясом и попросили доктора дать ему успокоительное – лекарство ему крайне необходимо.

У Тони было много что сказать в ответ, но миссис Бейкуэлл торопила его, поэтому он промолчал.

– Ужас, правда? – фыркнула Элизабет, когда Тони помахал ей от калитки. – Из-за него я в жутком виде, а ведь я наряжалась, чтобы произвести на тебя впечатление, – призналась она майору авиации.

– Тебе удалось произвести на меня впечатление, – сказал он. В его словах был скрытый смысл, и Элизабет, зардевшись, устремила на него многозначительный взгляд.

Кристина поняла, что мешает им.

– Ужин будет в полвосьмого, – сообщила она, – только, ради бога, не опаздывайте, иначе миссис Поттон придет в ярость.

– Пойду переоденусь, – сказала Элизабет. – Стенли, у меня есть еще одно новое платье, чтобы покрасоваться перед тобой. Ничто на свете не помешает мне надеть его.

– Я уже готовлюсь аплодировать, – улыбнулся майор.

Элизабет пошла к дому. Она двигалась с природной грацией и очень напоминала Кристине ее саму в том же возрасте.

В те годы она чувствовала себя так, будто летит на крыльях. Ей хотелось танцевать, ей хотелось бегать; у нее не было ни малейшего желания ходить медленно и степенно, как она ходит сейчас. Тогда она знала одно: жизнь идет быстро; надо спешить, чтобы не пропустить что-нибудь интересное или особенное.

– Вы давно знакомы с Элизабет? – спросила она у майора авиации.

– Примерно два месяца, – ответил тот. – Она замечательный человек, правда?

– Она такой станет, – со значением произнесла Кристина. – А пока она еще ребенок.

– Она сказала, что ей восемнадцать.

Кристина улыбнулась.

– Боюсь, она выдает желаемое за действительное. Месяц назад ей исполнилось семнадцать.

– Всего лишь? – В его голосе послышалось нечто сродни ужасу.

– Всего лишь. И я рада этому. Возможно, война закончится до того, как она официально выйдет в свет и сможет с полным правом веселиться и развлекаться. Во всяком случае, ей еще год учиться в школе.

Майор авиации какое-то время молчал, потом очень тихо произнес:

– Я и не догадывался, что она школьница.

– Сомневаюсь, что Элизабет назвала бы себя школьницей, – сказала Кристина. – Она учится в местном экономическом колледже недалеко отсюда, и у нее только начался последний курс. Так что, думаю, она искренне считает себя совершеннолетней после того, как ушла из дневной школы, где училась очень долго. Я очень хорошо помню, какой взрослой считала себя в семнадцать лет. А вы?

– Я был элитой в Итоне, и мне казалось, что весь мир вращается вокруг меня. С тех пор я больше никогда не чувствовал себя такой важной персоной.

– И вряд ли когда-либо почувствуете, – сказала Кристина. – У меня складывается впечатление, что чем старше мы становимся, тем сильнее сомневаемся в себе. – Она поспешила добавить извиняющимся тоном: – Конечно, вам это не грозит. Мне трудно представить что-либо более важное, чем лететь в небе, управляя аэропланом, королем разведки.

Майор авиации перевел на Кристину взгляд, но ей показалось, что он не слышал, что она говорила. Она поняла, что он все еще думает об Элизабет, и, чтобы рассеять чары, встала.

– Давайте пройдем в дом, – предложила она. – Наверное, вы хотели бы помыть руки перед ужином. О, а вот и Питер, он проводит вас в вашу комнату.

Ужин прошел гладко. Миссис Поттон превзошла саму себя, и блюда были отменными. Элизабет выглядела обворожительно. Она, совершенно очевидно, была полна решимости сосредоточить всеобщее внимание на себе. Это оказалось несложно: Кристина не была расположена поддерживать светскую беседу, а майор авиации не сводил глаз с девушки, да и слушал только ее.

Дональд, как всегда, был немногословен. Кристина не рассказала ему о своем разговоре с Майклом Фарли и решила вынудить его, если получится, первым задать ей вопросы. «Наверняка его мучает любопытство, – сказала она себе. – Он же не настолько бесчувственный, чтобы совсем не переживать из-за того, что случилось».

За весь день у Кристины не было времени обдумать свой разговор с Майклом Фарли о персиках и о старом Джейкобсе, а также их прогулку к «наблюдательному посту». Она испытывала жалость к этому человеку, однако к жалости примешивалась немалая доля негодования. Он страшно раздражал своим стремлением везде – в словах и действиях – находить оскорбления и неуважение. Его обидчивость, по мнению Кристины, достигла таких размеров, что переросла в манию. Если какой-нибудь рабочий разбрасывал свой инструмент, Майкл Фарли воспринимал это как осознанную попытку оскорбить лично его и испортить его собственность. Если торговец, доставлявший продукты к задней двери Манора, проезжая мимо него, не приветствовал его пожеланием доброго утра или доброго дня, он тут же делал вывод, что его намеренно унижают. Иметь дело с Майклом Фарли оказалось очень трудно. Хотя Кристина обладала немалым опытом общения с разными людьми, у нее в голове все равно не укладывалось, как человек мог дойти до такого душевного состояния и приносить мучения не только тем, с кем ему приходится общаться, но и самому себе.

Она не мешала Майклу говорить и, слушая его, поняла, что простое перечисление своих невзгод приносит ему облегчение. Часть его проблем проистекала от его одинокого образа жизни. Ей очень хотелось попросить его, чтобы он рассказал о себе, однако она не знала, как он отреагирует на ее любопытство. Было совершенно очевидно, что в его прошлом кроется какая-то тайна.

Кристина попыталась втолковать ему, что в округе его приняли бы точно так же, как любого нового человека, но у нее возникло ощущение, что он не поверил ей, хотя ему и очень хотелось.

Майкл Фарли говорил стандартными штампами человека, страдающего комплексом неполноценности. «Я готов платить добром за добро, но никто не приходит ко мне с этим добром»… «Если они хотят противостоять мне, я им покажу, что значит противостояние»… «Я никого не боюсь, ни человека, ни зверя».

Все это лишено смысла, думала Кристина, глядя на залитый солнцем Манор. Особняк был красив настолько, что захватывало дух. За четыре века он остался глух ко всем эмоциям тех, кто рождался и умирал в его стенах. Мужчины и женщины приходили и уходили, а Манор оставался все тем же, он являлся символом всего, что включало в себя понятие патриархального образа жизни английской провинции.

Кристина помнила истории, которые рассказывал им полковник, когда они были детьми. О Динглах, которые получили родовое имя, отличившись на службе своей стране и своему королю. О Динглах, плававших по Семи морям и привозивших домой трофеи, которые последующие поколения либо бережно хранили, либо продавали для оплаты своих долгов. О Динглах, которые могли поставить на кон все имущество, кроме дома. О Динглах, которые вели традиционный образ жизни деревенских помещиков, удовлетворенные и своим домом, и своим хозяйством, и своими женами, и своими семьями. То была длинная череда – и вот появился племянник, который не носит родовое имя, но обладает частицей крови тех, кто жил в Маноре до него.

Почему же он не гордится этим, почему принижает свое прошлое, гадала Кристина. Ей очень хотелось облечь свои чувства в слова и заставить Майкла Фарли взглянуть на волнующую и славную историю семьи ее глазами.

– О чем вы думаете? – спросил Майкл Фарли.

Кристина перевела взгляд с особняка на своего собеседника. «Он не свирепый, он просто обиженный ребенок», – подумала она и поколебалась мгновение, прежде чем ответить:

– Я думаю о вас и о вашей семье.

– И наверняка думаете, что из меня получился плохой представитель семьи.

– Напротив, – возразила Кристина, – я думала о том, что вам можно только позавидовать.

– Позавидовать? – Майкл Фарли был искренне удивлен.

– Когда-нибудь, – продолжала Кристина, – я расскажу вам истории о семье Динглов – те, что полковник рассказывал нам, когда мы были детьми. Я помню их все, слово в слово. Для меня истории о людях, живших в Маноре, были более захватывающими и интересными, чем любые сказки.

– Да, все это очень увлекательно, – насмешливо произнес он, – пока не натыкаешься на сказку о свинопасе.

– Между прочим, он превратился в принца, – с улыбкой напомнила Кристина, но выражение лица Майкла Фарли так и осталось угрюмым.

– Вам не кажется, что вы излишне оптимистичны?

– Ни в малейшей степени. Традиции надо соблюдать, особенно в этой части мира. До свидания, мистер Фарли. – Она протянула руку.

– Вам пора? – Это прозвучало как мольба маленького мальчика, которого хотят лишить удовольствия.

– Да, пора. Сегодня вечером у нас гости. Нужно еще много сделать по дому. – Поддавшись порыву, Кристина добавила: – А почему бы вам не зайти к нам вечером, после ужина? Будут только свои.

– Нет. У меня нет желания появляться там, где мне не рады, – резко произнес Майкл Фарли и пошел прочь прежде, чем она успела что-то сказать.

«Он груб до невозможности», – сказала себе Кристина и пошла к дому. Однако она понимала, что не сможет просто так отвергнуть его. Он разозлил ее, но этот гнев утих, когда она смотрела, как он, прихрамывая, идет по тропинке. «Я не буду переживать из-за этого нелепого человека», – говорила она себе, хотя знала, что все равно станет думать о нем. Отчасти она надеялась, что он передумает и вечером придет. После ужина она не раз ловила себя на том, что прислушивается к дверному звонку. Но время шло, и в конечном итоге Кристина поняла, что Майкл Фарли уже не придет.

В половине десятого Элизабет и майор авиации выключили радиоприемник и исчезли в саду. Питер ушел спать, и в комнате остался только Дональд. До этого он тихо читал книгу, но сейчас оторвался от нее. Кристина догадалась, что он спорит с самим собой, решая, задать ей вопрос или нет. Она как ни в чем не бывало продолжала штопать носок Питера.

Наконец Дональд нарушил молчание:

– Вы вернули персики?

– Да, я сегодня днем отнесла их мистеру Фарли. Хорошо, что я вовремя успела. Когда я пришла в Манор, то узнала, что он только что уволил старого Джейкобса, садовника, обвинив его в воровстве персиков.

– Вот видите! Я говорил вам, что это ужасный человек.

– Только твои слова все равно не помогли бы Джейкобсу, который прослужил в Маноре сорок пять лет.

Воцарилась тишина, а потом Дональд спросил:

– Что он говорил… обо мне?

– Почти ничего, – ответила Кристина. – Я объяснила ему, что ты всего лишь пытался свести счеты. Он не очень-то понял. Он слишком поглощен собственными обидами и ранеными чувствами, чтобы понять, что и другие могут обижаться.

– Он меня не обижал, – возразил Дональд. – Я просто ненавижу его.

– В общем, я изложила ему ситуацию так, как смогла, – вздохнула Кристина. – Дональд, пообещай мне, что такое больше не повторится.

– Я никогда не говорил, что буду вам что-либо обещать, – тут же ощетинился Дональд.

– Но все равно так не делай, ладно? – попросила Кристина. – И дело не только в том, что тебя могут поймать; главное, что ты подаешь плохой пример Питеру, что ты позоришь всех нас. Как-никак твоих деда и отца уважала вся деревня.

– Ну и что из этого? Меня тошнит от всего этого.

– Полагаю, – мягко проговорила Кристина, – ты не собираешься рассказывать мне, что тревожит тебя и толкает на подобные поступки?

Дональд секунду смотрел на нее, потом встал и резко захлопнул книгу.

– Я вижу, чего вы добиваетесь, – сказал он. – Вы втираетесь в доверие ко мне точно так же, как втерлись в доверие к остальным. Я не слепой, знаете ли, я точно знаю, что вам надо. Вы очень умны, тетя Кристина, а еще вы хитры. Вы подружились с Элизабет, купив ей новые тряпки, разрешив ночевать у нас ее друзьям. Это было легко. Вы перетянули на свою сторону Питера, потому что ему одиноко без матери. Он просто маленький ребенок. Но со мной у вас так не выйдет, это я вам обещаю. В следующий раз, когда я украду что-нибудь у вашего драгоценного мистера Фарли, я не позволю вам вернуть это.

Дональд вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. Это спокойствие показалось Кристине зловещим – она предпочла бы, чтобы он в сердцах хлопнул дверью. Она еще долго сидела неподвижно, и по ее щекам текли слезы, падая на штопаный носок. Ее разочарованию не было предела.

Глава 9

Дедушкины часы в углу мерно тикали, отсчитывая время. Пробило десять, потом половину одиннадцатого. Кристина гадала, чем занимаются Элизабет и майор авиации. Правильно ли она как опекун поступает, разрешая семнадцатилетней девушке так поздно оставаться наедине с привлекательным мужчиной? Но как она может помешать этому? У нее практически нет власти над Элизабет, хотя в глазах закона она и является опекуном, к тому же она прекрасно понимала, как племянница возмутится тем, что вмешиваются в ее жизнь. Разве она сама была другой? Разве ее не обуревали те же чувства много лет назад?

Кристина вспомнила, как Гарри однажды умолял ее встретиться с ним поздно ночью, когда она, по идее, должна лежать в кровати. Отец всегда настаивал на том, чтобы весь дом ложился спать рано. Сам он шел спать еще до десяти, потому что ежедневно в восемь утра начинал литургию. Одно из правил его деспотического воспитания заключалось в том, что все домочадцы должны были следовать его примеру, когда он ложился спать, и он страшно негодовал, когда дети читали в постели. Если он видел свет под чьей-нибудь дверью, то тут же начинал стучать, сердито приговаривая: «Пора тушить свет, поторопись». Как же хорошо Кристина помнила его ледяной тон и раздраженный голос!

Однако им каким-то образом удавалось смеяться над этим. Они покупали свечи на карманные деньги, а еще догадались прикрывать щель под дверью скатанным ковриком или курткой, чтобы отец не поймал их на жульничестве.

Тираны заслуживают того, чтобы их обманывали, думала в те годы Кристина и продолжала считать так и сейчас. Она должна приложить все силы, чтобы не стать деспотом для детей Артура, и применять свою власть только в случаях крайней необходимости, когда для этого есть обоснованные причины. Вот только как точно определить такой момент, спрашивала она себя.

Воспоминания о Гарри все не отпускали ее.

«Сегодня будет полная луна», – сказал он, когда они сидели на «наблюдательном пункте». Ленивый, жаркий день клонился к закату.

«Если бы ты не был «чужаком из города», ты бы знал, что это полнолуние страды[10]», – насмешливо проговорила она.

Гарри повернулся к ней и взял ее руки в свои.

«Я хочу увидеть тебя при лунном свете. В деревне я возьму с собой что-нибудь поесть и буду ждать тебя после того, как старик уйдет спать».

«Ой, я не смогу», – запротестовала Кристина.

«Сможешь. Разве не стоит рискнуть ради того, чтобы оказаться здесь одним или посидеть на берегу реки, зная, что во всем мире не спим только мы? Ах, Кристина, ну как ты можешь так говорить! – Она колебалась, и Гарри вытащил свой козырь. – Ты не любишь меня, ты не любишь меня настолько, чтобы превозмочь страх перед гневом отца».

«Но я люблю тебя, ты же знаешь, что это так», – принялась убеждать его Кристина.

В конечном итоге она сбежала к нему. Спускаясь по лестнице в одних чулках, она прислушивалась к каждому шороху. Стоило скрипнуть половице, и у нее сердце уходило в пятки.

При свете луны она увидела восхищение в его глазах и услышала восторг в его голосе.

«Ты прекрасна! Боже, как же ты прекрасна!»

Да, рисковать стоило – ради того, чтобы убедиться, что тебя любят, и любить в ответ, страстно, всей душой.

Часы тикали, показывая начало двенадцатого. Кристина встала и отставила в сторону корзинку с рукодельем. Она прошла по комнате, взбивая и раскладывая диванные подушки, как это когда-то делала мама.

Ей очень хотелось, чтобы Элизабет поскорее вернулась домой. Ну должна же девочка понимать, что тетка волнуется! При всей своей мягкости она не может поощрять такие поздние свидания.

Наконец на террасе послышались шаги, затем штора на французском окне отодвинулась, и в комнату вошла Элизабет. Кристина была готова наброситься на племянницу с упреками или возмутиться, но слова замерли у нее на губах. Элизабет выглядела несчастной, и выражение ее лица явственно говорило об этом. Прежде чем Кристина успела что-либо сказать, в комнату вошел майор авиации.

– Простите нас, мисс Диллон, за столь позднее возвращение, – сказал он. – Мы ушли дальше, чем намеревались. Как называется то место? – спросил он, поворачиваясь к Элизабет. – Кажется, ты говорила, что Старая мельница?

– Вы были на Старой мельнице? – изумленно воскликнула Кристина. Увидев, что Элизабет кивнула, она добавила: – Это долгий путь.

А про себя подумала, что вряд ли у них было время, чтобы заняться любовью. Странно, что они ушли так далеко, ведь чтобы вернуться к этому часу, идти пришлось быстро. Пока она размышляла, Элизабет направилась к лестнице.

– Я иду спать, – сказала она. – Спокойной ночи.

Ни Кристина, ни майор авиации не успели ей ответить. Они услышали, как она взбежала по широкой дубовой лестнице и хлопнула дверью своей спальни.

– Завтрак в девять, но ничего не случится, если вы опоздаете, – предупредила майора Кристина и добавила: – Надеюсь, вам у нас понравится. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – попрощался с ней майор авиации.

Кристина так и не поняла по его лицу, о чем он думает. «Наверное, влюбленные поссорились», – решила она. Во всяком случае, она была убеждена в том, что он не склонен что-либо обсуждать.

Они медленно поднялись наверх. После еще одного «спокойной ночи» на площадке Кристина ушла в свою комнату. Она уже переоделась в ночную сорочку и сидела у туалетного столика и расчесывала волосы, когда в дверь постучали.

– Войдите, – откликнулась она и, повернувшись, увидела Элизабет.

Девушка была в халате и с всклокоченными волосами. Кристина сразу поняла, что племянница плакала. Она прикрыла за собой дверь и прошла в комнату.

– Элизабет, дорогая, в чем дело? Что случилось?

Элизабет с каменным выражением лица смотрела в стену, плотно сплетя пальцы. Кристина понимала, что девушка борется со своими эмоциями. Так продолжалось минуту или две, и наконец, вопрос, напряженный, нервозный, пробил себе дорогу наружу:

– Что вы сказали Стенли?

– Майору авиации? – уточнила Кристина. – Я ему ничего не сказала. А в чем дело?

– Наверное, вы все же что-то сказали перед ужином, когда я переодевалась, – осуждающе произнесла Элизабет. – Вы говорили ему, что я слишком юна? Что вы говорили?

– Я упомянула твой возраст, – медленно ответила Кристина, – и все. Он сказал, что думал, что ты старше.

– Тогда, вероятно, дело в этом. Кто дал вам право вмешиваться? Кто дал вам право что-то ему говорить? Вы все испортили. Теперь я ему больше не интересна, и в этом виноваты вы.

В голосе Элизабет слышались истерические нотки, Кристина же ошарашенно смотрела на нее, не зная, что делать.

– Все было хорошо, пока вы не приехали, – закричала Элизабет, – а теперь все испорчено. Как я хочу умереть!

Она разрыдалась, и Кристина поспешила обнять ее. Она прижала ее к себе и стала нашептывать ласковые слова.

– Не плачь, Элизабет, не плачь, – успокаивала она племянницу. – Не надо так сильно расстраиваться. Дорогая, давай поговорим разумно и все обсудим.

– Я люблю его, – всхлипывала Элизабет. – Я люблю его, а теперь я его больше не интересую.

– Нет, интересуешь, – возразила Кристина. – В противном случае он не приехал бы сюда, согласна?

Она усадила девушку на старомодную банкетку, стоявшую у изножья кровати.

– Расскажи, что случилось, – тихо попросила она. – Давай все обсудим.

– Ничего не случилось, ничего. В том-то и дело. Когда мы вышли из дома, я чувствовала себя такой счастливой. Светила луна, все было таким романтичным, таким восхитительным. Но Стенли даже не притронулся ко мне. Он просто предложил погулять и всю дорогу говорил о чем угодно, только не о любви. Мы шли, шли, а он все говорил и говорил. Он даже не поцеловал меня, ни разу. Ах, тетя Кристина, что я сделала не так?

– Думаю, дело не в том, что ты что-то сделала не так, – мягко ответила Кристина. – Боюсь, дело в том, что ты слишком юна. Он считал, видишь ли, что тебе восемнадцать, а семнадцать – это слишком мало.

– Я достаточно взрослая, чтобы любить, – горячо возразила Элизабет.

– А ты когда-нибудь раньше любила?

Элизабет покачала головой.

– Никогда. Я никогда не бегала за мальчишками, как другие девчонки, которые хихикают и ведут себя глупо, вроде Агнес. Поэтому со Стенли было по-другому, совсем не так, как я представляла, очень здорово. Но теперь все кончено, я точно знаю, что все кончено. Тетя Кристина, когда мы вернулись к дому, я остановилась на лужайке и повернулась к нему. «Замечательная ночь, правда? – сказала я. – Я чувствую себя свободной и счастливой, словно в мире нет ничего, кроме нас. А ты?» Мы стояли почти вплотную друг к другу. Я же совершенно ясно дала ему понять – разве не так? – что хочу, чтобы он поцеловал меня, а он лишь раздраженно произнес: «Пойдем в дом, твоя тетя беспокоится, почему нас так долго нет».

Кристина живо представила, как молодой человек противится искушению, глядя на очаровательное личико и слушая манящие намеки, а потом отворачивается от мягких губ, молящих его о поцелуе. «Я восхищаюсь им», – подумала она и крепче прижала к груди рыдающую племянницу.

– Вы думаете, он решил, что я какая-нибудь дешевка? – вдруг с ужасом прошептала Элизабет. – Я всегда считала, что мужчины пресыщаются Агнес именно потому, что она не ценит себя. Вы думаете, он так решил?

– Нет, естественно, нет, – уверенно ответила Кристина. – Дело в чем-то еще, в том, что мы не понимаем. Возможно, завтра он все тебе объяснит. Так что постарайся не переживать из-за этого, дорогая моя. С тобой все в порядке, честное слово. Может, ему кажется, что он слишком стар для тебя. Может, он боится долговременных отношений из-за своей опасной работы – ведь его могут убить в любой момент. Может, есть и другие причины, которые все объяснили бы, и пока мы их не узнаем, нужно терпеливо ждать.

Элизабет вздохнула.

– Если бы только узнать их, – грустно проговорила она. – Я не понимаю, почему он так внезапно изменился. Да, я соврала насчет своего возраста, но я испугалась, что он будет видеть во мне ребенка. Восемнадцать звучит гораздо серьезнее, чем семнадцать, правда?

– Правда, – не стала спорить Кристина.

И подумала, что сейчас Элизабет выглядит самым настоящим ребенком – с всклокоченными волосами, с заплаканным лицом. Неожиданно ей открылась вся трагедия юности, боль и горе взросления, мелкие страдания, которые в этот период значат так много. Однако и радости, и счастье в этом возрасте тоже вырастают в размерах, превращаясь в нечто огромное, в большой степени превосходящее свою истинную важность, и это обеспечивает своего рода баланс переживаний.

По-настоящему ли любит Элизабет? Это трудно понять и оценить. Она еще совсем ребенок во многих отношениях, однако собственные чувства кажутся ей очень взрослыми. Как же страшна юность в своей полной неопытности, думала Кристина. Парочка учащенных ударов сердца, поцелуй украдкой, восторг от танца с привлекательным партнером… и все, юноши и девушки считают, что влюблены!

А что они знают о любви, которая может и должна преодолевать настоящие беды, которая должна продолжить свое существование даже после того, как схлынули восторги и возбуждения от физической близости? О любви, которая должна жить даже после того, как утрачено уважение, когда ясно видны все слабости характера. Когда анализируешь и критически оцениваешь мысли любимого человека и все равно продолжаешь его любить, мучительно и неослабно. Вот это любовь, любовь, не требующая ничего взамен, любовь, соглашающаяся на жертвенность.

Только как это объяснить ребенку? Внешне Элизабет выглядит так, будто создана для лунного света, голубых лент и нежных роз. Легко вообразить, как она плавно кружится под вальс Штрауса. Но никто не сможет представить, чтобы она поддерживала своего пьяного, едва держащегося на ногах возлюбленного. Трудно представить, чтобы она вставала по утрам и убирала последствия его вчерашней пьянки, дабы не позорить его перед горничными. Трудно представить, чтобы она выпрашивала несколько фунтов у человека, который когда-то предлагал ей достать с неба солнце и луну и обещал положить к ее ногам весь мир. И все же можно все это делать и продолжать любить.

Кристина неожиданно поцеловала Элизабет в лоб.

– Постарайся успокоиться, – сказала она. – У тебя все будет хорошо, дорогая. Обязательно.

Ее невидящий взгляд был устремлен вдаль поверх головы девушки. Ее воля, ее решимость, казалось, взбунтовались против судьбы; ей очень хотелось бросить вызов року и твердо заявить, что Элизабет найдет свое счастье. «Я уже заплатила, – думала она, – я уже заплатила за ту каплю счастья, что выпало на мою долю. Заплатила сторицей. Элизабет должна избежать всего этого. Она не должна стать несчастной. Я ее защищу. Как-нибудь я ее защищу, и ни один мужчина не причинит ей ту боль, что испытала я».

Насколько серьезно майор авиации относится к чувствам Элизабет, спрашивала себя Кристина. Кем он ее считает – милой девчушкой, которая ищет развлечений? А вдруг сейчас, узнав, как она юна, он решил, что игра не стоит свеч? Если это так, дала себе слово Кристина, он за это жестоко поплатится.

Наконец Элизабет, перестав плакать и успокоившись, сказала, что пойдет спать, и пообещала Кристине, что постарается заснуть.

– В том, чтобы лежать без сна и переживать, никакого проку нет, – твердо проговорила Кристина. Почему-то ее не покидала твердая уверенность в том, что здоровый юный организм справится со всеми невзгодами и Элизабет заснет, несмотря на убежденность, что это невозможно.

Кристина проводила племянницу в ее спальню, уложила в кровать и подоткнула одеяло.

Элизабет поцеловала ее.

– Спокойной ночи, тетя Кристина, спасибо, что так спокойно все восприняли. Простите меня за грубость, это получилось случайно.

– Я уже обо всем забыла, – заверила ее Кристина.

Вернувшись в свою комнату, она с тяжелым вздохом села на кровать. Как же нелегко помогать этим детям и направлять их, ведь они ей не родные, а племянники. Сначала вспышка раздражения у Дональда, потом истерика Элизабет.

Кристина предполагала, что в душе у них уже зреет недовольство ею, которое при малейшей провокации вырвется наружу. Так ли это на самом деле или все это существует только в ее воображении? Возможно, все дети срываются, когда им в той или иной форме противодействуют. Однако подавленное состояние Кристины улетучилось, как только она подумала о Питере, похожем на ангелочка в своей невинности. Он спит глубоким сном после того, как она поцеловала его на ночь, а рядом, на тумбочке, лежит добытое сокровище – сброшенная ящерицей кожа, найденная им в саду. Хорошо, что хотя бы у Питера нет комплексов, подумала она и, ощутив внезапный прилив любви к ребенку, мысленно возблагодарила за это Господа.

Кристина долго лежала без сна, а когда заснула, ей приснилось, что все трое детей в опасности, а она не в силах спасти их.

Проснувшись, она обнаружила, что миссис Поттон уже будила ее, а она не расслышала. Шторы были раздвинуты, а на тумбочке стояла чашка с теплым чаем. «Опоздала», – виновато подумала Кристина и, поглядев на настенные часы, выпрыгнула из кровати. Когда она спустилась в столовую, остальные домочадцы уже заканчивали завтракать.

– Я проспала, – смущенно объяснила она. – Даже не представляю, как такое могло случиться. Обычно я сплю чутко, но сегодня не услышала, как в комнату вошла миссис Поттон.

Кристине показалось, что своим появлением она нарушила неловкое молчание, установившееся в столовой. Только Питер, казалось, ничего не замечал и оставался самим собой.

– Боюсь, мне сегодня нужно вернуться в лагерь, – сказал майор авиации. – Очень мило с вашей стороны, мисс Диллон, что вы пригласили меня на выходные, но сегодня рано утром я получил сообщение.

– Что-то я не слышала, как звонил телефон, – заявила Элизабет.

– Наверное, ты спала, – сказал майор.

– Я не сплю с шести, – с вызовом заявила девушка. – Когда звонит телефон, я всегда его слышу.

– Я очень сожалею, что вы вынуждены уехать, – прекратила их пререкания Кристина. – Хотя бы на обед вы остаться сможете?

Было видно, что майор авиации колеблется. Наконец он ответил:

– Я бы с радостью, если это не добавит вам хлопот.

– Не беспокойтесь, – заверила его Кристина. – Мы готовились к тому, что вы проведете у нас оба выходных дня.

Элизабет больше ничего не сказала, но выглядела расстроенной.

Дональд доел завтрак, встал из-за стола и, не извинившись, ушел в сад. Питер побежал за ним. Кристине пришлось завтракать в обществе молчавшей парочки, которая уже покончила с завтраком, но из-за стола вставать не собиралась.

Наконец Элизабет встала – судя по всему, она не выдержала гнетущую атмосферу.

– Раз ты не остаешься на выходные, несмотря на то что мы так готовились к твоему приезду, – сказала она, – я пойду и позвоню Тони Доусону и приглашу его сюда. Это лучше, чем бездельничать, – с видом капризного ребенка добавила она. Кристина догадалась, что девушка с трудом скрывает обиду.

– Отличная идея! – воскликнула она. – Пригласи к нам и миссис Бейкуэлл. Мне будет очень приятно с ней побеседовать.

– Если Тони удастся выклянчить бензин у своего дядьки, мы, возможно, поедем в Мелчестер на танцы. Тони отлично танцует, у него этого не отнимешь.

Она стремительно вышла из комнаты и хлопнула дверью.

Майор авиации посмотрел на Кристину.

– Простите, мисс Диллон, боюсь, это моя вина.

– А у вас нет желания рассказать мне, что произошло? – спросила она.

Он перевел взгляд на дверь.

– Здесь есть местечко, где нас с вами никто не побеспокоит?

– Конечно, – ответила Кристина и быстро допила кофе. – Давайте пройдем в сад. Элизабет будет звонить по телефону и не скоро отправится нас искать.

Они по лужайке прошли во фруктовый сад. Эта часть сада не просматривалась из дома, и Кристина сомневалась, что Элизабет разыщет их. Под одной из яблонь стояла грубо сколоченная скамейка. Она была здесь еще во времена ее детства, и Кристина хорошо помнила, как на ней сидела няня и вязала, пока они с Артуром играли под деревьями.

– Давайте присядем, – предложила она.

Майор сел и предложил ей сигарету.

– Нет, спасибо, – покачала головой Кристина. – Я редко курю. Бросила несколько лет назад, когда оказалось, что это слишком дорого.

Майор прикурил, вздохнул и сказал:

– Я должен перед вами извиниться, мисс Диллон. Мне не следовало приезжать сюда.

– Почему? – удивилась Кристина.

– Я все испортил, – ответил он. – Видите ли, я люблю вашу племянницу.

– Я рада. Она думает, что тоже любит вас.

– Подождите минутку, – попросил майор. – Когда я познакомился с Элизабет, я думал, что она старше. Она прибавила себе лет, и вы, естественно, поймете, что мне показалось странным, что она одна сидит в пабе в Нортоне. Я не знал, из какой она семьи. Признаюсь честно, я думал, что она одна из тех страстных молодых дамочек, которые слоняются вокруг лагеря в поисках, как они это называют, «веселого времяпрепровождения». До войны я несколько лет жил за границей и, вероятно, перестал следить за современными идеями и взглядами юного поколения. Как бы то ни было, помня, как воспитывалась моя младшая сестра, я неправильно воспринимал очень многое в отношении Элизабет, пока не познакомился с ней поближе. А к этому времени я уже успел влюбиться.

Он замолчал и сбросил пепел с сигареты на землю.

– В общем, мисс Диллон, я женат.

Кристина против воли ахнула.

– Боюсь, это для вас большой удар, – продолжил майор авиации. – Моя жена живет в Кении. Мы уже несколько лет живем раздельно. Она католичка, и я сомневаюсь, что она когда-нибудь даст мне развод.

– Вы Элизабет на это даже не намекали?

– Если честно, то нет, и я не видел необходимости привлекать внимание чужих людей к своей личной жизни. Сомневаюсь, что кому-нибудь в лагере известно, что я женат. Как я сказал, я думал, что Элизабет ищет развлечений, и это вполне устраивало меня. Я испытал некоторую неловкость, когда она пригласила меня на выходные. Но мне даже в голову не приходило, что она испытывает ко мне серьезные чувства. А когда я увидел этот дом и вас и догадался, что вы все готовились к приему «молодого человека» Элизабет, я все понял. У меня есть только один выход: как можно быстрее объясниться.

– Спасибо, – тихо проговорила Кристина.

– Меня лишь беспокоит Элизабет, – сказал майор. – Как вы думаете, она справится?

– На это можно только надеяться, – ответила Кристина. – Она очень юна. И в то же время у кого из нас есть право утверждать, что кто-то не знает, что такое любовь?

Майор в замешательстве пригладил волосы. Этот первый за все время их знакомства непроизвольный жест с его стороны до глубины души тронул Кристину.

– Я виноват, – повторил он, – очень виноват.

Он встал и заходил взад-вперед перед скамейкой.

– Предположим, – снова заговорил он, – только предположим, что сейчас, когда идет война, когда наши жизни так кардинально изменились, моя жена взглянет на ситуацию здраво и передумает. Стоит ли мне ей написать и попросить развод? Стоит ли мне предпринять последнюю попытку убедить ее дать мне свободу? Только это займет много времени.

– А пока вы будете ждать, – сказала Кристину, – любовь Элизабет к вам будет становиться глубже и глубже. Что произойдет, если жена вам откажет?

– Я полностью согласен. Честное слово, это дело кажется мне безнадежным.

– Есть и еще кое-что. Сколько вам лет?

– Тридцать один, – ответил майор. – Через три месяца будет тридцать два.

– Пятнадцать лет разницы в возрасте, – подсчитала Кристина. – Что-то мне при всем желании трудно поверить, что брак принесет вам обоим безграничное счастье.

– Вы правы. Вы абсолютно правы!

Он отшвырнул сигарету, достал новую и захлопнул портсигар.

– Хотя я и сказал за завтраком, что останусь на обед, все же будет лучше, если я уеду. Думаю, на выходные я отправлюсь в Лондон – у меня там друзья. Если честно, то я хочу забыть эту историю как можно скорее.

«Он действительно любит ее», – подумала Кристина, наблюдая за его лицом. В нем воспитали умение никогда не показывать своих чувств, и сейчас эта выучка оказалась ему очень полезной.

– Полагаю, вы приняли мудрое решение, – заключила она. – Мы должны думать только об Элизабет. Вы сами все ей скажете или мне поговорить с ней?

– А вы сможете?

– Будет нелегко, но я попытаюсь. – Она тоже встала и протянула ему руку. – Спасибо, что повели себя достойно в такой ситуации.

Майор пожал ей руку и сказал:

– Прошу прощения, но я хотел бы дать вам один маленький совет. Не разрешайте такой привлекательной девушке, как Элизабет, приближаться к аэродрому и кокетничать с мужчинами. У нас хорошие ребята, но сейчас их жизнь проходит на линии фронта, и они не знают, какой день или какая ночь станет для них последней. Трудно держать себя в руках, когда встречаешь такую красавицу, как Элизабет.

– Я попытаюсь вразумить ее, но это трудная задача.

– Ей очень повезло, что у нее есть вы. В этой ситуации вы проявили исключительное понимание. Простите меня за дерзость, но я хочу у вас спросить, были ли вы замужем.

– Видите ли, – тихо проговорила Кристина, – у меня есть все основания для такого исключительного, как вы выразились, понимания. Я тоже влюбилась в женатого мужчину.

– Вот как! Не повезло!

– Только он повел себя не так достойно, как вы. Он уехал – а я уехала с ним.

Майор авиации секунду пристально смотрел на нее, потом отвел взгляд.

– Как я вижу, такое случается слишком часто, – мрачно произнес он. – Это ужасная судьба для женщины.

Они дошли до дома в полном молчании. Кристине очень хотелось подобрать правильные слова, чтобы сказать майору, как высоко она ценит его порядочность, однако слова не находились.

Элизабет встретила их на террасе. По выражению ее лица Кристина поняла, что она ждет их с нетерпением и очень беспокоится. При виде майора авиации она с вызовом вздернула подбородок.

– Тони говорит, что будет счастлив поехать со мной, – милейшим тоном сообщила девушка. – Он хочет выяснить, можно ли найти такси, чтобы доехать до Мелчестера. Тетя Кристина, дорогая, вы не будете против, если мы поедем на танцы?

– Буду только рада, – ответила Кристина. – Пойду-ка посмотрю, как дела у миссис Поттон с обедом.

Она понимала, что нужно дать возможность молодым людям провести последние минуты наедине, а майору авиации попрощаться с Элизабет. Кристина надеялась, что удар по оскорбленной гордости племянницы будет не очень жестоким.

Через некоторое время, выйдя из кухни, Кристина обнаружила, что девушка ждет ее в холле.

– Стенли сказал, что уезжает, – взволнованным шепотом сообщила та.

– Знаю.

– Но почему? Он же собирался остаться до вечера и пообедать. Ах, тетя Кристина, остановите его, умоляю вас.

Кристина обняла девушку за плечи.

– Не могу, дорогая. Когда он уедет, я кое-что тебе расскажу.

Элизабет пристально посмотрела на нее.

– Ему грозит опасность. Ему предстоит какое-то важное задание, а вы боитесь сказать мне.

Кристина покачала головой, но так и не нашла, что возразить.

В этот момент на верхней площадке лестницы появился майор авиации с чемоданом в руке. Кристина почувствовала, как задрожала Элизабет. Девушка устремилась к лестнице.

– Стенли, почему ты уезжаешь? – спросила она. – Я знаю, что есть какая-то причина, что ты что-то скрываешь от меня. Если тебе грозит опасность, просто скажи мне. Я хочу знать. Я буду храброй, обещаю тебе. Но только скажи, очень тебя прошу, скажи!

Когда майор спустился, она бросилась ему на шею. Майор медленно поставил чемодан на пол.

– Даже не знаю, что сказать, дорогая, – проговорил он. – Ты поверишь, если я скажу, что я делаю все исключительно ради твоего блага?

– Стенли, я ничего не понимаю! – Это был крик испуганного ребенка. – Не бросай меня, пожалуйста, не бросай! – заплакала Элизабет.

Майор поймал взгляд Кристины, затем очень бережно отстранил от себя Элизабет, взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза.

– Послушай, Элизабет, – сказал он. – Я люблю тебя. Наверное, я буду любить тебя всю жизнь. Но нам не суждено быть вместе. Да благословит тебя Господь, дорогая.

Он приник к ее губам в долгом поцелуе, а потом резко, прежде чем Элизабет сообразила, что происходит, подхватил чемодан и вышел.

Элизабет еще несколько мгновений стояла неподвижно и смотрела ему вслед. Неожиданно ее тело сотрясли рыдания. Кристина подошла к ней. Прижавшись друг к другу, тетка и племянница услышали, как взревел двигатель мотоцикла. Вскоре шум мотора стих вдали.

Глава 10

Кристина с корзинкой в руке возвращалась из деревенского магазина. Ее голова просто раскалывалась от боли. Причиной плохого состояния был не поход по магазинам – напротив, делать покупки было довольно просто, хотя предполагалось, что она будет задерживаться у прилавков подольше, чтобы выслушать местные сплетни и просто поболтать. Многие владельцы магазинов знали ее с детства и горели желанием поговорить о «бедных сиротках нашего дражайшего викария». Кристина чувствовала, что они в какой-то степени разочарованы ее сдержанностью. Казалось, они ждут, что она будет жаловаться им на трудности, с которыми ей пришлось столкнуться в «Четырех ивах».

Еще Кристина обнаружила, что миссис Поттон не пользуется особой популярностью, – во всяком случае, у нее возникло такое впечатление, когда местные жители, искоса поглядывая на нее, спрашивали: «Как поживает миссис Поттон?» В конечном итоге Кристина узнала причину такой реакции: как выяснилось, миссис Поттон никогда надолго не задерживалась в домах, где имелась хозяйка. У почтенной дамы был свой взгляд на вещи, и она не терпела никакого вмешательства, пусть даже и тактичного. Кристина уже столкнулась с этой проблемой и, поняв, что миссис Поттон намерена быть полновластной хозяйкой на ее кухне, решила предоставить ее самой себе.

Однако и у Кристины случались «светлые дни», как выражались дети, и сегодня, судя по всему, был именно такой день. Все шло не так. От мясника не принесли мясо, бакалейщик привез не то, что она заказывала, а еще майор авиации Джойнсон, который, как предполагалось, должен был остаться на выходные, уехал в субботу, и это отнюдь не способствовало оптимистическому взгляду на жизнь.

Сегодня точно «черный понедельник»[11], думала Кристина, расстраиваясь еще сильнее от того, что Элизабет проплакала всю ночь, а к завтраку спустилась бледная и понурая, равнодушная ко всем и ко всему.

После последней стычки с Дональдом иметь с ним дело стало еще труднее. Кристина была разочарована до глубины души, когда он не проявил ни малейшего интереса к прибывшему наконец-то роялю. Инструмент поставили в гостиную на то же место, где во времена ее детства стоял большой рояль, и она позвала обоих мальчиков.

Питер пришел в полнейший восторг и стал упрашивать ее поиграть. Дональд с полным безразличием уставился на рояль, а потом тоном, граничащим с наглостью, осведомился:

«Я могу идти, вы со мной закончили?»

Кристина отпустила его, ответив ему спокойным, бесстрастным голосом, однако внутри у нее все кричало от отчаяния. Почему-то она надеялась, что появление рояля в доме сотворит чудо.

«Эта затея – полнейшая глупость», – сказала она себе. Ей стало казаться, что Дональд намеренно старается не заходить в ту часть комнаты, где стоит рояль.

«Жизнь состоит из огорчительных мелочей», – думала Кристина, медленно идя по пыльной дороге, и тут же упрекала себя в неблагодарности. Как можно жаловаться, когда у нее так много поводов для радости?

Однако безграничная, исступленная благодарность судьбе за то, что ее жизнь так сильно изменилась к лучшему, отравлялась терзавшими душу тревогами за Элизабет и Дональда. А вчера, в воскресенье, появился еще один повод лишить ее спокойствия. В церковь с ней пошел только Питер. Когда настала пора выходить из дома, Дональд куда-то исчез, а Элизабет не пожелала показываться людям на глаза после бессонной ночи. Они опаздывали, так как Кристина потратила какое-то время на поиски Дональда, поэтому к церкви они почти бежали.

Уже на крыльце Кристина краем глаза заметила двоих людей, поднимавшихся к дверям церкви, и услышала, как Питер звонким и радостным голосом произнес: «Доброе утро». Только присмотревшись, она поняла, кто это такие, – сэр Норман и леди Стабингтон.

Она быстро посторонилась, чтобы пропустить их вперед. Леди Стабингтон взглянула на Питера.

– Доброе утро, Питер, – строго произнесла она и, игнорируя Кристину, будто она пустое место, прошла в церковь.

Сэр Норман приподнял шляпу, буркнул: «Доброе утро» – и поспешил за женой. Было совершенно очевидно, что он смущен и чувствует себя неловко.

Питер ошеломленно уставился на их спины, а потом громким шепотом, слышным всем, кто сидел на двух последних скамьях, спросил:

– Тетя Кристина, леди Стабингтон недовольна вами?

Кристина, покраснев до корней волос, шикнула на него, чтобы он замолчал. Они медленно прошли к скамье, которую их семья занимала с незапамятных времен.

В течение всей службы Кристина ощущала присутствие леди Стабингтон, сидевшей по другую сторону прохода. Ее заострившийся с возрастом профиль четко выделялся на фоне серого столба.

«В ней нет ничего человеческого», – сказала себе Кристина, но легче ей от этого не стало. Она знала, что весть о случившемся разнесется по всей деревне еще до вечера.

Небольшим утешением послужило то, что после литургии Люси Бейкуэлл взяла ее под руку, и они на глазах у всех жителей деревни неторопливо пошли к «Четырем ивам».

– Я не смогла уговорить Тони пойти со мной в церковь, – сказала Люси Бейкуэлл. – Он предпочел поспать, а я не стала возражать. А давай зайдем к тебе и выпьем чаю – вместе с Элизабет?

Кристина колебалась всего мгновение, а потом рассказала ей о событиях субботы.

Сочувствие Люси Бейкуэлл было искренним и безусловным.

– Бедняжка, такая трагедия! Слава богу, молодой человек поступил как истинный джентльмен. Она все забудет.

– Вы думаете? – Кристину не покидала тревога.

– Конечно, забудет. У молодежи очень короткая память. Советую тебе привести ее к нам на ужин в понедельник. Я так и решила, что что-то случилось, когда она вчера вечером запиской сообщила, что неважно себя чувствует и не поедет с Тони на танцы. Ой, не надо переживать, если кто-нибудь и способен помочь ей забыть, так это Тони. Она заинтриговала его, у него в голове не укладывается, как обычная куколка вдруг превратилась в красивейшую бабочку.

– Я спрошу у Элизабет, согласится ли она прийти к вам в понедельник, и сообщу вам.

– Буду вас ждать, – сказала на прощание Люси Бейкуэлл.

Кристина сомневалась, что ужин пройдет успешно. Элизабет согласилась, но без энтузиазма, и это красноречивее любых слов говорило о том, что ей безразлично, чем занимать скучные и грустные вечера. О Тони Кристина намеренно не упоминала. Она отлично знала, как больно смотреть на явные усилия окружающих залечить раны, нанесенные любовью. В подобных ситуациях сразу хочется перейти в оборону.

«Я должна быть очень-очень ласковой и чуткой, – сказала себе Кристина. Ее не покидало чувство угнетенности, она очень переживала из-за того, что трагедия с Элизабет случилась вскоре после ее приезда. – И все же хорошо, что я оказалась здесь, – продолжала размышлять она. – Если бы меня здесь не было…» Она не стала додумывать мысль. Нетрудно было представить, чем могла закончиться эта история.

На подходе к «Четырем ивам» Кристина обнаружила, что идет все медленнее и медленнее. Она вдруг почувствовала, что сейчас не сможет встретиться лицом к лицу ни с Элизабет, ни с Дональдом, поэтому занесла корзинку с продуктами в небольшой сарайчик, чтобы захватить потом, и пошла к реке.

«Мне хочется побыть одной, – подумала она. – Мне нужно все обдумать». У нее сложилось твердое убеждение, что найти решение проблемы непросто. Она мысленно перебирала варианты, но ее размышления превращались в ходьбу по замкнутому кругу, особенно в том, что касалось Дональда. Что еще предпринять? Как сломать барьеры, которыми он отгородился не только от нее, но и от всего мира?

А еще леди Стабингтон. Стоит ли пойти в Парк и напрямую поговорить с нею? Поможет ли это, спросила себя Кристина и тут же отказалась от этой идеи, поняв, что ничего путного из этого не выйдет. Вряд ли леди Стабингтон свернет с выбранного пути.

«Надо улыбаться и терпеть», – сказала себе Кристина и попыталась улыбнуться.

Луг у реки был пуст. Она пересекла его и углубилась в заросли ив. Здесь царила тень. Устроившись на берегу, Кристина слушала плеск воды о камни, наблюдала за парой грациозных лебедей, скользивших по сверкающей на солнце речной глади. Все вокруг дышало миром и покоем, и неожиданно Кристина ощутила, как ее душа открывается навстречу этой волшебной красоте. Ей стало казаться, что солнце светит ярче, вода сверкает ослепительнее, что шелест листьев и щебет птиц отдаются в ее сердце божественной музыкой. Она почувствовала себя частью этого крохотного уголка природы: как будто она растворилась в воде, слилась с деревьями, впустила в себя солнечный свет.

«Это жизнь, здесь все живое, и мы часть друг друга», – подумала она, и в следующее мгновение ее сердце наполнилось уверенностью в том, что ей открыты все тайны вселенной.

Однако мгновение закончилось, и Кристина уже не могла вспомнить, что же она поняла. Она знала только одно: на то самое мгновение ее сознание открылось как бы для того, чтобы получить инструкции. Теперь же в ее душе остались восторг и радость, и она еще долго сидела на берегу, спрятав лицо в ладонях, и с обостренным чувством красоты скорее ощущала, чем слышала и видела, окружающий мир.

Постепенно в ее сознание закрались обыденные, земные мысли. «Я запрещаю себе бояться, – думала она. – Все будет хорошо; мы все – часть одного огромного плана». Ей казалось, что ее душа обновилась, что она получила опору и поддержку. Домой Кристина шла с улыбкой на лице. Идя по лугу вдоль реки, она увидела человека на другом берегу. Сначала она не узнала его, но, когда он снял шляпу, поняла, что это Майкл Фарли.

– Я хочу поговорить с вами! – крикнул он и, спустившись с берега, вошел в реку. Здесь было неглубоко, а на нем были резиновые сапоги, так что он быстро перешел ее вброд.

Когда он приблизился, Кристина поняла, почему сразу не узнала его. Он был одет как оборванец – в залатанную, изношенную и очень грязную куртку поверх потертых вельветовых брюк.

– Куда вы идете? – спросил он.

– Домой, – ответила Кристина. – Я гуляла по берегу.

– Вы что-нибудь видели?

– А что я должна была увидеть?

– И ничего не слышали? – продолжал он свои расспросы. – Молодая женщина утопилась у Колни-рич, примерно в миле отсюда. Я помогал ее искать, поэтому так одет. Трудно не промокнуть и не запачкаться при такой работе.

Кристину передернуло. Она вспомнила свой недавний восторг. Пока ее душа сливалась воедино с природой, где-то рядом лежало обезображенное мертвое тело женщины.

– Откуда вы знаете, что она утопилась? – спросила Кристина.

– Она оставила записку, в которой написала, что собирается сделать, – ответил Майкл Фарли. – Обычная причина, и, естественно, имя отца она не назвала.

– Бедняжка, – тихо проговорила Кристина.

– Вы всегда жалеете отщепенцев? – поинтересовался Майкл Фарли.

– Я просто сочувствую им, – сказала Кристина.

– И самым отъявленным?

– Вероятно, да.

– Отлично, тогда, кажется, у меня есть шанс.

– Полагаю, вы не так плохи, каким себя изображаете, – улыбнулась Кристина. – Это просто другая форма тщеславия.

Майкл Фарли устремил на нее вопросительный взгляд, и у нее возникло впечатление, что он сейчас взорвется. Однако вместо этого он рассмеялся.

– Возможно, я предпочел бы быть плохим, а не заурядным. А вот стать святым у меня шансов нет.

– Кто знает? – пожала плечами Кристина. – Мне всегда говорили, что надежда есть у всех.

Он мгновение пристально смотрел на нее, а затем сунул руки в карманы драной старой куртки и глухим голосом сказал:

– Интересно, поймете ли вы, если я признаюсь, что вы первая за многие годы, кто обращается со мной по-человечески.

– Если это так, тогда в этом ваша вина, – заявила Кристина.

– Почему? – раздраженно спросил он.

Она на секунду задумалась, тщательно подбирая слова:

– Думаю, большинство людей – хотя есть, естественно, и исключения, – любят нас такими, какие мы есть, а не за то, что мы сделали в прошлом.

– Значит, вы считаете, что плохие поступки можно простить? Боюсь, у вас слишком оптимистический взгляд на человеческую природу.

– Я же сказала, что есть исключения, – напомнила Кристина, имея в виду леди Стабингтон. – Но большинство слишком заняты, чтобы обращать внимание на те или иные наши поступки, если они их никак не задевают.

– Я очень хотел бы, чтобы вы оказались правы.

– А почему бы вам не проверить? Вместо того чтобы ходить и всем рассказывать, какой вы плохой, станьте дружелюбным и дайте нам оценить вас, как говорится, «по одежке».

– Значит, вы считаете, что я могу быть хорошим?

– Вы и есть хороший, – поправила его Кристина, – но я считаю, что вы раздули собственную порочность, превратили ее в жупел и теперь пугаете им самого себя. Что до меня, то я вас не боюсь.

– Спасибо, – смиренно произнес Майкл Фарли, а потом, будто испугавшись собственной мягкости или Кристины – она так и не разобралась, чего именно, – повернулся к реке. – Мне пора возвращаться к поискам, – бросил он через плечо и, не попрощавшись, пошел к броду.

«Странный человек», – подумала Кристина, идя к дому. Странный, жалостливый, раздражительный и при этом очень интересный. Что такого он совершил, спрашивала она себя, чтобы испытывать такое недовольство самим собой, чтобы так не любить себя? Может быть, он убийца, которому удалось скрыться от правосудия? Или мошенник? Какие бы грехи он ни совершил, они превратили его жизнь в самый настоящий ад.

Кристина забрала корзинку из сарайчика и принесла ее на кухню. Миссис Поттон уже ушла домой. Кристина выложила продукты на стол, который был усыпан крошками хлеба – кто-то делал себе бутерброды. Судя по всему, Элизабет, и это добрый знак, раз она проголодалась настолько, чтобы встать и приготовить себе чай.

Кристина прошла в гостиную и выглянула в окно. Под кедром сидела Элизабет. Волосы девушки казались золотыми на фоне зеленой травы. Кристина обрадовалась, увидев рядом с племянницей Тони. Из гостиной было видно, что Элизабет о чем-то оживленно говорит. «Готова поспорить, она ему все рассказывает», – подумала Кристина. Если она права, то девушка на полпути к выздоровлению. Лучший наперсник на свете – это другой мужчина, причем заинтересованный. Ничто не в силах так быстро залечить рану или укрепить задетое и оскорбленное самолюбие, как его внимание.

Мальчиков нигде видно не было, и Кристина забеспокоилась. Она решила не мешать молодой паре на лужайке, вернулась на кухню и, ожидая, когда вскипит чайник, съела пару бутербродов. Она уже наливала себе вторую чашку чая, когда входная дверь распахнулась. Кристина поспешила в холл и увидела там Дональда и Питера. Оба были возбуждены и разгорячены.

– Ой, тетя Кристина, – закричал Питер, – представляете, в реке нашли тело женщины! Они прощупали баграми все дно, и когда она всплыла, то выглядела жутко.

– Неужели ты ее видел? – воскликнула Кристина.

– Ага, видел, – ответил Питер, – и мы бы еще посмотрели, если бы не пришел мистер Фарли. Когда он увидел меня, он сказал, чтобы мы шли домой, потому что вы нас ждете. Дональд ужасно грубо с ним разговаривал, но он ни капельки не разозлился. Он договорился, чтобы Джордж Коснетт довез нас в грузовичке. Тот не хотел, но мистер Фарли приказал ему.

– Думаю, мистер Фарли поступил правильно, – сказала Кристина. – Дональд, а зачем ты повел туда Питера? – резко спросила она.

Судя по выражению лица мальчика, ее тон удивил его.

– А почему бы ему не взглянуть? Ведь это интересно. Там собралось полдеревни, – ответил Дональд.

Кристину охватил гнев.

– Тебе должно быть стыдно! Подобные ужасы – не для маленького ребенка! Я полагала, что у тебя хватает здравого смысла, а если не здравого смысла, то хотя бы любви к младшему брату. В твоем возрасте пора заботиться о нем, а не вредить ему.

Оба мальчика ошеломленно таращились на нее. Впервые со своего приезда она показала, что умеет сердиться.

– Мы думали, вы не против, тетя Кристина, – наконец проговорил Питер.

– Я очень даже против, – твердо заявила Кристина. – Вы оба должны были сообразить, что нельзя глазеть на погибшую женщину. Вы должны были понять, что она страдала. Самоубийство – это не шутка; человек идет на него в крайнем отчаянии, когда боится жить дальше. Идите умойтесь к чаю, я накрою вам в столовой.

Кристина вернулась в кухню, чтобы заварить свежего чаю и сделать бутерброды. Она была очень сильно рассержена на Дональда. Питер еще слишком мал, чтобы видеть отвратительную, грязную изнанку жизни. Она готова мириться с выходками Дональда, сказала себе Кристина, но только в том случае, если они не вредят его младшему брату. Мальчик ей слишком дорог, она любит его и будет защищать любой ценой.

Кристина отнесла чай в столовую и оставила мальчиков одних, а сама расположилась в гостиной и занялась счетами. Через десять минут в комнату вошел Питер. Помолчав минуту, он спросил:

– Тетя Кристина, вы не сердитесь?

– Я сержусь не на тебя, – ответила Кристина.

– Не сердитесь на Дональда, – попросил он и обнял ее за шею. Кристина поняла: если бы он попросил ее не сердиться на самого дьявола, она бы тут же согласилась.

– Хорошо, я прощаю его. – Она улыбнулась. – Но он не должен подталкивать тебя к дурным поступкам.

– Видите ли, проблема с Дональдом… – начал Питер таинственным шепотом, и Кристина затаила дыхание. Неужели она сейчас услышит то, что даст ей ключ к комплексам и сложному характеру мальчика?

Однако прежде чем Питер успел продолжить, через двери, ведущие на террасу, в комнату вошли Элизабет и Тони.

– А, вот вы где, тетя Кристина! – воскликнула Элизабет. – Тони предложил покататься на лодке и поужинать в пабе в Кросс-уэйз. Что вы на это скажете? – спросила она, избегая смотреть на тетку.

– Замечательная идея. – Кристина постаралась, чтобы ее ответ прозвучал не слишком радостно. Она опасалась, что излишний энтузиазм обидит девушку. – Будет жарко, – предупредила она. – Надеюсь, вы найдете что-нибудь на ужин, когда доберетесь туда.

– О, не беспокойтесь, что-нибудь да раздобудем, – успокоил ее Тони.

– Схожу за шляпкой, – сказала Элизабет.

Когда она ушла, Тони достал сигарету из сигаретницы.

– Вы позволите? – спросил он у Кристины. – Я забыл свой портсигар.

– Конечно.

На какое-то время воцарилось молчание, а потом Тони смущенно сказал:

– Мне очень жаль бедняжку, я попробую взбодрить ее.

– Я буду рада, если у тебя получится, – улыбнулась ему Кристина.

Они молчали, пока не вернулась Элизабет. Кристина заметила, что племянница успела переодеться в новое и очень красивое платье.

Молодые люди ушли, и Кристина повернулась к Питеру. Однако, как выяснилось, время прошло, и она поняла, что сейчас будет неблагоразумно расспрашивать младшего брата о старшем. «Рано или поздно он сам расскажет», – подумала она, горько сожалея об утраченной возможности узнать секрет.

После чая Дональд исчез и не появился к ужину.

– Что с ним случилось? – спросила Кристина у Питера.

– Наверное, он в саду и не знает, который час, – предположил мальчик. По просьбе Кристины он вышел в сад и стал звать брата, но ответа не было.

– Куда он мог пойти? – беспокоилась Кристина.

– Он мне ничего не сказал, – ответил Питер. – Думаю, он расстроился из-за того, что вы рассердились на него. Но по нему судить трудно, он не показывает свои чувства.

Кристина промолчала, но встревожилась сильнее. Они с Питером доели ужин, и мальчик пошел спать. Она же не находила себе места: то ходила взад-вперед по гостиной, то выходила в холл и прислушивалась, надеясь услышать звук хлопающей двери, всегда возвещавший о приходе Дональда. В доме царила гробовая тишина.

Наконец Кристина поднялась в его спальню. Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она шпионит за ним, однако она внимательно оглядела комнату в поисках какого-нибудь ключа, объяснения его отсутствия. В спальне был беспорядок, ботинки валялись под кроватью, а шляпа и два старых галстука – на полу, свитер, который он надевал днем, был небрежно брошен на шерстяное одеяло.

В беспорядке не было ничего необычного. Дональд не отличался аккуратностью, и Кристина сталкивалась с этим ежедневно, помогая миссис Поттон убираться. На каминной полке, как всегда, были собраны всякие мелочи: ракушки, которые Дональд, видимо, набрал еще в детстве; ржавая крышка, очевидно снятая с двигателя; коробка из-под набора для латания велосипедных камер; коллекция марок, только половина из которых была вклеена, остальные же высыпались из альбома, стоило ей только взять его в руки; заячья лапка, высушенная для него, когда он был маленьким мальчиком; ржавый осколок снаряда, найденный им в Лондоне после обстрела; школьные фотографии без рамок с загнувшимися и обтрепавшимися углами. Коллекция самого обычного подростка. Ключа к волнующей Кристину загадке здесь не оказалось.

На комоде стояли две рамки с фотографиями Дональда и Денизы. Кристина не раз видела этот снимок невестки, но сейчас вгляделась в него. Хотя Дениза фотографировалась в дешевой студии в Мелчестере, она получилась очень привлекательной. Кристина не сомневалась: снимок не отражает ее истинной красоты. Больше всех на мать походил Питер, но и Дональд многое взял от нее. Кристина вздохнула и поставила фотографию на место.

«Только мать, которая любит и понимает его, смогла бы сладить с ним», – подумала она.

Кристина спускалась вниз и убеждала себя в том, что беспокоиться глупо. Еще нет девяти, мальчик вполне мог решить не приходить на ужин, если ему так захотелось. Однако ее не покидало ощущение, что дела плохи. «Я начинаю надумывать», – строго осадила себя Кристина.

Еда, которую она держала в теплой духовке для Дональда, высохла и выглядела неаппетитно. Она выставила ее на стол. «Если он сейчас придет, я накормлю его супом и сыром», – решила она.

Кристина вернулась в гостиную, а потом незаметно для себя оказалась на террасе. Какое-то время она беспокойно ходила взад-вперед, отмахиваясь от мошкары, но не выдержала и зашла в дом. Сев за рояль, она стала играть, но пальцы были как деревянные. У нее в голове крутилась одна и та же мучительная мысль: «Это я выгнала Дональда из его дома».

Глава 11

Сквозь музыку Кристина услышала посторонний шум и прекратила играть. Вот шум повторился. Наконец она поняла, что это за звук, и вскочила.

В комнате наверху плакал Питер. Она стремительно взбежала наверх и распахнула дверь в его спальню. В комнате было темно, и мальчик в ужасе закричал. Кристина поспешила включить лампу у его кровати и с облегчением увидела, что он спит. Страх, который обуял ее при мысли, что с ним что-то случилось, улетучился. Она обняла его.

– Тише, Питер, тише, я здесь.

Он открыл глаза, хотя и не проснулся до конца, еще раз вскрикнул и обхватил ручками ее за шею.

– Все в порядке, мой дорогой, все хорошо, – успокаивала его Кристина, прижимая к себе.

Он весь дрожал, а потом, будто сломавшись под последним натиском бури, разрыдался. Горькие, рвущие душу, испуганные рыдания сотрясали худенькое тельце.

– Это всего лишь плохой сон, – шептала Кристина. – Ничего не случилось, ты в полной безопасности, тебе ничего не грозит.

– Ой, тетя Кристина, это было так страшно, – проговорил он сквозь слезы. – Так страшно, так ужасно.

– А что тебе приснилось, дорогой? – спросила Кристина, но Питер так и не смог рассказать ей. – Что бы это ни было, его уже нет, – уверенно произнесла она. – Смотри, ты в своей комнате, я с тобой. Я внизу играла на пианино, когда услышала твой плач.

Вскоре Питер уже улыбался и даже согласился на то, чтобы она спустилась вниз на несколько минут и согрела ему молока. Когда Кристина вернулась, он сидел на кровати и листал книжку с картинками.

– Ой, здорово! Я хочу есть, – сказал Питер, увидев, что она принесла ему не только молоко, но и пирог с бисквитами.

– А еще у меня в комнате есть шоколад, – сообщила Кристина.

К тому моменту, когда Питер расправился с шоколадкой, двумя большими кусками пирога и всеми бисквитами, он успел не только прийти в себя, но и позабыть о ночном кошмаре.

– Как весело, – сказал он. – Жаль, что нельзя устраивать такой пир каждую ночь.

– Тогда это было бы неинтересно, – улыбнулась ему Кристина. – Интересным бывает только то, что не обыденно.

– А давайте проверим, – предложил Питер.

Кристина рассмеялась и сказала, что пора спать.

– Уже без двадцати двенадцать. Вам должно быть стыдно, молодой человек!

Отвлекшись на Питера, она совсем забыла о Дональде, и теперь ее снова охватило беспокойство.

– Слышишь?! – непроизвольно воскликнула она, слушая шум дождя за окном.

– Льет как из ведра, да? – сказал Питер. – Завтра река снова поднимется, и купаться будет веселее.

Кристина против воли вспомнила об утопленнице, которую сегодня вытащили из реки, и поежилась. Решится ли она когда-либо снова купаться у Старой мельницы? Она порадовалась, что подобная мысль не возникла у Питера. Совершенно очевидно, что он не связывает приснившийся ему кошмар с тем ужасом, который он видел днем. «Лучше об этом вообще не упоминать», – сказала себе Кристина.

– Давай я тебя укрою и выключу свет. Дверь я оставлю открытой – крикни, если я тебе понадоблюсь. Моя комната по другую сторону коридора, так что я обязательно тебя услышу.

Она наклонилась и поцеловала Питера, но он не дал ей выпрямиться и притянул к себе.

– Тетя Кристина, – прошептал он, – я хочу вам кое-что рассказать.

– И о чем же, дорогой?

– О Дональде. Вы сегодня зря рассердились на него. Это я виноват. Я услышал, что на реке что-то случилось, и заставил его отвести меня туда. А Дональд не знал, в чем дело. Я слышал, как миссис Поттон говорила об этом у задней двери. Я не сказал Дональду, что на реке ищут утопленницу, потому что боялся, что он меня туда не отведет.

Кристина не знала, как реагировать на это. Ей не хотелось вновь обсуждать эту тему из опасения растревожить Питера, поэтому она просто обняла его и проговорила:

– Я рада, что ты рассказал мне, дорогой мой, теперь все в порядке.

Однако Питер этим не удовлетворился.

– Дональд ужасно расстроился, потому что вы обвинили его в том, что он не смотрит за мной, – продолжал мальчик. – Дело в том, что, когда я был маленьким, мама взяла с него слово, что он будет заботиться обо мне. Мне об этом рассказывала Элизабет, а потом папа. И Дональд старается, очень старается. Поэтому для Дональда все так ужасно.

– Что именно? – спросила Кристина. – Что для него ужасно?

Питер мгновение колебался, затем притянул ее к себе еще ближе и сказал:

– Пообещайте, что не расскажете, если я расскажу вам, это очень-очень большой секрет.

– Обещаю, – кивнула Кристина.

У нее учащенно забилось сердце. Неужели она сейчас услышит правду о Дональде?

Питер собрался с духом.

– Дело в том, тетя Кристина, что Дональд не верит, что мама ушла на небеса.

– Но почему? – воскликнула Кристина. – Почему он в это не верит?

Питер заговорил очень тихо:

– Дональд думает, что когда человек мертв, он мертв. Что его опускают в яму в земле и на этом все кончается. Поэтому он такой грустный.

– Он ошибается, – горячо запротестовала Кристина, – сильно ошибается.

Питер уверенно кивнул – в это мгновение он казался значительно старше своих лет.

– Я тоже так считаю, – с достоинством проговорил он. – Но Дональд твердо убежден, что прав. Когда папа в церкви рассказывал о встрече с теми, кого мы любим, на небесах, Дональд белел от злости. Он думает, что папа обманывал всех. Дело в том, что он ужасно любил маму, поэтому ему так тяжело.

– Бедный Дональд.

Кристина ощутила, как ее сердце преисполнилось жалости и сочувствия к мальчику, который казался таким трудным подростком. Наконец-то она все поняла. Она поняла, какой мукой была для него смерть матери, человека, которого он сильно любил; к какому одиночеству его привело безверие – его, сына приходского священника, ребенка, которому буквально с первого дня прививалось понимание сути воскрешения. Вероятно, ему было трудно проанализировать отсутствие у себя веры, а потом выразить это словами. Для этого нужны и храбрость, и определенная доля искренности перед самим собой.

– Только не рассказывайте Дональду, хорошо? – попросил Питер. – Я не хочу, чтобы вы сердились на него.

– Я не буду сердиться на него, обещаю, – успокоила его Кристина. – Спасибо, что рассказал. Тем самым ты даешь мне шанс изменить жизнь к лучшему для всех нас.

– Да? – встрепенулся Питер. – Вот здорово!

Он откинул голову на подушку. Кристина увидела, что у него слипаются глаза.

– Спокойно ночи, мой дорогой, – сказала она и выключила свет.

Выйдя из комнаты Питера, она сразу прошла в спальню Дональда, вопреки всему надеясь, что он уже вернулся, однако там никого не оказалось.

Кристина спустилась вниз. Дом был погружен в полнейшую тишину. Вдруг – от неожиданности она даже подпрыгнула – зазвонил телефон. Она сняла трубку, недоумевая, кто может звонить в такой поздний час. Может, что-то случилось?

– Алло? – произнесла она внезапно пересохшими губами. – Алло! Кто это?

К удивлению Кристины, звонил Майкл Фарли.

– В чем дело?

– Кажется, я звоню слишком поздно? Прошу прощения, если вытащил вас из кровати.

– Нет, не вытащили, я еще не сплю.

– Тогда все в порядке. Я бы позвонил раньше, но я только сейчас добрался до дому. Я пробил колесо на обратном пути из Мелчестера, и мне пришлось его менять. Не очень-то приятное занятие под проливным дождем.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросила Кристина, не скрывая тревоги, звучавшей в ее голосе.

– О ваших мальчиках. Я сегодня видел их и отправил домой. Женщина выглядела не лучшим образом, когда мы ее вытащили.

Кристина почувствовала, что сердцебиение приходит в норму. Надо же, звонит только ради этого!

– Они рассказали, что вы отправили их домой. Боюсь, Дональд был груб.

– Ему не понравилось, что я вмешиваюсь. Только разве можно осуждать его за это? Как вы с ним справляетесь?

– Плохо, в том-то и проблема. – Кристина услышала в собственном голосе всхлипы.

– Что, неприятности?

Кристина даже не сообразила, как получилось, что она все выложила ему.

– Да, я волнуюсь, очень волнуюсь. Я рассердилась, когда Дональд рассказал мне, где они были, отчитала его за то, что он позволил Питеру смотреть на такой ужас, прямо-таки набросилась на него с упреками. А только что я узнала, что во всем был виноват Питер. Дональд не знал об утопленнице. Но так как я отругала его… он… он исчез.

– Боже мой!

– Думаю, он очень обижен и в отчаянии. Я знаю, каково ему. Я думала, что он совершил еще один набег на ваши оранжереи. Но уже поздно, и пошел дождь. О Господи, знать бы, где он!

– Послушайте, не дергайтесь. Я обследую окрестности и поищу его.

– Но мне не хотелось бы утруждать вас, – запротестовала Кристина.

– Мне нетрудно, к тому же я уже промок до нитки. Предоставьте это дело мне. Если я найду его, то приведу к вам. Если нет, позвоню вам примерно через час. Договорились?

– Но я не могу допустить, чтобы вы под этим дождем… – начала Кристина и вдруг поняла, что линия мертва.

Она повесила трубку и изумленно уставилась на нее. Неужели она сейчас поделилась собственными проблемами с Майклом Фарли? Забавные вещи происходят, подумала Кристина, в людях неожиданно обнаруживается доброта.

Услышав звук двигателя за окном, она поняла, что вернулась Элизабет, поспешно выключила свет в гостиной и поднялась наверх. У Элизабет и так хватает своих бед, поэтому не надо взваливать на нее еще и проблему с Дональдом.

Кристина прошла в свою комнату и оставила дверь открытой. Она услышала, как Элизабет и Тони вошли в холл.

– Ой, да ты погубила свои туфли!

– Ничего, все в порядке, высохнут. Какой вечер! Такое ощущение, будто побывала в бурном море.

– Надеюсь, тебя не укачивает?

Кристина услышала, как оба рассмеялись.

Да, Элизабет снова смеется. «Хвала Господу за это! – подумала она. – Она все забудет, обязательно забудет. Молодежь быстро оправляется от удара».

– Что ж, мне пора, – сказал Тони. – Как насчет партии в теннис завтра?

– На корте будет воды по колено.

– Ну, если так, тогда искупаемся. Договорились?

– Не знаю, может, утром у меня не будет настроения.

– Буду ждать ваших указаний, мадам, – пошутил Тони. – И сообщите мне, какую форму я должен надеть – для катания на яхте, для игры в поло или в футбол. Мой камердинер нервничает, когда я часто меняю свои планы.

– Тони, ты осел.

– Знаешь, получается удивительная вещь: кажется, кое-кто меня уже так называл.

– Неудивительно. Вероятно, они воспринимают тебя как полковой талисман, ты у них то же, что и белый козел у Валлийской гвардии.

После этих слов послышался шум потасовки. Кристина догадалась, что либо Тони бросил в Элизабет подушкой, либо они затеяли шутливую борьбу.

Наконец зазвучал слегка задыхающийся голос Элизабет:

– Если ты порвал мое новое платье, я тебе этого никогда не прощу.

– Я куплю тебе другое.

– О да, и возместишь карточки.

– А почему бы нет? Я могу напечатать тебе несколько сотен тайком, в угольном подвале, когда никто не видит.

– Иди спать, Тони Доусон.

– Ладно, до завтра.

– Не обольщайся.

– Ты избалованная девчонка, тебя давно не лупили. Но мы все равно завтра увидимся.

Входная дверь закрылась за ним, и спустя мгновение снаружи заработал двигатель машины.

Кристина услышала, как Элизабет медленно поднимается по лестнице. Добравшись до площадки второго этажа, девушка вздохнула. Но это был удовлетворенный, а не печальный вздох. Открылась и закрылась дверь ее спальни. Кристина выждала несколько секунд и на цыпочках спустилась вниз.

В гостиной она разожгла огонь и села рядом с камином. Похолодало, за окном шумел дождь. Ей хотелось о многом подумать. Слова Питера стали откровением. Почему-то она никогда не рассматривала нечто подобное, анализируя проблемы с Дональдом. Теперь ей стало ясно, что именно настораживало ее. То, что он избегает любого упоминания о родителях, отказывается говорить о прошлом. Она не ошиблась, когда предположила, что ему не нравится ее присутствие в доме – как же, другая женщина пытается занять место его матери. Все это совершенно очевидно. Трудно представить, насколько велико его одиночество и отчаяние, ощущение горестной утраты тех, кого он любил, сознания, что их забота и опека исчезли навсегда.

«Бедный Дональд!» Только сейчас Кристина в полной мере поняла, как сильна ее вера в жизнь после смерти. Она всегда воспринимала это как само собой разумеющееся, она выросла с мыслью, что впереди ее неизбежно будет ждать что-то лучшее, что все трагическое и плохое непостоянно, потому что жизнь – это путь, ведущий к чему-то высшему и совершенному. Да, эту веру не пошатнули все те страдания, что ей пришлось вытерпеть.

А ведь без этой веры она могла бы много лет назад совершить самоубийство, вдруг подумала Кристина. Она вспомнила о женщине, которую вытащили из реки, и неожиданно, как во вспышке яркого света, ей открылось все значение того, что она испытала днем на берегу, – того мгновения неописуемого восторга. Ведь тогда ей даже показалось, что она познала смысл жизни и сотворения мира. Она ощутила полнейшее слияние с природой и всеми живыми существами. В тот момент она еще не знала об утопленнице, лежавшей, возможно, в нескольких ярдах от нее. А если бы знала, то не испытала бы те волшебные чувства. Но почему? Да потому, что ее мысли были бы сосредоточены на смерти, а не на жизни. Вот в чем ответ. Смерть существует только в наших мыслях. Смерть как таковая – это иллюзия, ее не существует в реальности. Остается тело, которое распадается на мелкие частицы, впоследствии тоже дающие жизнь, душу же разрушить невозможно, ее жизнь вечна.

В этом вся истина. Но как заставить Дональда понять и увидеть это, как вытащить его из трясины отчаяния, которая все сильнее и сильнее затягивает его?

– Помоги мне, ты должен помочь мне, – произнесла Кристина вслух. Она обращалась к брату, которого любила, к его жене, которая наверняка в этот момент была рядом с ним.

За окном опять послышался шум двигателя. Кристина вскочила, выбежала в холл и распахнула входную дверь.

Машина остановилась, и с водительского места выбрался Майкл Фарли. Он был без шляпы, и в луче света, падавшего из холла, Кристина увидела, как у него по лицу течет дождевая вода. Он обошел машину и открыл пассажирскую дверь. Со словами «все, ты дома» он помог вылезти Дональду, обнял его за плечи и помог подняться по ступенькам на крыльцо, где ждала Кристина. Мальчик был бледен и промок до нитки.

– Быстро в дом, – велела Кристина. – В гостиной горит огонь. Сейчас выпьешь что-нибудь горячего, кстати, вы тоже, – добавила она, повернувшись к Майклу Фарли.

– Я бы поехал домой, – засмущался он.

– Нет, прошу вас, – запротестовала Кристина.

Майкл Фарли легонько подтолкнул Дональда, чтобы тот прошел в холл.

– С тобой все будет в порядке, старина. Советую тебе принять горячую ванну и побыстрее лечь спать. Он совсем без сил, – сказал он Кристине, когда Дональд ушел. – Он прошагал почти двенадцать миль, прежде чем я нагнал его. После нашего с вами разговора я вспомнил, что видел кого-то на дороге, поэтому вернулся назад. Как оказалось, я не ошибся. Не будьте с ним слишком суровы.

– Вы же знаете, что не буду, – с упреком проговорила Кристина. – Я вам так благодарна, просто не выразить словами.

– Господи! Да за что? Даже я иногда могу быть добрым христианином.

Майкл быстро ушел, и Кристина не успела ему ничего ответить. Она поспешила в гостиную, где, съежившись, сидел у камина Дональд. Казалось, он был слегка заторможен, потому что позволил ей снять с него мокрые куртку и шляпу, а потом сам, по ее настоянию, стянул с себя ботинки. Он остался в тенниске, но и она тоже была мокрой. Кристина видела, что мальчик дрожит.

Она побежала наверх, достала из бельевого шкафа два одеяла и, вернувшись в гостиную, положила их рядом с Дональдом.

– Снимай с себя одежду, она вся мокрая, – сказала она, – а потом укутайся в одеяла. Сейчас неважно, как ты будешь в них выглядеть. А я пока согрею тебе бульона и проверю, хватит ли горячей воды для ванны.

Кристина не стала ждать от него ответа и поспешила на кухню. Бульон подогрелся быстро, но вот вода в баке, к ее сожалению, оказалась холодной. Человек, который поддерживал огонь в топке, периодически давал печи отдохнуть, и сегодня, как это ни печально, был именно такой день.

Кристина налила кипяток в две грелки и положила их в кровать Дональда. Затем она отнесла в гостиную бульон, в который добавила две столовые ложки хереса.

– Вот это тебя согреет, – сказала она. – Выпей залпом.

Дональд сидел завернувшись в одеяла, рядом с ним кучей валялась мокрая одежда. В комнате было тепло, а у камина даже жарко, однако мальчика бил такой сильный озноб, что у него стучали зубы.

– Ты простудился, – вздохнула Кристина, дала ему аспирин и отправила его наверх, в кровать. Она достала для него пуховое одеяло, которое обычно убирали на лето. Дождавшись, когда он ляжет, она оглядела комнату, проверяя, все ли в порядке.

– Завтра тебе будет лучше, – сказала она и, наклонившись пониже, добавила: – Дональд, прости за то, что я тебе сегодня наговорила.

Он издал какой-то непонятный звук, и Кристина догадалась, что ее слова его смутили. Она заметила также, что у него расширены зрачки. А потом увидела, как у него кривятся губы, и сообразила, что он настолько измотан, что вот-вот разрыдается. Поэтому она быстро пожелала ему спокойной ночи и выключила свет.

– Я оставлю дверь открытой, – предупредила она Дональда так же, как недавно Питера. – Если почувствуешь себя хуже или если тебе что-нибудь понадобится, позови, и я услышу тебя.

Дональд ничего не сказал, но Кристина и не ожидала от него ответа. Она прошла в свою комнату и только сейчас поняла, как устала. День был длинный.

Несмотря на усталость, ночью она почти не спала. Стоило ей задремать, как она тут же просыпалась от тревоги. Ей то и дело казалось, что ее зовет Питер или Дональд. Несколько раз она вставала, подходила к их комнатам, стояла, не заходя внутрь, чтобы их не беспокоить, и прислушиваясь. Наконец она провалилась в глубокий сон и проснулась, только когда ее позвала миссис Поттон.

– Думаю, мастеру Дональду лучше завтракать в постели, – сказала Кристина, стряхнув с себя последние остатки сна и вспомнив события ночи. – Если он, конечно, захочет завтракать, – добавила она, встретив удивленный взгляд миссис Поттон. – Вчера он сильно промок, боюсь, он простудился.

– Опять озорничал, как я понимаю, – недовольно фыркнула миссис Поттон. – Этот ребенок однажды доведет себя до беды, попомните мои слова. В деревне рассказывают много историй о его похождениях.

Кристина промолчала, а миссис Поттон, казалось, и не надеялась услышать от нее ответ. Она имела обыкновение высказывать свои замечания, а потом быстро ретироваться, чтобы не допустить спора или возражений.

Кристина надела халат и подошла к комнате Дональда. Постучав, она повернула ручку. Дональд лежал в кровати. Она подумала, что он еще спит, но мальчик открыл глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она и увидела ответ на его лице. Вид у него был больной. Она сходила в свою комнату за градусником. – Ты не возражаешь, если я измерю тебе температуру? – спросила она.

Дональд был слишком слаб, чтобы протестовать. Увидев показания градусника, Кристина приспустила жалюзи, чтобы солнечный свет не резал ему глаза, и позвонила доктору Бейкуэллу.

– Не переживай, Кристина. Я скоро у вас буду, – сказал Джордж Бейкуэлл.

Его заботливый тон успокоил ее – вероятно, он действовал так на всех, кого лечил доктор.

Однако час спустя, после осмотра, доктор Бейкуэлл устремил на нее мрачный взгляд.

– Тебе придется наблюдать за ним, – сказал он. – В легких застой, может начаться воспаление. Я пришлю тебе антибиотики. – Он проинструктировал Кристину, как давать Дональду лекарство, и спросил: – Ты когда-нибудь ухаживала за больными?

Кристина кивнула.

– Да, я не полный профан.

Джордж Бейкуэлл похлопал ее по плечу.

– Молодец, девочка, – ласково похвалил он ее. – И не переживай. Чуть позже придет Люси.

Выполняя инструкции, Кристина с улыбкой вспоминала вопрос доктора. Даже Джордж Бейкуэлл считает, что она не делала ничего путного в своей жизни и только демонстрировала свое красивое личико со сцены. Если бы эти люди, полагавшие, будто она ведет легкомысленный образ жизни, знали, насколько их представления отличаются от реальности. Гарри почти каждую зиму болел бронхитом. У него поднималась высокая температура, и она ночами сидела подле него. На то, чтобы не только вылечить его, но и не вспылить в ответ на его постоянное раздражение, уходили все ее силы. И она, и остальные все делали не так, но так как она была его девушкой, упреки сыпались только на нее.

Даже в самом начале, когда они только поселились вместе, ей приходилось нелегко. Однако после выздоровления он принимался извиняться за доставленные ей хлопоты. «Дорогая, ты сама прелесть! Не знаю, что бы я без тебя делал!» Ей же хотелось совсем другой награды. Его любовь и благодарность значили для нее гораздо больше, чем все его подарки. Он делал их легко и с готовностью. Слишком легко, когда речь шла о женщинах. Однажды Кристина была вынуждена голодать, потому что одна хористочка потешила его тщеславие, попросив у него денег в долг.

Да, она умеет ухаживать за больными, и если вспомнить, как часто чужие доктора хвалили ее, возможно, болезнь Дональда может оказаться своего рода благом, размышляла Кристина, поднимаясь наверх. Пусть выздоровление пугающе далеко, зато ему придется довериться ей, и это поможет им узнать друг друга.

Глава 12

Доктор Бейкуэлл заехал днем. Закончив осмотр Дональда, он поманил Кристину в коридор. Вид у него был серьезный.

– Придется вызывать ночную сиделку. Я выясню, есть ли свободные. Как ты думаешь, днем ты справишься с уходом?

– Вы же знаете, что справлюсь, – с упреком проговорила Кристина.

– Да, знаю, моя дорогая, – сказал Джордж Бейкуэлл, по-отечески обнимая ее за плечи, – но ситуация гораздо тяжелее, чем мы думали.

– Так плохо? – испуганно спросила Кристина.

– Боюсь, да. Как бы то ни было, постарайся не волноваться, просто продолжай выполнять предписания. У нас не хватает сиделок, но я попробую вызвать кого-нибудь из Мелчестера. Заеду ближе к вечеру.

Доктор Бейкуэлл ушел, оставив Кристину в тревоге.

Она поднялась наверх, к Дональду. Он дышал очень часто, однако его глаза были закрыты, и Кристина решила, что он спит. Она вышла из комнаты, оставила дверь открытой и увидела Элизабет, которая поджидала ее у лестницы.

– Тетя Кристина, Дональд очень болен? Я слышала, как доктор Бейкуэлл сказал, что пришлет сиделку.

– Вчера он сильно промок, – ответила Кристина, – и доктор боится воспаления легких.

– Не знаю, о чем Дональд думал, – возмущенно проговорила девушка. – Он же знает, что у него слабая грудь. Что он делал на дожде?

Кристина не собиралась выдавать свои секреты или тайны Дональда и просто сменила тему.

– Можешь сделать мне одолжение? – спросила она. – Принеси мне что-нибудь почитать из местной библиотеки. Кажется, на почте я видела кое-какие книги. Мне нечего читать, а придется сидеть возле Дональда. Без книжки я окажусь в компании своих мыслей, и время будет тянуться медленно.

– Хорошо, я что-нибудь принесу, – ответила Элизабет. – А вы не заглядывали ко мне в комнату – может, там найдется что-нибудь, что вам понравится?

– Постережешь его, пока я посмотрю? Только не заходи, пока он не позовет. Больные всегда раздражаются, когда за ними наблюдают.

– Это точно, – согласилась Элизабет, а потом не без удивления добавила: – А вы здорово разбираетесь в подобных вещах, тетя Кристина! То есть в тех вещах, которые могут вызвать недовольство или смутить.

– Спасибо, – улыбнулась Кристина. Как это ни абсурдно, комплимент был ей приятен.

– Наверное, я плохо выразила свою мысль, – продолжала девушка, – но я действительно хочу сказать спасибо за то, как вы рассказали мне о Стенли. – Ее голос на мгновение дрогнул. – Вы сделали это очень бережно. Знаю, я плакала и устроила истерику, но вряд ли я вынесла бы, если бы со мной говорил кто-то еще, кроме вас. Когда я уже потом размышляла над этим, я поняла, что вам тоже было несладко.

– Верно, – сказала Кристина и вдруг, поддавшись порыву, взяла племянницу под руку. – Я очень сожалею обо всем, Элизабет, очень сожалею. Я хочу для тебя одного-единственного, и, думаю, ты знаешь, что это такое, – твое счастье.

Элизабет замерла, и Кристина догадалась, что девушка борется со своими эмоциями. Рана, нанесенная ей Стенли Джойнсоном, была еще слишком свежа и болела слишком сильно, чтобы спокойно говорить об этом.

– Сомневаюсь, что когда-нибудь я буду по-настоящему счастлива, – наконец тихо проговорила девушка. – Но скажу вам одно, тетя Кристина: я намерена хорошо проводить время. Развлекаться, получать от жизни максимум удовольствия, и плевать мне на последствия.

Кристину озадачили вызывающие интонации в ее голосе. Она отлично знала: когда судьба наносит человеку сильный удар, то он либо ломается, либо крепко стискивает зубы и пытается выбраться из затруднительного положения, опираясь на собственную храбрость, пусть и напускную. Хорошо еще, что Элизабет не так-то легко сломать. «В этом она отличается от меня», – подумала Кристина, со стыдом вспомнив собственную реакцию на поражение.

– Кажется, я нравлюсь Тони. А вы как считаете? – спросила Элизабет.

– Уверена, что нравишься, – ответила Кристина, – и он очень милый молодой человек.

– У него не много достоинств, – беспечно произнесла девушка, – но он отлично танцует, да и внешность у него привлекательная, так что я не буду возражать, если он, наравне с другими, пригласит меня куда-нибудь.

Ее слова позабавили Кристину: Элизабет рассуждает, как избалованная светская кокетка, завсегдатай лондонских салонов. Однако она отлично знала, что девушка просто пытается исцелить раненую гордость, спрятать свою боль и страдания. Как же молодежь боится сочувствия, подумала Кристина, вспоминая, что и она когда-то шарахалась от любых проявлений жалости или понимания.

– Думаю, мне стоит воспользоваться этим, пока он в отпуске, – сказала она вслух.

– Мне тоже, – согласилась с ней Элизабет. – Между прочим, он вот-вот придет на чай, так что поторопитесь, тетя Кристина, идите за книгой, иначе я не успею приготовиться к его приходу и буду выглядеть замарашкой.

Следующие несколько часов Кристина просидела возле комнаты Дональда, читая примитивную и малосодержательную любовную историю, которую она нашла на книжной полке у Элизабет. «Почему в романах герои совсем не соответствуют реальным людям? – спрашивала она себя. – Если бы на месте главного героя был Тони, то, я уверена, он воспользовался бы ситуацией и обязательно завладел бы сердцем Элизабет, и все закончилось бы свадебными колоколами. Но я чувствую, что Элизабет повзрослела буквально за ночь, и теперь она слишком взрослая, чтобы быть добрым товарищем Тони Доусону. Страдания – это великий учитель, однако многие из нас все равно остаются глупыми и невежественными, сколько бы испытаний ни выпало на их долю».

Кристина подумала о себе. Она узнала так много и о многом, но ей все равно кажется, что в душе она осталась прежней – той же самой юной, мечтательной девушкой, которая верила в чудеса, в любовь навеки и в то, что в последней главе ко всем героям обязательно приходит счастье.

– Какая же я глупая! – вслух проговорила Кристина. – Я так и не повзрослела, я осталась вечным Питером Пэном. Нелепость!

Сравнение рассмешило ее, однако по сути все было именно так. То, что она выстрадала с Гарри, не наполнило ее душу горечью и цинизмом.

«А с какой стати? – уже мысленно спросила она себя. – Ведь во всем, что со мной случилось, виновата только я. И я это знаю. Если бы мы все признавали свои ошибки – пусть даже только наедине с самим собой, – половину мировых проблем можно было бы легко решить. Искать же оправдания собственным поступкам, когда с самого начала осознаешь, что поступаешь неправильно, – это все равно что бросать деньги на ветер!»

– Я была дурой, – снова вслух сказала себе Кристина. И добавила, вспомнив старую пословицу: – Дурак легко расстается с деньгами.

Ей показалось, что Дональд что-то пробормотал, и она вошла в его комнату. Мальчик не спал и дышал с трудом.

– Тетя Кристина, я отвратительно себя чувствую, мне ужасно жарко.

Кристина дала ему попить воды. Напившись, он откинулся на подушку.

– Тебе хочется чего-нибудь? – спросила она.

Дональд помотал головой, но через мгновение медленно, неуверенно произнес:

– А вы можете… поиграть… для меня на пианино?

Сердце Кристины забилось быстрее.

– Я бы с удовольствием, но мне не хочется оставлять тебя одного! Давай договоримся так: если я тебе понадоблюсь, позвони в колокольчик. Я оставлю его на кровати, возле твоей руки.

По его выражению лица она поняла, что ему понравилась идея, и принесла с камина в своей спальне слегка помятый медный колокольчик, который ее матери подарил какой-то знакомый, живший в Индии. Она вложила его в руку Дональда и, не говоря ни слова, спустилась вниз в гостиную. Открыв крышку рояля, она села и задумалась, какую музыку ему было бы приятно послушать. Странно, но Артур запрещал своим детям учиться музыке.

«Какая музыка интересна обычному четырнадцатилетнему подростку?» – спрашивала себя Кристина и вдруг обнаружила, что наигрывает вальс Штрауса. Красивая мелодия пробудила в ней множество воспоминаний – воспоминаний о первом спектакле с ее участием, когда оркестр в качестве увертюры к первому действию играл именно этот вальс. Она вспомнила, как ждала выхода в кулисах, одетая в белый шифон, с большим букетом искусственных цветов в руках.

Ее выход всегда сопровождался бурей аплодисментов. Вероятно, зрителям первых рядов она действительно казалась красивой и романтичной. Сама же она в эти мгновения лишь ощущала запах грима, боль в пальцах, которые колола проволока, торчавшая из цветов, и панический страх забыть роль.

Ее ни разу не охватил сценический восторг. Она не переживала так, как переживает опытный или хорошо выученный актер, который, наподобие породистой лошади на скачках, стремится выложиться до конца, который чутко воспринимает настроение зала. Кристина же всегда только робела и смущалась. Ей казалось, что у нее слишком большие ступни, что она двигается неуклюже, ей всегда некуда было девать руки. От дикого страха у нее слабел голос, и ее могли слышать только первые ряды.

Она наблюдала, как рабочие сцены, обливаясь потом, передвигают декорацию по затемненной сцене, слушала, как вполголоса чертыхается помощник режиссера, видела, как в кулисах скептически переглядываются актеры, ожидающие своего выхода.

Нет, во всем этом не было ни капли романтики; театр и свет рампы значили для нее только одно: возможность быть с Гарри, играть вместе с ним, разделять его интересы – его жизнь.

Кристина заиграла другую мелодию, очень простую, название которой она забыла, но которая напомнила ей весну и детей, резвящихся на зеленой лужайке. Она обладала способностью создавать мысленные картины для любой мелодии. Неожиданно она стала играть одно за другим те произведения, которые рисовали в ее сознании картины юности, счастья и веселья.

«Вот чего не хватает Дональду, – подумала Кристина, – умения смеяться, радости быть юным. Он слишком стар для своего возраста, он преждевременно стал мрачным». А разве это не своего рода несчастье, спросила она себя.

Элизабет тоже несчастна, но несчастье придало ей куража. Она обрела своего рода светскую храбрость, которая в будущем поможет ей пройти через худшие испытания. Вскоре ей будет трудно понять, где заканчиваются усилия и где начинается обычная жизнь, в которой счастье приходит спонтанно и без всяких оговорок.

На Дональда же несчастье повлияло совсем по-другому. Он не сломался и не почувствовал себя униженным, он замкнулся и стал раздражительным. Оно высветило все тайные и скрытые черты его характера, и в конечном итоге им завладело чувство обиды.

«Ему все кажется уродливым, – продолжала размышлять Кристина. – Мы должны вернуть ему красоту, которая и принесет ему радость».

Она играла минут двадцать, прежде чем поднялась наверх. Из комнаты Дональда не доносилось ни звука. Она на цыпочках подошла к кровати, думая, что он спит, однако его глаза были открыты.

– Как ты? – спросила она.

– Спасибо, нормально. – Он не попросил ее поиграть еще.

Кристина выждала секунду и вернулась на свой пост в коридоре.

Сиделка прибыла на такси из Мелчестера около шести вечера. Это была женщина средних лет с огромным опытом ухода за больными. Она быстро освоилась в комнате Дональда и взяла дело в свои руки, причем так рьяно, что Кристина сразу почувствовала себя лишней.

– Если вам что-либо понадобится, – как можно любезнее проговорила она, – надеюсь, вы ко мне обратитесь.

– Обращусь, мисс Диллон, – тоном школьной директрисы, отчитывающей нашкодившего ученика, заявила сиделка.

«Боюсь, Дональду она не понравится», – подумала Кристина, спускаясь вниз. И все же она радовалась обретенной свободе.

Питера она нашла в гостиной. Он читал книжку.

– Тетя Кристина, сегодня без вас был ужасно длинный день, – сказал мальчик.

Кристина обняла его и поцеловала.

– Мне приятно, что ты скучал по мне, дорогой. Я тоже по тебе скучала, но бедному Дональду плохо.

– Мне нечего делать, – пожаловался Питер, стремясь привлечь к себе ее внимание. – На улице дождь, Элизабет и Тони куда-то уехали после чая. Они не захотели брать меня с собой.

– Не расстраивайся, – попыталась успокоить его Кристина. – Поиграем в карты?

Питер счел это хорошей идеей и вскоре увлекся игрой в снап. Когда он уже обыграл Кристину и забрал все ее карты, зазвонил телефон.

– Ну, вот! – недовольно воскликнул он. – Возвращайтесь побыстрее.

– Постараюсь, – пообещала ему Кристина.

Она взяла трубку. Звонил Майкл Фарли.

– Как наш больной? – поинтересовался он. – Я звонил утром. Ваша племянница сказала, что ему совсем плохо.

– Вовсе нет, – возразила Кристина, – но доктор Бейкуэлл прислал для него сиделку, так что сейчас я свободна.

– Можно мне заехать? Я хотел бы завезти ему персиков – надеюсь, он не решит, что я сыплю горящие угли ему на голову?

– Я уверена, что вы так никогда не поступили бы, – сказала Кристина. – Что до Дональда, мне кажется, он им обрадуется.

– Ладно, скоро буду. – Он повесил трубку, не попрощавшись.

– Кто это? – с любопытством спросил Питер, когда Кристина вернулась к игре.

– Мистер Фарли, – ответила она. – Он привезет персики для Дональда.

– Ну и дела, правда? – подмигнул ей Питер. – Обычно Дональд сам рвет их.

Кристину удивило, что Питер осведомлен о вылазках Дональда. Сама она прилагала все силы к тому, чтобы никто ничего не узнал.

– Откуда ты знаешь?

Питер устремил на нее многозначительный взгляд.

– Слышал, как об этом говорила миссис Поттон.

Кристина горько усмехнулась.

– В деревне невозможно что-либо утаить, да?

– Миссис Поттон знает все, – сказал Питер. – Кроме того, ее сын работает в Маноре.

– О, вот как?

– Да, и знаете, что он говорит?

– И что же? – Кристину охватило любопытство, хотя она подозревала, что правильнее было бы не поощрять пересказ местных сплетен.

– Он говорит, – ответил мальчик, – что мистер Фарли влюблен в вас.

Кристина в сердцах отшвырнула карты.

– Питер! – возмущенно воскликнула она. – Я запрещаю тебе говорить такие вещи.

– А я их и не говорю, – тут же ощетинился Питер. – Их говорит Джим Поттон. Он сказал своей матери, а я услышал, как она сегодня утром сказала миссис Бейкуэлл, которая принесла бульон для Дональда.

– Это ужасно! – продолжала негодовать Кристина. – У них нет права обсуждать меня.

– А это так? – спросил Питер.

– Что так? – не поняла Кристина.

– Он влюблен в вас?

– Нет, естественно, нет. Все это пустые, грубые сплетни, и ты не должен их слушать.

Питер тасовал карты, словно обдумывая что-то, а потом вдруг заявил:

– Если бы вы вышли за мистера Фарли, мы бы все переехали в Манор – это было бы здорово.

Кристина уставилась на него, от возмущения утратив дар речи. Впервые с приезда в «Четыре ивы» у нее появилось настоятельное желание отлупить Питера. Неожиданно она рассмеялась.

– Над чем вы смеетесь? – удивился Питер.

– Я смеюсь над деревней и ее обитателями, – ответила Кристина. – Они безнадежны, они неисправимы, они просто смешны. Я считала себя слишком старой для таких вещей. Но нет, они тут же стали сватать меня, потому что я не замужем, а рядом живет холостяк. И ведь их не интересует, что мы оба об этом думаем.

– Не понимаю, почему бы вам не выйти за него, если вам хочется, – грустно проговорил Питер.

– Давай все проясним раз и навсегда, – твердо сказала Кристина. – Я не хочу выходить за мистера Фарли, а мистер Фарли не хочет жениться на мне! И я больше не желаю обсуждать эту тему. Ты меня слышишь?

– Да, – смиренно произнес мальчик и с невинным видом спросил: – Вы скажете об этом миссис Поттон?

– Скорее всего, скажу, – ответила Кристина, зная, что лжет и что никогда не осмелится говорить на эту тему с миссис Поттон.

Когда в дверь позвонил Майкл Фарли, ее охватили угрызения совести. Как это ни нелепо, но мысль о том, что жители деревня вовсю обсуждают ее поступки, привела ее в замешательство.

Открыв дверь, Кристина почти обрадовалась тому, что Майкл хмурится и выглядит более грозным, чем обычно.

– Вот персики, – коротко произнес он и сунул ей в руку корзинку.

– Вы не пройдете в дом? – спросила Кристина.

– Мне надо вернуться. У меня куча дел на вечер.

Его поведение граничило с грубостью. Внезапно Кристина все поняла. Он стесняется. Ее приводит в замешательство то, что о ней судачит вся деревня, его же – она сама.

«Он проявил внимание к нам, потому что просто не мог поступить иначе», – подумала Кристина, и ей стало жалко его. Она мысленно отмахнулась от деревенских сплетников с их болтливыми языками.

– Не глупите, – твердо заявила она. – Вы проделали долгий путь, чтобы повидать нас, поэтому вы не можете вот так взять и уехать.

Майкл Фарли не стал спорить.

– Мы с Питером играли в снап, – сказала Кристина, – но мне не везет в картах, он всегда выигрывает.

– Я не играл в снап с тех пор, как был маленьким мальчишкой, – признался Майкл Фарли. – У меня была тетушка, которая днями и ночами играла в безик, и если я подолгу играл с ней, то она в качестве награды соглашалась на партию в снап. Помню, она всегда выигрывала, она была настолько одержима картами, что узнавала их интуитивно, а не по внешнему виду.

Они прошли в гостиную, где Питер все еще сидел за столом и тасовал карты. Он вежливо поднялся и протянул руку.

– Как поживаете, сэр?

– А у тебя как дела? Сожалею, что твой брат заболел.

– Мистер Фарли принес Дональду персиков, – сказала Кристина, заглядывая в корзину, – а еще винограду. – Увидев, как заблестели глаза Питера, она обратилась к мистеру Фарли: – Вы не против, если я угощу Питера?

– Там их много, я принесу еще, когда эти закончатся, – сдержанно ответил Майкл Фарли. Судя по его виду, он очень стеснялся собственной щедрости.

– Можно взять один? – спросил Питер.

– Конечно, – сказала Кристина. – Но сначала сходи за тарелкой, я не хочу, чтобы ты весь перемазался.

Питер взял персик из корзины и лукаво взглянул на тетку.

– Я съем его на кухне. Хочу превратиться в поросенка.

Он убежал, а Кристина с улыбкой сказала Майклу Фарли:

– Вот видите, сколько удовольствия вы доставили.

– Ладно, не растравляйте рану. Через несколько недель вы доведете меня до того, что я продам все, чтобы раздать деньги бедным, буду развешивать над кроватями листочки с текстом из Священного Писания.

Майкл Фарли рассмеялся, и Кристина заметила, как он хорошеет, когда не хмурится. Она предложила ему сигарету, и он присел на краешек дивана.

– И все же вы были очень любезны, что принесли нам фрукты.

– Неужели обязательно говорить со мной вот так? – спросил Майкл Фарли. Увидев непонимающий взгляд Кристины, пояснил: – Вы чертовски хорошо знаете, что помогли мне, а мне не нравится быть у кого-то в долгу. Слишком часто за свою жизнь я бывал должен. Поверьте, по дороге сюда я не раз и не два задавал себе вопрос, а ради чего я все это делаю.

Кристина улыбнулась.

– Но все равно приехали?

– Я буду честным до конца, – сказал Майкл Фарли, как будто делал признание. – Я зашел в оранжерею и стал рвать для вас гвоздики, а потом понял: раз я собираю цветы, все, мне конец. За последние дни я в немалой степени удивил самого себя.

– Полагаю, подобное удивление идет только во благо, – проговорила Кристина.

– Вы так думаете? Наверное, дальше вы захотите, чтобы я приоделся и стал разъезжать по графству с визитами. Так мне заказывать визитные карточки?

– Это может оказаться неплохой идеей, – сказала Кристина. – Но я думаю, что, если время от времени вы будете просто улыбаться людям, а не смотреть на них исподлобья, все скоро поймут, что вы не такой страшный, каким кажетесь на первый взгляд.

– «Страшный»! Вы действительно так думаете?

– Думала, – поправила его Кристина. – Вы пугали меня.

Он рассмеялся – резко, невесело.

– Иногда я пугаю самого себя. Вам известно, что значит настоящее одиночество?

– Да.

– Тогда вы поймете, через что я вынужден проходить. У меня нет друзей, да и никогда не было. Думаю, вы видите, что я не из тех, с кем приятно дружить. Но я никогда не был один, вокруг меня всегда были люди – толпы шумных пьющих мужиков и хихикающих баб. Таких типов очень много там, где я часто бывал. Тишина Манора просто изводит меня.

Кристина обратила внимание на то, что он ни разу не назвал Манор «моим домом», что он все время говорит о нем как о месте, никак с ним не связанном. Помолчав, она осторожно спросила:

– Вы любите читать?

– Не очень. Когда-то меня интересовали книги, но потом на меня навалились дела, и уже не было времени читать. Сейчас же, открывая книгу, я начинаю размышлять и, дойдя до конца страницы, обнаруживаю, что не прочитал ни слова.

– Такое бывает со всеми. А что вас заботит?

– Очень многое. Когда-нибудь, возможно, я выложу вам все, но не сейчас. Лучше я поеду.

Майкл Фарли встал.

– А почему бы вам не остаться и не поужинать с нами? – спросила Кристина. – Со мной и Питером. Элизабет куда-то уехала, не знаю, вернется ли она, остальные же члены семьи будут рады видеть вас.

Она увидела, что он колеблется, и поняла, что ему очень хочется принять приглашение. Неожиданно он довольно грубо спросил:

– В чем идея? Вы жалеете меня? Предупреждаю: я в этом не нуждаюсь. – В его тоне опять прозвучали злобные нотки.

Кристина покачала головой.

– Я приглашаю вас исключительно из эгоистических соображений, – сказала она. – Мне тоже временами очень одиноко. Да, у меня есть дети, но они всего лишь племянники.

– Я с радостью останусь.

– Вот и хорошо. Пойду посмотрю, есть ли у нас что-нибудь на ужин, – это важный вопрос.

Кристина направилась к двери, но тут в комнату вошел доктор Бейкуэлл.

– Ах вот ты где, Кристина. Я осмотрел твоего пациента.

Тут он увидел Майкла Фарли и на мгновение перестал улыбаться и лишь сухо кивнул ему. Если он и был удивлен, то виду не подал.

– Добрый вечер, Фарли. Как дела в Маноре?

– Все в порядке, спасибо. – Тон Майкла Фарли явно свидетельствовал о том, что доктор Бейкуэлл сует нос не в свое дело.

– И что вы думаете о Дональде? – тихо спросила Кристина у доктора.

– Еще рано что-либо говорить, – ответил тот. – У него опытная сиделка, так что тебе нечего беспокоиться.

– Я ее боюсь, – призналась Кристина. – Она ужасно деятельная.

– Именно такой она и должна быть. Вы со мной не согласны, Фарли?

Майкл Фарли, будто устыдившись самого себя, поспешил согласиться:

– Да-да, конечно. – Поглядев на Кристину, он добавил: – Боюсь, я не тот, кого стоит спрашивать. Я ненавижу всех, кто связан с медициной.

– Чем же они вам так досадили? – спросил доктор Бейкуэлл, пересекая комнату и беря сигарету.

– Всего лишь напортачили, когда занимались мною, – с горечью ответил Майкл Фарли.

Доктор Бейкуэлл задумчиво посмотрел на него.

– У всех нас случаются неудачи, – сказал он. – Вот поэтому мы, медики, выполняем неблагодарную работу. Это наши грехи деянием заставляют людей поминать нас недобрым словом.

– Вы скромничаете, доктор Бейкуэлл, – возразила Кристина. – Думаю, большинство считает вас волшебником.

– А ты, Кристина, не разучилась преувеличивать мои достоинства, – ласково сказал Джордж Бейкуэлл. – Если бы я верил во все те приятные вещи, что ты мне говорила много лет назад, я уже превратился бы в самовлюбленного старика или практиковал сейчас на Харли-стрит.[12]

– Я от души благодарна, что вы туда не переехали, – рассмеялась Кристина. – Не знаю, что делал бы Грин-Энд без вас.

– Вероятно, нашли бы нового врача, – пожал плечами доктор Бейкуэлл. – Незаменимых нет.

– Это абсолютно верно, – закивал Майкл Фарли. – Мы умираем и рождаемся, и всегда найдется кто-то, кто готов занять наше место.

– И все равно мы занимаем важное место, не так ли? – проговорила Кристина. – В зависимости от того, что делаем, какую роль играем.

Доктор перевел взгляд с Кристины на Майкла Фарли. Он чувствовал какой-то подтекст в этом разговоре. Помолчав, он произнес то, что прозвучало как приговор или как вердикт:

– Выслушайте меня, вы оба. Я старый человек, и хотя вам кажется, что я не видел жизни, нам, врачам, очень много известно о человеческих существах. Для нас они не просто скелеты, они живые люди. Я сейчас скажу вам то, во что верю всей душой. Все, что мы делаем, важно, наши поступки влияют не только на наши судьбы, но и на судьбы других людей. Для всего существует схема, своего рода узор. Нам не дано увидеть эту схему, но поверьте мне на слово – она существует, и рано или поздно конкретно наши тоненькие ниточки, добрые или плохие, приносящие радость или зло, вплетутся в общий узор на века.

Он замолчал, и наступила долгая пауза.

– Мне пора, – резко произнес доктор. – Мне еще надо до ужина навестить двух пациентов, причем второй живет в пяти милях от Старой мельницы. До свидания, моя дорогая Кристина. Сиделка получила все необходимые инструкции, я зайду завтра утром. – Уже у двери, увидев, что Кристина собирается последовать за ним, он добавил: – Нет, не провожай меня. Я сам найду дорогу. Спокойной ночи, Фарли. – Он вышел и захлопнул за собой дверь.

Но Кристине показалось, что доктор Бейкуэлл оставил после себя молчание, наполненное особым значением.

Глава 13

– А у вас есть другие книги, что-нибудь для мальчика четырнадцати лет?

Продавец, взбудораженный наплывом посетителей в книжном магазине, подошел к Кристине.

– Боюсь, нет, мадам, в настоящий момент у нас очень маленький выбор. Но так везде – книги почти не издают, а те, что все же печатают, поступают к нам в очень ограниченном количестве экземпляров.

– Значит, ничего нет? – настаивала она.

– Ничего.

Кристина вздохнула и повернулась к другой полке. Она сожалела, что так мало знает о вкусах Дональда. Интересно, ему нравятся исторические книги?

Голос, раздавшийся позади нее, заставил ее вздрогнуть.

– Неужели?.. Да… это Кристина… дорогая! Как ты?

Кристина обернулась и сразу оказалась в облаке дорогих духов. К ее щеке прижалась чья-то нежная щечка.

– Милочка, это просто восхитительно, что мы встретились!

Голосок журчал, слова лились потоком. Кристина напрягла память и вспомнила имя. Соня Скарлетт. Ну конечно же! Когда-то, давным-давно, они вместе играли в «Алой бабочке».

– Ну, Кристина, расскажи мне о себе. Я так часто думала, что с тобой приключилось. Чем ты сейчас занимаешься?

Кристина поняла, что от острого взгляда Сони не укрылась ни одна деталь ее внешности – ни изящного покроя платье, которое она купила себе, когда выбирала наряды для Элизабет; ни затейливого фасона шляпка; ни туфли, тоже новые и на довольно высоком каблуке. Как же хорошо ей знаком этот оценивающий взгляд! Кристина знала, что он означает: «Ты играешь в хорошей пьесе или тебя кто-то содержит?»

Соня постарела, но выглядела достойно. Она, как и всегда, была одета очень красиво. В ней чувствовался стиль и, что важнее, не поддающийся описанию шик, который она никогда не утратит, сколько бы лет ей ни было. «Наверное, ей сейчас за пятьдесят», – быстро подсчитала Кристина и вспомнила, как Соня изо всех сил добивалась внимания Гарри, пока играла в «Алой бабочке».

Роль в этой пьесе удалась Гарри особенно, она же – Кристина даже поморщилась от воспоминания – играла ужасно.

Однако Соня потерпела неудачу. Несмотря на ее утонченные хитрости и прелести, Гарри считал ее скучной.

– Чем ты занималась все эти годы? – спросила Кристина, когда они с Соней устроились за столиком в баре лучшей гостиницы Мелчестера и заказали себе коктейли.

– Моя дорогая, я сделала так много, что уже серьезно подумываю о том, чтобы написать автобиографию. Я проехала с большим турне по Южной Африке, еще одно турне было по Австралии. Удивительно, что ты о них ничего не слышала.

В ее словах слышался упрек, и Кристина поспешила исправить ситуацию:

– Ой, конечно, слышала, просто забыла. А потом?

– Дай подумать… – Соня взмахнула белой ручкой – это был красивый и тщательно отработанный жест. Как же часто Кристина видела этот жест на сцене! – Полтора года в «Его второй жене», почти год в «Мечте адвоката». Потом я поехала на гастроли с Айвором Кастейрсом. Ах, дорогая, жаль, даже не передать, какой у нас был успех! Провинция просто сходила с ума. Вряд ли какая-то другая роль доставляла мне такое удовольствие.

– А потом? – продолжала расспрашивать Кристина.

– О, одна роль за другой, все более-менее успешные. Одна пьеса, которую написали специально для меня, шла более года. Я как раз собиралась с этим спектаклем в Южную Африку, когда началась война. А сейчас, конечно, я вношу свой небольшой вклад в деятельность ENSA. Однако я очень расстроилась, что не попала на Ближний Восток, – уверена, мне там понравилось бы.

Хорошо поставленный голос звучал немного неискренне. Кристина не могла представить Соню в иных условиях, кроме комфорта и роскоши. И правда, вряд ли бы та согласилась носиться по пустыне, чтобы спеть на открытом воздухе или в какой-нибудь душной, забитой людьми палатке. Соня была рождена, чтобы стать звездой. Ей, в отличие от множества менее знаменитых собратьев по профессии, никогда не приходилось терпеть нужду или преодолевать трудности. У служебного входа в театр Соню всегда ждала машина. Находясь в Лондоне, она возвращалась после спектакля в красиво обставленную квартиру со слугами, и ей сразу подавали ужин. В провинции она останавливалась в лучших гостиницах.

А еще Соня вела светскую жизнь – ее имя часто мелькало среди гостей больших загородных, дипломатических или политических приемов. В те давние времена она еще не занимала столь важное положение, однако за все эти годы она не совершила ни одной ошибки, не пропустила ни одной ступеньки на лестнице славы. «Она заслужила свой успех, – неожиданно подумала Кристина. – Она по-своему, но много трудилась ради него и, более того, ухитрилась остаться милосердной и очаровательной, несмотря на приближение старости». Сколько актрис исходили злобой и желчью, видя, как женщины значительно младше их получают лучшие роли и сгоняют их с пьедесталов, взбираться на которые стоило огромного труда!

Когда Кристина познакомилась с Соней, та уже играла – хотя ей было немного за тридцать – роли женщин постарше. «Вот в чем проблема Гарри, – сделала вывод Кристина. – Он боялся возраста, он не смог изящно сдаться ему».

В своих размышлениях она от Гарри плавно вернулась к Соне. А та закончила свой длинный монолог, в котором рассказывала, что с ней произошло в последней пьесе.

– Кстати, ты что-нибудь слышала о Гарри? До меня доходили слухи, что он уехал в Америку.

Кристина почувствовала, что у нее запылали щеки.

– Нет, я о нем ничего не слышала, – ответила она.

Соня внимательно посмотрела на нее, затем накрыла ее руку своей.

– Ты была против того, чтобы он ехал? Бедняжка. Прости, что спросила. Я не думала, что эта тема все еще может причинять тебе боль.

– Ничего подобно, – поспешно возразила Кристина. – Все случилось слишком давно.

– Ты бросила сцену?

– Да. Я живу здесь неподалеку и воспитываю детей своего брата.

– Ты выглядишь очень домашней, и это тебе идет.

Интересно, спросила себя Кристина, что сказала бы Соня, если бы увидела ее месяц назад. Сейчас же она приняла комплимент всерьез. Абсолютно верно, она действительно хорошо выглядит. К ней даже вернулась часть былой красоты, лицо округлилось, в волосах появился блеск, а в глазах живой огонек. Кроме того, к ней вернулась и уверенность в себе, уверенность, основывающаяся на сознании, что у нее теперь есть кусок хлеба, приличная одежда и крыша над головой, причем не где-нибудь, а там, где она родилась.

– Может, как-нибудь заедешь к нам в гости? – робко предложила Кристина.

– Я бы с удовольствием, моя дорогая, но сегодня я уезжаю из Мелчестера. Я приехала сюда только на один день, чтобы посмотреть спектакль, который прогоняют здесь, прежде чем запустить в Вест-Энде. Меня попросили вложить в него кое-какие деньги, но я сомневаюсь, что пойду на это, потому что в пьесе слишком много грубого юмора. Я никогда не любила постельные сцены. А вот в следующий раз я обязательно заеду.

Кристина на клочке бумажки написала свой адрес.

– Спасибо. Как это мило с твоей стороны. Мне пора идти – надо закончить покупки. Я должна быть в Лондоне после обеда.

– Была рада повидаться с тобой.

– Я тоже, дорогая.

– Удачи тебе, Соня.

Они поцеловались – дань условностям, а не теплым чувствам.

Кристина смотрела, как Соня идет по оживленной улице. Какая же красивая у нее поступь – легкая, воздушная и в то же время уверенная, как будто ей принадлежит земля, по которой она ступает.

Кристина улыбнулась, вспомнив, как сильно завидовала Соне в те давние времена. Как же ей было страшно на премьере «Алой бабочки», когда она поняла, что Соне действительно нравится Гарри. Общаясь со старшей коллегой, Кристина чувствовала себя неуклюжей и незначительной, поэтому Соне было несложно затмить ее на сцене. В пьесе она играла старшую сестру – сложная роль, вокруг которой закручивались все драматические события. Гарри же был партнером для обеих женщин. Как же плохо Кристина исполняла свою роль! Режиссер уже давно выгнал бы ее, если бы не ее красота, которая заставляла критиков восхвалять ее, даже когда они открыто ругали ее игру.

Сейчас Соне легко быть с ней милой, тогда же она злилась и негодовала оттого, что какая-то неопытная, неумелая актриса претендует на ведущую роль в пьесе, в которой она и Гарри играют главные роли. Она делала все возможное, чтобы Кристину выгнали с репетиций, однако Гарри был непреклонен. «Если уйдет она, то уйду и я», – говорил он режиссеру.

Так что Кристина осталась и прошла через недели страданий, когда поняла, что Соня невзлюбила ее не только из-за ее игры, но и из-за Гарри. «Сколько же эмоций мы растратили впустую», – думала Кристина, возвращаясь в книжный магазин. Она отлично помнила, как мучилась жгучей ревностью, как Соня строила против нее козни и пыталась добиться своего и как горько ей было, когда она потерпела неудачу. Они люто ненавидели друг друга, и эта их роль была гораздо ярче, чем все сыгранные ими на сцене. Две женщины и один мужчина – безнадежный и банальный сюжет! Однако он заставлял страдать их обеих.

Теперь все в прошлом, все забыто. Они могут встретиться как добрые приятельницы, поболтать, почти час обсуждать общие темы, а потом дружески расстаться, не испытывая друг к другу никаких эмоций.

«Забавный мир», – сказала себе Кристина и, закончив с покупками, села на автобус, который шел в Грин-Энд.

Дональду стало лучше, причем настолько, что сиделка собралась уезжать. Теперь нужно было найти ему такое занятие, чтобы он себя не сильно утруждал, – в этом заключалась главная проблема. Доктор Бейкуэлл очень настаивал на том, чтобы Дональд соблюдал постельный режим еще как минимум десять дней.

– Если вы, молодой человек, не будете делать так, как я велю, – сказал он, – я отправлю вас в санаторий, и там вас быстро научат вести себя правильно.

Кристина так и не поняла, хотел Дональд уехать из дома или нет. Когда он пообещал, что выполнит все ради того, чтобы остаться в «Четырех ивах», она уловила в его голосе целую гамму эмоций.

У нее еще не было возможности поговорить с ним о той ночи, когда Майкл Фарли нашел его в двенадцати милях от дома. Она решила не форсировать события и не донимать его своими попытками завоевать его доверие.

И в то же время она ни на секунду не забывала то, что узнала в ту ночь от Питера. Можно сказать, за прошедшую неделю она только и думала что о Дональде. Когда мальчик болел, она то и дело молилась о его выздоровлении, о том, чтобы Господь дал ей возможность наладить с ним отношения и помог выполнить ответственную задачу, возложенную на нее его отцом. «В этом я должна преуспеть, должна», – твердила она себе и верила, что рано или поздно сумеет достучаться до Дональда, хотя как именно – она не знала.

А потом случилось нечто странное.

Однажды днем, когда Дональду было хуже всего, Кристина сидела в его комнате. Сиделка ушла отдохнуть, мальчик же спал. Кристина разглядывала его. Жалюзи были опущены, но яркий свет все равно проникал в помещение, поэтому ей хорошо было видно выражение на его лице – напряженное и слегка нахмуренное. Кристина догадалась, что он не расслабляется даже во сне, что внутри он насторожен, натянут как струна, недоверчив к жизни и ко всему, что его окружает. У нее всегда создавалось впечатление, что он все время ждет какого-то подвоха от внешнего мира.

«Как бы мне хотелось ему помочь, – подумала она. – Знать бы способ достучаться до него».

Неожиданно Кристина поняла, что в комнате есть кто-то еще. Она ощутила чье-то присутствие, почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной. На мгновение ей стало страшно, но страх быстро улетучился. «Неужели мне все это чудится?» – спросила она себя. Но оказалось, что ее интуиция сильнее воображения. Она почувствовала, как кто-то обошел ее и приблизился к кровати, и затаила дыхание. Дональд повернулся, что-то пробормотал, и вдруг его лицо озарила улыбка. Он произнес одно слово: «Мама!»

Кристина почувствовала, что сейчас она здесь лишняя. Поэтому она спрятала лицо в ладонях и подняла голову только спустя некоторое время, когда осознала, что, кроме нее и Дональда, в комнате никого нет.

С того дня мальчик пошел на поправку. Причем его выздоровление было настолько стремительным, что доктор Бейкуэлл однажды сказал: «Вы симулянт, молодой человек, вы взбудоражили нас всех из-за пустяка. И мне нужна ваша сиделка. У меня много пациентов, которым гораздо хуже, чем вам».

Вспоминая то, что произошло в тот день, Кристина никак не могла облечь случившееся в слова. Однако она знала, что для нее – и для Дональда, конечно, – это имело огромное значение. Ей нужно было доказательство жизни после смерти? Что ж, теперь она в нем не нуждается. Ей точно известно, кто приходил в спальню мальчика, кто из потустороннего мира протянул к нему исцеляющую руку.

В заботах о Дональде Кристина не забывала других детей. Но если раньше она часто думала о них, то сейчас практически все ее мысли были поглощены старшим племянником.

Кристина вернулась в «Четыре ивы» за несколько минут до обеда. На столике в холле лежала записка от Элизабет. «Мы сегодня строим киоски, – говорилось в ней, – и я обедаю с Агнес. Надеюсь, вы не против».

– А разве праздник завтра? – спросила у самой себя Кристина, удивившись, что забыла о нем. Она улыбнулась при мысли, что у нее есть веский повод не ходить туда. Она останется с Дональдом, и ей не придется придумывать какую-нибудь ложь, чтобы объяснить свое отсутствие.

После обеда Кристина пошла в сад и нарвала цветов, чтобы сделать бутоньерки для петлиц.

– На ночь мы поставим цветы в воду, и они прекрасно сохранятся до завтра. Таким образом, нам не придется собирать их утром. У нас и без этого осталось много несделанного, – сказала она Питеру.

– Элизабет сказала, что я мог бы прийти в Парк и помочь ей, – сообщил Питер. – Это будет правильно, тетя Кристина?

– Конечно, правильно, – ответила Кристина. – Только постарайся поменьше находиться на солнце, хорошо?

– Я об этом не думаю, когда занят, – с серьезным видом сказал мальчик.

Кристина поцеловала его, и он вскочил на свой велосипед.

Она взяла корзину с цветами, ножницы, проволоку и серебряную бумагу, которая осталась после прошлогоднего праздника, и поднялась в комнату Дональда.

Мальчик сидел в кресле у окна и читал книгу, которую она купила ему в Мелчестере. Его колени были укрыты пуховым одеялом.

– Интересно?

– Наверное, – нехотя ответил он.

– Поможешь мне? – спросила Кристина, протягивая ему цветы и проволоку.

– У меня плохо получаются такие вещи.

– Не понимаю, почему у тебя это должно плохо получаться, – сказала она. – Тут особого умения не требуется, нужны только ловкие пальцы. Ты когда-нибудь столярничал или плотничал?

Дональд покачал головой.

– Папа не любил, когда мы сорим. Однажды я хотел оборудовать мастерскую в старой конюшне, но у меня не было денег на инструменты.

– Жаль, что ты отказался от этой идеи. Когда я была юной девушкой, мне нравилось работать с деревом, но твой дедушка ничего такого нам не разрешал. Поэтому твой отец так ничему и не научился.

– Не уверен, что мне этого хочется, – коротко произнес Дональд.

Опять то же самое, с грустью подумала Кристина, все их разговоры заканчиваются одинаково. Ей казалось, что за время болезни он стал чуть более открытым, чуть более расположенным к общению с ней, однако в разговоре с ним рано или поздно наступал момент, когда мальчик вдруг охладевал к беседе и демонстрировал полнейшее равнодушие. Иногда казалось, что он намеренно гасит свой интерес к происходящему и возражает ей.

Обмотав проволокой стебли двух маленьких розочек, Кристина сказала:

– Я слышала, как ты говорил доктору Бейкуэллу, что не хочешь уезжать. Почему?

– Просто предпочитаю оставаться здесь.

– Но ты же сам ушел от нас в ту ночь.

Она наконец-то решилась затронуть беспокоившую ее тему. У Дональда тут же покраснели запавшие щеки, а на переносице образовалась складка. Однако он ничего не сказал.

– Куда ты направлялся? – беззаботным тоном спросила Кристина, сделав вид, будто не заметила его молчания.

– В Мелчестер. Думал записаться куда-нибудь.

– Я так и думала. Дональд, я хочу извиниться перед тобой.

Если он и удивился, то ничем этого не показал.

Кристина пристально взглянула на племянника, вынуждая его прямо посмотреть ей в глаза.

– Да, я хочу извиниться перед тобой за то, что сказала на днях. Потом Питер рассказал, что он сам виноват в том, что вы пошли к реке. Я очень расстроилась из-за этого, иначе я бы выяснила, что случилось, прежде чем сердиться на тебя. Видишь ли, я очень люблю Питера, и ты его любишь, я знаю.

По всей видимости, Дональд был озадачен. Он отвернулся и выглянул в окно. Кристине показалось, что, будь у него такая возможность, он бы сейчас встал и ушел.

– Ну, с Питером все в порядке, он неплохой малыш.

– Питер рассказал мне, что твоя мама лично тебя попросила заботиться о нем.

Дональд нахмурился сильнее. У Кристины возникло впечатление, что он начинает сердиться.

– Ты не возражаешь, если мы немного поговорим о твоей маме? – спросила она. – Видишь ли, я с ней не была знакома, однако, глядя на вас троих, я начинаю понимать, каким замечательным человеком она, вероятно, была. Твой отец написал о ней в своем последнем письме ко мне. Хочешь его прочитать?

Теперь кровь отхлынула от лица Дональда, он побелел как мел.

Кристина открыла сумочку и достала письмо Артура, которое носила с собой уже несколько дней, выжидая, когда подвернется возможность вроде этой. Она протянула его Дональду, и тот взял его. Секунду или две он просто смотрел на первый лист, и Кристина уже приготовилась к тому, что он вернет письмо. Однако любопытство, видимо, одержало верх, и Дональд начал читать.

Кристина наблюдала за ним. Вот он перевернул первый лист и подошел к тому самому предложению, ради которого она все это затеяла: «Даже после смерти Денизы мне было трудно оплакивать ее, так как я был абсолютно уверен, что она все еще рядом со мной и что только слабость моего земного зрения мешает мне увидеть ее».

Кристина вернулась к цветам и как ни в чем не бывало принялась собирать бутоньерки из крохотных викторианских розочек и резеды.

А Дональд не шевелился. Его взгляд все еще был прикован к тому предложению. Неожиданно Кристина поняла, что больше ждать не может, и отложила цветы.

– Послушай, Дональд, – проговорила она, – я хочу тебе кое-что рассказать, только мне очень трудно выразить это словами.

Он промолчал, однако Кристина не сомневалась, что завладела его вниманием. И она принялась рассказывать ему о том, что случилось в тот день, когда она дежурила возле его кровати. Она говорила быстро и тихим голосом, не глядя на него. Задача оказалась не такой уж и сложной. Слова лились легко, как будто они появлялись у нее в голове до того, как она задумывалась над ними. Она смогла объяснить собственные чувства, причем так, чтобы они не показались банальными или глупыми. Ей удалось описать «присутствие», причем так, чтобы картина выглядела реальной и правдивой.

– Ты, Дональд, повернулся, – продолжала она, – издал какой-то звук, а потом улыбнулся и уверенно и отчетливо произнес одно слово – «Мама!».

Кристина встала и подошла к окну, встала коленями на приоконную скамью и выглянула. Она боролась с подступавшими слезами – благоговейный трепет перед тем, что случилось в тот день, сделал ее необычайно восприимчивой.

Позади нее была тишина, а она не решалась оглянуться. Ей очень хотелось знать, как Дональд воспринял услышанное, но ей было страшно даже предположить его реакцию.

Неожиданно она ощутила, что выдохлась. Казалось, она потратила на этот рассказ все свои силы и энергию. Но ее старания были вознаграждены: тихим, по-детски жалобным и робким голосом Дональд вдруг попросил:

– Тетя Кристина, расскажите мне снова, а? Я не все понял.

Глава 14

Кристина опять поднялась на «наблюдательный пункт». День был не очень теплый, и она набросила хлопчатобумажный плащ поверх платья. В окрестностях «наблюдательного пункта» никого не было. На землю, напитавшуюся влагой после недавних дождей, присесть было нельзя, поэтому она устроилась на поваленном дереве. Однако сидеть на нем было неудобно, поэтому она вскоре встала и, мучимая беспокойством, стала прохаживаться вдоль него.

Внизу виднелись крыши деревенских домов, из труб, завиваясь, поднимался в небо дым. Все выглядело крохотным и мирным, зеленые луга тянулись до реки и продолжались на другом берегу, исчезая где-то вдали, там, где холмы соприкасались с голубым небом.

Обычно этот вид приводил Кристину в восторг, но сегодня она то и дело поглядывала на часы. Прошло уже двадцать минут. Майкл Фарли заставляет ее ждать – возможно ли такое? Он так настаивал на том, чтобы она пришла. Он попросил ее о встрече вчера вечером, а сегодня утром позвонил, чтобы убедиться – она придет.

Сначала Кристина отнекивалась, говорила, что слишком занята, что у нее много работы по дому, а потом сдалась под его напором.

«Какая мне разница, будут судачить в деревне или нет? – спрашивала она себя. – Что бы я ни сделала, они все равно найдут какие-нибудь огрехи». Она отлично знала, что в деревне много тех, которые с энтузиазмом отозвались на клич, брошенный леди Стабингтон. Они всегда, думала Кристина, готовы осудить все новое и искреннее, а также чувства, которые выше их понимания. Они придирчивы, это тот тип людей, которые стали бы жаловаться даже тогда, если бы им пришлось поселиться у самых ворот рая.

Правда, Кристина не винила их за то, что они осуждают ее. Она убеждала себя, что нельзя было рассчитывать на что-то другое, что по их стандартам они абсолютно правы в том, что относятся к ней с подозрением. И в то же время она была чуткой по натуре и поэтому ощущала определенную неловкость из-за Майкла Фарли. Она хорошо представляла, что будут говорить: что она, едва приехав, тут же стала охотиться за единственным подходящим в мужья мужчиной в округе; что она всегда имела виды на Манор и что таким, как она, не пристало быть хозяйкой в подобных домах. Возможно, она преувеличивает, но где бы она ни появлялась, за ее спиной тут же начинали перешептываться – люди обсуждали ее одежду, манеры и поступки.

Вследствие всего этого Кристина всю последнюю неделю избегала Майкла Фарли. Это же, в свою очередь, привело к тому, что его настойчивое стремление увидеться с ней переросло чуть ли не в манию.

Кристина знала, что его влечет к ней и что он борется со своими чувствами, пытается вести себя с ней так же враждебно, как и с остальными. Он старался ничем не выдать своего истинного отношения к ней, однако его старания не увенчались успехом. Он проявлял исключительную наивность в общении с ней и напоминал школьника, который стесняется самого себя, но при этом потрясает кулаками с вызывающим видом.

Кристина уже поняла, что упрямство и решимость являются основополагающими чертами характера Майкла Фарли. «Мне нужно вас увидеть, – заявил он, – и я не приму отказ». Она даже не знала, как реагировать, когда он разговаривал в такой манере. В конце концов она согласилась встретиться на «наблюдательном пункте» сразу после обеда. Она сдержала свое слово, а он почему-то опаздывает.

Кристина снова посмотрела на часы – половина третьего. Ну, это уже слишком! Неужели он решил унизить ее после всего, что сказал? Нет, больше она ждать не будет.

Кристина дошла до того места, откуда хорошо просматривалась территория Парка, отделявшая Манор от «наблюдательного пункта». В поле зрения не было никого.

Окна особняка сверкали в лучах солнца. Само здание из побитого непогодой серого камня казалось изящной драгоценностью на фоне темного леса позади него.

– Как же ты красив! – сказала вслух Кристина.

Это был дом ее мечты. Иногда, еще в те времена, когда ее пристанищем были душные и тесные меблированные комнаты, выходившие окнами на вонючие задние дворы или шумные, запруженные народом улицы, она думала о Маноре. Представляя его, она успокаивалась. Она чувствовала: дом будет рад ей, как только она переступит его порог.

Кристина снова посмотрела на часы. Полная нелепость! Она немедленно пойдет домой, а когда увидится с Майклом Фарли, выскажет ему все, что думает о нем. Однако, несмотря на эти мысли, она не переставала задаваться вопросом, что могло ему помешать прийти. Наверняка что-то серьезное. А вдруг до него наконец дошли слухи, которые ходят по деревне? Сама Кристина ему о них не рассказывала и была уверена, что он не стал бы выслушивать их от миссис Дженкинс. «Интересно, как бы он на них отреагировал?» – спрашивала она себя. Ей трудно было представить, что он воспринял бы их как шутку. Скорее сильно разозлился бы. К тому же маловероятно, чтобы он согласился держаться от нее подальше, дабы защитить ее доброе имя. Он ясно дал понять, как сильно нуждается в ней.

Спускаясь по скользкой тропинке, ведшей вниз от «наблюдательного пункта», Кристина испытывала чувство обиды и досады. Какой женщине понравится пренебрежение со стороны мужчины, которого она знает или думает, что знает, который оказывает ей знаки внимания. «Так мне и надо, – повторяла она себе. – Я уже стара, чтобы думать о таких вещах».

Кристина честно признавалась себе в том, что Майкл Фарли заинтриговал ее. Он был странным, во многих отношениях необычным, и ее интерес к нему постоянно усиливался. Он отличался ото всех. А может, это не просто интерес, а нечто большее, вдруг спросила она себя. Она вспомнила мужчин, которые ухаживали за ней в последние восемь лет. Их было мало, и они все ей не нравились. Они все принадлежали к одному типу – актеры среднего возраста, потерпевшие неудачу в своей карьере и вынужденные ради куска хлеба соглашаться на плохие роли у плохих режиссеров.

Кристину передернуло от отвращения. Им всем хотелось одно и того же – капельку удовольствия, на несколько часов забыть о собственном безрадостном будущем. Она знала это и ненавидела их, потому что значила для них столько же, сколько вкусно приготовленное блюдо, и понимание этого унижало ее в собственных глазах. Они страшно удивлялись и злились, когда она давала им жестокий отпор.

«Да ты что, милочка, никому не будет вреда. Для чего ты себя бережешь, для могилы?»

Тогда эти слова потрясли ее, однако она не могла не признать, что в них есть определенный смысл.

Мысли Кристины вернулись к Майклу Фарли. Возможно, в ней проснулись теплые чувства к нему, потому что он уважает ее. Он не делал ей никаких авансов, – она удивилась бы, если бы он стал заигрывать с ней, – и в то же время он постепенно все больше и больше полагался на нее, находил любые поводы, чтобы навестить, пока Дональд болел, а потом выздоравливал, приносил фрукты из сада, предлагал поехать в Мелчестер, чтобы привезти оттуда ее покупки. А однажды он привез в подарок кусок дичи и предложил Дональду сходить с ним на утреннюю охоту.

В тот раз крайне удивлен был Дональд. Кристина едва не расхохоталась, увидев изумление у него на лице. Потом она поймала его взгляд и одобрительно кивнула за спиной Майкла Фарли.

«Большое вам спасибо. С удовольствием», – запинаясь, проговорил мальчик.

Так Манор вновь был открыт для детей из «Четырех ив». После той охоты Дональд вернулся домой радостный и возбужденный.

«Между прочим, вам известно, что мистер Фарли отлично стреляет?»

«Вот как?» – произнесла Кристина.

«Он потрясающий дядька, – восторженно продолжал Дональд. – Когда мы обедали, я сказал ему, что считаю его отличным стрелком, и он достал свой револьвер и показал, что может попасть в число на игральной карте. Говорит, что научился этому у одного австралийца и научит меня».

Кристина не могла не радоваться тому, как удачно и быстро все складывается. А еще она была искренне, безмерно довольна переменами, произошедшими в Дональде. Доктор Бейкуэлл тоже заметил их.

«Ты, Кристина, оказалась лучшей сиделкой, чем я предполагал, – сказал он. – Я хотел предложить отправить нашего молодого человека на недельку-другую к морю, но он говорит, что хочет остаться дома. Ты, кажется, применила свой собственный метод лечения».

Кристина ничего не рассказала доктору Бейкуэллу, однако она знала, что в этих переменах немалую роль сыграл рояль, не так давно появившийся в гостиной. Интуиция ее не подвела. У мальчика был настоящий талант к музыке. Ему нравилось играть, и он, сам того не подозревая, страстно желал этого. Кристина учила его всему тому, что знала сама, хотя прекрасно понимала, что скоро ему понадобится гораздо более квалифицированный педагог. У него был удивительный слух: стоило ей один раз сыграть какую-нибудь фразу, как он тут же подбирал ее. Ему нужно было совершенствовать технику и много практиковаться. С того разговора о его матери они больше не возвращались к этой теме, но Кристина чувствовала, что у Дональда полностью изменилось отношение к окружающему его миру. Он выглядел более радостным и счастливым. Но самым главным для Кристины было ощущение того, что барьеры, которые разделяли их, рухнули. Она воспринимала это как самое большое достижение в своей жизни.

Дональд никогда не был экспансивным человеком и вряд ли когда-нибудь станет таким. Он ничего не говорил и не проявлял желания помириться с теткой. Однако в его поведении при общении с ней произошли существенные изменения. Теперь он смотрел на нее, когда разговаривал, обращался к ней по имени, включался в беседы за обеденным столом. Как выяснилось, ему было трудно облекать свои мысли и желания в слова. Ведь он так и не попросил Кристину, чтобы она научила его играть на рояле, они просто начали вместе заниматься. В первый день, когда ему было разрешено спуститься вниз, Кристина села за рояль и стала играть.

Сначала она исполнила несколько современных произведений, а потом «Лунную сонату» Бетховена.

– Нравится? – спросила она. – Или ты предпочел бы что-нибудь более модное? – Она сыграла очень популярную песенку и встала из-за рояля. – Покажи сам, какая музыка тебе нравится, – предложила она.

Не промолвив ни слова, Дональд сел за инструмент. Сначала он немного ошибался – было очевидно, что ему не хватает уверенности в себе, – но вскоре стал повторять отрывки из тех произведений, что играла ему Кристина. У него получалось хорошо, очень хорошо. Но Кристине было интереснее наблюдать за его лицом, чем за пальцами. Когда он поднял голову и посмотрел на нее, ожидая одобрения, она захлопала в ладоши.

А потом все пошло легко. Она купила ноты – сначала простые пьесы – в том же самом магазине в Мелчестере, где был частым посетителем ее отец. Дональд усердно учил нотную грамоту. Как-то Кристина спросила у него:

– Почему ты не играл в школе?

– Наверное, стеснялся показать, что музыка меня интересует, – ответил Дональд. – Папа ужасно ее не любил, и я решил, что со мной что-то не так, потому что мне нравится ее слушать.

Они вместе слушали программы по радиоприемнику, и Кристина не без удивления обнаружила, что у Дональда есть абсолютно четкое представление о том, что ему нравится и что не нравится. Странно было видеть, как он доказывает теорию о том, что спокойные, сдержанные натуры находят выход своим эмоциям в музыкальном антитезисе. «Слишком мрачно», – говорил он, когда симфонический оркестр Би-Би-Си исполнял нечто медленное и торжественное. И тогда они переключались на какую-нибудь иностранную станцию.

Идя домой от «наблюдательного пункта», Кристина пыталась сосредоточить свои размышления на детях, а не на Майкле Фарли, который так и не пришел на место встречи.

«Случилось столько хорошего, и я должна быть за это благодарна, – твердо сказала она себе. – У меня нет причин расстраиваться из-за Майкла Фарли». Однако она была раздражена и все время задавалась вопросом, что же помешало ему прийти. Она надеялась, что дома ее ждет сообщение от него, но Элизабет заверила ее, что телефон ни разу не звонил.

– Чьего звонка вы ждете? – с любопытством спросила девушка, и Кристина солгала, сильно покраснев при этом:

– Миссис Бейкуэлл обещала позвонить.

– А вот я была бы рада, если бы позвонил Тони, – сказала Элизабет, – но он предупредил, что из нового лагеря звонить трудно.

– Ты скучаешь по нему?

Элизабет как-то неопределенно дернула головой.

– Он хороший, – ответила она, – но иногда кажется таким ребенком.

Кристина от души рассмеялась.

– Он значительно старше тебя.

– Мне всегда говорили, – с достоинством произнесла Элизабет, – что женщина всегда старше мужчины, с которым ее свела судьба. Как бы то ни было, с Тони я чувствую себя именно так, уверяю вас.

На мгновение она погрустнела и устремила невидящий взгляд в сад. Несмотря на свое решение ни во что не вмешиваться, Кристина против воли спросила:

– Ты еще любишь майора авиации, да, дорогая?

– Сейчас мне уже лучше, – со вздохом ответила Элизабет. – Но все это бесполезно, тетя Кристина, другие мужчины меня не привлекают.

Она говорила с таким серьезным видом, что Кристина еле удержалась от улыбки. Забавно, этот ребенок рассуждает так, будто у нее богатый опыт общения с разными мужчинами.

– Ну, постарайся отвлечься, – посоветовала Кристина. – Юность бывает только однажды, и если к следующему году война закончится, у тебя сразу появится масса интересных занятий.

– А если не закончится, я запишусь в ЖВС[13] военно-воздушных сил, – заявила Элизабет, при этом ее глаза лукаво блеснули, – а потом, чтобы досадить вам, по закону совпадений меня отправят в тот же лагерь, что и Стенли.

Кристина засмеялась.

– Тебе придется стоять перед ним по стойке «смирно» и отвечать: «Слушаюсь, сэр», когда он обратится к тебе.

– А вот это меня не волнует.

На следующий день после того разговора Элизабет пришла домой сияющая – как оказалось, она встретила моряка, брата одной из своих подружек по колледжу.

– Я заскочила в автобус и вдруг вижу их. Луиза просто прелесть, ее предки живут на другом конце Мелчестера. Ах, тетя Кристина, я сразу поняла, что понравилась ему. Я так радовалась, что надела тот зеленый шотландский берет, что мы купили на прошлой неделе. Я пригласила их к нам на завтра. Вы не против?

– Против? Да я в восторге! – воскликнула Кристина. – Пойду-ка узнаю у миссис Поттон, что у нас с продуктами. Они придут на обед?

– Они говорили о том, что проведут день на реке. Если так, то, думаю, они придут на обед, – ответила Кристина. – Жаль, что наша плоскодонка такая огромная. А вы не могли бы пригласить Луизу на прогулку по лугу, а?

– Полагаю, это будет слишком нарочито, – твердо проговорила Кристина.

– Он такой… такой симпатичный.

Не было сомнения в том, что сердце Элизабет несильно пострадало от первой любви. Во всяком случае, в нем, кажется, осталось достаточно места для всех новых знакомых. И теперь Кристина не понимала, почему она так переживала из-за истории с майором авиации.

При этом она поздравила себя с тем, что все сложилось очень удачно. Историю Элизабет нельзя сравнивать с ее историей. Если бы ее воспитывали по-другому, сейчас она была бы замужем за исключительно достойным человеком и имела бы свою семью, ведь так? Мысль увлекла Кристину, она непроизвольно представила своего достойного мужа.

«Я романтик, – сказала она себе. – К концу жизни я переселюсь в Богнор или Вортинг[14], буду читать популярные романы и протопчу тропинку в библиотеку Бутс, чтобы ежедневно брать новые книги. И чем больше в них будет страсти, тем сильнее будет эхо эмоций в моей высохшей груди». Она искренне посмеялась над собой.

«Проблема в том, что я не чувствую своего возраста». Кристина посмотрела в зеркало и решила, что у нее есть определенные оправдания. Она сильно изменилась после возвращения домой. А в последнюю неделю, когда закончились тревоги из-за Дональда, она похорошела настолько, что может с полным правом считать себя красивой.

В холле резко зазвонил телефон.

«Это Майкл Фарли», – подумала Кристина и подбежала к аппарату. Но это была всего лишь Агнес. Кристина позвала Элизабет к телефону и прошла на кухню. Вскоре там появилась миссис Поттон, чтобы заняться готовкой ужина.

– Добрый вечер, мисс.

– Добрый вечер, миссис Поттон. У нас будет что-нибудь особенное?

– Фрикадельки, – коротко ответила миссис Поттон и, увидев разочарование на лице Кристины, добавила: – Если только для вас четверых, то я могу приготовить рубленые котлеты, фаршированные целыми яйцами, – сегодня у нас яиц достаточно, несушки постарались.

– О, это было бы замечательно! – воскликнула Кристина. – Питер их очень любит.

– Полагаю, вы слышали новость? – с важным видом осведомилась миссис Поттон.

– Какую новость? – удивилась Кристина.

– О мистере Фарли.

– А что с ним?

Кристина приложила все силы к тому, чтобы ее голос прозвучал естественно. Она знала, что миссис Поттон наблюдает за ней и ждет не дождется того момента, когда сможет раздобыть хоть капельку информации. На одно жуткое мгновение Кристине показалось, что миссис Поттон известно, что сегодня утром она ходила к «наблюдательному пункту» и ждала Майкла Фарли. Однако она прогнала эту мысль как абсурдную.

– Так что случилось? – спросила Кристина.

– Ну, мистер Фарли уехал.

– Уехал? Почему, куда?

– Конечно, мне не следует рассказывать вам, – заявила миссис Поттон, оглядываясь по сторонам, как будто в кухонном шкафу или в буфете могли прятаться шпионы, – но, как вам известно, мисс, моя золовка – та, у которой зоб, – замужем за доставщиком телеграмм. Сейчас почтой заведует мистер Кларк, он такой скрытный, что от него ничего не добьешься. А вот Тед, муж моей золовки, носит телеграммы в Манор. Сегодня он столкнулся с мистером Фарли буквально у порога. «Телеграмма, мне? – спрашивает мистер Фарли. – Как странно!» – «Вам, сэр, – отвечает Тед. – Раньше я приходил сюда с телеграммой только один раз». В общем, Тед рассказывает, что сам не понимает, почему ждал, когда мистер Фарли распечатает телеграмму. Когда он ее прочитал, то побелел как полотно. «Господь Всемогущий!» – вскричал он. «Что-то случилось, сэр?» – спрашивает Тед. «Случилось? – говорит мистер Фарли. – Какого черта ты тут ждешь?» Он хлопает дверью у Теда перед носом, но к этому моменту у Теда разгорелось любопытство, как вы понимаете, мисс. Он отправляется прямиком к задней двери и рассказывает миссис Дженкинс о том, что случилось. Она оставляет Теда с чашкой чаю и отправляется на разведку. И как вы думаете, что было в той телеграмме?

– Не имею ни малейшего представления.

– Естественно, мисс, – раздраженно произнесла миссис Поттон, – вы должны простить мне такую манеру разговора, но я знала, что вам будет интересно, ведь вы большие друзья с мистером Фарли и все такое прочее.

– Да, конечно, мне очень интересно, – сказала Кристина, пытаясь не выдать голосом свое нетерпение.

Что до миссис Поттон, то она в полной мере наслаждалась ситуацией и не спешила закончить рассказ.

– Я всегда говорила, – назидательно заявила миссис Поттон, несколько раз поворачивая ручку мясорубки, – что в прошлом мистера Фарли гораздо больше тайн, чем может показаться на первый взгляд. Я нутром чувствовала, что он что-то скрывает, а я редко ошибаюсь.

– Ну, так что было в телеграмме? – спросила Кристина, которой очень хотелось взять миссис Поттон за грудки и вытрясти из нее продолжение.

Миссис Поттон перестала крутить ручку и вытянулась во весь свой небольшой рост.

– Я и говорю вам, мисс, – сказала она и сделала драматическую паузу. – «Вчера дом полностью разрушен результате действий противника. Эллен убита. Прошу забрать сына как можно скорее». И подпись «Бредшоу». – Миссис Поттон секунду помолчала и добавила: – Забыла сказать вам, что телеграмма пришла из Брайтона. А сегодня в восемь утра, в новостях, я слышала, что на южное побережье был совершен авианалет. Кто мог подумать, что тот ужас, который творился в Брайтоне, отзовется здесь, в Грин-Энде? Я так и сказала Теду: забавно, но никто из нас не знал, что мистер Фарли женат, не говоря о том, что у него есть сын.

Кристина понимала, что молчать нельзя, и через силу произнесла:

– Как бы то ни было, хорошо, что ребенок не пострадал.

– Но вот его мать погибла, бедняжка, – сказала миссис Поттон с видом человека, преисполненного решимости оставить последнее слово за собой. – И никто из нас не знает, как мистер Фарли женился. Я всегда говорила, что в тихом омуте черти водятся.

Кристине удалось сбежать из кухни. Незаметно проскользнув мимо гостиной, откуда доносились голоса детей, она поднялась наверх в свою спальню.

Так вот почему встреча с Майклом Фарли не состоялась – он уехал за своим сыном.

Не то ли это прошлое, на которое он так часто намекал? Почему все это окружено тайной, почему он просто не рассказал ей? Нет ничего зазорного в том, чтобы быть женатым, и если он разошелся или развелся с женой, почему бы не сказать об этом открыто?

Кристина представила, как будут комментировать это событие в Грин-Энде. Теперь она оказалась в трудном положении. Жаль, что у нее не хватило ума сказать миссис Поттон: «О, конечно, я знала, что у него есть сын». Но ума не хватило, и она допустила, чтобы миссис Поттон увидела на ее лице явное удивление. Легко догадаться, с какой радостью миссис Поттон снабдит этим пикантным дополнением свою историю, когда будет пересказывать ее вечером. В процессе обсуждения реакции Кристины на новость рассказ обрастет небылицами, а отразившиеся на ее лице эмоции будут сильно преувеличены.

Снова женатый мужчина! Что, мир населен только ими, спрашивала себя Кристина. Теперь ей стала понятна та горечь, которую испытывал Майкл Фарли. Очевидно, у него был несчастный брак. Возможно, жена изменила ему, и этим объясняется его подозрительность в отношении всего человечества.

Хорошо, что тайна оказалась не такой ужасной, как можно было предположить. Обычные семейные неурядицы. Она же, опираясь на редкие намеки Майкла Фарли, воображала нечто худшее.

Кристина посмотрела на себя в зеркало и попудрила нос. В одном она была непреклонна: прежде чем слухи, распускаемые миссис Поттон, достигнут ушей детей, она сама им все расскажет, причем подаст это под совершенно иным углом зрения, чем досужие сплетники.

Кристина решительно спустилась вниз. Майкл Фарли с сыном – почему-то сложно представить его в роли отца.

Глава 15

– Я слышала, мисс, что мальчик – точная копия своего отца, – сказала миссис Поттон. – Он такой бледный и тощий, что можно подумать, будто он только что из больницы. Нервы, вот чем он страдает, как я слышала. Кстати, Джордж говорил, что когда он вез их от станции, раздался громкий выхлоп – ну, вы же знаете, какой у нас ужасный бензин, – и ребенок вскрикнул, да так громко, что было слышно на полмили вокруг, а потом быстро свернулся комочком на полу. Эх, вы не представляете, что бы я устроила этим варварам, если бы оказалась на суде, который будет судить их после войны. – Миссис Поттон отряхнула руки от муки. – Чтобы восторжествовала справедливость, – негодующе заявила она, – нужно вздернуть на виселице всех до одного летчиков Люфтваффе.

– Бедный мальчик, – тихо проговорила Кристина. – Но все, кто остался жить с детьми в прибрежных поселках или городах, сами напрашиваются на проблемы.

– Вы верно сказали, мисс, – согласилась с ней миссис Поттон. – Именно так я и сказала одной из эвакуированных, когда она наконец приехала сюда: «Вам нужно было уезжать сразу же, как только все началось. Вы сами напрашиваетесь на проблемы, – говорю я, – и когда с вашими детьми случается беда, вы мало чем отличаетесь от убийц».

К историям, рассказанным миссис Поттон, Кристина относилась скептически, однако весь тот день и последующий ее не покидала мысль о маленьком мальчике, который свернулся клубочком на полу такси. Она наблюдала, как Питер беззаботно, не испытывая ни малейшего страха, играет в саду. Ведь ему даже в голову не приходит посмотреть на небо и проверить, не летят ли, рыча двигателями, «Крепости». А тот мальчик, что живет всего в миле от них, с ужасом ожидает, что в любой момент рев моторов принесет с собой опасность и смерть. Кристина не могла не думать о нем.

Ее мучил один вопрос: почему Майкл Фарли так и не навестил их? После его возвращения прошло уже несколько дней, однако он даже не позвонил. На этот счет у Кристины были самые различные предположения. Первое и главное заключалось в следующем: Майклу Фарли стыдно, что он скрыл от нее свой семейный статус. И все же, если все именно так, как считают в деревне – что Эллен, упомянутая в телеграмме, это мать мальчика и жена Майкла, – значит, у него больше нет причин, мешающих ему открыто оказывать ей знаки внимания?

Кроме того, ясно, что его сын Дэвид – по прикидкам Кристины, ему столько же лет, сколько Питеру, – обязательно подружится с ее племянниками. В деревне мало детей подходящего возраста, а Майкл Фарли, даже если принять во внимание его специфический характер, все равно не ограничит общение маленького мальчика собой и старыми слугами.

Сначала Кристина пыталась понять его поведение, потом ее охватило негодование, а в конечном итоге она решила взять инициативу в свои руки. «Я не боюсь Майкла, – сказала она себе. – Я уже слишком хорошо его знаю, чтобы бояться, и я не могу стоять в стороне и смотреть, как он совершает ошибку». Деревня уже бурно обсуждала всю историю, так и этак объясняя действия Майкла Фарли. Кристина же не сомневалась в одном: Майкл очень нуждается в ней, каковыми бы ни были причины его молчания.

Как только дети пообедали, она убрала со стола, оставила посуду на кухне, чтобы ее помыла миссис Поттон, и, никому не сказав ни слова, отправилась в Манор. К счастью, Дональд обещал взять Питера на рыбалку, а Элизабет ушла на очередное свидание с симпатичным морячком, так что Кристина была вольна делать что хочет. Без малейших колебаний она вошла в ворота Манора и решительно поднялась на крыльцо.

Она уже подняла руку, чтобы позвонить, и в этот момент ее охватили сомнения. Предположим – только предположим, – что Майкл откажется принять ее или, что еще хуже, потребует, чтобы она убиралась прочь. Кристина живо представила, сколько удовольствия подобный поворот событий доставит жителям деревни. Хотя откуда они узнают, что она пришла сюда? Если она позвонит, то дверь откроет миссис Дженкинс, а если просто войдет…

Кристина прекратила строить предположения, повернула ручку и вошла. В холле было тихо. Тишину нарушало только тиканье часов и негромкий стук – это бабочка билась в оконное стекло.

Неожиданно Кристина почувствовала, что она не одна. Она огляделась по сторонам, но никого не увидела. Тогда она посмотрела вверх и разглядела между балясинами лестницы маленькое бледное личико с неестественно большими глазами. Вероятно, это был Дэвид.

Она улыбнулась ему.

– Привет, – сказала она, но ребенок, как испуганное животное, стремительно убежал. Топот его ножек быстро удалялся.

Кристина прошла через холл и открыла дверь кабинета Майкла. Сразу же раздался его голос: «Это ты, Дэвид?» Кристина закрыла за собой дверь и вышла из-за гобеленовой портьеры.

– Нет, это не Дэвид.

Майкл Фарли вскочил.

– Кристина, что вы тут делаете?

Он впервые назвал ее по имени, и у нее возникло ощущение, что он думал о ней за секунду до того, как она вошла в комнату.

«Гора не придет к Магомету», – вспомнила Кристина пословицу и внимательно посмотрела на Майкла. По его лицу она мгновенно поняла, что случилось нечто очень нехорошее.

– В чем дело? – спросила она. – Почему вы к нам не приходите?

– Мне следовало бы догадаться, что вы уже знаете причину, – мрачно произнес он. – Новости быстро расходятся по Грин-Энду.

Он пытался усмехнуться, но в его голосе слышались совершенно иные эмоции, в нем уже не было столь привычного вызова.

– Конечно, я слышала, что здесь ваш сын. Кажется, я только что даже видела его… – Поколебавшись, Кристина подошла к нему и положила руку ему на предплечье. – Примите мои соболезнования по поводу гибели вашей жены. Наверное, это было ужасно – узнать, что она погибла таким образом… и что Дэвид остался без матери.

Майкл Фарли изумленно уставился на нее и вдруг начал хохотать – горько, безрадостно.

– Значит, вот что вы подумали. Вы и сплетники из Грин-Энда – что погибла моя жена. Полагаю, теперь я стал несчастным вдовцом, и мне будут прощены многие мои грехи. Я в восторге от общественного сознания. Нет, моя дорогая, Дэвид лишился матери, а вот я не терял жену. – Выждав немного, чтобы узнать, какое впечатление его слова произвели на Кристину, он добавил: – Потому что у меня никогда не было жены. Теперь вы довольны?

Кристина грустно вздохнула.

– Ах, бедный Дэвид. А он знает?

– Что он бастард? – грубо уточнил Майкл Фарли. – О да, ему достаточно часто об этом твердили, во всяком случае, мне так кажется. У него нет ни малейшего желания разговаривать со мной, да и разве можно его осуждать за это?

Кристина молчала, и Майкл Фарли раздраженно спросил:

– Кстати, почему бы вам не оставить меня наедине с моим позором? Подберите юбки и бегите отсюда во всю прыть. Ведь так будет правильно, разве вы забыли?

– Я думаю не о вас, – медленно проговорила Кристина. – Я думаю о ребенке.

– С ним все в порядке.

– Разве?

– А почему бы нет? Теперь он будет жить здесь – здесь хотя бы не бомбят.

– Это все, что вы собираетесь предложить ему взамен того, что он потерял?

– А что, по-вашему, я должен сделать?

Кристина посмотрела ему прямо в глаза.

– Почему вы не приходили к нам? – спросила она.

Майкл Фарли твердо встретил ее взгляд, и на мгновение Кристине показалось, что он сейчас выгонит ее. Однако он неожиданно сдался.

– Присядьте, – командным тоном произнес он. – Вам предстоит услышать правду. Вы сами нарвались, так что не обвиняйте меня за те мысли, которые возникнут у вас впоследствии.

Кристина молча села на диван, а Майкл Фарли облокотился на каминную полку. Над его головой висел портрет одного из предков – Дингла георгианской эпохи, о котором поговаривали, что он долго пиратствовал, прежде чем вступил в королевский флот и поднялся до ранга адмирала. Кристина впервые разглядела в Майкле черты Динглов, и весь страх перед тем, что она сейчас услышит, неожиданно исчез. У нее возникло ощущение, что, каковым бы презренным ни было прошлое Майкла Фарли, чести своих предков он не посрамил. Пусть он жесток, пусть он груб, но он никогда, как подсказывал внутренний голос Кристине, не опустился бы до низости, никогда бы не совершил подлость.

– Я расскажу вам историю своей жизни, – начал Майкл Фарли, – и когда вы услышите ее, возможно, вы поймете, почему одним из моих достойных поступков было оградить вас от дружбы со мной. Но теперь я больше не могу защищать вас от самой себя, так что слушайте правду.

Моя мать Марджери Дингл вышла за моего отца в Индии в 1900 году. Она влюбилась в него, когда жила там с моим дедом, который в то время был губернатором Мадраса. Из той влюбленности ничего бы и не вышло, если бы не пошли разговоры о том, что полк отца переводят в Африку для участия в Южноафриканской войне. Придя в отчаяние от мысли о расставании, мои родители объявили о том, что они обручены. Мой дед категорически отказался давать согласие на их брак. Мой отец был хорошим солдатом, но его происхождение и общественное положение не считались подходящими с социальной и финансовой точек зрения. Влюбленных разлучили, и моей матери пригрозили, что если она предпримет еще одну попытку увидеться с моим отцом, ее отправят домой. Поэтому они убежали, а поженил их миссионер.

С этого момента мой дед снял с себя ответственность за них и полностью перестал общаться с дочерью. Однако родители были исключительно счастливы, несмотря на бедность и на положение своего рода изгоев. Через пять лет полк вернулся в Англию, а у моей матери родился я. Мой отец умер от брюшного тифа на транспортном судне.

Мать узнала о том, что овдовела, только по возвращении в Англию. Убитая горем, она поселилась у родственников отца в Хаммерсмите, решив ни под каким видом не обращаться за помощью к собственной семье. Бабка и дед по отцовской линии были ограниченными и скупыми людьми, их очень возмущало якобы надменное поведение моей матери и то, что она принадлежит к знати. Я хорошо помню инциденты, случавшиеся, когда я был совсем маленьким, – дед с бабкой отравляли жизнь матери ехидными замечаниями по поводу ее принадлежности к «голубой» крови. С тех пор у меня развилась ненависть ко всем уважаемым, так называемым «хорошим» людям.

Прожив там три года, моя мама, которая все еще была молода и очень красива, влюбилась в австралийца – мужчину средних лет, приехавшего в Англию меньше года назад. Не могу понять, почему она в него влюбилась, единственное объяснение – это то, что он был полной противоположностью моим деду и бабке. Думаю, к тому времени моя мама пришла к выводу, что замужем ей в любом случае будет лучше, чем жить с ними, под их пристальным вниманием.

Мой отчим оказался скотиной – другого слова я подобрать не могу. Он был привлекателен и обладал определенным шармом. Вероятно, именно эти его качества пленили мою мать. Как бы то ни было, с момента свадьбы наша с ней жизнь превратилась в ад. Мы стали жить в окрестностях Манчестера – он там работал, я так и не понял кем, работа была непостоянной, время от времени. Однако она давала ему достаточно средств, чтобы напиваться каждый субботний вечер. Он принадлежал к тем, кто, напившись, начинает буянить. Думаю, в этих случаях он терял рассудок и не отвечал за свои действия. В общем, когда он напивался, он обязательно бил меня и мою мать. Он избивал меня только ради того, чтобы почувствовать собственное превосходство, насладиться тем, что он больше и сильнее меня. После этих избиений я, маленький мальчик, сидел тихо как мышка, боясь пошевелиться.

Кристина в ужасе ахнула.

– Сейчас, естественно, вмешалось бы Общество по предотвращению жестокого обращения с детьми, – продолжал Майкл, – но в те дни, особенно там, где мы жили, на вопли женщин и детей практически никак не реагировали; дом мужчины считался его крепостью, а он сам – хозяином в нем.

Однажды мама так жутко кричала, что я решил, что ее убивают, и отважился вмешаться. Я колотил кулаками в дверь их спальни и кричал. Наконец отчим открыл дверь и врезал мне. От удара я отлетел к лестнице и стукнулся спиной о балясины. Он ударил меня еще раз, и я почувствовал, что падаю. Тому падению я обязан вот этим. – Майкл указал на свою больную ногу.

Кристина прижала руки к груди.

– Ах, Майкл.

– Врач, который занимался мною, оказался не очень умелым, к тому же отчим разрешил вызвать его только на следующее утро. – Он вздохнул. – Переживать из-за ноги я стал позже, когда повзрослел и понял, что всегда буду хромать. Вот тогда-то я и почувствовал настоящую боль.

– А почему ваша мать не ушла от этого человека?

Майкл на мгновение задумался.

– Наверное, из-за гордости, а еще из-за чувства долга. В те дни женщины, которые давали обет «в горе и радости», крепко держались за своих мужей, даже если те оказывались хуже, чем ожидалось. Моя мать также считала, что раз уж она вышла замуж, то должна жить с мужем, несмотря ни на что. Хотя, думаю, так она считала только вначале, а потом просто утратила способность принимать решения. Вы когда-нибудь видели собаку, которая остается верной хозяину, сколько бы он ее ни бил, как бы плохо с ней ни обращался? Ведь у собаки достаточно мозгов, чтобы держаться на расстоянии, но нет, она трусит рядом, в пределах досягаемости его палки или ноги. Я видел женщин, которые ведут себя точно так же, и моя мать не была исключением.

Когда мне исполнилось тринадцать, началась война[15], но отчима, к сожалению, не призвали. Он стал богатеть, но нам от этого проку не было, потому что пил он еще больше. По мере того как я взрослел, он, очевидно, считал нужным почаще доказывать свою власть, – как бы то ни было, избиения участились, и когда мне исполнилось пятнадцать, я убежал. Я был крупным для своего возраста и ухитрился получить работу в доках Ливерпуля. Я прожил там до конца войны. Жизнь была тяжелой, но она мне нравилась.

После этого я еще год скитался по стране, перебиваясь работой то там, то тут. Однажды, идя пешком в Лондон, где я намеревался поискать что-нибудь новенькое, я впервые оказался в Грин-Энде.

– В Грин-Энде? – удивленно воскликнула Кристина.

Майкл кивнул.

– Я знал о своих предках, естественно. Моя мать рассказывала о них, она довольно часто описывала мне дом, в котором провела свое детство. Она всегда любила Манор и, думаю, скучала по дому, который любила, и по жизни, которую там вела, гораздо больше, чем ей казалось.

Впервые я его увидел весенним утром. Ночь я провел в лесу, поэтому проснулся рано, умылся в реке и прошел через деревню, когда все еще спали. Разглядывая домики с соломенными крышами, я наконец нашел дорогу мимо церкви – моя мать слишком часто описывала мне деревню. Я узнал герб на воротах и вошел. Интересно, можете ли вы представить, каково это – увидеть Манор впервые в жизни? Солнце только вставало, в деревьях щебетали птицы. Весь газон вдоль подъездной аллеи зарос нарциссами, а вокруг дома цвели персиковые деревья.

Я стоял будто зачарованный. Мне было семнадцать, и я, несмотря на суровую жизнь, оставался романтиком. То был дом моей матери. Тогда я решил, что сделаю все возможное, чтобы привезти ее сюда. Я не сказал вам, что очень любил ее. Так вот, я ее очень любил. Она была для меня всем и в этом страшном, уродливом и грязном мире оставалась для меня олицетворением красоты. Тогда я понял, что нельзя было оставлять ее одну. Я спас собственную шкуру, но какой ценой! Я прошел только до конца аллеи, ближе к дому не подходил, так как чувствовал, что получу на это право, только когда со мной будет она. Отказавшись от идеи идти в Лондон, я отправился обратно в Манчестер. Дорога заняла у меня три или четыре дня. Я вошел в город вечером, когда темнело, и побежал по улицам, горя желанием поскорее добраться до матери и сказать ей, что нужно уезжать оттуда, что я собираюсь отвезти ее домой, чего бы мне это ни стоило.

Дверь дома была заперта, на стук никто не отвечал. Но я так стремился увидеть мать, что запертые двери не могли помешать мне. Я разбил окно и забрался внутрь. В доме было так же тихо, как когда я убегал, только грязнее и беспорядка было больше. Я прошел на кухню и обнаружил, что в раковине полно грязной посуды – это было совсем не похоже на мою мать. В гостиной тоже царил беспорядок, грязные ботинки отчима валялись на диване.

Тогда я подумал, что мама, наверное, заболела. Я поднялся наверх. В спальне тоже никого не оказалось, кровать была не убрана, постельное белье было серым от грязи. Что с ней случилось? В сердце проникли страх и тревога. Я вышел на лестницу.

И в этот момент на первом этаже появился отчим. Он был пьян, хотя и не так сильно, как обычно. Я заорал на него. Он уставился на меня налитыми кровью глазами, не понимая, кто я такой. Я сильно изменился за прошедшие годы.

«Что тебе надо?» – агрессивно спросил он.

«Мне нужна моя мать. Где она?»

«В сырой земле, парень».

Я ахнул. Почему-то я этого не ожидал. А потом, прежде чем я успел что-то сказать, он принялся бушевать.

«Я все для нее делал, точно тебе говорю, – орал он. – Так что не надо приходить сюда и говорить, будто я плохо с ней обращался. Я нормально с ней обращался, и к черту подлых болтунов, которые утверждают обратное. От удара кнута еще ни одна женщина не умерла, как раз напротив, им это нравится, это точно, а все, кто говорит, что нет, врут».

Из его рта полились оскорбления в адрес тех, кто обвинял его, и неожиданно я все понял. Он убил мою мать, убил своими зверствами и жестокостью. С возрастом она ослабела и не могла выдержать такого обращения, и он виноват в ее смерти точно так же, как если бы выхватил нож и всадил его ей в сердце.

А потом он принялся поносить меня. Он заявил, что не потерпит моего присутствия в своем доме, что он просто выкинет меня прочь. Я стоял на верхней площадке и молчал, а он все сильнее и сильнее накручивал себя. Затем взбежал наверх, ко мне. И я ударил его. Я оказался на ступеньку выше, к тому же мои мышцы были хорошо натренированы за годы тяжелой работы. Я врезал ему в челюсть со всей силой, на которую был способен. Он издал какой-то нечленораздельный звук. Никогда не забуду выражение удивления, появившееся на его лице, когда он покачнулся. А потом он начал падать. Точно так же, как я в детстве, он скатился с лестницы и упал на каменный пол.

Прошло несколько минут, прежде чем я спустился вниз, чтобы взглянуть на него. Трогать его смысла не было – он сломал шею. Я видел, как люди ломают шею, и знал, что шанса спасти жизнь моему отчиму нет, даже если бы я очень захотел. Он был мертв.

Я вышел из дома и захлопнул за собой дверь. Я убил этого человека, и никому не нужно об этом знать.

– Он получил по заслугам, – сказала Кристина.

– Думаю, полиция пришла к другому мнению, – мрачно усмехнулся Майкл. – В общем, я не мог рисковать. В ту же ночь я уехал из Манчестера и больше не возвращался. Насколько мне известно, преступника особо и не искали. То, что я вам рассказал, я никогда не рассказывал ни одной живой душе.

– А что вы делали потом? – спросила Кристина.

– Вы можете смеяться, – ответил Майкл Фарли, – но в тот момент у меня появилась идея попытаться изменить себя к лучшему. Я думал, что моя мама порадовалась бы. Я добрался до Лондона и поступил в вечернюю школу. Я работал на разных работах и постепенно объединял образование, данное мне матерью, с теми обрывками знаний, которые я получил в различных школах. Наконец я стал умным человеком. Однако я не мог подолгу удержаться ни на одной работе. Я злился на людей. Я ненавидел их, когда у них что-то получалось лучше, чем у меня, я все время чувствовал себя калекой. А еще в голове постоянно маячила мысль, что я убийца. Люди меня не любили, а я не любил их.

Я подумывал о том, чтобы эмигрировать, и поехал в Канаду. Но Канада понравилась мне еще меньше, чем родина, поэтому я нанялся кочегаром, чтобы отработать дорогу домой. Работа была трудной, зато меня кормили, а это было главным.

Через какое-то время я отказался от идеи исправить самого себя и вместо этого стал развлекаться. В моей жизни было несколько женщин. Но я всегда подозревал, что они всего лишь жалеют меня, так как я калека, поэтому отношения у нас не складывались. В Брайтоне я познакомился с Эллен. Она была милой девчушкой, а я в то время хорошо зарабатывал и даже умудрился кое-что отложить. Она старалась изо всех сил, опекала и баловала меня.

Наверное, я сравнивал каждую женщину со своей матерью. Но ни одна из них не дотягивала до ее уровня, и в конечном итоге я отгородил себя от любви щитом – я не позволял себе быть нежным и ласковым с женщинами и видел в них только одну пользу. Эллен не стала исключением. Она была миленькой, как я сказал, и когда я предложил ей переспать, она не возражала. У меня возникла твердая уверенность, что я был у нее далеко не первый.

Я вернулся в Лондон и получил новую работу в рекламной фирме. Вскоре после этого Эллен связалась со мной и сообщила, что ждет ребенка. Я отказался от ответственности за него. А потом на меня насела ее семья – у нее был зять, юрист, хитрый такой тип по имени Бредшоу.

– Именно он и отправил вам телеграмму, – догадалась Кристина.

– Абсолютно верно. Он из тех, кому нравится рассылать телеграммы подобного рода. В общем, он устроил мне такой скандал, что я был вынужден уволиться с новой работы. Это сильно разозлило меня, честное слово. Когда я противостою кому-нибудь, то иду до конца. Я уперся и заявил ему, что ни под каким видом не женюсь ни на Эллен, ни на другой женщине. Они подали в суд на алименты и выиграли дело, и если я опаздывал с выплатой, то хитрюга Бредшоу был тут как тут. Я платил и платил и при этом считал, что плачу за ребенка от другого мужчины.

Потом я заболел, причем очень сильно – уже после мне сказали, что я едва не умер. Выйдя из больницы, я обнаружил, что меня ждут две вещи: письмо от дядиных поверенных, в котором сообщалось, что перед смертью он назначил меня своим наследником, и судебная повестка от хитрюги Бредшоу. Я полностью расплатился и дал указания своим поверенным предложить Эллен крупную сумму на образование мальчика, но на условиях, что я больше не буду нести никакой ответственности за его будущее. Они все еще вели переговоры – Бредшоу, естественно, требовал гораздо больше того, что было разумным или справедливым, – когда пришла телеграмма. Думаю, если бы я руководствовался здравым смыслом, то не поехал бы сам, а поручил бы своим поверенным съездить за мальчиком и пристроить его в какой-нибудь приличный дом. В тот момент я об этом не подумал. Я поехал в Брайтон и нашел… своего сына. – Последние два слова Майкл произнес с нажимом.

– Я слышала, что он ваша копия, – тихо проговорила Кристина.

Майкл провел растопыренными пальцами по волосам.

– Теперь-то вы понимаете? – спросил он. – Вы интересовались, что со мной такое. Ну, теперь я вам отвечу. Много лет я допускал, чтобы этот ребенок страдал. Много лет я допускал, чтобы он жил с людьми, которых я презирал и ненавидел. И он действительно похож на меня – он же мой сын.

Глава 16

Кристина вскочила с дивана, схватила Майкла за руку и потащила за собой к двери.

– Куда вы? – изумленно воскликнул тот.

– Мы идем за Дэвидом, – ответила Кристина. – Я забираю его с собой.

Майкл выдернул руку.

– Подождите минуту. Я не понимаю.

Кристина повернулась к нему. Ее глаза сияли, на губах играла улыбка.

– Послушайте, Майкл, вы мошенник. Вы пытались напугать меня точно так же, как напугали себя своими туманными заявлениями о том, будто бы вами овладели силы тьмы. У вас была трудная жизнь, не спорю. Возможно, вы и совершали плохие поступки, и если это так, вы уже наказаны за них. Но я не допущу одного – чтобы вы стали наказывать своего сына. Он будет вести достойную, чистую жизнь. Он станет счастливым и научится уважать своего отца.

Майкл удивленно уставился на нее.

– Вы думаете, это возможно после всего, что случилось?

– Уверена в этом, – твердо сказала Кристина. – Вы утратили элементарное представление о мире, все вам видится искаженным и деформированным. Как вы не понимаете, что уже давно пора отбросить все те ложные оценки, которые вы даете вещам и событиям! Для любого человека, если он хочет, есть шанс начать все сначала, и для маленького Дэвида тоже. Обстоятельства вынудили его начать новую жизнь. Все, что он знал и понимал – неважно, хорошее или плохое, – исчезло. Немецкая бомба стерла его прошлое, и теперь у нас есть шанс – в частности, у вас – дать ему достойное будущее.

Кристину переполняли эмоции, поэтому речь ее получилась вдохновенной. Майкл внимательно смотрел на нее, и даже казалось, что он вот-вот начнет возражать. Однако он неожиданно согласился. Он взял руки Кристины в свои, поднес их к губам и прерывающимся голосом произнес:

– Да благословит вас Господь, моя дорогая, вы первый здравомыслящий человек в моей жизни.

Прикосновение его губ к рукам смутило Кристину, но потом она вдруг увидела Майкла в совершенно другом свете, ее тронула и его склоненная поза, и его дрожащий голос. Ее охватила безумная радость от того, что она может помочь кому-то, кто нуждается в этом.

– Майкл, вы не подведете меня? – спросила она с улыбкой и тут же сообразила, что вопрос ее довольно странный, он прозвучал так, будто судьба мальчика уже стала их общим делом.

– Я вас не подведу.

Майкл произнес эти слова как клятву.

Кристина, словно стряхнув с себя торжественность момента, бросилась к двери.

– Пошли искать Дэвида, – скомандовала она. – Ой, Питер будет в восторге!

Майкл поспешил за ней в холл.

– Дэвид! – позвал он. – Дэвид, ты где?

Над перилами появилось бледное, осунувшееся личико.

– Ты звал меня, папа?

– Да, спускайся вниз. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мальчик стал спускаться. Никаких сомнений в отцовстве Майкла и быть не могло, сходство было до смешного сильным. Мальчик действительно был уменьшенной копией Майкла – тот же квадратный подбородок, те же четко очерченные брови, тот же разрез глаз. Только выражение на детском личике было другим. Испуганным. Кристина ясно видела это, однако она отлично понимала, что душа мальчика еще не успела очерстветь и ожесточиться.

– Это мисс Диллон, – объявил Майкл, и Кристина протянула Дэвиду руку. – Сам не понимаю почему, но она хочет, чтобы ты немного пожил у нее. – Он говорил резко, но не зло.

– Я могу объяснить, – улыбнулась Кристина. – У меня есть племянник, его зовут Питер, и ему столько же лет, сколько тебе. Ему одиноко, поэтому он очень обрадуется, если ты придешь к нам и поиграешь с ним.

– Я тоже, – сказал Дэвид и тут же засомневался. – А вы не… – начал он и замолчал.

– Я что не? – спросила Кристина. Мальчик, казалось, испугался собственных мыслей. – Расскажи, пожалуйста, – попросила она, быстрым жестом заставляя замолчать Майкла, который так и рвался что-то сказать.

– Вы не на побережье живете? – наконец выговорил Дэвид.

Кристина все поняла.

– Я живу здесь, в Грин-Энде, – ответила она. – В миле от этого дома, если идти по дороге. Послушай, Дэвид, я хочу тебе кое-что сказать. Мы в самом сердце Англии. У нас здесь нет налетов вражеской авиации, а если враг все же прилетит сюда, он будет искать что-нибудь более важное, чем крохотная деревушка. Помни об этом, хорошо? Честное слово, я говорю правду.

Кристина обняла мальчика за плечи и почувствовала, как он дрожит. Он сделал над собой усилие и улыбнулся ей.

– Хорошо, что вы мне об этом сказали, – проговорил он, – но я и так их не боялся. Просто мне не нравилось, как они шумят, мама тоже ненавидела их рев. Она обычно затыкала ватой уши, но это все равно не помогало.

– Ясно, но теперь об этом можно забыть, – успокоила его Кристина. – Иди собирай свои вещи, и пойдем знакомиться с Питером.

– Я отвезу вас, – сказал Майкл.

– Это будет замечательно, если, конечно, вас не затруднит.

Кристина догадалась, что ему хочется тоже внести свою лепту, пусть и маленькую.

Когда Дэвид убежал наверх, она проговорила:

– Он прелесть.

– На сколько вы его забираете?

– Пока вы не потребуете его вернуть, конечно. Во всяком случае, пока он не оправится от шока. На это понадобится некоторое время.

– Я думал, его может заинтересовать ферма, – застенчиво проговорил Майкл, и Кристина вдруг сообразила, что у него были свои планы на мальчика. Введенный в заблуждение собственными нелепыми теориями и полным неумением общаться с детьми, он все же хотел, чтобы мальчик был счастлив, хотел дать сыну все то, чего не хватало ему самому.

«Наверное, мне не стоит забирать его», – подумала Кристина и тут же напомнила себе, что нельзя спасать Майкла за счет благополучия ребенка.

– Дэвиду обязательно захочется все осмотреть, как только он немного обвыкнется, – сказала она. – Я отправлю его к вам вместе с Питером, и если у вас получится присмотреть за ними обоими, то это будет большим достижением, – пошутила она, и Майкл неожиданно улыбнулся.

– Все понятно, – проговорил он. – Вы делаете то, что, по вашему мнению, лучше для меня и для Дэвида. Что ж, я согласен.

Пока они ехали к «Четырем ивам», Кристина размышляла над тем, что, несмотря на свалившуюся на нее дополнительную ответственность, она скорее счастлива, чем встревожена. Дэвид замечательный мальчик, у него чудесные манеры, да и Питер обрадуется, когда у него появится товарищ для игр. «Молодежь должна общаться со сверстниками, – подумала она и вдруг рассмеялась, сообразив, насколько напыщенны ее рассуждения. – Я начинаю походить на миссис Поттон, – пришла она к выводу и представила, что сказала бы эта дама насчет последних событий. – Они решат, что я собралась за него замуж», – заключила она и громко хмыкнула.

– Что вас рассмешило? – спросил Майкл.

– Я думаю о том, что счастлива, – ответила Кристина. – Вы когда-нибудь ощущали нечто подобное?

– Никогда, – решительно проговорил Майкл.

В этот момент Дэвид посмотрел на Кристину, и по его взгляду можно было решить, будто он почти понимает отца. Было заметно, что быстрая езда нервирует мальчика. А один раз, когда Майкл ввел машину в крутой поворот, мальчик, не ожидавший такого маневра, в ужасе вцепился в край сиденья. «Бедный ребенок, просто комок нервов, – подумала Кристина. – Кроме того, его нужно откормить». Как выяснилось, Дэвид был на два месяца младше Питера, но на два дюйма выше его и при этом значительно худее.

При знакомстве мальчики отнеслись друг к другу почти равнодушно и после слов приветствия замерли в угрюмом молчании. Однако когда Кристина отправила их играть в сад, вскоре оттуда донеслись их звонкий смех и веселые голоса.

– С ним все будет в порядке, – сказала она Майклу. – Не беспокойтесь о нем.

– Не буду, – кивнул он. – Вы считаете, что мне не следует приезжать, чтобы повидать его… или вас?

– Ничего подобного, – возразила Кристина. – Я надеюсь, что вы будете приезжать, как только у вас появится время.

Майкл отошел от окна, прихрамывая, пересек комнату и остановился у камина.

– Зачем вы для меня все это делаете? – спросил он.

– Разве для вас? – уклонилась от прямого ответа Кристина. – Мне казалось, я делаю это для Дэвида.

– Я боюсь.

– Чего?

– Все происходит слишком быстро для меня. Если бы не война, я, наверное, сел бы в поезд и отправился бы в Тимбукту или куда-нибудь еще, где я чувствовал бы себя в безопасности.

Кристина улыбнулась.

– Не очень-то лестный отзыв о моих стараниях.

– Вы же понимаете, что я имел в виду совсем не это. Проклятье, если хотите знать правду, то я боюсь, что будет больно.

– Знаю, что вы этого боитесь, но я не причиню вам боль, Майкл, во всяком случае, в том, что зависит от меня.

Он опять пересек комнату и встал рядом с Кристиной.

– То есть вы хотите сказать, что со временем вы… – Он замолчал, повернул голову и посмотрел на нее.

Неожиданно ее сердце учащенно забилось.

– Не знаю, слишком все быстро, пожалуйста, не спрашивайте меня.

– Понятно, – коротко произнес Майкл и вдруг одной рукой обхватил Кристину за плечи и притянул к себе, а другой прижал ее голову к своему плечу и припал к ее губам в страстном поцелуе. Кристина, у которой перехватило дыхание, даже не сделала попытки сопротивляться. Сначала ее охватило смущение, но в следующее мгновение оно уступило место удивительному бесстрашию. Майкл целовал ее жадно, как человек, которого долго морили голодом. Неожиданно он отстранил ее от себя. Кристина закачалась и ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть, а потом устремила взгляд на Майкла.

Тот стоял неподвижно, но его глаза сияли. Казалось, в нем вспыхнул внутренний свет.

– Простите, – наконец нарушил он молчание. – Я ничего не мог поделать.

Прежде чем Кристина придумала, что ответить, он доковылял до двери и ушел.

Она довольно долго стояла у окна, прижав руки к пылающим щекам, и ощущала на губах вкус его губ…

Семья восприняла появление гостя философски. Кристина рассказала Дональду и Элизабет правду о Дэвиде, отлично понимая, что история обязательно станет предметом пересудов в деревне – это лишь вопрос времени. Реакция оказалась именно такой, какую она и ожидала.

– Бедняжечка! – воскликнула Элизабет, и ее глаза наполнились слезами.

Дональд же мрачно произнес:

– Что еще можно было ожидать от Майкла Фарли. Хорошо еще, что он присылал мне фрукты, когда я болел.

– Вы не против того, чтобы Дэвид пожил у нас? – спросила Кристина.

– Конечно, нет, – хором ответили оба.

Кристина решила поселить Дэвида в соседней комнате, в крохотной гардеробной, которая соединялась дверью с ее спальней – она опасалась, что по ночам мальчик будет беспокойно спать. Она занималась обустройством комнатки, когда услышала, что ее зовут по имени, и, выйдя на лестницу и перегнувшись через перила, увидела внизу миссис Бейкуэлл.

– Можно подняться? – спросила Люси Бейкуэлл.

– Не надо, я спущусь, – ответила Кристина. – Я почти закончила.

Она сняла фартук, расчесала волосы и припудрилась.

– Как я рада, что вы зашли навестить нас, – сказала она, сбежав вниз. – Вы уже целых три дня у нас не были.

– Дела, дорогая, – объяснила свое отсутствие миссис Бейкуэлл. – Я слышала, у вас новый жилец.

– Так и знала, что слухи распространятся очень быстро, – рассмеялась Кристина. – Кто вам рассказал?

– Миссис Поттон. Я только что встретила ее на улице. Это объясняет то, что случилось несколько часов назад.

– А что случилось? – полюбопытствовала Кристина.

Миссис Бейкуэлл засмеялась.

– Давай пройдем в гостиную, – предложила она. – Эта часть истории предназначена только для твоих ушей. – Она взяла Кристину под руку. – Прежде чем я расскажу тебе, – продолжала она, – я сообщу тебе печальную новость, хотя сомневаюсь, что ты сильно расстроишься.

– В чем дело? – всполошилась Кристина.

– Сегодня рано утром у Маргарет Стабингтон случился удар. Джордж еще не может определить, насколько это серьезно. Послали за специалистом в Лондон.

– Вы думаете, она уже не поправится?

– Трудно сказать. Как бы то ни было, это начало конца. У нее всю жизнь было крепкое здоровье, так что жаловаться не на что. Хотя со смертью Маргарет Стабингтон уйдет последний представитель этого поколения в нашей деревне. Сначала твой отец, потом полковник Дингл, теперь Маргарет. «Старый порядок вещей уходит»[16]. Думаю, сейчас, когда Парк перестанет быть объектом номер один для всеобщего обсуждения, все внимание будет переключено на Манор.

В словах миссис Бейкуэлл звучал намек. Кристина почувствовала, что краснеет.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Я расскажу тебе свою историю, – ответила Люси. – Мой муж встретился с Майклом Фарли, когда тот несколько часов назад отъезжал от твоего дома. Зная о том, что маленький мальчик в Маноре неважно себя чувствует, он остановил его и стал расспрашивать: «Как ваш сын, Фарли?» Майкл Фарли невидящим взглядом уставился на Джорджа – он выглядел пьяным, хотя было очевидно, что он не пил ни капли, – и произнес: «Она замечательная! Господи, какая же она замечательная!»

Кристина от души рассмеялась.

– Какая смешная история! – воскликнула она.

– Верно, – согласилась Люси Бейкуэлл. – И не беспокойся из-за Джорджа. Тебе известно, что он молчун, когда дело касается сплетен, – конечно, мне он рассказывает, но только часть из того, что слышит. Как бы то ни было, дорогая детка, можешь представить, как я рада.

– Но радоваться не из-за чего, – поспешно возразила Кристина.

– Ты уверена? – спросила Люси Бейкуэлл.

– Во всяком случае, пока. Ах, миссис Бейкуэлл, не думайте, что я все усложняю. Вам же известно, что я бы вам первой рассказала, но я просто не знаю, что думать и что чувствовать. Видите ли, сначала Майкл показался мне ужасным.

Миссис Бейкуэлл поцеловала Кристину.

– Дорогая, я все понимаю, и не надо мне ничего рассказывать. Но есть одно, что может сделать меня по-настоящему счастливой, – это увидеть тебя замужней дамой, которая в комфорте и безопасности живет в собственном доме, и если этим домом будет Манор, то для меня это станет наивысшей радостью.

– Даже с Майклом Фарли? – спросила Кристина.

Миссис Бейкуэлл кивнула.

– Даже с Майклом Фарли. Женщина, тем более опытная, способна сделать что угодно с мужчиной, который ее любит. А у тебя, Кристина, опыт есть, и если он любит тебя… – Люси Бейкуэлл помолчала, а потом тихо добавила: – и если ты любишь его…

– Я еще не знаю, – грустно проговорила Кристина. – Я не знаю, что я чувствую. Все случилось очень быстро, хотя неизбежно к этому шло.

– Так часто бывает, – сказала миссис Бейкуэлл. – Помню, когда я познакомилась с Джорджем, я даже не восприняла его всерьез. Меня всегда учили относить врачей, адвокатов и прочих специалистов подобного рода к низшим формам жизни, точнее, если честно, считать их ниже себя. Думаю, я к Джорджу отнеслась свысока. А потом у меня что-то случилось с рукой. Он регулярно меня навещал, и однажды я абсолютно четко поняла, что он для меня – единственный мужчина на земле. И он ничего не сделал для того, чтобы я это почувствовала, – Джордж всегда держался со мной скромно и уважительно и не делал никаких авансов. – Миссис Бейкуэлл коротко рассмеялась. – Вынуждена признаться, дорогая, что авансы пришлось делать мне.

– И с тех пор вы сказочно счастливы, – заметила Кристина.

– Нет таких слов, чтобы описать, как мы счастливы, – сказала миссис Бейкуэлл. – Но не думай, что мне не пришлось трудиться ради этого. Семейная жизнь не бывает гладкой и спокойной от алтаря до могилы. А если все же такое случается, то сразу возникает подозрение, что супруги скоро наскучат друг другу. Я подлаживалась под Джорджа, а Джордж – под меня. Скажу тебе честно, именно женщина вынуждена больше приспосабливаться. Но нельзя допускать, естественно, чтобы мужчина об этом знал. Он не должен ни на секунду усомниться в том, что он – ось, вокруг которой вращается жизнь семьи. Хотя на самом деле этой осью является женщина.

– Но доктором Бейкуэллом легко управлять, – вздохнула Кристина.

– Ты в этом уверена? – усмехнулась миссис Бейкуэлл. – Моя дорогая, на свете еще не рождался больший упрямец. Просто каждая женщина думает, что ей тяжелее других, и каждая женщина празднует свои маленькие победы. Женщины, которые не стремятся к этим победам и не достигают их, встречают Рождество в одиночестве.

– Вы дали мне пищу для размышлений, – сказала Кристина. – И в то же время я боюсь…

– Стать несчастной?

– Потерпеть неудачу, – поправила ее Кристина.

Позже, вечером, она задумалась об этих словах. А ведь и правда, именно этого она боится больше всего – быть опозоренной, как это уже однажды случилось с ней, видеть, как жизнь, сулившая столько радостей, медленно деградирует, становится убогой, гадкой и разрушает душу. Хотя можно ли сравнивать прошлое с настоящим? С Гарри она была молодой и доверчивой, она смотрела ему в рот и не сомневалась, что он поведет ее правильной дорогой и защитит. С Майклом все по-другому. Теперь именно она должна вести его и защищать от самого себя, возможно, даже внушать ему мысль стать иным человеком.

Кристина собиралась лечь в кровать, когда услышала, что звонит телефон. Она знала, кто это, еще до того, как сняла трубку.

– Уже поздно. Я боялся, что разбужу вас, – сказал Майкл.

– А я надеялась, что вы позвоните.

– А сами не могли мне позвонить?

– Не хотела вас беспокоить.

Майкл рассмеялся.

– Я уже час сижу у проклятого аппарата и борюсь с собой, чтобы не поднять трубку.

– Думаю, вполне естественно, что вам хочется узнать, как поживает Дэвид, – с наигранной беспечностью проговорила Кристина, пытаясь скрыть внезапно охватившие ее чувства.

– Так как он?

– Он плотно поужинал и лег спать вполне довольным. Кстати, Майкл, это было так трогательно – он брал масло по крохотному кусочку, и в конце концов я велела ему съесть столько, сколько он может, потому что так надо для здоровья. Он изумленно посмотрел на меня и сказал: «Ой, но мне нельзя есть больше, чем мне положено по пайку». Не знаю почему, но я ужасно расстроилась. Вам не кажется, что его недокармливали?

– Если к его питанию имел отношение его дядька, то наверняка, – мрачно произнес Майкл и добавил: – Что, по-вашему, я должен чувствовать, когда вы рассказываете мне такое?

– Я надеялась, что это подтолкнет вас к тому, чтобы завтра прислать нам масла с вашей домашней фермы.

– Вы же знаете, что вам могут доставить любое количество масла, сколько вам нужно. – Он помолчал, а потом чуть ли не робко спросил: – А обо мне мальчик что-нибудь говорил?

– Сказал, что надеется, что вы заедете завтра, – солгала Кристина.

– В котором часу мы с ним можем увидеться?

Кристина знала, что Майклу приятно это услышать, однако ее ужасало, насколько он раним. «Он хочет, чтобы его любили, – думала она, – и так как он хочет этого очень сильно, он инстинктивно выставляет перед собой щит, чтобы спрятать свои чувства, и это, естественно, отталкивает людей и вызывает у них подозрения».

– Лучше приехать к обеду, – ответила она. – Мы не должны мешать вашей работе утром.

– В последнюю неделю я почти не работаю, – усмехнулся Майкл, – а в результате все счастливы и нет никаких проблем.

– Отлично, потому что я хочу, чтобы вы на день-два взяли выходной и отвезли нас на реку. Теперь вы не сможете сказать, что у вас на первом месте работа для фронта.

Кристина чувствовала, что они разговаривают только ради того, чтобы не молчать. После секундной паузы Майкл тихо, так, что она едва расслышала, спросил:

– Вы на меня не сердитесь?

– Конечно, нет.

– А я боялся. И все равно сегодня я был счастлив впервые в жизни.

Кристина вспомнила его слова, сказанные доктору Бейкуэллу, и улыбнулась.

– Спокойной ночи, Майкл.

– Вам пора идти? Ну, то есть можно я заеду сейчас, чтобы увидеться с вами?

– Вы представляете, что скажут в деревне?

– Никто ничего не узнает.

– Узнают. В Грин-Энде даже у стен есть уши и языки.

– Позвольте мне приехать.

– Нет, Майкл, я иду спать. Кроме того, может проснуться Дэвид, и мне придется его успокаивать.

Майкл помолчал, а потом сказал:

– Теперь я в состоянии представить, что однажды наступит день, когда я буду ревновать вас к своему сыну – вы уделяете ему слишком много внимания.

– Ему и нужно много внимания, – твердо проговорила Кристина, – очень много. Кстати, Майкл, вы должны быть ласковым с ним и в его присутствии.

– Это еще один метод исправления меня?

Кристина рассмеялась.

– Да, еще один, и вы не смеете им пренебрегать.

– Вы правы, не смею. Спокойной ночи, Кристина.

– Спокойной ночи, Майкл.

– Спокойной ночи, моя дорогая. – Слова были сказаны тихо, как вздох.

Кристина мгновение поколебалась и очень осторожно повесила трубку.

Глава 17

Кристина проснулась от неприятного ощущения, что в комнате кто-то есть. Открыв глаза, она увидела, что Элизабет уже раздвинула шторы и, сидя на приоконной скамье, выжидательно смотрит на тетку. Было ясно, что девушка сгорает от нетерпения.

– Привет, Элизабет, – сказала Кристина, просыпаясь полностью. – Что-то случилось?

Элизабет встала со скамьи и присела на край кровати.

– С детьми все в порядке, если вы это имеете в виду, – ответила она. – Но я хотела спросить у вас совета. Я проснулась давным-давно и думала, что утро никогда не наступит.

– Сколько времени?

– Около семи.

Кристина взбила подушку, села, привалилась к изголовью и откинула со лба волосы.

– Ну, рассказывай.

В бледном утреннем свете Элизабет выглядела удивительно красивой. Она была полна свежести и бодрости, и Кристина опять вспомнила себя в том же возрасте. Надо быть семнадцатилетней, чтобы вот так выглядеть по утрам после бессонной ночи – сияющей и без единой морщинки, полной надежд и предвкушения, что новый день принесет радость и новые приключения.

– Что тебя беспокоит? – подавив зевок, спросила Кристина, так как девушка молчала.

– Лесли, – наконец проговорила та и слегка покраснела.

– Так зовут брата Луизы, того морячка? – уточнила Кристина.

– Да, – ответила Элизабет. – Завтра заканчивается его отпуск, и сегодня я встречаюсь с ним. Ох, тетя Кристина, мне так нужен ваш совет!

– Какой именно? – абсолютно спокойным тоном спросила Кристина, хотя уже обо всем догадалась.

– В общем, Лесли попросил меня писать ему, и еще он спросил, буду ли я его ждать до конца войны. Видите ли, он мне нравится, но я не уверена, совсем не уверена, что он тот самый единственный. Я не хочу обманывать его, и в то же время… – Элизабет замолчала, казалось, она не может подобрать нужные слова.

– Ты не хочешь терять его, – подсказала Кристина.

– В общем, он ужасно милый и очень симпатичный.

Кристина подавила желание рассмеяться – в некоторых вопросах Элизабет самый настоящий ребенок.

– Послушай меня, дорогая, – сказала она. – Тебе надо научиться быть разумной в отношении этих молодых людей. Понимаешь, ты еще недостаточно взрослая, тебе не хватает опыта. Думаю, мне придется разъяснить Лесли, что ему же должно быть лестно, что у тебя много друзей и что ты успела повидать мир, прежде чем он сделает тебе предложение, если именно таковы его намерения. Конечно, пиши ему, обязательно, но дай ему ясно понять, что собираешься писать и другим молодым людям – Тони, например.

– Ой, Тони, – улыбнулась Элизабет. – Он не ждет писем, он звонит. Наверное, у него ничего не остается от месячного жалованья.

– Он милый и мне нравится, – уверенно сказала Кристина.

– Вам и Лесли понравился бы, если бы вы с ним познакомились.

– Ну, шансов у меня на это немного, да? – спросила Кристина.

Ее забавляло, что Элизабет так хочется побыть наедине со своим нынешним воздыхателем. Морячок почти каждый день приходил в «Четыре ивы» с сестрой, однако девушке каким-то образом удавалось спланировать все так, что компания тут же отправлялась купаться на реку или уходила в лес на пикник. Кристина догадывалась, что племянница не желает тратить время на общение «в семейном кругу». Как оказалось, интерес Элизабет к морячку был не настолько серьезным, как опасалась тетка. Если девушка боится связывать себя обязательствами по отношению к кому-то, это верный признак того, что ей сейчас вообще не нужны прочные узы.

Элизабет подобрала под себя ноги и устроилась поудобнее.

– То, что вы говорите, тетя Кристина, для меня огромное облегчение. Вы же понимаете, я хочу быть честной.

– Как утверждают, «в любви и на войне все средства хороши», – процитировала Кристина.

– Сомневаюсь, что это так, – возразила Элизабет. – И сомневаюсь, что будет честно, если Лесли станет считать, будто имеет на меня какие-то права.

– Я не допущу, чтобы кто-нибудь претендовал на тебя, пока ты не повзрослеешь, – улыбнулась Кристина. – И все же не будь такой суровой. Я слышала, как один человек сказал – и эти слова прочно запали мне в душу, – что женщина делает жизнь мужчины лучше уже тем, что она в ней появилась. Думаю, нужно оставаться друзьями и после того, как твоя – или их – любовь прошла, хотя это и непросто.

– Вы думаете, я могла бы подружиться со Стенли? – спросила Элизабет.

Кристина покачала головой.

– Нет, думаю, сейчас это невозможно. Слишком мало времени прошло. Но когда ты станешь значительно старше, почти среднего возраста, как я, может случиться так, что вы вдруг встретитесь и посмеетесь над страданиями, которые доставили друг другу. Как бы то ни было, у вас обоих сохранились хорошие воспоминания, добрые и незапятнанные, вам есть на что оглянуться.

В голосе Кристины слышалась горечь. Элизабет внимательно посмотрела на нее.

– А вы, тетя Кристина, могли бы подружиться с тем мужчиной, с которым сбежали, с тем, который с вами так плохо обошелся?

Кристина была потрясена – она не ожидала такого вопроса.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Кто тебе об этом рассказал?

Элизабет рассмеялась – искренне, беззаботно, по-детски.

– Дорогая тетя Кристина, неужели вы думаете, что мы не интересовались вами? Естественно, интересовались, мы уже давным-давно расспросили о вас миссис Бейкуэлл. Видите ли, мы догадывались, что есть какая-то тайна, иначе папа с мамой рассказывали бы о вас. Мы узнали о вашем существовании только перед смертью папы, когда он уже тяжело болел. Он рассказывал нам, какая вы хорошая, как счастливы вы оба были, как много времени проводили вместе в детстве. Мы же не полные тупицы, поэтому сразу подумали: странно, что мы вас никогда не видели, если он вас так любит. Он не сказал ничего определенного о вас и о том, почему вы убежали, но странные фразы и некоторые намеки, которые взрослые бросали время от времени, стали складываться в некоторую картину – у меня в голове, во всяком случае. Потом вас не могли найти, и в деревне начались пересуды – ну, вы знаете, каковы люди, – и, наконец, объявились вы. Однако до этого мы успели довольно много выяснить. А после вашего приезда я сходила к миссис Бейкуэлл, и она рассказала мне еще больше. Я не могла понять, почему вы не вышли замуж за того, с кем убежали. Я не знала, что он женат, но ведь за все эти годы его жена могла и умереть.

– Нет, она не умерла, – сказала Кристина и неожиданно обнаружила, что ей легко говорить об этом. – Это была довольно вульгарная, грубая женщина – ну, я так всегда считала. Она ненавидела сцену и увлеклась другим мужчиной – он содержал паб поблизости от Ньюкасла-на-Тайне. Она жила с ним, но он то ли не мог, то ли не хотел жениться на ней, поэтому она не разводилась со своим мужем.

– Бедная тетя Кристина, – тихо произнесла Элизабет.

– Не надо меня жалеть, – улыбнулась Кристина. – Сейчас я счастлива. Все было бы гораздо сложнее, если бы я была замужем. – Она сказала это совершенно искренне и вдруг почувствовала, что освободилась от всего, что держало и тяготило ее все эти годы, от внутреннего недовольства и сожаления, от унизительного желания стать уважаемым человеком, женой Гарри, а не его любовницей. Да, наконец-то она освободилась от всего этого.

Она радостно улыбнулась Элизабет, потому что именно сейчас, в этот момент, благодаря детской прямоте племянницы осознала собственную свободу. «Я свободна», – сказала она себе.

Но Элизабет, как оказалось, уже не думала о ее судьбе, ее мысли были сосредоточены на самой себе.

– Думаю, вы, тетя Кристина, дали хороший совет, – медленно проговорила она. – Прямо сегодня повторю Лесли все то, что вы сказали мне. Будет ужасно скучно, когда он уедет.

– Возможно, скоро появится кто-то новый и займет его место, – предположила Кристина. – И еще, дорогая, я хочу, чтобы весь следующий год ты уделяла много внимания учебе в колледже. Когда ты закончишь его, тебе предстоит много дел, и у тебя будет масса времени для общения с молодыми людьми.

Элизабет состроила гримаску.

– Да, учеба уже близко.

Кристина рассмеялась.

– Как я вижу, ты успешно к ней готовишься.

Элизабет спрыгнула с кровати и наклонилась к Кристине.

– Вы просто ангел, – сказала она. – Мы рады, что вы у нас есть, я счастлива, что поверенные вас нашли. А если бы не нашли, у меня была бы куча самых разных проблем.

– Думаю, ты бы справилась, – уверенно проговорила Кристина.

Ее сердце пело. Какое счастье, что ей удалось завоевать любовь детей. Похвала Элизабет значит для нее больше, чем все комплименты и здравицы, что она слышала за свою жизнь.

Когда девушка ушла, Кристина еще долго лежала, наблюдая, как первые лучи солнца постепенно проникают в комнату, как яркие краски разгоняют бледный утренний свет.

«Я счастлива», – подумала она и вспомнила о Майкле. Может, именно благодаря ему она нашла в себе силы отринуть прошлое? Забавно, как люди могут заключать себя в клетку собственных мыслей. Ведь нет более крепких, более прочных цепей, чем те, которые мы навешиваем на себя сами.

Кристине предстояло принять решения, причем трудные. Однако в это утро она чувствовала себя на удивление беззаботной. Что может значить больше, чем счастье тех, кто тебя окружает, тех, в чьей жизни ты играешь немаловажную роль? Дети полагаются на нее, и это главное. Она боялась за Элизабет, но теперь эти страхи в прошлом. Сейчас девочка очень юна – она воспринимает жизнь поверхностно. Любовь, пришедшая к ней, – это вполне естественное явление, ее красота и очарование всегда будут привлекать мужчин, которые встретятся на ее пути. Она постепенно найдет себя, и родственные узы, возникшие между теткой и племянницей, оградят девушку от бед и невзгод. Что до Дональда и Питера, то Господь не обделил их ни здоровьем, ни умом. Здесь ее семья, дом полон любви и радости, а жизнь интересна. Чего еще желать?

Кристина потянулась, села и посмотрела на свое отражение в зеркале над туалетным столиком. «Мне почти сорок, – сказала она себе. – Нужно довольствоваться тем, что есть. Я и довольствуюсь, но все равно жду от жизни чего-то. Того, что обогатит ее».

Она услышала слабый стук в дверь и крикнула: «Войдите!» Дверь приоткрылась, в щели появилось бледное личико.

– Это я, Дэвид. Можно вставать?

– Мы тебя разбудили своими разговорами?

– Нет, думаю, меня разбудило солнце, – ответил Дэвид. – Можно вставать? Мне надоело лежать.

– Конечно, можно, – сказала Кристина. – Иди к Питеру, ты знаешь, где его комната, и проверь, проснулся ли он. Если не проснулся, не буди, он ужасный соня. До завтрака вы оба еще успеете сбегать на речку, вам это пойдет на пользу.

– С удовольствием, спасибо.

Дэвид тихо закрыл дверь. Он был очень вежливым и благовоспитанным. Кристина подозревала, что его держали в ежовых рукавицах. Возможно, его мать была нервной женщиной или в доме, где они жил, было много пожилых. В общем, в нем нет той детской непосредственности, что есть в Питере, он не умеет шумно радоваться, вихрем врываться в комнату и убегать, оставив дверь нараспашку. Наверное, такие манеры нравятся окружающим, но для ребенка такое поведение неестественно. «Мальчишки должны быть мальчишками, – сказала себе Кристина и посмеялась над банальностью этого умозаключения. – Я становлюсь обычной старой девой», – подумала она, и ее мысли снова вернулись к Майклу.

Увлекшись этими размышлениями, она довольно долго принимала ванну и одевалась, поэтому опоздала к завтраку. Она наливала себе чай, когда зазвонил телефон. «Вероятно, это Майкл», – подумала она и, улыбаясь, поспешила к аппарату. Когда она взяла трубку, оказалось, звонок междугородный, и ее вызывает Лондон. Во время короткой паузы она гадала, кто это может быть. Наконец линия ожила:

– Алло, алло, это ты, Кристина?.. Это Соня… Да, Соня Скарлетт. Как ты, дорогая? Было ужасно трудно дозвониться. Я пыталась еще вчера вечером, но у нас тут был воздушный налет, и мне сказали, что ждать придется два часа, поэтому я оставила попытки.

– Сочувствую.

– О, все в порядке. Я очень тороплюсь, потому что дали всего шесть минут. Слушай, дорогая. Сегодня мне надо ехать в Мелчестер, и я хотела узнать, можно ли у тебя остановиться – мне и моему другу. Это очень важно. Я не могу все рассказать по телефону, но если ты согласишься нас принять, мы выедем после полудня.

– Ну, я могла бы… – начала Кристина.

– Вот и отлично! Жди нас к чаю. Кстати, дорогая, у меня для тебя сюрприз.

Соня повесила трубку, а Кристина медленно вернулась к столу. «Вот неприятность!» – подумала она. И зачем она только приглашала Соню? Как она, зная особенности актерской профессии, не сообразила, что бывшая коллега ухватится за это предложение? Почему-то Кристине претила мысль о том, что Соня приедет в «Четыре ивы». В ту встречу она рассказала ей о доме и о детях, потому что гордилась своей семьей. «Вот к чему ведет хвастовство, – с грустью сказала она себе. – Если бы я держала язык за зубами…»

– В чем дело, Кристина? – спросила Элизабет, врываясь в ее мысли. – У вас расстроенный вид. А я думала, что звонят мне.

– Нет, это моя знакомая, – ответила Кристина. – Она хочет приехать сюда и остановиться у нас.

– Кто именно?

– Соня Скарлетт.

– Как, актриса? – воскликнула Элизабет. – Вот здорово! Ой, тетя Кристина, это же потрясающе! Я ее однажды видела, когда мы с Агнес на день ездили в Лондон. Она была восхитительна, а ее наряды… Честное слово, я потом несколько недель бредила ею. Она действительно приезжает к нам, ну, то есть ее наш дом устроит?

– Наш дом устроит ее в полной мере, – резко проговорила Кристина, давая выход своим эмоциям. Элизабет ничего не поняла. – Если честно, с ней ничего не случится, если она переночует у нас.

– Ой, но она же знаменитость, тетя Кристина, – с упреком сказала девушка. – Агнес будет шокирована, когда я расскажу ей, что к нам приезжает Соня Скарлетт. Можно пригласить на ужин Лесли? Ну, пожалуйста, тетя Кристина.

Реакция племянницы на новость слегка взволновала Кристину. Ей не хотелось, чтобы Элизабет превращала Соню Скарлетт в своего кумира. Ей вообще не хотелось видеть эту женщину в своем доме, потому что существует опасность, что дети станут ее почитателями и начнут подражать ее неискренней манере общения.

Кристина с тяжелым сердцем убрала со стола и пошла на кухню, чтобы поговорить с миссис Поттон. «Какая же я дура, – думала она. – А хуже всего то, что Соня везет с собой приятеля. Наверняка своего молодого любовника. Одному Господу известно, как они будут вести себя в присутствии Элизабет».

Кристина знала, что ее сомнения неоправданны. Какие бы недостатки ни были у Сони, она всегда вела себя осмотрительно и на людях держалась с достоинством. Она выстроила для себя великолепные декорации, поэтому маловероятно, что она потеряет бдительность и будет вести себя вопреки сложившемуся образу. Однако Кристина была слишком раздосадована, чтобы оставаться справедливой. Ей претила сама мысль о том, что Соня едет в «Четыре ивы». Занимаясь домашними делами, она периодически ругала себя за то, что согласилась на эту авантюру. Тихо злорадствуя, она приготовила для Сони самую неуютную из свободных комнат, где стояла односпальная кровать и где в давние времена жил кто-то из старших слуг. Окна комнаты выходили на север, а латунная кровать с панцирной сеткой выглядела довольно непрезентабельно. «Так ей и надо, – думала Кристина. – Она должна понять, что я не рада ее приезду, что я лишь проявляю вежливость». Соседняя комната предназначалась для приятеля. Она тоже была лишена уюта, но располагалась в углу дома, поэтому в ней было два окна. Одно из них выходило на восток, и в комнате хотя бы ранним утром появлялся солнечный свет.

Миссис Поттон только усилила негодование Кристины, сообщив, что есть проблемы с продуктами.

– Даже не знаю, мисс, чем вы будете их кормить. Мы уже съели недельный запас мяса, а в деревне не найдешь ни одной курицы. Я знаю это точно, потому что сама пыталась достать для зятя, который приезжает в отпуск.

– Что ж, придется просить у мистера Фарли, – подумав немного, сказала Кристина.

– О, уверена, он вам ни в чем не откажет, мисс, – многозначительно произнесла миссис Поттон.

Кристину разозлили ее намеки, и, выходя из кухни, она с трудом подавила желание в сердцах хлопнуть дверью. Она набрала номер Майкла, и миссис Дженкинс ответила, что он на ферме.

– Проблемы с трактором, мисс. Нет, не могу сказать, когда он вернется. Может, к обеду, а может, и нет.

«И здесь неудача», – подумала Кристина, кладя трубку. Остается одно – ехать в Мелчестер. Она просмотрела расписание автобусов. Есть один, который выезжает из Грин-Энда в четверть второго. Значит, в Мелчестере она будет к двум. Времени достаточно, чтобы все купить и к трем вернуться домой. Соня приезжает к чаю. Значит, хватит времени на то, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Она будет ждать гостей с серебряным чайником на столе в лучших традициях сценического искусства.

Кристина поделилась своими планами с миссис Поттон и распорядилась подавать обед в половине первого.

День был теплый и почти безветренный – в такой день, подумала Кристина, было бы гораздо приятнее прогуляться, чем трястись в переполненном автобусе. Ее настроение совсем испортилось к тому моменту, когда она накормила обедом детей и, добежав до остановки, встала в конец длинной очереди, ожидавшей, когда подойдет единственный общественный автобус, который возил жителей Грин-Энда до города с его магазинами. Некоторых из тех, кто стоял в очереди, она узнала, улыбнулась им и кивнула. Но большинство стало поглядывать на нее с интересом и любопытством. Когда перешептывания стали настолько громкими, что уже нельзя было не услышать то, о чем говорили, у Кристины возникло твердое убеждение в том, что обсуждают ее и Майкла Фарли. «Меня это не волнует», – сказала она себе. Однако это ее волновало, и раздражение, вспыхнувшее в ней с новой силой, стало лишним доказательством тому, что день, не задавшийся с самого утра, не принесет никаких изменений к лучшему.

Толпа внесла Кристину в автобус. Ей посчастливилось занять место у окна. Мужчина, сидевший рядом, курил ужасно вонючий табак. У Кристины начали слезиться глаза, а вскоре ей стало казаться, что сосед слишком вольготно развалился на кожаном сиденье и задвинул ее практически к стенке автобуса, под жаркие лучи солнца.

«Не надо обращать на это внимание, – уговаривала она себя. – Я становлюсь привередливой, в этом все дело». Она вспомнила дни, когда многие часы проводила в автобусах и метро, добираясь от дешевых меблированных комнат на окраине Лондона в Вест-Энд, где располагались агентские конторы; как поднималась по многочисленным лестницам; как часами ждала на жестких банкетках – и все ради того, чтобы снова услышать в ответ: «Извините, сегодня ничего, мы дадим вам знать, если что-нибудь появится».

«Как быстро мы привыкаем к хорошему», – размышляла Кристина. Она уже воспринимает уют и роскошь «Четырех ив» как должное. Она уже забыла, каково это – носить старую одежду, которая нуждается не только в штопке, но и в стирке. Как часто у нее не было денег на то, чтобы помыться, потому что хозяйки требовали за это лишние шесть пенсов или целый шиллинг, а ведь ей надо было на что-то есть. Как часто она ложилась спать в неотапливаемой комнате под тощим одеялом и полночи не могла заснуть от холода. «Кто дал мне право роптать?» – спросила себя Кристина и, когда сосед случайно стукнул ее корзинкой по коленке, одарила его такой лучезарной улыбкой, что он тут же завязал с ней беседу, и они проговорили до самого Мелчестера.

Поиски птицы оказались не столь успешными, как ожидала Кристина, но в конечном итоге ей удалось найти, правда, по баснословной цене, старую курицу, которую предстояло долго-долго варить. «Берите или уходите» – так продавец отреагировал на ее колебания, и Кристина, шокированная его надменностью, решила взять. Еще она купила немного рыбы на завтрак и пирог – она очень надеялась, что на вкус он будет гораздо лучше, чем на вид, – и поспешила к автобусной остановке.

На обратном пути такой давки не было. К тому же Кристина оказалась одной из первых в очереди и заняла переднее сиденье, а свои сумки поставила на пол рядом с собой. Глядя вперед, на дорогу, она обнаружила, что постепенно успокаивается и приезд Сони уже не вызывает такое раздражение, как ранее. В конце концов, она приезжает всего на одну ночь, а в следующий раз, когда Соня станет навязываться, можно будет придумать благовидный предлог для отказа. Просто сегодня утром ее застали врасплох, и она не успела извиниться и сказать, что на выходные для гостей места не найдется. Как бы то ни было, если Соне не понравится, она больше не приедет. Кристина в этом не сомневалась, однако ее мучили угрызения совести, и внутренний голос подсказывал, что по законам гостеприимства гостье следовало бы предложить свою спальню. Но Соня наверняка бы предпочла быть рядышком со своим другом, не так ли? Это ведь тоже надо брать в расчет, так что хорошо, что она разместит их в соседних комнатах.

Смехотворная ситуация, подумала Кристина, то, что Соня Скарлетт будет ночевать в «Четырех ивах». Отец был бы в ужасе, да и Артур тоже! Для них обоих актриса – своего рода изгой, потому что они были воспитаны на викторианских взглядах и считали актрис проститутками. Кристина вспомнила женщин, которых встречала за годы игры в театре, и спросила себя, что бы Артур, будучи викарием, сказал о них, если бы узнал их так же хорошо, как она. Женщин, которые отказывались от комфортного и обеспеченного образа жизни, потому что искренне считали, что смогут выразить себя через сценическое искусство. Женщин, которые выбирали актерскую карьеру, так как были крайне честолюбивы. Вместе с большинством актрис Кристина верила, что на свет рампы их влекло отнюдь не желание привлечь мужчин, а нечто более изысканное и существенное, чем секс, – желание к самовыражению. Окружающая жизнь грязна и бесцветна, а сцена сулит так много. Уже потом, сокрушенно думала Кристина, когда хорошо узнаешь эту среду, иллюзии улетучиваются и умирают навсегда. Театр – это, по сути, кладбище светлых и пылких надежд.

Соня же одна из тех, кому повезло. Соня добилась успеха, но на одну Соню в мире приходится миллион неудачниц, миллион безвестных, невостребованных, бьющихся из последних сил неудачниц, которых зритель так никогда и не узнает, но которые все равно умрут на этом поприще. «Мне суждено было стать одной из них», – сказала себе Кристина и поежилась, представив, какое нищенское существование ждало бы ее, если бы Артур не даровал ей прощение. Как же она благодарна ему за это!

Автобус медленно катил по дороге, а Кристина размышляла о том, что она так и не оценила в полной мере величие его жеста. Наверное, ему было трудно, очень трудно протянуть ей руку через годы; трудно было признаться себе в том, что он ошибался. А еще труднее ему было просить об одолжении того, о ком он отзывался с пренебрежением. Милый Артур, он сделал максимум из того, на что был способен; он в полной мере компенсировал всю ту боль, что когда-либо причинил ей. Кристина подумала об Элизабет, Дональде и Питере, и у нее потеплело на душе. Это ее дети, и она будет их любить и беречь.

Неожиданно автобус дернулся, зафыркал, захрипел, потом застонал, как тяжело больной человек, и остановился. Водитель вышел, заглянул в моторный отсек, к нему присоединилась кондукторша. Они попытались завести автобус, но он никак не поддавался. Водитель сбросил куртку и принялся крутить пусковую рукоятку. Безрезультатно.

В Кристине вновь поднялось раздражение. Надо же такому случиться именно сегодня. Теперь она не успеет к приезду Сони. Что может быть хуже, чем явиться в собственный дом позже гостей, к тому же в таком виде – запыхавшейся и не одетой в свое лучшее платье. Конечно же, ей придется извиняться за опоздание. Соня же – тут и думать нечего – будет великодушна и снисходительна. «О, ничего страшного, дорогая, я все, конечно же, понимаю». Однако при этом она будет недовольна – Кристина знала это наверняка – тем, что ей не оказали должный прием. В конце концов, она своего рода королева и не делает секрета из того, что ее место – на троне.

– Давай, давай! – машинально подгоняла автобус Кристина, но тщетно.

Кондукторша вернулась в салон. На ее лице было написано сожаление.

– Водитель пошел вызывать по телефону техпомощь. Вам придется подождать.

Несколько пассажиров вылезли из автобуса и пошли пешком. Им было недалеко, но для Кристины такой вариант был неприемлем. Она вышла из автобуса и села на обочину. Легкий ветерок обдувал ее горячие щеки, а когда она сняла шляпку, взъерошил ей волосы. Над живой изгородью порхали бабочки, громко щебетали птицы. Вдали Кристина увидела трех огромных лебедей, летящих к реке. «Чего я дергаюсь? – спросила она себя. – Чего волноваться? Неизбежное нужно принимать как есть».

– Это безобразие, иначе и не назовешь, – заявила одна из пассажирок. – Они не имеют права брать деньги за проезд, пока не довезут нас до места. Сегодня день рождения моей Эллен, она целую неделю с нетерпением ждала сегодняшнюю вечеринку. Она будет так волноваться за меня, что ее начнет тошнить. Ее всегда тошнит от переживаний.

Она обращалась к Кристине, но прежде чем та успела что-то сказать, заговорила другая женщина:

– В прошлый раз автобус сломался на этом же месте. Ну и ночка была! Джордж, мой старшенький, едва не помер от холода, пока ждали техпомощь. Когда мы вернулись домой, я сразу уложила его в постель и укутала. «Наверняка заболеет воспалением легких, – говорю я его папаше, – как пить дать». И ведь я оказалась права! Мы его еле вылечили, чудом вытащили с того света.

Кристина встала и отошла подальше. У нее не было настроения выслушивать эти истории. Увидев белые ворота, ведущие на поле, она присела на каменный выступ. Нет смысла дергаться. Она уже опоздала, и Соне придется смириться с этим. Возможно, она сама опоздает – представители театральной среды всегда опаздывают. Зато сейчас есть время подумать о себе самой и о Майкле.

Мысли Кристины вернулись к их первым встречам, когда на лице Майкла постоянно было хмурое и сердитое выражение, когда казалось, что свирепость – это его характерная черта. Правильно ли будет выйти замуж за человека, который столько пережил и столько выстрадал? Как ни странно, такая перспектива ее не пугает. Напротив, ее не покидает уверенность, что и сейчас, и в будущем она справится с ним, правда, своими методами. Он любит ее. И это значит, что любовь способна полностью преобразить его. В этом нет ни малейшего сомнения. А вот любит ли его она? Вот главный вопрос, сказала себе Кристина.

Возможно, ей не стоит надеяться на то, что она снова испытает тот юношеский экстаз, который успела познать с Гарри. Кто говорил, что человек любит тем глубже, чем старше он становится? «Это неправда, – подумала Кристина. – Я никогда так не полюблю». Что она почувствовала, когда Майкл поцеловал ее? Она не могла сказать наверняка – поцелуй был настолько неожиданным, что она не испытала ничего, кроме изумления. Ну, может, тут сыграло роль то, что она успела отвыкнуть от поцелуев. В юности человек восприимчив, он готов ко всему, как Элизабет, которая сегодня утром выглядела открытой для новых радостей и приключений. Но когда становишься старше, начинаешь пасовать перед естественными, бурными эмоциями, надеваешь своего рода броню и отгораживаешься щитами от всего стихийного и прекрасного. «Надо снова научиться быть молодой», – сказала себе Кристина и рассмеялась вслух. Повернув голову, она с облегчением увидела, что автобус завелся.

Все пассажиры забрались внутрь. Их настроение улучшилось, захотелось шутить.

– Я чувствую себя, как после кораблекрушения, – сказал один старичок.

– Кораблекрушение пережить легко, когда у тебя есть запас табака и полный желудок, – заметил кто-то.

– Эй, дружище, вези нас как можно быстрее, – обратился к водителю щегольски одетый, самоуверенный мужчина маленького роста с толстой золотой часовой цепью. – У меня заседание приходского совета, я и так на него уже опаздываю.

Водитель уже открыл рот, чтобы нагрубить в ответ, но передумал и с уважением посмотрел на мужчину.

– Сделаю все возможное, сэр, только на этой развалюхе я не смогу стать вторым Малькольмом Кэмпбеллом.[17]

«Как же много для нас значит время! – подумала Кристина. – Оно управляет всей нашей жизнью, и единственное, чего мы не можем назначить на точное время, – это наше рождение и нашу смерть». И что случится, в конце концов, если она опоздает к приезду Сони, если Эллен придется подождать своего именинного торта еще часок, если приходской совет начнет заседать без этого маленького дяденьки с толстой цепью? Наверное, всем надо научиться терпению, и тогда завтра мы сможем сделать хорошего больше, чем сегодня, если бы прибыли к назначенному сроку. Да, философствовать легко, одернула себя Кристина, но все равно испытала радостное возбуждение, когда автобус подъехал к перекрестку, где был поворот на Грин-Энд, и когда она, посмотрев на часы, обнаружила, что сейчас чуть больше половины пятого.

Кристина почти бежала по дороге, улыбаясь и кивая знакомым, но не останавливаясь, когда они пытались с ней заговорить.

– Я ужасно спешу, – задыхаясь, бросила она, пробегая мимо миссис Бейкуэлл.

– Что случилось?

– Автобус из Мелчестера сломался по дороге, а у нас сегодня гости. Наверное, они уже приехали.

– Гости, какие гости? – крикнула ей вслед миссис Бейкуэлл.

– Соня Скарлетт с приятелем! – тоже крикнула в ответ Кристина.

Она услышала позади себя ошеломленный возглас Люси Бейкуэлл:

– Надо же, Соня Скарлетт! Вот здорово!

Кристина быстро распахнула калитку и побежала к крыльцу, вопреки всему надеясь, что Соня задержалась, однако перед домом она заметила свежие следы от колес. Когда она переступила порог, все ее надежды улетучились: в холле стояли два чемодана и очень дорогой сундучок для драгоценностей с огромной монограммой, тисненной золотом.

Кристина поставила сумки на пол. Из гостиной доносились голоса, слышался смех Элизабет. Она сняла шляпку, достала компактную пудреницу, попудрила лицо и, приподнявшись на цыпочки, осмотрела себя в зеркале над камином. «Выгляжу ужасно, – подумала она, – но времени переодеваться нет». Сунув сумочку под мышку, она прошла в гостиную. Вся семья собралась вокруг журнального столика. Соня сидела на стуле с высокой спинкой. Она была чрезвычайно привлекательна, ее модная шляпка, маленькая и забавная, украшенная красными цветами, была надвинута на лоб.

При виде Кристины Соня воскликнула:

– Ах, вот и ты, дорогая! А мы уже начали беспокоиться, не случилось ли с тобой чего. Твоя очаровательная племянница о нас позаботилась.

Она встала, и Кристина пошла к ней навстречу.

– Соня, прости меня. Дикая случайность. Автобус…

Кристина резко замолчала, заметив краем глаза, что встает еще один гость, мужчина, сидевший спиной к двери на диване. Он поднимался медленно и повернулся как раз в тот момент, когда Кристина поравнялась с диваном. Она посмотрела на него, и у нее перехватило дыхание, а внутри появилась какая-то странная дрожь. В следующее мгновение она чужим голосом выпалила:

– Гарри!

Глава 18

Кристине показалось, что комната закружилась. Сделав над собой усилие, она взяла себя в руки.

Да, это был Гарри, но сильно изменившийся. Он стоял перед ней с улыбкой на лице, с той самой улыбкой, которая в прошлом очаровывала и влекла к нему десятки женщин. Но сейчас это была улыбка старика: между губами виднелись фальшивые зубы, носогубные складки углубились, кожа вокруг глаз собралась в мелкие морщины. Да, Гарри состарился. Это казалось невероятным, невозможным, но это было так. Перед ней стоял старик с морщинистой шеей, с проплешиной на макушке, с выступающими на руках – что показательно – синими венами.

– Я думал, ты удивишься, когда увидишь меня, – сказал Гарри, протягивая ей руку.

Голос Гарри был прежним. Кристина почувствовала прикосновение его ладони и немного успокоилась, поняв, что он тоже волнуется.

– Я знала, что ты никогда не догадаешься, кого я к тебе везу, – сказала Соня, которая уже села обратно на стул и теперь прижимала руки к груди. Вероятно, подумала Кристина, это должно выражать крайнюю степень восторга. – О, какой трогательный момент! Два дорогих друга встречаются после многих лет разлуки. Что может быть прекраснее?

Она задала этот вопрос всей компании – мальчикам, сидевшим с открытыми ртами и расширившимися глазами, Элизабет, которая явно была озадачена. Кристине казалось, что детали этого мгновения навечно отпечатались у нее в памяти: Элизабет с серебряным чайником в руке, красивая настолько, что дух захватывает, но слегка взволнованная; Дональд, обычно такой сдержанный, а сейчас изумленный; Питер и Дэвид, наблюдающие за Соней с таким видом, будто они вдруг стали участниками какой-то дикой пантомимы. «И разве можно осуждать их за это? – подумала Кристина. – Все это нереально, неестественно, трудно поверить, что это происходит здесь и со мной». Справившись с собой, она обратилась к Элизабет, очень надеясь, что ее голос звучит нормально и невозмутимо:

– Я рада, что ты приготовила для всех чай, дорогая. Ты нальешь мне или мне самой?

Элизабет улыбнулась ей.

– Налью. Вы, тетя Кристина, наверное, устали.

Что-то в голосе девушки дало понять Кристине, что та понимает, какой шок испытала тетка. Ее искреннее сочувствие согрело и успокоило Кристину. «Надо быть поосторожнее в присутствии детей», – подумала она, садясь за стол. Потянувшись за сэндвичем, она вдруг обнаружила, что рука дрожит, и быстро спрятала ее под стол.

А Соня продолжала говорить:

– Мне кажется, Кристина, дорогая, само Провидение свело нас с тобой в тот день в Мелчестере, потому что тем же вечером, когда я приехала домой, я обнаружила, что меня ждут. И отгадай, кто это был. Гарри! Гарри после стольких лет вернулся из Америки. «Странная штука судьба, – сказала я ему, – ведь только сегодня мы разговаривали о тебе». И мы решили – он и я, – что приедем к тебе и устроим тебе сюрприз. Это же так восхитительно!

Кристина поняла, что от нее ждут ответа.

– Действительно, сюрприз получился, – сказала она и, повернувшись к Гарри, спросила: – Ты давно вернулся из Америки?

Вопрос был обыденным и банальным, однако Кристина не могла общаться с ним как с чужим человеком, она вдруг стала косноязычной, не могла найти нужные слова и в его присутствии чувствовала себя глупой и неуклюжей.

– Примерно полгода назад, – ответил Гарри.

Он произнес это быстро, как будто его совсем не интересовала эта тема. Приглядевшись, Кристина все поняла. Ему не везет. Она слишком хорошо знала эти признаки: потертые манжеты, с которых аккуратно ножницами срезаны торчащие нитки; треснувшая кожа на ботинках, которые начищены до зеркального блеска, чтобы скрыть, насколько они изношены; костюм, в некоторых местах протершийся почти до состояния марли; отросшие волосы, которые давно нуждаются в стрижке.

Да, Гарри преследуют неудачи, и выглядит он больным и старым, – вероятно, как предположила Кристина, он недавно оправился от болезни. И в то же время он хвастается, блефует и бахвалится. Это, как ей отлично известно, своего рода маскировка, которой пользуются в периоды невезения.

– Я приехал домой, чтобы сыграть в большой постановке, которую готовили в Театре Его Величества, но здание здорово пострадало от воздушных налетов. Поговаривают, что репетиции начнутся на следующей неделе, но я не удивлюсь, если пройдет месяц или два, прежде чем мы приступим. Говорят, что такая ситуация во всех больших городах, так что гастроли не сулят ничего хорошего.

– Ну, Гарри, я об этом ничего не знаю, – сказала Соня. – Я играю в пьесе, которая идет с аншлагом, «Голос ее господина» называется. Она не ставилась в Вест-Энде, потому что бомбили с воздуха часто и сильно, но зато мы имели огромный успех в Блекпуле и Манчестере. Временами мне казалось, что я больше никогда не увижу свой любимый Лондон, что меня просто не отпустят.

– Естественно, не отпустили бы, – игриво и галантно произнес Гарри, и Кристину почему-то передернуло от его манеры.

Неужели она действительно любила этого старика? Неужели он действительно значил для нее так много, долгие годы был смыслом ее жизни, ее любовью и объектом поклонения? Его жесты остались прежними, не изменились ни интонации, ни манера стрелять глазами, когда он говорил или улыбался, ни сама улыбка, та самая, которая когда-то обворожила ее. Но сейчас все вместе это выглядело уродливой, чудовищной пародией на человека, которого она когда-то любила, на человека, чьи поцелуи дарили ей экстаз и исступленный восторг.

Ему, наверное, под шестьдесят. Только Кристина знала, что он будет это отрицать. Она видела, что он предпринимает усилия, чтобы выглядеть молодым, – носит слишком обтягивающий костюм, яркую, вульгарную даже для выпускника школы рубашку, безвкусный галстук. Его волосы темнее, чем были раньше, – наверняка он их красит.

– Помню, в Америке, – тем временем напыщенно рассказывал Гарри, удобно откинувшись на спинку стула и положив ногу на ногу, – в одном театре на Западе – уже и не помню, в каком именно, – публика не отпускала меня целых двадцать пять минут после главной сцены. Двадцать пять минут! Соня, что ты на это скажешь?

– Потрясающе! – воскликнула Соня. – Но я всегда верила в качество, а не в количество. Сейчас для меня рай – это особый, образованный зритель.

Кристина переводила взгляд с одного на другого. Подобные диалоги она слышала сотни раз. Как же хорошо Кристине были знакомы эта похвальба, эта вечная ложь, это желание перещеголять кого-то и убедить себя – в той же мере, что и других, в том, что имеешь феноменальный, невероятный успех. Кристине хотелось вскочить и закричать Соне и Гарри, чтобы они замолчали. Она больше не могла это слушать.

– Вам двоим есть много о чем рассказать друг другу, – заявила Соня, поворачиваясь к Кристине. – Гарри будет интересно узнать, чем ты занималась все эти годы. Когда я рассказала ему, как тебе посчастливилось поселиться здесь, он пришел в восторг. «Дорогая Кристина, – воскликнул он, – она это заслужила!» Так ты и сказал, правда, Гарри?

– Именно так, – с жаром подтвердил Гарри.

В это мгновение Кристина все поняла, поняла настолько хорошо, что больше никаких подтверждений не требовалось. Она ясно увидела, что происходит. Дура! Дура! Зачем она все выболтала Соне, зачем хвасталась, рассказывала, что теперь у нее есть дом, что она хорошо устроена? Неужели нельзя было сообразить, что судьба не позволит ей выйти сухой из воды и будет готова в любой момент наброситься на нее, чтобы одной рукой отобрать то, что было дано другой? А ведь она хвасталась, да, примитивно хвасталась и горела желанием с гордостью продемонстрировать свою удачу женщине, которую не любила и даже ненавидела.

И как следствие – возможно, справедливое, – месть Сони. Тонкая, хитрая месть. Все эти годы она, должно быть, чувствовала себя оскорбленной тем, что Гарри предпочел юность Кристины ее экзотической изысканности. Боль, решила Кристина, вероятно, мучила ее постоянно. И вот когда судьба сыграла ей на руку, она не упустила возможности поквитаться. Соня была безжалостной, и Кристина знала, какая у нее репутация в театре. Она могла быть великодушной, когда ее это устраивало, но обязательно требовала компенсации в той или иной форме от тех, кому оказывала милость.

Гарри, человек конченый, нищий и нуждающийся в помощи, стал бы для Сони помехой. Сейчас он ей не нужен – старик, бегающий за режиссерами, умоляющий их дать ему хоть крохотную роль и надеющийся, что хоть кто-нибудь помнит его имя, которое в былые времена привлекало толпы зрителей. Наверное, Соня была шокирована, когда обнаружила Гарри, поджидавшего ее у двери квартиры. И она стала ломать голову над тем, как отделаться от него, как быть великодушной, не потратив ни пенса. И с легкостью нашла выход, когда вспомнила, что еще днем пила коктейль в Мелчестере с Кристиной – красиво одетой, уверенной в себе Кристиной, у которой завелись деньги! Какая фантастическая удача, что они встретились перед совсем ненужным появлением Гарри! Кристина живо представила, в каком направлении работала мысль Сони. Она воссоединит двоих людей, которые когда-то любили друг друга. И какая разница, что было в промежутке между расставанием и встречей? Гарри нужна помощь, Кристине по средствам ее дать, а Соня – умная, добрая Соня Скарлетт – предстанет в роли сказочной крестной.

Дети допили чай.

– Почему бы вам не пойти в сад? – предложила Кристина Питеру, и оба младших мальчика быстро убежали прочь. Дональд пробормотал какие-то извинения и ушел, а Элизабет принялась собирать чашки на серебряный поднос.

– Можно вам помочь? – спросил Гарри, поднимаясь.

– Нет, не утруждайте себя, – ответила девушка. – Я справлюсь, я привыкла.

– Уверен, что вы способны справиться с чем угодно, – галантно сказал Гарри, – но для меня будет удовольствием помочь вам.

Он опять улыбался, и Кристина поняла, что больше не выдержит.

– Сядь, Гарри, – резко произнесла она. – Вы с Соней гости. Идет война, и нам приходится делать кое-какую работу по дому самостоятельно, но гости у нас на особом положении.

Она сняла со стола скатерть и вслед за Элизабет пошла из комнаты. Уже у двери она заметила, как Соня наклонилась к Гарри и что-то тихо ему сказала.

На кухне Элизабет поставила поднос на стол и повернулась к Кристине.

– Извини. – Кристина не знала, почему произнесла это слово, но чувствовала, что произнести его надо.

Элизабет обняла ее и прижалась щекой к ее щеке.

– Ой, дорогая тетя Кристина, наверное, вам было просто ужасно. Я поняла, что вы испытываете. Я не догадалась, кто это, пока не увидела ваше лицо. Они были такие довольные собой, такие самоуверенные, хихикали и делали завуалированные намеки, пока вы не пришли. Я не понимала, в чем дело, пока…

– Даже не старайся понять, – перебила ее Кристина. – А для меня это действительно было шоком.

– Тетя Кристина, вы оставите их на ночь? – обеспокоенно спросила Элизабет.

– Еще не знаю, – ответила Кристина. – Я об этом пока не думала – все это так неожиданно.

– У них нет права так поступать с вами. Гоните его прочь! Как он посмел приехать после всего! Ведь он ужасно поступил с вами!

– Ну, он смотрит на всю ситуацию совсем иначе, – убежденно сказала Кристина и сжала локоть племянницы. – Сейчас он стар, ему не везет, у него нет работы. Сегодня я его выгонять не буду, а завтра он уедет вместе с Соней.

– Точно?

– Естественно, – уверенно ответила Кристина, хотя на самом деле такой уверенности не чувствовала. Она уже догадывалась, что ей уготовано, что стоит за этим визитом, но не решалась четко сформулировать это даже для себя. – Не думай ни о чем, – сказала она Элизабет. – Позвони Лесли, или Тони, или другим своим ухажерам и забудь обо мне и моих проблемах.

Элизабет промолчала. Кристина вышла из кухни и вернулась в гостиную.

Гости курили. Когда Кристина вошла, Гарри встал, с нарочитой любезностью отодвинул ей стул и ждал, стоя за спинкой, когда она сядет.

– Итак, Кристина? – начала Соня, и по выражению на ее лице Кристина еще раз убедилась, что все ее опасения обоснованны. – Что ты мне можешь сказать?

– А каких слов ты от меня ждешь? – спросила Кристина.

– Моя дорогая, слова, по сути, не нужны. Я знаю, как ты счастлива снова видеть Гарри. Дело в том, что когда мы с тобой ненадолго встретились в Мелчестере, ты выдала себя. Твое лицо совершенно точно сказало мне, что ты все еще любишь Гарри. Да, любишь. Я думала, что люди уже разучились краснеть, но наша дорогая маленькая Кристина покраснела. Я поняла, что он тебе не безразличен. Именно так. Были времена, когда этот мерзкий мальчишка разбивал нам сердца, и все же мы должны простить его.

– Но простит ли меня Кристина? – заговорил Гарри. – Я очень часто задавал себе этот вопрос. В Америке, Кристина, я не раз думал о том, чтобы написать тебе, я даже писал письма, но потом рвал их. Разве может женщина, спрашивал я себя, простить меня после того, как я так подло – да-да, подло, хамски – с ней поступил?

Кристина слушала как завороженная. Ей с трудом верилось, что все это происходит на самом деле – Соня склоняет ее простить Гарри, а Гарри унижается, но при этом говорит с абсолютной уверенностью. И эта уверенность лишний раз убедила Кристину в том, что он полон решимости преуспеть в своей затее. «Как в спектакле на сцене», – подумала она. Эти два старых человека – ведь Соня тоже в возрасте, напомнила себе Кристина, – по обе стороны от нее пытаются втереться ей в доверие, заставить ее плясать под их дудку.

Она устремила взгляд в окно. Как же снаружи все мирно и покойно, как красиво вечернее солнце освещает сад. Неудивительно, что они возжелали то, что принадлежит ей; неудивительно, что они твердо намерены не допустить, чтобы она в одиночестве наслаждалась свалившимся на нее счастьем.

– Что вы от меня хотите? – услышала себя Кристина. Ее голос звучал холодно, но все же слегка дрожал.

Соня коротко рассмеялась – тем самым сценическим смехом, который сделал ее знаменитой.

– Дорогая Кристина, я оставлю вас вдвоем. Гарри сам порадует тебя своими новостями. А я прогуляюсь по саду и выкурю сигарету. Нет, прошу тебя, Гарри, дорогой, не вставай.

Изящно покачивая бедрами, она направилась к французскому окну. И вышла в сад. Кристина и Гарри остались одни.

– Беда с Соней в том, что она всегда гонит лошадей, – сказал Гарри, и впервые с момента встречи Кристина почувствовала, что он говорит искренне.

– Полагаю, что в пекло она лезет ради тебя, – заметила она, и Гарри рассмеялся.

– Извини, если мы шокировали тебя, свалившись как снег на голову, но Соня очень настаивала. Ей хотелось сделать тебе сюрприз.

– У нее получилось удивить меня.

– Приятно?

– Послушай, Гарри! Неужели ты думаешь, что после стольких лет сюрприз подобного рода может быть приятным?

– Я говорил Соне, что она совершает ошибку. – Он взял Кристину за руку. – Но все равно я чертовски рад видеть тебя.

Кристине очень хотелось бы ему поверить. Однако внутренний голос подсказывал ей, что сейчас Гарри всего лишь играет одну из своих знаменитых ролей. Глубокий голос, якобы импульсивные жесты в удачно выбранный момент, неожиданная искренность… Она видела все это множество раз. «Гарри Хантер – величайший любовник на сцене». «Олицетворение романтики. Дважды за вечер. Гарри Хантер в…»

Кристина решительно отогнала воспоминания и выдернула руку из руки Гарри.

– Гарри, что затеяла Соня? Давай будем откровенны друг с другом.

Гарри сразу неловко заерзал. Кристина догадалась, что ему не нравится, когда от него требуют конкретных утверждений.

– Я говорил тебе, что она слишком торопится. Дело в том, что она так обрадована, потому что… в общем, потому что я наконец свободен.

– Твоя жена умерла?

– Да, три месяца назад. Наверное, я бы об этом и не узнал, если бы она не поручила передать мне письма, которые я писал ей, когда ухаживал за ней. Ее поверенные переслали их мне – всю пачку, перевязанную розовой ленточкой. Для меня это стало большим сюрпризом, признаюсь тебе честно.

Кристине дико захотелось расхохотаться. Смех подкатил к горлу, и ей стоило большого труда сдержать его. Вот чудеса – Гарри исковеркал жене жизнь, начинал высмеивать ее, едва оказывался в обществе привлекательной женщины, и после этого она завещает ему его собственные письма! Кристина хорошо помнила его уловки. «Моя дорогая, я должен тебе кое-что сказать, нечто, что мне следовало рассказать тебе давным-давно. Но я не рассказал… и сейчас мне очень тяжело… чертовски тяжело… я не свободен… я женат… моя жена не дает мне развод». Надо же, вернуть перевязанную розовой ленточкой пачку писем старику, который позабыл, что когда-то писал их! А теперь он свободен и может снова жениться. Да, Соня хорошо спланировала свою месть. Ловко, очень ловко.

Кристина не отрицала, что со стороны все это выглядит счастливой случайностью. Соня никогда бы не согласилась вытаскивать Гарри из нищеты на собственные средства. Она никогда не любила тратить заработанные ею деньги на помощь бедным и безработным актерам, особенно тем, у которых не было будущего. А какое будущее есть у Гарри? И Соня тогда, и Кристина сейчас отлично понимали, что удача отвернулась от него, и Кристина подозревала, что Соня рассказала ему об их встрече в Мелчестере еще до того, как он выдал ей заранее заготовленную легенду о временных трудностях. Кристина живо представила, как Соня мурлыкающим голоском с придыханием говорит: «О, мой дорогой, она все еще обожает тебя. Когда я спросила про тебя, она покраснела, да, сильно покраснела, и я поняла, что нанесла ей болезненный удар в самое сердце, просто так, ради поддержания разговора, упомянув о тебе. Конечно, я сразу извинилась и сказала, что не знала, что это все еще может причинять ей боль. Но она любит тебя! Гарри, ты должен поехать к этой девочке, ты должен снова дать ей счастье».

Естественно, Соня не преминула сообщить ему новость о том, что теперь Кристина хорошо обеспечена. «Она сама рассказала мне. Она унаследовала очаровательный домик – в общем, думаю, ты знаешь, о каком доме я говорю, она там родилась. Кажется, называется «Четыре ивы». Она может прекрасно жить там до тех пор, пока старший сын ее брата не достигнет совершеннолетия. А еще он оставил ей деньги. Мой дорогой, она как сыр в масле катается и отлично выглядит, просто красавица. На вид ей не больше тридцати!»

Да, наверняка Соня расписала все в ярких красках, а остальное было уже делом техники. «Нет, мы обязательно устроим сюрприз дорогой Кристине. Будет так волнующе наблюдать за ее лицом. Она наверняка обрадуется». А о том, кого привезет с собой, Соня не предупредила ее из опасения нарваться на отказ.

– Я свободен, – повторил Гарри. – Ты понимаешь, что это значит, Кристина?

– А что это значит? – спросила Кристина.

Гарри поднялся и посмотрел на нее сверху вниз. Он всегда был выше ее, и сейчас, глядя на него, Кристина не без содрогания вспомнила, как когда-то вставала на цыпочки, чтобы обнять его за шею.

– Я имею в виду, – напыщенно произнес он, – что теперь я могу попросить тебя, Кристина, стать моей женой.

Кристина рассмеялась. Просто не смогла удержаться. Смех получился непринужденным, легким, веселым. Отсмеявшись, она посмотрела на Гарри и рассмеялась снова.

– Извини, не сдержалась, – проговорила она. – Прости меня, Гарри, но почему-то это показалось мне ужасно забавным. После всего, что у нас было, после всех лет, что мы прожили вместе, и многих лет, что прожили раздельно, ты вдруг возвращаешься в Англию, без всякого предупреждения появляешься здесь и просишь меня выйти за тебя.

– Не вижу в этом ничего забавного, – рассердился Гарри.

А Кристина вспомнила, как в давние времена ей ничего не стоило задеть его гордость и ранить его чувство собственного достоинства.

– Гарри, ты хоть раз задавался вопросом, что произошло со мной после твоего отъезда?

– Естественно, задавался. – Он принялся ходить взад-вперед перед камином. – Я очень беспокоился за тебя, Кристина, уверяю тебя, но я же оставил тебе деньги.

– Ты оставил мне чек, – поправила Кристина. – Полагаю, ты даже не удосужился проверить, обналичили его или нет.

– Ты его не обналичила! – В его голосе слышалось изумление.

– Нет, я его порвала. – Произнеся эти слова, Кристина поняла, что сказала глупость.

Она вдруг взглянула на все произошедшее тогда с другой стороны. Горькая обида, терзавшая ее днями, месяцами и годами, неожиданно перестала что-либо значить. Теперь Кристина ясно увидела всю нелепость и мелочность своего поступка, когда из ложной гордости предпочла голодать, лишь бы не воспользоваться деньгами другой женщины.

– Ты его порвала, – тупо повторил Гарри. – Господь Всемогущий! На что же ты жила?

– Как-то изворачивалась, – ответила Кристина. – Но ты знаешь, что изворотливость никогда не была моей сильной стороной, поэтому жила я не очень хорошо.

Тон у Кристины был легкомысленным. Почему-то ей казалось, что не нужно рассказывать ему, как тяжело ей жилось. Он не поймет, так зачем воскрешать в памяти события тех длинных-длинных месяцев, когда ей хотелось одного – умереть, потому что она не могла жить без любимого, который бросил ее!

Гарри огляделся вокруг.

– Ну, судя по всему, сейчас у тебя дела идут нормально.

Кристина улыбнулась.

– Я переехала сюда чуть больше месяца назад.

– А где ты жила до этого? – Гарри задал этот вопрос, так как видел, что Кристина именно этого и ждет от него.

– Все так же изворачивалась.

До чего же часто она представляла, как выскажет Гарри все, что думает о нем, как расскажет о том, что ей пришлось пережить из-за его предательства, через какие страдания она была вынуждена пройти. Она хотела заставить его понять, до какой муки, до какой нищеты он ее довел. Были времена, когда она в безумном припадке жалости к самой себе порывалась записать свои воспоминания и посвятить их Гарри, чтобы он все прочитал, все понял и пожалел ее. И вот сейчас, когда у нее есть возможность все выложить ему и когда он готов слушать ее, ей просто нечего ему сказать. Более того, ей совсем не хочется, чтобы он знал, как сильно она переживала. Ей стыдно? Да, именно так. Ей стыдно, что она горько плакала из-за этого старого, обносившегося искателя приключений, который сейчас просит ее руки, потому что знает, что брак с ней обеспечит ему удобную кровать и четырехразовое питание до конца его дней. Это отвратительно, это ужасно и в то же время до нелепости забавно.

Кристина посмотрела на Гарри, и ее губы тронула слабая улыбка. Он так серьезен, так высокопарен в своей старости. Если бы ей захотелось отомстить – хотя мстить она не будет, – то сейчас был бы самый подходящий момент. Достаточно облить его презрением и вышвырнуть из дома, а напоследок осмеять. Но Кристине вдруг стало жалко его. Он в том же положении, в каком только недавно была она, и она отлично знает, каково это.

– Гарри, – сказала она, – у нас очень серьезный разговор, и я думаю, что тебя замучила жажда. Может, выпьешь виски с содовой?

– Господи, Кристина, с удовольствием!

Глава 19

Кристина переодевалась к ужину, когда в ее комнату вошла Соня. Соня уже успела сменить элегантный дорожный костюм на длинное нарядное домашнее платье из шелка с цветочным рисунком. Кристина посмотрела на нее, и у нее упало сердце. Она поняла, что у Сони были какие-то причины, чтобы переодеться так рано, и догадывалась, что это за причины.

– Какая милая комнатка! – воскликнула Соня. Кристина обратила внимание на то, что она дала себе труд закрыть за собой дверь. – Мне нравится этот старомодный мебельный ситец. А какая прелестная салфетка с оборочками на туалетном столике! Моя дорогая, все это возвращает меня в детство. Мой дом был почти таким же – только больше.

Кристина улыбнулась. Она слышала много историй о детстве Сони – интересно, какая из них основывается на фактах?

Соня села на приоконную скамью и, открыв сумочку, достала сигарету.

– Ты не против, если я покурю, дорогая? Некоторым не нравится, когда курят в спальне, но ты, как мне кажется, к ним не относишься.

– Нет, кури, – сухо проговорила Кристина, чувствуя, что сейчас не время признаваться в том, что как раз она принадлежит к тем, кто ненавидит запах сигаретного дыма в спальне.

– Моя дорогая, я зашла, чтобы кое о чем с тобой поговорить.

– Я догадалась.

– В общем, как я понимаю, ты также догадываешься, о чем пойдет речь. Милый Гарри, он ужасно обрадовался, когда узнал, что снова увидит тебя, и я даже испугалась, что ему станет нехорошо. Он слаб здоровьем, это видно, и в последнее время на него свалилось немало трудностей. Он мне все рассказал, естественно, думаю, расскажет и тебе. Ты должна обращаться с ним очень-очень бережно.

– Вряд ли у меня будет такая возможность, – твердо сказала Кристина. – Насколько я помню, ты говорила, что вам обоим надо выезжать рано утром.

– Да, конечно… – неуверенно произнесла Соня, затем замолчала и продолжила совсем другим тоном: – Послушай, дорогая, я хочу поговорить с тобой, и разговор будет серьезным. У тебя в последние годы были трудные времена, я это знаю. Я виню себя за то, что позволила себе выпустить тебя из виду и не попыталась выяснить, как у тебя дела. Возможно, я смогла бы протянуть тебе руку помощи в том или ином виде. Однако, Кристина, все это не должно ожесточать тебя. Ты не должна отвергать настоящих друзей, людей, которые любят тебя так крепко, как Гарри.

– Как Гарри? – удивилась Кристина. – Гарри, который любил меня так сильно, что сбежал с другой женщиной, потому что у нее были деньги и потому что, как ему казалось, она имеет определенный вес в Голливуде? О да, Гарри действительно очень сильно меня любил.

– Нет, Кристина, такое отношение тебя не достойно. Может, он и был какое-то время увлечен той женщиной, но это было временное увлечение. Он рассказал мне, что они расстались вскоре после того, как приехали в Голливуд.

– И, как я полагаю, именно поэтому Гарри не добился успеха в Голливуде?

– Моя дорогая, какая же ты жестокая! Причина, почему он не добился успеха – как я ее понимаю, – заключается в том, что он оказался нефотогеничным. Ты же знаешь, такое бывает со многими, по сути, ты удивишься, если я скажу, что я тоже не снимаюсь в кино. Причем не из-за особенностей моей внешности. Хотя признаюсь, они всегда были моей сильной стороной. – Соня посмотрела в зеркало и осталась довольна увиденным. – Нет, перед кинокамерой играет роль нечто большее, чем внешность, – нечто, что происходит на подкожном уровне, на уровне химии. Я не могу это объяснить, и вряд ли это кому-то под силу. Но факт остается фактом: ни Гарри, ни я, несмотря на наш актерский талант, никогда бы не добились успеха в кино.

Кристина ничего не сказала и села на пуфик перед туалетным столиком. Она чувствовала, что в ней поднимается нечеловеческая злость, ей хотелось оскалиться, как скалится собака на приближающегося врага. Теперь она была точно уверена в том, что не любит Соню. А еще она догадывалась, что именно стоит за этим разговором – за всей этой чепухой про химию. Соня стара, поэтому плохо получается на фотографиях. То же самое и с Гарри, Кристина в этом не сомневалась. Если бы он поехал в Голливуд на двадцать лет раньше, его без проблем сочли бы фотогеничным. Но он был уже немолод, когда оказался там, к тому же он принадлежал к тем актерам, которые любят играть определенные роли – молодых людей.

Соня элегантным жестом загасила сигарету.

– Кристина, – мягко произнесла она, – давай перейдем прямо к делу. Гарри любит тебя, ты нужна ему. Разве ты не готова забыть свои мелкие, несущественные обиды и вернуться к нему ради той любви, которая когда-то у вас была? Ведь раньше вы были всем друг для друга!

– А как так получилось, что он вдруг обнаружил, что так сильно любит меня? – осведомилась Кристина. – По его собственному признанию, он вернулся в Англию полгода назад, однако за все это время он не предпринял попыток разыскать меня. Более того, за все годы я не получила от него даже жалкой открытки.

Соня вздохнула.

– Ты говоришь, как озлобленная старая дева. Кристина, сколько тебе сейчас?

– Тридцать девять. Почти сорок.

– Ты когда-нибудь задумывалась о собственном будущем? О да, я знаю, что сейчас у тебя есть этот дом и эти дети, которых надо воспитывать. Но Элизабет скоро выйдет замуж – она настоящая красавица. Позволь напомнить тебе, что, возможно, тебе придется уехать из этого дома, когда твой племянник достигнет совершеннолетия. Что ты тогда будешь делать?

– Есть еще Питер, – с жаром проговорила Кристина. Она не собиралась спорить с Соней, но ее умозаключения действовали ей на нервы.

– Да, конечно, есть еще Питер. Но Питер, как я понимаю, очень скоро отправится в школу-интернат. Он будет приезжать к тебе только на каникулы, а сколько месяцев в году у нас составляют каникулы? Три-четыре? Все остальное время ты будешь одна, да-да, одна, Кристина, а одиночество – страшная штука, когда человек стареет. Предположим, когда Дональд женится, он вступит во владение этим домом, а ты переедешь в деревню. При отсутствии денег у тебя будет все меньше шансов стать замужней дамой. О, эти английские условности, до чего же они нелепы! К примеру, если бы ты жила в Америке, там все было бы по-другому. Но в Англии на стареющей, бездетной женщине всегда стоит клеймо, а у тебя, дорогая, кроме этого, есть и еще кое-что – прошлое. Незавидный статус – незамужняя баба с прошлым.

– А почему ты так уверена, – спросила Кристина, – что у меня никогда не появится шанс выйти за кого-то другого? Гарри не единственный мужчина на свете.

На мгновение Соня растерялась, но потом быстро нашлась:

– Восхитительно! У тебя есть молодой поклонник. И ты, естественно, рассказала ему о Гарри?

– Да, я рассказала ему о Гарри.

– И он отнесся к этому спокойно? Моя дорогая, он, должно быть, исключение. Нет, конечно, такие мужчины существуют. Только вот вопрос: обретешь ли ты, Кристина, счастье, постоянно думая, что Гарри опускается все ниже и ниже, что он нуждается в тебе, что он болеет и некому позаботиться о нем?

Кристина вскочила.

– Честное слово, Соня, я понимаю, ты действуешь из лучших побуждений, но у меня нет желания обсуждать все это с тобой. Все это слишком сложно, это личное. Кроме того, если Гарри хочет добиться моей благосклонности, так сказать, почему бы ему не делать это самому?

Соня неопределенно взмахнула рукой.

– Ты можешь представить, чтобы Гарри говорил о своих чувствах открыто и искренне? Оставь ему хотя бы его гордость. Нет, как давняя подруга, я должна сказать все это за него. К тому же, Кристина, не надо быть такой безжалостной, такой жестокой – надо, по крайней мере, все выслушать и задуматься о том, как ты поступаешь с человеком, который любит тебя.

– Он меня не любит, – сердито возразила Кристина.

– Если бы ты его видела, когда я рассказала ему о нашей встрече, – тихо проговорила Соня. – Он засмущался, так трогательно засмущался. Он понимает, как плохо с тобой поступил, и хочет все исправить, попросить у тебя прощения, вернуть прежнюю любовь – я это точно знаю. Кристина, неужели ты не можешь простить его точно так же, как другие простили тебя?

Кристина вдруг застыла как громом пораженная. Казалось, вопрос Сони сломал ее защиту, пробудил угрызения совести и разбередил уже успевшие затянуться раны. «Как другие простили тебя!» Разве Артур не простил ее? Была бы она здесь, если бы не искреннее и беззаветное всепрощение?

Кристина опять села, оперлась локтями на туалетный столик и спрятала лицо в ладонях.

– Что ты от меня хочешь? – спросила она.

Соня мгновение колебалась, как будто подыскивала самые действенные аргументы.

– Я не хочу тебя торопить, дорогая, но я хочу, чтобы ты подумала о Гарри. Я хочу, чтобы ты смягчилась к нему, заново узнала его. Возможно, когда вы поймете, что мало изменились за эти годы, вы снова воссоединитесь и будете жить счастливо до конца дней. Только представь, как это будет замечательно со всех точек зрения. У тебя появится друг, а у Гарри – женщина, которую он всегда любил всем сердцем. И тогда для общественности твоя юношеская импульсивность и порывистость будут оправданы. Вообрази, как будет здорово говорить всем твоим недоброжелателям, что ты вышла замуж, несмотря на их мрачные предсказания. Ты всем им дашь понять, что они ошибались, что возмездие за грех – это не смерть, а свадебные колокола! Ты будешь устроена, Кристина, и последние годы жизни проведешь как счастливая, уважаемая женщина.

Последние слова Соня произнесла с торжествующими нотками. Но Кристина ее почти не слышала. У нее в голове крутилась одна и та же фраза – «как другие простили тебя». Должна ли она простить Гарри? Может, это торжество справедливости, рука судьбы? Она устало откинула назад волосы и безжизненным голосом произнесла:

– Я подумаю над этим, Соня. Но я ничего не обещаю.

Соня встала. Она была слишком умна, чтобы продолжать давить. Она отлично понимала, что и так добилась многого.

– Дорогая, я знаю, что ты поступишь правильно. Я не хочу мешать тебе, я хочу только помочь, доказать, что я всегда была вам обоим добрым другом. – Наклонившись, она поцеловала Кристину и стерла с ее щеки след от губной помады. – Ты хороший человек, Кристина, я в этом уверена. Ты выросла в хорошей семье, с традициями, которые, не сомневаюсь, помогут тебе принять правильное решение. О большем я не прошу.

Похлопав Кристину по плечу, она без слов вышла из комнаты, но оставила после себя экзотический аромат духов. Он настолько пропитал воздух, что Кристине казалось, будто Соня все еще здесь, продолжает говорить и упорно добиваться своего.

«Как другие простили тебя». Всегда ли человек должен платить за то, что у него есть? Да, думала Кристина, должен; и ей придется платить по счетам, причем таким вот своеобразным способом. Она еще не успела насладиться своим счастьем, ощущением свободы от прошлого и верой в то, что в «Четырех ивах» она наконец обрела и семью, и дом, – прошло так мало времени. А теперь вот это.

Кристина механически закончила свой туалет, уложила волосы, взяла чистый носовой платок и спустилась вниз. На кухне Элизабет помогала миссис Поттон готовить ужин, а друг-морячок помогал ей, вернее, путался под ногами: Кристина еще в холле услышала, как племянница смеется над какой-то его оплошностью.

– Тетя Кристина, мы сами справимся, – сказала девушка, когда Кристина появилась в дверях. – Не утруждайте себя, если, конечно, вам не хочется поучаствовать в готовке.

– Точно справитесь? – с сомнением проговорила Кристина. – Нас будет много за столом.

– Вот и миссис Поттон так сказала, – улыбнулась девушка. – Она твердо уверена, что пирога на всех не хватит.

– Своим придется обойтись крохотными порциями.

– Ой, только Лесли не давайте слишком много, он и так огромный.

Лесли тут же отверг все обвинения, и они с Элизабет принялись поддразнивать друг друга. Выйдя из кухни, Кристина расставила стулья в столовой и прибрала в холле, хотя по сравнению с обычными днями он просто сиял чистотой. Она понимала, что придумывает предлоги, чтобы не идти в гостиную, где ее ждет Гарри. Наконец, собравшись с духом, она отправилась туда.

Гарри и Соня сидели рядышком на диване. Они сразу же оборвали разговор, едва Кристина вошла, и она догадалась, что они говорили о ней. Наверняка Соня пересказывала во всех подробностях все то, о чем шла речь наверху.

– Кто хочет выпить коктейля перед ужином? – предложила Кристина. – Кажется, у нас остался джин, хотя и его мало.

– С удовольствием, – первым отозвался Гарри и встал. – Помочь тебе приготовить? После Голливуда я стал спецом по коктейлям.

– Боюсь, у нас только джин и апельсиновый сок, – сокрушенно сказала Кристина. – Сейчас трудно достать все необходимое для хорошего коктейля. – Она говорила только ради того, чтобы избежать молчаливых пауз.

Достав стаканы из буфета в дальнем конце комнаты, она поставила их на стол и принесла бутылки с джином и апельсиновым соком.

– Мне некрепкий, – попросила Соня. – Как это ни нелепо, но я никогда не умела пить джин, у меня от него всегда кружится голова, а если еще предстоит спектакль, то я забываю свою роль.

– А мне он всегда помогал играть, – заявил Гарри.

И Кристина, с содроганием и ужасом вспомнив, как приводила его пьяного в чувство, поняла, что он говорит истинную правду. Он действительно с детской наивностью считал, что выпивка помогает ему играть. И переубеждать его не было смысла – Гарри всегда верил в то, во что хотел верить. Она хорошо помнила те времена, когда умоляла его: «Пожалуйста, Гарри, брось пить, ты рушишь свою карьеру, режиссер больше не возьмет тебя. Брось пить, Гарри. Если так хочется, выпей после спектакля, но не до». Его ответ всегда был одним и тем же: «Наверное, вчера я выпил слишком много. Совершенно случайно – такое может произойти со всяким. В следующий раз буду осторожнее. Сделаю себе коктейль послабее». Он обещал уменьшить порции, но никогда не уменьшал. И вряд ли смог бы, потому что алкоголь держал его мертвой хваткой. Он не был пьяницей, ему просто нравилось пить: он любил то ощущение свободы и легкости в общении с самим собой и приятелями, которое давала ему выпивка.

Кристина наблюдала, как он наливает себе джин в самый большой стакан и добавляет апельсиновый сок. «Хорошо, что здесь у него не получится напиться, – подумала она. – Для этого в доме мало алкоголя. Когда эта бутылка джина закончится, новая появится недели через две». Осознав эту мысль, Кристина спросила себя, с чего это Гарри будет две недели ждать покупки новой бутылки. Нет, это невозможно, что бы Соня ни говорила, какие бы аргументы ни приводила. Гарри не может оставаться в «Четырех ивах».

Облегченно вздохнув, Кристина проанализировала состоявшийся разговор. Естественно, она не может допустить, чтобы мужчина – пусть и такой старый, как Гарри, – поселился в доме. Почему она вспомнила об этом только сейчас? Она воспряла духом. Вот выход из создавшегося положения.

Кристина заулыбалась, причем искренне – впервые с приезда гостей – и подала Соне коктейль, приготовленный Гарри.

– Надеюсь, тебе понравится.

Соня подняла стакан.

– За вас обоих, – сказала она. – Желаю вам счастья. – Она выпила. – Отлично, Гарри! Восхитительно! Кстати, Кристина, ты не пьешь?

– Нет, – ответила Кристина. – Я никогда не пью, если ситуация позволяет. Мы с джином не дружим. Помнишь, Гарри, как я ненавидела коктейльные вечеринки?

Впервые за все время она намеренно завела разговор о прошлом.

– Очень хорошо помню, – сказал Гарри. – И не понимал, как ты можешь спокойно смотреть на толпу людей, которые тихо напиваются и несут чепуху.

– Мне это удовольствия не доставляло, – усмехнулась Кристина, – но я научилась мириться с этим.

– Что ж, все это в прошлом, – вздохнула Соня. – Сейчас, когда так трудно достать выпивку, мало кто устраивает коктейльные вечеринки.

– Выпей еще, – предложила Кристина и протянула руку за пустым стаканом.

Соня помотала головой.

– Нет, спасибо, дорогая, я уже выпила свою норму.

– Ты не возражаешь, если я сделаю себе еще один? – спросил Гарри.

– Конечно, нет, – ответила Кристина.

Она наблюдала, как он щедро наливает джин в стакан. Его ажиотаж вызывал омерзение. «Наверное, в последнее время у него не было денег на выпивку», – подумала Кристина, однако она не считала это оправданием и поэтому ненавидела Гарри.

Луч заходящего солнца упал на его склоненную голову. Нет, она не ошиблась, убедилась Кристина, он действительно красит волосы.

Со стаканом в руке Гарри подошел к Кристине. Он был оживлен, его глаза горели. Как же хорошо она знала эти признаки – выпивка сильно меняла его. Чаще всего это происходило ближе к вечеру. Еще в молодости к шести вечера он мрачнел и становился молчаливым, если не выпивал стакан или два.

– За твои прекрасные глаза, Кристина, пусть я увижу в них ответы на все свои вопросы.

Провозгласив тост, Гарри жадно выпил коктейль. Кристина чувствовала, что Соня наблюдает за ними. Неожиданно открылась дверь, и Элизабет объявила:

– Ужин готов, и если вы немедленно не сядете за стол, все остынет.

– В таком случае надо спешить, – сказала Кристина. – Элизабет, позови, пожалуйста, мальчиков.

– Я уже их позвала.

– Как приятно собраться в семейном кругу, – заметила Соня. – А этот морячок, что ухаживает за Элизабет, просто прелесть, у него очаровательные манеры.

Соня и Кристина направились к двери, Гарри – за ними. Когда они проходили через холл, он пробормотал:

– Ой, забыл сигареты… я сейчас.

Он вернулся в гостиную. Тихо звякнуло стекло. Кристина догадалась – Гарри вернулся за третьим коктейлем.

Ужин прошел легко и весело. Несмотря на мрачные предчувствия миссис Поттон, еды оказалось достаточно, и все были сыты.

Соня расцвела и раскрылась от явного восхищения Элизабет и Лесли, Гарри же, подкрепленный выпивкой, нашел общий язык с детьми. Кристина краем уха слышала, как он рассказывает Питеру и Дэвиду истории о ковбоях. Хотя истории были наверняка выдуманными, дети слушали их с раскрытыми ртами.

Вечер подходил к концу, и Кристина стала бояться того момента, когда она останется наедине с Гарри. А момент неизбежно наступит, в этом она не сомневалась. Элизабет и Лесли исчезли сразу после ужина – они собирались на танцы, так как это был последний день отпуска Лесли. Младших мальчиков отправили спать, а Дональд, как всегда, куда-то ушел. Остались только старики – к ним Кристина причислила и себя. Она знала, что рано или поздно Соня придумает какой-нибудь предлог и уйдет и они с Гарри останутся вдвоем. Так и получилось: без четверти десять Соня начала зевать.

– Пойду приму ванну, – томно произнесла она, – а потом немного почитаю. Давно я не ложилась так рано. Кристина, дорогая, надеюсь, ты простишь меня. Кроме того, вам с Гарри надо о многом поговорить.

– Пока ты не ушла, – сказала Кристина, – давайте обсудим планы на завтра. Ты, Соня, говорила, что вам надо выезжать рано утром. Это в силе?

– Я все тщательно обдумала, – ответила Соня, – вернее, мы с Гарри все обсудили перед ужином и решили, что было бы неплохо погостить у тебя дня три-четыре, если ты не возражаешь. Видишь ли, дорогая, я совсем забыла, что Гарри не может гостить у тебя в доме один. Он сам мне об этом напомнил. Должна признать, я слишком долго прожила в мире, лишенном условностей, и совсем забыла, насколько строги нравы в маленьких деревушках.

Соня говорила с нарочитой обеспокоенностью, и Кристина не сомневалась: эта идея принадлежит исключительно ей, а отнюдь не Гарри.

– Если мне придется уехать, – продолжала Соня, – а такая возможность существует, потому что я могу понадобиться своему режиссеру, я пришлю свою подругу. Думаю, Кристина, ты ее знаешь, – миссис Мозли, очень милая женщина, она часто выполняет для меня роль секретарши, когда мисс Принс в отпуске.

Кристина пришла в ужас. Что, Соня намеревается бесконечно вмешиваться в ее жизнь?

– Думаю… – начала она.

Взмахнув рукой, Соня перебила ее:

– Нет, дорогая, не благодари меня. Так что нет надобности строить какие-либо планы, потому что, к счастью, я остаюсь. По идее, мне нужно быть на репетициях, но продюсера моей новой пьесы свалила лихорадка, и он проваляется в постели как минимум дня три-четыре, если не неделю, так что не стоит беспокоиться.

Кристина устремила на нее полный отчаяния взгляд. Спорить с Соней было практически невозможно. Она была подобна цунами, которое сметает все на своем пути.

– Послушай, Соня… – запинаясь, произнесла Кристина, и ее снова перебили.

Соня встала, с наигранным радушием поцеловала ее в обе щеки.

– Тебе не из-за чего беспокоиться, – повторила она. – Лучше обдумай все то, что мы с тобой обсудили сегодня вечером. Все так или иначе уладится. Я очарована твоим милым домом, и отдых здесь пойдет мне на пользу. Я бы хотела, чтобы завтрак подали к девяти, если тебя это устроит, – кофе, тост и мармелад, больше ничего, если, конечно, твои куры не снесут для меня яичко! Спокойной ночи, Гарри. – Помахав им обоим – этот жест был характерен для любой роли Сони, – она добавила: – Да благословит вас Господь, дети мои! – И вышла из комнаты.

Уход получился потрясающим, и Кристина и Гарри остались сидеть, ошеломленно глядя ей вслед. Когда дверь за Соней захлопнулась, Гарри пересел на диван.

– А старушка Соня все такая же, – заметил он. – Должен признаться, она хорошо делает свое дело.

– Слишком хорошо, – резко проговорила Кристина. – Гарри, я не могу допустить, чтобы она жила здесь так долго. Это невозможно.

– Ой, ей скоро станет скучно с нами. Ты же знаешь Соню.

– А тебе? – сухо спросила Кристина. – Прости, Гарри, но этот дом мой в той же степени, что и детей.

– О, дети не будут возражать против того, что мы поживем у тебя, – отмахнулся от нее Гарри. – Ты видела, как мальчики слушали, когда я рассказывал им про Техас? У них глаза были размером с блюдца. Завтра я им еще что-нибудь расскажу.

Кристина села в кресло напротив него.

– Послушай, Гарри, будь честным. Ты же понимаешь, что вы с Соней втягиваете меня во все это. В общем, я в этом не участвую.

– Почему бы тебе самой не пойти к Соне и не сказать ей это? – добродушно усмехнулся Гарри. – Ты отлично представляешь, какой может быть Соня, когда она ставит перед собой какую-то цель. Ее не остановить и самому дьяволу.

– Я ее не боюсь, – ответила Кристина. – В конце концов, это мой дом – во всяком случае, на настоящий момент. Поэтому я не понимаю, с какой стати меня принуждают к тому, чтобы я кого-то селила у себя.

Гарри рассмеялся.

– Ты никогда не умела постоять за себя. Помню, когда ты пыталась конкурировать с Соней в «Алой бабочке», именно мне приходилось принимать весь огонь на себя. А ты вся съеживалась, когда она подходила к тебе. Помнишь, ты плакала в гримерке после того, как она заявила режиссеру, что если они хотят брать неопытных и необразованных школьниц, то пусть не смешивают их с профессиональными актрисами?

– Помню, – вздохнула Кристина.

– В общем, Соня не сильно изменилась, – подвел итог Гарри. – По сути, если хочешь знать мое мнение, она просто стала старше и безапелляционнее. Мы победили ее в «Алой бабочке» – во всяком случае, я, когда сказал, что если уйдешь ты, то уйду и я. Но сейчас у меня нет настроения оспаривать ее решение – мне нравится здесь, – мягко добавил он.

Кристину охватило отчаяние. У нее опустились руки. Она знала, что слаба. Знала, что не сможет противостоять этим двоим и бороться с их решимостью. Она всегда с готовностью подчинялась людям и обстоятельствам и предпочитала действовать по их указке, а не строить собственную линию поведения.

– Иди сюда.

В голосе Гарри слышались командные нотки, те самые властные интонации, которым когда-то она рабски покорялась. Он с улыбкой наблюдал за ней и протягивал руку. Кристина несколько мгновений смотрела на него.

– Почему ты не делаешь, как я сказал? – спросил он.

Кристина нехотя поднялась и села на диван рядом с ним. Он взял ее руку в свою.

– Не переживай из-за Сони, – проговорил он. – Под всей ее властностью и безапелляционностью кроется доброе сердце. И еще ей не откажешь в великодушии – в конце концов, именно она сегодня привезла меня сюда.

– Гарри, я была так счастлива. Впервые за долгие годы я была счастлива. Не порть мне жизнь. – Это была мольба испуганного ребенка.

– Я ничего не порчу, Кристина, я просто хочу сделать тебя еще счастливее. Ты забыла, что мы значили друг для друга?

– Сейчас все по-другому, все изменилось. Я изменилась, и ты тоже, между прочим.

– Я стал старше, если ты это имеешь в виду, Кристина, значительно старше. Я уже не юноша. Я устал, а в последнее время неважно себя чувствую. Я хочу осесть, я хочу иметь свой дом.

– Чепуха, Гарри. Это ты сейчас так думаешь. Ты никогда не осядешь, никогда не угомонишься, ты всегда будешь жить полной жизнью, общаться с людьми и колесить по миру. – Кристина говорила скороговоркой, она чувствовала, что ей не хватает воодушевления и уверенности.

Гарри помотал головой.

– Все это можно было бы сказать про меня десять лет назад или, может, пять. Но сейчас я не настроен на то, чтобы продолжать бороться, я по горло сыт сценой. – Он мгновение колебался. – Может, надо честно сказать, что и сцена сыта мною по горло? Да, я расскажу тебе правду. Я всегда говорил тебе правду, ну, такой, какой я ее видел, верно? Так ты хочешь услышать ее сейчас?

– Нет, не хочу! Пожалуйста, Гарри, не надо все это рассказывать, – еле слышным шепотом проговорила Кристина.

Однако Гарри продолжил:

– Сцена устала от меня, Кристина. Я не могу получить роль, у меня нет ни гроша. Америка больше не нуждается во мне, да и ничего особенного я там не добился. Там слишком много англичан, претендующих на одну и ту же роль. Когда я вернулся в Англию, то надеялся – да, именно надеялся, – что режиссеры с радостью ухватятся за меня, так как сейчас у них под рукой мало молодых актеров. Но все роли, которые мне предложили, были бесперспективны. Я не мог их играть, и, когда мы с Соней встретились, я был в полном отчаянии. Она показала мне выход. Думаю, у нее действительно доброе сердце. Как бы то ни было, она привезла меня сюда, к тебе, Кристина, и ты моя последняя надежда, так что не отвергай меня.

Кристина резко выдернула свою руку из его и вскочила.

– Пожалуйста, Гарри, не надо со мной так разговаривать. Я не желаю слушать. Я помогу тебе, если смогу, но не так, как хочется тебе.

Гарри медленно поднялся.

– Кристина, позволь мне кое-что сказать тебе. У меня больше не было счастья с тех пор, как я бросил тебя, – настоящего счастья. Да, хорошие моменты были, но всего один-два раза. И я имел определенный успех – если это можно назвать успехом – у богатых женщин, у американок, которые на короткое время увлекались мною, а потом уставали от меня, как уставали от всего, что могли купить за деньги. Но все это время я думал о тебе…

– Хватит! – Кристина топнула ногой. – Хватит! Немедленно прекрати! Ты не имеешь права говорить такие вещи. Неужели ты не понимаешь, что все это фальшь? Я ни на секунду не допускаю, что за все эти годы в Америке ты хоть раз вспомнил обо мне. Я знаю тебя, Гарри, я слишком долго тебя любила, чтобы хорошо узнать. Ты рассказываешь мне сказки о том, как думал обо мне, и сам веришь в них. Ты думаешь только о себе; ты всегда думал только о себе. Пока тебе было комфортно, пока тебе сопутствовала удача и ты чувствовал себя на вершине мира, тебя не волновало, что происходит со мной. Мне жаль тебя, очень жаль. Но тебе придется обойтись без моей помощи и идти по жизни своей дорогой, как это делала я после твоего отъезда.

Гарри неожиданно обнял ее.

– Кристина, ты не похожа на себя. Ты не похожа на мою маленькую девочку, которую я когда-то любил и которая любила меня. Кристина, неужели ты забыла то время, когда мы были вместе? У нас было много хорошего; ну, и плохое тоже было, не спорю. Ты часто говорила мне: «Ничего не имеет значения, пока мы вместе, правда?» Помнишь, как ты это говорила?

Кристина замерла. Этого не может быть, говорила она себе, не может быть, чтобы Гарри обнимал ее, а ей хотелось только одного – разорвать его объятия, убежать прочь, спрятаться и не слышать его голоса.

– Кристина, моя дорогая, любимая Кристина. – Гарри крепче прижал ее к себе и, целуя в щеку, стал искать ее губы.

– Не надо, Гарри, прошу тебя. – Кристина уперлась руками ему в грудь и попыталась оттолкнуть.

– Кристина, ты должна вернуться ко мне. Мы поженимся, мы будем счастливы вместе, ты и я, как мы были счастливы когда-то. Если хочешь, я соглашусь жить здесь. Время от времени к нам будут приезжать друзья – только самые близкие и настоящие. Они будут гостить у нас по выходным, мы будем вместе весело проводить время. Но мы забудем о сцене, о тех проблемах, которые с ней связаны. Сад, дети и старые друзья – о чем еще можно желать?

Кристина зажмурилась. Она отлично понимала, что делает Гарри. Он уговаривает себя сыграть новую роль, он уже представляет себя в ней – в роли деревенского помещика, радушного хозяина, отставного актера, который никогда не забывает о старых друзьях. Перед мысленным взором Кристины один образ быстро сменял другой. А потом ее словно оглушило: все это будет происходить в «Четырех ивах»! В «Четырех ивах» – в ее доме, в доме ее племянников!

Кристина решительно высвободилась из его объятий и твердо посмотрела на него. Впервые в ее голосе звучала непреклонность, впервые она ощущала в душе отвагу, впервые у нее появились силы бороться.

– Нет, Гарри! Нет! Неужели меня так трудно понять? На все твои планы, на все твои проекты ответ один – нет! Я не выйду за тебя. Я не позволю, чтобы ты поселился здесь. Это мой дом, мой и детей – и я не намерена что-либо менять.

Гарри изумленно уставился на нее, а потом лишь выкрикнул ее имя:

– Кристина!

– Это мое последнее слово, Гарри. И нет смысла продолжать разговор. Я хочу, чтобы ты уехал, чтобы ты вернулся в Лондон и забрал с собой Соню.

Гарри медленно опустился на диван. Его плечи поникли. В одно мгновение он превратился в немощного старика.

Кристина почувствовала, как в ней поднимается жалость, но она прогнала ее и велела себе быть решительной.

– Извини, Гарри, – сказала она. – Я говорила абсолютно серьезно и не откажусь ни от одного слова.

Воцарилась тишина. Гарри уронил голову на руки.

– Все в порядке, Кристина, я понял.

Его голос звучал глухо и дрожал. Кристина пристально смотрела на него и вдруг с нарастающим ужасом поняла, что он плачет.

Глава 20

Парализованная ужасом, Кристина стояла и смотрела на Гарри. Ужас сковал ее тело и не давал ни шевельнуться, ни произнести хоть слово. Ей ничего не оставалось, как смотреть на его искаженное лицо и слушать частые всхлипы.

Неожиданно резко и настойчиво зазвонил телефон. Звонок вывел Кристину из оцепенения и словно пробудил к жизни.

– Извини, Гарри, мне нужно ответить, это не займет много времени.

Кристина пробежала в холл и взяла трубку.

– Алло! Вам не интересно, что происходит со мной? – Звонил Майкл Фарли.

– Ой, Майкл! Нет… я… – Внезапно Кристина сообразила, что за весь день он ни разу не позвонил. В вихре быстро развивающихся событий она совсем забыла об этом.

– Я думал, вы скучаете по мне, вот и все. – Голос Майкла был грустным от разочарования.

– Послушайте, Майкл, я не могу говорить. У меня гости.

– Гости? Какие гости?

– Не хочу объяснять по телефону. Я позвоню вам завтра – или заеду к вам. А сейчас мне надо идти.

– Подождите. Куда вы так спешите? Хоть одну минуту они могут обойтись без вас?

– Нет, Майкл, я должна идти. Очень сожалею. До свидания.

Кристина выждала секунду, но так как Майкл ничего не сказал, повесила трубку.

«Майкл расстроится», – подумала она, торопясь обратно в гостиную. Но что из этого? Она чувствовала, что должна вернуться к Гарри, должна что-то для него сделать. Почти против ее воли ею овладела давняя привычка ухаживать за ним, прикрывать ему спину и бежать на его зов.

Гарри сидел там же, где Кристина его оставила, и в той же позе. Интуиция подсказывала ей, что все это игра, однако она упорно гнала от себя эту мысль. Какой смысл подозревать Гарри или видеть какую-то подоплеку в его поступках? Соня права. Она несет за него ответственность.

Кристина села рядом с ним. Через секунду Гарри поднял голову, и она увидела на его щеках следы слез.

– Кристина, ах, Кристина! – как бы через силу хрипло произнес он.

– Сожалею, Гарри, – с сочувствием сказала она.

Кристина ругала себя за то, что не может заставить себя обнять его и пожалеть; она уговаривала себя, что нужно утешить и успокоить его. Однако у нее никак не получалось сделать то, что от нее ожидали.

– Ты все, что у меня есть.

– Не надо, Гарри, будь благоразумным.

Кристина перебралась в кресло напротив него и взяла его руки в свои. Она понимала, что ни о каком благоразумии не может быть и речи. Ей казалось, что ее подхватило мощное течение, которому невозможно сопротивляться. В ушах снова зазвучали слова Сони: «Неужели ты не можешь простить его точно так же, как другие простили тебя?»

Бороться бессмысленно. Кристина ощутила свое полное бессилие. Гарри взял ее руки и поднес к губам. Тихо всхлипывая, он целовал их, а потом прижался мокрой от слез щекой к ее ладони.

«Надо быть доброй, надо быть милосердной», – уговаривала себя Кристина, превозмогая желание выдернуть руки. Несмотря на физическое отвращение, рассудком она сдалась, подчинилась обстоятельствам, от которых не могла защититься. «Я должна что-то сделать для Гарри, я должна заботиться о нем», – говорила одна ее часть. Другая же шептала: «Освободись, пока не поздно».

– Кристина, я люблю тебя, – заговорил Гарри. – Ты нужна мне, я не могу жить без тебя. Прости меня, дорогая, давай переведем стрелки часов назад, пусть у нас все будет так, как раньше, когда мы были счастливы, безумно счастливы. Кристина, я был глупцом! Наверное, каждый мужчина рано или поздно говорит эти слова своей женщине. А ведь ты моя женщина, правда? С того самого дня, когда мы встретились в местной церквушке из серого камня. И сейчас я снова приехал за тобой. Когда-то ты пришла ко мне, пришла вот из этого дома и доверила мне свою жизнь, свое счастье. Я подвел тебя, Кристина. Не сразу, и поэтому у нас сохранились замечательные воспоминания, но в конечном итоге я подвел тебя, признаю это. И вот сейчас… сейчас я буду просить тебя забыть все плохое и помнить только счастливые времена, времена, когда мы любили друг друга, когда мы были единым целым.

Гарри замолчал, и Кристине в голову закралась непрошеная мысль: «А ведь он ждет аплодисментов». Все очень напоминало пьесу, и она чувствовала себя такой же растерянной и глупой, как в былые времена, когда не могла вспомнить роль. Все актеры были такими уверенными в себе, такими бойкими, она же выглядела полной тупицей, которая мешает плавному течению пьесы.

– Кристина, моя Кристина.

Гарри, вероятно, не замечал, что она молчит. Он вдруг отработанным жестом заключил ее в объятия. Кристина положила голову ему на плечо, потому что, по ее мнению, именно этого он от нее и ждал, и закрыла глаза. Неожиданно она ощутила страшную усталость. Какой смысл бороться? Какой смысл сопротивляться? И так очевидно, что она обязана прийти на помощь Гарри, а как ему помочь? Только выйти за него. В конце концов, кому какая разница, как она поступит?

«Я дура, – думала Кристина. – Я всегда хотела чего-то другого, того, чего у меня нет. Когда-то я мечтала о Гарри, а теперь, когда он снова мой, мне он не нужен». В этом вся истина, размышляла она, он ей не нужен, у нее нет ни малейшего желания сидеть рядом с ним, положив голову ему на плечо. Будто издалека до нее донесся его голос:

– Кристина, любимая, вместе мы совершим много интересных дел. В конце концов, у нас же всегда были одинаковые интересы, правда? Мы будем жить здесь, если тебе так больше нравится, и в то же время часто ездить в Лондон.

Гарри продолжал расписывать их будущую жизнь. Он говорил о ней как о чем-то свершившимся, и Кристина поняла, что он, в своем безмерном тщеславии, никогда ни на мгновение не допускал, что потерпит неудачу там, где требуется ее согласие. Его слезы были абсолютно искренними, но за ними лежала твердая уверенность в том, что он добьется своего, а она капитулирует.

В последнем усилии вернуть себе самообладание и, возможно, свободу Кристина вывернулась из объятий Гарри, встала и подошла к камину.

– Гарри, – спросила она, – ты совершенно, полностью уверен в том, что хочешь жениться на мне? Действительно ли это единственный выход для нас обоих?

– Кристина, разве я тебе не говорил, что не могу жить без тебя? Сладкая моя, я не умею выражать свои чувства, но я люблю тебя. Я не так молод, как раньше, но это не мешает мне любить тебя, мечтать о том, как мы в мире и покое будем жить долгие годы – вместе.

– Но я не могу… я…

Кристина замолчала, понимая: что бы она ни сказала, это не возымеет никакого действия. В этот момент в дверь гостиной тихонько постучали.

– Войдите, – откликнулась Кристина, недоумевая, кто это может быть.

Дверь открылась, и вошла Соня. На ней было изящное неглиже из атласа и кружев; небрежно подобранные блестящие волосы украшал кокетливый бант из тюля.

– Не считайте меня занудой, – заявила она, – но я должна была спуститься вниз и узнать, что происходит. Простите мне мое любопытство, но вы же знаете, как я люблю вас обоих.

Соня шла через комнату, протягивая руки к Кристине и Гарри.

– Мои дорогие друзья! – воскликнула она, и ее голос трогательно дрогнул.

– Все в порядке, дорогая, – сказал Гарри, – причем благодаря тебе, Соня. Не могу передать, как я тебе признателен. Кристина простила меня.

– И вы поженитесь? – спросила Соня. – О, мои дорогие, я потрясена, я в восторге! Когда? Скоро?

Кристина попыталась остановить этот мощный поток, но поняла, что опоздала.

– Спешить некуда, – начала она. – Мы с Гарри еще не…

Ее перебили на полуслове. Соня принялась нежно и сердечно целовать ее в обе щеки, так что продолжать говорить было просто невозможно.

– Мои дорогие! Это надо отпраздновать! Я должна выпить за ваше здоровье, хотя бы воду.

– Я принесу стаканы, – сказала Кристина.

Выйдя из комнаты, она провела рукой по лбу и обнаружила, что он покрыт потом, хотя ее знобило. По дороге на кухню она пыталась овладеть собой, понять, что же произошло. На самом ли деле она пообещала выйти за Гарри? Могла ли эта перспектива причинить ей ту самую боль, что мучает ее сейчас? Кристине хотелось все обдумать, осмыслить, но времени не было. Взяв стаканы, она заглянула в кладовку, достала последнюю бутылку алкоголя – виски – и вернулась в гостиную.

Соня и Гарри что-то оживленно обсуждали. У Кристины возникло впечатление, что они строят дальнейшие планы и поздравляют друг друга с победой над общим врагом.

Следующие полчаса прошли как во сне. Гарри и Соня говорили и говорили. Кристина едва понимала их, все ее мысли были сосредоточены на одном: каким-то таинственным образом им удалось объединиться против нее. Ей было совершенно ясно, что ее завоевали, взяли в плен и бросили в темницу, из которой невозможно сбежать. И что от них некуда деться. Они устроили все так, что она могла только покорно выполнять их желания.

– Я должна лечь, – наконец сказала Кристина. – Я устала.

– Конечно, ты устала, дорогая, – согласилась Соня. – Мы все устали. Слишком много потрясений. Ты простишь меня за то, что я спустилась вниз и помешала вам, а? Просто иногда я чувствую себя твоей доброй крестной.

Она засмеялась, а Гарри снова принялся неискренне благодарить ее и заверять, что никогда-никогда не забудет, что она для него сделала.

Все трое поднялись наверх. На площадке Соня поцеловала Кристину и пожелала ей спокойной ночи. Кристина, ощущая непонятную неловкость и смущение, протянула Гарри руку. Гарри же, ни капли не робея, сначала поцеловал ей руку, а потом чмокнул ее щеку.

– Спокойной ночи, моя дорогая, сладких тебе снов. Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле.

Наконец Кристина оказалась в своей комнате, плотно закрыла дверь и заперла ее, хотя тут же осудила себя за это. Медленно подойдя к окну, она села на скамью. Так как свет был потушен, она раздвинула шторы, подняла верхнюю створку и выглянула в сад. Полная луна заливала все вокруг серебристым светом. На фоне неба были видны очертания деревьев, в пруду таинственно поблескивала вода.

Кристина долго сидела неподвижно. Ее мысли и чувства были настолько хаотичны, что казались лишенными всякого смысла. Они то волнами накатывали на нее, то исчезали, углубляя владевшее ею отчаяние. Не справившись с собой, она горько заплакала. Рыдая, она мысленно повторяла себе: «Ничего нельзя поделать. Это неизбежно. Мне придется смириться».

Кристина подумала о детях, и у нее возникло ощущение, что она бросает их, закрывается от них в тот самый момент, когда они больше всего нуждаются в ней. Хотя, как сказала Соня, скоро они выйдут из-под ее опеки, и останется только Гарри – Гарри, который требует, чтобы за ним ухаживали, Гарри, которого ей придется содержать, как когда-то содержал ее он. В этом вся правда, вся горькая правда: она нужна ему, потому что ему нужны ее деньги. Если бы он разыскал ее несколько месяцев назад, вопрос о браке не возник бы, в этом нет никаких сомнений. Но как ей сказать все это? Кто ей поверит?

Кристина понимала, что у нее не хватит твердости и решимости отказать Гарри, прогнать его и Соню. Разве не она объясняла Элизабет, что нужно оставаться друзьями с теми, кого ты когда-то любил и кто любил тебя? Разве может она теперь действовать вопреки собственным наставлениям? Нет, поэтому все правильно: она должна выйти за Гарри. Соня смогла понять то, что не удалось ей. И в то же время Кристина всем своим существом противилась тому, что ей предстояло. «Противилась»? Нет, точнее сказать «бунтовала». Неужели возможно так не любить, практически ненавидеть человека, которого когда-то обожала? Кристина уронила голову на руки и заплакала еще горше.

Неожиданно она услышала какой-то звук и подняла голову. Кто-то звал ее по имени. Первой ее мыслью было, что это Питер, но потом она вспомнила, что в соседней комнате спит Дэвид. Прислушавшись, она снова услышала голос и сообразила, что он доносится из сада. «Кристина!» Перегнувшись через подоконник, она посмотрела вниз и, когда глаза привыкли к темноте, разглядела силуэт мужчины.

– Майкл!

– Спуститесь. Мне нужно увидеться с вами.

Он говорил очень тихо, и Кристина едва разобрала слова.

Она собралась было возмутиться и прогнать его прочь, но потом вспомнила, что одно из окон комнаты Гарри выходит на эту сторону дома.

– Ш-ш!

Кристина быстро подбежала к двери, отперла ее и спустилась вниз. Не включая свет, она прошла в гостиную, раздвинула шторы и открыла французское окно. Майкл уже ждал ее на террасе.

– Уже очень поздно, – проговорила она. – Что вам надо?

– Я приехал, чтобы увидеть вас, – ответил Майкл. – В чем дело?

– Сейчас не время рассказывать, уходите, Майкл, прошу вас, уходите.

– Не несите вздор! Я хочу вас видеть. Чего вы боитесь?

Майкл на шаг приблизился к ней, а потом вдруг, взяв за подбородок, поднял ее голову так, чтобы свет луны упал ей на лицо.

– Вы плакали, – осуждающим тоном произнес он.

Кристина дернула головой и спрятала лицо в тень.

– Ну и что, если так? Майкл, будьте благоразумны.

– Мне надо поговорить с вами. – Хотя Майкл говорил тихо, голос его звучал напористо.

– Здесь нельзя.

Кристину охватила паника при мысли, что в любой момент появится Соня или Гарри. Она допускала, что они могут стоять притаившись за углом и подслушивать. Во мраке ночи эти двое чудились ей повсюду: то ей казалось, что в воздухе витает аромат Сониных турецких сигарет, то слышались отзвуки голосов в комнате. И от этого ее охватывала полнейшая апатия.

Неожиданно, поддавшись порыву, Кристина прошла вперед.

– Здесь разговаривать нельзя. Давайте отойдем подальше от дома.

Она повела Майкла через сад к белым воротам, выходившим на поле, и решительно отодвинула в сторону створку, которая была давно снята с петель и стояла на земле. Пройдя по высокой траве, она остановилась возле каменной скамьи, на которой сидела и беседовала с майором авиации Джойнсоном. Кристина села, дождалась, когда Майкл, следовавший за ней на расстоянии нескольких шагов, тоже сядет, и напряженным голосом заговорила:

– Майкл, я не могу задерживаться надолго. Я должна вам кое-что сказать. Вы не поймете, да я и не жду от вас этого.

– В чем дело? – встревоженно спросил Майкл и вдруг совершенно другим тоном продолжил: – Послушайте, Кристина. Вас что-то расстроило, и если я могу чем-то помочь, я готов. Я много думал после нашей последней встречи. Я пришел бы к вам раньше, но меня задержали представители Министерства сельского хозяйства. В моем поместье намечаются важные преобразования, но об этом я расскажу вам потом. Я сделал кое-что – вернее, заставил себя сделать кое-что, – что, по моему мнению, должно вас порадовать. Но я хочу узнать, что случилось у вас, прежде чем расскажу вам свои новости.

Хотя отчаяние почти полностью лишило Кристину способности воспринимать окружающий мир и думать о чем-то еще, кроме своего горя, она все же услышала торжествующие нотки в голосе Майкла. Он напомнил ей мальчишку, у которого есть тайна и который гордится этой тайной, мальчишку, которому очень хочется, чтобы его похвалили за то, что он сделал. «Он очень изменился, – подумала она, нервно сплетая пальцы. – В нем появилась внутренняя сила и уверенность – то, чего раньше в нем не было. Он больше не отгораживается щитом от любви», – сказала она себе, и это открытие отозвалось в ней острой физической болью, как будто ей пронзили сердце.

– Вот что, Майкл, – проговорила она. – Я должна вам кое-что сообщить. Я выхожу замуж за Гарри Хантера – я вам о нем рассказывала, это тот самый человек, с которым я сбежала из дома.

Кристине показалось, что она произнесла эти слова в пустоту, во мрак, простирающийся далеко в будущее, в долгие годы безрадостного и одинокого существования, которые лежат перед ней. Она ждала от Майкла гнева, возмущения, но, к ее удивлению, он молчал, а когда заговорил, его голос был тихим, ровным и ничего не выражающим:

– Зачем вы за него выходите?

– Потому что он стар и одинок. О, вы не поймете. Он приехал сегодня, его привезла одна актриса, с которой я когда-то была знакома. Несколько месяцев назад он вернулся из Америки. Сейчас он пожилой человек, мне он вообще кажется стариком, у него нет ни гроша. Ему негде жить, и некому заботиться о нем. Ужасная участь – кому нужен нищий, старый актер, который превратился в развалину и уже не может играть? Его жена умерла, и теперь он свободен, поэтому я собираюсь выйти за него и ухаживать за ним. – Кристина говорила торопливо и сбивчиво, временами ее голос поднимался слишком высоко, и в нем слышались истерические интонации.

Когда она закончила, наступила долгая тишина. Наконец Майкл так же тихо и бесстрастно спросил:

– Это единственная причина, почему вы выходите за него замуж? Вы уверены, что не любите его?

– Люблю ли я его? Естественно, нет. Как я могу любить его, если…

Кристина замолчала. Ее как будто озарила вспышка мощного и яркого божественного света, и она поняла, что собиралась сказать, осознала те самые слова, которые едва не сорвались с ее губ: «если люблю вас». Да, эти слова пришли к ней из глубины души, из подсознания. И в них была правда! Как же слепа, как безумна она была, если не понимала этого! Она любит Майкла. Именно поэтому Гарри вызывает у нее отвращение, поэтому она шарахается от него, когда он дотрагивается до нее. Дело совсем не в том, что он стар. Если бы она любила его, разница в возрасте, так же как и раньше, не имела бы значения.

И вот наконец она все поняла. Ее тянет к Майклу, она нуждается в нем, томится по нему. К Майклу, который очаровал ее своими необычными душевными качествами и странным складом характера – наполовину мужчина, наполовину мальчишка. Она попыталась изменить его и, увлеченная поставленной задачей, не заметила, как отдала ему свое сердце.

Да, она любит его. Кристина только сейчас в полной мере осознала это. Она поняла, что уже давно с Майклом связаны все ее мысли, все ее стремления и даже счастье. Теперь ясно, откуда весь этот ужас, это горе, это ощущение безграничного, затмевающего все вокруг отчаяния. Все это от любви к человеку, с которым она должна расстаться. Она любит Майкла, но теперь они поменялись ролями: сейчас слабая сторона – она. Сейчас в помощи нуждается она. Именно она сейчас плутает в ненавистном, пугающем, чужом мире.

– Так вы собираетесь договаривать? – Голос Майкла вырвал Кристину из задумчивости.

– Не… не могу.

Майкл поднялся, взял Кристину за руки и, потянув на себя, вынудил встать. Не прикасаясь к ней, он долго смотрел на нее. Его лицо ярко освещал свет луны.

– Вы глупая, Кристина, – без обиняков заявил он. – Вы замечательная, но в некоторых вопросах ужасно глупая. Неужели вы хоть на секунду допускаете, что сейчас и здесь я разрешу вам выйти за кого-то другого?

Кристина закрыла глаза. Ей показалось, что мир вокруг стал слишком ярким, слишком ослепительным. Но в следующее мгновение, будто сквозь вату, она услышала собственный голос:

– Майкл, я ничего не могу изменить. Я должна.

– Бедняжка моя, как же они запугали вас, – сокрушенно покачал головой Майкл. – Вы ничего никому не должны. Вы выйдете за этого типа, за Хантера, только при одном условии: если сейчас откроете глаза, посмотрите мне прямо в лицо и честно, как перед Господом, скажете, что любите его всем сердцем и душой. Если вы так скажете, тогда я разрешу вам выйти за него и никогда не побеспокою вас.

Кристина задрожала и открыла глаза.

– Я не могу это сказать, Майкл, – непослушными губами произнесла она. – Вы же знаете, что не могу, это же неправда. Но все равно, дорогой мой, я должна ухаживать за ним. Мы все состаримся со временем, а без работы, без денег…

Майкл рассмеялся.

– Вот и ответ, – сказал он. – Деньги! Моя дорогая Кристина, я богат, и вам это известно. Если этому вашему приятелю нужны деньги, он их получит. Я установлю ему содержание до конца его дней. Он сможет покупать себе спутниц жизни, или я сам подыщу ему какую-нибудь. Но одного человека ему не видать – это вас. Вы и так потратили на него немалую часть своей жизни. О, я знаю, что это неправильный конец истории, но не все истории заканчиваются правильно – во всяком случае, в реальной жизни. Вы не будете поступать так, как нужно ему. Вы будете поступать так, как хочется вам. И если в будущем вас станут мучить угрызения совести, пусть и слабые, что ж, добро пожаловать в компанию: я страдаю этим уже многие годы, будем мучиться вместе.

Кристина смотрела на него расширившимися от изумления глазами. Неужели это Майкл защищает ее от самой себя?

Майкл ласково обнял ее и медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением и стремясь растянуть его в вечность, прижал к груди.

– Вы уверены? – еле шевеля губами, произнесла Кристина.

Она говорила с трудом, потому что ею владел непередаваемый восторг. Ей казалось, что в одно мгновение она перенеслась в чудесный и благословенный мир. Радость и счастье ослепили ее и наполнили сердце. Эмоции захлестнули ее такой сильной волной, что она стала задыхаться.

– В чем я должен быть уверен? – спросил Майкл глубоким, чувственным голосом.

– В том, что у нас получится.

– У нас? – повторил он. – У нас все получится.

В его голосе слышалось ликование – он торжествовал.

– А теперь, – сказал он, еще сильнее прижимая к себе дрожащую Кристину, которая таяла, ощущая силу его рук, – пожалуйста, закончи то предложение. Те самые слова, которые ты не договорила несколько минут назад.

Кристина все поняла, но не смогла заставить себя произнести те слова.

– Ах, Майкл.

– Скажи, Кристина, – горячо, страстно заговорил он. – Скажи их мне хотя бы один раз. Я хочу их услышать. Я так долго ждал. О, дорогая моя, скажи мне, чтобы я раз и навсегда понял, почему ты не можешь выйти замуж за кого-то другого.

Его губы были совсем близко от губ Кристины. Она чувствовала, как их обоих охватывает неистовое пламя, которое разрушает горечь прошлого, связывает их крепкими узами, на веки вечные превращает в единое целое.

И вот наконец Кристина, задыхаясь от переполнявшего ее счастья, слабым голосом прошептала:

– Потому что… о, потому что я люблю тебя, Майкл.

Примечания

1

Организация, основанная в 1939 году для проведения зрелищно-развлекательных мероприятий для британских войск на фронтах Второй мировой войны; фронтовые бригады. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Камердинер Принца в «Золушке».

3

Двенадцатигранная старая английская монета в три пенса, была в ходу до 1971 года.

4

Игра слов: «end» по-английски «край, конец».

5

Окно с верхним переплетом, состоящим из небольших панелей.

6

Булочка с крестом на верхней корке.

7

Англиканский церковный гимн.

8

Фильм 1927 года по одноименному роману Элинор Глин. После выхода фильма появилось выражение «девушка Это» (it-girl, англ.), надолго ставшее определением молодой, сексуально привлекательной особы, о которой все говорят и которая находится в центре внимания.

9

Этим крестом награждают персонал Королевских военно-воздушных сил за мужество и преданность долгу.

10

Полнолуние, ближайшее ко дню осеннего равноденствия.

11

«Черный понедельник» – день 28 октября 1929 года, когда биржевой крах в Америке достиг катастрофического масштаба. Это событие стало началом Великой депрессии.

12

Название улицы в Лондоне, известной как местонахождение высококвалифицированных, модных врачей.

13

Женская вспомогательная служба ВВС Великобритании (WAAF).

14

Морские курорты Англии.

15

Имеется в виду Первая мировая война.

16

Слова короля Артура в поэме «Смерть Артура» А. Теннисона.

17

Английский авто– и лодочный гонщик.

Content

Барбара Картленд
Неожиданное наследство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания