Д. В. Журавлев

Страна восходящего солнца

Меч, крест и камикадзэ,

или

Несколько японских загадок

Роса на ножнах меча

Застыла капельками слез,

Жалея о прошедшей ночи…

(Неизвестный японский поэт XVII века)

Сначала немного о том, чем не является книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в своих руках. Итак, это не очередная попытка создать некую связную историю Японии (историю политическую, экономическую, социальную или культурную), это не энциклопедия всех японских обычаев, традиций и просто загадок и странностей, коими они часто кажутся тем, кто мало знаком с Японией. В равной степени это и не специальная научная работа, посвященная некой узкой проблеме, хотя ее автор – профессиональный историк. Скорее, эта книга, выходящая в серии «Загадки истории», представляет собой подобие калейдоскопа, узор которого составляют пять по-своему переплетенных между собой сюжетов, посвященных темам, более или менее окутанным покровом тайны. Почему этих сюжетов именно пять? Сложно сказать. Может быть, потому, что великий фехтовальщик времен японского Средневековья Миямото Мусаси когда-то назвал свою книгу о философии меча «Горинно сё» – «Книга пяти колец», по числу традиционных для Дальнего Востока стихий (Земля, Вода, Огонь, Воздух и Пустота). Может быть, сначала многим читателям такой отбор сюжетов покажется несколько бессистемным, но связь между ними есть – так же как взаимосвязаны пять упомянутых стихий.

Итак, читателя ждет знакомство с:

– загадками монгольского вторжения в Японию в XIII веке;

– деятельностью отцов-иезуитов в Стране восходящего солнца и с тем, как Япония чуть не стала католической страной;

– секретами неуловимых «людей-теней»;

– тайнами идеала бусидо (Пути воина);

– загадками «божественного ветра» в XX веке.

Постойте, вправе сказать читатель, а где же обещанные загадки, если о самураях, ниндзя и камикадзэ не слышал разве что только тот, кто вообще ничего не знает о Японии? Конечно же, именно о них, выразителях «янского» начала «загадочной японской души», написано много, пожалуй, больше, чем даже о популярных «иньских» бонсай, чайной церемонии и гейшах. Пожалуй, именно необычность, экзотичность этих ярких образов вызывает неизменный интерес читателя к данным темам. Впрочем, по прочтении значительного количества русско– и англоязычной литературы на эту тему у автора появилось не меньше новых вопросов, касающихся вышеупомянутых образов, чем их было вначале. Ответить на некоторые из них помогли источники (японские гунки[1], романы, повести, сборники стихов, пьесы театра Но и Кабуки, воинские трактаты и наставления, дневники). Другие же так и остались без ответа, ведь загадка не всегда требует немедленной отгадки…

Если же говорить более конкретно, то в главе о ниндзя речь будет идти о малоизвестных рядовому читателю, интересующемуся историей Японии (а также военной историей и историей спецслужб), фактах, касающихся возникновения, становления и упадка такого оригинального исторического феномена, как средневековый профессиональный шпионаж (синоби-дзюцу, или же ниндзюцу). Читателю будет предложен образ ниндзя, в чем-то сходный, а в чем-то существенно отличающийся от общеизвестного образа «воина-призрака», доминирующего в массовом сознании большинства наших сограждан.

В главе о самураях сделана попытка проследить малоизвестные моменты из истории возникновения идеалов самурайского сословия, развития его морально-этических норм, влияния самурайских идеалов на формирование того, что сами японцы называют «духом японской нации». Сразу попытаемся ответить на возможное возражение, что абсолютное большинство самураев никогда не были такими, как их изображают идеализирующие этот типаж гунки, хроники, стихи и пьесы. Все верно. Но нас интересует, почему именно жизненный идеал Пути самурая был и остается настолько притягательным как для жителей Японии, так и для многих людей далеко за ее пределами, хотя самурайство как сословие (как и его европейский аналог – рыцарство) давно сошло с исторической сцены.

Всем настоящим «милитаристам» (мы имеем в виду любителей и ценителей военной истории) посвящается первая глава этой книги, повествующая о попытке монгольского хана Хубилая завоевать Японию – единственной в своем роде за всю японскую историю вплоть до XX века. А вот глава о камикадзэ времен Второй мировой войны опять же скорее является попыткой приблизиться к пониманию психологии, побудительных мотивов «тех немногих, коим страна была обязана так многим»; правда, эта страна проиграла свою войну (во многих смыслах), в отличие от той, защитникам которой посвятил Черчилль эти гордые слова. Тех, кто уже в новых условиях ступил на Путь воина и прошел его до конца, навсегда врезавшись своим смертоносно-завораживающим пике в историческую память Востока и Запада.

Несколько особняком стоит глава о христианстве в Японии в «самурайские времена». Впрочем, основной целью автора было попытаться найти варианты ответа на вопрос, было ли возможно «встраивание христианства» в то, что мы называем традиционной японской ментальностью, или даже серьезное изменение этой ментальности, и дать читателю как можно больше материала для размышлений о том, почему все-таки эта религия после ряда поистине головокружительных перипетий так и осталась для Японии маргинальной.

В трех последних главах книги, где сюжетная канва играет сравнительно меньшую роль, автор иногда пытался сознательно отталкиваться от уже существующих у читателя, часто достаточно стойких представлений о таких «специфических японских» образах, как самураи, ниндзя и камикадзэ. При этом автор ни в коей мере не претендует на полное владение информацией, необычайную глубину понимания проблемы и некое непогрешимое «научное» знание.

В конце книги вниманию тех читателей, которых заинтересовали данные (или же каким-то образом связанные с ними) сюжеты, предлагается небольшой список литературы, доступной для человека, не владеющего японским языком.

В завершение нашего краткого предисловия – немного о принципе передачи кириллицей японских имен собственных и нарицательных в этой книге. Он основывается на привычной для большинства читателей традиции, которой придерживались советские и современные российские и украинские японисты – то есть с употреблением звука «дз», а не «дж» (как это принято в англоязычной литературе), то есть «Фудзи», а не «Фуджи», «с», а не «ш» – («сёгун», а не «шогун»), «ц», а не «тс» («Цусима», а не «Тсусима»), а также «э», вместо нехарактерного для японского языка «е» (отсюда «камикадзэ», «Симоносэки»).

Япония в древности была известна под разными названиями, среди которых наибольшее распространение имели «страна Ямато», «страна стрекозиных островов» и знаменитое «Страна восходящего солнца». Автор пытался по мере сил сохранить японское звучание названий, чем объясняется его нежелание склонять японские географические названия, как похожие русские слова, – («осада Осака», а не «Осаки»). Одновременно имена и фамилии в данном тексте все же склоняются, ибо в противном случае это слишком бы затруднило восприятие текста. Внимание: японские имена и фамилии в книге всегда приведены так, как это принято в Японии – сначала идет фамилия, потом имя (например, Ода Нобунага – человек по имени Нобунага из семьи Ода). Иногда одна из частей имени – вовсе не фамилия, а прозвище (Миямото Мусаси – Миямото из провинции Мусаси, притом что и Миямото – «творческий псевдоним» великого мастера меча). Вообще, самураи нередко меняли имена – не только принимая монашество, но и по велению родителей, господина или официальных властей, но мы будем продолжать называть, к примеру, князя Минамото Ёсицунэ именно так – от рождения до смерти, хотя за это время он успел сменить с полдюжины имен. Имя из одного слова, скорее всего, указывает на несамурайское происхождение персонажа, хотя бывают и исключения.

Для облегчения чтения мы везде пользуемся европейским христианским летоисчислением, не употребляя японских названий годов правления императоров и сёгунов. Но автор счел нужным оставить традиционные японские названия основных исторических периодов (эпох) в истории Японии, часто встречающиеся в научной и научно-популярной литературе. Здесь мы приводим их вплоть до эры Мэйдзи:

эпоха Дзёмон -

XIII тысячелетие до н. э. – III век до н. э.

эпоха Яёи -

III век до н. э. – III век н. э.

эпоха Ямато -

III век н. э. – 710 год

эпоха Пара -

710-794 годы

эпоха Хэйан -

794-1185 годы

эпоха Камакура

(она же сёгунат Минамото и регентство Ходзё) -

1185–1333 годы

эпоха Муромати (она же сёгунат Асикага) -

1333–1573 годы

эпоха Момояма -

1573–1603 годы

эпоха Эдо (она же сёгунат Токугава) -

1603–1868 годы

эпоха Мэйдзи -

1868–1911 годы.

Неофициально же период, начавшийся в 1490-х и длившийся до начала 1600-х годов, получил в Японии название эпохи Сэнгоку дзидай – «сражающихся царств» (т. е. раздробленности и военного противостояния), и мы часто будем употреблять это название наряду с названиями эпох, приведенных выше. Под несколько расплывчатым словосочетанием «эпоха самураев» мы будем иметь в виду колоссальный период японской истории со времен Камакура и до реставрации Мэйдзи, то есть время, когда воины-буси играли значительную роль в истории Страны восходящего солнца в качестве важнейшего сословия японского общества.

Самураи против потомков Чингисхана

Загадки монгольского вторжения в Японию в XIII веке

Чингисхан и самураи? Завоевание Страны восходящего солнца монголами? Постойте-ка, может сказать читатель, не слишком хорошо знакомый с историей далекой Японии, неужели нам опять предлагают что-то в духе альтернативной истории? Спешим успокоить (или разочаровать) нашего читателя. Речь в данной главе пойдет о достаточно известном событии в истории Дальневосточного региона, которое сами японцы называют словосочетанием «Мёко сурай» – «монгольское вторжение». Впрочем, в истории «Мёко сурай» до сих пор остается немало непонятного и даже загадочного, в чем вы вскоре сами сможете убедиться.

Собственно, следует говорить о двух значительных вторжениях войск хана Хубилая на Японские острова – в 1274 и 1281 годах. Оба они крайне нетипичны для истории как Монгольской империи, так и страны Ямато.

Для первой – поскольку это были морские походы колоссальных масштабов, причем закончились они катастрофой. Для второй – хотя бы потому, что это была первая и последняя (до XX века) война, которую японцы вели на своей территории против иноземных завоевателей. Победа самураев над грозными монголами, одержанная к тому же при явном вмешательстве божественных сил (а как иначе следовало расценивать два тайфуна, последовательно уничтожавших флот Монгольской империи?), имела колоссальное значение для укрепления представлений о Японии как об уникальной стране, «земле богов», что наложило неизгладимый отпечаток на формирующийся менталитет японской нации. События конца XIII века стали неотъемлемой частью национального мифа, войдя в японский эпос и искусство, а после «реставрации Мэйдзи» – и в школьные учебники, популярную литературу и т. д. В конце концов, именно этим событиям мир обязан появлением широко известного термина «камикадзэ» (другое прочтение тех же иероглифов – симпу).

Однако обо всем по порядку. Для начала несколько слов о том, что представляли собой страны, войска которых вступили в яростную схватку на берегах южных японских островов Ики, Цусима и Кюсю осенью 1274-го и летом 1281 года.

Начнем с Японии. Страна восходящего солнца к середине XIII века представляла собой уже не конгломерат слабо связанных между собой провинций и феодальных владений, как это было столетием раньше, а относительно (насколько это вообще было возможно для Средневековья, в том числе японского) централизованное государство – сёгунат Минамото. Знаменитый род Минамото вышел победителем из кровопролитной войны Гэмпэй (1180–1185 гг.), которую по праву можно считать японским аналогом Войны Алой и Белой розы, сокрушив своего основного противника – семейство Тайра. Глава победившего клана, Минамото Ёритомо, в 1192 году был официально провозглашен «сэйи тайсёгуном» – «великим полководцем, покорителем варваров» (впрочем, проще именовать его самого и его преемников сокращенным вариантом этого термина – сёгун). Император (тэнно[2]) формально считался правителем страны, однако вся реальная власть находилась в руках сёгуна. Резиденцией последнего стал небольшой город Камакура на севере Хонсю (неподалеку от современного Токио, который тогда, правда, еще не существовал), в то время как императорской столицей продолжал оставаться Киото. Собственно, весь период истории Японии с 1185 по 1333 год нередко называют эпохой Камакура. Однако Ёритомо правил страной недолго – в 1199 году он умер, а вскоре этот бренный мир покинули и оба его сына – Ёрииэ (1203 г.) и Санэтомо (1219 г.). Вместе с гибелью последнего от рук заговорщиков фактически закончилось правление рода Минамото. Но система, основанная Ёритомо, уцелела и доказала свою жизнеспособность, при этом, правда, она причудливым образом видоизменилась. Теперь в стране, кроме реально не правящего императора, существовал еще и марионеточный сёгун (как правило, родственник Минамото из числа родовитой придворной знати, связанной кровными узами с фамилией Фудзивара, или же вообще принц – родственник самого императора). Всю полноту власти сосредоточил в своих руках род Ходзё, который вел свое происхождение от тестя Минамото Ёритомо Ходзё Токимаса. Между прочим, род Ходзё происходил от одной из линий Тайра, и в жилах его представителей текла кровь обоих самых известных аристократических родов – когда-то непримиримых соперников в борьбе за власть. Именно аристократы Ходзё правили страной, обладая довольно скромным по придворным меркам титулом сиккэн – «регент».

К моменту начала монгольской эпопеи на японском политическом Олимпе существовал следующий расклад: императором был Камэяма (правил с 1259 по 1274 год), которого сменил Го-Уда (правил в 1274–1287 гг.). Cёгуном официально считался представитель императорской семьи принц Корэясу (1266–1289 гг.), сиккэном же с 1264 по 1268 год был Ходзё Масамура. По ходу нашего повествования читатель познакомится с еще одним Ходзё – молодым и доблестным Ходзё Токимунэ, на чьи плечи легла забота организации отпора захватчикам после того, как в марте 1268 года Масамура передал ему власть, оставшись своеобразным «начальником штаба бакуфу» (бакуфу – военное правительство Японии в тот период). Токимунэ родился в 1251 году, следовательно, к моменту появления в Японии первых монгольских послов в 1268 году ему было неполных 18 лет, а ко времени первого нашествия едва исполнилось 23 года. В 1272 году он успешно пресек попытку своего двоюродного брата Ходзё Токисукэ захватить власть и в дальнейшем успешно руководил организацией обороны Японии от монгольских сил вторжения. В распоряжении сиккэнов был разветвленный бюрократический аппарат на местах, сотни вассальных князей (Займе), наделенных землями, и десятки тысяч самураев, получающих содержание и готовых выступить в поход по первому приказу. Однако в Стране Ямато далеко не все было благополучно.

50-60-е годы XIII века ознаменовались рядом стихийных бедствий и несчастий, обрушившихся в том числе и на главные города Японии – Киото и Камакура. Это были большие пожары, несколько наводнений и землетрясений, штормовые ветры и ураганы (1251, 1253, 1256, 1257 гг.), вызвавшие гибель многих людей и значительной части урожая на Хонсю. Следствием стали голод и эпидемии (1258, 1260 гг.), охватившие практически всю страну. Япония, казалось, застыла в ожидании новых бед – внутренних распрей между представителями правящего дома, а также нового, невиданного лиха, предсказанного многими буддийскими священниками, в том числе знаменитым Нитирэном (о нем мы расскажем чуть дальше) – вторжения неведомых, непобедимых врагов извне, с континента. Об этих врагах давно ходила масса слухов, и их неизбежный приход кое-кто расценивал как божественную кару за злоупотребления власть предержащих и прегрешения всех жителей страны Ямато. Речь шла о монголах, завоевавших к тому времени значительную часть Евразии.

Будущий противник Страны восходящего солнца – Монгольская империя – к началу второй половины XIII века по любым меркам могла считаться сверхдержавой. Уже при великом Чингисхане ее владения простирались от Кавказа до Северного Китая, а за несколько десятилетий, последовавших после смерти основателя династии, монголы завоевали столько стран и народов, что одно их перечисление не может не впечатлять. Монгольскими подданными, данниками, или тем или иным образом зависимыми от монголов были народы Руси и Средней Азии, Кавказа и Закавказья, значительной части Ближнего Востока и Ирана, Афганистана, Северного Китая, Приморья, не говоря уже об огромной полосе Евразии от Тихого океана до Венгрии. Чингисхан отчетливо выразил своеобразную монгольскую философию: «Счастье заключается в том, чтобы побеждать врагов и видеть их беспорядочное бегство, захватить их собственность и упиваться их отчаянием, овладеть их женами и дочерьми». Средневековый хронист Матвей Парижский назвал монголов «сатанинской нацией, которая разлилась повсюду как дьяволы из ада», и потому их правильно называют татарами (здесь имелась в виду игра слов: татары – выходцы из Тартара, т. е. из ада).

Однако этим «невежественным», «примитивным» кочевникам удалось создать могучую, по-своему прекрасно организованную империю, равной которой не знал тогдашний цивилизованный мир. Другое дело, что строилась она в буквальном смысле на костях поверженных народов и на пепле их сожженных городов. Потрясающие монгольские завоевания в Персии и Сирии какое-то время угрожали существованию всей исламской цивилизации. Римская курия строила далеко идущие планы обращения монголов в католицизм и союза с ними против арабов и турок. Особую надежду папа возлагал на Великого хана (каста) монголов, внука великого Чингиса – Хубилая.

Хан Хубилай (1214–1294), несомненно, являлся одним из наиболее выдающихся монгольских правителей. Его отцом был младший сын Чингисхана Толуй. Он скончался, когда Хубилаю было около 17 лет. По одной версии, Толуй умер от пьянства, по другой же, романтической, погиб от того, что принял на себя смерть своего брата – преемника Чингисхана Угэдэя, завоевателя Северного Китая, Армении, Грузии и Азербайджана, отправившего своего племянника Бату-хана (Батыя) в поход на Русь и Восточную Европу. Угэдэй тяжело заболел, и Толуй просил Небо взять его жизнь в обмен на жизнь старшего брата. В результате Угэдэй поправился, а Толуй умер. Мать Хубилая, Соргатгани, была племянницей главного соперника Чингисхана в борьбе за власть над монголами Ван-хана, повелителя племени кереитов. Чингисхан женил на ней своего сына после разгрома соперника. Историки пишут, что Соргатгани была христианкой по вероисповеданию, отличалась большим умом, а свою жизнь посвятила воспитанию четырех сыновей. За год до своей смерти Чингисхан лично смазал 14-летнему Хубилаю большой палец руки жиром и мясом, чтобы внук, согласно верованиям монголов, вырос хорошим охотником. Как и все монгольские принцы, охотником Хубилай вырос превосходным, равно как и воином, и политиком. Около 1250 года он владел большим уделом, включавшим в себя значительную часть Китая. После смерти великого хана Мункэ (родного брата Хубилая), в 1258 году, на традиционном курултае Хубилай был избран великим ханом Монгольской империи. Его власть оспаривали многочисленные родственники, мятежи которых новый великий хан успешно подавлял на протяжении всего своего правления. Родной брат Хубилая, Хулагу, правил западной частью Монгольской империи, включавшей в себя Ближний Восток, Персию, Закавказье. Хубилай же, оставаясь великим ханом монголов, 8 декабря 1271 года в городе Ханбалык (т. е. в Пекине) провозгласил род Чингисидов новой китайской императорской династией. Она получила название Да Юань, или просто Юань, и ее правление в Китае продолжалось 97 лет. В 1256 году монголы покорили Корею, ваном (правителем) которой стал их ставленник, известный как Ван Джон. Более того, Хубилаю удалось объединить под своей властью весь Китай, завершив к 1276 году завоевание юга Поднебесной и покончив с местной китайской династией Сун. В 60-80-х годах XIII века войска империи Юань провели серию военных кампаний в Бирме, Южном Китае, Вьетнаме, на острове Ява. А вскоре зашла речь и о присоединении Японии к необъятной империи монгольских ханов.

Повышенная военная активность Хубилая имеет несколько возможных объяснений. Во-первых, соображения престижа, а следовательно, и власть хана в монгольской традиции напрямую зависела от поддержки влиятельной кочевой аристократии, которая к середине XIII столетия состояла из разросшегося рода Чингисидов и породненных с ним семейств. Наиболее реальную заинтересованность степная знать проявляла при возможности захвата крупной добычи, рассматривая военный поход как крупную, хорошо организованную грабительскую экспедицию. Не ведя войн, каану было очень легко лишиться поддержки собственно монгольской верхушки, чувствовавшей себя обделенной. Ведь в структуре чиновничьего аппарата империи Юань доминировали китайцы, персы, арабы – представители завоеванных монголами народов, имевших значительно более высокую культуру. В течение всего правления Хубилаю приходилось усмирять бунты близких сородичей (племянников, двоюродных братьев и т. д.) – Ариг-Буги, Наяна, Tor-Тимура, Хайду… В таких условиях было бы наиболее разумным направить активность степных аристократов на завоевание, ограбление и дальнейшее выкачивание ресурсов из все новых и новых стран, располагавшихся по соседству. Но дело в том, что завоеваний жаждали не только монголы. К примеру, многие китайцы видели в Хубилае… восстановителя величия Поднебесной. Китай же традиционно воспринимался как естественный центр дальневосточной (и, по правде говоря, единственной, которую сами китайцы расценивали как настоящую) цивилизации.

Поэтому всякий раз, когда в Поднебесной заканчивалась эпоха междоусобиц и к власти приходила новая сильная династия, колоссальная энергия многомиллионного народа направлялась в русло внешней экспансии. Так было во времена династии Тан (VII – начало IX в.), тот же стереотип господствовал и в XIII веке. Позднее, уже после падения монгольской династии Юань, новые китайские правители из династии Мин будут проводить активную внешнюю политику, направленную на завоевание соседних стран и утверждение неоспоримого господства Китая в регионе.

Так что и китайские, и монгольские придворные и приближенные Хубилая сходились в том, что империи Юань нужны новые территории богатства. Фактически получался замкнутый круг – добыча и налоги с недавно завоеванных территорий шли на завоевание новых земель, при этом значительная часть богатств оседала в карманах чиновников. Последних, в том числе занимавших самые высокие посты, периодически казнили, но это не помогало кардинально изменить ситуацию. Казна империи вечно испытывала недостаток в деньгах, несмотря на колоссальные доходы от населения.

Конечно, великий хан не забывал и о себе. Описание знаменитым путешественником Марко Поло роскошной летней резиденции хана Шаньду (Чианьду) давно стало хрестоматийным: «На этом месте расположен прекрасный дворец, стены комнат в котором позолочены и разрисованы фигурами людей, животных и птиц, разнообразными деревьями и цветами, исполненными с величайшей утонченностью, и вы вспоминаете об этом с восторгом и удивлением… Вокруг дворца построена стена, охватывающая на протяжении 16 миль заповедные парки, фонтаны, реки, ручьи и прекрасные луга со всеми видами диких животных, исключая, конечно, особо свирепых. Здесь обитают более 200 соколов-кречетов. Великий хан каждую неделю отправляется лично посмотреть на птиц и иногда ездит верхом в сопровождении дрессированного леопарда, и если встречает какое-либо животное, понравившееся ему, то выпускает на него своего леопарда. Более того, посреди прекрасного леса там стоит еще один дворец, построенный из бамбука. Он весь позолочен, украшен колоннами с драконами, поддерживающими крышу дворца… Конструкция дворца устроена так, что можно быстро собрать и разобрать его с легкостью. Он может быть перемещен в любое другое место, куда пожелает император». Сюда, в Шаньду, а также в Ханбалык, где Хубилай проводил осень и зиму, приезжали иноземные послы и купцы (в их числе были и братья Поло), стекалась информация о соседних странах, которые Хубилай мечтал включить в состав своей империи. К счастью, до нас дошла информация из чего-то, напоминающего шпионский отчет (автор которого неизвестен), составленный о «стране Чипангу», или «Сипанго», как китайцы тех времен называли Японию.

Именно этот отчет лег в основу известного описания Японии в книге Марко Поло. Мы не раз будем обращаться к творению знаменитого путешественника, что и неудивительно, учитывая, что мессер Марко появился при дворе Хубилая как раз в год первого вторжения войск империи Юань на Японские острова (1274 г.) и был свидетелем подготовки и реализации второго вторжения (1281 г.) Далее читатель может ознакомиться со строками, взятыми из «Книги о разнообразии мира» Марко Поло, на протяжении нескольких веков являвшимися для европейцев основой представлений о Стране восходящего солнца.

«Остров Чипангу на востоке, в открытом море; до него от материка – тысяча пятьсот миль. Остров очень велик, жители белы, красивы и учтивы, они идолопоклонники, независимы и никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие. Чрезвычайно много его тут и не вывозят его отсюда – с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много. Опишу вам теперь диковинный дворец здешнего царя. Сказать по правде, дворец здесь большой и крыт чистым золотом, так же точно, как у нас свинцом крыты дома и церкви. Стоит это дорого – и не счесть! Полы в покоях, а их тут много, покрыты также чистым золотом, пальца два в толщину; и все во дворце, и залы, и окна, покрыты золотыми украшениями.

Дворец этот, скажу вам, безмерное богатство, и диво будет, если кто скажет, чего он стоит!

Жéмчуга тут обилие; он розовый и очень красив, круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и другие драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства.

Когда великому хану Кублаю, что теперь царствует, порассказали об этих богатствах, из-за них захотел он завладеть этим островом».

Несмотря на тон очевидца, судя по данным современных исследований, Марко Поло в Японии все-таки лично не был и рассказывал о сказочных богатствах страны Ямато со слов китайских, корейских и монгольских купцов-агентов, а возможно, и послов Хубилая. Эти рассказы грешили значительными преувеличениями, содержавшиеся в них данные оказались довольно-таки неточными. Действительно, в Японии добывали жемчуг (делали это знаменитые ама – девушки-нырялыцицы), в том числе и розовый. Возможно, мессер Марко даже видел этот жемчуг – в конце концов, его семья занималась торговлей драгоценными камнями. А вот с рассказами о золотом дворце японского императора и обилии драгоценного металла на Японских островах все не так просто. Золото в Японии добывали в немалом количестве на острове Хонсю, в провинции Митиноку. Месторождения были открыты в 749 году, о чем известным японским поэтом Отомо Якамоти была сложена торжественная песнь. Интересно, что положенная тысячу сто лет спустя после написания на музыку она в 1880 году стала… гимном японского императорского флота. Вот уж воистину неисповедимы пути богов! Однако шло золото не столько на украшение императорского дворца, сколько для украшения внушительных статуй Будды (в том числе в Нара и Камакура) и в казну. Жалованье простые самураи получали рисом, а желанным подарком для придворного были красивые веера, оружие и т. д. Ни императоры, ни сёгуны золотом не швырялись. Куда уж тут до золотых полов в два пальца толщиной! Возможно, что монгольских послов хотели специально попытаться ошеломить богатством (а значит, и могуществом) японского императора и его двора. Если наше предположение верно – японская сторона допустила в деле с послами Хубилая досадный промах. Вид золота (или позолоченной, лакированной бронзы?) мог только подогреть аппетиты монголов и китайцев, входивших в состав посольства. Фразу Поло о запрете на вывоз золота из Японии можно попытаться объяснить неким временным эмбарго на торговые контакты с континентом: известно, что в XIII веке японцы достаточно активно торговали с Кореей и Китаем.

Однако заговорив о послах Хубилая в Японию, мы немного забежали вперед. Слухи о богатстве Японии не могли не заставить Хубилая и его приближенных задуматься о возможности присоединить еще одну изобильную провинцию к огромной империи. Тем более что расстояние между континентом и Японскими островами далеко не так велико, как писал Поло в вышеупомянутом отрывке. Южный японский остров Кюсю отделяет от Кореи довольно узкий Корейский пролив. Так что здесь речь идет не о 1500 милях (примерное расстояние от китайских портов до Японии), а о 100–150 километрах (расстояние от южнокорейского порта Пусан до берегов Кюсю). Впрочем, для того чтобы преодолеть даже это расстояние, нужен флот и некая база. Но именно это и было у Хубилая к началу 1260-х годов! У ног внука Чингисхана лежала покоренная и опустошенная Корея, обладавшая портами и, главное, солидным флотом (которого никогда не было у степняков-монголов по причине ненадобности). В случае необходимости Ван Джон мог выставить для нужд своего сюзерена флот в несколько сот крупных военно-транспортных кораблей, укомплектованных экипажами из корейских моряков, а также корейские войска для десанта. Другое дело, что корейцы не хотели войны с Японией – с куда большей радостью они бы избавились от монгольской власти (что в конце концов и сделали несколько десятилетий спустя). Основательно обескровленная междоусобицами и монгольским вторжением Корея стала буфером между Монгольской империей и Японией и одновременно трамплином для дальнейших завоевательных войн – незавидная роль, которая не раз в истории выпадала Стране утренней свежести[3].

Как мы видим, у империи Хубилая были и желание, и определенные возможности для вторжения в Японию. Хан решил действовать традиционным дипломатическим путем, одновременно готовясь к войне. В 1266 году два монгольских посла на корейских судах попытались переправиться в Японию для переговоров. Однако эту попытку сорвали штормы в Корейском проливе. Следующее посольство Хубилая в январе 1268 года достигло своей цели – послы предстали перед представителем бакуфу на острове Кюсю и передали письмо очень примечательного содержания.

«Мы, милостью и велением Неба Император Великой Монголии, направляем это послание правителю Японии.

Нам известно, что с древнейших времен правители даже маленьких государств стремились поддерживать дружеские связи с владыками соседних земель. В столь же большей мере наши предки, которые обрели Срединную Империю, стали известны во множестве дальних стран, которые все преклонились перед их могуществом и величием.

Когда мы только что взошли на трон, множество невинных людей в стране Корка страдало от продолжительных войн. Посему мы положили конец войнам, восстановили их земли и освободили пленных, и старых и малых…

Мы просим, чтобы отныне вы, о правитель, установили с нами дружественные отношения, дабы мудрецы могли сделать Четыре Моря своим домом. Разве разумно отказываться поддерживать отношения друг с другом? Это приведет к войне, а кому же нравится такое положение вещей! Подумайте об этом, о правитель!»

На языке дипломатии XIII века это послание могло означать только одно: лишь немедленное подчинение Японии воле великого хана и выплата дани может спасти страну от широкомасштабного монгольского вторжения. Хубилай прозрачно намекал японцам на то, что им стоило бы последовать примеру Кореи («страны Корка») и наслаждаться всеми благами монгольского правления, отсылая в Ханбалык регулярную дань. Кроме всего прочего, письмо носило несколько провокационный характер – японского тэнно, небесного государя, именовали термином правитель, в то время как Хубилай подчеркнуто именовал себя императором. Такая сознательная провокация не могла не возмутить придворных императора Камэяма. Известный исследователь военно-политической истории средневековой Японии Стивен Тёрнбулл даже считает, что при дворе началась паника, связанная с безапелляционными и грубыми требованиями монголов. Впрочем, реальная власть в Японии находилась в руках сиккэнов Ходзё. 5 марта 1268 года сиккэном стал уже упоминавшийся нами Токимунэ, который сделал потрясающе простой ход: отослал монгольскую делегацию ни с чем, одновременно обратившись ко всем японским князям и самураям с призывом забыть клановые распри, несправедливости, причиненные им, и объединиться ради защиты родных очагов и храмов. Хубилай настойчиво продолжал посылать своих представителей в Японию – в марте и сентябре следующего, 1269 года монгольские делегации снова посещают Киото и Камакура. Постепенно стало ясно, что обе стороны усиленно готовятся к войне, параллельно ведя безрезультатные и бесперспективные переговоры. Японцы не собирались становиться добровольными данниками династии Юань. Последняя монгольская делегация посетила императорский дворец в Киото в мае 1272 года. Никаких результатов это не принесло, хотя, возможно, именно тогда китайцы и монголы в составе посольства закончили сбор разведывательной информации, отосланной впоследствии Хубилаю.

Хан еще в 1268 году потребовал от корейского правителя Ван Джона предоставить в распоряжение формирующейся монгольской армии вторжения корейских копейщиков, стрелков и моряков, а также корабли, провиант и все необходимое для успешной высадки в Японии. Экономика Кореи еще не восстановилась после разрушительного вторжения монголов, и Ван всячески тянул время, утверждая, что не может выполнить требования великого хана, особенно относительно поставок провианта. Естественно, Ван Джон никак не был заинтересован в том, чтобы его страна стала трамплином для завоевания Японских островов и основной тыловой базой монголов. Кроме всего прочего, активное участие Кореи в организации вторжения могло спровоцировать (и спровоцировало) резко негативную реакцию японской стороны. Японские пираты (реальная сила, в отличие от «официального» флота Японии, собиравшегося от случая к случаю) вполне могли парализовать корейскую морскую торговлю и перерезать важные для Кореи морские пути сообщения. Со своей стороны, правительство Ходзё Токимунэ пыталось сдерживать своих «джентльменов удачи», дабы не злить корейцев. Несколько пиратских вожаков были даже казнены, судя по всему – с использованием традиционного для Японии «малоприятного» способа казни для пиратов: варки живьем в котлах. Однако ни осмотрительность Токимунэ, ни нежелание Ван Джона вести войну не могли помешать планам Хубилая. В 1273 году монгольские передовые части, предназначенные для вторжения, прибыли в Корею, где к ним должны были присоединиться корейские войска. Собственно монгольский контингент в объединенной армии составлял около 25 тысяч человек, плюс китайские (до 10 тысяч) и корейские (5 тысяч) части. Перевезти эту немалую армию (а монголы, собственно, представляли собой конницу, поэтому к вышеупомянутым цифрам следует добавить еще порядка 25 тысяч лошадей) должны были 900 корейских и китайских кораблей, собранных в портах Пусан, Ульсан и т. д. Современному читателю, привыкшему мыслить грандиозными масштабами, следует иметь в виду, что, например, по праву вошедшая в мировую историю попытка высадки испанских войск в Англии в 1588 году, которую испанцы пытались произвести с использованием так называемой «Непобедимой армады», имела несколько меньший размах, нежели это первое вторжение войск Хубилая в Японию (испанский флотоводец герцог Медина-Сидония имел в своем распоряжении 130 судов, 10 тысяч моряков и 20 тысяч солдат).

Вообще-то определенные параллели между двумя вышеупомянутыми военно-морскими предприятиями просто-таки напрашиваются. И здесь и там высадку организовывала могучая континентальная империя, имевшая значительный перевес в сухопутных силах, правда, в случае с монголами она к тому же еще и заметно превосходила своего островного противника на море. И Хубилай, и Филипп II Испанский проявили недюжинные таланты по формированию флота (которые собирались по всем владениям этих досточтимых монархов буквально при помощи метода «по сусекам поскребли»), а также при дипломатической и военной подготовке к вторжению. Войсками вторжения должны были командовать опытные профессионалы, состоявшие на имперской службе, – китайский стратег Лю Фухэн и итальянский герцог Алессандро Фарнезе. Монгольская конница и испанская пехота в свое время не знали себе равных на полях сражений. Их противники могли уповать, во-первых, на сильный, но менее многочисленный, чем у их врага, флот, ядро которого составляли вчерашние пираты и корсары, и, во-вторых, на достаточно слабую армию (в случае с Англией), и на немногочисленные пиратские корабли и неплохие, хотя и не слишком прогрессивно организованные (по сравнению с монгольскими) сухопутные войска (как это было в случае с Японией). Объективно и испанцы, и монголы имели солидные шансы на победу, даже несмотря на то что первым, чтобы добраться до врага, нужно было пересечь неширокий Ла-Манш, а вторым – Корейский пролив. Но и первые и вторые проиграли, причем с катастрофическими потерями. Наконец, результат обоих неудавшихся вторжений имел немалое (хотя и различное) значение для стран-победительниц. По иронии судьбы, и в первом и во втором случаях важную роль сыграл погодный фактор – штормы и ураган. Последний момент можно расценивать как чистой воды случайность, хотя ни средневековый японец, ни англичанин эпохи Елизаветы Тюдор с нами, пожалуй, не согласился бы (на медали, выбитой в Англии в честь победы над «Непобедимой армадой», были слова: «Дунул Господь, и они рассеялись»).

И все же: были ли перед началом первого вторжения монголов в Японию хоть какие-нибудь факторы, хотя бы отдаленно указывавшие на их возможное поражение? Как нам представляется, такие факторы действительно были. Во-первых, хотя монгольские военачальники и правители демонстрировали подчас просто удивительную способность быстро осваивать новые для себя методы ведения войны (мы имеем в виду применение осадной техники, сложных гидротехнических работ при осаде крепостей и др.), морские плавания для них были делом новым, а на лояльность и желание воевать моряков-профессионалов – корейцев и китайцев – они не всегда могли положиться. Ясно, что и боевой дух сил вторжения (особенно корейских и китайских частей) был несколько ниже, нежели у японцев, которым отступать было попросту некуда. Кроме того, даже солидной армии в 40 тысяч человек было явно недостаточно для завоевания Японии. Похоже, мы можем констатировать тот факт, что Хубилай и его стратеги несколько недооценили противника. Два с половиной тумена[4] конницы и 15 тысяч корейской и китайской пехоты вряд ли были в состоянии захватить даже южный остров Кюсю и удерживать его до прибытия подкреплений. В конце концов, даже два прославленных монгольских полководца, Джебе-нойон и Субудай-багатур, в 1223 году разбившие объединенную рать половцев и князей Руси в битве на Калке, не рискнули продолжать поход в глубь Руси, имея два тумена монгольских войск плюс неустановленное число союзников из числа степных племен. Войскам же Хубилая предстояло завоевывать страну, по количеству населения вполне сравнимую с Русью, страну, войска которой состояли из суровых воинов, готовых к назревавшей отчаянной схватке.

Особенного внимания, несомненно, заслуживает флот, который должен был перевезти монголо-китайско-корейские войска на Кюсю. К счастью, у нас есть как минимум два достаточно доступных источника, которые могут помочь представить себе, какими были китайские и корейские морские корабли XIII века. Для начала позволим себе еще одну цитату из книги наблюдательного Марко Поло. О судах, на которых китайские купцы совершали далекие торговые экспедиции в Индию, он пишет следующее: «Начнем сперва о судах, в которых купцы плавают в Индию и обратно. Суда эти, знайте, строятся вот как: строят их из елового дерева; на них одна палуба, на ней более шестидесяти покоев, и в каждом одному купцу жить хорошо. Они с одним рулем и четырьмя мачтами; зачастую прибавляют еще две мачты, которые водружают и опускают, как пожелают. Сколочены они вот как: стены двойные, одна доска на другой и так кругом; внутри и снаружи законопачены и сколочены железными гвоздями. Смолою они не осмолены, потому что смолы у них нет, а смазаны они вот как: есть у них иное, что они считают лучше смолы. Возьмут они негашеной извести да мелко накрошенной конопли, смешают с древесным маслом, смесят хорошенько все вместе, и получится словно клей; этим они смазывают свои суда, а слипает та смазка, как смола.

На судах по двести мореходов; суда эти так велики, что на ином добрых пять тысяч грузов перцу, а на другом и шесть. Идут на веслах; у каждого весла по четыре морехода.

Есть у судов большие лодки, по тысяче грузов перцу на каждой и по сорока вооруженных мореходов, и зачастую тащат они большое судно. Плывут за большим судном две больших лодки, одна побольше; плывет до десяти маленьких с якорями, для ловли рыбы и для службы на большом судне.

И все эти лодки плывут по бокам большого судна; скажу вам еще, кругом двух больших лодок есть также лодки.

А когда, скажу вам еще, после года плавания судно нужно чинить, делают они вот что: кругом, на две прежних, прибивают новую доску, законопачивают их и смазывают. Так они чинят. А при новой чинке прибивают еще доску и доходят до шести досок. Описали вам суда, в которых купцы плавают в Индию и оттуда».

Описанные Поло корабли, похоже, являлись крупными мореходными джонками китайского типа. Подобные большие суда вполне могли использоваться монголами для перевозки войск, а также лошадей и припасов. Корейские суда, очевидно, имели меньшие размеры – простой арифметический расчет показывает, что вместимость каждого из 900 судов первого флота Хубилая могла составлять 40–50 человек. Естественно, такие расчеты очень неточны, ведь часть судов должны были загружаться лошадьми, припасами и т. д., а не воинами.

Китайские судостроители первыми в истории предложили несколько оригинальных конструкторских решений. Это, прежде всего, применение водонепроницаемых отсеков при построении корпуса, установка мачт не по центральной оси палубы, а немного левее или правее от нее (что помогало ловить боковой ветер), навесной руль. Последнее изобретение, похоже, проникло в Европу с Востока, причем для Марко Поло корабли без кормового весла, оснащенные значительно более удобным навесным рулем, были уже не в новинку – они появились в Европе в середине XIII века. Паруса флота Хубилая один японский источник именует складчатыми – это были традиционные китайские паруса, плетенные из циновок, с большим количеством реек. Когда ветер чересчур усиливался, можно было уменьшить площадь паруса, подтянув любое количество реек и прикрепив их к соседним. Впрочем, был в конструкции джонок один момент, который не может не обратить на себя внимание в свете несчастья, постигшего флот великого хана. Большинство китайских судов не имело ярко выраженного киля, что делало их довольно уязвимыми во время шторма. Особенно велик был шанс того, что судно не сможет удержаться на якоре при сильном боковом ветре.

К счастью, у нас есть еще один источник, рассматривая который, можно почерпнуть немало ценной информации об армии и флоте империи Юань, вторгнувшейся на Японские острова в 1274 и 1281 годах. Это знаменитый «Мёко сурай экотоба» («Свиток монгольского вторжения»). Он был создан неизвестным японским художником (или художниками) около 1286 года по заказу князя Такэдзаки Суэнага, хотевшего тем самым напомнить сиккэнам Ходзё о своих подвигах во время отражения монгольской агрессии и ненавязчиво намекнуть на необходимость надлежащего вознаграждения. Изображения на свитке цветные, расположены на длинной ленте наподобие современного комикса. В дальнейшем мы будем неоднократно обращаться к этому уникальному источнику.

Корабли империи Юань на этом свитке явно нарисованы человеком, неплохо разбиравшемся в морском деле. Некоторые из них достаточно велики, идут на веслах (что и понятно – ведь мы видим бой недалеко от берега, в бухте Хаката), но, очевидно, имеют несколько мачт, поскольку видны их основания. Изобразить паруса, видимо, не позволил формат свитка – «Мёко сурай экотоба» очень узкий и длинный. Эти большие суда Хубилая имеют довольно высоко поднятый бак и ют (художник изобразил надстройки в носовой и кормовой части этих кораблей), что в целом говорит в пользу их неплохих мореходных качеств. Однако скорость – явно не их конек: корпус этих вместительных транспортов широкий, носы закругленные. Корабли монгольского флота палубные, оснащены кормовым рулем, имеют вертикальную транцевую корму (то есть корпус заканчивается поперечной доской, расположенной вертикально, – от англ. transom) и так называемый балкон – деталь, которая в дальнейшем будет широко применяться европейскими кораблестроителями. На этом балконе под защитой высокого фальшборта располагались монгольские лучники, дополнительно прикрытые большими прямоугольными стационарными щитами. Эти щиты и весь фальшборт на рисунках густо утыканы японскими стрелами. Тут же на корме гордо развевались белые, желтые, зеленые с черными иероглифами, драконами и солнечными дисками флаги империи Юань, украшенные бахромой, – по два на корабль, плюс нередко одно большое знамя, которое держал знаменосец. В средней части корабля фальшборт был пониже, здесь (ближе к носу) на палубе находились барабанщики, бившие в большие барабаны с боковыми кольцами для их переноски (кстати, эти инструменты на свитке очень похожи на украинские тулумбасы). На одном из кораблей флота вторжения мы даже можем увидеть музыканта с инструментом, напоминающим бубен или какой-то маленький плоский барабан. Очевидная цель музыкального сопровождения – не подавать сигналы во время боя, а задавать темп гребле (подобные «оркестры» позднее были на европейских и турецких галерах). На носу кораблей были установлены большие устройства, оснащенные двумя колесами со спицами и ручками, соединенными между собой валом с накрученным канатом. Это аналог европейского кабестана – лебедки для подъема и отдачи якоря. Сам якорь, кстати, тоже можно рассмотреть на одном из изображений. Он имеет две «лапы» и каменный или, возможно, свинцовый утяжелитель. Якоря кораблей флота вторжения могли достигать колоссальных размеров – в 2001 году экспедиция американских подводных археологов под руководством Джона Дэвиса нашла в бухте Хаката якорь длиной 7 метров и весом около тонны.

Флот империи Юань состоял не только из больших судов, описанных выше. В его состав входили и более маневренные, быстрые гребные лодки (как не вспомнить описание Поло), которые могли буксировать тяжелые корабли, а также играть важную роль при высадке войск. Эти лодки тоже есть на рисунках «Мёко сурай экотоба». Они полны лучников и пехоты, имеют низкий борт, и сидящие в них гребцы и воины прикрыты большими прямоугольными щитами со сложной верхней частью на манер знаменитых кораблей викингов (правда, у тех щиты были поменьше и круглые). Интересно, что на многие щиты наносился популярный буддистский символ – свастика (мандзю). Между прочим, и изображение солнечного круга встречается на этих рисунках чаще над монгольскими, нежели над японскими кораблями. На гребных лодках флота Хубилая нет надстроек, лебедок (якоря небольшие, их могли поднимать и отдавать вручную). В носовой части лодок имеется массивное кольцо, к которому мог крепиться трос для швартовки или буксировки лодки.

О японских «плавсредствах» мы поговорим несколько позже, когда речь пойдет о морских боях в бухте Хаката во время второго вторжения.

Как мы видим, Хубилаю удалось в короткое время собрать и оснастить большой флот, состоявший из весьма неплохих кораблей, укомплектовав его экипажами и десантом. И первые известия о действиях флота и войск Лю Фухэна не разочаровали повелителя монголов. В начале ноября 1274 года монгольская армада подошла к островам Цусима – тем самым, которые через шесть с лишним веков станут местом знаменитой морской битвы Русско-японской войны. Обороной островов руководил внук знаменитого полководца войны Гэмпэй, несгибаемого Тайра Томомори, прыгнувшего за борт своего корабля после проигрыша решающей битвы при Данноура (совр. Симоносэки). Звали его Сё Сукэкуни. Задачей этого князя и нескольких сотен его самураев было вовремя оповестить Ходзё Токимунэ о приближении врага и задержать монголов, выиграв время для мобилизации сил. Князь Сё погиб вместе со своими подданными, а обозленные недолгим, но яростным сопротивлением монголы вырезали немногочисленное население островов Цусима и увели в плен уцелевших местных женщин. Та же судьба постигла через несколько дней и жителей острова Ики, расположенного далее к востоку, у самого побережья Кюсю. После этого Лю Фухэн направил свою армаду в бухту Хаката, неподалеку от того места, где ныне находится город Фукуока. 19 ноября 1274 года началась высадка. Бухта Хаката – большая и вместительная, здесь можно поставить на якорь крупный флот. На входе в нее расположен ряд маленьких островков-отмелей (Айно, Сига, Ноко и т. д.), которые были сразу заняты монголами.

Самопожертвование Сё Сукэкуни и его вассалов не было напрасным – монголов ждали самурайские дружины острова Кюсю, в основном близлежащих провинций Хидзэн и Тикудзэн. Стивен Тёрнбулл, опираясь на данные японских источников, оценивает силы японцев в 3,5–6 тысяч человек. Интересно, что японцы, в отличие от позднейших событий 1281 года, не попытались атаковать монгольский флот ни во время его перехода из корейских портов, ни уже в самой бухте. Они ждали захватчиков на суше, уповая на свое мастерство в стрельбе из длинных луков (о-юми) и рукопашной схватке с применением нагината (аналог европейской глефы[5], или, что менее точно, алебарды) и знаменитых мечей. Кстати, в некоторых современных (разумеется, не японских, а русскоязычных) описаниях последовавших событий самураи лихо рубят монгольские головы «сверкающими как молнии каганами», хотя термин катана недопустим относительно XIII века. Мечи тех времен вернее называть тати. Чтобы не вдаваться в излишние подробности, скажем, что в общем он отличался от позднейшей катана оправой и тем, что носили его способом, более близким к европейскому – лезвием вниз (это прекрасно видно на рисунках «Мёко сурай экотоба»).

Битва, или же серия стычек между самураями Кюсю и монголо-китайско-корейским войском 20 ноября 1274 года, наиболее известна под названием «битва у Хакодзаки» (по названию расположенного рядом храма). На рассвете монгольская конница, китайские и корейские пехотинцы атаковали городок Хаката, который обороняли японцы, узнавшие немало нового о своих противниках и их боевых приемах. Предоставим слово Стивену Тёрнбуллу:

«Первый урок касался тактики. Храбрость самурая, в некотором смысле составлявшая его главную силу, в данном случае обернулась слабостью. Традиция, предписывавшая вступать в схватку первым, собрать отрубленные головы и, главное, вызвать на поединок достойного противника, была совершенно неприменима по отношению к иноземному врагу. Как мы уже знаем, на протяжении войны Гэмпэй формальные поединки в действительности едва ли оказывали сколь-либо заметное влияние на исход сражений, однако они стали незыблемой легендой, в которую верил каждый самурай. Если вспомнить, что после окончания войны Гэмпэй прошло почти столетие и что за это время произошла лишь одна война, довольно незначительная (в 1221 году), станет ясно, что каждый самурай больше всего желал сразиться один на один с каким-нибудь монголом и отсечь ему голову, подражая деяниям предков, подвиги которых с каждым годом казались все более славными. Монголы же, которые с боями прошли через Китай и Корею, были не просто обучены воевать, но провоевали большую часть своей жизни. Они сражались в сомкнутом строю, наподобие македонской фаланги. И на эту монгольскую фалангу всадники-самураи бросились с немыслимой храбростью, ибо храбрость была их главным преимуществом».

Внимательный читатель, возможно, обратил внимание на «македонскую фалангу» в исполнении всадников-монголов. По-видимому, на такой несколько сомнительный образ автора приведенной выше цитаты вдохновили изображения корейских и китайских пеших копейщиков из все того же свитка «Мёко сурай экотоба» – там они держат строй, прикрываясь большими прямоугольными щитами и выставив копья, а японские конные лучники обстреливают их издали. Впрочем, прямо противоположная картина также вполне могла иметь место – монгольская конница, по словам того же Тёрнбулла, «стрел не жалела и выпускала их целыми тучами». По-видимому, битва началась ожесточенной перестрелкой, в которой японцы имели меньшие шансы на успех. Дело в том, что бамбуковый большой японский лук (в рост человека), несмотря на свои габариты, все же несколько уступал в дальнобойности и скорострельности монгольскому сложносоставному луку (который делался из дерева, рога и сухожилий). Считается также, что воины юга Японии (в том числе острова Кюсю) пользовались более легкими и менее мощными луками, нежели, например, жители Хонсю.

Похоже, массированный и эффективный огонь монгольской конницы вынудил японцев начать атаку – отчаянную и безнадежную, в свете приведенных нами выше цифр (40 тысяч воинов армии вторжения и, в лучшем случае, 6 тысяч самураев; впрочем, в битве, видимо, принимала участие лишь часть войск Хубилая – кто-то же должен был прикрывать корабли, да и высадиться за одни сутки могли не все). Далее вполне могла последовать одна из любимых средневековыми японскими бродячими певцами бива-хоси и режиссерами современных самурайских боевиков сцен – повторяющиеся атаки небольших конных отрядов самураев на огромные силы врага. Они во всей красе запечатлены и на картинах «Мёко сурай экотоба» – знаменосцы ведут в бой отряды, мчатся, стреляя на ходу, лучники в доспехах с разноцветной (желтой, зеленой, алой) шнуровкой, падают сраженные монгольскими стрелами кони, а всадники, высвободив ногу из стремени (тогдашние японские стремена имели форму деревянного башмака без задника, и из них было легко выдернуть ногу при падении), продолжают бой пешими. По всей видимости, самураям, с их ставкой на безрассудную отвагу, удалось внести замешательство в ряды монголов и китайцев, но это стоило больших потерь японской стороне. Далее, как в классическом эпосе, немногие уцелевшие после лихих атак японские воины заняли остатки каких-то земляных укреплений, чтобы принять последний бой.

Нам не известно, когда именно в ходе боя произошло одно важное событие, возможно, серьезно повлиявшее на его исход – молодой самурай Сиони Кагэсукэ тяжело ранил стрелой главнокомандующего армией вторжения Лю Фухэна, которого вынесли из гущи боя и перенесли на корабль. Натиск монголов продолжался до ночи, однако японцы держались стойко. На помощь воинам Кюсю спешили войска сёгуната с Хонсю и Сикоку – за подкреплениями послали сразу же после первых известий о приближении врага. Впрочем, надежды на то, что подкрепления прибудут вовремя, было мало. «Всю ночь мы оплакивали нашу судьбу, – писал один из самураев, – думая, что обречены и будем уничтожены до последнего человека, и что не останется семени, чтобы наполнить девять провинций» [Кюсю был традиционно поделен на девять провинций. – Д. Ж.]. Очевидно, сетования на судьбу перемежались горячими молитвами к родным богам. Эти молитвы не остались неуслышанными.

То, что произошло дальше, является поистине одной из самых больших загадок первого монгольского вторжения в Японию. Наиболее вероятно, что монголы начали, по словам Тёрнбулла, «тактическую эвакуацию» с целью перегруппировать силы и нанести новый удар по врагу. Это вполне в духе монгольской стратегии и тактики – бить там, где враг слаб, обходить его с флангов и т. д. Возможно, рельеф местности мешал совершить такой обходной маневр по суше силами монгольской конницы. Вероятно также, что армию вторжения несколько обескуражил яростный отпор со стороны японцев (ослабленных дневным боем, но вполне способных устроить внезапную ночную атаку) и тяжелое (по некоторым данным, смертельное) ранение Лю Фухэна. Версия о подошедшем к концу запасе стрел кажется несколько надуманной – на кораблях должны были быть значительные запасы оружия. Так или иначе, высадившиеся на берег части начали грузиться обратно на корабли под прикрытием копейщиков и пеших стрелков. Чтобы осветить место погрузки на корабли (а заодно насолить японцам), монголы подожгли несколько рыбацких деревень и храм Хакодзаки.

За такое святотатство монголы были покараны самым жестоким образом. Сильный дождь, погасивший пожары, и штормовой ветер начались именно в тот момент, когда армия и флот вторжения были наиболее уязвимы – во время погрузки войск на корабли. Иногда авторы, описывающие эти события, говорят об урагане, тайфуне. По нашему мнению, «камикадзэ № 1» вполне мог быть просто очень сильным штормовым ветром из разряда тех, что часто дуют в Корейском проливе, особенно в осенние месяцы. Неужели главная ошибка монгольских военачальников была именно в выборе времени для начала похода? Не исключено, что это именно так. Помните послов Хубилая, которые не смогли с первой попытки попасть в Японию из-за шторма осенью 1266 года? Так или иначе, сильная буря разметала армаду Хубилая, многие корабли были потоплены или выброшены на берег, один из них сел на отмель Сига и был взят японцами на абордаж. Потери войск Хубилая во всей экспедиции (в боях на суше и от шторма), по данным корейских хроник, были немалыми – 13 тысяч человек убитыми и утонувшими (т. е. треть всей армии).

Несомненно, такой внезапный и чрезвычайно драматичный перелом в ходе событий мог быть расценен японскими священнослужителями, а также простыми воинами и крестьянами как прямое божественное вмешательство коми – японских синтоистских божеств. Коми кадзэ, божественный ветер…

Представление об особой защите со стороны богов земли Ямато основывалось на глубоко укоренившемся представлении об императоре-тэнно как прямом потомке богини Солнца Аматэрасу и представителе никогда не прерывавшейся династии. По мнению японских интеллектуалов былых времен, божественный ветер насылался богами ками по разным поводам не единожды, и, получается, случай с монголами даже не самый ранний (хотя и самый широко известный). Уэда Акинари (1734–1809), японский новеллист XVIII века, в рассказе «Круча Сираминэ» (входящий в знаменитый сборник «Луна в тумане», неоднократно издававшийся в русском переводе) воспроизводит один любопытный диалог между известным поэтом XII века Сайгё и духом императора Сутоку. Речь идет о книге китайского философа Мэн Кэ «Мэн-цзы» («Философ Мэн»), содержащей опасные и неподходящие, по мнению Сайгё, идеи о возможности свержения нечестивого правителя народом. Уэда Акинари вкладывает в уста Сайгё следующую сентенцию:

«Власть принадлежит богам. Так установлено, что никому не дано своевольно отнимать престолы… Все книги земли Хань – сутры, хроники, стихи, – все до одной привезены к нам, в Страну восходящего солнца, и только эта книга Мэн-цзы не привезена. Говорят, что всякий корабль, который везет к нам эту книгу, непременно попадает в бурю и тонет. А почему? Как я слыхал, боги опасаются появления у нас этого хитроумного сочинения, так как в последующие времена может объявиться злодей, который скажет: «Нет преступления в том, чтобы отнять престол у потомка богов». Между тем с тех пор, как богиня Аматэрасу основала нашу страну, ни разу не прерывалась династия императоров – ее потомков. Потому разгневанные боги, поднимая священный ветер «камикадзэ», губят корабли с книгами Мэн-цзы. И немало в учениях других стран такого, что не годится для нашей страны, хотя это и учения святых. Есть даже стихи:

Пусть дома ссорится семья —

У ней отпор врагу один.

Перевод А. Штукина

Эти стихотворные строчки, взятые Уэда Акинари из «Шицзина» (всемирно известного китайского сборника стихов и песен), неплохо перекликаются с призывами Ходзё Токимунэ ко всем японцам объединиться перед лицом врага и стать с молитвой и мечом на защиту родных очагов.

Истории о тонущих кораблях с книгой Мэн-цзы и флоте Хубилая объединяет прежде всего то, что в обоих случаях японские боги спасают свою страну от вторжения: в первом случае «идеологического», во втором – самого настоящего.

Последующие семь лет после описанного нами сражения войска Хубилая вели активную завоевательную политику на юге Китая, продолжая его покорение. В 1276 году император Сун признал себя вассалом и отдал победителям государственную печать: «Север и Юг стали одной семьей». Бывшего правителя ожидали ссылка в Тибет и монашество.

Хубилай брал один город Южного Китая за другим. На китайский престол был посажен мальчик, брат по отцу увезенного на север императора, сын наложницы. Корабль, на котором отплыл мальчик-император, затонул. Те, кто остался в живых, позже на допросе показали: преданный сановник Лу Сюфу взял своего государя на руки и вместе с ним бросился в море. Наследник империи Сун разделил печальную участь малолетнего японского императора Антоку, бросившегося за борт флагманского корабля флота Тайра в 1185 году при Данноура. Империя Сун погибла, весь Китай лежал у ног Хубилая. В 1277 году монголо-китайские войска предприняли попытку завоевания Бирмы (которую они повторили в 1287 году, оба раза чудовищно опустошив страну).

Хубилай еще в 1254 году преподнес своему учителю, тибетскому иерарху, главе секты Сакья Пагба-ламе титул ди ши – наставник императора, правда, почести ему воздавал лишь наедине, а на официальных встречах Пагба-лама держался как обычный подданный. Хан вручил Пагба-ламе свиток, на котором было написано: «Как истинный последователь Великого Будды, всемилостивейший и непобедимый правитель мира… я всегда проявлял особую любовь к монастырям и монахам вашей страны… Получая наставления от вас… и в награду за то, чему я научился от вас, я должен сделать вам подарок. Итак, это письмо и есть мой подарок. Оно дарует вам власть над всем Тибетом… Поскольку я избран быть вашим покровителем, ваш долг – исполнять учение божественного Будды. Этим письмом я возлагаю на себя обязанности покровителя вашей религии».

Новоявленный правитель Тибета так отблагодарил за высокую милость: «Великий хан, мне доподлинно известно, что ты – перевоплощение бодхисаттвы Маньчжушри, и это будет объявлено буддистам всей страны. Ты – бодхисаттва, великий правитель Чакравартин, царь веры, вращающий тысячу золотых колес!»

Но, воплощая в жизнь свои широкомасштабные планы на континенте, Хубилай не забывал и о «стране Чипангу». После провала первого похода великий хан продолжал направлять на Японские острова дипломатические миссии. Но теперь, после резни на островах Цусима и Ики, после боев на берегу бухты Хаката, уверенные в своих силах правители Страны восходящего солнца «разорвали дипломатические отношения» с империей Юань традиционным для тех времен способом – тем самым, который в 1238 году применили на Руси по отношению к монгольским послам рязанские князья. Они просто казнили послов Хубилая, причем сделали это дважды: 7 сентября 1275 года в Тацунокути и 29 июля 1279 года в Хакати. В последнем случае были казнены члены монгольской делегации, доставившие японскому правительству письмо с требованием подчинения.

После такой демонстрации силы с японской стороны стало более чем ясно, что нового похода на Японию не избежать. Для монголов покарать японцев за убийство послов было делом чести. Кроме того, после покорения Южного Китая в руки Хубилая попал большой морской и речной флот империи Сун – тысячи крупных джонок, которые можно было использовать для нового морского похода. И хан отдал приказ начать подготовку к невиданной по масштабам морской экспедиции.

Естественно, после внезапного поражения первого монгольского вторжения вера японцев в божественное покровительство над их страной должна была всячески укрепиться. Однако сиккэн Ходзё Токимунэ прекрасно понимал простую истину: «на ками надейся – но и сам не плошай» (да простит нам читатель такую вольную ее трактовку.) В связи с этим бакуфу предприняло несколько шагов разной степени эффективности. Во-первых, за семь лет, которые прошли между первым и вторым монгольским вторжениями, на берегу большой бухты Хаката была построена длинная каменная стена в двадцать миль длиной, от 1,5 до 3,5 м шириной у основания и от 1,5 до 5 м в высоту. К сожалению, это интересное фортификационное сооружение не сохранилось до наших дней. Эта стена (она неплохо видна на одном из фрагментов свитка «Мёко сурай экотоба») была сложена из необработанных камней, соединенных раствором. Со стороны, обращенной к морю, она была отвесной и пологой – со стороны внутренней, так, что на нее вполне мог въехать верхом юмитори (самурай-лучник). Северный конец стены немного не доходил до длинной песчаной отмели Сига, куда, как помнит внимательный читатель, шторм выбрасывал в 1274 году монгольские корабли. Сооружение стены было делом дорогостоящим, и поэтому Стивен Тёрнбулл в свое время высказал сомнение в целесообразности этого проекта. Ведь потраченные деньги, силы и ресурсы можно было пустить, к примеру, на строительство флота. Но эти сомнения кажутся необоснованными – ведь именно линия старых рвов и валов помогла самураям сдержать в 1274 году корейскую пехоту и монгольскую конницу, и этот опыт был учтен. Кроме того, ведь флот в том виде, в котором он был известен японцам, все-таки был создан! Правда, широкомасштабные планы перенесения войны на вражескую территорию (в Корею), предложенные некоторыми даймё с Кюсю, для чего предлагалось построить побольше военно-транспортных кораблей, были отвергнуты Ходзё Токимунэ как слишком дорогостоящие и рискованные. Но японцы все же построили десятки (если не сотни) небольших маневренных суденышек, годных для абордажного боя, которые могли успешно действовать в прибрежных водах, среди хорошо известных уроженцам Кюсю отмелей и рифов.

Кроме того, были разработаны четкие мобилизационные планы на случай монгольского вторжения. Самураи четырех западных провинций Кюсю – Хидзэн, Тикуго, Хиго и Сацума – должны были защищать морское побережье в пределах территории провинций. Для этого были созданы отряды береговой охраны, а также проведены мобилизационные мероприятия и на Хонсю – в конце концов, ведь монголы могли попытаться высадиться и там, растянув силы обороняющихся.

О том, что вторжения грозных врагов не избежать, напоминали не только донесения агентов с материка. Об этом продолжал твердить и неугомонный проповедник Нитирэн, создатель буддийской секты «Нитирэн-сю» – единственной нетерпимой по отношению к другим учениям ветви японского буддизма, в основе учения которой лежало почитание Сутры Лотоса Божественного Закона.

Нитирэн родился 16 февраля 1222 года в провинции Ава и был назван Дзэннитимаро. Став монахом, он прошел обучение в знаменитом монастыре Энрякудзи на горе Хиэй, а затем изучал доктрины основных семи буддийских школ в семи великих храмах близ первой столицы Японии – города Нара, а также доктрину школы Сингон на горе Коя. 28 апреля 1253 года в храме Сайтё-дзи будущий проповедник заявил об установлении Истинной Дхармы, впервые произнеся «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё!» («Слава Лотосу Божественного Закона!») на горе Киёсуми, и принял новое имя, прославившее его впоследствии, – Нитирэн. В том же году Дайсёнин (Великий Учитель) Нитирэн обратил своих родителей в Истинную Дхарму и переехал в сёгунскую столицу – Камакура.

В течение последующих 29 лет своей жизни Нитирэн активно проповедовал по всей стране, изгонялся правительством сёгуната из столицы, писал письма и лично встречался с высшими правительственными чиновниками, даже приговаривался к смертной казни. «Нитирэн-сю» призывала японцев отвергнуть учения всех остальных направлений буддизма, принять истины, изложенные в Сутре Лотоса, ибо только слово самого Будды спасительно и помогает достичь нирваны. Для этого верующие должны были усилено читать и изучать упомянутую сутру. Нитирэн много странствовал, собирая слушателей звуками гонгов, барабанов, чтением мантр. Существует мнение, что Нитирэн пытался превратить свое учение – одно из многих направлений японского буддизма – в чуть ли не единственную истинно национальную религию. Правда, на наш взгляд, это кажется преувеличением. Впрочем, в поведении самого Великого Учителя и его последователей было немало резкой прямоты и даже фанатизма, которые наталкивают исследователя на проведение параллелей с европейскими еретическими и протестантскими сектами, провозглашавшими необходимость внутреннего очищения в преддверии приближающихся невиданных катаклизмов. Таким катаклизмом выступали в нашем случае голод, мор и, главное, – вторжение иноземных завоевателей (монголов).

Нитирэн, будучи хорошо осведомлен о событиях на континенте, неоднократно писал послания сиккэну и его чиновникам, в которых предупреждал о необходимости единения всех японцев, пресечения злоупотреблений, предлагая свою утопическую программу внутреннего и внешнего очищения государства, нации и каждого человека. Только это, по его глубочайшему убеждению, могло спасти страну Ямато. Еще 16 июня 1260 года проповедник подал окружению сиккэна Ходзё свой трактат «Риссё-анкоку-рон» («Рассуждения об установлении справедливости и спокойствия в стране»), в котором предсказывал внутренние смуты и вторжение извне. Вернувшись в Камакура из ссылки, куда он угодил за это дерзкое письмо, 11 октября 1268 года Нитирэн написал одиннадцать писем правительственным чиновникам и высокопоставленным священникам, в которых упрямо твердил: «приход монголов близок». Напомним читателю – весной этого же года в Японию прибыла первая делегация Хубилая. Нитирэн продолжал бомбардировать правительство Ходзё письмами, увещеваниями, даже угрозами, на что правительство отвечало по-разному – избирательными репрессиями против сторонников неугомонного сэнсэя, даже смертным приговором ему самому (по преданию, меч палача разлетелся на куски, едва коснувшись шеи святого, и казнь была отменена), компромиссами и позволением участвовать в религиозных диспутах (каковые состоялись, например, в январе 1272 год в Цукахара).

При изучении всей этой запутанной истории с «японским Нострадамусом» удивляет даже не столько то, что Нитирэн был непоколебимо уверен в том, что иноземное вторжение произойдет, да еще и дважды (допустим, у него были неплохие связи среди буддийских монахов в Корее и Китае), сколько сам факт, что Ходзё Токимунэ терпел выходки Дайсёнина. Похоже, Нитирэн обладал-таки немалым даром убеждения (не зря же его проповеди собирали огромные толпы, и количество сторонников Нитирэн-сю росло очень быстро по всей Японии). Интересно, как сам Нитирэн воспринял известия о первой высадке войска Хубилая на Кюсю, битве у Хаката и гибели части вражеского флота? По некоторым сведениям его современников, он, как религиозный учитель и настоящий японец, молился о том, чтобы Небо покарало захватчиков. С одной стороны, новости о вражеском походе вполне могли быть восприняты как воплощение его пророчеств, с другой – стало ясно, что это еще не все и монголы вернутся. В любом случае именно в 1274 году огромное количество крестьян, самураев и даже монахов других буддийских сект обратились к учению Нитирэн-сю. Нитирэн продолжал свою бурную деятельность все последующие семь лет, создавая трактаты («Истинный объект почитания», «О пророчествах Будды», «Истинная Сущность жизни», «О практике Учения Будды», «Сущность Благого Закона», «О преследованиях, вызываемых Буддой» и т. д.), проповедуя, собирая информацию. Символично, что этот поистине огненный дух угас в том самом году, когда его пророчества получили окончательное блестящее подтверждение – 13 октября славного для сынов Ямато 1281 года, через несколько месяцев после катастрофического окончания монгольской попытки завоевания Японии… Кстати, секта «Нитирэн-сю» надолго пережила своего создателя – она существует и по сей день, ее сторонники живут не только в Японии, но и, к примеру, в Украине и России.

Однако вернемся к монгольским приготовлениям к небывалому по масштабам морскому походу. Хубилай учел ошибки, допущенные в прошлом, – теперь на Японских островах должна была высадиться поистине колоссальная армия. Фактически таких армий было две. Первая, так называемая Восточная, должна была совершить переправу из Кореи на корейских же судах из порта Айура. Она состояла из корейской пехоты и моряков (10 тысяч солдат, 17 тысяч матросов) и монголо-китайского корпуса (15 тысяч конницы и пехоты). Эти войска должны были переправиться на 900 кораблях, набранных в Корее. Как мы видим, одна Восточная армия была вполне сравнима по численности со всей юаньской армией вторжения 1274 года. Но в 1281 году эти силы скорее должны были выполнять функции первой волны, авангарда. Основной, решающий удар должна была нанести огромная Южная армия («армия к югу от Янцзы»), которая начала грузиться на суда в южных китайских портах в начале июня 1281 года. Ее численность не может не поражать воображение даже современных военных историков – 100 тысяч монгольских и китайских воинов плюс 60 тысяч моряков на 3500 судах. Даже учитывая склонность китайских источников к преувеличениям, все равно ясно, что это была колоссальная военно-морская операция, успешное проведение которой было возможно лишь при условии высокой выучки командиров и воинов, скоординированности действий, полного господства на море и хорошей погоды.

В общем план Хубилая и его военачальников – командующих армиями вторжения А Цзе Ханя и Фэнь Вень Ху (Марко Поло называет их соответственно князь Абатан и Вонсаничин) – был достаточно рационален. В самом деле, нельзя было ожидать от опустошенной Кореи того, чтобы она смогла выдержать нашествие стотысячной орды монголов и китайцев, которым к тому же пришлось бы сделать утомительный и долгий марш по северокитайским и корейским горам и долинам, чтобы добраться до портов в южной части полуострова, вздумай Хубилай переправить всю массу войск одним махом через узкий Корейский пролив. Вполне здравой следует признать идею демонстративной атаки на Хонсю, проведенной частью флота и армии вторжения – это монголы осуществят в ходе своей высадки, весьма обеспокоив правительство Ходзё. Немного странно, почему военачальники Хубилая выбрали основным местом высадки ту самую бухту Хаката, что и в прошлый раз, в 1274 году? В принципе, этот большой залив – удобное, но все же не единственное место для высадки с моря, если рассмотреть всю береговую линию Кюсю и тем более Хонсю – главного острова Японии. В конце концов, ведь монголы всегда славились своей разведкой, и информация о грандиозном строительстве стены по периметру бухты должна была, так или иначе, просочиться. Как нам кажется, причин для такого, на первый взгляд, странного выбора, было несколько. Во-первых, монголы со времен Чингисхана не очень опасались длинных фортификационных сооружений, которые можно было обойти, прорвать в плохо охраняемом месте и т. д. Тем более, что в их распоряжении в 1281 году были мощные осадные орудия, в том числе и секретное «супероружие», о котором мы расскажем немного позже. А во-вторых, ведь именно прибрежные воды вокруг бухты Хаката были прекрасно изучены опытными моряками-корейцами, многие из которых участвовали и в первом, и во втором походах. По всей видимости, эти соображения, а также полная уверенность в беспомощности японцев на море перевесили тот факт, что военачальники Хубилая нарушили один из основополагающих принципов военного искусства – не делать шагов, очевидных для противника… Очевидным минусом плана было то, что Южная армия империи Юань должна была осуществить довольно непростой морской переход из района китайских портов Гуанчжоу и Ханьчжоу в район острова Ики, где ко 2 июля она должна была соединиться с Восточной армией для совместной атаки на Кюсю.

Даже при самой блестящей подготовке остаются факторы, слабо зависящие от человека либо вовсе ему неподвластные, – физическая невозможность хорошей координации действий огромных масс кораблей и войск при условии отсутствия более-менее совершенных средств связи и погода. То, что именно эти факторы в конечном итоге оказались гибельными для войск Хубилая, – закономерно и одновременно неожиданно. Почему закономерно – ясно, а вот неожиданно потому, что ведь Хубилай учел еще один урок 1274 года, хотя на это редко обращают внимание исследователи. Первый флот погубили осенние штормы, поэтому второй отправился в поход летом. В конце концов, было бы глупо требовать от монгольских шаманов и китайских астрологов (не принижая никоим образом их искусства), чтобы они точно спрогнозировали возможность зарождения летнего тайфуна-камикадзэ, маршрут которого проляжет как раз вдоль побережья Кюсю с бухтой Хаката! Хотя, конечно, такие ураганные ветры – не редкость для Японии и всего Дальневосточного региона.

Учитывая все вышесказанное, стоит признать, что планы Великого хана – внука Чингиса, включавшие повторную высадку и завоевание Японии, были хотя и не идеальны, но в целом вполне осуществимы. Однако ветреная Клио – муза истории – так любит неожиданные повороты, которые одни считают историческими закономерностями, другие – чистой воды случайностями, третьи же видят в них незримую руку таинственной судьбы…

Восточная армия империи Юань отплыла из Кореи 22 мая 1281 года. 9 июня монголы, китайцы и корейцы опять ступили на побережье островов Цусима. И снова небольшие гарнизоны островов оказали отчаянное и, увы, безнадежное сопротивление захватчикам. В течение нескольких дней все было кончено. 14 июня монголы высадились на Ики и быстро захватили остров. Затем Восточная армия почти неделю ждала известий от главных сил. Но Южная армия запаздывала. Колоссальное войско в китайских портах слишком медленно грузилось на корабли. Полководцы Хубилая явно выбивались из графика. Ждать дальше у Ики было неразумно – каждый день промедления давал японцам возможность собрать силы для отражения вторжения, кроме того, армия просто проедала провиант на кораблях, запасы которого было совсем непросто пополнить, находясь посреди Корейского пролива. Командование Восточной армии империи Юань приняло решение начать вторжение своими силами. 21 июня часть флота совершила демонстративное нападение на западное побережье Хонсю. Основные же силы флота отправилась в бухту Хаката. Войско захватчиков попыталось высадиться на песчаной отмели Сига у самого конца японской стены. Но, по-видимому, японские военачальники вполне осознавали уязвимость правого фланга своих оборонительных позиций. Нам точно не известно, какое количество самураев обороняло стену, но, по-видимому, оно было гораздо большим, чем в 1274 году, учитывая эффективность проведенной подготовки к мобилизации. Тот факт, что монголам и их корейско-китайским союзникам так и не удалось высадить большого количества войск в Хаката, говорит об эффективности яростного отпора со стороны японцев. Возможно, узкий выход с отмели Сига был перекрыт линией рвов и частоколом – обычными японскими укреплениями тех времен. Попытки войск Хубилая прорвать японские позиции длились до 30 июня. Японскую стену атаковала корейская пехота в длинных стеганых доспехах, китайские латники, ее обстреливали осадные орудия, включая упомянутое нами выше «супероружие» – катапульты, метавшие разрывные снаряды.

Некоторые авторы, описывая эти события, говорят даже о возможности применения войсками империи Юань настоящих пушек. Впрочем, большинство (в том числе неоднократно цитируемый нами Стивен Тёрнбулл) сомневаются в этом, считая более правдоподобным вариант с катапультами. Так или иначе, у нас есть минимум три подтверждения того, что монголы применяли против японцев примитивные разрывные бомбы.

Первым подтверждением является та часть свитка «Мёко сурай экотоба», где изображено отступление высадившихся войск Хубилая. В воздухе между атакующими самураями-лучниками и отступающими пешими и конными монголами разрывается нечто, что трудно воспринимать иначе как бомбу. К сожалению, художник не изобразил орудия, которое эту бомбу выпустило.

Далее, японская хроника «Тайхэйки» («Повесть о великом мире») так описывает применение монголами (или, скорее, китайцами в составе армии Хубилая) разрывных снарядов (цитируем по С. Тёрнбуллу, ибо в полном объеме «Тайхэйки» на русский язык не переведена): «Когда началось сражение, были выпущены огромные железные шары, называемые тэппо. Они катились вниз по склонам, как тележные колеса, гремели, как гром, а с виду были подобны молниям. Две или три тысячи их метали за раз, и многие воины сгорели насмерть». Тэппо – так японцы в XVI–XVIII веках называли настоящие пушки, стрелявшие с помощью пороха. Но вот что значило это слово в XIV веке, когда была написана хроника? И почему, если этими шарами-бомбами действительно забрасывали врага с помощью катапульт, они «катились по склонам»? Если они взрывались от удара о землю, это еще можно понять – такие пороховые снаряды были известны в Китае задолго до прихода монголов. Но на свитке бомба взрывается над всадником. Или все-таки художник просто ошибся, неправильно поняв слова того, кто описывал ему события еще недавнего для них обоих прошлого? Нам кажется, что последнее наиболее вероятно.

И напоследок – третий веский аргумент в пользу того, что войска Хубилая действительно пользовались бомбами, только не железными, как пишет полная преувеличений японская хроника, а глиняными. Это… собственно бомба в виде глиняного шара диаметром 7 сантиметров, наполненного железными шариками, которая была найдена в 2001 году японо-американской экспедицией подводных археологов в бухте Хаката.

Мы знаем, что крупные корейские и китайские джонки могли нести одну, а то и несколько катапульт, которые стреляли как такими небольшими бомбами, так и большими по размеру снарядами. Интересно, что именно во времена Хубилая – в период завоевания Южного Китая, Кореи, Бирмы – собственно монгольское осадное искусство, видимо, переживало не самые лучшие времена. Возможно, новый импульс в своем развитии оно получило благодаря знаниям европейцев – так, Марко Поло пишет и о том, что армия Хубилая в 70-х годах XIII века три года безуспешно осаждала город Сянфань на юге Китая (в современной провинции Хубэй), прекрасно защищенный глубоким озером, что мешало применить осадные машины. Тогда Марко, его отец и дядя предложили Великому хану свои услуги. «Говорили тут Николай, Матвей и Марко: «Придумаем вам снаряд овладеть городом». Ратные люди согласились, и слова эти передали великому хану. Пришли к великому хану гонцы из войска и докладывают, что обложением города не взять, подвозят туда продовольствие с таких-то сторон и помешать этому нельзя. А великий хан повелел взять город во что бы то ни стало. Говорили тут два брата и сын, господин Марко: «Великий государь, есть у вас мастера, делают они такие снаряды, что большие камни бросают; не выдержит этот город; станут машины бросать камни, тут он и сдастся». Согласился великий хан и повелел как можно скорее изготовить те снаряды. Были у братьев в услугах немец да христианин-несторианец – хорошие мастера. Приказали им братья построить две-три машины, чтобы бросали камни в триста фунтов. Построили мастера две отличные машины; приказал великий хан отвезти их к войску, что осаждало Саианфу [Сянфань. – Д. Ж.] и не могло города взять. Пришли туда машины, установили их: татары глядели на них, как на великое в свете чудо. Что же вам сказать? Уставили машины и бросили камень в город; ударился камень в дом, разрушил и сломал все, наделал шуму страшного. Увидели жители такое неслыханное бедствие, изумились, испугались и не знали, что говорить им и что делать. Собрались на совет, а как спастись от этого снаряда, не придумали. Стали они тут говорить, что если не сдадутся, так все погибнут; посоветовались да и порешили всячески сдаваться».

Описанные Марко Поло машины скорее всего были огромными требюше[6] с противовесами, которые действительно могли метать гигантские камни, ведь в качестве противовеса использовались деревянные короба с землей, весившие несколько тонн. Конечно, такую громоздкую конструкцию трудно было установить на корабле, однако существовали и уменьшенные варианты. Монголы пользовались и китайскими «вихревыми камнеметами» натяжного действия, и мусульманскими мангонелями, использовавшими энергию, запасенную в пучке скрученных и натянутых жил или волокон.

Однако ни стойкость китайских и корейских копейщиков, ни меткость монгольских стрелков, ни грохочущие и устрашающие (хотя вряд ли особо эффективные против каменной стены) бомбы тэппо не смогли помочь монголам преодолеть отчаянное упорство засевших по всему периметру стены самураев. Японские лучники вступали в поединки с монголами, стрелявшими с кораблей, мечники (напомним, что далекая гористая провинция Сацума на юге Кюсю издавна славилась своими мастерами меча) и воины с нагината не давали армии Юань возможности высадиться. Бесстрашные самураи гибли под градом стрел с кораблей (так, семейство Сибуя из Ирики, что на юге Кюсю, потеряло трех своих членов – братьев Арэсигэ, Мунэсигэ и Сигэнао, погибших от стрел захватчиков), но не отступали. Что бы ни повторяли воины страны Ямато в разгаре боя – слова Лотосовой сутры, знаменитое «Наму Амида Буцу!» (Славься, Будда Амида! [Амитабха. – Д. Ж.]) или просто ругательства в адрес захватчиков, не имевших понятия о воинской чести и Пути воина, – они держались целых девять дней против одной из лучших армий мира, превосходившей их в области стратегии, оснащенности военными машинами, но не боевого духа. Более того, вскоре японцы начали контратаковать.

Последующие описания боев на море словно сошли со страниц флибустьерских романов Рафаэля Сабатини. Маленькие, маневренные лодки (изображенные на свитке «Мёко сурай экотоба») японцев выходили из бухты Хаката и днем, и ночью, атакуя флот Хубилая. На свитке мы видим, по крайней мере, два типа японских кораблей – совсем маленькие гребные лодки, в которых ближе к корме сидят две-три пары гребцов, а на носу толпятся несколько самураев в доспехах, с луками, мечами и нагината, и чуть большие суда, с довольно высокой кормой и, no-видимому, одной мачтой. Иногда они буксируют за собой маленькую шлюпку. У многих лодок, даже совсем маленьких, – высокий бак, который, очевидно, использовался в качестве абордажного мостика. Кроме того, часто самураи, подходя к высокому борту вражеского судна, валили собственную мачту, используя ее для абордажа. Яростные рукопашные схватки на палубах юаньских кораблей стали предметом законной гордости потомков самураев XIII века. Так, уже в документах, переданных правительству Ходзё сразу после окончания монгольского вторжения (с целью получения наград и пожалований), речь идет о дневном рейде самурая Кусано Дзиро, атаковавшего вражеский корабль под градом монгольских стрел и снарядов из катапульт. Причем этому самому Дзиро из рода Кусано удалось не только взять корабль на абордаж, а затем и сжечь его, но и захватить с собой желанные трофеи – двадцать одну голову врагов (головы, как известно, в японской самурайской традиции служили наглядным подтверждением одержанной победы). Дзиро потерял в этой атаке левую руку, однако ему удалось вместе со своей поредевшей командой вернуться к своим.

Применяли японцы и военные хитрости. Так, знаменитый рейд Коно Митиари был проведен также днем, причем у монголов сложилось впечатление, что две японские скорлупки не могут представлять особой угрозы и, видимо, идут сдаваться (похоже, самураи надели какой-то легкий доспех под одежду либо вообще пренебрегли им, а оружие спрятали). Митиари снарядил две гребные лодки с лучшими воинами, которые поклялись умереть в этом бою. Перед боем их командир написал молитву с просьбой к богам-ками покарать врага. Потом он сжег бумагу с текстом, а пепел проглотил.

Митиари спокойно выбрал цель – большой, украшенный знаменами корабль, на котором находился один из вражеских военачальников (некоторые исследователи говорят даже о флагмане Восточного флота, что явно является преувеличением). Две лодки японцев подошли вплотную к борту огромной джонки и, свалив мачты, начали внезапную атаку. Многие из смельчаков погибли, но Митиари убил капитана вражеского корабля и пленил военачальника высокого ранга (видимо, тысячника или даже темника[7]). После этого уцелевшие японцы ушли под прикрытием горящего вражеского судна.

Нам известны и другие удивительные случаи – например, некие тридцать самураев ночью вплавь (!) добрались до стоящего на якоре корабля юаньцев, перебили команду и уплыли, захватив с собой тридцать голов. Впрочем, умению хорошо плавать в Средние века обучали далеко не одних только ниндзя, но зачастую и мальчиков из самурайских семей. Существовал даже особый прием, именуемый «прыжок молодого лобана», когда плывущий должен был выпрыгнуть из воды в лодку.

На военачальников и рядовых воинов Хубилая подобные атаки не могли не действовать удручающе. Возможно, реальный ущерб от них был и не слишком велик, но подобные акты самопожертвования, презрения к смерти и безумной храбрости (близкой к той, которую проявили далекие потомки воинов XIII века – камикадзэ) заставили монголов призадуматься. Не зря монгольское командование Восточной армии приняло решение почти аналогичное тому, которое неоднократно принимали американские флотоводцы Второй мировой – они отвели основное ядро флота из района, уязвимого для морских атак японцев.

30 июня 1281 года военачальники Хубилая переместили войска на маленький остров Такасима и изменили направление главного удара, пытаясь высадиться на другом участке побережья, неподалеку от Хаката. Но побережье хорошо патрулировалось, и деморализованных монголов отбросили назад на корабли. Войскам империи Юань оставалось вернуться к первоначальному плану – ждать прибытия огромной Южной армии, но не у Ики, а у Такасима. Вести о неудачах Восточной армии подгоняли южан, и в начале августа первые корабли из состава южной армады прибыли к побережью Кюсю. Тем временем войска Восточной (Корейской) армии уже долго находились на кораблях, в тесноте, в условиях жаркого лета, почти полного отсутствия гигиены, и к тому же обескураженные неудачами на суше и на море. Подходили к концу припасы и вода, корпуса кораблей начинали гнить и пропускать воду, а на их борту и на острове Такасима вспыхнула эпидемия. По данным китайских хроник, она унесла жизни трех тысяч человек.

Японцы на берегу ремонтировали укрепления и напряженно ждали новой атаки монголов. Было ясно, что враг что-то задумал и ожидает подкреплений. По дорогам страны Ямато спешили гонцы, передававшие в Киото и Камакура новости о жестоких боях на берегу Кюсю. По тем же дорогам на юг спешили подкрепления. Переломный момент в ходе всей эпопеи приближался.

12 августа море Гэнкай (японское название части Корейского пролива между островами Ики и Кюсю) огласилось грохотом огромных монгольских боевых барабанов, которые Марко Поло называет персидским словом накар (они изображены и на свитке «Мёко сурай экотоба»), и глухим звуком бубнов. Южный флот прибыл. На один из последующих дней было запланировано возобновление атак на японские укрепления. Всю бухту Хаката и воды вокруг Такасима заполонили тысячи кораблей Великого хана «с круглыми носами и складчатыми парусами» – зрелище, которое не могло не повергнуть в шок даже самых неустрашимых и закаленных в боях самураев. Они делали все для победы над ненавистным врагом, но, похоже, человеческих усилий могло не хватить.

С самого начала вторжения в японских храмах возносились молитвы к богам-ками с просьбой поразить захватчиков. Молитвы, подобные тем, в которых богов просили усмирить пожары, потоп или землетрясение. К сожалению, нам не известны тексты этих молитв, но для сравнения мы приведем одно очень близкое по сути танка, созданное последним сёгуном Минамото, одаренным поэтом и человеком с несчастной судьбой, – Минамото-но Санэтомо (правил в 1203–1219 гг.). Оно имеет свою предысторию – как написал сам автор: «Во время наводнения, приключившегося в седьмую луну первого года Кэнрэки, горестные сетования земледельцев переполнили небеса. И тогда, представ в одиночестве перед Буддой моего домашнего алтаря, я вознес краткую мольбу:

В такие времена

Страдания и жалобы народа

Превыше всех забот.

Божественных драконов осьмерица,

Останови губительный потоп!

Перевод В. Н. Марковой

Дракон – владыка водной стихии, к нему обращались в случае угрозы от воды. В 1281 году угрозу воспринимали как безусловно смертельную и небывалую, ибо сам экс-император Камэяма (передавший в 1274 году свою номинальную власть малолетнему Го-Уда) обратился через посланца к жрицам святилища в Исэ. Это великое святилище посвящено самой прародительнице императорского рода и верховной богине японского синтоистского пантеона – Аматэрасу. По легенде, которую трудно подтвердить или опровергнуть (да и стоит ли?), молитвы были вознесены утром 15 августа 1281 года. Одновременно все подданные императора-тэнно должны были молиться богам об уничтожении захватчиков. Молитвы возносились «богам и буддам», то есть синтоистским и буддийским божествам. Впрочем, то, что произошло в тот же день, 15 августа, могло быть делом рук разве что могучих богов грома или, возможно, одного из наиболее колоритных и буйных ками – брата великой Аматэрасу, Сусаноо-но микото, «яростного и быстрого бога-мужа из Суса», повелителя морской стихии и бурь. Впрочем, чаще всего с историей о божественном ветре 1281 года связывают имя великого божества-покровителя воинов (и собственно рода Минамото) Хатимана из Уса (основное святилище этого обожествленного 15-го императора Японии Одзина находится как раз на Кюсю). К Хатиману взывали многие поколения самураев, отправляясь в бой и натягивая лук, ведь этот ками был покровителем стрельбы из лука, а священный символ Хатимана – дикий голубь – реял в воздухе над войском первого сёгуна Минамото, великого и коварного Ёритомо. Теперь же жрецы Хатимана, как и сотен других ками, молились о божественной помощи.

Вечером 15 августа 1281 года в небе появилось маленькое, неприметное поначалу облачко, которое вряд ли заметили сражающиеся монголы. А вот японские очевидцы описывали его как предмет «размером с руку», который стал быстро расти. Несомненно, многие уроженцы Кюсю догадались – это приближался тропический тайфун. Солнце померкло еще до захода. Мгла опустилась на прибрежные холмы и пляжи, на огромную бухту Хаката, усеянную кораблями Хубилая, полными воинов, готовых выплеснуться потоком на японское побережье. Но битва не состоялась. С юго-запада подул яростный ветер, рев которого вскоре стал невыносимым, а над горизонтом появилась узкая темная полоса. Ветер поднял огромные волны, которые начали швырять суда империи Юань как щепки, сталкивая их между собой, выбрасывая на берег и хороня навеки в морской пучине. Мелкие прибрежные воды близ современного города Фукуока вторично стали могилой сотен, а то и тысяч кораблей, десятков тысяч людей (по китайским данным, приведенным С. Тёрнбуллом, только основной, Южный флот потерял половину своего состава; согласно некоторым другим источникам, потери флота и войск Хубилая в этом походе оцениваются в четыре тысячи кораблей и 100 тысяч человек, что, очевидно, является несколько завышенной оценкой) и планов Великого хана относительно завоевания Японии. В священном трепете наблюдали японцы из-за своей стены (которая сослужила им хорошую службу и во время тайфуна!), как гибла вражеская армада, «будто кто-то разбросал по морю Гэнкай божественные гадательные стебли…» Еще до тайфуна, опасаясь атак японцев, монголы соединили свои самые крупные корабли толстыми цепями, создав подобие плавучих крепостей, и теперь они шли ко дну друг за другом.

По японским данным, вызванный тайфуном шторм бушевал три дня, умножая потери монголов и ликование японцев, добивавших уцелевших врагов с выброшенных на берег кораблей. Уцелевшие остатки Южного и Восточного флотов юаньцев бежали в Хаппо и другие порты на юге Кореи.

Радостная весть о небывалой победе быстро дошла до Киото и Камакура. Бакуфу и лично сиккэн Ходзё Токимунэ заявили о том, что ветер, погубивший флот Хубилая, имел божественное происхождение, т. е. являлся камикадзэ. Это повлекло за собой массу последствий, от вполне приземленных и сиюминутных до очень «долгоиграющих» и важных для формирования японского национального менталитета.

Среди первых стоит выделить тот факт, что многие японские участники событий 1274-го и особенно 1281 года потребовали наград за верную службу и подвиги. Это касается не только князей, но и рядовых самураев, а также… жрецов и монахов. Сохранились письма настоятелей святилищ на Кюсю, в которых речь шла о том, что ими «были вознесены искренние молитвы. Когда гнусные захватчики вновь пришли, все люди, верившие, что изгнание врага может быть осуществлено лишь божественной волей, но никак не силой человеческой… почтительно обратили взоры к небу. И поднялся божественный ветер, и своей могучей силой разметал вражеские суда, и сгинули все враги. То была победа, дарованная всемогущим и совершенным Небесным Божеством». Не забывали при этом и о заслугах местных божеств, всячески способствовавших зарождению камикадзэ, – в 1309 году настоятель одного из храмов Кюсю обиженно писал правительству, что храм до сих пор не получил никакой награды, хотя в 1274 году их местное божество лично метало стрелы во врагов, а за несколько мгновений до прихода божественного ветра три стяга на крыше храма повернулись в сторону вражьего флота, предрекая его гибель.

С. Тёрнбулл утверждает даже, что обременительные расходы на вознаграждения воинов и храмов, поддержание в боеспособном состоянии прибрежных оборонных линий, отрядов морской стражи и т. д. привели в конечном итоге к краху бюджета и ускорили падение сиккэнов Ходзё в 1333 году в результате недолгой реставрации императорской власти во времена тэнно Го-Дайго. Хотя этот тезис и кажется нам не совсем верным, все же главным последствием вторжений Хубилая так или иначе следует считать просто невероятное усиление в сознании японцев мысли о том, что их страна находится под особой защитой богов и победить ее не дано никому. Идея божественного происхождения страны, вера в чудо, помощь синтоистских ками, прежде всего – Аматэрасу и Хатимана, существенно повлияли на формирование национальной идеологии. А это, в свою очередь, не могло не сказаться в периоды попыток реставрации полноправной власти императоров (и в 1333 году, и особенно после реставрации Мэйдзи в XIX веке). Герои битв с монголами, ставшие почти богами в сознании японцев, стали примерами для молодежи, а красивая смерть в бою тысячелетиями воспевалась в эпосе этой страны.

Сам же ветер камикадзэ стал восприниматься как символ божественной защиты Японии от внешней угрозы. Святилище Аматэрасу в провинции Исэ стало пользоваться гораздо большим уважением.

Наибольшей популярности история о камикадзэ достигла в XIX веке, после реставрации Мэйдзи и начала широкомасштабной модернизации Японии, которая сопровождалась усиленными поисками исторических «подтверждений» особого пути страны Ямато и ее уникальной императорской династии. В бурную эпоху революции Мэйдзи один из отрядов повстанцев, выступавших, что показательно, с девизом изгнания иностранцев и уничтожения следов их влияния в Японии, назывался «Симпурэн» – «Лига божественного ветра» (трагической судьбе этих «последних самураев» посвящен роман Мисима Юкио «Бегущие лошади»). Тогда же был сооружен, к примеру, памятник Нитирэну в городе Фукуока, а истории о божественном ветре и доблестных защитниках родной страны – самураях Кусано Дзиро, Коно Митиари и других – вошли в школьные учебники наряду с рассказами о таких стойких приверженцах императорской династии, как знаменитый Кусуноки Масасигэ и его сын Кусуноки Масацура.

В результате и в XX веке многие японцы вполне серьезно полагали, что священная земля Ямато не может быть осквернена ничьей оккупацией, ибо ками не позволят гнусной ноге вражьего солдата ступить на острова, возникшие божественным путем и охраняемые священным ветром. Поэтому-то таким шоком оказалось для многих японцев поражение во Второй мировой войне и последовавшая за этим американская оккупация страны.

А впрочем… Для любителей странных совпадений (коих, в смысле совпадений, в нашем рассказе было и так немало) приведем еще один факт, без особых комментариев.

18 декабря 1944 года, в разгар боев за Филиппины, в 300 милях восточнее острова Лусон корабли 3-го флота США попали в эпицентр совершенно неожиданного тайфуна. Флот не был предупрежден о его приближении – из рук вон плохо сработала американская метеослужба. Предоставим слово очевидцу событий – командующему 3-м флотом адмиралу Фредерику Шерману: «Нам пришлось прекратить прием топлива с танкеров. Адмирал Холси указал флоту курс, который давал надежду уклониться от центра шторма. Но когда мы изменили курс, то же самое сделал тайфун. Казалось, что он сознательно преследует нас [курсив мой. – Д. Ж.]. Пребывание в центре или около центра тайфуна вызывало невольный трепет. Волны достигали невероятной высоты. Дождь лил стеной, уменьшая видимость до нескольких ярдов. Ветер со скоростью 75 миль в час, при порывах доходившей до 120 миль в час, сорвал множество самолетов, стоявших на полетных палубах, и унес их прочь, как осенние листья. Корабли бросало, как игрушки, крен доходил до 40 градусов. Трение и разрывы электрических проводов скоро привели к возникновению пожаров, борьбу с которыми чрезвычайно затрудняла сильнейшая качка. Всего было потеряно 146 самолетов, и многим кораблям [пяти авианосцам, крейсеру и трем эсминцам. – Д. Ж.] были причинены многочисленные повреждения. Но самая трагическая судьба выпала на долю эскадренных миноносцев «Халл», «Спенс» и «Монахэн». Для этих легких кораблей качка оказалась настолько сильной, что они перевернулись и затонули. Вместе с ним погибла большая часть их экипажей. Хотя потонувшие эсминцы окружали сотни кораблей, буря не позволила подобрать тех, кому удалось броситься с эсминцев в воду. Корабли невозможно было различить даже на расстоянии 100 ярдов, и огромные волны исключали всякую возможность спуска шлюпок».

Всего 3-й флот США потерял в этой «битве с тайфуном» 790 человек утонувшими, 3 корабля и 146 самолетов – больше, чем в ином крупном сражении.

Что это было? Случайность, головотяпство метеорологов и адмиралов или…? Кто знает, быть может, вся сила древних ками оказалась неспособна в условиях рационального, «расколдованного» XX века потопить флот огромных закованных в броню чудовищ, враждебных стране Ямато, и смогла только серьезно потрепать его. Добавим – 5 июля 1945 года в ходе боевых действий близ Окинавы (то есть уже у самых японских берегов) тот же 3-й флот США опять попал в тайфун, в результате чего были серьезно повреждены 4 авианосца и 3 крейсера, погибло 76 самолетов и 6 человек.

В конце нашего рассказа вернемся к еще нескольким заранее обещанным автором неясностям и загадкам, окружающим события далекого XIII века.

Почему же Хубилай не рискнул больше пытаться завоевать Японию (хотя такие планы у него, по некоторым данным, были)? Возможно, слишком губительными для его империи оказались походы 1274 и 1281 годов, много сил отнимало покорение Бирмы, островов Индонезии и т. д. Впрочем, и сам Великий хан старел, все прохладнее относился к государственным делам, и его царствование все больше омрачали болезни, выпивка (в нарушение заповеди Чингисхана не напиваться более трех раз в месяц) и расстроенные финансы. Великий хан Хубилай – он же император Да Юань – умер 18 февраля 1294 года на 80-м году жизни. Он пережил любимую жену Чаби и сына – наследника престола Чжэнь Цзиня. Хубилая похоронили в родной Монголии. Где именно нашел последнее успокоение внук Чингисхана, неизвестно. Предполагают, что он погребен там же, где и Чингисхан и его ближайшие потомки. Не один раз в средствах массовой информации объявлялось, что место это обнаружено. Но всякий раз сенсации лопались как мыльный пузырь. Основанная же Хибулаем монгольская династия Юань правила Китаем 97 лет.

До сих пор не совсем понятно, какие подробности монгольского вторжения скрываются за довольно странным описанием событий 1281 года в книге Марко Поло (бывшего в это время при дворе Хубилая и, видимо, лично знавшего участников похода на Японию). Кроме того что Поло датирует события похода на «Сипангу» 1269 годом, он пишет о том, что войска великого хана не успели взять на вражеском острове (Кюсю?) каких-либо городов или замков, кроме нескольких деревень, потому что между полководцами начались разногласия, а сильный ветер разметал флот. Часть войск уплыла на родину, а 30 тысяч человек сделать этого не смогли из-за того, что их корабли разбились «у маленького острова» (Такасима? Цусима? Ики?). Когда «царь большого острова» и его подданные-японцы узнали о судьбе монголов, они переправились на этот остров с целью добить уцелевших и захватить добычу. Но те, не вступая в бой, якобы захватили оставленные без охраны корабли и отплыли на большой остров, где захватили некий город Лорк (?). Впрочем, вернувшийся царь острова и его воины осадили город, в котором семь месяцев держались осажденные воины Великого хана. В конце концов монголы почетно капитулировали и остались на острове, со временем перемешавшись с местным населением. Князей же, погубивших войска в ходе этого похода, по словам Поло, Хубилай приказал казнить (что, в общем-то, похоже на правду). Все вышеприведенное описание, в котором причудливо переплелись вымысел и некоторые факты из истории как первого, так и второго походов, возможно, отражает попытки вернувшихся из Японии полководцев и воинов Хубилая подтвердить свою стойкость и героизм, проявленные в исключительно неблагоприятных обстоятельствах. Однако очевидно, что это описание современника тех событий заслуживает внимания, и его стоило бы исследовать детальнее.

Напоследок – последний странный факт относительно «Мёко сурай». Как мы уже неоднократно упоминали, в 2001 году американо-японской экспедицией были предприняты попытки найти следы погибшего в водах близ бухты Хаката флота Хубилая. Экспедицию возглавлял Джон Дэвис и Хаясида Кендзо. Главным консультантом выступил директор музея «Мёко сурай» в городе Фукуока доктор Мазаи Торао. За последние 40 лет им и его сотрудниками было собрано немалое количество экспонатов той эпохи – оружия (шлемов, копий, сабель), керамики и т. д.

Однако ни экспедиция Мазаи 1980 года, ни подводные археологи 2001 года (нашедшие вышеупомянутые якорь, глиняную бомбу и даже печать монгольского полководца с иероглифом «Юань», а также много керамической посуды, в том числе занятную глиняную миску с надписью «сотник Вонг») не смогли обнаружить сколь-нибудь значительных фрагментов самих кораблей флота Хубилая. Не нашли они и каких-либо остатков пушек (или все-таки катапульт?), стрелявших с борта кораблей Великого хана. Ситуация немного напоминает ту, которая сложилась с раскопками на Куликовом поле в России – есть точные указания источников на место знаменитой битвы, есть даже ее небольшой музей, а массовых захоронений, огромного количества находок поврежденного оружия и т. д. – нет. Впрочем, в случае с бухтой Хаката отсутствие потонувших судов можно объяснить сильными подводными течениями, естественным процессом гниения дерева и бамбука – но все-таки хоть какие-то остатки 4 тысяч кораблей XIII века найтись просто обязаны!

Может быть, все дело в преувеличениях, свойственных источникам той эпохи относительно численности войск и кораблей, или археологами было неточно определено место гибели флота империи Юань, или виноваты-таки подводные течения – мы оставляем этот последний вопрос, последнюю загадку «Мёко сурай» такой, как она есть сегодня – неразгаданной…

Отцы иезуиты в Стране восходящего солнца,

или

Как Япония чуть не стала католической страной

Япония. Год 1600-й от Рождества Христова. Только что будущий сёгун Токугава Иэясу выиграл свое главное сражение на равнине Сэкигахара и стал первым за несколько столетий человеком, объединившим всю Японию. Вскоре после битвы один из главных соперников Иэясу, знаменитый полководец разбитой при Сэкигахара армии Кониси Юкинага попал в плен к победителям. Он отказался совершить абсолютно логичное для самурая в такой ситуации сэппуку[8] и спокойно дал отрубить себе голову на традиционном лобном месте Киото, где казнили преступников – в районе Рокудзё. Хотя, казалось бы, храбрости этому бывалому воину было не занимать, в чем не сомневались даже его враги. Вместе с двумя другими военачальниками проигравшей при Сэкигахара армии Кониси провезли к месту казни на осле, с завязанными глазами – для большего унижения. Перед смертью Юкинага истово молился, прося принять его душу в свое царствие вовсе не Будду Амитабху или милостивую бодхисаттву Каннон. В его руке было маленькое распятие, а взывал он к Христу и Его милосердной Матери. Молился, пока меч палача не оборвал его жизнь – жизнь человека, который, повернись ход событий в иную сторону, мог бы стать сёгуном Японии под именем дона Антонио…

Япония. Год 1638-й. Над старым замком Хара на Кюсю развеваются бесчисленные флаги с красными крестами, среди которых виднеются несколько десятков распятий. Осажденные – люди в крестьянской одежде – мужественно отбивают атаки самураев, волнами накатывающихся на рвы и вал. Даже лязг железа и крики умирающих не могут заглушить пение псалмов и отчаянные призывы обреченных на смерть бойцов к Иэсу (Иисусу), Марии и Сантияго… Духовный лидер восставших крестьян, молодой Амакуса Сиро, в это время молится Дэусу (лат. Deus – «Бог») о чуде…

Как же так случилось, что христианство (в его католическом варианте) завоевало за каких-то неполных сто лет немалую популярность в сердцах крестьян, горожан, самураев и даже князей Страны восходящего солнца? Какова заслуга в этом таинственных и вездесущих отцов-иезуитов? И почему все-таки Япония так и не стала католической страной, хотя некоторые предпосылки к этому, как ни парадоксально, были?

Попробуем разобраться во всем по порядку. Некоторые современные католические авторы, занимающиеся данной проблематикой, упоминают о существовании в Японии неких раннехристианских общин, которые были основаны, по всей видимости, задолго до прихода в эту страну португальцев. Причем этим общинам на протяжении многих веков будто бы удалось сохранить христианскую веру, несмотря на отсутствие пастырской заботы и всяческие притеснения. При этом подразумевается, что в дальнейшем плоды этой гипотетической «ранней христианизации» были использованы европейскими миссионерами. Как нам представляется, речь может идти о христианских несторианских общинах, распространившихся по всей Азии.

Несторианство – вероучение, которого придерживался Несторий, патриарх Константинополя в 428–431 годах (до этого он был священником в Антиохии, Сирия), и его последователи. Фактически несторианство является учением Антиохийской богословской школы. Оно признает полную симметрию богочеловечества Христа: в едином богочеловеческом лице (личности) Христа с момента зачатия неслиянно соединены две ипостаси (единичные природы) и две общие природы – божественная и человеческая. Одни действия Христа (рождение от Марии, страдания, смерть на кресте) несторианство относит к его человеческой ипостаси, другие (творение чудес) – к божественной. Поскольку рождение от Марии имеет отношение только к человеческой ипостаси и к богочеловеческой личности Христа, но не к божественной ипостаси, термин «Богородица» несторианство считает допустимым только с оговорками. Несторианство утверждает важность для спасения людей всей земной жизни Христа, а не только его смерти на кресте и воскресения, хотя и признает кульминационное значение последних. Особо подчеркивается важность подвигов Христа как человека. Основным противником Нестория был александрийский епископ Кирилл, опиравшийся на монашество и сельское население Египта, Палестины, Малой Азии. В отличие от Нестория, Кирилл признавал личность Христа чисто божественной, а не богочеловеческой, и настаивал на необходимости термина «Богородица».

В 431 году на Вселенском соборе в Эфесе Несторий был предан анафеме, его учение осуждено и затем в 449 году проклято. Раздельно заседавшая антиохийская делегация объявила еретиком оппонента Нестория – Кирилла, но спор был решен императором Феодосием II, который утвердил постановление александрийской делегации. Окончательно анафема несторианам была произнесена на Халкедонском соборе в 451 году. Репрессий они могли избежать лишь путем отречения от своего учения. Большая часть несториан ушла в Персию. В 499 году в персидской столице Ктесифоне возникла несторианская патриархия.

В домонгольскую эпоху несторианство было широко распространено среди тюркских народов Центральной Азии. В 635 году это учение проникло в Китай, первые императоры династии Тан, Тайцзун и Гаоцзун покровительствовали несторианам и позволяли им строить церкви. В 1256–1261 годах тюрки-несториане составляли значительную часть войск монгольского хана Хулагу[9], совершившего грандиозный завоевательный поход на Ближний Восток. Часто упоминает несториан и Марко Поло. Однако нигде в специальной исторической и богословской литературе, доступной автору данной книги, не встречалось сколько-нибудь подробных описаний путей проникновения несторианства в Страну восходящего солнца. Отсутствуют подобные данные и в русско– и англоязычной японоведческой литературе.

В общем, с ходу отрицать саму возможность существования немногочисленных несторианских общин в Японии до XVI века было бы неверно. Равно как и полагать, что их существование могло как-либо серьезно повлиять на успехи католических миссионеров в этой стране (известно, что средневековые католики – тот же Марко Поло – относились к несторианам настороженно, а подчас и откровенно враждебно).

К счастью, информации о том, когда и как в Японию проник католицизм, мы имеем гораздо больше. По одной из версий, в 1543 году три португальских купца – Антониу да Мота, Франсишку Зеймоту и Антониу Пейшоту – потерпели кораблекрушение на островке Танэгасима близ южной оконечности острова Кюсю. Добравшись до берега, они встретили радушный прием со стороны местных жителей. Это были первые европейцы (намбан, или нанбан, «южные варвары» – ведь они действительно пришли с юга, или комо – «красноволосые», «рыжие»), ступившие на берега Японии. Диковинные пришельцы завладели воображением местных жителей. Любознательных японцев (которые сразу же доложили о прибытии чужеземцев своему даймё из рода Симадзу) интересовало все – кресты на шеях португальцев, необычная одежда, прическа… Но особенное впечатление произвели некие предметы, описанные наблюдательным японским очевидцем следующим образом: «В руках они [южные варвары. – Д. Ж.] держали нечто в два или три сяку [1 сяку – 30,3 см. – Д. Ж.] длиной, снаружи прямое, с отверстием внутри, сделанное из тяжелого материала. Сквозь него проходит отверстие, которое, однако, с другого конца закрыто. А сбоку есть другое отверстие, которое служит для прохождения огня. Его форму нельзя сравнить ни с чем, что я знаю. Чтобы использовать это, наполните его порохом и маленькими свинцовыми шариками, установите маленькую белую мишень на берегу, возьмите эту вещь в руки, примите стойку и, закрыв один глаз, поднесите огонь к отверстию. Шарик попадет прямо в цель. Взрыв напоминает вспышку молнии, а грохот выстрела подобен грому».

Смертоубийственная новинка – европейская аркебуза с фитильным замком – необычайно заинтересовала прозорливого даймё Симадзу Такихаса, не пожалевшего денег на покупку двух экземпляров нового оружия и отдавшего их своему главному кузнецу для копирования. Через несколько лет японские мастера научились мастерить и ремонтировать ружья сами, заметно усовершенствовав их (например, изобретя чехол из плотной бумаги, защищавший горящий фитиль и весь замок аркебузы в дождливую погоду, лакированные чехлы для ружей и т. д.), но поначалу колоссальный интерес князей и самураев Кюсю, а затем и Хонсю, к новинке могли удовлетворить только «южные варвары», которые были заинтересованы в обмене ружей на золото, серебро, медь, жемчуг и невольников. Неудивительно, что с тех пор контакты японцев с португальскими купцами стали постоянными. Ныне на острове Танэгасима установлена каменная плита в память об этих первых японско-европейских контактах.

Вслед за купцами появились и первые миссионеры.

3 октября 1999 года торжественная процессия, сопровождаемая христианскими религиозными песнопениями, прошла по улицам нескольких городов на Кюсю. Так японские католики отметили 450-летнюю годовщину высадки в августе 1549 года в порту Кагосима знаменитого «апостола Азии», португальского иезуита Франциска Ксавье (в различных источниках читатель может встретить следующие варианты написания его фамилии – Ксаверий, Ксавьер, Хавьер). Этот незаурядный человек сегодня превратился в религиозный и политический символ начала сближения Японии с остальным миром.

Появление святого Франциска (Ксавье канонизирован католической церковью) до сих пор расценивается многими исследователями как одно из первых потрясений для жителей «страны хризантем» от встречи с европейской цивилизацией. «Апостола Азии» помнят в Японии, несмотря на то, что он прожил там чуть больше двух лет и умер в 1552 году в Китае. Но само появление его имело весьма ощутимые последствия как для духовной жизни Японии, так и для ее политического развития. В течение всего октября 1999 года реликвию, привезенную из Рима, – позолоченную руку святого Франциска Ксавье – в сопровождении посланца папы кардинала Эдмона Секи и всех японских епископов возили по девяти основным городам Японии.

Франциск Ксавье был отправлен миссионером на Восток лично первым генералом иезуитского ордена Игнатием Лойолой. Ксавье стал первым епископом Японии. Его сопровождали иезуиты Коме ди Торреш, Жуан Фернандеш и крещеный японец Ядзиро (отсутствие фамилии позволяет высказать догадку, что он не принадлежал к самурайскому сословию), в доме которого и расположилась первая христианская община. Именно Ядзиро (по некоторым данным – бывший пират, что не может не наводить на евангельские аналогии с «благим разбойником», прощенным Христом на кресте) и привез на своей джонке упомянутых иезуитских патеров (или патэрэн, как их начали называть японцы) в Кагосима. Он же был первым переводчиком миссии. Вскоре членов общины принял местный князь Симадзу Такахиса – глава влиятельного уже тогда и прославленного впоследствии дома Симадзу. В нем миссия нашла надежного защитника и покровителя.

Христианская община в Кагосима быстро росла, но князь Симадзу пытался добиться от Франциска Ксавье обещания, что португальцы будут торговать исключительно через порты его княжества. Естественно, Франциск не мог дать ему такой гарантии, и раздосадованный даймё стал прохладнее относиться к идее христианской проповеди. Ксавье со своими спутниками отправился на другой конец Кюсю, в Хирадо и Нагасаки (столицу княжества Омура), где получил, так сказать, «полный карт-бланш» на проповедование христианства (крестились сами князья Омура и многие их вассалы, желая заручиться поддержкой могущественных, как они начали подозревать, европейцев против соседей – к примеру, тех же самых Симадзу). В 1551 году Франциск Ксавье со своими спутниками отправился в Киото, где тогда находилась столица сёгуна из династии Асикага – «законного правителя» безнадежно раздробленной страны. Но там миссия не добилась значительных успехов. Город был сильно разорен многочисленными междоусобицами (печально известной войной Онин и т. д.), и его жители больше заботились не о пище духовной, а о вполне материальной. Тем временем в относительно более благополучной Юго-Западной части Японии миссия делала значительные успехи. На главном японском острове Хонсю в городе Ямагути была построена первая католическая церковь. Община насчитывала уже более 500 человек. В конце 1551 года Франциска Ксавье вызвало руководство ордена. Он был направлен в Китай для решения проблем, возникших у местной миссии. Переутомление от постоянной тяжелой работы и истощение организма от плохого питания стали причиной его болезни и скорой кончины. Ему так и не удалось снова вернуться в Японию. За почти два года пребывания Франциска Ксавье в Японии христианская община выросла до двух тысяч человек. Этот период был первым подготовительным этапом христианизации Японии, предшествовавшим стремительному распространению христианства в стране. Основными бастионами христианства стремительно становились город Хирадо и особенно важный морской порт с населением в 30 тысяч человек – Нагасаки.

Зададим себе вопрос: что лежало в основе успешной проповеди христианского учения в Японии испанскими и португальскими иезуитами? Как нам кажется, основных причин было несколько. Прежде всего это были некоторые особенности христианского вероучения и восприятие их японцами, а также специфика тех, кто принес это учение в Страну восходящего солнца. Что же католицизм мог предложить японцу XVI века такого, что выглядело бы более привлекательным в сравнении с буддистскими и синтоистскими верованиями?

Крестьянину – то же, что и его европейскому коллеге, то есть надежду на лучшую жизнь сразу после смерти, причем без необходимости бессчетное количество раз перерождаться, постепенно очищаясь и приближаясь к нирване (как во многих буддийских учениях), или и вовсе отправляться в темную и мрачную Страну Желтых Источников (как в синтоизме). Кстати, как ни парадоксально, не в отвращении ли японцев к смерти (синтоистском по сути) как оскверняющему началу кроется причина широкого распространения в Японии тех буддийских школ, которые проповедовали идею возрождения в Чистой Земле после смерти (мы имеем в виду прежде всего амидаизм)? И не в этом ли одна из причин успеха христианской проповеди, которая, возможно, первоначально воспринималась как довольно близкая к буддийской и, соответственно, как не такая уж чужая, не вызывающая особого «культурного шока»? В конце концов, ведь мы имеем немало свидетельств того, что некоторые мыслители Востока и Запада воспринимали многие (хоть и не все) истины буддизма и христианства как очень близкие и не противоречащие друг другу. Почему, собственно, этого не могло быть в XVI веке, ведь замечательная буддийско-христианская (или все же христианско-буддийская?) повесть о Варлааме и Иоасафе имела широкое распространение в Европе и на Руси задолго до описываемых нами событий? Как и буддизм, христианство давало простому крестьянину надежду на спасение души благодаря горячей, искренней вере и осуществлению ритуалов: таинствам, постам, молитвам и поклонению образам Дзиэсу (или Иэсу) Кирисуто – Иисусу Христу, Бирудзэн Марии – Деве Марии, Дэусу – Богу-Отцу, святых. Заметим – искренность и часто по-детски наивная вера и сегодня внутренне воспринимаются многими японцами как позитивные черты, выгодно отличающие их от слишком «сухих», «бессердечных» и «расчетливых» европейцев (в массовом сознании многих из которых, по иронии судьбы, как раз японцы, как, впрочем, и многие другие народы Азии, до недавних пор воспринимались как существа коварные, хитрые и неискренние). В подтверждение приведем слова самого святого Франциска Ксавье о своей японской пастве: «они лучшие из тех, кого мы нашли за все это время, мне кажется, что мы никогда не найдем среди язычников другую расу, которая могла бы сравниться с японцами». Традиционные добродетели, культивируемые в среде японских крестьян, – трудолюбие, экономность и несклонность к расточительству, скромность, покорность и дисциплина – неплохо совпадали с основными христианскими добродетелями… Не последнюю роль играл и декларируемый фактор равенства всех христиан между собой (перед Богом). Теоретически перед Дэусу (и христианским патэрэном) были равны как владыка Симадзу Такахиса, так и последний нищий рыбак с островов Арима. Конечно, тот факт, что практически это было далеко не так, японским крестьянам-христианам довелось довольно скоро ощутить на себе.

Немало помог распространению христианства и ореол загадочности и чудесности, который сразу же появился вокруг проповедников и адептов новой религии. Сложная смесь чувств (боязни, восхищения, любопытства), которая укоренилась в сознании многих японцев при общении с европейскими священнослужителями и новообращенными, прекрасно отражена в сборниках житий европейских и японских святых и мучеников, составляющих часть знаменитой католической «Legenda Aurea» – «Золотой легенды» о жизни и деяниях святых и подвижников католической веры. Многие подлинные японские документы, проливающие свет на психологию японцев-христиан XVI–XVII веков, были использованы такими выдающимися японскими писателями рубежа XIX–XX веков, как Танэдзаки Дзюньитиро и особенно Акутагава Рюноскэ. Перу последнего принадлежит целая серия интереснейших новелл о христианстве в Японии и японцах-католиках давних времен («Показания девицы Ито», «Искушение», «Люцифер», «Табак и дьявол», «Показания Огата Рёсай», «Дзюриано Китискэ», «Смерть христианина», «О-Гин», «Усмешка богов»), которые не оставят равнодушным любителя истории и хорошей художественной литературы. Нижеследующий отрывок из новеллы Акутагава «О-Гин» неплохо иллюстрирует то, чем христианство могло привлечь не только главную героиню – простую крестьянскую девушку, но и многих других японских тружеников.

«По учению Шакья-Муни, наша анима [anima – лат. «душа». – Д. Ж.], в зависимости от того, тяжки или легки, велики или малы наши грехи, воплощается либо в быка, либо в дерево. Что учение Шакья-Муни нелепо – это само собой понятно, но что оно, кроме того, дурно, тоже очевидно. О-Гин верила, что преблагостная, великосердная, сладчайшая дева Санта Мария сама зачала без греха. Верила, что умерший распятым на кресте, положенный в каменную гробницу, похороненный глубоко под землею Дзэсусу через три дня воскрес. Верила, что, когда протрубит труба Страшного суда, Господь в великой славе, в великой силе снизойдет с небес, воссоединит ставшее прахом тело людей с прежней их анима, вернув им душу, воскресив их, и праведники познают небесное блаженство, а грешники с бесами низринутся в инфэруно [inferno – лат. «ад». – Д. Ж.]. Особенно верила она в высокое сагурамэнто [sacramento – лат. «таинство», имеется в виду таинство причастия. – Д. Ж.], когда силою божественного слова хлеб и вино, не меняя своего вида, претворяются в тело и кровь Господни… В тени смоковницы у колодца, глядя ввысь на молодой месяц, О-Гин часто жарко молилась. Молитва этой девушки с распущенными волосами была проста: "Благодарю тебя, милосердная матерь! Изгнанное дитя праматери Эва взывает к тебе! Склони милосердный взор твой на жалкую обитель слез. Аминь"».

Конечно, Акутагава ведет свой рассказ с той смесью симпатии и легкой иронии, которая отличает его стиль. Однако отметим, что христианство действительно предлагало «простому маленькому» японцу (и японке) не только набор догматов (в общем, достаточно простых, понятных и приемлемых, учитывая весьма сходные буддистские постулаты – о существовании Бога, добрых и злых духов, выстроенных в иерархию, души, посмертного воздаяния за грехи), но и этот самый ореол чудесности уже здесь, на этой грешной земле. Смерть, Воскресение, Преображение, борьба духов Добра и Зла, постоянное духовное напряжение, многочисленные чудеса, которые творили святые, в том числе и европейские патэрэны в стране Ямато (только ради бога, дорогие читатели, не ждите от автора неких мудрых умозаключений об «истинности» или «ложности» этих чудес – ведь главное, что в них верили и верят многие), – все это не могло не притягивать людей, живших в достаточно суровых условиях. В их сознании христианские образы не столько полностью вытесняли, сколько причудливо сочетались со знакомыми образами: милосердный Христос – с тем же Буддой Шакья-Муни, подтверждением чего являются сохранившиеся до наших дней статуэтки, изображающие Христа-Будду, нередко в позе лотоса, с почти одинаковым набором атрибутов одного и другого (!); образ Бога-Отца – с многочисленными суровыми синтоистскими божествами-ками и буддийскими бодхисаттвами; святых – со сходными по функциям персонажами традиционных для Японии пантеонов; Девы Марии – прежде всего с милосердной бодхисаттвой Каннон (кит. – Гуаньинь), в связи с чем вспоминается прекрасная грустная новелла Акутагава «Черная Богородица», и, в меньшей степени, с единственной особой женского пола из числа знаменитых японских семи богов счастья – Бэндзайтэн (инд. – Сарасвати-дэви).

Несколько меньший энтузиазм по поводу проповеди веры в Дзэсусу Кирисуто могли испытывать, по всей видимости, горожане. Относительно «космополитический» характер крупных городов Японии (который сохранялся благодаря экономическим и культурным контактам с материком вплоть до «закрытия» Японии в начале XVII века) способствовал тому, что здесь неплохо себя чувствовали самые разные религиозные учения, которым уже научились не удивляться жители Осака или столицы Киото. Хотя ремесленникам, к примеру, не могло не импонировать хотя бы то, что Иосиф Обручник был плотником (уважаемая и весьма распространенная в Японии тех времен профессия), а все апостолы – простыми людьми, зарабатывавшими физическим трудом себе на хлеб. А ведь католические проповедники нередко прибегали к образам и сравнениям из сферы тех или иных ремесел – это мы знаем по европейской практике иезуитской проповеди. Вряд ли горячий отклик могла найти проповедь Франциска Ксавье и его последователей в среде купцов – не зря многие европейские авторы, в том числе Вернер Зомбарт и Макс Вебер, объясняли успехи другого христианского учения, протестантизма, именно его соответствием (и несоответствием католической доктрины) чаяниям купечества и молодой европейской буржуазии. По крайней мере, проповедуя осакским купцам и буржуа, отцам-патэрэнам было бы нелогично делать ударение на известной притче о верблюдах и игольном ушке – она, скорее, имела бы успех в среде городской и сельской бедноты. Хотя использовать, к примеру, евангельские образы судьбы бедного и богатого Лазаря, припугнув жадноватую и зачастую не очень склонную к жертвованию денег на церковь и благотворительные нужды паству адским огнем инфэруно, отцы-иезуиты очень даже могли. Что касается той немногочисленной категории, которую можно назвать «интеллектуалами-профессионалами», то значительную ее часть составляло синтоистское и буддистское духовенство, которое с явным неодобрением встретило появление в стране Ямато конкурирующей религии, всячески стараясь развернуть контрагитацию, задабривая и запугивая свою заколебавшуюся было паству. Мы знаем о нескольких диспутах между учеными-богословами, представлявшими христианство и буддизм, устроенных даймё острова Кюсю и даже самим первым объединителем Японии полководцем Ода Нобунага (который, как мы увидим далее, терпеть не мог буддистских священников, особенно вмешивавшихся в политику) и выигранных иезуитами. После этого на сторону христиан встали и несколько известных и влиятельных японских «интеллигентов» – таких как Манасэ Досан – лечащий врач второго объединителя Японии Тоётоми Хидэёси, считавшийся одним из наиболее видных представителей японской интеллектуальной элиты тех времен. Но число образованных людей среди японских христиан вначале было относительно невелико, хотя колоссальные усилия европейских миссионеров по внедрению европейской же системы образования в Японии, несомненно, способствовали увеличению их числа в дальнейшем.

Но документы упрямо свидетельствуют о том, что интерес к христианству проявляли и самураи, и даже даймё, по представлениям тех времен – цвет японской нации. Отчеты и письма иезуитов пестреют упоминаниями о даймё-христианах на Кюсю, о целых христианских армиях под их командованием. То, каким образом сочетались христианство и «Путь меча» – бусидо, составляет одну из наиболее интересных загадок, некоторые подходы к решению которой попытается найти автор в данной главе вместе с вами, уважаемый читатель.

Нам представляется, что немалый, а иногда даже ажиотажный интерес князей страны Ямато (а также их жен и детей) к католицизму был продиктован как сугубо материальными и практическими, так и более возвышенными мотивами. В числе первых отметим вполне понятное стремление даймё заручиться поддержкой могущественных заокеанских властителей, обладавших невиданными технологиями, немалыми богатствами и могуществом. Христианизация выступала неким приложением к заманчивой возможности торговать с «южными варварами». Более того, она давала возможность превратить свое излюбленное занятие – войны с соседями – в священную и праведную войну за «правильную» веру против неразумных и мерзких «язычников». Принятие тем или иным даймё христианства при условии того, что центральная власть в стране принадлежит язычникам, давала превосходную легитимацию политическому сепаратизму, и это, надо сказать, прекрасно поняли сёгуны из династии Токугава, запретившие в дальнейшем христианскую проповедь в стране. Кроме всего прочего, богатые и могущественные буддийские храмы, содержавшие целые армии монахов-воинов (сохэев), были непростыми соседями и одновременно заманчивыми объектами для грабежа. Мы знаем, что в 1580-х годах особо фанатичные (или расчетливые?) неофиты из числа японских аристократов силой заставляли своих подданных креститься и преследовали буддистов, разрушая и грабя буддистские храмы и уничтожая реликвии.

Той же самой монетой платили и буддисты – так, в 1586 году отряды монахов-воинов громили на Кюсю христианские храмы и изгоняли миссионеров.

Не последнюю роль в принятии христианства аристократами играла и такая мотивация, как… дань моде. Христианизация нередко носила поверхностный характер и была скорее принятием необычной, притягательной «европейской цивилизации», нежели христианства как такового. Английский историк Дж. Мёрдок в своей «Истории Японии» писал о последней четверти XVI века: «Западное платье стало настолько обычным, что, случайно встретив толпу придворных, было трудно сразу определить, кто они – португальцы или японцы. Подражая португальцам, некоторые страстные приверженцы моды выучивали «Pater noster» и «Ave Maria». Усиленно продавались крестики и четки. Все, включая самого Тоётоми Хидэёси и его племянника, гуляли, повесив на шею ладанки и распятия, что было данью моде, а вовсе не знаком благочестия».

Но все это вовсе не отменяет возможности вполне искреннего и глубокого принятия заморского вероучения многими японскими аристократами и аристократками. В самом начале этой главы мы познакомились с колоритнейшим персонажем японской истории – блестящим полководцем Кониси Юкинага (крещенным португальскими иезуитами под именем дона Антонио), который вел себя перед смертью так, как подобает истинно верующему христианину, даже несмотря на то, что это расходилось с собственно японскими морально-этическими стандартами. Христианами в разное время были уже упоминавшийся князь Симадзу Такахиса, князья рода Арима (один из них принял имя Андрей), Такаяма Укон из Сэтцу, еще один даймё с Кюсю – Отомо Сорин, владыка провинции Бунго, князь Оути, которого не разобравшиеся в местных реалиях иезуиты в первых донесениях называли ни много ни мало «королем Японии», еще один полководец великого Хидэёси – Курода Нагамаса, а также будущий преследователь христиан и один из палачей крестьянско-христианского восстания в Симабара – Хосокава Тадатоси, крещенный в возрасте 9 лет и отрекшийся (как и многие другие даймё), когда правительство Токугава провозгласило ряд законов против христиан.

Замечательным примером сочетания собственно японских, причем именно по-самурайски заостренных, идеалов служения своим родным и мужу и глубокой христианской веры является мать упомянутого Хосокава Тадатоси – Хосокава Сюрин, известная под своим христианским именем Грация. Она была дочерью еще одного известного персонажа японской истории – Акэти Мицухидэ, «13-дневного сёгуна», свергнувшего и убившего своего господина Ода Нобунага, но проигравшего решающую битву Тоётоми Хидэёси и погибшего. Сюрин Хосокава была обращена в католицизм португальскими иезуитами, называвшими эту ослепительную аристократку «прекрасной принцессой Грацией из провинции Танго». Когда враг ее мужа князь Исида Мицунари в 1600 году попытался захватить ее в плен, чтобы использовать в качестве заложницы для того, чтобы ее супруг Хосокава Тадаоки перешел на его сторону, 38-летняя Грация совершила самоубийство. Этим она заслужила уважение соотечественников как человек, пожертвовавшей жизнью ради своих идеалов (в несколько ином, слегка ироничном духе этот сюжет обыгран Акутагава в новелле «Показания девицы Ито»). Самое интересное, что иезуиты восприняли этот поступок княгини не столь уж негативно (как можно было бы подумать, учитывая известное отношение христианства к самоубийству) и служили заупокойные мессы за спасение ее души, хотя, конечно, в реестр японских святых мучеников Грация не попала. Кстати, муж Грации, глава семейства Хосокава князь Тадаоки пережил жену на целых 45 лет и, тонко чувствуя политическую конъюнктуру, так и не стал христианином, неоднократно говоря убеждавшим его отцам-иезуитам, что он, в общем-то, готов принять закон Христа, за исключением заповеди «не убий» (о христианстве и отношении к убийству речь будет идти ниже).

Между прочим, случай с Грацией Хосокава мог бы навести на размышления, а не было ли принятие христианства неким «эмансипирующим фактором» для японских женщин, в том числе аристократок, живших в условиях в целом «мужского» общества? К сожалению, «женская составляющая» процесса христианизации Японии в XVI–XVII веках до сих пор чрезвычайно плохо исследована, спекулятивных же рассуждений на эту тему можно привести великое множество, хотя вряд ли они будут иметь большую познавательную ценность. К сожалению, принятие тем или иным даймё христианства чаще всего сопровождалось тем, что в новую веру обязаны были обратиться и его подданные – обычное средневековое правило, характерное не только для Японии (так, в Германии времен Реформации принятие князем учения Лютера или его верность католицизму нередко означало прямое грубое давление на религиозный выбор всех его подданных). Отсюда такое, казалось бы, странное явление – элементы насильственной христианизации в синтоистско-буддистской стране, имевшие место во второй половине XVI века.

Напоследок коснемся обычных самураев – носителей идей бусидо, о которых немало говорилось в этой книге. Многие из факторов, упомянутых выше, должны касаться и их склонности (или несклонности) к принятию христианства.

Естественно, мы предвидим лежащее на поверхности возражение – как вообще идеология, провозглашающая своим главным принципом заповедь «не убий» и отвергавшая верность господину (вплоть до самоубийства, как это было принято в Японии), могла быть приемлемой для воинов, смысл жизни которых по определению должен был быть в служении и готовности с легкостью убить и самому исчезнуть из этого мира «легче гусиного пуха, улетающего на ветру»? Действительно, самоубийство, в том числе ритуальное, плохо вписывается в христианский жизненный идеал. Отсюда и различные варианты, которые выбирали для себя японские воины-христиане и их жены, находясь у последней грани, за которой – позор или смерть. Кониси Юкинага и Грация Хосокава – блестящее тому подтверждение. Впрочем, оставался и третий, «вполне подходящий» вариант христианской кончины – смерть в бою за веру (его избрали множество воинов, начиная от самураев второй половины XVI века и заканчивая восставшими ронинами[10] и крестьянами в Симабара в 1638 году). Но вот сама готовность мужественно встретить неизбежный конец – это в христианстве все же есть, и это, пожалуй, могло привлекать многих самураев в новой религии. Смело идти в бой, веря в спасение души, и пусть враги отправляются в ад – получается определенное сходство с идеологией европейских рыцарей-христиан. Стивен Тёрнбулл, задавая риторический вопрос, что же мог самурай извлечь из заповеди «не убий», отвечает несколько категорично-то же, что и его современники-воины в Европе, то есть почти ничего. Конечно, в идеале буддистские заповеди тоже резко осуждают убийство как способ нелепого продления мучений всех живых существ в сансаре, мешающий достигнуть нирваны. Но ведь и буддизм, и христианство давным-давно научились приспосабливаться к грустным реалиям мира, в котором насилие всегда играло важную роль. Слишком утомительно перечислять все возможные варианты объяснения и оправдания существования зла, в том числе войн и убийств, различными теологами как с одной, так и с другой стороны, тем более что вопрос отношения буддизма к войне мы затронули в главе о самураях и Пути воина. Поэтому людей, знакомых с мировой историей, не слишком удивляют (хотя все же не могут не шокировать) гордые рассказы о «радостном» истреблении иноверцев, или еретиков, или даже чем-то не угодивших единоверцев. Отметим, что до XVI века Япония почти не знала такого явления, как религиозное оправдание убийства на войне, равно как и случаев религиозного мученичества. Впрочем, слово очевидцу – иезуиту Луишу Фруа, проповедовавшему в городе Сакаи и присутствовавшему при подготовке к битве войск князя Сибата Кацуиэ, посланного знаменитым полководцем Ода Нобунага против отрядов двух князей-христиан Миёси Токэй и Мацунага Хисахидэ. Ни новая вера, ни ценности бусидо не помешали им незадолго до этого убить своего господина – законного сёгуна Асикага Ёситэру в канун Рождества 1567 года. Перед битвой отец Фруа предложил христианам в составе обеих армий отслужить общую торжественную мессу, принять причастие (которое для многих оказалось последним) и «вкусить плодов с блюд вместе со святым отцом, дабы показать, что они едины сердцем. Уходя, они возгласили: "Мы братья во Христе"». На Рождество произошла битва, закончившаяся поражением Миёси и Мацунага и резней проигравших.

А вот еще два примера, на сей раз противостояния, позиционировавшегося в качестве священной войны христиан против язычников и, в общем, не осуждавшейся отцом Фруа. 29 сентября 1571 года, в день архангела Михаила – покровителя небесного воинства, войска Ода Нобунага начали штурм знаменитого монастыря Энрякудзи на горе Хиэй, где засели непокорные буддистские монахи-воины. Штурм проводился в «стиле Нобунага», то есть без малейшей пощады и с максимальным использованием террора. Слово отцу Фруа: «Он [Нобунага. – Д. Ж.] сжег Сакамото и две других деревни, и под покровом дыма его люди взобрались на скалы, вошли в крепость и предали все огню и мечу. Они произвели страшное побоище среди всех этих ложных монахов. Некоторые даже бросились со скал, другие искали убежища в своих храмах, а иные спрятались в гротах и пещерах; но Нобунага столь умело руководил этим делом, что ни один из них не ушел. Он поджег храм бога Кваннон [той самой богини Каннон, которую многие японцы отождествляли с Девой Марией. – Д. Ж.], который стоил невероятно дорого, и сжег все прочие храмы и монастыри; одним словом, он посылал своих людей в каждую щель или пещеру, как будто охотился на каких-то диких зверей, и так перебил этих несчастных. Так Господь наказал этих врагов Его славы в день Святого Михаила в 1571 году». Да уж, комментарии излишни, хотя, к чести отца Фруа, его все-таки немного тронули страдания «несчастных, обреченных на погибель здесь и на вечные муки на том свете» монахов Энрякудзи… В другом фрагменте, принадлежащем перу того же автора, идет речь о битве между язычниками – сторонниками князя Рюдзодзи Таканобу, и христианами Арима и Симадзу близ полуострова Симабара 24 апреля 1584 года. Войсками Симадзу командовал сын покойного уже Такахиса, первого князя, давшего аудиенцию Франциску Ксавье. Христиане Арима с моря начали обстрел наступающей вдоль берега колонны войск Рюдзодзи из португальских мушкетов и двух небольших пушек. При этом «… обычай, которого они придерживались, был весьма примечателен: прежде всего, благочестиво преклонив колени и воздев руки к Небу, они стали молиться: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое…» С нетерпением приступив к заряжанию пушек ядрами, они с такой силой открыли огонь по врагу, что после первого же выстрела можно было видеть, как все небо наполнилось оторванными членами. Тут они вновь опустились на колени. Последовали молитвы воскресной проповеди, и они, таким образом, нанесли тяжелые потери язычникам, которые не имели мужества продолжать наступление». Естественно, победа в этом бою досталась христианам, за которых были Дэусу и португальские мушкеты и пушки, что заставило призадуматься язычников, соседей христианских князей Симадзу и Арима, о возможной выгоде от смены веры. Впрочем, оправдать войну тех же Симадзу против вполне христианского князя Отомо Сорина отцам-иезуитам было уже гораздо труднее, хотя тот, разбитый в бою, не совсем по-христиански поклялся отомстить и призвал на помощь великого Хидэёси, получившего прекрасный повод вмешаться в события на Кюсю (впрочем, об этом чуть позже).

Стивен Тёрнбулл приводит еще один интересный аргумент в пользу принятия христианства именно от отцов-иезуитов, который мог быть важен для самураев. Речь идет о… некотором сходстве идеологических и организационных установок Ордена Иисуса Сладчайшего. Основатель ордена, бывший воин идальго Игнасио де Лойола, привнес в свой орден суровое воинское начало, дисциплину, идеи «борьбы за Церковь мечом духа». Колоссальными преимуществами ордена в глазах его основателя и Папы Римского было строгое повиновение подчиненных вышестоящим, готовность выполнять любые приказы руководства ордена. Чтобы стать «рыцарем церкви», будущий иезуит должен был пройти специальный длительный курс подготовки, жить в спартанских условиях, научиться успешно бороться с искушениями, коими считалось практически каждое проявление «телесности». Отказ от мирских привязанностей и забот, строгий целибат[11], дисциплина в ордене, служение ближнему – все это не могло не находить отклика в сердцах самураев, воспитание которых в рамках норм бусидо и отчасти философии дзэн было направлено на усвоение сходного комплекса добродетелей. Впрочем, и относительно самураев проповедник должен был быть весьма осмотрителен в выборе материала для проповеди. Блестящий пример – история (конечно, выдуманная, но которая вполне могла произойти на самом деле), составляющая сюжет новеллы Акутагава Рюноскэ «О-Сино». Время действия – рубеж XVI–XVII веков, место – католический храм где-то на острове Хонсю. О-Сино – имя женщины, вдовы самурая Итибангасэ Хамбэя, ронина из рода Сасаки. У нее серьезно заболел маленький сын, а молитвы богам и буддам не помогали. Тогда она, наслышанная о чудесах, которыми славятся «южные варвары», пришла к падре и попросила помочь, на что тот ответил согласием и заодно поведал О-Сино основы христианства. Он начинает свой мастерский, увлекательный рассказ о чудесах и земной жизни «Бодхисаттвы южных варваров», как называет О-Сино Христа. Женщина прониклась явным интересом и даже согласилась принять новую веру при условии, что Христос спасет жизнь ее сына. Падре, догадываясь по описанию состояния больного, что он в силах излечить сына потенциальной неофитки вполне земными средствами, радостно продолжил проповедь. Кульминация рассказа – слова священника о том, что Христос был распят вместе с разбойниками, страдал на кресте и, почти отчаявшись (как человек), произнес знаменитое: «Отче, зачем ты меня покинул?» И тут произошло неожиданное для падре (но вполне понятное для людей, лучше знакомых с психологией самураев) – О-Сино гневно бросает ему в лицо: «Так вот, значит, каков этот ваш «истинный Бог», этот Бодхисаттва южных варваров?» – От прежней робости женщины не осталось и следа, теперь она говорила, словно готовясь нанести смертельный удар: – Мой супруг, Итибангасэ Хамбэй, был всего лишь ронином, принадлежавшим роду Сасаки. Но он ни разу не показал спины врагу… А этот ваш Господь? Его распяли, а он только и знает, что жаловаться да хныкать! Презренный трус! Какой прок может быть от его учения? Ты же черпал из одного с этим трусом потока, и никогда ноги твоей не будет в моем доме, где стоит поминальная табличка моего дорогого мужа, никогда не позволю тебе лечить моего больного мальчика, сына человека, которого называли «рубака Хамбэй». Да я лучше вспорю себе живот, чем дам ему выпить лекарства, приготовленного трусом! Знай я об этом раньше, никогда бы сюда не пришла. Только об этом я и жалею.

Глотая слезы, женщина резко повернулась и поспешно вышла из собора, словно спасаясь от отравленного ветра. Онемевший же патер так и остался стоять на месте…»

Впрочем, принятие многими самураями и членами их семей христианства во многом свидетельствует о том, что новое учение в целом могло рассматриваться как вполне совместимое с Путем воина.

Наконец, немалую роль в успешной проповеди католицизма в Японии сыграли таланты самого Франциска Ксавье и его последователей, их ораторское искусство, искренняя вера и осознание важности проводимых ими начинаний, и, что немаловажно, быстрое усвоение обычаев страны Ямато и изучение японского языка. Подытоживая вышеизложенное, приведем два оригинальных документа XVI века – письма Франциска Ксавье и португальского иезуита (итальянца по происхождению) Алессандро Валиньяно руководству своего ордена, в которых речь идет о японцах и о тех факторах, которые облегчают или усложняют ведение среди них миссионерской работы. В ноябре 1549 года восторженный и полный надежд Ксавье писал о японцах: «Из того, что мы узнали, живя в Японии, я могу сообщить следующее: прежде всего люди, с которыми мы здесь познакомились, гораздо лучше всех тех, с кем до сих пор нам доводилось сталкиваться, и я считаю, что среди язычников нет нации, равной японской. У них хорошие манеры, в подавляющем большинстве они добропорядочны и незлобивы. Достойно удивления их представление о чести, которую они ставят превыше всего. В основном они бедны, но ни среди дворян, ни среди других слоев населения бедность не считается чем-то постыдным. И бедные дворяне, и богатые простолюдины выказывают столько же почтения бедному дворянину, сколько и богатому, – подобного отношения не встретишь ни у одной христианской нации. И дворянин никогда не женится на девушке из другого сословия, какие бы деньги ему за это ни сулили, поскольку, по его мнению, женившись на представительнице низшего сословия, он тем самым унизит свое достоинство. Это, несомненно, свидетельствует о том, что честь для них превыше богатства.

Они невероятно учтивы друг с другом, очень ценят оружие и во многом полагаются на него. Независимо от положения с четырнадцатилетнего возраста никто из них не расстается с мечом и кинжалом. Они не выносят оскорблений и пренебрежительных слов. Люди незнатного происхождения с большим уважением относятся к дворянам, которые, в свою очередь, считают для себя за честь верой и правдой служить своему сюзерену, которому они безоговорочно подчиняются. Мне кажется, подобное повиновение обусловлено не страхом перед наказанием за непослушание, а недопустимостью запятнать свое доброе имя недостойным поведением.

Они мало едят, но много пьют, причем употребляют исключительно рисовую водку, поскольку обычных вин у них нет. Они никогда не играют в азартные игры, так как считают это бесчестным. Ведь игрок стремится получить то, что ему не принадлежит, значит, он вор. Японцы редко дают клятвы, а если все же и клянутся, то Солнцем. Многие здесь умеют читать и писать, что немало способствует быстрому запоминанию ими молитв и вообще восприятию истинной веры. В этой стране лишь в некоторых провинциях, да и то крайне редко, можно услышать о воровстве. Это достигается благодаря суровым законам правосудия, которое жестоко наказывает виновных, – вплоть до смертной казни. Поэтому к такому пороку, как воровство, они испытывают особое отвращение.

Японцы отличаются доброжелательностью, общительностью и тягой к знаниям; любят слушать рассказы о Христе, особенно если они им понятны. Я за свою жизнь объездил немало стран, но нигде – ни в христианских государствах, ни в языческих странах – не встречал таких честных людей, как японцы. Большинство из них почитают древних мудрецов, которые (насколько я понимаю) вели жизнь философов; многие поклоняются Солнцу, некоторые – Луне. Они любят слушать о том, что не противоречит разуму; вполне допускают, что грешны и порочны, и когда указывают им на то, что является злом, – соглашаются…

Эти люди ведут очень здоровый образ жизни и доживают до весьма преклонного возраста. Японцы представляют собой убедительный пример того, как человеческая природа может довольствоваться малым, даже если это малое не слишком приятно».

Сразу бросается в глаза тот факт, что Франциск Ксавье четко определил для себя моменты, способствующие распространению в стране Ямато католицизма, и, в общем, они не противоречат нашим выводам, сделанным выше. Это строгое сословное деление и дисциплина, особенно в воинской среде, отсутствие преклонения перед богатством[12], скромность в быту (часто вынужденная, если речь идет о крестьянах, горожанах и бедных самураях), общительность, «хорошие манеры», повальная «милитаризированность» высших слоев общества (что не могло не воскресить в памяти миссионеров-европейцев времена господства в Европе рыцарских идеалов) и, что немаловажно, достаточно широкое даже по сравнению с Европой, не говоря о «языческих странах», распространение грамотности. Отметим и то, что для наблюдательного Ксавье не остались незамеченными те моменты, которые сближали буддизм с христианством и также способствовали католической проповеди – идея греховности, посмертного воздаяния и т. д.

Интереснейшим дополнением и некоторым диссонансом к восторженным словам «апостола Японии» звучит текст, написанный португальским епископом, ревизором ордена иезуитов Алессандро Валиньяно спустя 30 лет, в августе 1580 года. «Люди здесь – благородны, учтивы и чрезвычайно воспитанны, и в этом они намного превосходят все другие известные нам народы. Они умны от природы, хотя науки здесь развиты довольно слабо, поскольку японцы – самая воинственная и драчливая нация на свете. Начиная с пятнадцатилетнего возраста все мужчины, и богатые и бедные, независимо от общественного положения и рода занятий, вооружены мечом и кинжалом [по иронии судьбы, как раз в эти годы в Японии набирала силу «охота за мечами» – повальное разоружение несамурайских сословий режимом Тоётоми Хидэёси; два меча могли носить только самураи. – Д. Ж.] Более того, каждый мужчина, благородного происхождения или низкого, имеет такую неограниченную власть над своими сыновьями, слугами и другими домочадцами, что может, если того пожелает, убить любого из них без малейшего повода и завладеть его землей и добром. Они являются полновластными хозяевами своей земли, хотя часто сильнейшие объединяются, чтобы противостоять своим сюзеренам, которые в результате не всегда вольны поступать так, как того хотят. Япония поделена между многочисленными правителями и феодалами, поэтому страну разрывают бесконечные междоусобные войны, процветает измена и никто не чувствует себя в безопасности даже в своем собственном поместье…

Жители настолько бедны, что трудно даже представить, на какие скудные средства живут их короли [даймё. – Д. Ж.] и феодалы. Они так делят свои земли между своими вассалами, что даже при условии, что вассал служит сюзерену бесплатно, все равно доход последнего чрезвычайно мал. В то же время японцы с таким почтением и уважением относятся ко всем людям, и в частности к дворянам, что диву даешься, как это они, несмотря на страшную бедность, умудряются сохранять опрятный вид и хорошие манеры. Но их одежда, еда, обряды, поведение, обычаи так резко отличаются от того, что принято в Европе и у других известных нам народов, что создается впечатление, будто они специально все это придумали, чтобы только не походить ни на кого другого. Поэтому мы все, прибывшие сюда из Европы, оказались в положении малых детей, которым приходиться учиться всему заново: как принимать пищу, сидеть, вести беседу, одеваться, демонстрировать хорошие манеры и тому подобное. Именно их самобытность и мешает нам, глядя на них из Индии или из Европы, разобраться в проблемах этой страны. Невозможно даже представить, что здесь происходит, так как это совершенно иной мир, другой образ жизни, обычаи и законы. Многое из того, что в Европе считается вежливым и достойным, здесь воспринимается как невероятное оскорбление и обида. И наоборот, то, что здесь является общепринятым и без чего невозможно никакое светское общение с японцами, в Европе расценивается как нечто низкое и недостойное, особенно в религиозной сфере.

Люди здесь привыкли жить, как хотят, поскольку и мужчины, и женщины с детства воспитаны в абсолютной свободе: детям разрешается делать все, что пожелают; родители ни в чем их не сдерживают, не бьют и не бранят… Помимо всего прочего, они никогда не обсуждают свои дела непосредственно – только через посредника; даже отец и сын никогда не интересуются делами друг друга, не обсуждают никакие проблемы, не дают друг другу советов и ни о чем не предупреждают – все делается исключительно через третьих лиц. Поэтому всякое серьезное деловое общение с ними очень замедлено и затруднено. Местные обычаи и законы так необычны и так противоречат здравому смыслу, что научить их жить в соответствии с нашими законами чрезвычайно трудно…»

Комментируя текст письма, отметим, что отец Алессандро (бывший главой иезуитской миссии в Японии с 1579 по 1603 год), равно как и Франциск Ксавье, быстро осознал необходимость тщательного изучения жизни японцев, необходимость учитывать традиции страны. Тридцать лет великой смуты Сэнгоку дзидай не прошли даром – если Ксавье писал просто о бедности, то Валиньяно – об ужасной нищете, в которую впало большинство населения Японии. Он отметил и те черты (намеренно или по неведению проигнорированные Ксавье), которые не способствовали успеху иезуитов – гордость и ранимость японцев в вопросах личной чести, нежелание подчиняться воле чужеземцев.

Говоря об иезуитах в Японии, хотелось бы подчеркнуть не только роль ордена в целом в долгом и противоречивом процессе христианизации страны, но и значение, которое имела личность того или иного миссионера. Если для Китая такой важнейшей фигурой в деле распространения христианства стал Маттео Риччи[13], для Японии поворотный момент в процессе христианизации наступает именно после прибытия в страну Алессандро Валиньяно. В частности, именно Валиньяно основал несколько учебных заведений, призванных готовить будущих проповедников из числа самих японцев.

К несчастью для дела христианизации и патеров-иезуитов, многие члены ордена не отличались интеллектом и тактом своих великих современников, и их действия и суждения относительно японской паствы подтверждают этот факт. Так, многие иезуиты в Японии при сборе «урожая душ» нередко пользовались теми же методами, что и в других странах Азиатского региона, относились к азиатам как к варварам, которым они несут светоч истинной веры, настоящую науку и законы. В частности, некоторые из них жаловались на то, что японцы настолько гордые и ранимые, что по отношению к ним не удается, как с другими народами, прибегать к телесным наказаниям – средствам, применение которых оправдывалось представлением о неофитах-христианах: они суть дети неразумные, которых следует всячески наставлять, содержа в строгости и страхе Божьем. Кстати, подобное же отношение к собственно детям господствовало и в самой Европе до распространения гуманистических идеалов в педагогике. К примеру, глава миссии в Японию 1570 года падре Франсишку Кабрал сетовал, что «князья-христиане не заинтересованы ни в чем, кроме торговли», и что он не видел «более высокомерного, скупого, неспокойного и двуличного народа, чем японцы». Фактически досточтимый падре просто «переделал» приписанные Франциском Ксавье японцам добродетели в близкие по сути грехи. Как было известно еще Платону, скупость – возможная обратная сторона скромности и экономности, высокомерие и неспокойность – гордости и озабоченности собственной честью, а двуличие – хороших манер и вежливости.

Впрочем, сетования не мешали иезуитам продолжать активно проповедовать – и торговать. Постепенно Нагасаки, владение христианских князей Омура, превращался почти в португальский город. Здесь появлялось все больше каменных домов европейского типа, принадлежавших португальским миссионерам и купцам, часовни, а в 90-х годах XIX века был построен и первый в Японии настоящий большой собор, прославившийся под японским названием Тэнсюдо. Росло и количество новообращенных по всей стране – по некоторым данным, к 1581 году в Японии было уже более 150 000 католиков и 200 церквей. При этом состав собственно португальских миссий исчислялся даже не сотнями, скорее – несколькими десятками людей (до 150 священников в самые лучшие времена).

Распространение нового учения на Кюсю и на западе Хонсю не осталось незамеченным человеком, который первым преуспел (хоть и не до конца) в нелегком и кровавом деле объединения раздробленной Японии. Речь идет о талантливом и беспощадном полководце Ода Нобунага, почитаемом и сегодня как один из трех объединителей страны в XVI – начале XVII века наряду со своими соратниками и продолжателями – Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу. Решительный и предельно жестокий, чуткий к новым веяниям Нобунага, не отягощенный слишком большим пиететом к буддизму, был во многом человеком весьма широких взглядов. Ему могли импонировать отдельные элементы христианского учения (в особенности относительно божественной природы земной власти) и тот факт, что христианство было связано с возможностью уменьшить влияние могучих буддистских монастырей, активно вмешивавшихся в политику. Кроме всего прочего, христианские миссионеры несли с собой не только слово Божье, но и зримое воплощение Его гнева – смертоносные, хоть и неточные ружья-аркебузы, бившие на 180–200 метров с гарантией пробить почти любой доспех. Фактически история сотрудничества Ода Нобунага и португальских миссионеров (а оно было взаимовыгодным, ибо владыка провинции Овари получал аркебузы, а миссионеры – право проповедовать в его землях и даже при дворе полководца, стававшего все более заметной силой в центральной Японии) началась с тайных поставок оружия (нескольких тысяч аркебуз), привезенного в порты Южного Кюсю и доставленного через полстраны в Центральную Японию войскам Нобунага.

После ряда успешных битв и интриг 9 ноября 1568 года Нобунага вступил в императорскую столицу – Киото, став фактическим правителем значительной части страны. В 1570 году Нобунага выиграл кровавое сражение при Анэгава, в котором и он, и его враги (князья Асаи и Асакура) применяли аркебузы. Собственно, главным тактическим нововведением Нобунага военные историки считают массовое применение ружей, перед которыми не могли устоять даже лучшие копейщики, мечники и конница. В том, что это так, в 1571 году убедились несчастные монахи Энрякудзи (читатель, видимо, помнит драматическое описание гибели этого монастыря – выше мы уже цитировали отрывок из записок иезуита Луиша Фруа, служившего ключевым звеном во взаимоотношениях между европейскими миссионерами и торговцами и князем Нобунага), а в 1575 году – и лучшая в Японии конница грозного восточного клана Такэда, ведомая сыном покойного великого даймё Такэда Сингэна – Такэда Кацуёри. Битва у Нагасино до сих пор известна каждому японскому школьнику – в ее ходе три тысячи стрелков Нобунага, выстроенных шеренгами за частоколом, буквально изрешетили безрассудно атаковавшую кавалерию Такэда. Так европейское оружие объективно помогло объединить Японию, но цена этого объединения вряд ли привела бы в восторг Иисуса из Назарета, чье царство было действительно не от мира сего. Идеология же и деятельность отцов-иезуитов были значительно больше приспособлены к реалиям как раз сего мира. Нобунага несколько раз устраивал при дворе в Киото публичные богословские диспуты с участием буддийских монахов и католических священнослужителей. В дискуссиях неизменно побеждали христиане, к радости самого Нобунага и его придворных, недолюбливавших буддистское духовенство. Иезуиты, в том числе Луиш Фруа, практически постоянно пребывавший в Киото в течение последних лет жизни Нобунага, оставили нам массу интересных свидетельств того, что великий полководец временами демонстрировал определенную склонность к принятию новой веры, и будущее Японии как христианской страны вполне могло стать реальностью.

Сложно сказать, насколько эта склонность была лишь умелым политическим маневром, дабы заинтересовать ценных португальских союзников в продолжении взаимовыгодных отношений, как считают многие ученые. С другой стороны, жестокость Нобунага по отношению к врагам не могла временами не шокировать иезуитов, да и его подданных. Но, так или иначе, крестить «некоронованного сёгуна» (ведь Нобунага никогда официально не носил этот титул) португальские миссионеры не смогли или не успели – его блистательная карьера внезапно прервалась на рассвете 21 июля 1582 года, когда один из полководцев Нобунага, Акэти Мицухидэ (отец той самой героической Грации Хосокава), поднял мятеж против своего господина и окружил его временную ставку, находившуюся в монастыре Хоннодзи на окраине Киото. Аркебузиры, лучники и копейщики Мицухидэ расправились с сотней охранников Нобунага и окружили храм. Последовавшие затем события описал очевидец – все тот же отец Фруа: «Нобунага только что встал. Он умывался, когда услышал снаружи шум. Неожиданно стрела ударила ему в ребро. Он вырвал ее, схватил первое попавшееся копье и защищался им до тех пор, пока пуля не раздробила ему левую руку. Тогда он отступил в комнаты и с трудом запер за собой дверь. Одни говорят, что он вспорол живот и умер по обычаю японских владык, другие утверждают, что он заживо сгорел в объятом пламенем дворце, который подожгли нападавшие. Так или иначе, тот, кто прежде заставлял трепетать других не то что словом, но даже именем своим, теперь обратился в прах и пепел». По иронии судьбы, замечает Стивен Тёрнбулл, мастер ружейной тактики был сражен в своем последнем бою пулей из португальской аркебузы, привезенной в страну его союзниками!

Изменник Акэти Мицухидэ правил недолго – через 13 дней он был разбит в битве при Ямадзаки полководцем, которого считали правой рукой покойного Нобунага – «японским Наполеоном» Тоётоми Хидэёси. Мицухидэ бежал и был убит простыми пехотинцами из вражеской армии, а Хидэёси, когда-то простой крестьянин, продолжил свое головокружительное восхождение к вершине власти над всей Японией. Еще будучи полководцем Нобунага, Хидэёси внимательно присматривался к иностранным миссионерам и их учению. Его отношение к христианству менялось несколько раз в течение его правления (Хидэёси управлял Японией до самой своей смерти в 1598 году). В отличие от Нобунага, желавшего любой ценой заполучить ценного союзника, Хидэёси чувствовал себя гораздо увереннее – за 16 лет своего правления он сумел разбить всех основных врагов и заложить фундамент единой Японии. В отличие от самоуверенного потомственного самурая Нобунага, политика бывшего крестьянина Хидэёси была более осторожной, в том числе по отношению к буддизму и синто, и менее прохристианской. Общеизвестная в Японии притча-сказка о соловье прекрасно иллюстрирует то, в чем усматривали японцы тех времен различия характеров трех объединителей их страны. Если коротко, суть этой притчи заключается в вопросе: что делать, если подаренный вам соловей (певчая птица, называемая в Японии соловьем, – это зеленая камышовка угуису) отказывается петь, и в ответах на этот вопрос. Ответ в стиле Ода Нобунага: «Соловей не хочет петь? Убить соловья!» Ответ Хидэёси: «Соловей не хочет петь? Что же, найдем способ заставить его петь!» И наконец, ответ Токугава Иэясу: «Соловей не хочет петь? Ничего – подождем, пока он запоет». Хотя, конечно же, и жестокость, и изворотливость, и умение выжидать не раз в течение своей политической карьеры блестяще демонстрировали все трое, пусть и в несколько разной мере.

Впрочем, в начале своего правления Хидэёси вообще не мешал деятельности миссионеров и торговцев из Европы и даже разрешил итальянскому иезуиту падре Солдо Органтино (он прибыл в Японию в 1570 году и проживал здесь до самой смерти в 1609 году) построить церковь рядом с грандиозным замком, выстроенным Хидэёси в Осака. За строительством церкви, которая открылась в 1583 году, наблюдал доверенный соратник Хидэёси – христианин Такаяма Укон. Именно в это время португальцам удалось обратить в христианство таких видных даймё и военачальников, как Кониси Юкинага (который считался любимцем Хидэёси), Курода Нагамаса, глав родов Укита, Такаяма, Мори и Маэда, а также любимую жену самого Хидэёси Ёдогими, родившую всесильному правителю наследника – Хидэёри, которому так и не суждено было стать сёгуном. Как не суждено было стать Японии католической страной, хотя значительная часть ее элиты уже стала христианами, а число обращенных в христианство японцев, по оценкам известного историка профессора Совастеева, во времена расцвета католической миссии в Японии во второй половине XVI века составляло порядка 150 тысяч человек, то есть около 0,6 % населения (Японию тогда населяли около 26 миллионов человек), а по мнению польского католического историка Юзефа Дремлюга – не менее миллиона (700 тысяч крещеных плюс 300 тысяч готовых принять крещение), то есть почти 4 % населения страны.

Центрами распространения христианства в этот период стали города Сакаи, Фусима, Дзэсима и Нагасаки. В Нагасаки было открыто училище и типография, где Святое писание и многие произведения европейской христианской литературы (как богослужебной, так и светской) переводились на японский язык и печатались в латинской графике. В Нагасаки существовали художественные мастерские, где японцев обучали искусству иконописи, фактически впервые познакомив жителей Страны восходящего солнца с основами живописи масляными красками. Надо сказать, что культурные контакты той эпохи не были односторонними. Так, иезуит Жоао Родригеш (1562–1633), прекрасно знавший японский язык, составил первую его грамматику для европейцев, а также подробный японо-португальский словарь. На страницах своего двухтомного труда, посвященного истории деятельности католической миссии в Японии, он с интересом и часто с восхищением писал о культуре Японии, рассказывая о произведения живописи, ландшафтных садах, чайной церемонии, как раз начавшей распространяться в стране Ямато. Конечно, не всегда эти контакты были безоблачными – так, даже вдумчивый Алессандро Валиньяно искренне удивлялся трепетному, «детскому» восхищению японцев несовершенными, как ему казалось, произведениями их искусства (керамике и т. д.).

Именно в эту пору расцвета надежд Рима относительно будущего христианства в Японии в 1583 году Алессандро Валиньяно и четверо молодых японца из княжеских семейств (Отомо, Омура и Арима) с Кюсю – Ито Мансио, Тидива Мигель, Хара Мартино и Накаура Джулиан – отправились в Рим к папе Григорию XIII. Это беспрецедентное японское посольство в Европу имело своей целью ознакомление с европейской культурой в целом и положением ордена иезуитов в частности. Также князья-христиане с Кюсю были не против установить прямые торговые отношения с Европой, иезуиты же – показать японцам величие и могущество католических держав, а усиливающим свое влияние протестантам – успехи католической миссии на Востоке. За годы пребывания в Европе (1582–1590) юноши были представлены ко двору португальского короля и Папы Римского. Посольство выражало надежду христианской части населения Японии на скорое обращение всей страны. Впрочем, еще до возвращения его участников на родину были изданы первые указы, резко ограничивавшие деятельность христианских миссионеров. И издал их не кто иной, как Тоётоми Хидэёси.

Существует масса версий того, почему вдруг регент (кампаку) и владыка Японии решил порвать с европейцами и их религией и почему этот разрыв был столь внезапным и непоследовательным, ведь первая волна гонений на японских христиан была недолгой. Отечественные, западные и собственно японские историки выдвигают несколько основных возможных объяснений – от изменчивости и непостоянства характера Хидэёси, при всей своей мудрости и политическом чутье склонного к вспышкам неконтролируемого гнева (так, в одном из таких приступов ярости он приказал своему племяннику и наследнику Хидэцугу, обвиненному в измене, совершить сэппуку и уничтожил всю его родню и домочадцев, включая маленьких детей), до интриг среди окружения Хидэёси и возможного противостояния с могущественными князьями Южного Кюсю, уже принявшими к тому времени христианство.

События начала 1587 года, казалось, не предвещали христианству в Японии ничего плохого. Еще в мае предыдущего года в Осака из Нагасаки прибыл очередной высокопоставленный иезуит – падре Коэльо, духовный глава всех миссий на юго-западе Японии. Он и неоднократно упоминавшийся нами Луиш Фруа, выступавший в роли переводчика, удостоились пышного приема у Хидэёси, заявившего, ни много ни мало, что он собирается сделать всю страну христианской. В ходе дальнейших нескольких месяцев Хидэёси завершил покорение Кюсю, кое-где столкнувшись с отчаянным сопротивлением, в том числе со стороны христианских князей Симадзу. Побывав на южном острове, присоединенном к его владениям, Хидэёси обратил самое пристальное внимание на сомнительные или откровенно негативные последствия принятия японцами христианства. Впоследствии они были сформулированы в виде вопросов, которые кампаку задавал князьям Кюсю в личных беседах летом 1587 года. Принуждают ли иезуиты японцев к принятию христианства? Подстрекают ли они свою паству к разрушению синтоистских и буддистских храмов, и если да, то почему? Почему христианство (в отличие от буддизма) не запрещает употребление в пишу мяса дорогих и полезных для крестьян животных – лошади и буйвола, – тем самым способствуя обнищанию крестьян? Почему христианскими князьями преследуются буддистские священники? Правда ли, что португальские пираты обманом и силой захватывают японцев из прибрежных селений и затем продают их как рабов в Китае, Корее и других странах?

Обращает на себя внимание спорный характер обвинений против христиан, выдвигаемых Хидэёси. С одной стороны, все вышеизложенные факты вполне могли иметь место, но с другой – доказать причастность к ним миссионеров не так-то просто. К примеру, им было элементарно невыгодно и опасно поддерживать нелегальную работорговлю своими же прихожанами, не говоря уже о вопиющей аморальности этого занятия. Пункт о мясе животных тоже кажется надуманным, хоть и продиктованным крестьянской сметкой правителя Японии. Так или иначе, но само решение о высылке миссионеров от 25 июля 1587 года было принято (или все-таки представлено специально для иезуитов?) как почти спонтанное. Утром Хидэёси пригласил падре Коэльо в свою временную ставку близ Нагасаки, крайне любезно пообщался с ним, посетил португальский корабль, осмотрев его вооружение и оснастку, и даже разрешил построить церковь в отстраивавшемся после боев городе Хаката. Затем ночью он призвал христианских святых отцов к себе и огорошил их неожиданным указом о запрещении проповедования в Японии и необходимости в двадцатидневный срок покинуть страну. Коэльо пытался протестовать и уговаривать всемогущего диктатора, ссылаясь на невозможность в столь короткий срок выехать из страны, учитывая недостаточное количество кораблей и невозможность быстро оповестить всех миссионеров. Хидэёси был неумолим и в ответ на вопросы о причинах запретов и репрессий привел пункты о мясе коней и быков, попутно обвинив католических миссионеров в неучастии в общегосударственных религиозных церемониях и распрях христиан с буддистским и синтоистским духовенством. При этом Хидэёси совсем не собирался порывать с португальцами вообще – в последнем пункте указа речь шла о том, что все европейские торговцы, желающие остаться, могут сделать это. То есть, образно говоря, изгнанию подлежал крест, но не аркебуза.

Хидэёси не мог не понимать, что многочисленные христианские общины во главе с иностранными священниками не исчезнут – они просто замаскируются под торговые представительства, фактории и т. д., что и произошло в действительности в течение нескольких последующих месяцев. Отсюда возникает интересная гипотеза: а не был ли этот первый указ Хидэёси просто попыткой слегка (и по-японски в несколько театральном стиле) припугнуть обнаглевших, по его мнению, иностранных миссионеров, дабы они не смогли в дальнейшем представлять угрозу для его власти и единства страны, в том числе поддерживая слишком независимых князей Кюсю? Ведь тогда, в отличие от следующей волны запретов 1597 года, особых репрессий к иезуитам применено не было, указ кампаку они, похоже, просто проигнорировали, хотя, возможно, стали действовать более осторожно, многие укрылись во владениях христианских даймё. По крайней мере, документы ордена не показывают сколь-нибудь заметного сокращения числа проповедников в Японии в 1587 году. Наконец, указ 1587 года был обставлен как акт веротерпимости, явно рассчитанный на поднятие авторитета Хидэёси в среде его подданных любого вероисповедания – исповедование христианства «по велению своего сердца», то есть без принуждения со стороны своих князей или иностранных священников, не возбранялось.

Последующее десятилетие ознаменовалось ростом числа новообращенных, к тому же в 1590 году из Европы вернулось упомянутое нами выше японское посольство и с ним – Алессандро Валиньяно и еще 17 миссионеров-иезуитов. В результате переговоров с Хидэёси миссия фактически продолжила работу.

Впрочем, позиции португальских иезуитов в Японии несколько подорвал тот факт, что Португалия во второй половине XVI века переживала не лучшие времена – в 1578 году в битве с марокканцами при Алькасерквивире погиб молодой король Себастьян I (ставший после смерти героем настоящей легенды, похожей на историю о грядущем возвращении короля Артура или Фридриха Барбароссы) – погиб, возможно, сжимая в руках самурайский меч, подаренный ему в 1562 году одним японским князем-христианином с Кюсю. После гибели короля и армии Португалия вскоре была присоединена к Испании, чей монарх заявил о своих правах на португальский трон и на огромную Португальскую колониальную империю. По договору 1580 года, заключенному при посредничестве Папы Римского, страны объединялись под скипетром испанского короля Филиппа II, но при этом португальские колониальные владения и торговые фактории имели и в дальнейшем свою собственную систему управления и администрацию, а за португальскими монахами-иезуитами сохранялось монопольное право на проповедническую деятельность на Дальнем Востоке. Такие же монопольные права имели в этом регионе и португальские торговцы. В 1585 году папа торжественно подтвердил основные пункты этого договора. Впрочем, испанские власти вскоре продемонстрировали свое нежелание мириться с такими невыгодными для великой империи Габсбургов условиями. Первый шаг сделали местные колониальные власти испанского форпоста на Тихом океане – Филиппинских островов, всячески поддерживаемые и направляемые монахами францисканского ордена (главными конкурентами иезуитов), доминиканцами, августинцами и местными купцами. Несмотря на все усилия Валиньяно, стремившегося не допустить испанских францисканцев в Японию, они все же прибыли сюда в 1593 году, заявив, что являются послами испанского короля и не собираются вести проповеднической деятельности. На самом же деле они быстро построили церковь в Киото и монастырь в Осака. Горячие протесты иезуитов ничего не дали – наоборот, в 1608 году Папа Римский официально отменил запрет представителям других орденов заниматься проповедничеством в Японии, после чего сюда хлынули испанские монахи, в основном францисканцы. Отношения между ними и иезуитами резко обострились.

Конечно, можно было бы усмотреть причину произошедшего в, мягко скажем, «нелюбви» иезуитов-португальцев к завоевавшим их родину испанцам, католический фанатизм которых был известен всей Европе. Однако многие исследователи (например, Ф. Роджерс) усматривают здесь более глубокие корни – так, тот же Валиньяно (кстати, итальянец, а не португалец) боялся, что присутствие нескольких орденов в Японии принесет неизбежные распри в борьбе за паству, которые не пойдут на пользу миссий и дискредитируют христианство в глазах японцев – прихожан и властей. Более того, самые талантливые из числа проповедников-иезуитов, многие из которых прожили в Японии не один десяток лет, понемногу научились понимать и ценить необычную и чуждую им поначалу культуру, стали более открытыми к некоторым японским влияниям, более гибкими, менее фанатичными и догматичными в отстаивании своих постулатов. Как оказалось, эти качества почти полностью отсутствовали у испанских монахов и священников, рассматривавших проповедь в Японии как шанс быстро увеличить количество паствы папы на уже подготовленной почве и заработать себе бессмертную славу, не особо церемонясь при этом с методами «обработки» этой самой паствы, обычаи и нравы которой рассматривались как варварские и подлежащие скорейшему «исправлению».

Определенная логика в таких рассуждениях, конечно, есть, хотя вряд ли стоит представлять себе иезуитов толерантными и гуманными просветителями, а их коллег-соперников – беспардонными фанатиками. И те и другие при наличии определенных различий были все же детьми той эпохи, когда европоцентризм (пусть еще и не в крайней форме, запечатленной в бессмертном «Бремени белого человека» Редьярда Киплинга, которое, то есть «бремя справедливости, просвещения, демократии и общечеловеческих ценностей», непременно следует нести лишенным всех этих благ «наполовину бесам, наполовину детям») был само собой разумеющимся понятием для абсолютного большинства образованных европейцев. Впрочем, история ордена иезуитов, к сожалению, все еще малоизвестная широкому читателю, чаще всего ассоциирующему орден Иисуса исключительно с тайными интригами, преступлениями и кознями, доказывает, что иезуиты действительно почти всегда хорошо приспосабливались к окружающей их реальности, везде – от Украины до Японии, от Португалии до Парагвая (где в свое время существовало целое иезуитское индейское государство (!), разрушенное светскими колонизаторами).

В 1594–1597 годах иезуиты и францисканцы плели серьезные интриги друг против друга, вовлекая в них и придворных Хидэёси. Речь шла прежде всего о привилегиях проповедования в новых провинциях в центре и на востоке страны и о том, чтобы одновременно настроить против своих соперников Хидэёси и его окружение. При этом испанские священники совершили грубейшую ошибку – они попытались говорить с японцами с позиции силы, чего никогда не позволяли себе их более прозорливые португальские коллеги, которые, в конце концов, были представителями совсем маленькой страны-метрополии, хоть и владевшей огромной империей. В полном соответствии с довольно распространенными взглядами на всех азиатов как на варваров, уважающих лишь силу и признающими лишь страх, испанские миссионеры в порыве полемики пригрозили японским придворным тем, что могучая испанская армия и флот с Филиппин могут начать вторжение в Японию, причем испанцев поддержат местные христиане-японцы. Осуществления подобных планов и боялись самые дальновидные японские политики, в том числе и сам Хидэёси. Они явно занимались сбором информации, пытаясь (в том числе и с помощью посольств) узнать, насколько их страхи перед чужеземцами, которые, владея смертоносным оружием, могут подвергнуть японцев участи жителей Филиппин (с которыми японцы поддерживали определенные торговые связи), имеют под собой почву.

Конечно, данные разведки не могли быть точными, на их восприятие сильно влияли личные симпатии или антипатии людей из окружения стареющего диктатора (в том числе фанатичных буддистов – врагов христианства, таких как лечащий врач Хидэёси Сякуин Дзэнсо или знаменитый полководец Като Киёмаса), и, вероятнее всего, испанские угрозы были блефом. Япония тех лет – не Филиппины, не Мексика и не Перу, и крайне сложно представить себе какого-нибудь нового Кортеса или Писарро во главе нескольких сотен или даже нескольких тысяч солдат (а больше Испания, занятая постоянными войнами в Европе, не могла бы выделить для гипотетической рискованной дальневосточной экспедиции), завоевывающего страну с населением большим, чем население самой Испании, на защиту которой могли встать сотни тысяч воинов-самураев, знакомых со всеми основными европейскими военными новинками. Однако Хидэёси не мог знать этого наверняка и решил перестраховаться. В конце концов, его сильно разозлил и донос, в котором сообщалось о пьяном португальском моряке, кричавшем с борта корабля об адских муках, ожидающих Хидэёси (уже серьезно болевшего) после смерти, если он не сделает христианство единственной религией в Японии.

Как бы то ни было, Хидэёси в начале января 1597 года в бешенстве приказал запретить исповедание христианства в стране, а также под страхом смерти изгнать миссионеров и прекратить всяческую деятельность иностранных миссий в Японии.

Церкви подлежали уничтожению повсеместно, даймё под страхом казни запрещалось укрывать священников – на сей раз, в отличие от событий десятилетней давности, поблажек не планировалось. В том, что правитель намерен образцово покарать непокорных его воле, вскоре убедились как проповедники, так и жители городов и сел Японии, в том числе главного оплота католицизма – Нагасаки. Даймё-буддисты, дождавшиеся реванша, с радостью разрушали христианские храмы, в том числе в Киото (хотя падре Органтино – единственному – позволили легально остаться в стране), некоторые даймё-христиане начали отрекаться от своей веры или заколебались, их подданным запретили креститься. Репрессивная машина заработала на полную мощность. Было казнено около 80 миссионеров (около половины всех, находившихсях в стране в то время) и немалое число новообращенных японцев. Венцом отвратительной серии доносов, сведения счетов и запугиваний стала печально известная жестокая казнь шести испанских францисканцев, трех португальских иезуитов и 17 японских католиков, схваченных в Киото. Их зверски изуродовали и провезли для устрашения далеко на юг, через города Осака, Хёго, Окаяма и Симоносэки, подвергая пыткам и издевательствам, до Нагасаки, где они были распяты на крестах 5 февраля 1597 года на одной из площадей города. Нагасаки был избран местом показательной расправы именно потому, что воспринимался многими как настоящее «гнездо христианства». Впервые крест – давно известный в Японии символ – стал орудием казни, которым он был на Западе. По легендам, ходившим в среде новообращенных японцев, казненных запрещалось хоронить в течение 80 дней, но все это время тела не разлагались и «походили на спящих ангелов». Впоследствии площадь в Нагасаки, где были казнены 26 христиан, обросла легендами о чудесах, стала местом тайного паломничества японских христиан. Здесь в промежутке между гонениями в начале XVII века даже был сооружен памятный крест, обсаженный деревьями. Сегодня на этом месте находится один из парков многострадального города, ставшего мишенью атомного оружия.

Впрочем, репрессии и на этот раз длились недолго – 18 сентября 1598 года старый, сломленный неудачами своей авантюрной Корейской кампании и, как поговаривали, совсем утративший адекватное восприятие реальности Хидэёси умер, передав власть пятилетнему сыну Хидэёри и регентскому совету из пяти великих даймё – Укита Хидэиэ, Маэда Тосииэ, Мори Тэрумото, Уэсуги Кагэкацу и Токугава Иэясу. Не меньшую роль в это время играли два выдвиженца Хидэёси – Кониси Юкинага и Исида Мицунари, главный враг будущего сёгуна Иэясу. Что интересно – трое из регентов принадлежали к принявшим христианство фамилиям (Укита, Маэда и Мори), хотя и были не из числа самых стойких приверженцев новой веры. Зато таковым точно можно считать Кониси Юкинага, ветерана Корейской кампании, которому прочили великое будущее, в отличие от интригана и не блиставшего на поле боя мастера чайной церемонии Исида Мицунари. По иронии судьбы, Мицукари стал главным военачальником так называемой Западной армии, выступившей под знаменами защиты прав малолетнего Хидэёри против посягательств со стороны самого могущественного из даймё – Токугава Иэясу, собравшего под знамена своей, Восточной, армии также многих известных князей, в том числе и некоторых христиан из родов Курода и Хосокава (именно в ходе этого конфликта погибла упомянутая выше Грация Хосокава). В последовавшей за этим междоусобной войне, завершившейся грандиозной битвой при Сэкигахара 21 октября 1600 года, христианские лозунги не играли заметной роли, хотя обращает на себя внимание значительный перевес в количестве даймё-христиан в стане Западной армии, потерпевшей поражение в результате отсутствия единства в ее рядах и открытого предательства. Между прочим, впервые (но не в последний раз) в истории Японии христианство стало ассоциироваться с делом проигравшей стороны, что обеспечивало ему не только негативное отношение со стороны победителей, но вместе с этим и определенное сочувствие (называемое специфическим японским термином хоганбиики – сочувствие к проигравшему, продиктованное искренностью его помыслов и намерений) – со стороны простых японцев. Впрочем, до окончательной социальной маргинализации христианства и превращения учения Христа в символ отчаянного сопротивления правящему режиму еще оставалось немало лет, и первый сёгун из новой династии Токугава, Иэясу, провозглашенный полноправным правителем Японии в 1603 году, в начале своего правления фактически не применял антихристианские законы Хидэёси (не отменяя их официально), желая заручиться поддержкой всего населения, в том числе и христианского, населявшего остров Кюсю и западную часть Хонсю. При дворе нового сёгуна снова появились португальские и испанские проповедники, причем произошло это, похоже, еще в период борьбы с Западной коалицией князей. Вообще, складывается впечатление, что во время нового витка нестабильности и междоусобиц христианская миссия в определенной степени вернула утраченные в последние годы правления Хидэёси позиции. Этому могла способствовать как симпатия простых японцев, не видевших конца и края раздорам и прислушивавшихся к проповедям чужеземцев, обещавших спасение, так и позиция противоборствующих сторон в гражданской войне, заинтересованных в торговле с «южными варварами».

Как только ситуация в Японии начинала «нормализовываться» во время относительно мирных периодов затишья или же долговременной стабилизации (при Токугава), правительство начинало прибегать ко все более жестким мерам против иностранцев и подрывных учений, к числу которых все увереннее относили христианство. По мере укрепления власти сёгуна и централизации страны был взят курс на самоизоляцию Японии от всего остального мира. Христиане, как представители чужеземной культуры, начали снова подвергаться гонениям. Так было при Хидэёси, то же повторилось и при Иэясу. Знаменем всей антисёгунской оппозиции, жаждавшей реванша за Сэкигахара, стал обделенный Иэясу сын его покойного господина Хидэёси Тоётоми Хидэёри, сплотивший вокруг себя все враждебные Иэясу силы, а центром – построенный его отцом грандиозный замок в Осака (резиденцией же Иэясу стал Эдо – нынешний Токио). Пусть на стороне Хидэёри и не было такого внушительного количества князей, как на стороне Западной армии в 1600 году, он сумел собрать солидное войско в 90 тысяч человек. В его составе были как довольно известные князья (в том числе христиане с Кюсю – Гото Мотоцугу, Кимура Сигэнари), среди них родной брат Ода Нобунага – Ода Юраку, так и огромное число людей, потерявших все с победой Иэясу, – ронинов, потерявших хозяев, мелких князей, лишившихся земли. Среди них было и много христиан, в том числе несколько иностранных священников. Иезуит отец Гирао, бывший свидетелем первой осады Осакского замка войсками Иэясу зимой 1614–1615 годов, писал, что в стане сторонников Хидэёри «было так много крестов, Иисусов и Сантьяго на их знаменах, палатках и прочих военных эмблемах, которые японцы используют при устройстве военного лагеря, что Иэясу должно было тошнить от всего этого». Чтобы разобраться в загадке «тошноты» сёгуна, нам придется вернуться на несколько лет назад.

В целом Иэясу относительно католицизма придерживался примерно той же линии поведения, что и его предшественник, хотя действовал несколько более осторожно, умело сочетая политику кнута и пряника. Прежде всего он резко усилил сбор информации по поводу того, что представляет собой католическая Европа и есть ли альтернативы монопольной торговле и религиозно-культурным контактам с Испанией и Португалией. Его вполне можно понять – недаром первый сёгун новой династии и ныне считается крупным государственным деятелем. Иэясу во многом помог случай (хотя любители исторических закономерностей, безусловно, увидят их и здесь). Этим случаем стало прибытие в Японию голландского корабля «Де Лифде» с английским штурманом Уильямом Адамсом на борту 19 апреля 1600 года. Специально для любителей символических трактовок тех или иных событий скажем, что нос корабля украшала статуя великого европейского гуманиста Эразма Роттердамского (ранее судно называлось в его честь «Эразм», но перед экспедицией на Дальний Восток, организованной голландскими купцами, в ходе которой четыре остальных корабля погибли, единственное уцелевшее судно было переименовано в «Де Лифде» – «Милосердие»).

Головокружительная карьера Адамса в общих чертах известна русскоязычному читателю и зрителю, интересующемуся историей Японии, – в 1987 году на русский язык была переведена небольшая, но очень насыщенная полезной информацией книжечка Ф. Дж. Роджерса «Первый англичанин в Японии», но в основном образ Адамса ассоциируется с главным героем нашумевшего в свое время романа Джеймса Клэйвелла «Сёгун», по которому был снят одноименный телесериал, неоднократно демонстрировавшийся на телеэкранах Украины и России в конце 1990-х годов.

Конечно, Клэйвелл создавал художественное произведение, и поэтому некоторые факты биографии своего персонажа трактовал более чем вольно, но в целом и Адамс в романе, и реальный Адамс (известный также под японским именем «Андзин-сама», т. е. «господин Штурман») сделал невероятную карьеру, став фактически даймё, помощником и консультантом сёгуна Иэясу по европейским делам. Его влияние на принятие решений Токугава Иэясу (и, правда, в гораздо меньшей степени – его сына и наследника Токугава Хидэтада) в отношении иностранцев в Японии и дипломатических контактов со странами Европы было очень заметным.

Читатель, знакомый в общих чертах с политической и религиозной ситуацией в Европе в начале XVII века, безусловно, знает о жестком противостоянии группы протестантских стран во главе с Англией и Нидерландами (столкновение экономических интересов, которых нередко приводило и к англо-голландским конфликтам) с католическим лагерем – Испанией (с Португалией в ее составе), католической частью Священной Римской империи и итальянскими княжествами. Даже не пытаясь распутать клубок религиозных, экономических, политических причин и следствий этого противостояния (ибо это вовсе не является темой нашей книги), мы лишь отметим, что молодые европейские протестантские нации по накалу религиозного фанатизма ничем не уступали «старым» католическим, а по экономическому и военному потенциалу даже начали превосходить их. Неоднозначная фигура Адамса – купца, моряка, пламенного протестанта – стала ключевой для политики Иэясу по сбору информации о далекой Европе. Многочасовые беседы владыки Японии с Адамсом способствовали формированию несколько более адекватного (хотя и по-своему сильно искаженного антииспанской и антикатолической риторикой англичанина) образа Европы в сознании Иэясу и его ближайших приближенных, чем тот, который преподносили им (и их предшественникам) отцы-иезуиты и францисканцы. С интересом Иэясу узнал о том, что Европа не является единой «страной», объединенной властью Папы Римского, что кроме католических стран, склонных к территориальной экспансии и насаждению своей веры, существуют и протестантские государства, заинтересованные в торговле и, в общем, не занимающиеся экспортом религии (а это вполне устраивало прагматичного Иэясу). Эти сведения более или менее не противоречили тому немногому, что Иэясу уже знал, и подталкивали к дальнейшим контактам. В 1613 году в Европу отправилось японское посольство, которое посетило Рим и Мадрид, собирая сведения о европейских странах и их потенциале.

Ддамсу неоднократно доводилось дискутировать с португальскими иезуитами и испанскими францисканцами в Эдо и других японских городах, доказывая перед Иэясу сначала непричастность экипажа своего судна к пиратству (в чем сразу обвинили Ддамса и его команду иезуиты, рассчитывая избавиться от заклятых врагов), а затем и отстаивая свои религиозные и политические убеждения. Монах-иезуит Пасио, обеспокоенный тем, что Адамс будет вести протестантскую проповедь в Японии среди его паствы, писал о своих неоднократных уговорах с целью заставить предприимчивого англичанина и его голландских друзей покинуть страну: «Святой отец обратился к нему [Адамсу. – Д. Ж.] и предложил достать ему и его товарищам охранное свидетельство, дающее право выехать из Японии. Святой отец боялся, как бы они своими разговорами и порочным учением не сбили еще не совсем окрепшие в католической вере души христиан с пути истинного. Однако англичанин отказался от этого предложения, ссылаясь на то, что по многим причинам император [имеется в виду Иэясу. – Д. Ж.] не даст им такого разрешения. Тем не менее он поблагодарил святого отца, который не упустил также случая указать на всю ложность их учения и на правоту католической церкви, подкрепляя свою речь выдержками из Библии. Но он [падре. – Д. Ж.] напрасно тратил время на упрямого еретика, который, не имея специального религиозного образования, но обладая живым умом, пытался защищаться, цитируя те же самые священные источники, которые он, к сожалению, неправильно понимал и интерпретировал. И хотя невозможно было не признать свои заблуждения под напором неопровержимых доводов, приведенных святым отцом, он продолжал упорствовать в невежестве».

Не правда ли, интереснейшая картина религиозного диспута католика и протестанта в присутствии буддиста – владыки нехристианской по сути, хоть и частично христианизированной страны, именно в тот момент, когда решалась ее судьба на ближайшие столетия? Интересно, что сам Адамс вовсе не был фанатиком, и скоро нашел общий язык с иезуитами – хоть это и был язык коммерции. В дальнейшем он даже подружился со многими из них и занимался торговлей с Филиппинами, способствуя налаживанию дипломатических контактов Японии с Испанией и Нидерландами. С 1608 года испанские корабли стали заходить в порт Урага на западе Хонсю, торгуя с Японией, а в 1611 году в страну Ямато прибыла первая испанская дипмиссия во главе с Нуно де Сотомайором и капитаном Себастьяном Вискайно, который имел тайное поручение из Мадрида нанести на карту Японские острова и найти гипотетические острова с месторождениями золота и серебра. Незнание японских реалий вкупе с заносчивостью привело испанских послов к ряду грубых промахов, усугубленных тем, что Адамс, испытывая неприязнь к испанцам, объяснил Иэясу, что последние придерживаются следующей стратегии в покорении мира: засылают в страну миссионеров и затем с помощью войск и местных христиан покоряют страну. Это было как раз то, чего боялся когда-то Хидэёси и что беспокоило Иэясу больше всего.

В 1613 году испанцы отбыли из Японии, ничего не добившись. В том же году Иэясу начал широкомасштабную кампанию по искоренению христианства в Японии. По результатам начавшегося расследования стало ясно, что иезуиты и францисканцы (число первых в Японии в начале правления Иэясу достигло 120, вторых – не менее 30 человек) не только почти полностью контролировали Нагасаки и пользовались поддержкой многих князей Кюсю, но и наладили широкие связи в государственном аппарате сёгуната в центральных районах страны, используя обращение в новую веру и нередко подкуп чиновников, среди которых были и очень высокопоставленные. Не исключено, что Иэясу уже начал видеть некий всеобщий «христианский заговор» против существующей власти в стране. Тем более что христиан было полно в стане его главного противника – Хидэёри, который, как мы помним, спешно укреплял Осакский замок и сзывал под свое знамя – золотой ковш его великого отца – ронинов со всей страны. В результате началась серия репрессий против католиков в Японии. Была произведена чистка госаппарата, откуда изгонялись заподозренные в нелояльности к сёгунскому режиму и приверженности иноземному учению, снова официально объявленному вредным для государства и подрывным. Указ, изданный в июне 1613 года, призывал всех буддистских и синтоистских священников к бдительности и активной деятельности против европейских падре, несущих чуждые стране Ямато порядки и идеи. Вновь были подтверждены запреты времен Хидэёси относительно собраний христиан для богослужений и сооружения церквей. Основной удар пришелся по Нагасаки – этой «обители злого учения». Интересно, что абсолютное большинство запретов исходили не за подписью и печатью сёгуна, а от местных властей, чтобы в случае конфликтов с европейскими дипломатами можно было списать гонения на излишнее рвение местных чиновников. Впрочем, указ 1614 года вышел от имени самого сёгуна. В результате за последние годы правления Иэясу (который умер в 1616 году) число иностранных миссионеров уменьшилось в 3 раза – часть покинула страну, некоторые были казнены, как, например, испанский монах Сотэло, построивший в 1613 году часовню в Эдо и освятивший ее без разрешения сёгуна. Монаха казнили в том же году вместе с 26 его японскими прихожанами в назидание непокорным, дабы никто не смел нарушать законы, изданные новым сёгуном, который, впрочем, и далее не хотел особо афишировать свою личную причастность к гонениям на своих неблагонадежных поданных-христиан.

Однако исследователи этой проблемы редко обращают внимание на тот факт, что гораздо больше японцев-христиан погибло даже не во время собственно гонений, а во время последних грандиозных побоищ, потрясших страну самураев, – двух осад Осакского замка в 1614–1615 годах и трагического крестьянского восстания в Симабара в 1637–1638 годах. Правда, они, как и отважная Грация Хосокава, погибали с крестом в одной руке и мечом – в другой, и с верой в Царствие Небесное, впрочем, лишаясь возможности стать официально признанными мучениками католической церкви, коими она считает только погибших без оказания сопротивления. Две кампании под Осака, зимняя и летняя, стали странной смесью обреченного героизма, верности, предательства, глупости и коварства, проявленными обеими сторонами. Апофеозом стала битва 2 июня 1615 года при Тэннодзи (едва не выигранная сторонниками Хидэёри, которым уже нечего было терять) и последующее взятие замка войсками Иэясу. Сёгун мог быть доволен – одним махом ему удалось разделаться со всеми своими основными противниками, включая Хидэёри и его матерью Ёдогими, покончившими с собой. Головы мятежных ронинов были насажены на колья вдоль дороги от Киото до Фусими.

Конечно, мы не знаем и никогда не узнаем, что произошло бы в случае победы Хидэёри, особенно с христианством в Японии, но с тех пор католическое учение стало превращаться из уважаемого в среде самурайской элиты в периферийное – социально и географически. Оно становилось учением, которого придерживались те, чьи мотивы принять его были далеки от осязаемой материальной и политической выгоды (крестьяне, часть горожан, ронины). Более того, вполне реальной причиной столь долгой и трагической агонии католицизма в Японии, затянувшейся на несколько десятилетий после окончательного взятия сёгунатом курса на закрытие страны и искоренения иноземных учений, нам видится… как раз специфика японского менталитета. Часто именно гири, чувство долга – детей перед родителями и наоборот, вассала перед господином, отдельного человека перед общиной, – характерное далеко не для одних только самураев, заставляло многих японцев упорно держаться за религию, презираемую и гонимую их правительством и даже (все более и более) большинством их сограждан. Конечно, современные католические авторы скорее видят в многочисленных актах религиозного мученичества сугубо христианский момент верности учению Христа. «Христианство наложило глубокий отпечаток на культуру Японии. Услышавший однажды Благую Весть Христа вряд ли сможет забыть о ней, даже сознательно изгоняя ее из своей жизни», – писал, к примеру, католический историк Ю. Дремлюг.

Альтернативный взгляд представлен, например, в уже упоминавшейся нами новелле Акутагава «О-Гин». Героиня новеллы, тайная христианка, устоявшая перед пытками и приговоренная к сожжению, в последний момент отрекается от своей веры, сознательно жертвуя возможностью попасть в рай, ибо тогда она не сможет встретиться со своими уже умершими родителями-буддистами, которые, без сомнения, попали в христианский ад! В силу подобной же логики многие потомки японцев-христиан упорно продолжали оставаться стойкими приверженцами этой религии и в дни жестоких гонений. Например, мы знаем, что все ронины – военные руководители Симабарского восстания – когда-то были вассалами дона Антонио, Кониси Юкинага и, вполне возможно, христианами именно «из чувства благодарности господину». Отсюда же – мученичество целыми семьями, реже – целыми общинами…

Конечно, общее число христиан в 1610-1630-х годах резко пошло на убыль. В стране не осталось открытых его приверженцев среди даймё или высшего самурайства. Преемники умершего через год после взятия Осака Иэясу – сёгуны Токугава Хидэтада (правил до 1623 г.) и Токугава Иэмицу (годы правления 1623–1651) – усилили общий курс на сознательную изоляцию Японии от всего остального мира и прежде всего от «опасных» европейских влияний (политических, экономических и культурно-бытовых). В рамках программы «бамбукового занавеса» важную роль сыграло сужение всяких контактов с иностранцами до исключительно торговых, и то только с англичанами и голландцами (заслуга Адамса!), запрет на поездки японцев за границу, строгий запрет на всяческую миссионерскую деятельность и борьба с христианством в среде самих японцев. Заметим, что какими бы жестокими и бесчеловечными ни были меры сёгуната по преодолению последствий христианизации Японии, они часто копировались с европейских же образцов! Так, именно европейская практика сжигания еретиков на кострах подсказала сёгунскому правительству это вид казни – в 1622 году, в «году мученичества», как назван этот пик репрессий в документах дальневосточных католических миссий, 30 католиков-японцев, упорствовавших в своей вере, были обезглавлены, а 25 – сожжены (среди них девять иностранцев). Английский купец Ричард Кокс, протестант, ставший свидетелем казни в Нагасаки, писал: «Среди них были дети пяти или шести лет вместе со своими матерями. Обнимая детей, женщины кричали: «Иисус! Прими наши души!» Много христиан томилось в тюрьмах, ожидая близкой смерти». По данным католических миссий, с 1616 по 1629 год в Японии было казнено 750 человек, а несколько тысяч умерло в тюрьмах от пыток и плохого обращения.

Впрочем, некоторая непропорциональность этих цифр общему числу крещенных за предшествующие десятилетия японцев позволяет с определенной долей уверенности утверждать, что репрессии относительно христиан в это время все же были достаточно избирательными, а не массовыми, иначе они затронули бы десятки тысяч. Целью сёгуната было запугать, заставить повиноваться, но не уничтожить всех японских христиан физически. Отсюда – предельно жестокие формы казни, их публичность, выбор места (главные города, места наибольшей концентрации христианского населения) и т. д. В 1640 году (уже после восстания в Симабара, о котором речь пойдет несколько ниже) режим сёгуната скопировал даже европейскую систему «священной инквизиции», не только поощряя доносы и поиск тайных христиан и скрывающихся миссионеров, но и основав специальную религиозную организацию «Сюмон Аратамэ» («Врата очищения») – во многом в противовес иезуитскому ордену. Буддистские священники из этой организации должны были следить за очищением столицы страны Эдо от христианского учения (в виде его сторонников, символов, литературы и т. д.). Подобные же организации по приказу сёгуна должны были организовать и все даймё страны во владениях своих кланов (которых было до 200). Впрочем, некоторые из князей, вроде неоднократно упоминавшегося Хосокава Тадаоки, на вопросы недругов и чиновников сёгуната о том, есть ли в их владениях христиане, имели достаточно мужества и уверенности в себе, чтобы ответить: «Не знаю, знаю лишь, что все мои подданные – надежные и верные люди». Для тех, кто хотел доказать свою лояльность режиму, был придуман особый обряд фумиэ, суть которого заключалась в топтании ногами изображения Иисуса Христа. Желающих снять с себя подозрения было достаточно, и ремесленники даже поставили изготовление писанных маслом икон именно для этой процедуры буквально на поток. Нередко отрекающиеся от иноземной веры японцы должны были произнести следующую, поразительную по своей сути, клятву: «На протяжении многих лет мы были верующими христианами. И все же мы поняли, что христианская религия есть религия зла… Таким образом, мы подтверждаем это заявление в письменном виде перед вами, досточтимый магистрат. Никогда более не отойдем мы от нашего отречения, даже в самом тайном уголке сердца. Если же когда-нибудь нас посетит пусть самая ничтожная мысль, да покарает нас Бог-Отец, Бог-Сын и Бог Дух Святой, Святая Мария, все ангелы и святые. Да откажемся мы ото всей милости Божьей, отринем все надежды, подобно Иуде Искариоту, став посмешищем для всех людей, не вызывая ни у кого ни малейшей жалости и умерев наконец жестокой смертью и претерпев все муки адовы без надежды на спасение. Такова наша христианская клятва…» В этом тексте прежде всего поражает то, что отрекавшихся заставляли клясться именами тех, от кого они якобы добровольно отказывались, – это говорит о том, что правительство сёгуната рассматривало христианство не как фальшивую, ложную или бессильную, но именно как вредную для Японии религию! В случае отречения христианин мог рассчитывать на помилование, а вот потомки казненных на протяжении жизни семи поколений находились под особым надзором чиновников сёгуната. Каждый год они обязаны были приходить в определенный буддистский храм и отрекаться от Христа.

Кстати, напомним, что на другом конце планеты в это же самое время единоверцы мученически гибнущих в Японии ни в чем не повинных католиков, служители церкви и святой инквизиции в Испании массово казнили еретиков, не желавших отречься от своих убеждений, крещеных евреев и мавров, заподозренных в отречении от христианства. Более того, португальский иезуит Дуарте Корреа, подвергнутый пыткам и сожженный в августе 1638 года в Омура, оставил нам дневник с описанием Симабарского восстания, посвятив его… Генеральному инквизитору Португалии Франсиско де Кастро!

Вышеупомянутое восстание на полуострове Симабара и островах Амакуса неподалеку от Нагасаки стало последней, запоздалой судорогой агонии католицизма в Японии в XVII веке. Многое свидетельствует о том, что социальные причины, в том числе непомерное угнетение крестьян местными феодалами (среди которых попадались откровенные садисты вроде даймё Мацукура, подвергавшего крестьян пыткам и казням с целью выжать из жителей этого каменистого бедного района Японии дополнительные налоги и покончить с христианством, варя заподозренных в горячих источниках), были основной причиной массового выступления отчаявшихся людей, которым угрожала голодная смерть. Если бы не это, то вполне возможно, что внешнее отречение и тайное исповедование христианства имели бы место здесь в той же мере, что и повсюду на Кюсю. Но слишком ретивые чиновники сёгуната в данном случае явно перегнули палку, результатом чего стало небывалое в истории Японии массовое восстание крестьян под христианскими лозунгами. Как бы ни пыталось правительство задним числом приписать факт начала восстания проискам чужеземных миссионеров, оно не смогло схватить ни одного из них – по той простой причине, что, как заметил современный американский японист Айвен Моррис, «восстание в Симабара было чисто японским делом».

По сути, добавим мы, хотя невероятный героизм повстанцев, безусловно, подпитывался легендами о скором конце ненавистного режима, конце, который принесет справедливый христианский Бог и

Его посланец – «мальчик, которому будет дважды по восемь лет,

Этот юноша, одаренный от рождения всеми способностями,

Без труда проявит свою божественную силу.

Тогда Небеса воспламенят свой цвет на востоке и западе,

А Земля заставит цветы расцвести до времени.

Уделы и провинции загрохочут и заревут,

А обитатели этих мест увидят деревья и поля, охваченные пламенем.

Все люди будут носить на шее крест с девятью драгоценностями,

И внезапно на полях и холмах взовьются белые флаги.

Все учения будут тогда поглощены истинной верой,

И наш Небесный Господь спасет людей этого мира…»

Перевод А. Фесюна

Далее в этой поэме, написанной, по преданию, популярным в среде японских тайных христиан португальским иезуитом за 25 лет до событий в Симабара, говорилось о том, что три учения (буддизм, конфуцианство и синто) будут заменены Единым (т. е. христианским). Многие отчаявшиеся японцы верили, что это станет предвестием неких апокалиптических событий, а возможно – и Страшного суда. И недостатка в его предвестиях не было – в 1637 году на Кюсю бушевали пожары, в небе видели странное красное свечение, но главное – внезапно осенью расцвела сакура!

И юноша шестнадцати лет, которого многие считали воплощением Иисуса, тоже явился. Звали его Масуда Токисада, но в истории он известен как Амакуса Сиро (Сиро – то есть «четвертый сын» – с островов Амакуса), и был он сыном бедного самурая, служившего когда-то великому христианскому даймё Кониси Юкинага, а затем ставшего деревенским старостой. Отец Амакуса Сиро (далее мы будем называть этого юного трагического персонажа именно так) – Масуда Ёсицугу, мало того что был христианином, так еще и занимался смертельно опасным проповедничеством в Нагасаки и на островах Амакуса, причем в это дело были посвящены и его дети – дочь Регина и сын Сиро. Именно о Сиро, научившемся читать уже в четыре года, с раннего детства начали рассказывать, что он способен совершать разнообразные чудеса – к нему (как к великому Франциску из Ассизи) слетались дикие птицы, его видели ходящим по воде «аки посуху» и т. д. Эти и многие другие образы, творчески заимствованные из христианских сборников легенд о святых, имели немалый успех в среде ужасающе бедных, угнетенных, отчаявшихся крестьян-христиан южного Кюсю. Слава о появлении нового пророка, которого многие начали считать едва не воплощением самого Дэусу, распространились с потрясающей быстротой. В 12 лет Сиро стал слугой китайского торговца в Нагасаки, затем он какое-то время прислуживал влиятельному самураю из дома Хосокава (фамильные архивы этого рода содержат описание больших способностей, которыми был наделен юноша – и это несмотря на то, что князь Хосокава стал одним из главных руководителей подавления восстания в Симабара). Где-то в это же время Сиро был тайно крещен, получив при крещении имя Хиэронимо (Иероним). Многие исследователи полагают, что роль Амакуса Сиро в последующих событиях ограничивалась духовным лидерством, ведь юноша был совершенно не осведомлен в военном деле. Он был Тэндо (Дитя Небес), а в бой крестьян вели его отец и еще пять-шесть ронинов, неплохих организаторов и военачальников. Восстание было достаточно хорошо подготовлено – его организацией занимались старосты деревень, хотя основную массу восставших составляли все же крестьяне-бедняки. Все это подтверждает гипотезу о непомерно жестокой и неразумной эксплуатации этого региона сёгунским правительством, в результате чего стала возможной такая солидарность различных социальных групп крестьянства юга Кюсю.

В декабре 1637 года восстание в селах Симабара и островов Амакуса началось, причем во многом преждевременно – планы заговорщиков выдал предатель. Власти арестовали всю родню Сиро Амакуса, кроме его самого и его отца (впоследствии сёгунская администрация безуспешно пыталась шантажировать этим лидеров восстания, а после его подавления все родные и близкие Сиро были казнены). Сложно сказать, насколько серьезными могли быть надежды восставших на помощь иноземцев, – скорее всего, тут мы имеем дело с пропагандой властей. Повторяем – ни один падре или какой-либо другой «южный варвар» участия в восстании в Симабара не принимал.

Число восставших в декабре 1637 года крестьян составило около половины населения Симабара – примерно 40 тысяч человек. После некоторого первоначального успеха, когда ведомые ронинами крестьяне сумели расправиться с ненавистными управляющими поместий и даже разбить несколько самурайских отрядов, они создали свою военную организацию с главнокомандующим Амакуса Сиро, начальником штаба, капитанами и т. д. Не сумев взять Симабара и Нагасаки и понимая, что присоединения горожан к восстанию ждать не доводится, повстанцы покинули острова Амакуса и укрепились в старом заброшенном замке Хара на юге полуострова Симабара. Сюда собрались, по разным данным, от 20 до 50 тысяч человек, из них до 12 тысяч мужчин, способных носить оружие. Среди них было совсем немного самураев-ронинов – по подсчетам А. Морриса, до 200. Скорее всего, это были бывшие самураи князей-христиан, погибших в боях с сёгунатом в предшествующие годы, сторонники Кониси, Хидэёри и т. д.

Повстанцы явно декларировали христианский характер восстания – в конце концов, они впервые за долгое время могли открыто и гордо исповедовать избранную ими религию. Заново укрепленный замок Хара был весь увешан крестами, распятиями, образами святых и белыми знаменами с христианской символикой. Фактически крест стал опознавательным знаком повстанцев – все лодки, перевозившие припасы и самих восставших, имели маленькое распятие, прикрепленное к рулю.

Власти реагировали настолько быстро, насколько позволяло состояние дорог. Уже в январе фактически спровоцировавший восстание своей бессмысленной ретивостью и жестокостью даймё Мацукура отбыл из столицы в свою провинцию с войсками для подавления восстания, размах и характер которого он поначалу недооценил. Верховным главнокомандующим карательными войсками был назначен Итакура Сигэмаса. К февралю 1638 года он сосредоточил у замка Хара до 100 тысяч самураев, тяжелую артиллерию и флот – огромные силы, которые должны были быстро справиться с мятежом. Опустошив деревни Симабара и Амакуса, уничтожив всех, кто не ушел в замок Хара (в том числе маленьких детей), Итакура не добился желаемого – вместо того чтобы испугаться, «подлая чернь» еще больше обозлилась и решила стоять насмерть. Интересно, как сами повстанцы мотивировали свое поведение и причины, вынудившие их восстать, – в письмах, прикрепленных к стрелам, которые часто посылались из замка в лагерь осаждающих, речь шла сугубо о христианских мотивах: невозможности ранее свободно исповедовать христианство, надежде попасть в рай, защищая свою веру, и приверженности своему Пророку, Посланнику Небес Амакуса Сиро, власть которого – не от мира сего и выше власти сёгуна. Такая трактовка знаменитого «Богу Богово, а кесарю – кесарево» не могла не беспокоить власти, решившие преподать урок всем японцам, прежде всего тайным христианам, неимоверно жестоко подавив восстание в Симабара. Восставшие же, прекрасно понимая, что их ждет, по нашему мнению, намеренно не писали об экономических причинах восстания, также сыгравших немалую роль. Готовясь к славной смерти, вряд ли стоило говорить о рисе и налогах.

Решение отступить в замок Хара означало одно – восставшие надеялись только на помощь Небес, осознав невозможность победы и намереваясь подороже продать свои жизни. И это им удалось, несмотря на чудовищное неравенство сил. В первый день японского нового года, 14 февраля 1638 года, восставшие отбили массированный штурм войск сёгуната и достигли небывалого успеха, убив главнокомандующего Итакура. Следующий командующий, князь Мацудайра, мобилизовал колоссальные силы, и к марту замок Хара осаждали от 150 тысяч (по более умеренным оценкам) до четверти миллиона человек, которые вскоре начали страдать от недостатка провианта. Ни уговоры, ни провокации, ни голод, начавшийся в замке Хара к апрелю, не могли заставить восставших сдаться. Попытки вылазок из замка успехом не увенчались, как, впрочем, и обстрел замка правительственной артиллерией, и засылка в замок ниндзя. Сёгун в отчаянии даже обратился к голландцам, имевшим право торговать с Японией, и голландский капитан Кукебакер, похоже, вовсе не желавший войти в историю как пособник убийц христиан (пусть даже и нелюбимых им «папистов», католиков), для проформы сделал со своего корабля несколько бортовых залпов по замку Хара, что особо не повлияло на ход боевых действий. В конце концов 12 апреля начался общий штурм. Он был долгим и кровавым, продолжаясь целых два дня – дольше, чем большинство великих битв в истории Японии. Голодные повстанцы, у которых закончился запас стрел и пороха для аркебуз, отбивались яростно. В последние часы великой осады матери бросались в огонь вместе с детьми, мужчины совершали самоубийства или бросались на мечи врагов. Вряд ли поведение этих героев было сродни христианскому непротивлению злу насилием, но умирали-то они с возгласами «Сантьяго!», «Дзэсусу Кирисуто!» и «Санта Мария!». Даже даймё, участники подавления восстания, отмечали в своих дневниках, как поразил их героизм крестьян, умевших умирать не менее достойно, чем самые отважные самураи…

15 апреля все было кончено. Десятки тысяч голов были представлены чиновникам сёгуната в качестве доказательства победы. Не уцелел никто, кроме бывшего иконописца, друга Амакуса Сиро по имени Ямала Эмонсаку, вовремя перебежавшего в лагерь врага. Сам Сиро погиб, причем существуют десятки версий того, как это произошло. Его голова была опознана и выставлена в Нагасаки.

Фактически восстание в Симабара не привело к улучшению положения крестьян (хотя самые жестокие методы выколачивания налогов и были упразднены), но главное – это было последнее крупное выступление против режима Токугава до самого XIX века. Основная масса отчаянных крестьян-христиан погибла, уцелевшие затаились, часто формально отрекаясь от веры. Вскоре число арестов христиан резко снизилось, что в условиях расцвета всеобщего доносительства могло означать только резкое снижение числа христиан. На Кюсю массово строились синтоистские и буддистские храмы, велась слежка за подозрительными. В конце 1650-х годов близ Нагасаки были осуществлены последние массовые аресты тайных христиан – власти арестовали около 600 крестьян, из которых около 500 были казнены или умерли в тюрьме, а 99 отреклись и были отпущены на свободу. Впрочем, отдельные семьи тайных христиан существовали на Кюсю и гораздо позже – вплоть до отмены антихристианских законов в эпоху Мэйдзи. Так, уже в 1865 году в районе Нагасаки местные власти выявили около 100 тайных христиан, большинство из которых отреклись после пыток от своей веры. Фактически до нового «открытия» Японии в XIX веке христианскую веру пронесли из поколения в поколение члены тайных общин.

После Симабарского восстания сёгунат ужесточил и политику сакоку – закрытости страны, казнив в 1640 году экипаж португальского корабля из Макао, прибывшего в Японию для возобновления торговых контактов. Отныне торговать со страной Ямато позволялось только голландцам, и то в очень ограниченных масштабах и только через порт Нагасаки. Португальским властям в Макао было послано грозное предупреждение: «Даже если сам король Фелипе, или даже сам христианский Бог, или великий Будда нарушит запрет, они заплатят за это своей головой!»

Самим же японцам еще в 1633 году было запрещено покидать пределы страны. Запрещалось возвращаться на родину всем проживавшим к тому времени за границей. После начала антихристианских гонений тысячи японских христиан устремились за пределы страны. Волна эмиграции была направлена на юго-восточную Азию: на Филиппины, Яву, Тайвань. К 1635 году в этом регионе проживало уже от 80 до 100 тысяч японских католиков. Несмотря на жесточайшие запреты, христианское влияние проникало в Японию и в период самоизоляции. Христианская литература попадала в Японию в основном из Китая, где ее переводили на китайский язык, а затем нелегально доставляли на Японские острова через мелких китайских торговцев. Переводами занимались знаменитые католические миссионеры-иезуиты: Маттео Риччи в Пекине и Жюль Алени в Фудзяне. Литературы было так много, что в 1630 году в Нагасаки было учреждено специальное ведомство, следившее за ее изъятием и уничтожением.

Несмотря на уничтожение всего, что хоть как-то было связано с христианством, сохранились произведения искусства на евангельскую тематику, до наших дней дошли песни и баллады, воспевающие подвиги японских мучеников за веру, особенно Амакуса Сиро, ставшего настоящим символом сопротивления режиму сёгуната. В буддистском храме в Такаяма до сих пор хранится портрет юного бунтаря, написанный, как ни удивительно, еще в конце XVIII – начале XIX века. Сиро изображен в изящном португальском воротнике, с золотым распятием и… самурайским мечом. Образ Амакуса Сиро – искреннего юного вожака бунта, терпящего поражение, до сих пор востребован и популярен. Есть даже песня о нем и о Симабарском восстании, написанная после Второй мировой войны. Правда, собственно христианство, понятно, как раз не так уж притягательно для новых почитателей Сиро. Некоторое влияние христианства испытал на себе и японский театр.

Второй период распространения христианства в Японии начался во второй половине XIX века. С этим периодом связана активность на архипелаге европейских стран и США, которые в 1854 году заставили японцев подписать договор «о мире и дружбе». С одной стороны, договор стал началом «открытия» Японии для мира, а с другой – поначалу негативно сказался на экономике страны, так как западные страны, в первую очередь США, получили значительные преимущества в торговле. Так что новая волна христианизации в Японии опять-таки оказалась связанной с торговлей. Американцы привезли с собой протестантских миссионеров, которые сразу стали строить свои церкви и проповедовать. Одновременно с американской миссией летом 1853 года в Нагасаки прибыла русская эскадра под командованием вице-адмирала Путятина, который привез предложение об официальном установлении торговых отношений (которые, кстати, еще с XVII века нелегально велись между жителями Южных Курил, Сахалина и Хоккайдо).

С 60-х годов XIX века отношения Японии с Западом становятся регулярными. Благодаря международным выставкам в Лондоне и Париже в 1862–1863 годах японская культура получила всемирное признание, став основой для нового течения в европейском искусстве – модерна. С этого времени христианские миссии в Стране восходящего солнца приобрели более направленный социальный характер и к христианам стали относиться терпимее.

Сейчас для исповедания христианства в Японии, естественно, нет никаких препятствий. Фактически менее 1 % населения Японии, немногим более миллиона человек, исповедуют христианство – то есть примерно столько же, сколько и в XVI веке. В числе современных японских христиан есть и приверженцы православия, зерно которого было заронено в конце XIX века святым Николаем Японским[14]. Впрочем, число православных не превышает 30 тысяч человек. Наиболее эффективно действовали и действуют протестанты. Англиканская, баптистская и пресвитерианская церкви опережают католическую и православную по числу паствы, которая составляет почти половину всех христиан Японии: 440 тысяч человек, 800 приходов и 16 епархий.

Интересно, что центром распространения католицизма остается Нагасаки – здесь построен самый крупный в Японии собор Мира Христова. Однако и сегодня, как отмечают современные католические публицисты, «миссия сталкивается с многочисленными предрассудками, культивировавшимися японским правительством на протяжении 200-летнего периода самоизоляции». Впрочем, некоторые из них все же говорят о том, что, «несмотря на все трудности, японская католическая община с оптимизмом смотрит в будущее, и, возможно, Страну восходящего солнца когда-нибудь будут считать христианским оазисом в Азии».

Сосредоточившись на социальной сфере и образовании, католики в сегодняшней Японии помогают обездоленным и лишенным средств к существованию, а также создают свои школы и даже университеты, которые пользуются довольно большой популярностью. «Христиан уважают в Японии за уровень и качество их образования», – говорит Тосиаки Косо, католический священник и профессор токийского иезуитского университета «София». Государственные деятели и крупные предприниматели нередко предпочитают отдавать своих детей в католические школы и университеты. Для многих японцев европейское образование позволяет открыть для себя новые ценности, характерные для Запада, например интерес к личности в сочетании с традиционным для японцев предпочтением к коллективным интересам. Это дает современным японцам значительное преимущество перед европейцами, которых, кстати, в Японии нередко считают слишком замкнутыми на своих традициях. Охотно воспринимая все новое, они бережно сохраняют свою культуру и свою религию. Впрочем, и сегодня христианство в Японии продолжает восприниматься как иностранная религия. Оно не может претендовать на место, занимаемое синтоизмом, буддизмом или даже конфуцианством.

И все же, вправе спросить читатель, почему при очень неплохих стартовых позициях, ошеломляющих начальных успехах и непростой дальнейшей судьбе христианство (в его католическом варианте) все же не стало в Японии основной или хотя бы широко распространенной религией и была ли альтернатива тому ходу событий, который изложен в этой главе? Пожалуй, доля загадочности и даже случайности здесь все же присутствует – не зря наша книга посвящена великим загадкам истории страны Ямато. Кто с уверенностью может сказать, что движет историей? Целенаправленная Божественная сила? Некие экономические, политические, ментальные закономерности? Воля великих людей? Географический фактор? Сочетание всего, перечисленного выше? Или хаотичный набор случайностей? Что было бы, если бы Нобунага стал христианином и завершил бы объединение страны или Кониси Юкинага со своими союзниками выиграл битву при Сэкигахара? Или раздробленность в Японии просто затянулась на более долгий срок? Ждали бы в этом случае страну завоевание и колонизация западными странами под прикрытием христианских лозунгов – то, чего так боялся сёгунат Токугава? Или Южная Япония стала бы аналогом христианизированного французами Южного Вьетнама? Мы не можем дать однозначного ответа на эти вопросы.

«Успешной христианизации Японии в XVI–XVII веках, проводимой талантливыми и Боговдохновенными отцами церкви, помешали репрессивные меры японского правительства, без сомнения, наущаемого Князем тьмы. Вот уже несколько веков христианский мир является удивительно способным к развитию, творчеству, нахождению выходов из системных кризисов, умению осознавать ошибки и перестраиваться. Японский же «особый путь развития» завершился непреодолимым системным кризисом, в котором находится сегодня экономика этой страны и ее общество в целом», – скажет не без тени жалости историк-католик.

«Миссионеры были, по сути, орудием западных государств, чьи цели на Востоке были весьма далеки от духовного сближения. Прагматичные японцы уважали католиков до тех пор, пока не поняли, к чему может привести излишнее доверие. Вряд ли японцы боялись влияния католичества на свою жизнь. Сама структура японского общества, главенствующая роль в котором отводится группе, общине, а не индивиду, не приспособлена для христианства, прагматический ум японцев не склонен к абстрактно-мистическому христианскому учению», – возразит ему приверженец социальной истории, претендующий на понимание особенностей японского менталитета.

«Все дело в том, что в окончательном военно-политическом раскладе действующих лиц в начале периода Эдо (Токугава) большинство южных князей-христиан оказалось на стороне проигравшей коалиции. Вот если бы страну объединили, к примеру, христиане Арима или хотя бы Симадзу…» – не без меланхолии отметит военный историк старой закалки, с гордостью поглядывая на раритетный самурайский клинок на стене своего рабочего кабинета и втайне продолжая верить в то, что на самом-то деле историю творят не болтуны-политики или наемные писаки, а воины.

«Христианство было лишь лозунгом людей, сражавшихся за свое социальное освобождение от пут феодализма и репрессивной системы! Тогда они не смогли победить, но мы продолжаем их дело сегодня. Да здравствуют свобода, равенство и братство!» – прокричит пылкий приверженец левых убеждений, возвращаясь с митинга, на котором, конечно, жгут уже не изображения сёгуна Токугава, а куклы Джорджа Буша и Билла Гейтса – символов глобализации и власти над Человеком еще более всеобъемлющей и могущественной Системы, чем та, которая существовала в Японии триста лет назад.

«Чушь! Антихристианские законы при всей их жестокости и бесчеловечности спасли Японию от иноземного порабощения, дали возможность следовать собственным самобытным путем, не дали привиться на земле Ямато идеологии рабов и трусливых пацифистов, растлевающему души учению, чуждому японскому духу (ямато-дамасии). Европейцы-католики пристально следили за политической жизнью Японии, которая оставалась раздробленной, что было им выгодно. Поэтому они поддерживали феодалов, выступающих в оппозиции к централизованной власти. Однако японцы не хотели, чтобы их постигла участь Филиппин, завоеванных Испанией. Поэтому в Японии запретили исповедовать христианство», – выпалит с ходу сторонник крайне правых взглядов, ревнитель японских традиций.

Хвала Аматэрасу, сегодня вдумчивый читатель уже не требует от автора прочитанной им книги невозможного – объяснить все-все загадки и дать ответы на все-все вопросы. Поэтому скажем – каждый из перечисленных нами выше небезразличных к истории Японии людей может оказаться прав. Что касается скромного мнения самого автора, то оно в чем-то созвучно идее, талантливо озвученной его любимым японским писателем, неоднократно цитировавшимся уже в этой главе Акутагава Рюноскэ.

Собственно, вся новелла «Усмешка богов» является попыткой дать ответ на те же вопросы, которые мы поставили перед собой. Герой новеллы – известный уже читателю нашей книги падре Органтино, проповедующий в Осака во времена Хидэёси. От имени досточтимого падре автор пишет: «Живя здесь, в Японии, я понемногу стал понимать, как тяжела моя миссия. В этой стране и в горах ее, и в лесах, и в городах, где рядами стоят дома, везде сокрыта какая-то странная сила. И она исподволь противится моей миссии. Если бы не это, я не впадал бы в беспричинное уныние. А что это за сила, я не понимаю. Но как бы то ни было, эта сила, словно подземный источник, разливается по всей стране. Сокруши эту силу, о милосердный, всемилостивый Боже! Не знаю, может быть, японцы, погрязшие в ложной вере, никогда не узрят величия парайсо [от японизированного лат. Paradisum – рай. – Д. Ж.]. Из-за этого мукой мучаюсь столько дней. Ниспошли своему слуге Органтино мужество и терпение…» Далее падре воочию увидел знаменитую сцену из японских мифов, связанную с явлением в этот мир богини Солнца Аматэрасу и буйной радостью прочих богов-ками и духов синто, представших в облике толпы «мужчин и женщин непривычного вида, с нанизанной на нитку яшмой вокруг шеи. Они наливали друг другу сакэ, плясали, смеялись и веселились». Когда Аматэрасу выглянула из грота, все боги и духи закричали: «Всюду, куда ни посмотришь, твои горы, твои леса, твои города, твои моря! Нет никаких новых богов! Все твои слуги!»

Идея необычности хода разных культурных процессов на японской почве ярко выражена в разговоре потрясенного увиденным Органтино с неким старцем – духом страны Ямато. «Ты явился, чтобы распространять веру в Небесного Царя? – спокойно заговорил старик. – Может быть, это и не дурное дело. Но даже если Дэусу и придет в эту страну, в конце концов он будет побежден.

– Я думаю, над Дэусу никто не может одержать победы, – ответил Органтино.

– Но надо считаться с действительностью. Послушай. Издалека в нашу страну пришел не только Дэусу. Из Китая сюда пришли Конфуций, Мэнцзы, Чжуанцзы, да и сколько еще других мудрецов. А ведь в то время наша страна только родилась. Мудрецы Китая, кроме учения дао, принесли шелка, яшму… и много других вещей. Они принесли нечто более благородное и чудеснее, чем яшма, – иероглифы. Но разве благодаря этому Китай смог подчинить нас? Посмотри, например, на иероглифы. Ведь не иероглифы подчинили себе нас, а мы подчинили себе иероглифы… Не то наш язык мог бы стать китайским. Мудрецы Китая привезли также в нашу страну искусство каллиграфического письма. Кукай, Косэй, Дофу, Сари – я постоянно навещал их тайно от людей. Образцом им обычно служила китайская каллиграфия. Однако их кисть всегда рождала новую красоту. Их знаки как-то незаметно стали знаками не Ван Сичжи и Чжу Суйлина, а японскими. Наше дыхание, как морской ветер, смягчило даже учение Конфуция и учение Лаоцзы – дао…

Органтино тупо поглядел на старика. Ему, незнакомому с историей этой страны, при всем красноречии собеседника, половина сказанного осталась непонятной.

– После мудрецов Китая к нам пришел из Индии царевич Сиддхарта. Но и Будду постигла такая же судьба… Хочу лишь сказать, что хотя такие, как Дэусу, в нашу страну и приходят, но никто нас еще не победил… Наша сила не в том, чтобы разрушать. Она в том, чтобы переделывать.

– В самом деле, ваша сила в том, чтобы переделывать? Но так не только у вас. В любой стране… например, даже злые духи, считающиеся богами Греции…

– Великий Пан умер. Но может быть, и Пан когда-нибудь воскреснет? Однако мы пока живы… Пусть сила переделывать есть не только у нас, все равно нельзя быть беспечным. Даже больше, именно поэтому тебе надо быть настороже. Ведь мы – старые боги. Мы, как и греческие боги, видели рассвет мира.

– Но Дэусу должен победить, – Органтино упорно повторял то же самое.

Старик постепенно перешел на шепот:

– Может статься, что Дэусу сам превратится в аборигена нашей страны. Все идущее из Китая и Индии ведь стало нашим. И все идущее с Запада тоже им станет. Мы живем в деревьях. Мы живем в мелких речонках. Мы живем в ветерке, пролетающем над розами. В вечернем свете, упавшем на стену храма. Всегда и везде. Будь настороже. Будь настороже…

Сошедший с ширм падре Органтино из храма Намбандзи, – нет, не только Органтино. Рыжеволосые люди с орлиными носами, волочащие полы сутаны, из зарослей лавра и роз, залитых сумеречным светом, возвратились на прежнее место. На старинные, уже три века хранящиеся ширмы с картиной, изображающей вход в бухту корабля «Южных варваров». Прощай, падре Органтино! Ты теперь, прохаживаясь с приятелем по берегу Японии, смотришь на корабль «Южных варваров», над которым в тумане из золотой пыли высоко вздымается флаг. Победил ли Дэусу или богиня Охиромэмути [одно из имен Аматэрасу. – Д. Ж.] – может быть, пока решить нельзя. Но наша задача не в том, чтобы выносить решение. Спокойно смотри на нас с берега прошлого…»

И, казалось бы, чужая, странная и по-своему загадочная как для японца времен Акутагава, так и для нашего соотечественника и современника тема попыток распространения христианства в Стране восходящего солнца окутывается такой горьковато-сладкой, такой истинно японской дымкой, имя которой моно-но-аварэ – «печальное очарование преходящих вещей»…

Секреты неуловимых людей-теней

Малоизвестные страницы истории средневекового профессионального шпионажа – ниндзюцу

Вряд ли будет ошибкой предположение о том, что слово ниндзя входит в десятку самых известных японских слов за пределами Страны восходящего солнца наряду с такими понятиями, как самурай, камикадзэ, харакири, тамагочи, гейша и т. п. Более того – вскоре после Второй мировой войны страны Запада (а в начале 1990-х, в связи со все большей культурной «открытостью» – и территорию бывшего СССР) охватила настоящая «ниндземания». В конце 1980-х годов во многих городах ныне несуществующей страны чуть ли не в каждом дворе были свои «ниндзя», метавшие звездочки-сюрикэны, сделанные из консервных банок, подражая киногероям из фильмов, увиденных накануне в видеосалонах. Десятки секций ниндзюцу появились в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Нижнем Новгороде, Калуге…

Собственно же Страна восходящего солнца пережила несколько подъемов «ниндземании» – в начале XX века (когда начали выходить многочисленные популярные романы и повести о «демонах ночи» издательства «Татикава бунко»), после окончания американской оккупации, в середине 1950-1960-х годов. Отдельные всплески интереса широкой публики к этой теме наблюдались и позже, при том, что общий уровень заинтересованности всегда был достаточно высок. По данным японского исследователя Ямагути Масаюки, к 1961 году число названий книг о ниндзя (от комиксов до серьезных исторических исследований) превысило 10 тысяч. Сегодня это число неизмеримо больше, существует также колоссальное количество кино– и телефильмов на тему ниндзюцу, неизменно находящих своего зрителя. В Японии открыто несколько музеев ниндзюцу (ниндзя – ясики – «усадьбы ниндзя», в том числе в провинции Ига, на родине многих знаменитых ниндзя) и несколько школ боевых искусств, претендующих на то, что они обучают десятки тысяч своих последователей «тайному учению ниндзя». В конце концов, существует интересная литература, написанная самими средневековыми ниндзя, а также солидные исследования на эту тему, созданные японскими авторами уже в XX веке.

Когда же о таинственных «воинах ночи» узнал рядовой западный читатель? Как правило, зарождение интереса к ниндзюцу в США и (несколько позже) в Европе связывают с заметкой в журнале «Ньюсуик» от 3 августа 1964 года. В статье шла речь о волне «ниндземании» в Японии, кратко описывалась сущность ниндзюцу и подробно рассказывалось о «последнем ниндзя» – знаменитом Фудзита Сэйко, демонстрировавшем при большом стечении публики невероятные трюки – евшем кирпичи и стеклянные стаканы, крысиный яд, «вынимавшем» руки из суставов и т. д. В том же году Гарвардский и Калифорнийский университеты, а также университет Гонолулу подали своим японским коллегам официальные запросы на тему загадочного ниндзюцу. В результате очень скоро пресса США буквально взорвалась сенсационными материалами на тему ниндзя. Голливуд чутко уловил интерес публики к новой теме – были сняты десятки кинобоевиков о ниндзя, которые во многом базировались на образе ниндзюцу, уже существовавшем к тому времени в японском кино. К концу 1960-х годов в продаже появились и многочисленные книги и брошюры популярного характера о ниндзя, а также (о всесилие массовой культуры!) многочисленные образчики снаряжения и вооружения ниндзя – от детских игрушек и имитаций до вполне солидных предметов. Причем копировались они с тех же японских новоделов. Где-то с 1970-х годов одним из центров изготовления «оружия ниндзя» стала Испания (кстати, в Толедо до сих пор изготовляют разнообразнейшее сувенирное холодное оружие на любой вкус), с 1980-х годов рынки наводнила и подобная же китайская продукция.

Параллельно с освоением выпуска «ниндзевской продукции» промышленностью многих стран мира шел процесс распространения знаний о ниндзюцу – в виде выпуска комиксов, книг, брошюр с практическими наставлениями и, конечно же, фильмов (художественных и «учебных») и компьютерных игр. Свою лепту в формирование образа ниндзя в массовом сознании сыграли и «возрожденные школы ниндзя» – коммерческие организации типа Будзинкан-додзё или Всемирной академии ниндзюцу Роберта Басси, насчитывающие сотни тысяч членов во всем мире. Не вдаваясь в подробности, скажем, что результатом «бума ниндзя» стало прежде всего формирование неких стойких представлений о ниндзя и их деле, ремесле (а именно так можно перевести термин дзюцу) в умах жителей Запада и, опосредованно, населения бывшего СССР. Как нам представляется, здесь можно выделить два основных момента: сильнейший акцент на невероятных, просто сверхчеловеческих возможностях ниндзя (средневековых и современных) и выход на первый план не шпионско-диверсионной, а религиозно-мистической составляющей ниндзюцу.

Оба момента продиктованы неистребимой тягой «маленького человека» к поиску и воплощению в своей жизни неких ярких, запоминающихся образцов поведения. Кому же не хочется считать себя «tough guy», «крутым мужиком», имея к тому же сертификат такового в виде красивого диплома об окончании «ниндзевских курсов». В условиях конкуренции, провозглашенной основой единственно нормального восприятия мира, боевые искусства не смогли избежать всеобщего «смотра» их сильных и слабых сторон с целью выявить «самое-самое» из них. Ниндзюцу здесь оказалось в достаточно выигрышной позиции, ибо оно и в действительности было направлено на максимальную эффективность. Хотя, конечно, все невероятные трюки, которые проделывают киношные ниндзя (многочисленные полеты, невероятная скорость, дальность и точность метания различных предметов, неправдоподобная живучесть), снятые поначалу с помощью комбинированной съемки, а теперь – и компьютерной графики, стоит воспринимать не иначе как с улыбкой. Другое дело, что почти все они являются скорее даже не чистым вымыслом, а намеренным преувеличением (часто очень сильным) тех реальных, часто действительно удивительных навыков, которыми владели настоящие средневековые ниндзя. Конечно же, многие современные режиссеры и сценаристы действуют по принципу: современного массового зрителя удивить довольно трудно, надо снять что-то такое, от чего ахнут все, от мала (а подобные фильмы часто сознательно ориентированы на подростковую аудиторию, ибо взрослые дяди и тети не то чтобы реже верят в эффектные сказки – просто сказки, в которые они верят, имеют несколько другое содержание) до велика. Ориентироваться же на хотя бы мало-мальски искушенных зрителей и их вкусы коммерческому кино бессмысленно, ибо невыгодно из-за малочисленности таковых зрителей. Поэтому «ниндзевская тема» и отдается на откуп сугубо коммерческим проектам. В результате ниндзя превращаются (и во многом уже превратились) в некую яркую, но абсолютно нереальную категорию персонажей, близкую Супермену, Бэтмену или, например, Спайдермену. Короче – в ниндзя-черепашек, неких культурно-исторических мутантов с остатками японской формы и европейско-глобализированным содержанием. Суровые беспощадные воины-профессионалы превратились в забавные резиновые игрушки. Лейтмотивом такого восприятия ниндзя может послужить фраза: «ниндзя – это же несерьезно». Что ж, история знает и не такие загадочные повороты, сарказм ее поистине безграничен.

Теперь о втором – о нарочитосерьезном отношении к ниндзя на Западе и в странах бывшего СССР. Оно, безусловно, также имеет место быть. Но опять-таки, для того, чтобы заинтересовать большое количество «серьезных» современных людей, ниндзюцу должно было… перестать быть самим собой, выйти за свои границы, превратиться в некий привлекательный для массового потребителя продукт. По иронии судьбы, узкоспециализированное боевое искусство, практиковавшееся немногими, сегодня стало достоянием сотен тысяч и миллионов людей, часто очень далеких от японской традиционной культуры. Такому успеху ниндзюцу на Западе способствовало то, что оно стало восприниматься как некое воплощение восточных учений, направленных на достижение гармонии с окружающим миром и на раскрытие творческих возможностей человека, стремление к высоким религиозно-философским идеалам. Ведь действительно, стоит прислушаться к мнению одного из немногих серьезных российских исследователей ниндзюцу А. Горбылева: «Средневековые приемы маскировки и беганья по лесам, физическое и духовное самоистязание в духе спецназа могут заинтересовать разве что некоторых чудаков-любителей и профессионалов из спецподразделений. Широкая публика в массе своей останется к этим малопонятным забавам равнодушна.

«Новая концепция рекламы» быстро позволила «построить в ряды» десятки тысяч последователей во всем мире. Еще бы, гармония с окружающим миром, духовное здоровье, реализация творческих потенций – разве это не идеал?»

Мы согласны, образ средневекового шпиона-профессионала, часами размышляющего над смыслом жизни, в своей комичности может потягаться с фокусами забавных черепашек-ниндзя. Верно и то, что реальная религиозно-философская база ниндзюцу более чем скромна – по крайней мере, по восточным меркам.

Но нужно попытаться понять и западного человека (а также нашего соотечественника), буквально зачарованного незнакомым звучанием слов чужой, но такой притягательной культуры и внутренне готового к тому, что на этом самом «Востоке» каждый чих (да простит читатель автору такой сарказм) сопровождается многозначительными и малопонятными ритуалами. В «расколдованном» западном мире подчас так сильно стремление к тайне, загадкам. Похоже, ниндзюцу завоевало и прочно удерживает в сознании неяпонцев некую нишу по соседству с икебаной, бонсай, чайной церемонией и тому подобными занятиями, о которых слышали почти все, но которыми всерьез занимаются все же не так уж много людей. Но уж если занимаются – то всерьез! Но отличие ниндзюцу от вышеупомянутых мирных занятий состоит как раз в узкой воинской, да еще и шпионско-диверсионной направленности. А ведь современное государство как раз подобные проявления активности своих граждан пытается всеми силами держать под контролем. Мы уже даже не говорим о сомнительной морально-этической составляющей процесса подготовки профессиональных убийц, шпионов и диверсантов. На самом деле, если бы японские, американские, российские или украинские додзё (школы) вздумали бы вдруг начать практиковать настоящее средневековое ниндзюцу, это могло бы привести только к их немедленному закрытию. Потому что за несколько веков ниндзя разработали невероятное количество видов тренинга, снаряжения и конспирации (пусть и несколько архаичного сегодня). Вот и занимаются ученики вышеупомянутых додзё неким странным, выхолощенным (видимо, все же к счастью для большинства граждан этих стран) «духовно-спортивным» ниндзюцу (которое, впрочем, как и всякое высокоразвитое боевое искусство, вполне пригодно для самообороны) или же со временем увлекаются другим интересным и полезным делом – историческим реставраторством.

Размах современного ниндзюцу на постсоветском пространстве не может не поражать – в подтверждение приведем один забавный пассаж, взятый с официального сайта школы «Синоби»: «В конце 2001 года в России под патронатом мастера ниндзюцу «Сато-рю» Кенджэ Нокаиты наконец была открыта Центральная Школа Ниндзюцу «Синоби» – первое официальное представительство, после чего многие поклонники из разных городов России и ближнего зарубежья смогли приступить к серьезному изучению этого боевого искусства. А вообще, открытия подобной школы ниндзюцу ждали многие – инструктора и бойцы, практикующие ниндзюцу и поклонники этого боевого искусства, желающие изучить его в полном объеме, а также дети, мечтающие о совершенствовании своей силы и воинского духа [курсив мой. – Д. Ж. Да уж, дети в суровую эпоху Сэнгоку дзидай в Японии и впрямь взрослели рано, и хроники действительно содержат упоминания о совсем юных ниндзя и просто мстителях, но вряд ли такой путь приемлем сегодня. – Д. Ж.]. Начиная с 2002 года в Москве стали преподавать мастера Нин-по из Японии, а одаренные ученики и ученицы теперь имеют возможность от школы ездить на бесплатные стажировки в Японию и изучать данное боевое искусство в его полном объеме у японских мастеров ниндзюцу. Все инструктора нашей школы работают исключительно по тем программам, которые присылаются нам прямо из Японии (г. Токио) или составляются японскими мастерами, работающими в нашем центральном представительстве. Инструкторский состав школы ежегодно выезжает в Японию на стажировки для повышения своей инструкторской квалификации.

С начала декабря 2003 года в Центральной школе ниндзюцу «Синоби» открылись группы некоммерческого обучения для особо одаренных учеников под руководством мастера из Токио Рюджи Токамуры. Интерес к ниндзя продолжает расти все больше и больше. Спустя четыре года существования школы «Синоби» по Москве работают уже 12 школ, где изучается техника ниндзюцу, японцами уже открыты официальные представительства школы «Сато-рю» в 20 городах России и 8 городах ближнего зарубежья (Украина, Белоруссия и т. д.), а нами проведены 50 семинаров с участием японских мастеров и организованы 15 тренировочных лагерей, из которых 4 – международные. При нашей школе работают курсы японского языка и каллиграфии, где в короткие сроки можно выучить японский в мини-группах с носителями языка, педагогами из Японии.

Немного о знаменательных событиях и крупных мероприятиях, проведенных нами в 2005 году. В течение всего июля 2005 года нами был проведен первый в России Международный всестилевой лагерь искусства ниндзюцу, в котором приняли участие поклонники и мастера этого боевого искусства из 40 стран мира и из 100 городов России и ближнего зарубежья, а с 15 по 30 сентября 2005 года в Москве прошел Юбилейный международный фестиваль искусства ниндзюцу с участием самых известных мастеров этого боевого искусства из разных стран мира. В начале января 2006 года в Японии (Осака) прошел Международный фестиваль – конвенция искусства ниндзюцу с участием мастеров и их лучших учеников из 30 стран мира, в которой приняли участие представители из России, старшие ученики и инструктора нашей школы. Желаем Вам успехов и удачи в изучении искусства ниндзюцу!»

Интересно, как отнеслась бы всевидящая ФСБ к попыткам открыто, да еще и массово готовить высококлассных киллеров и диверсантов, если бы творцы подобных школ и впрямь практиковали «ниндзюцу в полном объеме», как «доверительно» сообщают доверчивым читателям жадные до денег коммерческие лжениндзя (японские, русские, белорусские или украинские – какая разница!), нахально спекулирующие на интересе к ниндзюцу и тотальном незнании его сущности и истории.

Теперь о серьезной исторической литературе на тему ниндзюцу. Как мы уже упоминали, на японском языке литературы о ниндзя достаточно много, причем на любой вкус – научные работы, добротные научно-популярные книги, книги для детей и т. д. Русскоязычной же и даже англоязычной до сих пор остается немного, несмотря на обилие названий книг и статей на эту тему, вышедших за последние полвека на Западе и в странах бывшего СССР. Абсолютное большинство упомянутых работ – крикливые полурекламные сочинения, написанные без знания источников и серьезных исследований. Всерьез проблематикой ниндзя занимались несколько мастеров боевых искусств и профессиональных военных историков, среди которых Д. Дрэгер, Э. Эдамс и С. Тёрнбулл, в России и в Украине – А. Горбылев, В. Момот, А. Тарас, Г. Тай и другие. Самая большая проблема, поджидающая историка, желающего всерьез заняться воинами-призраками, – отнюдь не отсутствие источников по теме (как часто пишут авторы, не знакомые с фактом существования около 50 средневековых японских трактатов и записок на тему «искусства быть невидимым», а также сотен упоминаний о ниндзя в хрониках, официальных документах, родословных и т. д.), а незнание японского (и особенно старояпонского) языка и специфической терминологии. Многие из источников (среди которых выделяются трактаты «Бансэнсюкай» – «Десять тысяч рек собираются в море» и «Сёнинки» – «Книга об истинном ниндзюцу») в полном объеме не переведены на английский или любой другой из числа европейских языков. Кроме того, как мы уже упоминали, тема ниндзюцу, отчасти именно благодаря своей разрекламированности в кругах широкой публики, оказалась далеко на периферии внимания ученых – профессионалов и любителей – за пределами Японии. Можно говорить опять же о некоем довольно стойком стереотипе: «ниндзя – это несерьезно» или, на худой конец, «неактуально». Впрочем, по-настоящему интересующийся данной темой читатель вполне может отыскать и немало вполне добротных и фундаментальных работ по теме.

Наш же небольшой очерк ни в коей мере не претендует на полноту освещения темы ниндзя и ниндзюцу. Он скорее призван привлечь внимание читателя лишь к некоторым аспектам истории этого необычного, во многом действительно загадочного явления. Причем автор хотел бы сделать попытку рассказать об истории ниндзя и ниндзюцу, отталкиваясь как раз от популярных представлений о ниндзя, более или менее распространенных среди его соотечественников.

Итак, что же значит само слово «ниндзя» (переделанное англоязычными авторами в «ninja», а русскоязычными мальчитками в «нинзя»)? Тут читателя подстерегает первая загадка, или скорее неожиданность – до начала XX века слово в таком звучании не употреблялось ни в источниках, ни в литературе по истории Японии. Хотя иероглифически оно всегда писалось одинаково (два иероглифа в таком сочетании появились не позже XIV века), прочтение его было другим – «синоби-но моно». Для тех, кто немного знаком с японской культурой, это не должно казаться странным, ведь, например, слово «сэппуку» – это всего лишь другое прочтение тех же иероглифов, что и считающееся вульгарным «харакири». Так что «синоби-но моно», «синоби-моно» или коротко «синоби» – это то же, что и ниндзя, и означает «скрывающийся», «что-то тайно делающий» или даже «невидимый человек». Иными словами – это может быть шпион, лазутчик, диверсант, и даже просто вор, взломщик (или даже грабитель с большой дороги, злодей – акунин – да-да, именно так переводится псевдоним Григория Чхартишвили, прекрасного япониста и автора «интеллектуальных детективов»).

Интересно, что слово синоби (или, если хотите, ниндзя) было далеко не единственным для обозначения людей, занимавшихся разведкой и диверсиями в средневековой Японии. Одно полное перечисление этих слов займет немало места. Самыми распространенными терминами были «кандзя», «тёдзя» (оба слова означают «шпион, лазутчик»), «дацуко» («похитители слов»), «кёдан» («подслушивающие разговор за едой»), «моно-кики» («подслушивающие»), «суппа», «сэппа», «раппа», «топпа» (соответственно «проникающие», «бьющие» и «мятежные волны») и множество других, отражающих многообразие деятельности ниндзя (далее мы будем все же называть их так, опять же отталкиваясь от массовых представлениях о синоби-но моно). Кстати, среди оригинальных японских названий отсутствуют определения типа «воины-тени», «воины-призраки», «рыцари ночи», «рожденные во тьме» и тому подобные громкие названия, которыми пестрят названия западных и русскоязычных книг о ниндзя (не исключая и данного очерка, в заглавии которого автор сознательно пошел на маленькую провокацию). При этом мы совершенно не хотим сказать, что некий мистический ужас перед дерзкими и порой необъяснимыми деяниями ниндзя в Средневековье отсутствовал. Просто в выборе названий для людей данной профессии тогдашние японцы были несколько сдержанней и прагматичней, к тому же они не были озабочены маркетинговыми технологиями, связанными с выбором названия для продукта. Тем более им не пришла бы в голову мысль назвать ниндзя какими-нибудь «последователями мистического учения» – уже хотя бы потому, что для человека, живущего в еще «нерасколдованном» мире, многие вещи и явления (включая призраков, демонов, злых и добрых духов и т. д.), представляющиеся нашим современникам «мистическими», кажутся по-своему обычными и очевидными.

Кем же были эти самые «скрывающиеся люди» и что представляло собой «искусство (или ремесло) ниндзя» – ниндзюцу? Скажем сразу – они не были членами неких «тайных кланов» или «касты отверженных», какими часто предстают в фильмах и популярных книгах. Кланы (то есть рода), члены которых профессионально занимались ниндзюцу в течение многих поколений, в Японии были, но, как правило, они имели вполне мирную и легальную профессию-прикрытие (врачей, оружейников и т. д.). Говорить же о «касте отверженных» и вовсе нелепо – в средневековой Японии кастовой системы не было, границы сословий не были непроницаемы, а ниндзюцу практиковали представители самых разнообразных социальных слоев – самураи, дзи-дзамураи, или госи («земельные самураи», одновременно со службой обрабатывавшие свой участок земли и не имевшие над собой господина), отшельники ямабуси, сохэи – буддистские монахи-воины, крестьяне и горожане, хотя среди них и заметно преобладание бедных слоев населения.

Поэтому ниндзя – это не сословие (его представители имеют права и обязанности, определенные законом), не каста – ниндзя мог быть, а мог и не быть рожден в семье, практиковавшей ниндзюцу, не религиозная или иная «мистическая» секта, а скорее – человек, принадлежащий к очень важной и нужной, хоть и смертельно опасной, морально довольно «скользкой» и не слишком афишируемой профессии, роду занятий. Короче – шпион и диверсант-профессионал, солдат удачи, который, в силу отсутствия единого централизованного государства, имел достаточно широкое поле применения своих талантов и навыков. Это абсолютно не значит, что у ниндзя, как и у средневековых европейских или даже современных наемников, напрочь отсутствовал некий кодекс, или, скорее, свод норм поведения – безусловно, они были, и мы еще поговорим о них. К сожалению или к счастью, ниндзя как исторический феномен давно исчезли с этой планеты. Остался неоднозначный образ и избирательно трактуемые, развиваемые традиции, образцы оружия, снаряжения, технологий. Современные «ниндзя» имеют лишь косвенное отношение к ним по форме (хотя содержание их подготовки и сути занятий ниндзюцу совсем иное), современные же наемники и бойцы спецподразделений – похожи на них по сути, но не по форме (ибо последняя все же сильно изменилась за прошедшие века).

Теперь несколько слов о понятии «ниндзюцу». Обычно его переводят как «искусство ниндзя», «ремесло ниндзя» или даже «путь ниндзя» – по аналогии с путем самурая. Кстати, последняя аналогия в свое время была достаточно модной в англо– и русскоязычной литературе. Ее суть, в зависимости от позиции конкретного автора, состоит либо в возвеличивании пути самурая как рыцарского, честного, открытого, светлого, «янского», и, соответственно, «пути ниндзя» как бесчестного, скрытого, темного, «иньского», либо же в противопоставлении «зашоренного ненужными ритуалами и этическими догмами» искусства самураев более эффективному и не обремененному ничем лишним (в том числе этими самыми догмами) искусству «демонов ночи». Логическая ошибка здесь не только в абсолютно некорректном противопоставлении профессии сословию (а мы знаем, что среди ниндзя были и самураи), но и в неверном понимании китайско-японских терминов «ян» и «инь». Действительно, Фудзибаяси Ясутакэ, профессиональный ниндзя-дзёнин (о структуре организаций синоби речь будет идти далее), автор «Бансэнсюкай» – уже упоминавшейся нами «энциклопедии ниндзюцу» XVII века, пишет о «светлом» и «темном» в искусстве войны, причем это «ян» и «инь» он выделяет и в рамках самого же ниндзюцу. Но «свет и тьма» – это ни в коем случае не европейские «добро и зло». Светлое, «янское» в ниндзюцу (так называемое ёнин) – это принципы и методы стратегии и оперативное дело (сюда входит организация шлионских сетей, анализ полученной информации, разработка стратегических планов на основе разнообразнейших факторов, прогнозирование и т. д.). Этим занимались не простые ниндзя-исполнители (гэнин) и даже не командиры среднего звена (тюнин), а элита ниндзя – руководители, называвшиеся дзёнин. Темное же (иннин) ниндзюцу – это тактика, включающая конкретные способы добывания, хранения и передачи секретной информации, проникновения в открытую или с помощью «легенды» на вражескую территорию, разнообразнейшие уловки (делившиеся на множество категорий – например, подражание чужим голосам, приемы подслушивания и подглядывания, усыпления бдительности стражи, физические и психологические тренинги и т. д.), собственно боевой компонент (который ниндзя постоянно и весьма охотно дополняли и совершенствовали за счет любых внешних источников – от многочисленных японских школ единоборств до европейских технологий XVI–XVII веков). К иннин относили и снаряжение, оружие, подсобные приспособления и т. д. И так же как «ян» и «инь» вместе являют собой дао, ёнин и иннин вместе представляли собой ниндзюцу – по определению А. Горбылева: «целостную систему стратегического шпионажа и войсковой разведки (располагающей тщательно разработанной теорией, богатым арсеналом приемов, оригинальной методикой подготовки агентов, опирающуюся на использование большого арсенала специальных технических средств), сложившуюся в Японии в конце XVI – первой половине XVII веков».

Вообще же в нашем представлении Путь ниндзя имел немало общего с Путем самурая. Дело в том, что в развитии ниндзюцу роль японского военного сословия самураев была колоссальной. Об этом многие отечественные авторы работ по истории ниндзюцу вообще не упоминают. Подобный подход опирается на абсолютно надуманную идею противостояния культуры самураев и культуры ниндзя. Так, по утверждениям многих «историков», нормы бусидо якобы не позволяли самураям использовать шпионаж и военные хитрости, которые по этой причине стали уделом «париев-ниндзя». Например, В. В. Момот в своей книге «Рожденные во тьме» пишет: «Он [самурай] никогда не ставит под сомнение поступки своего начальника и господина. Он может только воевать. Такой кодекс поведения приводит иногда к гротескным ситуациям. Так, порой самурай может заметить, что, например, его господин сошел с ума, тем не менее, он должен, так требует честь его звания, рисковать своей жизнью ради исполнения капризов этого монстра».

Однако на поверку оказывается, что подобная картина весьма далека от истины. Нельзя забывать, что бусидо строилось на взаимных обязательствах господина и вассала, и в случае явного нарушения сюзереном «Пути неба» вассал обязан был доказать сюзерену его неправоту (как именно – см. следующий раздел нашей книги). Одной из важнейших концепций бусидо была концепция макото – высшей истины и искренности. Сущность макото в том, что истинный самурай должен сочетать в себе высшую искренность своих намерений с верой в чистоту и правоту своей миссии. Мы согласны с А. Горбылевым – бусидо действительно не имеет ничего общего с теми предрассудками, которые зачастую приписывают самураям.

«В реальности самураи прекрасно понимали значение шпионажа и военных хитростей в военном деле, – пишет А. Горбылев. – Поэтому не приходится удивляться, что добрую половину всех школ ниндзюцу создали именно самураи. Кстати, самая ранняя, согласно письменным источникам, школа ниндзюцу носит имя Ёсицунэ, великого полководца из самурайского рода Минамото – Ёсицунэ-рю.

Вообще же ниндзя решали далеко не все проблемы обеспечения своих хозяев разведданными. Как правило, они выполняли разовые поручения особого рода или действовали в глубоком вражеском тылу, а насущные проблемы армейской разведки решались совсем другими органами. Во всяком случае, к концу XVI века японские феодальные армии располагали четкой системой организации войсковой разведки.

Поскольку основным методом войсковой разведки является наблюдение, то и разведчиков японцы называли «наблюдателями» – «мономи». По функциям различались «тика-мономи» – «ближние наблюдатели», располагавшиеся на переднем крае своих войск, «тоо-мономи» – «дальние наблюдатели», высылавшиеся вперед, поближе к противнику, и «синоби-мономи» – «невидимые наблюдатели», действовавшие во вражеском ближнем тылу. «Легконогие наблюдатели» – «асигару-мономи» – занимались разведкой местности, а «сутэ-камари» – «выбрасываемые (вперед) и пригибающиеся» – снайперским уничтожением командиров противника. Для осуществления налетов, засад, поисков и рейдов создавались специальные разведывательные отряды, различавшиеся численностью. Согласно «Дневнику войны в Корее», «оо-мономи» – «большой отряд наблюдателей» – отбирался в числе ста воинов от каждой тысячи солдат, «нака-мономи» – «средний отряд наблюдателей» – в числе пятидесяти бойцов от каждой тысячи, «сё-мономи» – «малый отряд наблюдателей» – в числе от одного до сорока пяти воинов от каждой тысячи. Для контроля за настроениями своих войск использовались «видящие» – «мэцукэ», часть из которых действовала тайно – «синоби-мэцукэ». Вопросами контрразведки ведали «прочищающие глаза» – «мэакаси», специализировавшиеся на раскрытии и захвате вражеских шпионов, в том числе ниндзя.

Таким образом, японские феодальные армии располагали весьма разветвленной разведывательной организацией, но в наиболее сложных случаях и для осуществления особых операций военачальники и феодалы предпочитали обращаться к настоящим профессионалам, то есть к представителям тех семей, которые традиционно занимались изучением и практикой методов шпионажа, т. е. ниндзя».

Теперь мы попробуем ответить на вопрос о времени возникновения ниндзюцу. В различных популярных сочинениях на эту тему читатель может встретить самые разнообразные варианты – ниндзюцу якобы существовало в Японии «с древнейших времен», что его истоки следует искать «в седой древности» и т. д. Реальное же ниндзюцу в виде некоей системы, осознанной как Путь, видимо, сформировалось не раньше XV века – в эпоху, получившую в истории Японии название Сэнгоку дзидай – «время, когда страна находится в состоянии войны всех против всех». Хотя само слово «синоби» в том смысле, в котором оно употреблено в этой книге, действительно очень древнее – впервые оно было применено к шпиону-информатору Отомо-но Сайдзину, служившему знаменитому японскому государственному деятелю и реформатору VII века принцу Сётоку-Тайси. Первым же военным шпионом-диверсантом, которого упоминают японские хроники «Кодзики» и «Нихонги», был живший в том же веке Такоя, работавший на императора Тэмму во время междоусобных войн.

Так что, конечно же, некоторые элементы, вошедшие затем в ниндзюцу, существовали задолго до эпохи Сэнгоку дзидай. Это прежде всего элементы буддистской магии и практики дзэн, впоследствии применявшихся при тренировке ниндзя, появление монахов-воинов (сохэев) и горных отшельников-ямабуси, нередко практиковавших «иньские» методы ведения войны (маскировки, рукопашного боя и т. д.), создание первых агентурных сетей в среде разбойников, самураев, монахов, появление в эпоху войны Гэмпэй (1180–1185 гг.) или даже раньше первых профессиональных разведчиков, возникновение школ воинского искусства в эпоху Муромати (сёгуната Асикага). Именно в эпоху Муромати (XIV век) в хрониках (в том числе в знаменитой «Тайхэйки» – «Повести о великом мире», название которой является весьма обманчивым, если не издевательским, – это типичная красочная воинская повесть о затяжной кровавой междоусобице) все чаще фигурируют термин «синоби», описания их диверсионно-разведывательных действий, упоминания о целых отрядах этих самых синоби. Но собственно выделение десятков родов и семейств, профессионально занимавшихся ниндзюцу в провинции Ига и уезде Кога провинции Оми, «кодификация» этого искусства произошли, по всей видимости, не ранее XV века.

Видимо, наш читатель знаком с еще одним достаточно популярным утверждением, что ниндзюцу – совершенно оригинальное, сугубо японское явление. Здесь тоже все не так просто. Дело в том, что на становление ниндзюцу как системы не могли не повлиять китайские образцы организации шпионажа, так же как японская культура в целом не могла не испытать сильнейшего китайского влияния, впрочем, оставаясь достаточно оригинальной и самобытной. Это, кстати, понимали и сами средневековые японцы, ничуть не страдая по поводу наличия самого факта заимствования. В одном из поздних трактатов по воинским искусствам можно встретить утверждение, что шпионов, в чем-то похожих на японских, в стране Кара (т. е. Китае) и в Голландии используют похожим образом.

Этими элементами были прежде всего китайские военные трактаты (такие как «Сунь-цзы», «У-цзы» и «Лю тао»), которые были привезены в Японию еще в VIII веке. Авторы этих сочинений в качестве непременного компонента успеха на войне рассматривали деятельность шпионов, лазутчиков и диверсантов. Активное использование шпионов, создание шпионских сетей прекрасно согласовывается с основным принципом древнекитайской военной мысли – экономией сил и просчета наперед многих ситуаций. Особое значение в данной ситуации приобретает учение о стратагемах. Стратагема (кит. чжимоу) – это такой стратегический план, многоходовая комбинация, алгоритм, в котором скрыта некая изюминка, ловушка для противника. Естественно, стратагемы могут применяться не только в военном деле, но и в мирной жизни, на самых разнообразных макро– и микроуровнях – от дипломатии до межличностных отношений. Умелое применение стратагемы может свести на нет явное преимущество противника и привести к победе. Японцы издавна называли ту самую хитрость, скрытую в стратагемах, термином боряку – уловка, хитрость, интрига. Именно продумыванием и применением «янских» стратагем занимались ниндзя высокого уровня – дзёнин и тюнин, а «иньские», так сказать, тактические, стратагемы были успешно применяемы ниндзя-исполнителями – гэнин.

Посмотрим, что же написал мудрый китайский полководец и философ Сунь о шпионах: «Знание наперед нельзя получить от богов и демонов, нельзя получить путем умозаключений по сходству, нельзя получить путем всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей. Шпионы работают, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной. Они – сокровище для государя. Поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские. Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами; не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Тонкость! Тонкость! Нет ничего, в чем нельзя было бы пользоваться шпионами». Как тут не вспомнить замечательный «Марш шпионов» Киплинга:

Что он готовит и где?

Когда наступать решил?

На земле, в небесах, на воде?

Как обойти его тыл?

Если сжечь запасы еды,

Умрет ли от голода он?

Проникни в его ряды —

Вот твое дело, шпион.

Подпруга с подпругой скачи,

Где Конь Блед летит без дорог,

Землю слушай в ночи,

Расскажи, что знает песок.

Дым нашей муки бел,

Где сожженный лег легион:

Что нам за дело до душ и тел?

Дай нам спасенье, шпион!

Перевод А. Оношкевич-Яцыной

«Сунь-цзы» выделяет пять категорий шпионов: шпионы «местные» (из числа местных жителей вражеской территории), «внутренние» (из числа людей противника), «обратные» (перевербованные вражеские агенты), «шпионы жизни» (те, что обязательно должны вернуться с донесением) и «шпионы смерти» (те, кого засылают для распространения ложной информации, намеренно допуская, что их поймают, а также диверсанты). Отметим, что японские ниндзя часто выполняли функции всех пяти видов шпионов. Для работы «под прикрытием легенды» более поздние китайские комментаторы «Сунь-цзы» советовали выбирать «людей внутренне просвещенных и умных, но по внешности глупых; по наружности – низменных, сердцем же – отважных; надлежит выбирать людей, умеющих хорошо ходить, здоровых, выносливых, храбрых, сведущих в простых искусствах [имеется в виду чтение, письмо, счет, рисование. – Д. Ж.], умеющих переносить голод и холод, оскорбления и позор». Японский же комментатор великого трактата Сорай утверждает, исходя из чисто японского опыта: «Таких людей следует посылать под видом шаманов, ямабуси, монахов, горожан, врачей, гейш». К нанимателю шпионов «Сунь-цзы» предъявляет такие требования: быть гуманным, справедливым и проницательным, уметь быстро схватывать и анализировать ситуацию.

Знание же и применение на практике различных стратагем, в том числе связанных со шпионами, было неотъемлемой чертой всех великих военачальников в японской истории – Минамото Ёсицунэ, Кусуноки Масасигэ, Такэда Сингэн, Ямамото Кансукэ, Уэсуги Кэнсин, Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси, Токугава Иэясу. Все они были знакомы с китайскими воинскими трактатами, в том числе с самым известным из них – «Сунь-цзы». Об этой книге (как и о «Лю тао») среди японцев ходили самые разнообразные слухи, мол, тот, кто прочтет и усвоит ее уроки, сможет побеждать, даже не видя врага воочию (что, в общем, недалеко от истины), летать, становиться невидимым и т. д.

Китайское влияние не ограничивалось исключительно «янскими» трактатами. Оно дополнялось «иньскими», в основном даосскими и буддийскими практиками – различными ритуалами, мантрами (заклинаниями) и сакральными позами и жестами (кит. мудра). Среди наиболее распространенных исследователи ниндзюцу выделяют молитвы бодхисаттве Маричи (яп. Мариси-тэн), знаменитую мудру «онгё-ин» – мудру невидимости, и мудру заклятия невидимости – «онгёно мандзинаи», которые ниндзя читали в то время, когда они скрывались от врага в каком-нибудь укромном месте. Многие ниндзя были знакомы с физическими и психологическими тренировками системы цигун, различных школ эзотерического буддизма (Тэндай и Сингон). Любопытно, что следов китайского влияния на формирование ниндзюцу совсем немного, если не принимать во внимание совершенно фантастические сведения о создании ниндзюцу китайским мудрецом времен императора Цинь Шихуанди по имени Сюй Фу (III век до н. э.). Некоторые малоправдоподобные легенды приписывают создание ниндзюцу Абэ-но Сэймэю, который стал первым японским последователем учения об Инь и Ян и гадателем по этим двум первоначалам Вселенной (онмё-дзюцу).

Что же конкретно могли дать китайские практики будущим ниндзя? Немало, включая магические приемы, глубокие знания в области человеческой анатомии (в том числе уязвимых точек тела, а также методов лечения ран и болезней), искусство гипноза и создания иллюзий (в чем некоторые ниндзя явно достигли немалых высот).

Кроме китайского влияния, которое во многом способствовало формированию ниндзюцу, можно, хоть это и несколько неожиданно, говорить и о влиянии европейском. Но если китайские учения более или менее органично сочетались с японскими реалиями (общественным устройством, военным делом, бытом, моральными установками), культурные контакты были достаточно глубокими и длительными, то эффект встречи «воинов-призраков» и «южных варваров» проявился в гораздо более узкой области – в сфере военных заимствований. Но именно этот момент может показаться современному читателю несколько странным, ведь в массовом сознании ниндзя (кстати, как и самураи) – это некие блюстители традиций старины, отказывающиеся от презренного новомодного оружия в пользу проверенных и любимых сюрикэнов, ножей и мечей, а также черных костюмов, в которых киношные ниндзя бегают по современным мегаполисам. Но по данным источников, для настоящих ниндзя XVI–XVII веков было вовсе не зазорно использовать полезные европейские новинки, вроде различных образцов огнестрельного оружия (от маленьких, замаскированных под посох, флейту, курительную трубку или короткий меч фитильных пистолетов, до небольших пушек-тэппо, с помощью которых ниндзя из Ига чуть было не прикончили своего лютого врага Ода Нобунага). Именно в эпоху наибольших контактов Японии с европейскими странами арсенал ниндзя пополнился многими новыми каки – «огненными средствами», в том числе оружием и различными взрывающимися приспособлениями, представлявшими собой усовершенствованные китайские и европейские образцы «противопехотных», дымовых, осветительных гранат, ракет и петард. Так что ниндзя активно заимствовали наиболее передовые технологии своего времени, считая их вполне совместимыми с принципами своего ремесла.

А был ли тогда собственно японский компонент в ниндзюцу? Конечно же, был. Любые влияния при всей важной роли, которую они сыграли в становлении и развитии ниндзюцу, накладывались на собственно японские реалии – многолетнюю раздробленность страны, географические условия, идеальные для ведения партизанской войны малыми группами хорошо подготовленных бойцов, наличие слоя мелких земледельцев-самураев (госи), не имеющих господина, в отдельных регионах страны.

Как относились к ниндзя сами средневековые японцы? Само собой разумеется, прекрасно натренированные профессионалы-диверсанты и шпионы вызывали целую гамму противоречивых чувств у представителей различных социальных слоев японского общества. Но прежде всего для японца XIV–XVII веков ниндзя были вполне осязаемой реальностью – темой бесконечных красочных рассказов для крестьян (за которыми в эпоху Сэнгоку дзидай не было особого смысла шпионить и у которых вряд ли что-то можно было украсть), поводом для беспокойства для зажиточных горожан и самураев, и заманчивой возможностью и одновременно серьезной головной болью, а подчас и смертельной угрозой для князей и полководцев. Именно последние нередко нанимали ниндзя для выполнения самых разнообразных миссий, относясь к самим синоби как к смертельно опасному, хоть и эффективному оружию. Это отношение иллюстрирует судьба одного из наиболее известных ниндзя-гэнина XVI века Като Дандзо («Летающего Като»), мастера магии, иллюзий и фокусов, а также непревзойденного прыгуна и специалиста по восхождениям. Его сначала попытался нанять владыка провинции Этиго Уэсуги Кэнсин, которому Дандзо продемонстрировал свои выдающиеся шпионские таланты. Однако опасения, что Като подослан врагами, перевесили, и Кэнсин приказал убить лазутчика, который, почуяв угрозу, сбежал к основному противнику Уэсуги – не менее талантливому полководцу Такэда Сингэну (двух этих заклятых недругов современники называли «Небо и Земля» – такое же название носит японский художественный фильм, несколько раз демонстрировавшийся на наших отечественных телеэкранах). На службе у Такэда Като Дандзо совершил несколько выдающихся подвигов – например, захватил прекрасно укрепленный замок Сува. Но и у него Като прослужил недолго – оклеветанный придворными князя, он был объявлен вражеским шпионом и убит. Впрочем, многие ниндзя оседали на службе у одного князя надолго, нередко на всю жизнь, делали успешную карьеру, пользовались немалым авторитетом, получали солидное жалованье в сотни и тысячи коку (около 150 кг) риса наравне с обычными самураями и умирали обеспеченными уважаемыми людьми. Яркий пример – начальник разведки и контрразведки сёгуна Токугава Иэясу по имени Хаттори Хандзо Первый (по прозвищу Дьявол), родоначальник целой династии синоби на службе у сёгуната Токугава (Первый он потому, что его сын и внук также носили имя Хандзо).

Но такие ниндзя редко становились темой для рассказов у очагов в крестьянских домах. Неизмеримо большей популярностью пользовались героические одиночки-неудачники (недаром в японском языке существует специальный термин хоганбиики), бывшие на службе у проигравших в ходе междоусобицы князей, а затем оставшиеся «без работы». Больше всех других под это описание подходит знаменитый японский «Робин Гуд» Исикава Гоэмон, который действовал в последние десятилетия XVI века. Кроме своего мастерства в обращении с огнестрельным оружием и прыжках, Гоэмон заслужил добрую славу тем, что нередко раздавал часть награбленного или украденного простым крестьянам. Впрочем, как и подобает японскому трагическому герою, наибольшую славу Гоэмону принесли не успешные проникновения в замки и дома зажиточных самураев и горожан, а неудачные попытки убить Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси (последнего, по легенде, Гоэмону «заказал» родной племянник второго объединителя Японии – Хидэцугу). Судьба Гоэмона печальна – в конце концов его схватили агенты Хидэёси. Знаменитого ниндзя-разбойника сварили живьем в котле на площади в Осака. Кстати, до сих пор особый вид цельнометаллического котла для традиционной японской ванны (о-фуро) в некоторых селах страны Ямато называют гоэмон-буро.

Примечательно, что и второй знаменитейший ниндзя, живший в одно время с Исикава Гоэмоном, Сарутоби Сасукэ находился на службе у той стороны, которая в конце концов потерпела поражение на последнем этапе великой японской междоусобицы. Сарутоби («Прыгучая обезьяна») – наполовину легендарная личность, и вполне возможно, что он имел несколько прототипов, а некоторые японские исследователи вообще считают его вымышленным персонажем. Но в данном случае нам это не столь важно. Главное, что о нем существуют десятки преданий и легенд, в которых знаменитый ниндзя, прошедший невероятно суровую подготовку под руководством своего отца, путешествует по всей стране во время осады замка в Осака в 1615 году, выведывая планы сёгунского правительства и карая тех князей, которые предали Тоётоми Хидэёри, перебежав к Токугава Иэясу (среди убитых Сарутоби Сасукэ даймё нередко фигурирует Укида Сю). По легенде, погиб Сарутоби при попытке проникнуть в замок Токугава, угодив в медвежий капкан и покончив с собой, чтобы не попасть в руки к беспощадным врагам. Делу Хидэёри служил также Киригакурэ Сайдзо и некоторые другие ниндзя, подвиги которых стали фольклорными сюжетами. Чаще всего японский фольклор рассказывает о ниндзя со смешанными чувствами – восхищения, опаски, нередко симпатии к отчаянно смелым, хотя и смертельно опасным лазутчикам. Интересно, что если в некоторых сюжетах деяния ниндзя описываются как совершенные с помощью магии и колдовства, то в других – наоборот, видна тенденция объяснять все более прозаическими причинами. В плане отношения простых японцев к ниндзя и их ремеслу интересна народная сказка «Сабуро из Кога – битая миска» («Кога Сабуро моногатари») (ее, в частности, приводит в своей работе о ниндзюцу А. Горбылев), коротким пересказом которой мы окончим эту часть нашего очерка.

Итак, давным-давно в уезде Кога провинции Оми жили-были трое братьев: Таро, Дзиро и Сабуро. Дальше сюжет развивается почти как в русских сказках про троих братьев – двух старших «умных» и «общественно полезных», и младшего – «дурака», который действует, скажем так, нестандартно. Вот и в японской сказке подросший Таро обучился почтенному ремеслу изготовления головных уборов, Дзиро стал превосходным стрелком из лука, а Сабуро, уйдя из дома, попал в услужение к старушке, которая делала миски. Прослужив ей три года, Сабуро потребовал награду – и ему предложили на выбор любую из мисок. Со злости герой сказки выбрал самую скромную, да еще и треснувшую посудину, которая, естественно, оказалась волшебной и… обучила Сабуро искусству синоби-но дзюцу (ниндзюцу)». Интересно, что отец нашего героя, узнав о профессии вернувшегося домой сына, в особый восторг не пришел, заявив, что Сабуро научился воровскому малопочтенному ремеслу, о котором стоит помалкивать в приличном обществе. Однако Сабуро возразил, что его искусство – особое и может пригодиться для защиты родного края от врагов. Когда о способностях Сабуро прослышал местный князь, он захотел испытать, чего стоят таланты крестьянского сына. Сабуро должен был пробраться в дом к одному жадному богачу и выкрасть у него все его сокровища (сказка сказкой, но похожие задания на профессиональную пригодность нередко фигурируют в японских сказаниях о ниндзя – о том же Като Дандзо, например). Задача усложнялась тем, что богач был предупрежден о предстоящем визите ниндзя. Не вдаваясь в подробности, скажем, что Сабуро отвлек внимание хозяина дома и его слуг большим зонтом, установленным перед воротами, затем незаметно пробрался в дом, подмешал в пищу богачу сонного зелья из своей знаменитой миски, поднял в доме переполох и, пользуясь моментом, увел лошадей, на которые растерянные слуги богача навьючили его сокровища. Интересно, что вначале Сабуро отказывался совершить такой поступок, мотивируя это тем, что ниндзюцу – не забава или воровские навыки, а военное ремесло. Не правда ли, знакомая ситуация – навыки малопочтенные, когда они направлены против «своих», становятся вполне оправданными, если их применяют против «чужих».

Естественно, как только ниндзюцу перешло из области реалий в область мифов и легенд (а это начало происходить уже в XVIII веке), ниндзя все больше стали восприниматься как полумифические персонажи, близкие чертям (óни), таинственным горным монахам ямабуси или барсукам-оборотням (тануки). При этом наибольшей романтизации и мифологизации подверглись великие герои прошлого, ибо их потомки, служившие сёгунской администрации до середины XIX века в качестве полицейских агентов (мэцукэ), осведомителей и т. д., уже давно утратили свой романтический ореол.

Между прочим, по глубокому убеждению автора этой книги, послевоенный бум «ниндзямании» в Японии связан с двумя совершенно разными процессами в общественном сознании японцев – оскорбленной гордостью после попыток оккупационных американских властей запретить все традиционные боевые искусства и усилением национальных чувств, с одновременным же с усилением левых настроений, поиском кумиров из числа тех, кто боролся против государства, системы угнетения. Ниндзя (особенно такие как Исикава Гоэмон) годились на эту роль почти идеально, так же, как и всяческие повстанцы, разбойники, любые «маргиналы» и «девианты», предпочитавшие свободу покорности. Видимо, именно здесь следует искать корни образа ниндзя как представителя «касты отверженных», борца против режима, антипода благопристойного самурая. Впрочем, читатель сам будет иметь возможность убедиться, стоит ли считать ниндзя идейными предшественниками печально известной «Японской красной армии» и прочих анархистских и левацких группировок.

Теперь несколько слов об организациях ниндзя. Не будет преувеличением утверждение, что занятие ниндзюцу довольно быстро превратилось в семейное дело для многих семейств мелких самураев-госи и крестьян во многих районах Хонсю, но особенно – в провинции Ига и уезде Кога соседней провинции Оми. Отцы учили своему занятию сыновей (как именно – об этом немного позже), а иногда и дочерей. Дзёнины занимались разработкой планов, они же через посредников заключали договоры с князьями. Ниндзя среднего уровня (тюнин) нередко осуществляли тактическое руководство отрядами ниндзя при выполнении операций, налаживании шпионских сетей, явок, строительстве укреплений и укрытий. Гэнин были исполнителями, действовавшими в одиночку или группой. Впрочем, учитывая специфику их деятельности, у них также была достаточная свобода действий. Кроме того, к концу эпохи Сэнгоку дзидай появилось немало ниндзя-одиночек, не входивших в вышеописанную структуру вследствие разгрома их ячеек и шпионских сетей и действовавших на свой страх и риск за плату или из личных побуждений. Залогом успешной деятельности конспиративных организаций ниндзя (которые охватывали как горные районы Ига и Кога, так и большие города) была строгая секретность и лучший до сего дня принцип конспирации – незнание членами одной ячейки имен и примет руководителей (особенно уровня дзёнин) и членов других ячеек (данная структура получила широкое распространение в XX веке, она лежит в основе многих современных террористических организаций) и, следовательно, невозможность раскрыть всю организацию, схватив членов одной группы-ячейки.

В Ига среди десятков семей к середине XVI века основную силу представляли собой знаменитые кланы Хаттори, Момоти, Фудзибаяси, Цугэ, из которых происходили многие знаменитые дзёнины. Как правило, дзёнины не афишировали рода своих занятий – их имена были строго засекречены. Но имено они около ста лет фактически держали под контролем провинцию Ига вплоть до знаменитого Тэнсё Ига-но ран – мятежа в Ига 1580 года, когда Ода Нобунага расправился с коалицией госи из Ига, подчинив своей власти провинцию, но так и не уничтожив здешних ниндзя. Интересно, что некоторые дзёнины в целях конспирации жили в соответствии с принципом «один человек – несколько жизней», часто перемещаясь, имея по несколько домов в разных (максимально удаленных друг от друга) местностях провинции или даже в разных провинциях, несколько семей и профессий для прикрытия и т. д. Известными тюнинами (командирами среднего звена) из Ига были Татэока Митидзюн и Отова Кидо. Среди гэнинов Ига исследователи выделяют знаменитого Исикаву Гоэмона (с этим доблестным ниндзя-разбойником читатель уже знаком), Симоцугэ Кидзару (именно его некоторые авторы считают прототипом упоминавшегося нами Сарутоби Сасукэ), Симоцугэ Кодзару, Синдо Котаро, Ямада Хатиэмон, Такаяма Таросиро и т. д. Всего под руководством великих дзёнинов Ига в разные времена было от нескольких сот до более тысячи ниндзя, действовавших поодиночке или малыми группами.

Ниндзя из Ига были настоящими профессионалами-наемниками, поступавшими на службу ради денег и чести своего клана. Впрочем, в этом они мало отличались от многих современных им самураев или пехотинцев-асигару. Многие дзёнины неплохо разбирались в современной им политической ситуации – так, они нередко нанимались на службу к тем князьям, которые могли быть так или иначе выгодными коалиции госи из Ига. Между семьями Ига всегда существовала конкуренция, нередко вспыхивали конфликты, подчас очень кровавые, но перед лицом внешней угрозы ниндзя умели сплотиться, как это случилось, к примеру, в черном для них 1580 году, когда весь недюжинный героизм, хитрости и таланты не уберегли замки и святыни Ига от вторгнувшейся в край огромной армии Ода Нобунага. Нобунага, обозленный попытками ниндзя убить его, устроил в провинции настоящий террор, уничтожая сотни и тысячи крестьян, госи, монахов. Но многие ниндзя уцелели, бежав из провинции. Часть позднее вернулась в родные края, продолжив заниматься ниндзюцу, а некоторые разбрелись по стране, продавая свое мастерство всем желающим, которых было хоть отбавляй до самого установления в стране режима сёгуната Токугава. В эпоху Токугава многие ниндзя из Ига вошли в Ига-моно («спецназ» Токугава Иэясу); под командованием дзёнинов из рода Хаттори они принимали участие во всех последних битвах между самураями (при Сэкигахара, в осадах замка в Осака и т. д.), получая за службу очень солидный паек – по 100 коку риса для рядовых, несколько тысяч – для командиров. Отряд Ига-гуми (или Ига-моно – «люди из Ига») в несколько видоизмененной форме просуществовал на службе сёгуната вплоть до революции Мэйдзи, когда многие из потомков ниндзя нашли себя в заново создаваемых японских спецслужбах.

Ниндзя из Кога несколько отличались от своих соседей. Во-первых, уезд контролировало значительно большее количество кланов (дошедшие до нас реестры часто упоминают «53 рода Кога»), во-вторых, большинство из них были по своей сути как раз мелкими самураями-госи, а не крестьянами, как в Ига (где часто даже тюнины происходили из крестьян). Большинство этих родов считали себя вассалами рода Сасаки – владельцев провинции Оми. В XV веке они умудрились разгромить большое войско сёгуната Асикага, посланное против Сасаки. Вплоть до разгрома войска князя Сасаки армиями Ода Нобунага в 1570 году они, как правило, служили этому княжескому роду, а впоследствии различные отряды Кога-моно («людей из Кога») нанимались на службу к разным хозяевам, включая Такэда Сингэна, Уэсуги Кэнсина, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу. Знаменитыми родами из Кога были собственно Кога, Мотидзуки, Утики, Угаи, Акутагава, Кино, Тоно, Нагано. Ниндзя из Кога нередко формировали целые ударные отряды (склонность действовать группами отличала их от соседей из Ига, начавших практиковать подобные действия гораздо позже, и не в таких масштабах), имевшие громкие названия – «Отряд летучий дракон», «Отряд белый дракон», «Отряд Фудзивара», «Отряд Тайра». Отряды «людей из Кога» состояли на службе у сёгуната также очень долго, вплоть до Мэйдзи – в качестве соглядатаев, полицейских агентов и т. д. В частности, именно ниндзя из Кога проникли в замок Хара во время Симабарского восстания (см. главу о христианстве в Японии).

Почему же именно в Ига и Кога, возникли самые мощные группировки ниндзя, и были ли центры ниндзюцу где-либо еще в Японии? Возможные ответы приводит в своей работе А. Горбылев: с одной стороны, эти местности провинции находятся рядом с историческим центром японской государственности, на перекрестье дорог, ведущих в Киото, Осака и Нагоя, и в то же время, в отличие от многих соседних провинций (таких как Ямато, Ямасиро, Овари), Ига и Кога не слишком плодородны, гористы, они были не слишком густо и очень неравномерно заселены и не представляли собой особо лакомого куска для крупных феодалов в эпоху Сэнгоку дзидай. То есть относительная экономическая отсталость Ига и Кога уравновешивалась близостью к важнейшим культурным центрам (отсюда возможность проникновения в среду местных ниндзя китайских военных трактатов, европейских технологий и т. д.). Неподалеку же часто селились корейские и китайские иммигранты, которых японские императоры и сёгуны селили поближе к столице. В окрестных горах и горных долинах Ямато, Ёсино, Кумано находились десятки обителей приверженцев различных школ эзотерического буддизма и особого учения сюгэндо – монахов-ямабуси (напоминавших китайских сяней – просветленных даосов). Монахи-сохэи славились как непревзойденные мастера боя копьем, секирой, японской алебардой-нагината. В Ига и Кога нередко бежали проигравшие свою войну соседям князья и самураи из других провинций, принося с собой не только умение обращаться с мечом, но и вкус к «большой политике». Но, как нам кажется, именно географический фактор обусловил появление десятков мелких кланов, практиковавших ниндзюцу, – как правило, один род проживал в одной (или нескольких соседних) деревнях, имея вокруг себя, в уединенных маленьких долинах, непростых соседей. В таких условиях дефицит людских ресурсов неизбежно приводил к попыткам организовать наблюдение и сбор информации, наладить работу шпионских сетей. По мере усиления давления извне, достигшего апогея в середине XVI века, кланы стали все активнее сотрудничать, прекрасно осознавая, что их ремесло способно принести значительно больший доход, чем сельское хозяйство. Отсюда – быстро оформившаяся профессионализация ниндзюцу. Прикрытием, связанным с возможностью свободно перемещаться по стране, а иногда и дополнительным заработком был целый ряд других профессий (не связанных с земледелием), которыми занимались многие ниндзя – и дзёнины, и гэнины.

Вообще, как писал А. Горбылев, в самом факте существования семей, бережно хранивших традиции шпионажа, для Японии ничего особенно странного нет, ведь недаром у японцев существовала пословица: «Сын кузнеца становится кузнецом, а сын самурая – самураем». Взять, к примеру, древнейшее и мощнейшее семейство ниндзя из Ига – семью Хаттори. Иероглифы, которыми записывается фамилия Хаттори, могут быть прочитаны также как «Фуку-бэ», что означает «Платяная корпорация». Элемент бэ свидетельствует об иностранном, видимо китайском, происхождении этого рода, а все слово означает, что этот род, поселившись в Японии, занимался ткацким ремеслом. Известно также, что кроме ткачества Хаттори обладали неплохими познаниями в области театральных представлений саругаку, включавшими в себя пение, танцы, акробатику, фокусы и т. д. Именно под исполнителей саругаку нередко маскировались ниндзя. Пришельцев из Китая в Японии ценили очень высоко, поскольку они обладали обширными знаниями в науках и ремеслах. Поэтому предки Хаттори исстари занимали привилегированное положение. Глава этой семьи уже к X веку превратился в мурадзи – нечто вроде губернатора провинции Ига, а члены его семьи стали служить в охране самого императора.

Но во второй половине XII века в период войны Гэмпэй между родами Тайра и Минамото семейство Хаттори сделало серьезную ошибку, поддержав Тайра, которые потерпели сокрушительное поражение в войне с Минамото (1185 год, битва при Данноура). В результате Хаттори потеряли весьма престижное и доходное положение губернаторов провинции, удержав за собой небольшие территории в горах Судзука в провинции Ига. Судя по всему, именно потребность защиты своих владений от посягательств врагов и вынудила Хаттори заняться партизанской войной, оживить в памяти наставления китайских классиков по военному делу. Пригодились тут и знания в области саругаку, и опыт службы в охране дворца.

Однако госи из Ига и Кога были озабочены не только проблемами обеспечения безопасности от внешнего врага. С конца XII века окрепшие госи повели ожесточенные войны друг против друга в целях захвата новых земель и богатств. В этот период были построены десятки крепостей и замков, окруженных рвами, накоплены большие запасы оружия, созданы мощные дружины. До наших дней во многих поселках уезда Кога и в Ига сохранились развалины крепостей, которые свидетельствуют о битвах тех дней. В огне этих сражений рождалось и совершенствовалось тайное искусство партизанской войны и шпионажа, которое позже получило название ниндзюцу.

Во второй половине XV века Япония вступила в период феодальной раздробленности и беспрерывных войн. В условиях постоянной войны всех против всех важнейшим условием успеха стала хорошая осведомленность о положении в стане врага и его замыслах. Все военные феодалы-даймё испытывали острейшую нужду в профессионально подготовленных шпионах и разведчиках, а, как известно, спрос рождает предложение. Госи из Ига и Кога, обладавшие богатым опытом ведения партизанских боев в сложных горных условиях, имевшие «под ружьем» сильные, прекрасно натренированные в методах диверсий и убийств дружины, решили сделать свой бизнес путем «сдачи в аренду» профессиональных убийц и шпионов. Подобные услуги весьма хорошо оплачивались, о чем свидетельствует, например, гонорар знаменитого дзёнина Хаттори Хандзо, полученный им за обеспечение безопасности князя Токугавы Иэясу во время путешествия последнего по провинции Ига – 300 коку, т. е. около 45 тонн риса!

Поскольку сражения в то время вели гораздо влиятельные князья, госи из Ига и Кога, осознав бесплодность попыток истребить друг друга и найдя другие возможности для заработка, поняли, что для них выгоднее совместными усилиями защищать свои владения от посягательств извне. И они объединились в довольно крупные военно-политические союзы – ситуация, очень напоминающая тогда реалии Швейцарии, с ее лесными кантонами и грозными, прославившимися на всю Европу наемниками.

Сочетание условий, сложившихся в Ига и Кога, было выгодным, достаточно редким, но не уникальным. Подтверждением этого является тот факт, что ниндзюцу в эпоху Сэнгоку дзидай развивалось еще как минимум в одной (впрочем, географически близкой к Ига и Кога) провинции Японии – Кии, которая находится также на Хонсю, на побережье Внутреннего Японского моря. Здесь ниндзюцу в середине XVI века практиковали члены повстанческой лиги «Сайга-икки» и боевые монахи монастыря Нэгоро-дзи, наладившие активные контакты с европейскими торговцами оружием и тысячами закупавшие португальские ружья. Имеются сведения, что члены «Сайга-икки» были мастерами в использовании водных средств (суйки), среди них было немало хороших оружейников. С водной средой связана и одна малоизвестная, но любопытная версия возникновения ниндзюцу, которую излагает в своих книгах современный японский теоретик и практик ниндзюцу Хацуми Масааки (условно ее можно назвать «пиратской»): «Говорят, что залив Исэ и полуостров Сима были полны пиратов, которые орудовали в районе Оми (современная префектура Сига). Важно то, что пираты жили в эпоху соперничества воинственных феодалов, стремившихся завоевать всю страну. Фудзивара-но Куродо Санэюки, один из главарей пиратов, разбойничавший в районах Сима и Кисю, говорят, пользовался веревкой с крюком на конце – кагинава (одно из орудий ниндзя), чтобы взбираться на корабль или тащить его на буксире. Благодаря кагинава возникло искусство кусаригама-но дзюцу – техника применения клинка [так в русском переводе книги Хацуми Масааки. Вообще же кусаригама – известный любителям ниндзя боевой серп с цепью. – Д. Ж.] на цепи стиля Кукисин-рю. От кагинава произошло также камаяри (раздвоенное копье), которое использовали для захвата корабля; а также хия (огненные стрелы), которыми поджигали корабли».

Впрочем, к 1578 году Ода Нобунага сумел расправиться с «Сайга-икки» и с пиратами, а в 1585 году карательная экспедиция, посланная Тоётоми Хидэёси, сожгла монастырь Нэгоро-дзи, и местные школы ниндзюцу «Сайга-рю» и «Нэгоро-рю» пришли в упадок. Уцелевшие сохэи и ниндзя (в том числе глава школы «Сайга-рю» по имени Сайга Магоити Сигэтомо) поступили на службу к Тоётоми и Токугава.

Невероятная «востребованность» ниндзя объяснялась прежде всего разнообразием функций, которые они выполняли, и их чрезвычайно изощренной даже для суровых военных времен подготовкой. Самое время поговорить о системе подготовки ниндзя.

Среди различных областей тренинга Хацуми Масааки выделяет как особенно важные: духовное развитие, фехтование на мечах, фехтование на палках и шестах, метание лезвий, использование цепи и серпа, владение копьем и алебардой, верховую езду, плавание, изготовление пороха, организацию заговоров, собственно шпионаж, проникновение на охраняемый объект, искусство побега, маскировку, метеорологию, географию.

Конечно, в рамках различных рю («школ») способы подготовки несколько отличались друг от друга («Сайга-рю» в силу географического положения своей провинции уделяла колоссальное внимание водной подготовке, «Ига-рю» – развитию альпинистских навыков), но общая направленность и методы были очень сходными. Первой отличительной чертой, которая бросается в глаза, является экстремальность и комплексность этой подготовки. Тренировки, которыми занимались ниндзя, похоже, были призваны поставить человека на грань жизни и смерти, когда появляется возможность раскрыть весь свой внутренний физический и духовный потенциал.

По мнению большинства исследователей, подготовка ниндзя начиналась с раннего детства. Не потому, что, как считают А. Долин и Г. Попов, у родителей будущего ниндзя не было выбора – ребенок впоследствии мог и не продолжать семейную традицию, хотя такие случаи были редки. Просто естественно, что будущего классного агента-бойца нужно было готовить с самого раннего возраста. Программа включала в себя физическую, духовную и интеллектуальную составляющую, причем они были обязательны (в несколько неравной степени) как для будущего дзёнина (которым всегда становился представитель «дзёнинского» же рода), так и для рядового гэнина, который, проявив недюжинные способности организатора, впоследствии мог стать тюнином. Ведь не такими уж редкими были случаи, когда дзёнины сами ходили на особенно ответственные задания, а гэнины должны были принимать важные стратегические решения по ходу своих миссий.

Итак, физическая подготовка. В чем-то она была сходна с общевоинской японской традицией, отличаясь, впрочем, большей суровостью, экстремальностью и несколько более узкой направленностью. Чего стоят красочные описания подготовки совсем маленьких ниндзя, содержащиеся в книгах многих авторов, – когда раскачивающуюся колыбель с младенцем слегка ударяли о стену, чтобы дитя училось группироваться и не бояться неожиданных ударов, или катили на едва стоящего на ножках ребенка большой тяжелый шар, чтобы научить ставить защитные блоки руками. Раскручиванием колыбели в разных плоскостях укрепляли вестибулярный аппарат, а плавать нередко начинали учить еще не достигших года детей. Популярными были разные виды укрепляющего массажа и обязательно – правильная постановка дыхания (необходимая для всех восточных единоборств). Важным компонентом физической подготовки были различные гимнастические комплексы – упражнения на канате (вертикально и горизонтально натянутом), бревне и шесте, лазание на высокие деревья с ветками и без оных и разнообразные прыжки. Причем прыжки в длину практиковались отнюдь не на стадионе или на гладком полу спортзала, а в самых что ни на есть «условиях, приближенных к боевым», – прыгали будущие ниндзя через ручьи, колючий кустарник, рвы и ямы, заборы, вьючных животных, воткнутое в землю оружие (автору вспоминается известная история из «Повести о Ёсицунэ» о переправе Минамото Ёсицунэ и его вассалов через горную речку в долине Ёсино, когда герои – отнюдь не ниндзя, а обычные самураи – прыгают через поток, хватаясь за растущие на другом берегу бамбуки). Имеются сведения о знакомстве ниндзя с техникой прыжков с шестом. Важной была отработка прыжков в высоту и с высоты – первые удивляли даже прекрасно подготовленных самураев, которые также учились прыгать, в том числе в доспехах. Прыжки с перекатами на руках, прыжки в высоту на 1–2 метра (что опять-таки проделывали и некоторые самураи, небольшого роста и прыгучие – такие как упоминавшийся нами Минамото Ёсицунэ, по преданию, умевший прыгать в высоту на девять сяку, т. е. на 2,7 метра) – все это достигалось благодаря неустанным тренировкам и мобилизации внутренней энергии (кит. ци, яп. ки), которая помогает, к примеру, и сегодняшним китайским мастерам цигун проделывать такие трюки с собственным телом, которые «не рекомендуют повторять неподготовленным людям в домашних условиях». Но вот прыжки на несколько метров в высоту, перепрыгивание по-настоящему высоких стен – все это заставляет предположить использование малозаметных подручных технических средств (причем простейших, о которых упоминает «Бансэсюкай») – шестов, бамбуковых пружинных трамплинов и т. п. Конечно, прыгать, как блохи, т. е. на высоту на порядок превосходящую их рост, ниндзя не умели, но, похоже, результаты лучших из них вполне смогли бы потягаться с результатами нынешних чемпионов по прыжкам в высоту.

Теперь о спрыгивании с высоких стен, башен и т. д., неоднократно описанном в хрониках. Здесь тоже все не так просто. С одной стороны, ниндзя действительно обучались по-кошачьи группироваться при подобных прыжках, что помогало благополучно спрыгивать с высоты нескольких метров. При прыжках с 8-12 метров требовались смягчающие сальто, а с больших высот (в документах монастыря Нэгородзи есть упоминание об удачном прыжке знаменитого Исикава Гоэмона с крыши не то 18-ти, не то 20-метровой пагоды) – предельная концентрация ки и, видимо, какие-то особые техники приземления. Особой тренировки требовали прыжки в воду и из воды (вполне «самурайские» по сути – им учили некоторых самураев из приморских провинций). Впрочем, иногда дело обстояло проще – ниндзя просто имитировал прыжок, на самом деле сталкивая вместо себя в ров какой-нибудь тяжелый предмет, сам повисая на стене под окном, чтобы переждать опасность. Так вполне могли рождаться легенды о суперпрыгунах.

Прекрасным естественным тренажером для прыжков служили деревья – так именно, прыгая с ветки на ветку, учился подражать обезьянам знаменитый Кидзару (Сарутоби Сасукэ). Кстати, боевые псевдонимы многих известных ниндзя содержат слово сару (или его звонкий вариант дзару) – «обезьяна», что наводит на мысль о чрезвычайной важности умения лазать по деревьям, прыгать и повисать на руках и с помощью ножного захвата. С некоторой долей осторожности можно даже говорить о некоем «обезьяньем стиле». Впрочем, равно как и о «кошачьем» – ведь именно представители семейства кошачьих славятся своим умением удачно приземляться при падении или прыжке с высоты. Ведь восточные единоборства издавна использовали «звериные» образы – чего стоят только знаменитые «стили леопарда», «тигра», «журавля», «змеи» и «дракона» шаолиньского ушу.

Интересны так называемые «многоступенчатые» прыжки, практиковавшиеся китайскими мастерами боевых искусств и ниндзя. Выполняя их, человек сначала взбегал на стену на несколько шагов, затем круто разворачивался и прыгал вниз, на преследователя («прыжок тигра с утеса»). Видимо, отсюда и рассказы о ниндзя, бегавшим по стенам, в наши дни получившие зримое воплощение в виде кинотрюков. Конечно, бегать по вертикальным стенам и летать реальные ниндзя (в отличие от своих кинособратьев) не умели, но не следует забывать, что, во-первых, стены японских замков немного наклонные, а не строго вертикальные, а во-вторых, далеко не гладкие, что дает ноге некоторую опору.

Вполне «обезьяньими» были обязательные для профессиональных лазутчиков навыки лазания и умения подолгу висеть на руках. Их также развивали с детства, приучая подолгу висеть на двух или даже одной руке, вплоть до часа, что в дальнейшем помогало ниндзя незаметно находиться где-нибудь на стене замка, под самым носом у врагов, маскируясь под выступ стены. Для развития мышц рук использовались своеобразные каменные гантели – «камни силы» и прочие тяжелые предметы. Умение «ходить на руках» помогало ниндзя освоить и технику «хождения по потолку» – не такого, конечно, какое «практикуют» тараканы, но, скорее, переползания от одной массивной потолочной балки или стропила к другой с использованием специальных ручных, пальцевых и ножных когтей. Подобные же приспособления (тэкаги, нэкодэ – «кошачьи когти») могли помочь и при карабкании на стену, хотя подобная техника очень сложна и рискованна. Опять же читателю следует иметь в виду, что стены японских замков сложены из крупных каменных блоков, между которыми есть щели. В эти щели и втыкались «когти», вбивались стальные стержни, служившие опорой для ног. В конце концов, знаменитый французский актер Жан Марэ, как известно, снимавшийся в фильмах Анри Юннебеля без дублеров, несколько раз успешно демонстрировал свое искусство лазать на стены и башни с помощью двух прочных коротких кинжалов, а ведь он не учился этому нелегкому занятию с раннего детства. Уроженцы гористых местностей, ниндзя из Ига и Кога обладали хорошими альпинистскими умениями. Скалолазание (сака-нобори) было непростым, но жизненно важным делом. Оно включало в себя собственно искусство подъема на высокие, часто отвесные скалы, умение хождения по опасным каменистым осыпям, прыжки через пропасти, с утесов, бег по гористой местности. Здесь на помощь ниндзя приходили как сила и выносливость, так и умение концентрировать ки в кончиках пальцев рук и ног, а также различные технические приспособления типа «кошек», описанных выше «когтей», крюков, штырей и т. д.

Отдельной частью подготовки будущих лазутчиков были «беговые дисциплины». Причем основным здесь был упор на подготовку скорее стайеров, чем спринтеров – донесения в ту эпоху в основном передавались с помощью гонцов, и эту роль иногда выполняли ниндзя-гэнины. Хотя, конечно, спринтерские умения тоже были полезны, хотя бы для того, чтобы просто убежать от врагов. Есть мнение, что система беговой подготовки ниндзя была отчасти заимствована ими у горных отшельников-ямабуси, практиковавших многодневные изматывающие хождения и бега по святым местам в горах. Для успешного освоения этого раздела физической подготовки требовалась правильная постановка дыхания, крепкие ноги и… шиповки, вернее, плотно сидящие на ногах сандалии-варадзи с крепкими подошвами и, особенно в гололед, дополненные субэри-домэ – металлическими пластинами с шипами. Добавим, что бег для ниндзя никогда не был гладким – это, скорее, был бег с препятствиями, которыми являлись кусты, рвы, волчьи ямы, поваленные деревья и т. д. Кроме того, ниндзя должен был уметь на бегу подмечать нужные ему следы человеческой деятельности. Чтобы, наоборот, скрыть свои следы, ниндзя (если они действовали группой) часто передвигались гуськом, ступая след в след.

Искусство верховой езды ниндзя мало отличалось от общесамурайского, возможно, включая в себя больше акробатических элементов. Впрочем, верхом ниндзя ездили не так уж часто. Работая под прикрытием или же без оного, они чаще предвигались пешком, чтобы не привлекать излишнего внимания, поскольку все основные дороги в Японии были перекрыты многочисленными заставами, а незаметные горные и лесные тропки не всегда были проходимы для всадника.

Важнейшей составляющей частью психофизической подготовки ниндзя была общая закалка организма и выработка пониженной чувствительности к боли. Практически это достигалось прежде всего с помощью элементарного закаливания организма путем ночевок в снегу, стояния под горными водопадами (и снова мы имеем дело с «творческой переработкой» приемов последователей сюгэндо – отшельники-ямабуси тоже практиковали подобные вещи с целью достижения просветления), долгого пребывания под палящим солнцем и т. д. Школы ниндзюцу заранее готовили своих питомцев к перенесению неудобств и боли – так, в легендах о ниндзя нередко фигурируют шпионы, часами сидевшие в глиняных кувшинах, чтобы приучиться к длительному нахождению в стесненном пространстве; для того же, чтобы научиться легче переносить боль, тело обрабатывали специальным (довольно-таки садистским, судя по описаниям) «болевым массажем», включавшим щипки, удары, «накатку» отдельных участков ребристой палкой. В принципе, эту практику можно соотнести со знаменитыми тренировками каратистов с острова Окинава, которые подолгу били соломенное чучело-макивару ребром ладони, пока наконец она не становилась невероятно твердой и малочувствительной к боли.

Многие авторы, писавшие на тему ниндзюцу, утверждали, что ниндзя намеренно тренировали особое умение выворачивать или вынимать свои конечности из суставных сумок, чтобы при необходимости вывернуться из веревок, которыми их связывали при поимке, или даже «удлинить на несколько сантиметров руку при ударе мечом» (А. Долин, Г. Попов). Относительно этого Хацуми Масааки пишет: «Говорят, что ниндзя способен выскользнуть из веревок, выворачивая суставы. Есть мнение, что поскольку мастера боевых искусств вряд ли захотят, чтобы их суставы были в таком состоянии, когда легко может произойти вывих, то они вряд ли будут пользоваться такими методами. Но тщательно проследите за выбором материала. Освободиться от крепко затянутой толстой веревки легче, чем от тонкой. Сначала раскройте свои связанные руки, используя их толщину, чтобы ослабить узел, затем просуньте через него большой палец. Повторные смещения суставов запястий, локтей или плеч нежелательны для мастера боевых искусств. Но иногда мастера могут успешно использовать этот метод. Некоторые думают, что ниндзя может перерезать веревку ножом, спрятанным в одежде. Однако такие действия привлекут внимание врага. Есть методы освобождения с помощью стрелы, ножа или ключа, а также с помощью животных».

Особым разделом в подготовке ниндзя можно считать тренировку органов чувств и развитие некоторых экстрасенсорных способностей. Конечно, достичь по-настоящему орлиного зрения днем или кошачьего ночью было непросто, но определенные комплексы упражнений для этого существовали. Между прочим, они, похоже, пережили собственно самих ниндзя и применялись в эпоху Токугава особыми агентами сёгунской и княжеской полиции. Вот как описывает современный японский писатель Фудзисава Сюхэй подобные тренировки в своем рассказе «Тигриное око» (сюжет рассказа построен как раз вокруг тайного приема ночных убийц, «ночью сражающихся, словно днем»): «Для овладения приемом нужно с младенчества учиться видеть предметы в темноте и неустанно тренироваться, делая выпады и поражая эти предметы деревянным мечом. И еще в предании говорилось: «Узри во мраке вещь, затем узри звезду, и вновь на вещь воззрись» ‹…› – Посмотрел на звезды? Хорошо, теперь посмотри вниз, на эти камешки. Камни тоже хорошо видны, так же, как звезды. Смотри хорошенько, пока не увидишь их так же ясно. – Хорошо, отец. – А теперь посмотри вот на этот кустик. Сколько листьев видишь? – Восемь. – Отлично, ты уже стал видеть больше, чем раньше. Ну, давай теперь опять на звезды погляди». Чаще всего эта техника называлась анкокутосидзюцу. Иногда для улучшения ночного видения ребенка помещали в пещеру с минимумом освещения, приучая подолгу находиться в темноте и уметь ориентироваться в подобных условиях. Тренировалась также зрительная память – ведь агент должен был запоминать десятки мелких деталей, увиденных им по дороге, часто всего лишь мельком. Подобные тренировки включали в себя запоминание на краткое время увиденных предметов и т. д. Добавим – такие тренинги часто используются не только современными специалистами по мнемотехнике, но и экстрасенсами (тренирующими умение чувствовать накрытые или находящиеся в коробке предметы). Отличная память служила ниндзя неоценимым подспорьем – ведь часто им приходилось действовать в запутанных коридорах замков, а нередко и на незнакомой местности. И опять же, ниндзя здесь кое-что заимствовали у ямабуси и буддийских монахов – чтецов сутр, которые имели свои методики запоминания длиннющих священных текстов и месторасположений десятков и сотен святилищ различных божеств.

Не меньшую роль играли и упражнения по обострению слухового восприятия. Полагают, что некоторые ниндзя были способны освоить искусство слышать крадущиеся шаги более чем за тридцать метров. Также ниндзя учились различать голоса птиц и зверей, учитывать, что те всегда по-особому реагируют на присутствие поблизости человека. Наставления на эту тему содержатся уже в древнекитайских трактатах – «если над лесом вьются птицы, там скрывается засада» («Сунь-цзы»). Но конечно, здесь следовало подключать и собственные знания о природе и наблюдательность – в конце концов, почти вся жизнь большинства ниндзя проходила отнюдь не в городах, и тесный контакт, единение с природой было нормой. Интересен один фрагмент из хроники, повествующей о трех братьях Сада – ниндзя середины XVI века, служивших князю Мори. По поручению начальника княжеской разведки Хара Морисигэ братья (звали их Хикосиро, Горо и Конэдзуми) создали целую школу по подготовке ниндзя. Одним из методов подготовки ученика была проверка его способностей незаметно пробраться в дом, где жили трое упомянутых братьев. В частности, это почти удалось некоему Маруяма Санкуро, которого, впрочем, вычислил средний из братьев, Горо, вынудив ретироваться. На следующий день учитель объяснил Санкуро, что он понял, что в саду посторонний, когда певшие всю ночь цикады вдруг замолчали. Ученик же догадался, что учитель выбрался в сад через окно и уже подкрадывался к нему, потому что неожиданно зажужжали москиты – Горо, вылезая через окно, потревожил противомоскитную сетку на окне. Другой ученик тех же братьев попытался замаскироваться… под собаку, роющуюся в мусорной куче в поисках костей, но был раскрыт, потому что недостаточно низко опустил голову, грызя кость: многие ниндзя умели не только определять природу звука, но и расстояние до его источника, высоту, с которой исходит звук. Кстати, слуховая и даже зрительная маскировка под животное – еще один из приемов ниндзюцу.

Передвигаясь по темным коридорам, чердакам, ниндзя должны были уметь определить, в какой части дома или замка они находятся, куда может выходить коридор, нет ли там ловушек, тупиков и т. д. Ориентироваться помогали едва заметные сквозняки, запахи, звуки, тепловые ощущения. Обоняние, к примеру, помогало найти кухню, спальню и особенно туалет в замке или доме. Заранее просим прощение у наших читателей за такие подробности, но именно туалет и подходы к нему был, похоже, излюбленным местом устройства засад в древней и средневековой Японии. Основных причин тут две – во первых, именно сюда рано или поздно должна была прийти потенциальная жертва, причем без охраны, а во-вторых, именно здесь она была, так сказать, несколько неготова к оказанию сопротивления. Так, именно в этом месте прикончил родного брата любимый герой японских легенд принц Ямато Такэру, именно в туалете, по одной из версий, был убит отважный князь Уэсуги Кэнсин (хотя вся история о его убийстве ниндзя-карликом, нанятым Ода Нобунага и скрывавшимся в выгребной яме, напоминает легенду, и большинство историков принимают версию об инсульте или каком-то ином кровоизлиянии, приведшим к потере сознания и скорой смерти). Но вот Токугава Иэясу едва не погиб, возвращаясь из того же места в свою палатку-во время осады замка в Осака в 1615 году его попытался подстрелить ниндзя. И не случайно князь Такэда Сингэн даже построил себе туалет с двумя выходами в разные комнаты – на всякий случай…

В результате многократных тренировок у многих ниндзя вырабатывалось знаменитое «шестое чувство» (гоку-и, «экстремальный разум»), выручающее и в бою. Усилить его помогали упорные занятия по методам сюгэндо – своеобразной разновидности эзотерического буддизма, смешанного с синтоистскими ритуалами, а также тантрические практики.

Определенную роль здесь играла даже пища, которую принимали ниндзя. Вновь предоставим слово Хацуми Масааки: «Для ниндзя важно уметь есть сырую пищу, более того, следует избегать есть приготовленную пищу. Когда люди едят приготовленную пищу, они теряют жизненную силу, энергию и шестое чувство. Ниндзя должен привыкнуть к природной пище. Мы способны есть продукты неприготовленными. Во-первых, нужна вода. Но вода для питья – еще не все. Нужно наполнить грудь свежим горным воздухом. Типичную еду ниндзя составляют орехи, коренья и горные травы». С этим утверждением можно согласиться – ведь эти же продукты, а вовсе не рис, большая часть которого уходила в счет уплаты податей, были основой питания японских крестьян-горцев и даже небогатых самураев. Кроме того, эти продукты легко найти в лесу во время длительного похода.

Правда, как раз «духовная составляющая» подготовки ниндзя зачастую является наиболее трудноуловимой, когда речь заходит об документальных источниках. С современной литературой проще – существует множество трудов, авторы которых развернуто и со вкусом рассуждают об идеалах ниндзя, их искусстве избегать схватки, побеждать, не вступая в бой, а иногда даже нежелании убивать врага. В общем, с ниндзюцу повторяется все то, что ориентированные на «современные гуманистические ценности» идеологи (в том числе японские и западные) уже проделали с другими боевыми искусствами. Правда, в ниндзюцу все же несколько сложнее вытравить агрессивную, малопривлекательную для многих современных людей составляющую – в конце концов, ведь это искусство профессионалов-диверсантов и шпионов. Впрочем, и оно, равно как и прочие искусства и Пути стран Дальневосточного региона, вдоволь черпало из сюгэндо и других буддистских традиций, в том числе дзэн. Дзэн с его идеей достижения нирваны не после смерти, а посреди этого мира, который объявлялся призрачным и несущественным, импонировал и самураям, и ниндзя. Дзэнские идеалы невозмутимости, стремления к цели, несмотря ни на что, акцент на интуитивное восприятие были немаловажны для всех, кто выбрал Путь меча. Кажущаяся простота дзэн, отсутствие необходимости заучивать многочисленные сутры также могли привлекать воинов, в том числе и ниндзя. Но самое, как нам кажется, главное – это то, что дзэн учит спокойно относиться к факту исчезновения (как врага, так и себя самого) из этого мира. Смерть, считавшаяся в синто самым нечистым из всего возможного, в дзэнском учении приобретает совершенно иной, противоположный статус – очищающего начала, способного внести в мятежное человеческое существование некую гармонию и покой. Поэтому, как нам кажется, нынешние апологеты ниндзюцу совершенно напрасно пытаются снять противоречие между «гуманными» идеями самосовершенствования, слияния с природой и т. д. и «негуманными» методами диверсий и убийств. Не меч убивает врага – враг убивает себя сам, посредством меча другого. Что-что, а абсолютное ненасилие было не самой популярной идеей как в классической европейской воинской среде времен Средневековья, так и среди самураев или ниндзя. Короче говоря, именно более спокойное отношение к необходимости убивать и умирать в бою могло привлекать воинов в учении дзэн. Естественно, сегодня подобные моменты плохо стыкуются с мировоззрением, которое объявило жизнь любого человека наивысшей ценностью, забыв при этом о многих других когда-то важных вещах. Сегодняшним «ниндзя» (таким как, например, Хацуми Масааки) иногда приходится всячески отбиваться от обвинений в том, что их искусство – это аморальное занятие воров, грабителей и наемных убийц. И действительно – то, что преподают нынешние сэнсэи, не имеет особого отношения к этим презренным занятиям – впрочем, как, видимо, и к ниндзюцу.

Некоторые рассказы о ниндзя напоминают знаменитые дзэнские коаны[15], направленные на развитие нестандартного мышления и поиска пути выхода из любой ситуации. Таков, например, рассказ о ниндзя, которого маленький сын долго просил научить «искусству быть невидимым». Наконец отец согласился, но в момент проникновения в чужой дом он попросту бросил сына, подняв на ноги охрану. Сын, не растерявшись, спрятался в сундук, где и пролежал все время, пока стража искала вора, и поминал отца «незлым тихим словом». Когда юный ниндзя вернулся домой, ответом на жалобы стало: «Но ведь ты хотел научиться ниндзюцу – вот ты и начал учиться, на своем опыте!» Похожа на коан и история про учителя ниндзюцу и его учеников, которых сэнсэй послал в лавку фарфоровой посуды украсть большую фигурку черепахи, чтобы продемонстрировать свои успехи в нелегком шпионском деле. Естественно, никто из учеников не смог выполнить задание – ведь они мыслили слишком прямолинейно. Тогда учитель отправился в лавку сам, украл десяток маленьких черепашек, незаметно сунув их в рукав, и на вырученные деньги купил ту самую большую черепаху, формально выполнив свое же требование и продемонстрировав нестандартность мышления.

Имеются сведения об обучении ниндзя основам акупрессуры, самовнушения и гипноза – все эти полезные навыки могли пригодиться в нелегкой жизни «воинов-теней». Так, для преодоления чувства страха следовало в течение пяти минут одновременно нажимать указательными пальцами обеих рук на точки, расположенные на внешней стороне икры ближе к колену (точки «Божественного спокойствия»), для преодоления усталости – несколько минут нажимать кончиком большого пальца одной руки в ритме пульса на точку между первой и второй фалангами мизинца другой руки. Снять головную боль после контузии помогал массаж точки между большим и указательным пальцем, притупить жажду – покусывание кончика языка или сосание зерен кунжута. Знание анатомии и физиологии человека помогало ниндзя не только для лечения своих ран и болезней, но и давало возможность замаскироваться под бродячего врача, лечащего иглоукалываниями и прижиганиями. Гипноз помогал ввести потенциальную жертву в беспомощное состояние. Впрочем, иногда трудно определить, где заканчивалась «экстрасенсорная» подготовка и начиналось чистой воды фокусничество, которое неодобрительно воспринимается современными ревнителями ниндзюцу. Хотя и фокусы могли пригодиться ниндзя – среди нескольких разучиваемых ниндзя ролей для работы «под прикрытием» была и роль бродячего фокусника-иллюзиониста. Мы позволим себе познакомить читателя с несколькими трюками, которые обычно показывали подобные уличные фокусники (по-японски эти трюки называются фудоканасибаринодзюцу).

Слово Хацуми Масааки: «Количество зрителей не имеет значения. Заставьте их согнуть локти под прямым углом, руки держать перед собой и пусть они вращают руки круговым движением. Неожиданно закричите «киай!» [боевой клич, звучит примерно как резкое «к-и-и-ай». – Д. Ж.]. Их руки застынут. Затем возьмите руки, согнутые под прямым углом, и аккуратно переведите их за спину. Зафиксируйте их там. Руки останутся в этой позиции. Исполнитель предлагает помощнику лечь на пол лицом вверх и прогнуться, подняв живот. В таком положении похоже, что тело застыло. Затем кладут верхнюю часть корпуса и ноги на стулья. В такой позиции один или два нетолстых человека могут сесть ему на живот, и он не упадет. Даже если специальная каменная плита будет положена на живот этого человека и по ней будут бить железным молотом, он будет чувствовать себя нормально. Есть исполнители, которые на человека в такой позиции моста ставят тяжелую деревянную ступку с зернами риса и затем деревянным молотом толкут рис в муку. Некоторые кладут дайкон (длинную белую редиску) человеку на живот и разрубают ее мечом. Есть трюк, когда исполнитель останавливает прохожего криком «киай!». Здесь хитрость в том, чтобы крикнуть в тот момент, когда человек собирается поднять ногу для следующего шага. Знание таких естественных феноменов может быть полезно в боевых искусствах.

Эффект карточного домика можно показать, поставив несколько людей в неустойчивое положение. Чем больше участников, тем более неудобной должна быть их позиция для удачного фокуса. Когда один человек потеряет равновесие, остальные последуют за ним один за другим, и все упадут. Сконцентрируйтесь, и голосом воздействуйте на них, заставляя упасть. Все подобные силовые трюки используют равновесие людей. Их заставляют упасть или делают их тела на взгляд тяжелыми или легкими…

Положите около десяти металлических листов, прошитых гвоздями остриями вверх, а затем встаньте на гвозди босыми ногами. Вы не почувствуете боли, потому что вес вашего тела приложен ко всем гвоздям, на которых вы стоите. Более того, чем ближе гвозди друг к другу, тем меньше будет боли. Этот принцип развивали многие исполнители. Лежа на щите с гвоздями, человек может держать другого, стоящего сверху. На него можно положить что-то тяжелое, например, большой камень на живот и бить по нему стальным молотом (о похожем мы уже говорили). А можно положить на человека сверху деревянную панель и проехать по ней на машине. Можно стоять босыми ногами на битом стекле и не пораниться, если осколков стекла много. Дело в том, что вес тела поровну распределен между всеми осколками под ногами. Используется тот же принцип, что и при стоянии на гвоздях. Боли не будет, потому что вес приложен к сотням точек. Кожа на подошве самая толстая на теле человека. Сходя с битого стекла, стряхните все осколки. Единственный оставшийся кусочек стекла может легко повредить кожу».

Добавим, что сам Хацуми Масааки, основатель «современного ниндзюцу», относится к подобным трюкам несколько свысока, считая их профанацией истинного ниндзюцу, суть которого вовсе не в фокусах. Его средневековые коллеги, впрочем, с успехом применяли эти и многие другие трюки.

Кроме амплуа фокусника, ниндзя нередко разучивали еще несколько – бродячего актера, странствующего монаха, собирающего подаяние на храм, ямабуси, крестьянина, горожанина-ремесленника, купца. Три первых амплуа давали прежде всего возможность более-менее свободно передвигаться по стране, не привлекая особого внимания, и проходить многочисленные заставы, а три последние – спокойно проживать в любой местности. Для успеха здесь требовался актерский талант, знание реалий той или иной профессии, диалектов различных провинций и везение – ведь всегда существовал риск нарваться на настоящего монаха какого-нибудь храма, который вполне мог привлечь внимание стражи к лжесобрату…

Таким образом, обучение ниндзюцу было действительно комплексным и непростым делом. Вершин достигали далеко не все, и процент «выбраковки» явно был высоким – прежде всего из-за экстремальной физической подготовки. Но тот, кто проходил тернистый путь до конца, – становился настоящим профессионалом, всесторонне подготовленным и смертельно опасным для врагов.

Важнейшие для ниндзюцу (как и для прочих японских и вообще дальневосточных Путей) ощущение верного соотношения физической подготовки и энергетики и состояние просветленности, позволяющее победить без борьбы (на уровне единоборства – это умение «победить до начала боя» или даже избежать прямой конфронтации, на уровне стратегии – применение того, что Б. Лиддел Гарт в XX веке назвал «стратегией непрямых действий»), прекрасно отражены в мудрой японской притче XIX века о котах и мастере кэндо (Пути меча, которое иногда называют японским фехтованием) Сокэн-сэнсэе. «Жил-был в начале XIX века в Японии знаменитый мастер кэндо по имени Сокэн. Однажды в его доме завелась большая крыса, которая постоянно шумела по ночам и мешала ему спать. Сокэн обратился к своему знакомому, разводившему и дрессировавшему кошек, попросив на время его лучшего кота-крысолова. Тот одолжил ему очень сильного кота, быстрого и опытного в искусстве ловли крыс. Но, когда кот встретился с этой крысой, ему пришлось сразу же бежать, задрав хвост. Очевидно, было в этой крысе что-то очень необычное. Тогда Сокэн взял другого кота: рыжего, обладавшего мощным ки и агрессивным характером. Этот кот вступил в бой с крысой, но потерпел поражение и бежал. Третий, черно-белый кот, хотя и был прекрасно подготовлен, также не смог ничего сделать с крысой.

Тогда Сокэн взял четвертого кота: черного, старого и неглупого, хотя и не такого сильного, как трое других. Когда кот зашел в комнату, крыса некоторое время смотрела на него, а затем двинулась вперед. Но черный кот продолжал сидеть очень сосредоточенно и абсолютно неподвижно. Тень сомнения мелькнула в глазах крысы, но она продолжала потихоньку подходить. Внезапно кот кинулся, схватил ее за шею и убил. Тогда Сокэн отнес его назад и обратился к дрессировщику кошек: «Я много раз пытался достать эту крысу своим деревянным мечом [для тренировок. – Д. Ж.], но безуспешно. Более того, ей даже удавалось царапать меня. Как же так получилось, что твой черный кот смог мгновенно одолеть ее?» Дрессировщик ответил: «Почему бы нам не созвать совещание и не спросить самих котов? Ты – мастер кэндо, и я уверен, что они тоже неплохо разбираются в воинских искусствах».

Было созвано собрание котов, председательствовал на котором тот самый черный кот, который был самым старым из всех и который одолел крысу. Вначале он дал слово первому коту. Тот сказал: «Я действительно очень силен; я знаю сотни различных приемов борьбы с крысами. У меня острые клыки и крепкие мышцы. Но это была необычная крыса». – «Получается, что твоя техника и сила уступали крысе, – ответил черный кот. – Может быть, у тебя и много мускулов, и ты владеешь многими ваза [техническими приемами. – Д. Ж.], но одной лишь техники явно недостаточно».

Следующим выступал рыжий кот: «Я необычайно силен. Я всегда упражняюсь в совершенствовании своего ки и практикую дыхание в дзадзэн [имеется в виду особая дзэнская «гимнастика для дыхания», также применяется, например, в айкидо. – Д. Ж.]. Я ем только овощи и рисовый суп и поэтому во мне столько энергии. Но я также не смог одолеть эту крысу. Почему?» Черный кот ответил: «Твоя энергия действительно велика, но эта крыса была выше твоей энергии, поэтому ты оказался слабее ее. Если ты привязываешься к своему ки, гордишься им, оно становится вялым. Твое ки подобно внезапной волне, которая быстро спадает, и все, что остается, – это разъяренный кот. Твое ки можно сравнить с водой, текущей из крана, но энергия крысы была подобна большому фонтану. Так что, даже если у тебя сильное ки, на самом деле оно слабо, потому что ты чрезмерно самоуверен».

Следующей наступила очередь черно-белого кота. Он был не очень силен физически, но он был умен. Он уже достиг сатори, оставил практику ваза и посвящал все свое время дзадзэн. Но он не был мусэтоку (существом без какой-либо цели или желания выгоды), поэтому ему и пришлось спасать свою жизнь – он действовал с оглядкой, и это было его слабостью. Черный кот сказал ему: «Ты очень умен и силен. Но ты не смог победить крысу, потому что твое сознание было связано целью, и в результате интуиция крысы оказалась сильнее твоей. В то самое мгновение, как ты зашел в комнату, она поняла твое состояние духа. Ты не смог гармонизировать свою силу ки, технику и сознание; они были разделены, вместо того чтобы быть одним целым. Что касается меня, то я в одно мгновение бессознательно, естественно и автоматически объединил все три эти составляющие, и поэтому мне удалось убить крысу. Но я знаю одного кота, в деревне неподалеку, который сильнее меня. Он уже очень, очень старый и у него совсем седые усы. Однажды я встретил его и могу сказать, что в нем не было видно совершенно ничего, похожего на силу! Он спит весь день. Он не ест ни мяса, ни рыбы, только рисовый суп, хотя иногда позволяет себе глоток сакэ. И ему никогда не приходится ловить крыс, потому что они до смерти боятся его и разбегаются во все стороны. Они держатся от него на таком расстоянии, что у него никогда не было случая поймать хоть одну крысу. Однажды он зашел в дом, полный крыс, но они в то же мгновение бежали и перебрались в другие дома. Этот старый седобородый кот действительно таинственен и впечатляет воображение. Вы должны стараться быть подобны ему: вне формы, вне дыхания, вне сознания». Для Сокэна, мастера кэндо, это был великий урок, как и для любого, кто идет по Пути воина».

Существовали ли когда-нибудь некие универсальные правила поведения ниндзя, дублирующие или отличавшиеся от норм бусидо? Сложно сказать наверняка. Очевидно, что ниндзя в целом воспринимали элементы бусидо в том виде, в котором те существовали в эпоху Сэнгоку дзидай, при этом расценивая себя как наемных профессионалов, которые обязаны быть прежде верными своим господам (то есть дзёнинам клана), а вовсе не нанимателям. Очень часто о ниндзя пишут, что они, в отличие от самураев, не были связаны «путами» в виде «кодекса чести», что является, по сути, весьма примитивной схематизацией образцов поведения как одних, так и других. В конце концов, подчеркнутая «рыцарственность» Такэда Сингэна и Уэсуги Кэнсина, считавшихся идеалами самурайского отношения к врагу, не мешала им регулярно подсылать друг к другу ниндзя с целью шпионажа и диверсий. Впрочем, для любителей «воссоздавать» философские построения, относящиеся к боевым искусствам давно прошедших эпох, мы все же рискнем привести в нашей книге небольшой раздел из книги Хацуми Масааки «Беседы ниндзя», вполне осознавая некоторую сомнительность, а порой и явную «модернизированность» постулатов, излагаемых этим видным идеологом и современным популяризатором идей ниндзюцу.

«Когда я пытаюсь понять, почему девять традиций ниндзюцу сохранились в течение более чем тысячи лет [Хацуми выводит корни ниндзюцу из X–XI веков. – Д. Ж.], то думаю, что очень важным было то, что каждый сокэ или глава рода, достигший просветления, передавал свой опыт ученикам. Предки ниндзя, рисковавшие жизнью, достигли просветления. Их жизненный опыт стал правилами ниндзя. Ниндзя изобрели правила, необходимые для получения благословения свыше. Правила созданы естественным путем и могут быть приспособлены к условиям современного мира. Благодаря им можно осознать «ёдзицу тэнкан хо», или правильную взаимосвязь истины и обмана, через занятия нинпо [то же, что и ниндзюцу. – Д. Ж.]. Эти правила подобны семи путям и трем направлениям способов маскировки ниндзя. Семь секретов маскировки плюс три в сумме десять. Десять – счастливое число, отгоняющее зло.

Цели ниндзя таковы.

Во-первых, с помощью ниндзюцу пробраться во вражеский лагерь и выяснить обстановку. Могут быть разработаны планы неожиданной атаки или разжигания внутренних раздоров. Ясно, что у нас нет выбора, кроме борьбы за победу в случае, если враг предпринимает определенные действия против нас. Но в нормальных условиях мы начнем действовать сами, чтобы добиться успеха. Здесь я говорю о вражеском стане, как о чем-то конкретном, но хотел бы подчеркнуть, что можно найти врага и в природе, и в душах других людей. Ко всему прочему, защищать свою страну и себя – это гражданский долг, необходимый для сохранения мира.

Во-вторых, ниндзя должны служить стране и ее правителю на основе духа справедливости и развивать в своих душах любовь к учителю и родителям. Они не должны использовать ниндзюцу для личной наживы, страсти иди развлечения. При защите справедливости важно помнить о том, что справедливость вражеской стороны зачастую неправильно интерпретируют, не считая справедливостью. Нас учат уважать учителей и родителей. В Японии говорят, что связь между родителем и ребенком длится одно поколение [т. е. перевоплощение. – Д. Ж.], между мужем и женой – два поколения, а между учителем и учеником – три. Это подчеркивает глубину нашего долга учителям и важность уважения и помощи. Я бы хотел рассказать о себе сейчас, спустя пятнадцать лет после смерти сэнсэя Такамацу. Мои ученики выросли, и я чувствую, что сейчас действительно могу назвать их учениками. Японская пословица рекомендует ходить в метре позади учителя и не наступать на его тень. Одно время я считал, что пословица учит нас ступать по стопам учителя, но держать дистанцию, чтобы не проявлять неуважение. Но в действительности мы не можем наступить на чью-то тень, потому что тень всегда поверх ноги, хотя мы и думаем, что наступили на нее. Тени учителя, его наставника и его же ученика – похожи. Много раз, занимаясь у сэнсэя Такамацу, я чувствовал, что постоянно наступаю на его тень. Но после глубокого размышления, я пришел к выводу, что в действительности я не наступал на его тень. Ко мне приходит много учеников. Некоторых радует множество учеников, но не меня. Это потому, что, независимо от числа моих учеников, главное – правильно передать им мой дух. Если нет такой передачи духа – можно считать, что учеников нет совсем. Даже если вы занимаетесь развитием духа всю жизнь, ваши достижения в духовном пробуждении (без просветления) ограничены. Достигнутое вами уместно сравнить с вершиной айсберга. Я имею в виду, если вы видите слово «воздух», то это не значит, что вы понимаете, что это такое. Есть люди, неспособные достичь духовного пробуждения, даже если бы пытались в течение всей жизни. К тому же некоторые осознают свою неспособность достичь просветления.

Духовное пробуждение не связано с количеством времени, затрачиваемого на тренировки. Зал для тренировок по буддистским понятиям – место, где Шакьямуни стал Буддой. Тренировочный зал – это не просто участок земли или помещения, это место для работы над просветлением.

В Японии был известный монах [и замечательный поэт. – Д. Ж.] по имени Рёкан. Он всегда играл с детьми. Однажды, увидев, что ростки бамбука стали прорастать через пол его дома, монах проделал в полу отверстия для побегов. Говорят, он даже проделал отверстия и в потолке, когда бамбук подрос. Дальнейший рост бамбука привел к разрушению дома. У Рёкана никогда не было ни тренировочного зала, ни учеников.

Другой буддистский священник по имени Тосуй имел большой зал для тренировок и много учеников. Однако говорят, что он оставил свой тренировочный зал и стал нищим. Он соединился с простым народом и учил на улицах.

Я убежден: и Рёкан, и Тосуй понимали притягательную силу тренировочного зала и что после основания такая организация будет расти; тем не менее, посещение тренировок не гарантирует пробуждения.

Не разрешается использовать ниндзюцу для развлечений или для магических действий. Если кто-то использует искусство тайных действий для подобных целей, то это больше не ниндзюцу, оно приобретает оттенок колдовства, злых чар. В этом случае исполнитель не сможет жить в обществе на виду у других людей, его удел – жить среди змей, жаб и слизняков в мире, где никогда не светит солнце.

Сознание, возникающее от корыстных интересов и эгоистичных желаний, отправит вас в лабиринт, из которого нет пути к просветлению. Если вы забудете правила ниндзя и пойдете на поводу своих желаний, то это приведет к конечному пункту «Обман», или «Тюрьма», или, если будете думать о насилии, даже «Гроб» [имеется в виду, скорее всего, насилие как самоцель, «война для войны». – Д. Ж.].

В ниндзюцу происходят замечательные вещи. Плохой ниндзя, использующий свое искусство для корыстных целей, исчезнет, как обычный купец или глупый бандит. Подобно последователям, обленившимся после успешного основания школы боевых искусств, ниндзя, выражающий свои желания в явном виде, потеряет силу.

В-третьих, ниндзюцу уделяет важную роль «ходзюцу», которое основано на взаимодействии истины и обмана. Не открывая себя врагу, вы можете использовать «тайдзюцу», но когда такой возможности нет, можно использовать «хаппо хикэн» или восемь способов использования тайных мечей или другие инструменты ниндзя, чтобы привести противника в замешательство. Очень важно привести противника в замешательство. Можно сказать, что «ходзюцу» уделяет больше внимания атаке на ум, чем атаке на тело. Это означает, что ниндзя используют технику разведки, шпионажа, тайных действий и заговоров, а также смесь обмана и истины, чтобы добиться победы.

Я всегда говорю своим ученикам, чтобы они старались достичь просветления через «тайдзюцу» или технику тела. Стратегия и изменения такой техники тела имеют что-то общее со стратегией и изменениями природы. Этого нельзя понять, если не посещать моих занятий. Тренировка техники тела, измененчивых, истинных и обманных движений выведет вас на дорогу справедливости.

В-четвертых, ниндзя должны освоить применение пороха, инструментов ниндзя и снадобий – включая лекарства и отравляющие вещества. Важное дополнение к этому правилу – вы не должны убивать врага. Ниндзя знают, что плохой человек губит сам себя. Что касается человеческой жизни – человек считается мертвым, если мертва его душа, хотя тело может еще иметь признаки жизни. Ниндзя воспитали в себе дух справедливости.

В-пятых, ниндзя должен значительное время уделять работе с тем оружием, которое он будет использовать. Необходимо, чтобы он учился на основе своих инстинктов и извлекал из них пользу. Способ владения оружием со временем меняется, и то, что эффективно сегодня, завтра может устареть. По-японски и «оружие», и «пустота» произносятся одинаково – «бу», а отсюда вытекает необходимость воспитания в себе способности владеть оружием, с которым мы никогда не встречались на практике. Когда я был в Нью-Йорке, некоторые мои спутники были удивлены моей способностью владеть любым оружием, которое мне давали. Они называли меня волшебником.

В-шестых, ниндзя обязательно должен знать метеорологию и географию. Благодаря метеорологии и физической географии мы изучаем перемены и подлинный характер материи природы. Это не академические знания, а результат опыта. В опыте участвует все тело, и мы начинаем понимать беззвучный язык природы через посредство чувств и восприятия, как будто разговариваем с Богом.

В-седьмых, во времена гражданской войны в Японии ниндзя, нарушавших правила, сурово наказывали. Иногда их близких родственников обезглавливали или отправляли в ссылку. Во время войны ниндзя всегда попадают в трагическую ситуацию, когда им очень сложно соблюдать свои правила. Вот почему их философия учит по возможности избегать боя и исчезать. Позвольте объяснить значение слова «изгнание». В буддизме это означает лишение права называться последователем учения и изгнание из секты. В ниндзюцу это также означает отлучение от рю [школы. – Д. Ж.]. Но мое представление отличается от общепринятого. Вместо того чтобы прогонять ученика, я его оставляю у себя. При этом я надеюсь на его серьезные успехи после осознания им своей неправоты. До сих пор я не выгнал ни одного ученика. От некоторых учеников я отказался. Вы спросите: почему я отказался, но не выгнал? Потому что они опустились ниже животных. Я учу, что полезно не только ученикам иногда не соглашаться и спорить друг с другом, но также и мастерам со своими учениками неплохо время от времени поспорить. Но это не означает, что они должны все время злиться друг на друга. Родители и дети, братья и сестры – все иногда ссорятся. И естественно принять назад оставившего тренировочный зал, но решившего вернуться, подобно тому, как встречают вернувшегося после долгого отсутствия члена семьи.

В-восьмых, ниндзя не должны убивать других [видимо, не на задании, то есть не превращать убийство в самоцель. – Д. Ж.], наносить вред порядочным людям, красть деньги и ценности. Здесь проходит граница между воровством и ниндзюцу.

В-девятых, ниндзя всегда должны держать себя в форме, иметь сильное тело, быть быстрыми, изучать много предметов и освоить множество искусств. Я люблю музыку, играю на гитаре, исполняю японские танцы, люблю писать и рисовать и усердно работаю над развитием своей души для ниндзюцу.

В-десятых, ниндзя должны проходить определенное обучение [о нем речь в нашей книге уже шла. – Д. Ж.]».

Как мы видим, Хацуми Масааки приводит некое вполне японское по форме и духу наставление для ниндзя, где (как и в гораздо более достоверных и хорошо документированных наставлениях для обычных самураев) органично, хоть и неожиданно для читателя-неяпонца переплетаются сугубо философские постулаты и, казалось бы, узкие практические советы, плавно перетекающие друг в друга.

Впрочем, подготовка подготовкой, правила правилами, но ниндзя никогда не достигли бы таких головокружительных для своего времени высот без своего хитроумного инструментария, включавшего в себя оружие и разнообразнейшие приспособления.

Стереотипный образ ниндзя предполагает, что средневековый шпион должен был носить специальный черный костюм с капюшоном-башлыком, прямой меч и массу сюрикэнов. Интересно, что такой образ был бы весьма экзотичен не только в современных условиях, но и в средневековой Японии. Загадка состоит в том, что подавляющее большинство гравюр и рисунков, изображающих настоящих ниндзя XVI–XVII веков, показывают их одетыми в обычные солдатские доспехи рядового пехотинца или простую крестьянскую одежду. В этом есть своя логика – ведь лучшей маскировкой является метод «слияния с толпой». Даже когда ниндзя действовали «не под прикрытием», они, видимо, редко использовали спецкостюмы, которые, по японским данным, были к тому же скорее не угольно-черными, а коричневатыми (такой оттенок менее заметен ночью). И уж точно одежды ниндзя не были белыми, желтыми или красными, как в некоторых американских фильмах 1980-х годов. В разные цвета иногда красились самурайские доспехи, это верно, но никак не одеяния лазутчиков. Интересной деталью костюма ниндзя обычно считают обилие карманов, куда клали разнообразное снаряжение и оружие, а также пояс с вшитой в него цепью (он выполнял важнейшую функцию любого пояса – поддерживал широкие штаны-хакама, которые в случае перерезания его мечом могли запросто свалиться). На костюм сверху часто надевали куртку-уваппари, нередко снаружи яркого цвета, изнутри же – другого, неяркого. В случае необходимости ниндзя мог вмиг вывернуть ее наизнанку, сбив с толку преследователей, или набросить ее на столб, куст, фонарь. Куртку использовали и для создания куклы, которую можно было подставить под вражеские стрелы или удар меча, заставив врага выдать месторасположение засады. Существует также мнение, что куртку можно было использовать в качестве мини-парашюта, который смягчал прыжки с большой высоты.

Костюм ниндзя непременно дополняла традиционная японская соломенная шляпа-амигаса с козырьком, сделанная так, чтобы нельзя было как следует разглядеть лицо человека в ней. Такие шляпы носили кто угодно – крестьяне, горожане, даже самураи, особенно когда они желали остаться неузнанными (например, при посещении «веселых кварталов» в эпоху Эдо). Но вариант амигаса для ниндзя обычно предусматривал металлическую пластинку под шляпой, превращавшую ее в подобие шлема, или массивное лезвие, превращавшее амигаса при броске в огромный, хоть и несколько неудобный сюрикэн. Кроме того, под шляпой нередко прятали донесения, мелкие предметы и т. д.

Полезным дополнением к костюму ниндзя был длинный и узкий полотняный заплечный мешок нагабукуро – подобие рюкзака, носившегося на спине диагонально от левого плеча к правому боку. Иногда ниндзя носили кольчугу кусари-кагпабира или простейший пластинчатый доспех mamaми-гусоку.

Конечно же, важную роль играло оружие и всевозможные подсобные приспособления. Сначала несколько слов о мече ниндзя. Серьезными исследователями давным-давно установлено, что меч, использовавшийся ниндзя, был (в отличие от того, что мы привыкли видеть на киноэкранах) отнюдь не прямым и редко носился за спиной (так в Японии носили как раз удлиненные варианты). Это был слегка укороченный вариант вполне стандартного японского меча (клинок достигал от 42 до 54 см, то есть по длине такой меч занимал промежуточное положение между стандартным самурайским большим мечом одати и малым кодати, ближе к последнему), носился в простых, не привлекающих внимания одноцветных лакированных ножнах (в японском влажном климате лакировалось буквально все), которые одновременно могли служить контейнером для донесений и мелких вещей, а при необходимости – трубочкой для дыхания. Ниндзя, похоже, предпочитали квадратную цубу (гарду) на мече, которую можно было использовать как ступеньку при залезании на забор или дерево, воткнув меч в ножнах в землю. Важным отличием меча ниндзя был более длинный, чем обычно, шнур от ножен сагэо, использовавшийся для постановки простых ловушек и связывания пленников (его длина достигала 3,5 м). Клинки мечей не чернили (как иногда пишут в научно-популярной литературе), редко покрывали гравировкой. Ниндзя ценили хорошее оружие, и к ним нередко попадали качественные мечи хороших мастеров. Дело в том, что, в отличие от того фехтования, которое мы видим на киноэкране, реальное фехтование ниндзя (о котором известно крайне мало) скорее заключалось не в рубке, а в быстрых уколах, вспарывающих движениях, рассчитанных на тесноту, неудобную местность и т. д. Ниндзя отнюдь не были все как один прекрасными мастерами меча, но, естественно, среди них было немало прекрасных фехтовальщиков. Впрочем, специфика их заданий не требовала умения прекрасно фехтовать, тем более делать это красиво – чем меньше шума, тем лучше. Скорее всего, система подготовки ниндзя делала упор на незаметное проникновение, и столь же незаметный уход после выполнения задания, как, например, у современных снайперов. Так что реально в удачном для ниндзя случае «фехтование» могло заключаться в одном-двух ударах-уколах меча, достигших своей цели.

Древковое оружие (копья, нагината, секиры дно) ниндзя использовали нечасто, в основном из-за его больших габаритов. Впрочем, есть сведения об использовании некоторыми родами из Ига нагината, ударных копий, которыми можно было как колоть, так и рубить (дальневосточный регион знает несколько их разновидностей). «Пиратская версия» происхождения ниндзя (см. выше) настаивает на применении ими различных копий с крюками, багров и т. п. в бою на воде и на суше. «Потомком» этого оружия может быть камаяри – копье с двумя серповидными отростками, направленными не к наконечнику (для перехвата вражеского оружия, как обычно в подобных японских копьях), а в обратную сторону – таким оружием вполне можно было, например, стянуть всадника с лошади. Тяжелая секира оно на длинной ручке (хроники иногда называют ее «кабаний глаз» из-за характерного выреза на лезвии) была непременным атрибутом горных монахов-ямабуси, под которых иногда маскировались ниндзя, и также могла ими использоваться. Разумно предположить также использование ниндзя различных укороченных вариантов других видов обычного древкового оружия.

Прекрасным подручным средством в бою могла стать обычная палка дзё (в вариантах монашеского посоха, трости для ходьбы и даже коромысла) или боевой шест бо. Такое оружие при всей своей простоте имело одно большое преимущество – оно не вызывало особых подозрений у окружающих. Приемы боя шестом до 180 см длиной (бо-дзюцу) и длинной палкой (до 90 см, называвшейся хан-бо – «половинный шест»), а также обычной палкой-дзё были разработаны в Средневековье на основе копейного боя и боя с использованием нагината, а палкой-дзё – на основе высокоразвитого японского фехтования мечом (знаменитого кэндо, Пути меча). Использовались как «рубящие», так и «колющие», тычковые удары, причем подставлять шест или палку под меч не рекомендовалось никогда – японский меч легко разрубает даже крепкую дубовую палку или шест.

Популярностью среди ниндзя пользовались различные веревки и боевые цепи, например цепь с грузиками на концах (кусари, или же манрики гусари – «всесильная цепь») от 60 см до 2 м в длину. Таким оружием можно было опутать противнику меч, руки, шею, бросить как южноамериканскую охотничью «бола» (также представляющую собой веревку с грузом), чтобы сбить с ног, наносить удары, вращать вокруг себя, описывая восьмерки или петли (подобные приемы использовали и мастера кэндо – рубка способом «паучьи лапы», «петли ава» и т. д.). А. Горбылев считает, что ниндзя могли использовать и тигирики – разновидность кистеня с рукояткой, цепью и грузом на ее конце. Добавим, что боевые цепи были компактным оружием, которое можно было легко спрятать под одеждой.

Там же можно было спрятать уменьшенный вариант самурайского боевого серпа, называвшийся синоби кусаригама – оригинальный небольшой серп с короткой (до 15 см), но прочной рукояткой и лезвием в виде клюва попугая; такие же серпы, хотя менее прочные и с несколько более легким лезвием применяли и японские крестьяне для сельскохозяйственных работ. С той же стороны, что и лезвие, к серпу крепилась цепь длиной около 1 м с грузиком на конце. Бой с помощью кусаригама предполагал броски цепи, опутывающие и оглушающие противника, и молниеносные удары серпом. Стандартные самурайские боевые серпы имели более длинную цепь и несколько большие размеры. Но и с помощью синоби кусаригама можно было сражаться против практически любого оружия, наносить подсекающие удары, цепью душить врага или отбивать удары. Есть сведения о том, что ниндзя иногда прикрепляли к обратному концу цепи несколько петард или пакет с ослепляющим порошком, швыряя его в лицо противнику. Кроме того, серп мог использоваться и как полезное приспособление при лазании на стену и в горах, в качестве подсобного инструмента при взломе и т. д. (как пишет А. Горбылев, обычный серп, без цепи, ниндзя относили как раз не к оружию, а к приспособлениям – каши).

Некоторые авторы относят к традиционному оружию ниндзя кёкэцу-сёгэ – длинную веревку или цепь, на которой с одной стороны прикреплен двузубый нож с одним прямым и одним отогнутым вниз лезвием в виде крюка, а на другой – тяжелое металлическое кольцо. Это оружие может служить абордажным крюком, «кошкой», метательным оружием, веревкой или цепью можно опутывать руки и оружие противника, ножом же действовать как кинжалом. Но все дело в том, что существуют серьезные сомнения в том, существовало ли кёкэцу-сёгэ во времена реальных ниндзя – документы той эпохи о нем умалчивают (тренировки с этим оружием входят в программу подготовки современных «ниндзя»). Иногда к оружию ниндзя относят нунтяку («нунчаки») и металлический укороченный трезубец сай, что вообще неверно. Оба этих вида оружия происходят из арсенала крестьян с острова Окинава, родины каратэ, и относятся именно к этому виду боевого искусства, происходя, соответственно, от крестьянского цепа для обмолачивания риса и металлических вил. Так что их изучение в современных «школах ниндзюцу» вряд ли имеет какое-либо отношение к Пути невидимок.

Пристрастие ниндзя к компактным и не слишком бросающимся в глаза малым видам оружия легко объясняется спецификой шпионско-диверсионной деятельности – и сегодня многие виды вооружения для спецподразделений отличаются от стандартных армейских образцов компактностью и удобством в ношении. А среди самых компактных и, тем не менее, эффективных видов холодного оружия одно из первых мест по праву занимают разнообразные ножи и кастеты. Ниндзя нередко использовали обычные японские ножи танто, ношение которых в Японии не возбранялось. Существовали приемы обоеручного ножевого боя, двумя клинками сразу, что, в общем, не так уж удивительно для японского фехтования – так, искусство боя двумя мечами пропагандировал великий воин XVII века Миямото Мусаси. К наиболее компактному, потайному оружию ниндзя относят различные виды кастетов: в виде кольца с зазубринами, которое надевалось на палец (какутэ – «рогатая рука», кстати, нечто подобное использовали в Грузии, где такой кастет назывался «сатитени», и им можно было наносить очень неприятные рваные раны), серповидный тэккэн, надевавшийся на руку, палочки с кольцами для пальца или без такого кольца (конго, явара, тэноути, сунтэцу), в виде рогатки (матахасами).

В качестве оружия хорошо тренированный ниндзя должен был уметь использовать любые подручные средства – веер, палочки для еды (хаси), жезл ямабуси (докко). Некоторые приемы боя подобными предметами были введены в программы тренировок отдельных школ ниндзя. Определенное распространение имели разнообразные скрытые клинки-от длинных мечей, спрятанных в пустой трости (дошедшие до нас реальные образцы такого оружия, называвшегося сикоми-дзуэ, редко отличаются высоким качеством, в отличие от впечатляющего меча слепого самурая Затоичи из одноименного фильма культового японского кинорежиссера Такеси Китано), до маленьких ножевидных клинков, копьевидных лезвий и серпов кусаригама со складывающимся лезвием и убирающейся в полую рукоятку цепью. Распространенной следует считать практику маскировки оружия и вообще предметов, могущих вызвать подозрение в руках крестьянина, горожанина или монаха, под вполне обыденные предметы японского обихода – курительные трубки, кисеты, письменные принадлежности, посохи и даже… короткие мечи. Дело в том, что такое оружие в воинственную эпоху Сэнгоку дзидай – но не в более поздние времена Токугава – вызывало меньше подозрение, чем, например, короткий пистолет или подзорная труба – такие оригинальные «замаскированные» под меч образцы хранятся в японских музеях, в экспозициях, посвященных ниндзюцу.

Немалое значение для ниндзя имело и метательное оружие. Собственно, именно одна из его разновидностей, метательная звездочка-сюрикэн (сами японцы термином сюрикэн или бодзё-сюрикэн обозначают скорее маленький метательный дротик в виде заточенной палочки, называя метательные звезды, кресты и т. д. словом сякэн) стала в массовом сознании своеобразной визитной карточкой ниндзя. Причем произошло это довольно давно (существует хокку XVII века, смысл которого сводится к тому, что по свисту сюрикэна можно узнать, с какого склона ждать врага – т. е. подосланного убийцу-ниндзя). Впрочем, с сюрикэнами связано и много распространенных заблуждений и спорных мнений. Прежде всего – их использовали не только ниндзя, не все ниндзя специализировались на метании сюрикэнов и сякэнов, хотя определенные умения в этой области были желательны для каждого, причем метать нужно было уметь из любого положения, одиночные лезвия и несколько, серией. Сякэн и сюрикэн, как совершенно верно отмечают японские и российские авторы (Нава Юмио, А. Горбылев), так же, как и метательный нож – оружие средней и ближней дистанции, но опасно на расстоянии не более 15 метров, и то мишенью должны были служить уязвимые места на теле противника, желательно не прикрытые одеждой (голова, лицо, шея, запястья), сильно гасящей силу удара не слишком тяжелого (от 15 до 90 грамм) сюрикэна. Вне зависимости от толщины и массы сюрикэна кончики его лезвий закалялись. Киношные ниндзя пробивают сюрикэнами доспехи, метают это оружие с фантастической дальностью, точностью и скорострельностью. О дальности речь уже шла, а вот о точности много говорит японское выражение, характеризующее искусство метания сюрикэнов как самбука-но дзюцу – «искусство третьей части», то есть приемлемым считалось попадание в цель хотя бы каждого третьего сюрикэна. В таких условиях скорострельность действительно приобретала важную роль – хотя и здесь, конечно, кинообраз ниндзя несколько грешит против истины. По словам японских авторов, тренированный ниндзя мог метать сякэны (т. е. «звездочки»), тратя 2–4 секунды на бросок. Носили это оружие в кожаных мешочках, а также в потайных карманах (которые, в отличие от обычной японской верхней одежды, как мы уже говорили, в куртке-уваппари были). Есть сведения об окраске сюрикэнов в черный цвет для маскировки во время ночных операций.

Кроме сюрикэнов ниндзя иногда применяли и другие метательные снаряды: арарэ («град») – маленькие многогранные метательные предметы, похожие на противотанковые ежи, с острыми краями, цубутэ – железные пули для пращи, а также аналоги европейских трибол и русского «чеснока»[16] – тэцубиси, хиси, игадама, докубари. Эти маленькие колючие шарики или многогранники при падении на землю всегда вставали одним шипом вверх, служа своеобразными «противопехотными минами», которые широко применяли ниндзя – иногда для метания во врага, иногда для «минирования» местности. Иногда иглы таких «мин» могли быть отравленными.

Естественно, ниндзя были знакомы и луки, но огромные габариты традиционных японских луков юми (превышавших рост человека) не давали возможность использовать их во время секретных операций. По мнению знатоков, определенной популярностью пользовался корейский небольшой лук ханкю, усиленный сухожилиями и роговыми пластинками. Интересным оружием, мастерами которого были некоторые ниндзя XVI века, была маленькая духовая трубка фукибари – стреляли из нее отравленными с помощью растительных ядов иглами. Преимуществом фукибари были портативность и бесшумность, а также точность при стрельбе на небольшое расстояние, а яд компенсировал слабую пробивную способность игл – любая царапина могла стать смертельной.

Но не только оружие должно было обязательно присутствовать в арсенале средневековых шпионов-ниндзя. Разнообразнейшее специальное оборудование, называвшееся термином нинки – «шпионские вещи, снаряжение», по традиции, основанной самими трактатами по ниндзюцу, делят на несколько групп – токи (приспособления для лазания), суйки («водные»), кайки (для взлома) и кáки («огненные» средства – от футляров для переноски углей до боевых петард и огнестрельного оружия). Часто ниндзя вовсе не были изобретателями многих из упомянутых ниже приспособлений (например, почти все кайки явно позаимствованы у профессиональных японских «медвежатников»), но поражает, насколько быстро (это касается прежде всего огнестрельного оружия), талантливо и мастерски они их перенимали и включали в свой арсенал.

К токи прежде всего относились разнообразные веревки, иногда снабженные одно-, дву– и многозубыми якорями-кошками, крюки, скобы для лазания (касугай), пластины с железными когтями и отдельно надевающиеся на пальцы когти (соответственно тэкаги и нэкодэ), ножные когти асико (похожие на всем известные «кошки» для верхолазов), разнообразнейшие бамбуковые и веревочные лестницы (легкие, разборные, выдвижные).

Суйки – так назывались все приспособления, связанные со стихией Воды. Конечно, прежде всего это различные лодки, плоты, спасательные жилеты из доступных средневековым японцам материалов – легкого дерева, камыша, даже кожаных дорожных ящиков-чемоданов, черепаховых панцирей и т. д. Некоторые образцы поражают оригинальностью, например кожаные «спасательные жилеты» и «круги», надувавшиеся и герметизировавшиеся смолой. Причем использовались они, конечно, не для спасения утопающих, а для переправы через водяные рвы, а также реки, озера, морские проливы и заливы, коих в стране Ямато великое множество. Старинные трактаты содержат и описания деревянных ласт, дыхательных трубок мидзудзуцу (через которые мог дышать полностью спрятавшийся в воде лазутчик), понтонных мостов для целых отрядов ниндзя, а также и вовсе странных вещей типа мидзугумо («водяных пауков») и тару-икада («плотов-бочонков»), которые надевались на ноги и позволяли ходить по воде. Впрочем, в эффективности двух последних приспособлений современные реконструкторы сильно сомневаются, так же, как и в факте существования таких технических шедевров (описанных известным «ниндзеведом» Хацуми Масааки), как рюо-сэн («лодка – царь драконов») – фактически подводной лодки, погружавшейся на небольшую фиксированную глубину и приводившейся в движение с помощью весел. Ее якобы изобрели ниндзя, служившие клану Ходзё, во главе с дзёнином из рода Фума. Не отрицая технической возможности построения такой странной конструкции (впрочем, не более странной, чем весельная подводная лодка Корнелиуса ван Дреббеля, созданная этим голландским изобретателем в Англии в XVII века), мы отметим, что ее эффективность очень и очень сомнительна, а, исходя из всей истории ниндзюцу, малоэффективные изобретения очень редко привлекали ниндзя. Возможно, мы имеем дело с единичным случаем подобного рода, отраженным в не переведенных на европейские языки источниках, использовавшихся Хацуми Масааки, либо с сознательной патриотической выдумкой.

Несмотря на все рассуждения современных «ниндзя» и попытки подогнать суть этого Пути под некие понятия, более соответствующие распространенным сегодня представлениям о «хорошем» и «плохом», средневековые лазутчики охотно пользовались арсеналом различных средств, которые были доступны японским ворам, грабителям и взломщикам. Ведь целью одних и других нередко было незаметное «несанкционированное» проникновение в чужое жилище – с целью шпионажа, диверсии или банальной кражи. В одном японским «медвежатникам» явно повезло по сравнению с их нынешними собратьями – те, кто хоть раз видел легкие стены традиционного японского дома с их деревянно-бумажной конструкцией, поймет, о чем идет речь. Об особенностях проникновения в крепости и замки речь уже шла. Неудивительно, что средневековые самураи считали ловкого и умелого вора-«домушника» более опасным, чем открытого вооруженного грабителя, с которым каждый уважающий себя самурай должен был уметь справиться. Кстати, отчасти в этом и кроются корни некоторого презрения многих самураев к важному, но не такому уж почетному в их глазах Пути ниндзя как таковому (впрочем, мы не согласны с тенденцией преувеличения степени ненависти и страха самураев перед ниндзя – мы уже говорили, что эти категории населения трудно сравнивать; кроме того, например, профессия мэакаси – «контрразведчика-ниндзелова» или мэцукэ – полицейского агента, часто из бывших ниндзя, считались общественно полезными и достаточно престижными, хотя нередко и воспринимались значительной частью населения с несколько «смешанными» чувствами – впрочем, как и сегодня воспринимаются, например, отечественные милиционеры).

Основу кайки (приспособлений для взлома) составляли разнообразные пилы-ножовки по дереву и металлу всевозможных форм – с круглыми, листообразными, узкими, широкими, заостренными лезвиями, а также сверла, отмычки, молотки, маленькие ломики, кусачки, серпы для перерезания веревочных заграждений и прорубания дороги в густом кустарнике, топорики и «саперные лопатки» для рытья подкопов. Последние, известные под названием кунай, были похожи на ланцетовидный кинжал из прочной стали с цельнометаллической рукояткой и навершием в виде кольца. Большой кунай мог вполне использоваться в бою, также его можно было метать, использовать как альпинстский крюк, кресало для добывания огня и т. д.

Каки (огненные средства) представляли собой самые разные виды фонарей, ламп, факелов и сигнальных огней, а также дымовых приспособлений, ракет, петард, шумовых и обычных «гранат», взрывавшихся от зажженного фитиля – эпоха детонаторов еще не пришла, хотя в фильмах о ниндзя такие вполне реальные для XVI–XVII веков изобретения показывают взрывающимися как раз от удара о землю. Таких приспособлений трактаты о ниндзюцу называют и описывают десятки и даже сотни, значительная часть из них заимствована из китайских работ на тему военного дела. Смысл использования «огненных средств» очевиден – напугать, ошеломить, контузить, ранить или убить врага, создать дымовую завесу, подать сигнал, осветить поле боя (для этого использовали стрелы, реже метательные иглы или даже сюрикэны с горящим зарядом) или подсветить себе при взломе, составлении карты или ведении записей. В течение веков отбирались такие составы, которые давали устойчивый сильный сноп света или едва мерцали (в зависимости от того, какого эффекта хотели добиться ниндзя), не гасли на сильном ветру и даже в воде (совсем как современный бикфордов шнур). При отсутствии спичек важным делом было надежное кресало и трут, однако ниндзя предпочитали носить с собой маленькие контейнеры с тлеющими угольками, с помощью которых можно было быстро зажечь огонь, а, нося их на теле под одеждой, и согреться в холодную погоду. Незаменимой вещью в эпоху фитильного огнестрельного оружия (напомним – средневековые японцы не знали колесцового или кремневого ударного замка для ружья) был маленький цилиндрический контейнер для ношения кусочков медленно тлеющего фитиля (кири-хинава-ирэ).

Кроме вышеупомянутых четырех групп приспособлений ниндзя использовали также разнообразную «специальную технику» и устройства, которые трудно систематизировать. Это специальные трубки для подслушивания, чернильницы и грифели для рисования карт и составления донесений, кляпы и приспособления для связывания взятого в плен противника, наблюдательные вышки, а возможно, если верить Хацуми Масааки, – и огнеметы, действующие на основе сжатого воздуха, легкие планеры-дельтапланы из бамбука и большие воздушные змеи (известно, что коробчатый воздушный змей при достаточном ветре вполне в состоянии поднять в воздух человека, и китайская традиция ведения войны предполагала использование таких змеев).

В классический минимальный «джентльменский набор» ниндзя (рокугу – «шесть приспособлений») входили соломенная шляпа-амигаса, веревка с «кошкой» на конце, письменные принадлежности, медикаменты, упомянутый выше контейнер для переноски углей (как мы уже говорили, заменявший в те времена спички) и кусок хлопчатобумажной ткани (сандзяку-тэнугуи) около метра длиной, который мог использоваться по-разному – в качестве фильтра для воды, для перевязки ран, как замена пояса, лицевая маска-«респиратор» для защиты от дыма. Назывался этот набор, служащий полезным дополнением к оружию и различному снаряжению, нинки.

Разумеется, ниндзюцу предполагало знакомство с разнообразнейшими лечебными, питательными, а также ядовитыми снадобьями минерального, растительного и животного происхождения. Серьезные исследователи ниндзюцу называют до трех сотен различных рецептов, известных средневековым лазутчикам. Среди них – яды мгновенного (алкалоиды типа стрихнина) и медленного действия (в том числе на основе обыкновенного чая), порошки для полного или временного ослепления противника (выдувавшиеся из трубки ему в лицо), наркотические средства, подмешивавшиеся в пишу, распылявшиеся или сжигавшиеся с целью вызвать у врага состояние тревоги, вызывавшие паралич или временное помешательство. Немало места в наставлениях по ниндзюцу занимают также пилюли для притупления чувства голода и жажды (многие из подобных рецептов были заново опробованы солдатами японских спецподразделений во время Второй мировой войны, а в послевоенный период – альпинистами), разнообразные лекарства.

Отметим, что среди ниндзя времен расцвета ниндзюцу были не только мужчины, но и женщины (хотя и реже). Причем порой женщины-ниндзя очень напоминают известных издавна в Японии женщин-воительниц наподобие Томоэ Годзэн (о ней речь пойдет в следующей главе). Яркий портрет жены одного из видных ниндзя из Ига, доблестно сражавшейся вместе с мужем против войск Ода Нобунага во время его вторжения в провинцию Ига в 1681 году, содержится в «Иранки» («Хронике мятежа в Ига»). Речь идет о Киё-но Годзэн, 38-летней жене Матии Саманосукэ, которая в своем последнем бою была одета в белые одежды (не отсюда ли «белые» ниндзя из фильмов? Но ведь белый цвет не был некой их «прерогативой» – это традиционный цвет чистоты и готовности к смерти на Дальнем Востоке, его носили все, кто не собирался выходить живым из боя, – самураи, а впоследствии камикадзэ), в одиночку рубилась с десятками врагов из отряда Гамо Удзисата, убив многих из них, в том числе одолев в единоборстве одного из лучших воинов князя Гамо – самурая Тамура, и доблестно погибла при осаде крепости на горе Хидзияма. Впрочем, гораздо большую известность получили так называемые куноити. Японская традиция приписывает идею подготовки куноити (женщин-ниндзя, работавших под прикрытием, наиболее распространенный перевод этого названия – «отравленные дикие цветы») вдове полководца Мотидзуки Моритоки (племянника Такэды Сингэна), павшего в одной из битв Такэды против Уэсуги Кэнсина. Звали эту даму Мотидзукэ Тиёмэ, и в 60-х годах XVI века она организовала в деревне Нацу провинции Синано настоящий центр по подготовке женщин-ниндзя, служивших затем Такэда Сингэну. В куноити набирали прежде всего местных синтоистских жриц мико, которые давали обет безбрачия. Тиёмэ создала целый «детский дом», куда набирала беспризорных маленьких девочек, заботясь о них и фактически заменив им мать. Но параллельно в глубокой тайне шел процесс обучения этих девочек всем премудростям нелегкого шпионского ремесла. Юные «японские Мата Хари» осваивали шаманские умения, присущие профессии жриц-мико, а затем и шпионские многочисленные приемы добывания и передачи секретной информации (провинция Синано была яблоком раздора между несколькими могучими самурайскими кланами). Легальным прикрытием куноити была прежде всего профессия мико, но, похоже, иногда куноити действовали и под видом дзёро, или жриц любви. Причина проста – с одной стороны, так легче подобраться «к телу» хорошо охраняемой жертвы, а с другой – срабатывал тот же принцип, что и относительно «профессий для прикрытия» ниндзя-мужчин, – мико, дзёро и т. д. могли много путешествовать, не вызывая такого подозрения, как, например, обычные японские женщины из числа крестьянок, горожанок или представительниц самурайских семей. Учились куноити и боевым искусствам – по утверждению современных исследователей этого вопроса (сразу скажем – сколько-нибудь проверенной информации источников о куноити крайне мало, а вот старинных легенд и современных домыслов – хоть отбавляй), это прежде всего было фехтование нагината, а также использование разнообразных видов скрытого или замаскированного оружия – различных игл (здесь помогали знания акупунктуры и уязвимых мест человеческого тела), металлических заколок кансаси, железных вееров (использовавшихся, кстати, и мужчинами). Конечно же, активно применялись и разнообразные яды, причем многочисленные легенды говорят о том, что куноити не только приучали себя к ядам, вырабатывая иммунитет, дабы иметь возможность травить своих жертв, принимая ту же пищу или напитки, но и, к примеру, наносили яд, действующий при попадании в кровь, на руку, с целью незаметно мазнуть ею по губам жертвы или слегка оцарапать ее. Яд проникал внутрь организма со слюной, и вскоре человек отправлялся к праотцам. Технически это возможно, хотя и опасно для самой куноити. Впрочем, легенды об «отравленных женщинах» вполне могут оказаться и частичным или даже сплошным вымыслом, ведь возникли они не ранее XVII века, когда ниндзюцу (и куноити-дзюцу в том числе) само постепенно превращалось в легенду. Впрочем, можем обрадовать некоторых наших читательниц – в наши дни куноити-дзюцу, как и ниндзюцу в целом, снова переживает свой бум. Ниже приводится текст рекламного объявления одного из российско-японских центров подготовки куноити (берегитесь, мужчины!):

«Женская школа «Куноити» была открыта в Москве в 2002 году, в начале июня, киноактрисой жанра «экшн» Рэйной Ноако (Токио) совместно с «Содружеством Мастеров Ниндзюцу» [прекрасное сочетание актеров «от кино» и актеров от «боевых искусств». – Д. Ж.]. В школе преподается старый классический стиль традиционного японского ниндзюцу «Сато-рю» [реально существующая вполне «мужская» школа. – Д. Ж.], причем исключительно для представительниц женского пола, желающих изучить это боевое искусство «воинов-женщин» в полном объеме [курсив мой. – Д. Ж.].

Вся программа обучения в нашей школе построена с учетом женской физиологии, что и позволяет женщине одерживать победу над любым противником. В школе планируется не только общее обучение базовому безоружному бою ниндзя практически для всех желающих девушек, но и проведение общей стажировки и аттестации на пояс японскими мастерами ниндзюцу, а также особая спецподготовка инструкторов-женщин по Комбат-ниндзюцу и Куноити-дзюцу стилей «Сато-рю» и «Кога-рю», с последующей общей аттестацией и выдачей диплома-сертификата. С декабря 2003 года в нашей школе открыты некоммерческие (бесплатные) группы для одаренных людей, которые подают большие надежды в Куноити-дзюцу.

ВНИМАНИЕ!

Для тех, кому интересна подробная информация относительно программ обучения, а также занятий в нашей женской школе ниндзюцу «КУНОИТИ»!

Мы не ставим перед собой задачу огромной популяризации данного искусства, потому и принимаем учениц только после собеседования, т. е. в школу принимается не каждая. Данный стиль не имеет ничего общего с фитнессом или аэробикой, т. е. это не оздоровительная гимнастика, а достаточно жесткое боевое искусство, за счет чего и его заметная эффективность по сравнению с другими единоборствами. В нашей женской школе все группы комплектуются не больше 10 человек, что и позволяет инструкторам больше уделять внимания отдельно каждой ученице, а ученице – постичь базовую технику в кратчайшие сроки. К нам записаться на собеседование можно по телефону, приведенному ниже, или отправить подробную информацию о себе (Ф. И. О., возраст, о себе (опыт в боевых искусствах, какие ставите перед собой задачи), Ваш контактный телефон) на e-mail нашей школы. Возраст занимающихся в нашей школе – строго от 7 до 25 лет.

«Начинающие» приступают к изучению базовой техники (страховки, удары, броски), а также к работе с традиционным оружием после прохождения «Основ техники». Каждые 2–3 месяца проходит обязательная аттестация учениц по прошедшему этапу обучения. Форма для тренировок в нашей школе – плотное черное кимоно. Экипировку для ниндзюцу разрешается носить только для продвинутых учениц. Помимо обучения Российскими мастерами, школой предусмотрены прохождение курсов и практики под руководством японских мастеров, приезжающих для аттестации и проведения массовых семинаров. Возможно прохождение аттестации и стажировки в Японии (г. Токио). Практикуются: заочное обучение для иногородних [все-таки ниндзя-заочники существуют – это поистине восхитительно! – Д. Ж.], а также индивидуальные занятия с инструктором. Есть варианты обучения в общих мини-группах по разным районам Москвы и Подмосковья».

По-своему забавной выглядит и страничка, посвященная «истории искусства куноити», с того же сайта современных «отравленных цветов». Как и в предыдущем случае, сохраняем орфографию оригинала.

«ИСТОРИЯ ИСКУССТВА КУНОИТИ

Искусство «КУНОИТИ» – в переводе с японского языка означает «Отравленные дикие цветы». Такое название получили воины-женщины, причем нигде эта тенденция в восточных боевых искусствах не приобрела такой стройности и завершенности, как в традиционном японском искусстве «Сато-рю Синоби-дзюцу» (ниндзюцу). Строя свою концепцию на том, что их слабость всегда победит силу, женщины – физически слабые существа, нередко добивались весьма ошеломляющих результатов в своей деятельности. Основательницей этой системы подготовки женщин-ниндзя считается жена очень известного полководца Мосизуки Моритоки Тийомэ. После его смерти Тийомэ основала тайную школу, где молодые девушки изучали самозащиту без оружия (тай-дзюцу), технику боя ножом, длинной и короткой палкой, копьем, алебардой и, конечно же, коротким женским мечом [то есть стандартный самурайский малый меч-вакидзаси ни с того ни с сего объявлен сугубо женским оружием. Определенно, это новое слово в военной истории Японии. – Д. Ж.]. Помимо великолепного преподавателя боевых искусств, Тийомэ стала для многих девушек приемной матерью. Техника подготовки Куноити строилась, отталкиваясь от психики физиологии женского тела [так в оригинале! – Д. Ж.]. И речи не могло идти о жесткой набивке ударных поверхностей, силовой тренировке тай-дзюцу (самозащиты без оружия), дыхательной практике, чрезмерной накачке мышц и другой специфике подготовки ниндзя-мужчины. Специфику борьбы определяла физическая слабость женщины. Современные девушки никогда не могли бы себе представить легкость в применении техники, и как эти хрупкие женщины могут легко переносить тяготы военной жизни, никогда не видя в этом серьезной опасности. Они легко противостояли противнику, прибегая к своим маленьким женским хитростям: впадали в жуткую истерику, молили врага о пощаде, изображали сильный испуг и даже обнажались, после чего противник быстро терялся [курсив мой. – Д. Ж.], а Куноити тут же наносила смертельный удар и побеждала, т. к. в основе этой техники ведения поединка без оружия (тай-дзюцу) лежала разница между маленькой, очень хрупкой девушкой и мощным агрессором. В таком случае Куноити применяла «Акупунктуру» – японскую точечную технику самообороны, что и позволяло ей всегда выходить победительницей в любой ситуации, независимо какой противник против нее».

Если говорить серьезно, не знаешь, чему удивляться больше – маленьким (но не «женским», а коммерческим) хитростям организаторов подобных школ, наживающихся на интересе широкой публики к ниндзюцу, или их вопиющему незнанию и непониманию особенностей и самой сущности Пути невидимок. Ведь куноити-дзюцу никогда не было искусством самообороны, как не было им и ниндзюцу в целом – тут скорее годятся такие определения, как профессиональный шпионаж и диверсионная деятельность. И тем более искусством самообороны не является акупунктура, хотя ее нередко изучали ниндзя (но никто же не объявляет боевым искусством самураев каллиграфию на этом же основании!). Забавно выглядит список оружия куноити, который предлагается освоить ученицам школы. В него входят почти все основные виды оружия мужчин-ниндзя, о которых шла речь в этой главе (включая сомнительный относительно его использования ниндзя боевой веер тэссэн, лихо объявленный организаторами «школы куноити» «женским веером» – вот удивился бы Такэда Сингэн, отбивавшийся подобной штуковиной от бравого Уэсуги Кэнсина в одной из битв при Каванакадзима!). Мило, что в этом списке присутствуют не только обязательные сюрикэны, серпы, копья (вернее, в оригинале стоит даже не яри – копье, а дзюттэ – это специфическое короткое оружие полицейских эпохи Токугава; с тем же успехом можно было бы отнести к арсеналу куноити и современную резиновую милицейскую дубинку), упражнения с которыми неизбежно ведут к заметному «наращиванию мышц» (против чего, как помнит внимательный читатель, ратуют создатели школы в этом же объявлении, выступая за «женские хитрости» типа закатывания истерик). Естественно, предлагается освоить и все виды оружия, которые так или иначе известны из фильмов, пусть они и вообще никак не относятся к настоящим ниндзя – нунтяку (в незабвенном написании «нунчаки»), сай и т. д. Не слишком удивляет и почти полное отсутствие того арсенала, который действительно мог быть полезен настоящим куноити – ядов, игл, маленьких ножей, заколок-кансаси. Причина – все это слишком смертоубийственно и одновременно довольно просто и потому не выглядит особо привлекательно для современной девушки, которая все же не собирается, записавшись в подобную школу, становиться профессиональным киллером. А если вдруг и собирается – тренировки в нормальном для XVII века в Японии и странном для сегодняшней России или Украины балахоне с нагината под 2,5 метра длиной вряд ли помогут ей в этом нелегком деле, равно как и в иных непростых жизненных ситуациях.

Завершая наш небольшой обзор некоторых страниц истории ниндзюцу, скажем, что ниндзя не были бездушными роботами, а также добрыми или злыми Суперменами или Бэтменами. Они не умели запросто летать, ходить по воде, метать сотню сюрикэнов в секунду или превращаться в мышь, как сплошь и рядом делают ниндзя на кино– и телеэкране. Они ощущали боль, холод и голод, как и мы с вами. Им были ведомы сомнения, страх, а иногда и жалость. Они также допускали ошибки, и нередко их титанические усилия шли прахом из-за того, что враг оказался лучше подготовлен или из-за простого невезения. Но все эти вещи не были первоочередными для того сурового и непростого Пути, который они по своей или не своей воле избрали. Пути, остром, как лезвие меча, на котором часто любая ошибка означала смерть. По-своему уникальное сочетание условий сделало возможным именно такой Путь, и многие прошли его до конца – к счастью или к несчастью, своему и многих вокруг. Этот Путь, как и любой другой путь воина, совмещал Ян и Инь, а также созидание и разрушение.

Вне зависимости от того, как сами ниндзя расценивали свои основные ориентиры на этом Пути, мы должны констатировать очевидный факт: интерес к ним со стороны средневековых правителей и князей был прежде всего сугубо утилитарным. Прекрасно подготовленные, вооруженные и оснащенные по последнему слову тогдашнего военного дела ниндзя представляли собой грозную силу. Неудивительно, что их так или иначе использовали практически все знаменитые японские полководцы времен Сэнгоку дзидай и ранней эпохи Токугава. На их счету немало смертей высокопоставленных вельмож, переданной нанимателям ценнейшей информации, которая нередко помогала изменить ход тех или иных военных действий. Ниндзя помогли Такэда Сингэну взять не один неприступный замок, а Ходзё – очень долго сдерживать напор таких врагов, как Сингэн, Уэсуги и Имагава. Пусть история об убийстве ниндзя, отважного Уэсуги Кэнсина, скорее всего миф, но, возможно, именно синоби в начале 1573 года во время осады замка Нодо в непроглядной ночной темноте ранили из аркебузы в голову непобедимого Такэда Сингэна, в апреле того же года скончавшегося в разгар приготовлений к походу на Киото. Именно ниндзя, служившие роду Симадзу из Сацума, в битве при Сэкигахара, во время отступления разбитой Западной армии, сумели нанести победителям очень болезненный удар – ранить отравленной пулей Ии Наомасу (одного из лучших полководцев Токугава Иэясу), который умер от этого ранения.

Они могли действовать по одиночке (как многие ниндзя из Ига) или группами (воины Кога), иногда собираясь в целые отряды (как знаменитые раппа Фума, служившие даймё из клана Ходзё), на суше и на море, по найму, из мести, из верности своему клану, «из любви к искусству», в конце концов (история Японии знает и такие случаи). Хроники и трактаты по ниндзюцу сообщают десятки имен известных ниндзя, служивших сёгунам Асикага, князьям Мори, Такэда, Уэсуги, Ходзё, Симадзу, а также знаменитым Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу, более всех преуспевших в объединении Японии под своей властью. Кстати, Иэясу во многом обязан своим успехам прекрасно организованной ниндзя из Ига и Кога разведке и контрразведке. Сознавая это, он и его наследники из рода Токугава, будучи сёгунами, стремились поставить ниндзя под контроль государства и использовать их максимально эффективно. В XVII–XIX веках Путь невидимок, невероятно важный в предыдущую эпоху, переживал не лучшие свои времена. Бывшие ниндзя, более не имевшие шансов применить свои навыки, писали трактаты о ниндзюцу, служили полицейскими агентами-мэцукэ, контрразведчиками-мэакаси или присоединялись к воровской братии. В это же время оформились основные школы ниндзюцу. Профессиональные таланты ниндзя использовались правительством за это время считанные разы – во время восстания в Симабара сёгунское правительство заслало в замок Хара – оплот восставших японских крестьян-христиан – группу ниндзя из Кога для сбора информации, что они успешно сделали, правда, получив ранения и едва спасшись. Немного больше работы было у секретных служб, созданных даймё после сёгунского указа 1651 года о необходимости обязательно содержать на службе некоторое количество синоби (А. Горбылев). Эти секретные службы назывались оммицу и занимались шпионажем и нередко тайным устранением неугодных (так называемая «кара во тьме ночной»). Наиболее поздние примеры использования классических ниндзя относятся к 1850-м годам и даже началу эпохи Мэйдзи – так, по семейному преданию семьи Савамура, в 1853 году один из членов их рода пробрался на корабль знаменитого коммодора Перри и выкрал некий документ, хранившийся с тех пор в семье Савамура. Впрочем, исследователи XX века установили, что этот документ представляет собой бумагу с текстом довольно похабной матросской песенки на английском языке, которая вполне могла быть выкрадена с корабля Перри, но уж точно не имела никакой разведовательной ценности.

Так в новых условиях закатилась звезда ниндзюцу, оказавшегося (прежде всего как система подготовки и оснащения) слишком устаревшим и архаичным. Шпион новой эпохи должен был знать иностранные языки, обладать колоссальным объемом совсем иных, чем когда-то ниндзя, знаний. В то же время отдельные элементы подготовки ниндзя оказались полезными для подготовки диверсантов и разведчиков времен японо-китайской (1894–1895 гг.), русско-японской (1904–1905 гг.) и Второй мировой войн. Но ниндзюцу, как четкая и конкретная форма организации шпионажа и диверсионной деятельности, уходила в прошлое. И знаменательным кажется тот факт, что, по некоторым данным, вместе с отрядами последних (в полном смысле этого слова, то есть по происхождению, внешнему виду и духу) самураев Сайго Такамори против правительственных войск сражался и отряд Кога-моно, состоявший из потомков ниндзя из Кога (А. Горбылев). Но если Путь самурая оказался так или иначе по-своему востребованным в XX веке, то несколько более узко специализированный Путь невидимки отошел в прошлое. Конечно, трудно считать миллионы современных европейцев, американцев и японцев, практикующих то, что они и их наставники считают ниндзюцу, людьми, всерьез идущими по этому непростому и не слишком вписывающемуся в современные условия Пути. Но уже сам факт неувядающей привлекательности каких-то его аспектов (пускай чаще всего это внешний антураж или же сильно перелицованное внутреннее содержание) говорит о многом. Ничто не умирает окончательно, и, похоже, ниндзюцу еще очень долго не будет грозить забвение. И многие загадки, связанные с экстрасенсорными составляющими подготовки ниндзя, некоторыми непонятными способностями, невероятными, лишь частично отраженными в известных на сегодня источниках, подвигами, еще не разгаданы…

Тайны бусидо

Из истории формирования самурайских идеалов

В этой главе, как заявлено в названии, речь будет идти о по-своему достаточно загадочных для неяпонцев проявлениях «японской души», оказывающих до сих пор немалое влияние на менталитет японцев, а именно о некоторых важных нюансах того, что мы можем назвать самурайскими идеалами. Мы постараемся не слишком злоупотреблять термином «этос», т. е. некий «стиль жизни» отдельной социальной группы, но вот без «эпоса» и «эроса» нам не обойтись…

Тема нашего рассказа – не то, какими были «на самом деле» все самураи (ибо это слишком длинный и слишком сложный разговор), а то, какими они сами, а также японские интеллектуалы тех времен, хотели видеть идеального самурая. Ведь история изучает не только (а возможно, и не столько) сферу того, какой являлась или является жизнь общества и отдельного человека, но и сферу человеческих представлений о том, какой она должна быть, ибо наши идеалы формируются на основе некоего опыта и в свою очередь сильно влияют на наше дальнейшее поведение. Глубокое понимание специфики японских самурайских идеалов может пролить свет на многие загадки, культурно-исторические парадоксы Страны восходящего солнца как в Средневековье, так и в наши дни.

Итак, бусидо. Кто из тех, кто интересуется традиционной Японией, не слышал о нем? Иногда оно понимается как некий свод законов, правил, то есть «кодекс» (согласитесь, в литературе часто можно встретить словосочетание «самурайский кодекс»), иногда – как «настольная книга» самурая, причем даже нередко с указанием автора (чаще всего таковым называют Дайдодзи Юдзана или даже писателя рубежа ХГХ-XX веков Нитобэ Инадзо, работа которого, опубликованная в 1899 году, и впрямь называется «Бусидо. Душа Японии», но на самом деле является очередной попыткой исследования самурайской этики, наряду со многими другими произведениями).

Впрочем, достаточно вдуматься в само слово, в его перевод с японского, чтобы приблизиться к пониманию того, чем является бусидо и что значит быть самураем. Итак, буси – «воин», до – путь (как в дзюдо или каратэ-до). И сразу первая загадка: а где же здесь само понятие самурай? Оно заменено более широким и возвышенным для японского уха термином буси. Ведь «самурай» переводится просто как «слуга, сопровождающий знатного человека», от глагола сабурау – «служить». Именно так называли вооруженных слуг влиятельного господина на заре самурайства, которое возникло в X–XI веках на севере Хонсю в ходе колонизации острова и войн с айнами, а также междоусобиц. По-видимому, первый случай применения слова «самурай» – абсолютно мирное по смыслу танка из антологии «Кокин-сю» (905 г.), в котором слугу призывают попросить у господина зонтик, ибо роса под деревьями крупнее капель дождя (конечно, в свете готовности самурая исчезнуть, подобно росе на траве, это стихотворение можно понимать и по-другому, но вряд ли автор, живший в относительно мирное время, вкладывал именно этот смысл).

Буси же – гораздо более древнее, к тому же китайское слово, имеющее колоссальную смысловую нагрузку. Оно пишется двумя иероглифами, каждый из которых указывает на некую добродетель. Бу – умение останавливать, подчинять себе оружие с помощью культуры и письменности. Как считали китайцы, «бу умиротворяет страну и приводит народ к гармонии». Си (или ши) сначала означало человека, обладающего некими умениями и знаниями в конкретной области, но впоследствии стало означать представителя высшего сословия, «благородного мужа». Таким образом, буси – это человек, поддерживающий мир и гармонию военными или иными способами. Само слово «буси» впервые упоминается в японской хронике «Нихонги» под 723 годом и затем постепенно вытесняет сугубо японские слова цувамоно и мононофу, также означавшие «воин», но не несшие такой сложной смысловой нагрузки, как буси. Итак, в самом слове буси заложен некий идеал воина как не просто человека, имеющего право на насилие, но и человека долга, который обязан поддерживать в обществе гармонию между его членами с помощью как силы, так и разума. Слова буси и самурай стали синонимами не сразу, это произошло где-то к концу XII века, параллельно с завоеванием самураями все более важного и почетного места в обществе и оттеснением от власти придворной знати (кугэ). Самураи прошли путь, в чем-то сходный с той эволюцией, которую претерпел их европейский аналог – рыцари.

Теперь немного о до – «пути». До – это японская форма китайского дао, а сущность истинного дао, как известно, никому еще не удавалось выразить словами. Впрочем, в нашем случае до – это нечто большее, чем род занятий, некая профессия, умение, мастерство (для всего этого существует японский термин дзюцу). До гораздо более всеобъемлюще, оно означает, что человек посвящает всего себя, свою жизнь некоему Пути. До предполагает и существование некой системы ценностей, норм и ограничений, и каждодневную практику тела, духа и разума. До – это в чем-то и судьба, и сословная принадлежность, и выбор в пользу самосовершенствования (путь – динамичен, по нему «идут», а не просто принимают или отвергают, на нем можно «опередить других» или «отстать», и даже смерть не является его концом, ибо в следующем перерождении есть шанс снова переродиться буси).

Естественно, что бусидо – не единственный Путь, который был известен средневековому японцу. Были и Пути монаха, ремесленника, крестьянина, придворного аристократа, гейши-дзёро и пр. Но именно буси рассматривались уже со времен раннего Средневековья в качестве элиты – носителей некоего идеально сбалансированного комплекса ценностей, которые впоследствии, по мере формирования современной японской нации, были провозглашены основой «ямато дамасии» – «духа японской нации», став своеобразной «национальной идеей». Именно уважение к идеалам бусидо, стремление подражать элите (как писал когда-то У. Макдугалл в своем «Введении в социальную психологию»), а не достаточно спорная любовь реальных крестьян к реальным самураям – их господам, породили знаменитую пословицу: «Как среди цветов – сакура, так среди людей – самураи» (заметим, речь идет не о самых пышных, а самых по-японски притягательных цветах).

О бусидо писали немало в течение всей истории самурайства, с начала его формирования и до наших дней. В этой главе мы ограничимся эпохой с XII по XIX век, когда самураи играли важнейшую роль в жизни японского общества, а в последней главе книги на примере психологии летчиков-камикадзэ попробуем проследить судьбу бусидо в XX веке). Важнейшими источниками для тех, кто интересуется формированием идей, связанных с Путем воина, могут стать произведения самого разного рода. Это гунки – военные повести-эпосы, важнейшими среди которых являются (мы приводим только те из них, которые существуют в русском переводе) «Повесть о годах Хогэн», «Повесть о годах Хэйдзи», «Повесть о доме Тайра», «Повесть о великом мире», «Сказание о Ёсицунэ»; пьесы тетра Но и Кабуки (особенно из цикла «о мужчинах» – то есть, как правило, о самураях); стихотворения на тему бусидо – например, так называемые гири-хайку (гири – «честь»). Наконец, важнейшим источником являются трактаты о бусидо, написанные самими самураями. Их много, но среди них выделяются несколько небольших по объему сводов «рассуждений» и «домашних правил», составленных князьями и видными буси XIII–XVII веков и адресованных скорее даймё – «господину» (они не столь известны отечественной читающей публике, как и «Правила военных домов» – «Букэ Хатто» раннетокугавского периода, состоящие из предписаний, сгруппированных в 13 пунктов), и гораздо более знаменитые в Японии и за ее пределами адресованные собственно самураю-слуге, и несколько более объемные «Хагакурэ» («Сокрытое в листве», автор – самурай клана Набэсима Ямамото Цунэтомо, 1659–1719) и «Будосёсинсю» («Напутствие вступающему на Путь воина», автор – Дайдодзи Юдзан, вассал сёгунского рода Токугава, 1636–1730).

Причина популярности последних двух трактатов кроется не только в их блестящей литературной форме и несомненных смысловых достоинствах, но и в том, что они (особенно «Будосёсинсю») изначально задумывались как попытка возрождения самурайских добродетелей, приходивших, как считали их авторы, в упадок в мирную эпоху Токугава (длившуюся XVII, XVIII и первую половину XIX века). Отсюда и преднамеренная, полемическая заостренность многих их тезисов, а также расчет на широкое распространение среди самураев (для сравнения: клановые правила XIII–XVII столетий, о которых речь шла немного выше, сами авторы не рекомендовали распространять за пределами клана – они считались неким секретным «вместилищем мудрости» наряду с особенностями вооружения и т. д., хоть это зачастую и не отменяет их универсальности, ведь многие их постулаты очень схожи).

Наконец, среди многочисленных трактатов о бусидо «постсамурайских» времен мы остановились на двух, как нам кажется, наиболее глубоких и своеобразных – уже упоминавшемся нами всемирно известном «Бусидо. Душа Японии» доктора Нитобэ Инадзо (1899 г.) и «Хагакурэ нюмон» (что-то вроде развернутых комментариев к «Хагакурэ», с немалой долей интереснейших собственных трактовок бусидо) талантливого актера, режиссера, мастера боевых искусств, но прежде всего классика японской литературы XX века Мисима Юкио (настоящие имя и фамилия – Хираока Кимитакэ, 1925–1970).

В целом творцами самурайских идеалов можно считать не только безымянного автора «Повести о доме Тайра», не только Ямамото Цунэтомо, Юдзана Дайдодзи или любого другого автора, когда-либо писавшего о бусидо. Конечно же, такими творцами и «сотворцами» были и вполне реальные самураи (а отчасти и несамураи, ориентировавшиеся на поведение воинской элиты, – прекрасным примером может служить цикл новелл горожанина Ихара Сайкаку о самурайском долге, буквально пропитанные духом бусидо), которые (сознательно или нет) стремились следовать этому Пути и шли по нему. Конечно, любой Путь – это вовсе не узкий коридор, и он всегда дает немало возможностей для реализации различных вариантов поведения, для того, как именно его пройти, причем, как мы с вами вместе убедимся, это вполне касается и бусидо. Но Путь, конечно же, всегда предполагал и сегодня предполагает некие «дорожные указатели», в роли которых выступали те самые самурайские идеалы, о которых пойдет речь в этой главе.

Первая часть нашего небольшого рассказа об идеалах бусидо будет посвящена основным самурайским жизненным ценностям и самурайскому идеалу «достойной жизни», вторая – отношению японских воинов к смерти, а третья – идеалу самурайской женщины и положению женщины в «эпоху самураев».

«Самурай должен умиротворять свое сердце и смотреть в глубь других»

(самурайские ценности и идеал достойной жизни)

Ценности, лежавшие в основе самурайского этоса и определявшие модель поведения японских воинов, в общем являются традиционными для всех обществ Дальневосточного региона. Как уже говорилось выше, это прежде всего сочетание ценностей сугубо «воинских» и ценностей «ученого сословия».

При этом бусидо, конечно же, ориентировано прежде всего на человека действия, что предполагает превалирование чисто «самурайских» добродетелей и выстраивание их в некую иерархию, диктуемую повседневной действительностью, окружавшей самурая. Если главными добродетелями средневекового европейского рыцаря считались верность, храбрость, великодушие (иногда понимаемая несколько уже, как щедрость), franchise – то есть, в переводе с французского, что-то вроде «свободное, смелое и искреннее поведение, служащее заодно подтверждением благородства происхождения и духа рыцаря», и, наконец, куртуазия – сложное понятие, включавшее в себя обходительность, вежливость, знание манер, галантность, то самурайский идеал был в чем-то схож, а в чем-то довольно заметно отличался. Правда, в его основе лежали, пожалуй, все вышеперечисленные добродетели, хотя и с некими оговорками. Так, как мы увидим в дальнейшем, четвертая добродетель из вышеупомянутой «рыцарской пятерки» могла демонстрироваться только в общении с равными, при этом считалось недостойным быть слишком напористым в общении с низшими по положению (или по сословной принадлежности) и, естественно, следовало сдерживать себя в общении с господином или другими вышестоящими лицами.

Итак, начнем с верности. На Западе она понималась прежде всего как добродетель, основанная на двух столпах – религиозности и «мирской чести». Прежде всего, рыцарская верность предполагала верность христианской церкви и своему господину (сюзерену), отсюда проистекала верность рыцаря своему слову, верность даме (в куртуазной любви) и т. д. Сразу отметим, что с верностью самурая каким-то религиозным принципом не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Согласно бусидо, самурай не обязан был быть неким «верным сыном Амидаистской церкви» (или секты Сингон, Тэндай, лояльным дзэн-буддистом, наконец). Для буддизма нехарактерно жесткое противостояние направлений. Единственной нетерпимой к иным буддистским и прочим направлениям была секта Лотосовой Сутры, основанная Нитирэном, о котором шла речь в первой главе. Ее приверженцем был, к примеру, известный полководец XVI века Като Киёмаса – о нем мы еще поговорим в связи с его видением Пути воина. Поэтому для Японии – до появления христианства – был в целом нехарактерен мотив мученичества за веру или религиозные войны.

При всем том, что бусидо, казалось бы, охватывало все стороны бытия самурая, оно демонстрирует просто-таки удивительную толерантность в религиозной сфере. Какого бы вероисповедания ни был самурай, это не влияло на возможность его успехов на Пути воина. В большинстве самурайских трактатов вообще нет отдельного пункта об отношении к богам и буддам (то есть синтоистским и буддистским персонажам). Если же автор все же заводит речь на эту тему, он сводит дело к одному и тому же мотиву: чистота сердца – главное, молитвы и ритуалы – второ– или третьестепенны (здесь мы, по-видимому, имеем дело с влиянием дзэн). «Многие клянутся приверженности законам Будды. Они приносят несчастье людям, грабят их для того, чтобы построить храмы и монастыри. Подобные поступки – святотатство по отношению к божествам и Будде. Даже если человек ни разу не поклонился Будде и ни разу не посетил ни одной святыни, божества и Будда не оставят его без покровительства, если у него искреннее, исполненное сострадания сердце. Кроме того, есть люди, которые посещают святыни только когда у них беда. Это достойно сожаления. Божества и Будда желают только одного – чтобы мы молились о счастье в будущей жизни. Такие молитвы могут принести пользу. Хотя говорят, что даже они не ведут нас прямо к пути Истины», – проницательно отмечал Сиба Ёсимаса (1350–1410), известный под именем Тикубасё. «Поклоняться божествам и Будде – вот правильное поведение для человека. Можно сказать, что человек обретет согласие с божествами и Буддой, если сердце его будет прямым и спокойным, если сам он будет честно и искренне уважать тех, кто выше его, и проявлять сострадание к тем, кто ниже его… И тогда человек приобретет защиту и покровительство божеств, даже если он не совершает молитв. Но если он не прям и не искренен, Небо покинет его, даже если он будет молиться каждый день» – так говорится в «21 правиле Ходзё Соуна» (XVI век). Занятно, что сам Ходзё Соун является типичным примером «гэкокудзё даймё» – «князя из грязи»; он начал свой путь наверх с подлого убийства соседнего даймё на охоте и захвата его провинции. И наконец, Ямамото Цунэтомо в своем сочинении «Сокрытое в листве» довольно категоричен: «Монах должен учиться смелости у воина, а воин – состраданию у монаха. Такие вещи, как возвращение человека с того света или спасение из ада всех живых существ, возможны только тогда, когда есть смелость. Но монахи наших дней заботятся лишь о том, чтобы быть благочестивыми, и поэтому среди них нет тех, кто прошел по пути до конца. Более того, среди воинов есть тщедушные люди, которые прикрываются буддизмом. Здесь есть о чем сожалеть. Тот, кто учит буддизму молодых самураев, совершает великую ошибку. Дело в том, что после этого они будут видеть вещи двояко. Буддизм под стать изучать старикам, которые ушли в отставку. Но если воин может двадцать четыре часа в день без устали нести на одном плече преданность и чувство долга, а на другом – смелость и сострадание, он будет самураем. В своих утренних и вечерних молитвах и в течение дня он должен повторять имя своего господина. Для него оно ничем не отличается от имени Будды и от священных слов. От этого зависит судьба человека. Сострадание напоминает мать, которая питает свою судьбу».

Получается, если суммировать вышесказанное, самурай, конечно, должен почитать ками и Будду, но не должен при этом превращаться в монаха (хотя в идеале монаха самураям нравились прежде всего суровая дисциплина и самодисциплина, а также искренность и чувство сострадания), ибо это сделает невозможным всякое нормальное несение службы. Неудивительным после этого кажется рекомендуемое многими писателями-самураями прохладное, а иногда и несколько пренебрежительное отношение к приметам, гаданиям, «счастливым и несчастливым» дням, а зачастую и вообще ко всему комплексу буддистских и синтоистских «народных поверий» и суеверий.

Похоже, истоки самурайской идеи верности, долга и чести (все это объединяется японскими понятиями он, макото, гири и гиму) следует искать не в их религиозности, а в культивируемой древними и средневековыми японцами (как и многими другими традиционными обществами) «морали видимостей». Американский антрополог Рут Бенедикт в своей книге «Хризантема и меч» определяет японскую мораль как «мораль стыда» – т. е. предписывающую не делать того, за что может быть стыдно перед окружающими и перед самим собой. Совестью воина становятся окружающие, в том числе враги, отсюда колоссальные усилия, направленные на то, чтобы «не потерять лицо», не опозориться и т. д. По словам Мисима, «это не интроспективная мораль, а мораль пристального внимания к внешней стороне жизни», но от этого она не становится менее ценной или действенной. Подлинный самурай не должен казаться усталым, испуганным, тщедушным, больным, унылым (хотя он, как и любой человек, естественно, может испытывать все эти чувства), и, неустанно следя за этим, он может преодолевать все это внутри себя.

Но такая мораль – не аналог лицемерия или внутренней черствости. Понятие совести прекрасно известно традиционной японской морали, оно отчетливо выражено в одной танка Хэйанской эпохи, где замужняя дама отказывается встретиться с влюбленным в нее придворным, говоря, что люди, возможно, и не увидят его прихода, но что она ответит, если ее спросит ее же собственное сердце, т. е. совесть?

Самурай не должен был быть и «сухарем» – проявление разнообразнейших чувств вполне позволялось во многих ситуациях. Идеальной считалась гармония искренности и внешней безупречности – самурайский идеал тяготел к образу личности «без страха и без упрека», как, впрочем, и рыцарский. Так что верность господину, семье, клану (а позднее – императору как наивысшему символу японской нации) произрастала и из такой добродетели, как искренность, и понятия чести. В самурайской традиции они тесно переплетены между собой. Конечно, «искренность» (так мы будем переводить за неимением лучшего аналога японское слово макото, имеющее еще и смысловой оттенок «благодарности») в большей степени является внутренним чувством, но может иметь и внешние проявления, а честь (гири) направлена вовне, но переживается и внутренне – даже если никто не порицает за бесчестный поступок, оставшийся неизвестным, все равно он переживается человеком, в том числе самураем, как бесчестный.

Итак, верность описывалась как проистекающая из искренности (которая является вполне иррациональным чувством, неким велением души) и чести (то есть совокупности одобряемых обществом моральных принципов, включающих репутацию, «доброе имя»). Важнейшим в понимании того, «почему идеальный самурай обязан был быть верным», в данном случае нам кажется японское понятие «благодарности и отплаты за добро» (связанное, в том числе, и с идеей кармического воздаяния). Мораль традиционного общества типа японского – это прежде всего мораль, основанная на личных взаимоотношениях, а не современной абстракции «человек – государство» или «индивид – общество». Можно сколько угодно принижать бусидо, называя его сословной или даже клановой моралью, это дела не меняет (конечно, он исторически обусловлено местом, временем и условиями возникновения, но, как и любая другая подобная система, содержит немало универсального, «всечеловеческого»). Естественно, принцип благодарности (в конфуцианской его трактовке) из такого, который важен для отношений между людьми, превращается в универсальный принцип, который движет судьбами стран и Вселенной.

Японское понятие он – это чувство благодарности и признательности человека по отношению к тем, кто занимает более высокое по сравнению с ним социальное положение, но оказывает ему внимание и почести. Он включает в себя внутреннюю благодарность (и соответствующее поведение) за добро, оказанное человеку буддами, Небом, божествами, родителями, учителями и господином. Причем этой благодарности всегда будет недостаточно. В целом, они подразумевают все социальные обязательства; в зависимости от полученных милостей человек может иметь что-то особенное, за что он должен «возблагодарить», но, кроме этого, существуют еще и обязательства вежливости, юридические обязательства и т. п.

Несомненно, что для самурая самым важным являлось отношение он к господину; все его прочие обязательства вытекали из этого, центрального, и определялись им. Стоит заметить, что отношение он к господину, выражавшееся в первую очередь в абсолютной преданности ему, имело определенные «внешние» границы, но было поистине беспредельно по своей внутренней напряженности. Абсолютная преданность распространялась только на непосредственного господина, главу семьи или даймё клана; она не затрагивала, например, взаимоотношений между самими даймё. Даймё не считали свои соглашения друг с другом (как равный с равным) столь же обязывающими. Большинство подобных соглашений выражались в заключении браков, имевших целью выгоду, выживание, обретение земель, власти и т. п. Впрочем, бывали и исключения, когда союзниками становились даймё, принадлежавшие к одному клану. Но в целом, повторим, дело обстояло так: выбирался вероятный победитель будущих сражений и столкновений и с ним заключался договор, который мог «закрепляться» браками или взаимным обменом заложниками. Вот почему военная история Японии изобилует подобными временными альянсами, которые легко прерывались или меняли свой характер, если ситуация становилась иной. Все это отнюдь не считалось предательством, в отличие от нарушения долга он вассала перед господином, которое рассматривалось как ведущее к утрате чести.

Все в мире иерархично, считали средневековые японцы, и если на этой бесконечной лестнице нижестоящие испытывают благодарность к вышестоящим, а вышестоящие оказывают благодеяния нижестоящим, проявляя тем самым гуманность и сострадание, человеколюбие (кит. жэнь), вся система находится в идеальном равновесии. Любые нарушения – войны, мятежи, тирания – связываются с негативными изменениями в этом порядке со стороны либо одних, либо других. Отсюда в общем негативное восприятие писателями-самураями процесса гэкокудзё – «подавления низшими высших» в эпоху Сэнгоку дзидай, равно как и тирании правителей.

Кстати о тирании. Перед самураем нередко вставала дилемма: продолжать ли служить неправедному господину, «нарушающему законы Неба и Земли» (погрешив против своей искренности и справедливости), или уйти, а может быть, даже выступить против него, выявив тем самым нелояльность и непочтительность? В такой труднейшей ситуации бусидо не дает однозначного ответа, и в этом его известная противоречивость. Бусидо вообще старается не навязывать самураю готовых вариантов, делая ставку на некую спонтанность в принятии правильных решений человеком, усвоившим основные его принципы. Но здесь мы имеем дело как раз с принципами. Обратимся к текстам. Большинство их превозносят идею верности, но разрешения подобного конфликта не дают. Дайдодзи Юдзан приводит только гипотетический и весьма осторожный пример, когда на господина начинает негативно влиять плохой советник, и тогда долг настоящего самурая – убить такого советника и совершить сэппуку в знак чистоты своих намерений. Ямамото Цунэтомо вновь категоричен: «Человек, который служит господину, когда тот благоволит ему, – это не слуга. Но человек, который служит господину, когда тот безжалостен и несправедлив, – вот это настоящий слуга. Вы должны глубоко понять это». Но и здесь речь идет скорее о том, что для самурая недостойно ждать награды за службу (в предписаниях для даймё речь идет, конечно же, и о насущной необходимости награждать достойно и по заслугам своих самураев) – она и так найдет его, а не найдет – не беда. В случае крайней нужды Юдзан советует самураям помогать господину, буквально собирая деньги вскладчину и отказываясь на время от законного жалованья без жалоб и возмущения, ибо материальные блага ничто по сравнению с верностью и искренностью. То есть если господин жесток, несправедлив лично к тебе, скуп или просто беден – это не считается морально допустимым поводом бросать службу (хотя ясно, что в действительности это чаще всего именно так и было, но ведь речь идет о некоем идеале взаимоотношений). Сложнее, если его проступки «противоречат воле Неба» и являются откровенно бесчестными. Будучи связан верностью (автор чуть не написал «клятвой верности», но вовремя вспомнил прекрасную и гордую самурайскую поговорку как раз относительно клятв именем богов и будд: «Это ведь мое слово, при чем здесь боги и будды?»), самурай в идеале не мог и тогда предпринять неких действий против господина. Морально допустимым выходом в отдельных случаях считалась опора на некий вышестоящий авторитет, хотя, в общем-то, нигде пословица «вассал моего вассала – не мой вассал» не находила столь полной реализации, как в Японии. Так, восстав против «неправедного» сёгуната Ходзё, Кусуноки Масасигэ проявил верность по отношению к императору Го-Дайго. Но такая возможность предоставлялась редко, и тот же Масасигэ вынужден был терпеть капризы и объективно недостойное поведение самого Го-Дайго. Идеальнейшим выходом выглядят только попытки увещеваний или в качестве более сильного средства – канси, т. е. сэппуку с целью «наставить господина на путь истинный», заставив его осознать свою неправоту. Такие случаи, пусть они и были нечастыми, японская история знает, и именно они считались образцовым поведением в подобных ситуациях.

Одним из любимейших сюжетов японской литературы является противоречие другого рода – между верностью, чувством долга и другими человеческими чувствами (жалости, симпатии, и т. д.). Честность бусидо в том, что оно не дает каких-то примитивных, однозначных рецептов, как поступать в подобных ситуациях. «Сердце должно подсказать ответ» – и оба варианта ответа могут восприниматься как приемлемые, опять-же, если они продиктованы искренностью. Вот лишь два примера из «самурайской мифологии». Первый – о торжестве верности и чувства долга, второй – о возобладании иных человеческих чувств.

Итак, в некоторых поздних вариантах известной истории о Сугавара Митидзанэ (государственном деятеле IX–X веков, несправедливо сосланном, после смерти реабилитированном и даже провозглашенного ни много ни мало «Тэндзин» – «Небесным божеством») враги ищут его сына, еще мальчика, чтобы предать его смерти. Вассал Митидзанэ, чтобы спасти сына своего господина, жертвует собственным сыном, похожим на сына Митидзанэ, голову которого выдает за голову сына опального министра. При этом сам юный самурай изъявляет полную готовность умереть во имя фактически «двойного» долга – перед отцом и перед господином своего отца. Как не вспомнить библейский эпизод с жертвоприношением Авраамом Исаака? Правда, японская история не вмешивает Всемогущего в подобные конфликты. Рассказчик, а именно Нитобэ Инадзо, прекрасно понимая противоречивость ситуации, все же приходит к выводу о соответствии всех ее героев идеалам бусидо.

Обратный пример, использовавшийся во многих произведениях, в том числе пьесе театра Но «Атака»[17], – Минамото Ёсицунэ и Бэнкэй со своими спутниками скрываются от врагов, пробираясь в далекий северный край Осю к союзникам. По пути их останавливает некий господин Тогаси – начальник заставы в горах, который должен следить за перемещением подозрительных личностей и имеет приказ от Еритомо (брата и врага Ёсицунэ) выявить и схватить Ёсицунэ. Бэнкэй умело маскирует спутников под горных монахов-ямабуси, но подозрения у стражников все же остаются. Тогда в отчаянии Бэнкэй идет на страшное нарушение этикета бусидо – бьет своего господина, притворившегося молодым послушником, палкой по спине, чтобы отвести подозрения о том, что это и есть Ёсицунэ. После этого стражники с извинениями пропускают «монахов». Оказавшись в безопасности, Бэнкэй и Ёсицунэ плачут и просят друг у друга прощения, один – за свой вынужденный поступок, другой – из-за того, что чуть не выдал всех, а также горько сетуя на свою карму. Но главный, незримый конфликт происходит все это время в душе молча глядящего им вслед начальника заставы, Тогаси, с самого начала узнавшего Ёсицунэ и все же не подавшего виду. Преданность Бэнкэя, молодость и несчастная судьба героя – все это оказывается сильнее феодальной верности господину, и Тогаси «позволяет» себя обмануть. В общем, и в этом отношении реальные самураи имели перед собой целую галерею впечатляющих образов, из которых они могли черпать опыт для своей повседневной жизни.

Итак, бусидо требовало от самурая почти абсолютной верности господину, основанной на чувстве благодарности и чести. При этом сам самурай мог рассчитывать на такое же отношение к себе со стороны своих вассалов, а также членов своей семьи – жены и детей. «Думая о благе господина, нельзя ставить крест ни на своей жизни, ни на том, что считаешь ценным» («Послание мастера Гокуракудзи»). То есть самурай – не раб и не собственность господина, он верен ему по своей воле. Вырисовывается некая (по сути, во многом конфуцианская) пирамида: дети и жена должны быть верны мужчине-самураю (здесь мы не будем много говорить об общеизвестных вещах наподобие сыновней почтительности и т. д.), тот – даймё, а даймё должен следовать велениям Неба, либо, в зависимости от конкретного периода истории, на щит могла быть поднята идея верности сёгуну или императору – особенно после реставрации Мэйдзи. Если в классической западноевропейской схеме господин имел конкретные обязанности перед вассалом, то на Востоке (в том числе Дальнем) они и так подразумевались, но лишний раз говорить или писать о них считалось невежливо. Это, впрочем, совсем не отменяло фактической верности господина слугам, только называлась она термином, который, как правило, переводят как «сострадание». Эмоциональный контакт между господином и слугой лишь тогда мог считаться близким к идеальному, когда предполагал колоссальную внутреннюю напряженность и обоюдность. В целом, трактаты советуют даймё быть умеренными (особенно экономным выглядит здесь Ходзё Соун, иногда доходивший, судя по его советам, до скаредности), вежливыми, разумными и главное – справедливыми в раздаче наград и наказаний, уметь ценить верность и преданность вассалов, не быть эгоистичными и не заставлять их жертвовать буквально всем (часто эти поучения формулируются «от противного», через приведение негативных примеров). Но вышеизложенные конфуцианские по сути догмы смягчаются неповторимым дыханием японского буддизма и идей сострадания всем живым существам, в результате чего мастер Гокуракудзи пишет следующий пассаж, направленный против холодной расчетливости в отношении к подчиненным: «В высшей степени печально, если человек хорошо относится к тем, кто полезен ему, и плохо относится к тем, кто бесполезен. Даже собаки и прочие звери будут радоваться тем, кто относится к ним хорошо, и будут лаять и убегать от тех, кто груб с ними. Если человек добр к тем, кто плохо относится к нему, даже они могут измениться. В этом подлинная ценность человеческой природы. И даже если такой человек не добьется понимания других людей, он обретет любовь божеств и Будды, и все, кто видит его поступки или слышит о них, будут восхвалять его». Ему вторит Тикубасё: «Каждого человека следует использовать в соответствии с его способностями. Однако какой может быть прок от человека, если ты не заботишься о нем. Поистине, если человек неискренен в своем сердце, он ни в чем не добьется успеха». О необходимости быть справедливым и внимательным к нуждам вассалов и даже крестьян (прежде всего – «в пропагандистских целях») идет речь в «17 статьях Асакура Тосикагэ»: «Следует также бывать в деревнях и разговаривать с крестьянами. Радость людей, с которыми заговорил их господин, будет поистине безгранична… Так, без заметных усилий, ты сможешь воодушевить людей, которые будут восхвалять твою справедливость».

Итак, верность как таковая, безусловно, может считаться самурайской добродетелью номер один. Как и многие другие добродетели, верность в бусидо имеет идеальный характер только тогда, когда она превосходит некий обыденный опыт, превращаясь поистине в смысл жизни, в то, что можно подтвердить только наивысшим возможным способом – умереть за того, тех или то, чему верен. Также важным проявлением верности считалась готовность к отмщению за зло, причиненное самураю (особенно его чести, чести или благосостоянию его родителей, господина и т. д.). Бусидо объединяет все это понятием катакиути. В идеале, по мнению большинства теоретиков бусидо, отмщение:

1) должно иметь по-настоящему серьезную мотивацию (нередкая в бурную эпоху междоусобиц месть по пустяковым поводам отнюдь не приветствовалась), хотя повышенно щепетильный к вопросам чести и живший в мирную эпоху Цунэтомо, похоже, жадно ловил рассказы о любом случае мести, чтобы дополнить ими «Хагакурэ»;

2) могло быть направлено не только персонально на обидчика, но и на членов его семьи, рода, даже на вассалов и т. д. (явное наследие родоплеменных представлений о коллективной ответственности рода за поступки всех его представителей);

3) уж если оно свершалось по достойному поводу, должно было завершаться чьей-то смертью, таким образом подтверждая «искренность» мстителя единственным «абсолютным» (по мнению самураев) доступным человеку способом (если не удавалось убить обидчика и сам мститель при этом погибал, считалось, что долг мести он выполнил и его дух удовлетворен, ибо он погиб достойно, «посрамив врага самой своей смертью» – в этом суть абсурдной на первый взгляд фразы «иногда месть заключается в том, чтобы ворваться к врагу и быть зарубленным» – «Хагакурэ»).

Тот же Цунэтомо считает наилучшим вариантом мести месть быструю и спонтанную, ценя во всем безоглядную решимость, но здесь он расходится во мнениях со многими другими авторами, писавшими на эту тему.

Еще один щекотливый момент, соотношение мести и «государственного правосудия», также немало занимал пишущих о бусидо авторов. Все эти противоречия как в капле воды отразились в самом известном японском сюжете о мести, чаще всего именуемом «Тюсингура» – «сокровищница вассальной верности», или «история о 47 ронинах». В 1700 году во дворце Цунаёси, пятого сёгуна из династии Токугава, поссорились два князя – Кира Кодзукэносукэ Ёсинака и Асано Такуминоками Наганори (далее для простоты – Кира и Асано). Кира, знаток церемониала, похоже, просто грубо высмеял гораздо более молодого Асано из-за его незнания некоторых ритуалов. Кроме того, Кира был известен при дворе как жадный вымогатель и взяточник, что придает всей истории несколько большую мотивированность (прежде всего для неяпонца). Асано, воспылав гневом, выхватил меч и попытался зарубить Кира прямо в палатах неподалеку от сёгуна. Ему удалось легко ранить врага в лицо, но подоспевшая охрана связала его. За обнажение меча во дворце Асано был приговорен к сэппуку, которое и совершил во дворе храма Сэнгакудзи. Уже тогда «общественное мнение» Эдо (совр. Токио) разделилось, но большинство было на стороне Асано, которому симпатизировали за его храбрость и искренность, а не Кира (которому благоволил сёгун), который к тому же не только не вступил в схватку (то есть поступил правильно по законам дворца, но порочно – если говорить об идеалах бусидо), но и убежал в другую комнату, а залечивая раны, все время боялся, не отомстят ли ему (то есть еще и вел себя, по японским понятиям, как трус). Замок и владения Асано в провинции Ако были конфискованы, вассалы распущены и стали ронинами (при этом главный казначей прихватил с собой хозяйские деньги). Но оказалось, часть самураев только притворилась смирившимися со своей участью – они втайне готовили отмщение, усыпляя бдительность Кира. Через год и восемь месяцев, зимой 1702 года, 47 ронинов – бывших самураев Асано, ведомые его старшим вассалом Оиси Кураносукэ, в полном боевом облачении ворвались в дом Кира в Эдо, убили 16 и ранили два десятка слуг Кира и, наконец, прикончили его самого. Затем ронины отрубили врагу голову, возложили ее на могилу своего господина и сдались властям. Сёгун Цунаёси (получивший от подданных кличку «собачий сёгун» за указы, запрещавшие убийство собак и многих других живых существ) не распространял свою гуманность на людей – ронины были также приговорены к сэппуку, которое и совершили 46 из них (судьба последнего неясна – он то ли погиб, то ли был отправлен Оиси Кураносукэ с поручением и таким образом выжил). Могилы самураев (получивших почетное прозвище «верных слуг») во все том же храме Сэнгакудзи моментально стали объектом паломничества, через двенадцать дней была создана популярнейшая пьеса о них, а вся эта история, бессчетное количество раз воплощавшаяся на страницах книг, на сцене и киноэкране, стала поистине бессмертным японским бестселлером.

Гораздо менее известной широкой публике (вне Японии) является полемика, которая развернулась между видными японскими интеллектуалами – конфуцианцами и синтоистами – по поводу этой истории мести. Важно, что в нее включились и многие воины, взявшиеся за кисть, чтобы изложить свое видение бусидо. В этой полемике одни авторы горячо поддерживали саму идею мести за господина, независимо от действий сёгунской власти (которые они считали несправедливыми в отношении как Асано, так и его ронинов), другие явно пытались выслужиться перед сёгунским режимом и утверждали, что ронины совершили преступление, ибо затеяли заговор, возмутили общественное спокойствие, и вообще, Кира не был их настоящим врагом – он был врагом их господина (тут конфуцианство и бусидо явно разошлись во мнениях). Некоторые авторы отстаивали компромиссную позицию – ронины, в общем, правы, месть справедливая, но прав и сёгун, а ронинам лучше бы было сразу совершить дзюнси, не дожидаясь решения властей. Некоторых авторов-самураев (например, Ямамото Цунэтомо) возмутило долгое выжидание перед местью – по их мнению, надо было напасть сразу и, возможно, погибнуть с честью. Занятными кажутся рассуждения одного оставшегося неизвестным самурая, которые не назовешь иначе как… немного ревнивыми: «Чего все так носятся с этими ронинами? Они совершили самое обычное и нормальное в данной ситуации дело, а их превозносят как полубогов! Я в любое время отомщу за господина не хуже! Почему этим поступком восхищаются не только горожане (что с них взять!), но и самураи? А как еще нужно служить господину?» И все же большинство авторов писали о 47 ронинах с симпатией, заметно усилившейся после падения сёгуната Токугава в XIX веке, когда ронинов начали представлять еще и как «героев – жертв ненавистного режима». Для японцев эта история о 47 ронинах из Ако окружена не только ореолом «прямолинейного героизма», но и легким привкусом грусти, бренности всего сущего, в том числе и благородной мести, ибо человек одинок и преходящ (хотя в этой его особенности, «слабости» – его вечная сила). Как писал в своем стихотворении горячий сторонник ронинов, философ Хаяси Нобуацу (1644–1732):

Искренность пронизывает солнце,

Чего же сожалеть о смерти?

Справедливые сердца сокрушают горы,

Жизнь не имеет значения.

Сорок шесть воинов последовали за мечом,

Они утвердили верность, но что до этого

Дела небесному божеству?

Перевод Р. Котенко

При определенных обстоятельствах самурай просто обязан был отомстить за зло – чаще всего за смерть или бесчестие одного из членов семьи, дабы спасти свою честь и честь рода. Если он не делал этого, то мог утратить свое высокое звание самурая и навлечь несмываемый позор на всю семью. Поэтому он имел право вполне легально преследовать человека, нанесшего ему обиду или совершившего преступление, даже если тот жил в другой провинции. Перу великого новеллиста XVII века Ихара Сайкаку принадлежит множество историй о чести самурая. Хотя события, имена и названия мест в его произведениях, конечно же, вымышлены, несомненно, что как модели ситуаций, так и стиль поведения и поступков в историческом и культурном плане вполне аутентичны. Так, один из рассказов весьма правдоподобно иллюстрирует и мотивы, и сам процесс отмщения.

Как-то во время сильного дождя на узком мосту столкнулись Мотобэ Дзицуэмон и Симагава Тахэи. Дзицуэмон ударил своим зонтиком Тахэи, а тот обозвал его наглецом (неприятное для самурая оскорбление, хотя и несколько послабее «труса» или «дурака»). Разгорелась ссора. Тут Тахэи узнал, что Дзицуэмон имеет ранг более низкий, чем он сам. Тахэи вытащил меч и в последовавшей схватке убил Дзицуэмона. У Дзицуэмона было два брата-самурая, причем оба были старше его. Кроме того, он являлся лишь вассалом вассала, и потому ни один из них не мог отомстить за него. Когда же и два племянника Дзицуэмона просили у хозяина Тахэи разрешения на то, чтобы отомстить, он также не позволил им это сделать. Сам Тахэи был вынужден уйти со службы, ибо получил в поединке ранение и фактически стал инвалидом. Он отправился в глухую деревеньку и занялся врачеванием. И хотя он сменил имя, предполагаемые мстители не могли добраться до него, пока он находился во владениях своего господина, Мацудайра Цунамори Хатисука.

Однако желание отомстить полностью завладело одним из племянников Дзицуэмона. Он попросил своих друзей постоянно докладывать ему о том, где находится Тахэи, теперь носивший имя Хонрю. Однажды заболевший родственник попросил Хонрю сопровождать его. Хонрю согласился, хотя и с явной неохотой, ведь предстояло добраться до Осака, а значит – покинуть владения господина. Мотобэ Хёэмон, племянник Дзицуэмона, узнал об этом. Вместе со своим другом он отправился в Киото, где доложил о своих намерениях губернатору и получил разрешение исполнить право самурая и отомстить за нанесенное клану оскорбление. Несколько дней они безуспешно пытались выследить Хонрю, который изо всех сил старался не показываться на виду. Наконец им удалось найти его, в тот самый вечер, когда он уже собирался уезжать вместе со своим больным родственником. В течение дня мстители неоднократно теряли Хонрю из виду, но ранним вечером они вдруг увидели его около буддистского храма. Хонрю вошел в храм, чтобы вознести молитвы. Привратник запретил Хёэмону нападать на кого бы то ни было в самом храме, но согласился закрыть задние ворота. Теперь Хонрю мог выйти из храма только через главные ворота, у которых его ждали Хёэмон и его друг.

«Они глядели в оба, так что даже летевшая высоко в небе пташка не сумела бы ускользнуть от них. Прозвучали последние слова проповеди: «Собратья, помните, что смерть может прийти в любой миг». Все встали и потянулись к выходу из храма. Среди толпы шел Хонрю, черты его лица скрывала бамбуковая шапочка. Хёэмон бросился к нему и прокричал: «Ты – Симагава Тахэи, убийца моего дяди, и я не дам тебе уйти!» Он еще не закончил, как Хонрю выкрикнул в ответ: «Я готов!»

Припертый к стене Хонрю попытался сорвать с головы бамбуковую шапочку, но не смог этого сделать. И тогда он вытащил меч. (Интересно, что он сохранил за собой право носить меч, хотя и ушел со службы. Обычно уволенный самурай мог носить лишь кинжал айкути.) Он отважно сражался, но когда в схватку вступил друг Хёэмона, «удача покинула его и он погиб».

Очевидно, что этот рассказ написан на основе нескольких реальных историй, ибо сохранился зарегистрированный протокол, составленный чиновниками, проводившими расследование. Они насчитали на теле Тахэи двадцать одну рану – свидетельство его доблести. Победители, получившие легкие ранения, немного отдохнули, а потом «поблагодарили чиновников, расследовавших обстоятельства дела. А когда чиновники, в свою очередь, похвалили их и сказали, что их поступок демонстрирует несокрушимый самурайский дух, сердца победителей переполнились безграничной радостью».

Если бы подобный поступок совершил тёнин (простолюдин), его назвали бы убийцей и, быть может, даже трусом. Когда же так поступает самурай, это достойно восхищения! Видимо, в Японии времен Токугава считали, что самурай не может совершить ничего преступного или ошибочного, пока он защищает собственную честь или честь своей семьи. Правда, в том случае, если бы Хонрю и его друг не известили власти о своих намерениях заранее и не получили бы разрешения, их поступок рассматривался бы иначе и, скорее всего, их приговорили бы к сэппуку (как знаменитых 47 ронинов) – но и тогда они остались бы героями в глазах приверженцев бусидо.

Если же принять во внимание исторический контекст подобных «убийств во имя чести», то станет понятно, почему мститель столь страстно желал осуществить свой замысел. Ведь в данном случае речь идет не только о естественном желании отомстить за смерть одного из членов клана.

Конечно, стимулом к мести нередко служили и чисто практические основания. Например, наследник не имел права занять место главы семьи и получать соответствующее содержание, если его убитый отец не был отомщен. Опять-таки младший брат не мог вернуться на родину и получать жалованье вассала, если он не отомстил за смерть старшего брата. Ведь гибель в поединке считалась позорной, ибо свидетельствовала, что самурай оказался беспечным, неподготовленным или что он плохо владел боевыми искусствами. Единственным способом смыть пятно позора с имени семьи было отомстить нанесшему оскорбление. Однако далеко не всегда месть оказывалась такой же удачной, как в описанной выше истории. Порой мстители годами искали убийцу одного из членов семьи, но так и не находили, и он умирал своей смертью. И тогда самурай, не сумевший разыскать убийцу и тем самым «позволивший» ему умереть естественной смертью, становился ронином. Он странствовал по разным землям и был вынужден зарабатывать на жизнь не всегда достойными самурая способами. Всеобщее восхищение и восстановленная до конца жизни честь были уделом только того, кто сумел найти нанесшего оскорбление семье и расправиться с ним.

Но для того чтобы продемонстрировать такую верность, самурай должен был быть непременно наделен второй главной добродетелью – отвагой. Прекрасное определение этой добродетели, понимаемой именно как высшая степень смелости, практически фанатизм, дает Ямамото Цунэтомо: «Смелость – это умение скрежетать зубами, это решимость добиваться своего любой ценой, вопреки самым неблагоприятным обстоятельствам». Отсутствие отваги, т. е. трусость, считалось допустимым для представителей других сословий, но абсолютно недопустимым для самурая. Презрение к любому проявлению трусости или даже некой минутной слабости, искреннее огорчение при ее виде – общее место во всех без исключения «самурайских» текстах. Причины такого отношения к храбрости как одной из важнейших добродетелей, в общем, очевидны – на то оно и воинское сословие. Здесь интересно другое – попытки, с одной стороны, воспитать (в том числе с помощью дзэн) совершенно бесстрашного воина, помимо прочего культивируя подобный идеал в литературе и искусстве, а с другой – не допустить превращения воина в грубого и жестокого зверя, ведомого только безумной храбростью.

Корни самурайского идеала бесстрашного воина уходят опять-таки в некие глубинные пласты японской культуры. Однако ведь храбрость тоже бывает разная. Не будет преувеличением сказать, что бусидо трепетно относится к любому проявлению отваги и решимости – вспышке безумной отваги на поле боя, холодной решимости умереть, но не отступить, твердости в отстаивании «своей правды» перед вышестоящими. Самурайский идеал верности господину, как мы уже отмечали, вовсе не означал стремления превратиться в льстеца, угождающего господину во всем, – такой нередкий в общем-то тип вассала называется в хрониках и трактатах словами нэй-син или тё-син: первый представлял собой ничтожную, несамостоятельную личность, слепо раболепствующую перед вышестоящими, второй – хитрого слугу, лестью и низкопоклонством добивающегося своих целей, нередко во вред господину. Такие самураи в самурайском эпосе неизменно ассоциируются с чувством гадливости и презрения, они часто клеймятся еще и как потенциальные предатели и трусы – как, например, в известной истории о разгроме армии Такэда Кацуёри в битве при Нагасино, когда двое фаворитов князя глупо и хвастливо советовали ему вступить в битву, кичась своей отвагой, а после поражения бежали первыми, причем старые вассалы рода Такэда, советовавшие Кацуёри быть осмотрительным, пали, прикрывая отступление господина.

Отметим и ту трепетность, с которой самурай относился к тому, чтобы его отвагу заметили и оценили – в конце концов, она объясняется тем простым житейским фактом, что продвижение по службе напрямую зависело от воли господина и того, дошли ли до него известия о подвигах самурая на поле брани. Хотя честолюбие как таковое никогда не порицалось бусидо (Цунэтомо рекомендует в «педагогических целях», чтобы молодые самураи внушали себе: «Я самый лучший воин в Японии» и стремились соревноваться друг с другом в отваге), но и здесь большинство текстов превозносят умеренность – безудержное хвастовство своей отвагой, подвигами и т. д. (особенно в случае, если все вышеперечисленное сильно преувеличивалось) считалось порочащим самурая поведением. Вообще, складывается достаточно стойкое впечатление, что составители более поздних текстов на темы, имеющие отношение к бусидо (мирных времен Токугава), гораздо более трепетно относились именно к такой добродетели, как отвага, – видимо, потому, что реальной возможности ее проявить у современных им самураев-чиновников оставалось гораздо меньше, чем у воинов «славных былых времен». Так, Цунэтомо несколько раз говорит о том, что вполне допустимо прощать самураям-вассалам их грубый нрав, отсутствие учености, манер и массу других недостатков, если они при этом наделены истинной храбростью. Эти пассажи довольно резко контрастируют, например, с, мягко скажем, далеким от восторга описанием «Хэйкэ моногатари» (созданной в те самые «золотые времена») головорезов Минамото Ёсинаки, захвативших Киото в 1184 году, – уж кому-кому, а им храбрости было не занимать. Нетерпимость к трусости доходила до того, что даже любые разговоры на тему робости, малодушия и т. д. объявлялись отвратительными и недостойными самурая.

Кратко суммируя сказанное, заметим, что верность и храбрость считались неким фундаментом самурайского идеала, теми добродетелями, которые сами по себе были абсолютно необходимы идеальному самураю и без которых этот образ рассыпался бы как карточный домик. Другое дело, что идеальный самурай-буси должен был быть наделен и некоторыми другими качествами.

Например, такой добродетелью, как «человечность» («великодушие») (буквальный перевод с японского звучит довольно забавно для неяпонца – «большой живот»). Это достаточно сложное понятие, подразумевающее как строгость к себе (и самодисциплину) и снисходительность к другим (особенно к друзьям, близким), так и целый спектр несколько иных, хотя и связанных воедино черт – щедрость, «благородство духа» и, главное, некий альтруизм, преодоление собственных эгоистических устремлений («человечность проявляется в том, что ты делаешь для людей, а также в том, умеешь ли ты правильно оценивать свои достоинства и отдавать должное достоинствам других» – Цунэтом). Считалось, что в полной мере подобной добродетелью обладают такие персонажи буддистской мифологии, как бодхисаттвы (имеющие полную возможность достижения нирваны, но продолжающие из чувства сострадания и великодушия спасать живые существа сансары).

Строгость к себе здесь означает отнюдь не исступленное самобичевание в духе средневековых европейских мистиков-визионеров, умертвителей греховной плоти, а прежде всего неослабевающее внимание по отношению к своим словам и поступкам с целью не допустить чего-либо «недостойного». Цунэтомо на страницах «Хагакурэ» даже признается, что вел в молодости «дневник неудач», в который записывал свои промахи и ошибки, чтобы затем иметь возможность не допустить их вновь, – методика, которая шокировала бы любого нынешнего психоаналитика, который рекомендует скорее обратное. Но ведь «Хагакурэ» писалось для укрепления духа воинов, а не для успокоения психики изнеженных современным обществом потребления людей, постоянно испытывающих комплекс неполноценности. Понятно, что преувеличенное внимание к репутации нередко вело к стремлению любой ценой избежать позора и к неадекватной (даже по «гипертрофированным» меркам бусидо) строгости к себе – отсюда сэппуку по пустяковым поводам и т. д. Хотя подобные действия ни в коем случае не осуждались как аморальные, они порицались как чрезмерные, ненужные, а часто и просто глупые. Так, из «Хагакурэ» известна история о самурае, имевшем несчастье случайно легко ранить господина на охоте своей стрелой и приготовившемся совершить сэппуку. Господин в этом случае был просто обязан проявить разумное великодушие, что он и сделал, приказав слуге даже не думать о сэппуку.

Другой случай описан Судзуки Сёсаном – самураем, ставшим в начале правления Токугава монахом. Среди самураев встречались те, кто откровенно гордился своей привилегией убивать непочтительных к самураям простолюдинов. Один такой «убийца» (хитокири) пришел как-то к Сёсану и начал хвастаться своей удалью, а потом спросил, не создает ли это плохую карму. Сёсан ответил:

«Ваши поступки не могут произвести плохую карму, ибо вы большей частью убиваете не беспричинно! Может быть, они воруют? А может, наносят оскорбление? В любом случае, вы не убиваете человека, если он не совершил преступления».

Пришедший согласился с этим, и тут Сёсан захлопнул ловушку, подготовленную им для этого малопривлекательного типа: «Однако встречаются ли среди ваших сослуживцев и других самураев те, кто ведет себя вызывающе?» – «Да, встречаются», – ответил он. «И что же, вы убиваете их?» – спросил Сёсан. «Нет», – ответил он.

Монах воскликнул: «Ай-ай, какой перед нами трусливый человек. Если вы на самом деле хитокири, то почему вы не желаете убивать тех, кто совершает низкие поступки из числа тех, кто совершает поклоны перед тем же господином, что и вы? Разве не трусость – по малейшему поводу убивать низко склоняющихся перед вами простолюдинов?»

Поэтому неудивительно, что и Юдзан Дайдодзи, и Ямамото Цунэтомо много говорят о необходимости быть человечным и сострадательным по отношению к стоящим ниже на социальной лестнице. Особенно это касается тех, кто живет в одних землях с воином. Так, хотя автор «Хагакурэ» и был лишь младшим вассалом сильного и процветающего даймё, несомненно, что его взгляды разделялись и господином клана, и знатными самураями: «Если говорить о Пути, которым должен следовать самурай, то на первом месте будут стоять служба и преданность господину. Если же рассуждать о том, что ему надлежит делать сверх этого, то я скажу так: самурай должен обладать мудростью, гуманностью и мужеством». Преданный вассал сослужит своему господину самую добрую службу, если благодаря ему люди всех сословий почувствуют, что господин неустанно думает и заботится о них».

«Это поистине просто. Прежде всего, следует думать об интересах всех вассалов и представителей низших сословий. Бездумные выскочки составляют далеко идущие планы, полагая, что это принесет благо господину. Однако в своих планах они не учитывают интересов низших сословий… Они несут им лишь бедствия. Это худшее, что можно вообразить. Ведь все, включая слуг из низших сословий, принадлежат господину», – пишет современный американский японист О. Ратти.

Снисходительность к другим самурай должен был демонстрировать прежде всего при тех обстоятельствах, когда это не задевало его и вообще ничьей чести и всерьез не вредило его интересам или интересам его семьи, господина и т. д. (для этого эти самые проступки и слабости окружающих должны были быть действительно «мелкими» по самурайским меркам – то есть относиться к сфере физических недостатков, небольших человеческих слабостей и пороков, исключая те, которые ставили под вопрос две вышеупомянутые добродетели: смелость и верность). В противном случае вполне допустимым считалось попытаться мягко «наставить ближнего на путь истинный» или даже сделать «строгое внушение». Недопустимыми и недостойными считались грубая брань и особенно насмешка – ибо последняя больше задевала честь воина. В конце концов, ведь не стоит забывать, что знаменитая самурайская и вообще японская вежливость и удивительная толерантность в некоторых вещах (то, что нередко удивляет неяпонцев) вырабатывались в условиях тотальной вооруженности колоссального количества жителей Страны восходящего солнца (в отдельные периоды истории Японии количество самураев достигало 10 % населения; для сравнения: в большинстве стран Европы, кроме Речи Посполитой и Испании, дворяне составляли 1–1,5 % населения). Поэтому быть вежливым и терпимым было не только «красиво» (а многие исследователи называют японскую традиционную мораль «эстетической моралью»), достойно, но и вполне разумно – изысканный этикет нередко попросту позволял избежать колоссального числа кровопролитий. К сожалению, у многих интересующихся историей страны Ямато сложился в целом неверный стереотип самурая как озабоченного только своей честью головореза, ни во что не ставящего ни свою, ни чужую жизнь и готового махать мечом по любому случаю, ибо так ему велит бусидо. При всем том, что подобный типаж в истории Японии действительно не редкость, отношение большинства авторов трактатов и иных произведений о бусидо достаточно отрицательное, как к опасному и неприятному асоциальному типу, который при всей своей отваге и внимании к своей чести все равно плохо кончит (конечно, не в смысле погибнет вообще, а, скорее, недостойно и бесчестно окончит свои дни), ибо ему неведома внешняя вежливость и внутреннее сострадание.

Четче всего двойная сущность воина-безжалостного убийцы и воина-защитника, даже «спасителя», отражена в знаменитой притче о двух великих оружейниках XIV века Масамунэ и Муромаса, которые, сами будучи самураями, передавали частицу собственной души своим изделиям (клинки этих мастеров отличались высочайшим качеством, они – огромная редкость и объявлены в сегодняшней Японии национальным достоянием. Вообще мечи, созданные знаменитыми мастерами, особенно периода «древних мечей» – до 1350 года, – всегда считались в Японии поистине бесценным сокровищем и передавались из поколения в поколение[18].

Но сначала, чтобы читатель лучше понял контекст, несколько слов об образе японского меча как главного символа самурая.

О. Ратти писал о символике самурайского меча катана: «Роль катана основывалась на том положении, которое самураи занимали в политико-правовой структуре Японии, структуре власти, построенной вертикально, поддерживаемой и вдохновляемой на каждом уровне мистическим поклонением предкам, связывавшим воедино многие поколения. Являясь почти [почему «почти»? Меч – одно из трех Сокровищ императорского дома наряду с Зеркалом и Яшмовыми подвесками-магатама. – Д. Ж.] сакральным символом сокровенных верований, устоев и законов японского народа, меч представлял и прошлое, и настоящее. Он был своеобразным средоточием духовной, политической и боевой силы, принадлежавшей его обладателю. Подобный символизм приводил к тому, что каждое событие прямым или косвенным образом связывалось с катана… Самураи пребывали в уверенности, что переступивший через катана навлечет на себя гнев свыше и неотвратимое наказание… Согласно кодексу бусидо, меч катана защищает справедливость и карает зло. В мирное время катана, висящий на поясе самурая, убережет его от безнравственных мыслей, а во время войны катана уничтожит всех врагов и защитит его. Лишь божества и будды считались более могущественными, чем катана».

Мы знаем, что меч в буддизме почитался как символ установления мира, человеколюбия и справедливости. Меч бодхисаттвы Мондзю предназначен для уничтожения не физических врагов, а такого зла, как алчность, глупость и гнев. Мечом вооружен и яростный и спасающий людей Фудо-мёо. С мечом (кэн – более общее понятие, чем катана или тати) некоторые направления буддизма связывают такие достоинства, как религиозная убежденность, прямодушие, честь и верность долгу. Меч наделен магическими силами и в синтоистской традиции – вспомним знаменитый «Скашиватель травы» – меч бога Сусаноо и Ямато Такэру. Как и в средневековой Европе, меч наделялся почти всеми основными человеческими качествами – добродетелями и пороками, а иногда и именем (так, в семье советника шестого сёгуна из династии Токугава, Араи Хакусэки, хранились мечи, именовавшиеся «Лев», «Обезьяна» и «Змея»). С мечом связано колоссальное количество норм этикета. Превосходные мечи почитались в Японии столь высоко, что появилась особая церемония «любования мечом». Происходила она так (цитируем по О. Ратти): «Хозяин считал для себя большой честью, если гости выражали свое восхищение красотой и качеством мечей, которые обычно висели в зале для приема гостей. Процедура осмотра мечей была тщательно регламентирована, не менее тщательно были расписаны жесты и реплики всех, кто участвовал в подобной церемонии. Мечи доставали из ножен постепенно и никогда не обнажали полностью. К лезвию прикасались лишь через тонкую прозрачную ткань, наклоняя его к свету под различными углами. Тканью при осмотре меча пользовались для того, чтобы предохранить оружие от возможного появления ржавчины, что всегда было большой проблемой в Японии. Быстро доставать меч из ножен считалось грубым и непочтительным, а полностью обнажить меч значило получить в лице хозяина заклятого врага. Опасно было даже случайно бряцать гардой (называвшейся «цуба») меча о ножны, частично вынимая его из ножен – это могло быть воспринято как вызов на поединок. Ведь самураю запрещалось даже показывать обнаженный меч в присутствии друга и в резиденции господина. Конечно, пронизанный церемониальностью суровый кодекс нормативно-благопристойного поведения – как со стороны исполненного гордости хозяина, так и со стороны восхищенного и почтительного гостя – вполне вписывался в контекст японской культуры».

Однако вернемся к истории о Мурамаса и Масамунэ. Когда по одному мечу работы этих мастеров воткнули в дно ручья, осенние листья, плывшие по течению, огибали меч Масамунэ, но оказывались разрезанными пополам мечом работы Мурамаса. Дело в том, что мечи Масамунэ считались величественными клинками, предназначенными для защиты и верной службы господину. О них ходили легенды, что они не дадутся в руки человеку, лишенному понятия о чести, благородстве и великодушии. Их вовсе «не радовала» пролитая кровь. А вот Мурамаса Сэндзо, родившийся в середине XIV века и учившийся у Масамунэ, был человеком раздражительным и вспыльчивым, и его мечи имели славу «жадных до крови», которыми опасно владеть (поскольку они могут вовлечь владельца в стычку) и сражаться (ибо они могут даже зарубить владельца). Ясухиро, современный мастер-кузнец, писал: «Члены семьи Токугава очень боялись мечей Мурамаса, и не без оснований. Токугава Киёясу, дед Токугава Иэясу, умер от ран, нанесенных мечом Мурамаса… Ранения от его мечей получали и сам Иэясу, и его отец Хиротада… Токугава Нобуясу, старший сын Иэясу, был заподозрен в союзе с кланом Такэда и намерениях разрушить союз между Ода Нобунага и его отцом и приговорен к сэппуку. Мгновение спустя после того, как он вонзил кинжал себе в живот, его кайсяку, помощник, всегда находившийся рядом в таких случаях, снес ему голову одним из тех безжалостных мечей, которые писатель назвал «разящими ударами из сумасшедшего сердца». Токугава настолько ненавидели творения этого злого гения, что при любой возможности старались уничтожать их. Однако качество их было столь высоко, а потребность в них столь велика (особенно среди врагов Токугава), что ради их сбережения люди шли на все, вплоть до соскабливания или изменения подписи мастера».

Показательно, что такие прекрасные образы из самурайской мифологии, как, например, великий фехтовальщик эпохи Муромати Цукахара Бокудэн (вполне реальная личность, правда, окутанная флером легенд), превозносились прежде всего за миролюбие и сдержанность, которые считались органичной обратной стороной великолепно подготовленного воина. Однажды Бокудэн плыл на большой лодке-пароме по самому большому в Японии озеру Бива и был вызван на поединок молодым задиристым самураем из числа тех, что во всех видят только соперников. На вопрос, какая у него школа владения мечом, Бокудэн ответил: «Школа побеждающих, не прикладывая рук». Поединок решили провести на маленьком островке, куда вскоре причалил паром. Юный забияка спрыгнул на прибрежный песок первым, а Бокудэн оттолкнулся веслом от камня и уплыл прочь. «Такова школа побеждающих, не прикладывая рук», – объяснил он удивленным свидетелям происшедшего. В данном случае Бокудэн проявил себя как истинный приверженец Пути воина, избежав ненужного кровопролития по пустячному поводу и сохранив жизнь и честь юного самонадеянного глупца.

В конце концов, для определения лучшего по уровню мастерства «идеальным самураям» не обязательно был нужен меч – даже «меч Масамунэ», бывший в руке Бокудэна. Иногда могло хватить набора для игры в го – древнейшую в мире стратегическую игру на доске. Когда-то в Китае ее использовали для предсказывания будущего, а затем стали рассматривать как идеальный «стратегический тренажер» (совсем как шахматы чатурранга в Индии). В историю го и историю Японии вошли партии, сыгранные монахом Никкаем с Ода Нобунагой в 1578 и 1582 годах, а также легендарный поединок двух великих фехтовальщиков первой половины XVII века – Миямото Мусаси и Ягю Дзюбэя. В последнем случае непредвиденная встреча произошла на постоялом дворе, и оба самурая – мастера меча, каждый из которых догадывался, кто перед ним, играли долго и вдохновенно. Го, по мнению знаменитого писателя Ясунари Кавабата, «это игра, в которой черные [шашки. – Д. Ж.] наступают на белых, а белые на черных, принимает форму искусства. Ей присущи и порывы духа, и гармония, подобная музыкальной. Игра-шедевр может быть потеряна в связи с невосприимчивостью к переживаниям соперника», она требует предельной концентрации, интеллектуальной выносливости и силы воли. В ней чутье убийцы сочетается с артистичностью. Даже если игроки молчат, их основные качества, сильные и слабые стороны проявляются на доске. В данном случае силы были равны – Мусаси и Дзюбэй сыграли вничью и, поклонившись друг другу, не стали вступать в бой на мечах.

Щедрость как добродетель рассматривалась в несколько более сдержанном тоне, безудержные похвалы и абсолютизация этого качества встречаются не очень часто. Есть одно очень прозаическое объяснение этому – просто в течение всей «самурайской эпохи» подавляющее большинство самураев и даже часть даймё в условиях страны с небольшим массивом пахотных земель были если не нищи, то бедны, и требовать от них безоглядной щедрости было бы неразумно. Впрочем, как и в случае европейского рыцарского идеала, важнее было уметь казаться щедрым, чем быть таковым всегда и везде. «Хагакурэ» превозносит принцип «шкура тигра вовне, шкура собаки внутри» – что следует понимать как «самурай должен вести себя щедро и выглядеть не хуже других на публике, но может позволить себе экономить и жить скромно, когда его никто не видит». Немалым умением считалось жить по средствам, безудержные траты осуждались как нелепые и вредные (здесь негативный акцент относительно расточительства, пожалуй, сильнее в трактатах для простых самураев, нежели для даймё).

Впрочем, скупость, скаредность также считались непростительным грехом (причем и в моральном плане – как отсутствие сострадания, и в рациональном – по принципу «скупой платит дважды»). Вообще поражает спокойный рационализм авторов, пишущих об этой добродетели. Конечно, по словам самих писателей-самураев, идеальный даймё должен был быть скорее щедрым, нежели скупым, но, в то время как рассуждения о смелости, верности или смерти вызывают целый фонтан эмоций и часто порождают блестящие парадоксальные высказывания, рассуждения о щедрости или расточительстве нередко ограничиваются вполне рациональным замечанием о том, что все хорошо в меру, надо знать, когда быть щедрым, а когда – несколько прижимистым. Считалось, что даже такой малосимпатичный типаж, как Ходзё Соун, «в мирное время собиравший бумажки и булавки» на манер незабвенного Плюшкина, в случае необходимости «не пожалел бы и драгоценных камней для своих вассалов». Так что самурайский идеал здесь все же заметно отличался от западноевропейского рыцарского, гораздо более превозносившего щедрость как высочайшую дворянскую добродетель.

Однако в чем идеологи бусидо были точно сходны с их коллегами из числа европейских апологетов рыцарства, так это в презрительном отношении к идее жизни ради накопления материальных благ, и квинтэссенции этих благ – деньгам. В самурайской шкале ценностей человек, посвящающий жизнь накопительству и не имеющий иных устремлений, буквально подчиняющий свою жизнь деньгам, стоял в самурайском этосе едва ли выше труса и неверного слуги, часто «дополнительно» наделяясь этими пороками. По словам Юдзана и Цунэтомо, в образцовых самурайских семьях детям вообще не давали в руки денег, дабы не развивать в них жажду обогащения, а должность казначея считалась многими самураями очень малопривлекательной – из-за постоянного контакта с «оскверняющим началом» (деньгами) и возможных упреков в казнокрадстве. Юдзан целых две главы своего труда посвятил разъяснению того, насколько недопустимо иметь вассалов и чиновников-воров и тем паче вымогателей. Бусидо нетерпимо к взяточникам и самому этому явлению в самурайской среде, а вымогателей, прикрывающихся к тому же благом господина и клана, Юдзан предлагает вообще распинать на кресте.

Следует сказать несколько слов и о самурайских аналогиях рыцарской гордости и проявлениях того самого благородного, свободного поведения, которое французские рыцари называли franchise. Истоками самурайской гордости, как нам представляется, для творцов бусидо, авторов текстов и простых самураев, шедших по этому Пути, были: постоянная близость к опасности и смерти и идея фактического «альтруизма», «жизни не только и не столько для себя». При этом нередко декларировалось, что это – несложно («преисполнись решимости и действуй», – советует Цунэтомо) и приятно для свободного человеческого духа. Свои интересы, цели и прочее считались не столь важными, как дела тех, на кого была направлена преданность самурая (прежде всего его господина). Но делать добро другим, согласно бусидо, нужно так, чтобы не потерять при этом своего достоинства, «не хваля и не порицая других» и не ущемив достоинства этих самых «других», – в этом основа независимости идеального самурая, его «эготизма» (Мисима), но не эгоизма. Такой эготизм-альтруизм как идеал прекрасно выражен в словах как всегда парадоксального Цунэтомо: «Если человек прежде всего заботится об интересах ближнего, у него не будет затруднений с соблюдением правил поведения. Если человек смиренно подумает о своем ближнем, даже в ущерб самому себе, каждая встреча с ним будет как первая и отношения никогда не ухудшатся». То есть в абсолют возводится все же гордость, а не гордыня, а энергичность и решимость предлагается смягчать уравновешенностью и смирением (но это смирение сродни суровой самодисциплине воина, и оно не идентично христианскому смирению – бусидо никогда не рекомендует «подставлять левую щеку» в случае, если самурай «пропустил удар» по правой).

Прекрасной иллюстрацией такого человечного «эготизма» может служить замечательный рассказ японского писателя XX века Ямамото Сюгоро «Открытая дверца в заднем заборе», основанный на средневековой легенде о небогатом самурае, повесившем у себя на заднем дворе ящик без замка, откуда каждый мог незаметно взять взаймы небольшую сумму денег. Естественно, некоторые люди возвращали деньги (причем, чтобы «не потерять лицо», также анонимно, то есть положив в тот же ящик), некоторые – нет, но самурай не слишком об этом беспокоился – в конце концов, ограничив собственные расходы, он всегда мог выделить немного денег для помощи тем, кто по-настоящему в них нуждался, но был слишком горд, чтобы попросить взаймы открыто.

Гордость и достоинство самурая – это, как пишет Мисима, «непоколебимое самоуважение, делающее человека человеком, глубокая вера в то, что человек скорее умрет, чем позволит другим презирать себя». Эти качества должны были проявляться буквально во всем – в том, как самурай ведет себя в обществе высших по положению, равных ему, подчиненных, семейном кругу, среди врагов и даже наедине с собой. Примеры «благородной гордости» (но не безудержной гордыни, в целом порицавшейся текстами о бусидо) можно множить и множить. Она проявлялась в древнем обычае называть себя и своих предков перед поединком, стремиться совершить какой-нибудь необычайный подвиг, отказаться от поединка с «недостойным» врагом, предпочтя смерть от собственной руки, или, в конце концов, просто не дать понять, что тебе больно, ты устал, нервничаешь, голоден и т. д. Причем, так сказать, «личная гордость» считалась не столь возвышенной, как гордость за господина, род, семью, а в дальнейшем, по мере формирования идеи японской нации, и за Страну богов в целом. Как и во многих других случаях, в бусидо существует тонкая грань между всякой добродетелью и ее «преувеличенным», «искаженным вариантом». Так, как это ни покажется странным, нередко считалось, что настоящему самураю должно быть чуждо столь привычное для западного человека нового времени представление об окружающих лишь как о конкурентах, соперниках, которых непременно следует любой ценой превзойти («Хотя человек, который преуспел в искусствах, считает других соперниками, в последние годы Худо Стаю уступил свой титул мастера ранга [ «стихотворные цепочки» наподобие европейского буриме, традиционный вид японской поэзии. – Д. Ж.] Ямагути Сётину. Этот поступок достоин похвалы» – «Хагакурэ»). То есть при всем уважении бусидо к соревновательности и энергичности абсолютизация этих понятий справедливо считается им ошибочной и вредной для человеческого духа.

Естественно, немаловажную роль в идеале ежедневного поведения самурая играл этикет. О японском этикете написано колоссальное количество литературы, и мы не будем особо распространяться на эту тему. Прежде всего, как мы уже говорили, он выработался в условиях тотальной вооруженности, отсюда колоссальное внимание к тому, чтобы не задеть ничью гордость и самому «не потерять лицо». Немалое влияние на формирование собственно японского этикета оказало китайское конфуцианство с его идеями почитания мужчины, сыновней почтительности, почитания вышестоящих. При всех удобствах, которые порой предоставлял детально разработанный этикет, он не считался писателями-самураями некой нерушимой догмой. Более того, этикет хоть и считался важным дополнением к Пути воина, но никогда не мог претендовать на то, чтобы подменить его. Идеальным выходом из конфликта между конфуцианскими предписаниями и Путем воина чаще всего считалось отдать предпочтение второму («неверно изучать Путь Конфуция или Путь Будды и считать, что это Путь самурая» – «Хагакурэ»). Цунэтомо далее иллюстрирует свой постулат с помощью примера: слуга низкого ранга из его родного клана Набэсима повздорил с вышестоящим самураем и, когда тот собирался побить его (тяжелое оскорбление в самурайской среде), убил этого самурая. Князь Набэсима спросил советников, в один голос рекомендовавших казнить слугу за нарушение субординации и дворцового этикета: «Что страшнее: забыть о ранге или погрешить против Пути самурая?», и, подразумевая, что ответ очевиден, пощадил слугу, ограничившись легким наказанием. Кстати, то, что сёгун Цунаёси приговорил к смерти князя Асано из истории про 47 самураев, было воспринято общественностью именно как морально неверный выбор в подобной же ситуации.

Некоторые современные авторы, пишущие о бусидо, считают, что конфуцианство вообще имело решающее влияние на формирование идеалов Пути воина. Нам, правда, кажется, что здесь не все так просто. Действительно, после прихода к власти сёгунов Токугава перед новой династией во весь рост встала задача поддержания стабильности и социального порядка в стране, для чего была необходима надежная идеологическая доктрина, способная обосновать необходимость сёгунского правления в мирное время. Многие тогдашние теоретики считали, что буддистская философская система не в состоянии удовлетворить потребность сёгуната в стройной идеологической доктрине. Этим целям вполне отвечало конфуцианство так называемого «чжусианского» толка. Идеи философа Чжу Си, последователя Конфуция, стали известны в Японии еще в XIV веке благодаря распространению их, как ни парадоксально, дзэнскими монахами. Однако монахов секты дзэн в первую очередь интересовала мистическая сторона учения Чжу Си. Несмотря на столь длительное знакомство японцев с чжусианством, официальной государственной идеологией оно стало лишь при Токугава. Вообще же, укоренение конфуцианства как такового было связано с потребностью «развитого феодального общества» утвердить новые взаимоотношения людей, более сложные образцы поведения, нормы и ритуалы. Короче говоря – новых владык страны вовсе не устраивало диктуемое буддизмом «иллюзорное» восприятия мира, а значит – и мирской власти (возможно, именно то, что конфуцианство, в отличие от буддизма и даже христианства, с его «Богу Богово, а кесарю – кесарево», вообще не разграничивает прерогативы «мирской» и «духовной» власти).

Будучи строго систематизированным учением, конфуцианство-чжусианство более всего отвечало интересам японского руководства времен Токугава, утверждению норм социального поведения, основанных на принципах нерушимой сословности. В конце XVI века состоялась встреча Токугава Иэясу и Фудзивара Сэйка (1561–1619) – известного ученого и мыслителя. Фудзивара Сэйка в беседе с Иэясу, тогда еще одним из главных претендентов на пост сёгуна, постарался внушить ему идею стабилизации и переустройства государства по образцу Танской империи. Придя к власти, Иэясу решил установить порядок в соответствии с неоконфуцианской моделью, взятой целиком из китайской практики, но видоизмененной местными мыслителями с учетом японской специфики. Известно, что Иэясу предложил Фудзивара Сэйка пост советника, но последний предпочел отказаться в пользу своего ученика Хаяси Радзана. Именно Фудзивара Сэйка и Хаяси Радзан определили идеологический курс сёгуната. Оба мыслителя начинали с дзэн-буддизма, но разочаровались в нем и решили посвятить себя изучению конфуцианства. Хаяси Радзан в своей критике буддизма пошел еще дальше: «Конфуцианство есть сущность, реальность (дзицу), буддизм же есть химера, вымысел (кё). Если кому-нибудь предложить на выбор сущность и химеру, вряд ли он отринет сущность и отдаст предпочтение химере». Таким образом, и правительство, и ученые XVII века, в отличие от своих предшественников за тысячелетие до этого, сочли буддизм не подходящим на роль государственной идеологии.

В итоге произошло очередное заимствование из Китая. Но ведь Чжу Си создавал свое учение в XIII веке в совершенно иных условиях и для других целей, следовательно, прямой перенос его концепции на японскую почву не имел смысла. Кроме того, сёгуна интересовала не вся концепция Чжу Си, а только та ее часть, которая касалась природы человека и государственного управления. Как отмечают современные философы, это ни в коей мере не чжусианство в чистом виде, а скорее заимствование политической культуры, взросшей на почве неоконфуцианства – «неоконфуцианство Токугава». Невозможность прямого переноса чжусианства в Японию в качестве официальной государственной идеологии понимали и японские правители, и ученые. Необходимо заметить, что конфуцианство в Японии, в отличие от Китая, никогда не существовало в чистом виде. В самом начале распространения этого учения шел процесс взаимопроникновения идей конфуцианства, буддизма и синто. Таким образом, к началу XVII века можно было говорить о комплексе идей, в котором были тесно связаны эти три религии. По видимому, сёгун решил, что дальнейшее проникновение идей конфуцианства в синто позволит увеличить эффективность чжусианства как идеологии. В начале XVII века была сформирована так называемая «Японская чжусианская школа» – «Сюси Гакуха», которую можно считать официальной школой, главной задачей которой было выработать стройную систему, способную выполнять роль государственной идеологии. То, что в высших сферах укрепились позиции неоконфуцианства, не препятствовало развитию иных китайских учений, хотя отрицательное отношение сёгунских властей к распространению неортодоксальных направлений всюду учитывалось неукоснительно. Упомянутый нами выше Фудзивара Сэйка, который разочаровался в буддизме и официально порвал с ним, считал, что только учение Чжу Си способно «спасти» человечество путем его «перевоспитания». В своей системе Фудзивара Сэйка стремился к гармонии конфуцианства с учением синто. Он выдвинул идею о том, что синтоистские божества воплощаются в правителей Японии.

Для Чжу Си монарх являлся обладателем сверхъестественных качеств, «равным Небу, Земле, отцу и матери». Ему и в голову не приходило, что божественный император может стать объектом критического анализа. В центре учения Чжу Си находился «совершенномудрый» человек – сяотянь. Учение Чжу Си о природе человека имело своей целью обосновать этико-политическое учение Конфуция, согласно которому во главе государства стоят «благородные мужи» и управляют «подлым» народом. Гуманность, справедливость, соблюдение этикета, мудрость являются естественными. Чжу Си так говорил о природе человека: «Природа подобна наполненной чаше: большая чаша вмещает много, маленькая – мало. Вода в чистой чаше чистая, в грязной чаше мутная». Согласно Чжу Си, все люди, вне зависимости от положения в обществе и состояния, изначально равны, так как равно наделены изначальной природой, но их физический элемент различен, следствием чего является отличие индивидуальной природы. Но если в Китае противостояние «благородного» и «низкого» имело скорее нравственный оттенок, то в Японии времен Токугава такое противостояние стало социальным.

Другую трактовку получило и конфуцианское понятие «середина». Если Чжу Си относил это понятие скорее к внутреннему миру человека, то идеологи эпохи Токугава перенесли его в сферу государственного управления. «Если нестрого относиться к делам, то вскоре возникнут беспорядки, если же чересчур строго, то народу будет невмоготу. Поэтому сёгун должен знать середину между слабостью и строгостью и держаться этой середины». Созданное Фудзивара Сэйка и Хаяси Радзаном учение обосновывало нахождение у власти самурайского сословия во главе с сёгуном тем, что зафиксировало взаимоотношения «верха» и «низа», поставив на первое место отношение почтительности подданного по отношению к государю (в отличие от китайского оригинала, где на первом месте были отношения отец-сын). Эти отношения проходят через все сто статей «Установлений» Токугава, определявших нормы жизни и поведения для правящего сословия, а значит – и для всей Японии. Согласно «Установлениям», конфуцианские принципы оказывали значительное влияние на принципы управления японским государством. Во главу угла были поставлены два основных принципа. Первый: «Государь – это Небо, вассалы: Земля. Небо покрывает Землю, Земля поддерживает Небо… Когда же Земля возжелает покрыть Небо, это приведет к разрушению… Если высшие приказывают, низшие должны подчиняться». Этой статьей «Установлений» был зафиксирован принцип правильного соотношения: высшие – приказывают, низшие – подчиняются. Считалось, что только соблюдением этого принципа можно достичь гармонии и покоя в государстве. Нарушение этого принципа означало нарушение гармонии. То есть каждый должен был строго придерживаться правил поведения, предписываемых его рангом и соблюдать свой статус. Нарушением своего статуса человек нарушал покой в государстве, поэтому «Установления» разрешали его убить. «Если низкорожденные в отношении служилых мужей преступят границы своего ранга… в казни на месте препятствий нет». Почтительность низшего по отношению к высшему рассматривалась как космическая сила, от которой зависит жизнь во вселенной.

Второй принцип был не менее важен и также восходил к древним временам: «Состоящий на содержании у люда правят им, правящие людом – кормятся от него». В феодальном японском обществе следование этому принципу означало власть военного сословия, а так как главными производителями были крестьяне, то им было предопределено содержать это сословие. Этот же принцип обусловил в социальной иерархии общества периода Токугава нахождение крестьян на почетной второй позиции – «служилые мужи» (яп. си, кит. ши) управляют земледельцами (но), земледельцы содержат служилых и эти два сословия стоят выше ремесленников (ко) и торговцев (се). Cёгуны Токугава, опираясь на принципы конфуцианства, таким образом окончательно зафиксировали социальную структуру общества. Попытка смены социальной структуры означала нарушение первого принципа управления и, согласно конфуцианским канонам, грозила нарушением гармонии во вселенной и служила причиной беспорядков. Наказание за это было соответствующим – смертная казнь. Как мы видим, разделение общества на ранги и сословия было не только закреплено законом, но и «научно обосновано». Во многом именно конфуцианство принесло с собой в японское общество уважение к государству и власти, элементы иерархического корпоративного сознания, а также черты национального характера, связанные с ориентацией на группу, – то есть черты, которые важны для всей сферы социального поведения японцев. Но для нас очень важно то, что даже в период своего наибольшего распространения в Японии конфуцианство по-прежнему оставалось системой, в силу своей сложности доступной лишь ограниченному кругу лиц. Для основной массы японцев определяющими факторами их духовной жизни оставались синто и буддизм. Конфуцианство же, хотя и активно распространялось властями, по-прежнему оставалось элитной системой и мало затрагивало широкие слои населения – не только крестьян, ремесленников и торговцев, но во многом и самураев.

Мы считаем, что неправильно говорить о том, что бусидо сформировалось именно в эту эпоху и под сильным влиянием конфуцианства. Конечно, следы подобного влияния в бусидо есть, однако Путь воина – все же своеобразный, более древний и очень «японский» феномен, немыслимый без своей буддистской (амидаистской, затем – дзэнской) составляющей. В значительной степени именно буддистские идеалы беспредельного сострадания, а не конфуцианская рассудочная «гуманность» стали основой идеи «сострадания высших к низшим» в предписаниях для воинов, формировавших костяк бусидо, она же отразилась и в литературе, фольклоре. Поистине прав Акутагава – дыхание земли Ямато смягчило и видоизменило даже учение Конфуция. В общем, самураи эпохи Токугава так и не стали стопроцентными конфуцианцами, как не стали они когда-то, за много веков до этого, абсолютно во всех аспектах буддистами. Могучий японский дух, стремление переделывать все на свой лад, отбрасывая и противясь «неподходящему», сказалось и здесь, что в конечном итоге позволило бусидо пережить чистое «токугавское конфуцианство», впрочем, немало позаимствовав у него.

Итак, мы вкратце, пусть и очень поверхностно, рассмотрели основные сугубо воинские (хотя, как мог убедиться читатель, они зачастую мало отличаются от ценностей «общечеловеческих») ценности, являющиеся составляющими самурайского идеала. Но самурай не мог приблизиться к этому самому идеалу без еще одной «комплексной» добродетели – мудрости, учености и хороших манер. Именно эта составляющая самурайского идеала несколько «сглаживает» в глазах многих любителей японской старины подчас невероятную суровость и даже жестокость средневековых японских реалий. Но вот с этой-то добродетелью как раз все совсем непросто. С одной стороны, общим местом работ на данную тему являются рассуждения об умении самураев чувствовать и создавать прекрасное, склонности к искусству и наукам, но столь же часто можно услышать фразы вроде «это были в массе своей грубые воины, выполнявшие кровавую грязную работу и не думавшие ни о чем другом». С первой частью этого утверждения спорить бессмысленно – фактов за и против более чем достаточно. А вот вопрос, всегда ли самурайский идеал включал в себя некий японский аналог европейской куртуазии и интерес к невоенным сферам человеческого бытия, мы попробуем рассмотреть, ибо он по-своему загадочен. Проще всего вслед за многими западными исследователями (например, Уинстоном Кингом) заявить, что ранние самураи (до эпохи дзэн) не придавали какого-либо существенного значения невоенной деятельности (в том числе интеллектуальной и в сфере искусства). В противовес мы выдвинем собственную версию, ставящую во главу угла… географический фактор. Ведь уже «Повесть о доме Тайра» рисует совершенно иной идеал самураев из обреченного на поражение клана Тайра, связанного прежде всего со столичным регионом (а именно Киото был главным и по сути единственным культурным центром страны эпохи Хэйан, предшествовавшей «веку самураев») и западными, подверженными китайским и корейским влияниям, провинциями. Конечно, среди этих образов есть и свирепые, и доблестные воины, как, например, Тайра Томомори, но уж очень много встречается гармоничных и едва ли не чересчур утонченных, даже по стандартам гораздо более поздних времен, личностей, таких как юный любитель пения и игры на флейте Тайра Ацумори (о его грустной участи мы еще вспомним на страницах этой книги), одаренные поэты Тайра Таданори и Тайра Цунэмаса. Напротив, воины восточных провинций, сторонники Минамото, описываются эпосом как страшные вояки без культурных интересов (исключение – Ёсицунэ, но ведь он воспитывался вдали от семьи, в монастыре, и получил несколько нетипичное для самурая из провинции образование). В дальнейшем в эпоху Ходзё и особенно Асикага (перенесших резиденцию сёгуна в старую столицу Киото) дзэнские по сути искусство рисунка тушью, каллиграфии, а со временем и чайной церемонии дополнили более давние искусства, считавшиеся не зазорными для придворных самураев столицы, – умение игры на флейте сякухати и ёкобуэ, а также лютне бива, пение песенок имаё, танцев и, конечно, стихосложения (танка и стихотворных цепочек рэнга; знаменитые хокку появились не раньше самого конца XVI или даже XVII века). Знаменательно, что, к примеру, Тикубасё (рубеж XIV–XV вв.) считает полезным для самурая умением не только воинские упражнения, но и такие развивающие воображение или просто модные игры, как го, сёги и сугороку (последние две представляют собой игры с кубиками и фишками), а также пьесы театра Но (Кабуки и кукольный театр еще не появились в то время). Один пассаж, принадлежащий Тикубасё, стоит привести полностью: «Если человек обладает ученостью, можно говорить о глубине его сердца… В какой бы знатной семье ни родился человек и как бы он ни был красив собой, когда люди собирают рукописи для чтения стихов, размышляют над политическими рифмами или настраивают инструменты, как позорно должно быть находиться среди других людей, составляющих рэнга, и извиняться за свою неспособность или сидеть, подперев рукой подбородок, когда все остальные играют музыку. А если ты будешь вынужден попросить за тебя написать письмо девушке, и об этом станет известно?» Тикубасё задает просто дикий, к примеру, для средневекового европейского рыцаря риторический вопрос. Ясно, что эти советы в гораздо большей степени касаются самурайской элиты – сёгунов, князей и т. д.; но и обычный самурай, похоже, не должен ограничиваться только военным делом. Правда, далеко не все авторы согласны с Тикубасё. Так, Ходзё Соун, выходец из самых что ни на есть «низов», рекомендует простым самураям не заниматься «всякими глупостями» вроде игры в го, шахматы и на флейте, но поощряет занятия поэзией («человек, не знакомый с поэзией, жалок» – «21 правило Ходзё Соуна»), каллиграфией, а также изучение основных китайских конфуцианских книг. Сдержан в отношении к учености и искусству и еще один «князь из грязи» Асакура Тосикагэ – против театра Но он, в общем, ничего не имеет, но выбрасывать деньги на приглашение знаменитых актеров к себе в замок считает верхом глупости. Величественный Такэда Сингэн советует с уважением относиться к базовому конфуцианскому образованию, чтению книг, хотя замечает, что для самурая все же несколько более важны жизненная мудрость и военное дело.

Понятно, что в эпоху постоянных жестоких междоусобиц соблюсти некую золотую середину между превознесением воинской доблести и «мирных искусств» было, по-видимому, ох как непросто. Нередко на практике (и в теории тоже!) все ограничивалось умением читать и писать некоторое количество иероглифов (существует забавный совет одного самурая своему сыну писать на ночь самые важные иероглифы на листке бумаги и помещать возле ложа, чтобы почаще смотреть на них и не забыть, как они пишутся) и, возможно, слагать пятистишия-танка, в которых самураев, похоже, подкупали простота – по крайней мере, кажущаяся, и возможность использовать их для развития умения немногими словами сказать многое, что могло пригодиться в быту. Некоторые знаменитые персонажи японской истории связаны именно с поэзией просто-таки мистическим, загадочным образом (не говоря уже об известном обычае писать предсмертное стихотворение «для умиротворения духа»). Ярчайший пример здесь – Ода Нобунага. Восход его звезды связан с битвой при Окэхадзама, перед которой он пел своим воинам отрывок из пьесы театра Но «Ацумори» о быстротечности жизни человека, пиком карьеры стало триумфальное вступление в Киото, когда он удачно закончил стихотворение, начатое встречавшими его придворными, а смерть последовала после большого поэтического турнира, на котором стихи слагал его неверный вассал, Акэти Мицухидэ, вскоре погубивший Нобунагу.

Прочие искусства, кроме вышеупомянутых, многими самураями времен Муромати и Сэнгоку дзидай считались «мудрствованиями от лукавого». Считалось, что китайские книги могут привести к излишней для воина рассудительности во вред отчаянной решимости и смелости, искусство отвлекало от совершенствования на Пути воина, отнимая силы и время, «расслабляя дух». Естественно, в мирную эпоху Токугава ситуация сильно изменилась. Самураи, прочно занявшие место высшего сословия в японском обществе, должны были теперь взять на себя часть ролей окончательно оттесненной от реальной власти придворной аристократии, стать истинными буси. Поэтому общей тенденцией более поздних трактатов, таких как «Хагакурэ» и особенно «Будосёсинсю», является определенное внимание к мирным искусствам и образованию. Впрочем, нет правил без исключения – настоящим «динозавром» среди своих гораздо более восприимчивых к новым культурным веяниям коллег выглядит славный полководец конца XVI века Като Киёмаса, написавший, что «самурай, увлекающийся танцами Но, кои не входят в число боевых искусств, должен быть приговорен к сэппуку. Не пренебрегай Учением. Читай книги по военному искусству и обращай внимание исключительно на примеры преданности и сыновней почтительности. Читать китайские стихи, рэнга и вака запрещено. Если будешь отдавать свое сердце утонченному и изящному, уподобишься женщине [явно ужасный вариант для сурового сына кузнеца, ставшего даймё. – Д. Ж.]». В свою очередь, современник и приятель фанатичного Като, Курода Нагамаса, писал в своих гораздо более сдержанных по духу поучениях, явно имея в виду таких чересчур радикальных толкователей бусидо, как Киёмаса: «Мирные и боевые искусства подобны двум колесам повозки: убери одно – и повозка опрокинется. Обладая лишь отчаянной храбростью, даже на поле боя не будешь верен Пути. Воспевать Путь воина – это не значит превозносить боевые искусства над всем остальным. Замыкаться на боевых искусствах – непростительная самонадеянность». Ему вторит Дайдодзи Юдзан, посвятивший две главы своего трактата соответственно учености и искусству, которые он рассматривает как необходимые самураю любого ранга (Курода Нагамаса все же скорее имеет в виду даймё). «Раз самурай находится во главе трех сословий общества и призван управлять, он должен быть хорошо образован и глубоко понимать причины вещей. Во времена внутренних войн молодой воин отправлялся сражаться в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, он часто оставался почти неграмотным. Ныне империя находится в мире… поэтому в семь или восемь лет, когда ребенок подрос, его необходимо познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и Семикнижием [основные конфуцианские труды по этике, философии, политике и искусству. – Д. Ж.], а также обучить каллиграфии, чтобы он запомнил, как писать иероглифы. Нынешнему воину, в отличие от воина эпохи внутренних войн, безграмотность непростительна. Хотя для бусидо в первую очередь требуется сила и мощь, обладать ими – значит быть всего лишь грубым самураем. Поэтому самурай должен знать грамоту и, если у него есть время, учиться стихосложению и чайной церемонии. Ибо, понимая дела своей страны и чужих земель, учитывая принципы времени, места и ранга и следуя наилучшему, не совершишь больших ошибок. Но если самурай плохо использует свои познания, становится самоуверенным и свысока смотрит на неграмотных, если он поклоняется всему иностранному и думает, что ничего хорошего, за исключением китайского, не существует… то я скажу: его знания далеки от совершенства. Великие воины всех времен писали стихи, и даже самый низший вассал пробовал время от времени сочинять неуклюжие строки. Но тот, кто занимается только этим и пренебрегает повседневными обязанностями, становится мягким душой и телом, теряет все свои боевые качества…» Далее Юдзан особенно предостерегает своих современников-самураев от сочинения модных юмористических хайку, годных только для торговцев, и советует самураю знать хоть что-то о чайной церемонии, потому что она стала модной (хотя сам явно к числу фанатов этого мероприятия не принадлежит, как явствует из текста). Для Юдзана в ней главное – приятный отдых от забот в простой безыскусной обстановке, соответствующей духу бусидо. Но если самурай начинает возводить чайную церемонию в абсолют (как, впрочем, и любое другое искусство, и, не дай бог, занимается им профессионально – для заработка, например) и, унижая себя, гоняться за красивыми сервизами и т. д., лучше это дело вообще забросить, «ибо предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо».

Существует достаточно неплохо аргументированное мнение о том, что с окончанием эпохи Сэнгоку дзидай перед правительством встал вопрос, что делать с огромной массой воинственных, хорошо вооруженных людей (по различным оценкам, численность самурайского сословия вместе с семьями и челядью составляло в XVII веке от 2 до 3 млн человек, то есть до 10 % тогдашнего населения Японии). Первым шагом к разоружению общества стала «охота за мечами» 1588 года, устроенная Тоётоми Хидэёси и имевшая целью разоружить всех «несамураев» для достижения стабильности в стране. Главной же задачей правительства Токугава стало найти способ занять хотя бы часть самурайства мирными профессиями, при этом сохранив его на всякий случай как реальный резерв военной силы. Политика сёгуната Токугава могла касаться только прямых вассалов сёгуна, так как непрямые вассалы – байсин – до тех пор, пока не совершали государственное преступление, полностью оставались в ведении своих сюзеренов. Каждый даймё содержал войско в соответствии со своим статусом, в зависимости от годового дохода. Установления предписывали содержать пять всадников на одну тысячу коку риса. В отношении своих прямых вассалов – хатамото и гокэнин – правительство пыталось найти выход, привлекая их к государственному управлению в качестве мелких и средних чиновников, а также обязывая их нести караульную службу при дворе сёгуна, в столице и в ряде ключевых прибрежных городов. Продолжая настаивать на совершенствовании боевого мастерства, правительство в то же время призывало самураев изучать науки. Это касалось как даймё, так и простых самураев. В мирную этоху Токугава стали считать, что первоочередным в древние времена в Японии считалось искусство письма, а затем уже военное искусство. Этот сдвиг от бу к бун («мирным искусствам») сменил основную установку для воинского сословия в условиях продолжительного мира.

В целом, жизнь самурайства при Токугава была строго регламентирована Дворянским кодексом от 1636 года. Еще при Тоётоми Хидэёси самураи были разбиты на 5– и 10-дворки «с тем, чтобы не допускать преступных действий». Как и у крестьян, у самураев также устанавливалась круговая порука. Правительство пыталось заставить самураев вести себя в рамках своего ранга, главными требованиями были экономия и ограничение роскоши. Как и прежде, главной обязанностью самураев было служение своему сюзерену и выполнение своего долга (гири). Предписания правительства действовали в этот период параллельно с бусидо, иногда, впрочем, вступая с ним в конфликт (яркий приемр – история 47 ронинов). Фактически это была эпоха взаимного приспосабливания государственной неоконфуцианской политики, взятой режимом Токугава за основу, и традиционных норм бусидо, продолжавших эволюционировать иногда благодаря, иногда вопреки государственной политике. Постепенно, в том числе и с помощью несколько видоизмененного бусидо, правительству удалось переориентировать часть самурайства на гражданские профессии. Впрочем, вряд ли было бы верно сказать то же самое относительно некоего «воинственного» духа – он очень крепко вошел в традиционный менталитет японской элиты и в будущем сильно повлиял на ментальность современной японской политической нации.

Интересен вопрос об идеале внешнего вида самурая в разные эпохи. Как пишет Оскар Ратти: «В военное время все это [внешний вид. – Д. Ж.] уходило на второй план; воину, который в любой момент должен быть готов ринуться в бой, простительны и грубые манеры, и неопрятность. Но когда воин превратился в управляющего, инспектора, сборщика налогов, чиновника, его внешний вид приобрел большое значение. Ведь именно по внешнему виду люди судили о его внутренних качествах – по крайней мере, так говорят наши авторы. Хотя, несомненно, если знатный вассал-администратор или даймё славились честностью и заботой о подчиненных, эти качества с избытком перевешивали возможное несоответствие принятым в обществе манерам и моде. В случае же с вассалом низкого ранга дело обстояло иначе. Он обязан был внимательно следить за своим поведением и одеждой – они должны полностью соответствовать его статусу. Цунэтомо говорит, что, например, на званом обеде человек все время на виду, и неумеренное винопитие (и вызывающее поведение) опозорит в первую очередь его господина. Считалось, что по внешнему виду и поведению самурая, пусть даже низкого ранга – а может, низкого ранга особенно, – можно судить о его достоинстве. «Достоинство проявляется в скромных и спокойных действиях, изысканной вежливости, сдержанности, проникновенном взгляде и сжатых зубах» (Цунэтомо). Существует одна история, связанная со знаменитым фехтовальщиком Мусаси, которая произошла в самом начале сёгуната Токугава. Как-то он направлялся на аудиенцию к даймё и, проходя через приемную, в которой находилось множество вассалов, с одного взгляда распознал среди них настоящего воина и рекомендовал его даймё. Этот самурай был предельно собран. Далее «Хагакурэ» говорит: «Самурай не должен ослаблять внимания ни на минуту. Он обязан всегда быть настороже, как если бы стоял перед господином или находился во дворце. Есть уровень сознания, на котором человек всегда сохраняет бдительность». Влияние дзэн в данном случае очевидно. Самурай проявляет обеспокоенность делами господина не только в его присутствии или в обществе. «Даже если господин не видит его, или он находится у себя дома, не может быть никакого расслабления, ничто не должно затмевать верности и сыновнего долга воина. Когда бы он ни ложился спать, ноги его ни на мгновение не должны быть обращены в сторону господина. Где бы он ни устанавливал соломенную мишень для упражнений в стрельбе из лука, стрелы никогда не должны лететь в сторону господина… Если самурай кладет на землю копье или нагинату, острие их также не должно быть направлено в сторону господина. А если он услышит, как говорят о его господине, или же сам заговорит о нем, он должен немедленно вскочить, если он лежал, или выпрямиться, если он сидел, ибо в этом и состоит Путь самурая» (Юдзан Дайдодзи). Кроме того, считалось, что самурай даже в мирное время обязан содержать в полном порядке свое оружие, а особенно – меч: «Кто-то сказал: «Гордость существует внутри и вовне». Тот, кто не имеет ее, бесполезен. Все оружие, и меч в первую очередь, должно быть заточено и лежать в ножнах… Время от времени его следует доставать из ножен и проверять его остроту. После чего оружие надлежит протирать и убирать обратно в ножны. На тех, кто хранит меч незачехленным и часто размахивает им, лучше не полагаться и вообще не приближаться к ним. Тех же, кто не достает меч из ножен, отчего он затупливается и ржавеет, считают скупцами» («Хагакурэ»).

Но настоящий [т. е. «идеальный». – Д. Ж.] самурай должен заботиться не только о своем оружии, но и о своей внешности: «Еще пятьдесят-шестьдесят лет назад самураи тщательно следили за своим внешним видом; каждое утро они принимали ванну, посыпали макушку головы и волосы пудрой, подрезали ногти на руках и ногах, терли их пемзой и полировали. Они содержали оружие в идеальном состоянии, смахивая с него пыль и предотвращая появление ржавчины… Они не желали показаться неподготовленными и тем самым заслужить насмешки и презрение врагов во время боя».

Далее автор «Хагакурэ» признает, что тщательная забота об оружии и своей внешности требует немало времени. Но, с сожалением отмечает он: «За последние тридцать лет манеры и поведение людей сильно изменились. Когда молодые самураи встречаются друг с другом, они рассуждают о деньгах, о том, что выгодно, а что нет, о домашнем хозяйстве, о моде. Они ведут пустые разговоры о женщинах. Кроме этого, им не о чем поговорить друг с другом. Какими же постыдными стали обычаи и манеры».

Ворчливый доблестный Цунэтомо противоречит здесь сам себе – причем, похоже, Оскар Ратти, из работы которого взята эта длинная цитата с вкраплениями из «Хагакурэ» и «Будосёсинсю», этого не замечает. В самом деле, если самураи времен Сэнгоку дзидай (для Цунэтомо это эпоха «лет пятьдесят-шестьдесят назад», т. е. одно-два поколения тому назад) так следили за своим внешним видом, почему это возбраняется самураям эпохи Токугава? Как нам видится, все дело в боязни Цунэтомо и прочих авторов, писавших свои труды о бусидо в мирную эпоху, как бы современные им самураи не утратили подчеркнуто мужских черт, а вместе с ними и отваги, мужественности, и не превратились даже не в самурайских женщин, а в некое подобие девушек из «веселых кварталов», «разрушительниц царств». Впрочем, баланс между «грубым и мужественным воином» и «утонченно-изящным рыцарем» в самурайском этосе за несколько столетий изрядно колебался, никогда окончательно не склоняясь к одному из вышеуказанных образцов. Для многих «идеологов самурайства» решимость и отвага были альфой и омегой, а внешний вид и манеры – далеко не столь важны, но все же как в самой Японии, так и за ее пределами большее распространение получил иной образ самурая – утонченно-элегантного и при этом смертоносного и бестрепетного воина (как мы уже неоднократно говорили, здесь архетипичным является образ Минамото Ёсицунэ, с его характерным смешением грубых мужских и «утонченных» черт, причем за сотни лет существования этого образа акцент делался то на первых, то на вторых). Позволим себе несколько не согласиться с Оскаром Ратти – эстетика, в том числе воинская, была важна и для многих японцев эпохи Хэйан (причем не только для аристократии – вспомним, как жадно европейские «простолюдины» эпохи позднего Средневековья перенимали яркий и привлекательный для них внешний вид и обычаи воинской элиты), и для их потомков времен Муромати или Токугава. Другое дело, что раньше требования к внешнему виду простого самурая-слуги могли быть минимальными – какая-то степень чистоты, опрятности, аккуратности. Соответственно, аристократия, рассматривавшаяся как образец для подражания, в той или иной степени была «обречена иметь достойный и прекрасный внешний вид».

Вот одно из многих великолепных классических описаний раннего буси времен войны Гэмпэй и его поведения в бою: «Асикага-но Тадацуна носил оранжевый плащ из парчи с решетчатым узором, а поверх него – боевые доспехи, стянутые красными кожаными ремнями. Из его шлема торчали два длинных рога буйвола, а тесемки были крепко-накрепко завязаны под подбородком. На поясе, обтягивающем талию, висел усыпанный золотом меч, а в колчане за спиной лежали стрелы с белым и черным оперением. Лук его был несколько раз обмотан листьями ротанга и покрыт лаком. Он ехал на гнедой лошади, и седло его сверкало золотом. Кроме того, на седле был родовой герб: сова на ветке дуба. Нещадно погоняя лошадь, он привстал на стременах и закричал громоподобным голосом: «Эй, пусть те, кто далеко, послушают меня, а те, кто рядом, пусть посмотрят на меня! Я – семнадцатилетний Мататаро Тадацуна, сын Асикага-но Таро Тосицуна, который является потомком в десятом поколении Тавара-но Тота Хидэсато, воина, давным-давно заслужившего великую славу и почести в борьбе с врагами императора. Человек, не имеющий титулов и рангов, как я, рискует навлечь на себя гнев богов, целясь из лука в принца из правящего дома. Однако пусть божество лука и рассудит, кто из нас прав. Быть может, оно выступит на стороне Хэйкэ! Я стою здесь и готов встретиться с любым из воинов нюдо [самурай-вассал. – Д. Ж.] третьего ранга Ёримаса. Кто хочет сразиться со мной? Выходите и сражайтесь!» Бросив вызов, Тадацуна, размахивая мечом, ворвался в ворота храма Бёдоин».

В течение периода Токугава уже все самураи абсолютно стали рассматриваться как высшее сословие, которое должно служить примером для подражания всем остальным японцам во всех сферах жизни, отсюда (как верно заметил Ратти) и распространение идеалов, относящихся к внешнему виду. Что, впрочем, не исключало проявления сознательного эпатирования публики и ее вкусов – так, великий фехтовальщик Миямото Мусаси, даже вращаясь в «высшем обществе» князей и сановников, часто ходил неопрятно одетым и никогда не брил голову, т. е. не следовал общепринятой самурайской моде и нормам. Объяснений этому предлагается немало, самое распространенное из тех, которые идут «от биографии» – якобы Мусаси сильно комплексовал и страдал по поводу пережитой в детстве экземы, после которой у него на голове остались безобразные шрамы. Впрочем, многие считают, что для человека, являвшегося истинным фанатичным подвижником воинских искусств, «святого меча», внешний вид просто не имел никакого значения.

Таким образом, «ученость», «утонченность» и «мирные искусства» могли вполне сосуществовать с Путем воина, дополнять его, придавая ему дополнительный блеск, но не могли подменять, профанируя суть бусидо – каждодневного непростого «искусства достойной жизни» и готовности к прекрасной и достойной кончине. Именно смерть, вернее, отношение к ней, является той чертой, которая придает неповторимое своеобразие самурайской этике, о чем не уставали повторять все без исключения авторы, писавшие о Пути воина.

«Я постиг, что Путь Самурая – это смерть»,

или

«Кто стремится выжить – гибнет, кто же стремится к смерти – живет»

(Отношение к смерти и самурайский идеал «достойной смерти». Сэппуку)

В отзвуке колоколов,

Оглашавших пределы Гиона,

Бренность деяний земных

Обрела непреложность закона.

Сколько могучих владык,

Беспощадных, не ведавших страха,

Ныне ушло без следа —

Горстка ветром влекомого праха!

Перевод А. Долина

Так начинается величайшая самурайская эпопея – «Повесть о доме Тайра». Этими строками мы хотели бы начать беседу об особенностях отношения самурая к главной загадке нашего бытия – факту нашего неизбежного исчезновения из этого мира. Тем более, что сами самураи (такие как Ямамото Цунэтомо, Дайдодзи Юдзан и другие) считали смерть краеугольным камнем самурайского жизненного идеала, а Мисима Юкио говорил, что современность дала множество философий жизни и очень немного – философий смерти, поэтому такие книги, как «Хагакурэ», следует изучать очень внимательно.

Конечно, слова Цунэтомо, вынесенные в заголовок этого раздела, сами по себе являются немалой загадкой. Их можно трактовать множеством различных способов, открывая различные смысловые пласты. Можно совсем просто – так, как их трактовали когда-то в Советском Союзе, где самурай всегда рассматривался как опасный оголтелый вояка-фанатик с непонятными советскому человеку архаичными моральными принципами, одержимый манией убийства и самоубийства. Более спокойная трактовка, но в том же духе – Путь самурая есть путь убийства и постоянной готовности к смерти, как и любой Путь воина. В общем, сплошное стремление к разрушению и саморазрушению.

Итак, что можно сказать по поводу отношения самурая к убийству? Как оно соотносилось с религиозными принципами синто и буддизма? В синто – японской национальной религии, смерть и кровь являются самыми большими оскверняющими факторами, требующими очищения, мисоги – ритуального омовения. Молитвы богам должны возноситься только в «чистом месте», которым трудно считать поле боя, заваленное трупами и политое кровью. Это понимали и самураи времен «Хэйкэ моногатари» (XII век), и Ямамото Цунэтомо, живший пятью веками позже. Но они были вынуждены постоянно сталкиваться с подобным осквернением и, оставаясь синтоистами, продолжали выполнять свое нелегкое, даже «грязное», с точки зрения синто, дело. «Хотя говорят, что боги [в оригинале – ками, то есть боги синто. – Д. Ж.] отворачиваются от скверны, на этот счет у меня есть собственное мнение. Я никогда не пренебрегаю своими повседневными молитвами. Даже если я запятнал себя кровью в бою или вынужден переступать через трупы на поле сражения, я верю в действенность взывания к богам с просьбами о победе и о долгой жизни. Если боги не услышат мои молитвы только потому, что я осквернен кровью, я убежден, что ничего не могу поделать с этим и поэтому продолжаю молиться, невзирая на оскверненность» («Хагакурэ»). К тому же, несмотря на свой в характер религии земледельцев, синтоистский пантеон содержит немало воинственных божеств – Сусаноо, Хатиман и др. Хатиман, например, считался покровителем воинов, стрелков из лука, и в особенности рода Минамото, а его вестником считался дикий голубь. На сторону одной или другой стороны в междоусобной войне можно было попробовать «привлечь» того или иного местного ками, так что почти любая самурайская дружина могла идти в бой со спокойным осознанием того, что «ками с нами». И все же омовение до и после боя было очень желательным – как из практических, так и из сугубо ритуальных соображений.

Но самураи что XII, что XVII века шли в бой, уже не собираясь попасть после смерти в малопривлекательную «Страну желтых источников», или «Страну корней» (синтоистский загробный мир, в чем-то похожий на скандинавский образ Хель, в противовес Вальхалле). Гораздо больше им в этом плане могли предложить распространявшиеся в стране с VII века буддистские концепции смерти и перерождения. Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что именно буддизм наибольшим образом повлиял на становление самурайского отношения к смерти и идеала «достойной смерти». Не зря в качестве эпиграфа к данному разделу вынесены начальные строки «Повести о доме Тайра» – в них очевидна идея бренности всего сущего в этом изменчивом и грустном мире, в бытии, именуемом сансарой. Впрочем, здесь читателя, мало знакомого с японской воинской традицией, может поджидать первый сюрприз: самураи времен войны Тайра и Минамото отнюдь не были дзэн-буддистами (дзэн распространился в стране Ямато начиная с XIII века, и о нем мы еще поговорим). Чаще всего они исповедовали не распространенные среди придворных учения направлений эзотерического буддизма Тэндай и Сингон, а учение Дзёдо-сю – «секты Чистой земли», или ее варианта Дзёдо Син-сю – «истинной секты Чистой земли» (мы используем традиционный для отечественной японистики термин «секта», хотя он и порождает совершенно неверные и ненужные ассоциации с некими христианскими, да еще и «неканоническими» религиозными направлениями. В буддизме нет «канонических церквей» и «сект» в христианском или исламском понимании). Это направление махаяны еще называют амидаизмом, потому что главным объектом поклонения выступает будда Амитабха («неизмеримый свет»), по-японски Амида-буцу, владыка «Чистой земли» – рая для праведников, который находится где-то далеко на Западе. Кстати, описание этой «Чистой земли», рая (сукхавати) очень похоже на кельтские «Острова блаженных» или мусульманскую «Джанну» (рай). Там очень красиво, растут благоуханные деревья и цветы, текут чистые реки с водой, делающейся то горячей, то холодной, в зависимости от желаний купающихся в них праведников. Сукхавати – не нирвана, а некое пограничье, этот рай подвластен некоторым законам сансары, но живут здесь исключительно два вида существ – боги и люди, а воплотиться здесь в виде демона-асура, голодного духа и т. д., нельзя. В принципе, следующим шагом является нирвана, «не-бытие», либо превращение в бодхисаттву (главный бодхисаттва амидаизма – Авалокитешвара[19], которого – или которую – японцы часто ассоциировали с богиней Каннон). Самое замечательное во всем этом, что Амитабха создал эту «Чистую землю» с целью возможности перерождения здесь всех живых (и, следовательно, страдающих) существ сансары, которые уверуют в него и его благость. Сделать это можно, всем сердцем возлюбив Амиду, практикуя 16 видов созерцания и как можно чаще повторяя знаменитую фразу (по-японски она звучит как «Наму Амида-буцу!» – «Славься, будда Амида!»). Амидаизм был исключительно популярен среди широких масс японцев в Средневековье, с X–XI веков, и фактически остается весьма распространенным и сегодня. Он не предполагает сложных магических ритуалов, распространенных в тантрическом буддизме, открывает дорогу для спасения всем без исключения, независимо от социального положения и т. д.

Но был в амидаизме один момент, делавший его плохо совместимым с Путем воина, – неумолимое кармическое воздаяние за убийство живых существ. Поэтому тот, кто искренне хотел достичь «Чистой земли», должен был покинуть Путь воина. Впрочем, иногда самураи перед смертью высказывали желание снова переродиться слугами того же господина или клана, чтобы продолжать защищать его. Вспомним знаменитое «грешное», как он его сам назвал, но искреннее желание Кусуноки Масасигэ «семь раз родиться вновь, чтобы разить врагов императора». Это мог позволить себе разве что буси, собравшийся покинуть службу, – интересный пример подобного рода содержится в «Кондзяку моногатари сю» – «Собрании старых и новых историй». Речь идет о знатном воине-буси (его еще нельзя назвать самураем, действие происходит в X веке, но понимание плохой совместимости амидаизма и Пути воина очевидно) Минамото-но Мицунака, сын которого стал монахом и, скорбя по поводу охотничьих пристрастий отца (относительно мирный X век не давал возможности знатным воинам в центральной Японии часто обнажать меч в бою), решил помочь тому обратиться в амидаизм, причем довольно оригинальным способом. Он подготовил «неофита» душеспасительными беседами, а затем устроил целое шоу с «божественной музыкой», явлением бодхисаттв и прочих амидаистских персонажей, которыми были переодеты монахи. Сказав монахам: «Я тот, кто убил бесчисленное множество живых существ. Я хотел бы искупить свои грехи», Мицунака созвал своих воинов и сделал следующее примечательное заявление: «Завтра я собираюсь принять обет. За все эти годы я ни разу не утратил Пути воина. Я останусь на этом Пути еще одну ночь. Помните об этом и хорошо стерегите меня этой ночью». Услышав от господина такие слова, воины ушли в слезах. Утром слуги Мицунаки выпустили всех охотничьих ястребов, уничтожили ловушки, сети и внушительный арсенал оружия, хранившийся в поместье. Вслед за господином еще 50 слуг приняли постриг, причем их жены и дети плакали от горя. На волне такого торжества буддизма ловкие монахи даже сподвигли Мицунаку построить на свои деньги храм. «Этот случай был особенно достоин ликования». То, что в этом рассказе (полностью эта история приведена в сборнике Хироаки Сато «Самураи. История и легенды») современному читателю могло бы показаться иронией, похоже, могло ею и не быть – в борьбе за спасение душ любые средства были хороши, в том числе подобный маскарад.

Но принятие пострига и уход с Пути воина был неприемлемым вариантом для абсолютного большинства активных самураев и даймё. Оставалось уповать на бесконечную благость будды Амиды и продолжать заниматься воинским искусством. Убивать и умирать, понимая, что совершаешь греховные деяния, при этом, скорее всего, лишая себя возможности скорого удачного перерождения и достижения «Чистой земли». Хроники и гунки наполнены просто невероятным «коктейлем» повышенной эмоциональности – и жестокости, совершаемой людьми, часто вполне осознающими порочность самого факта умножения ими страданий в этом мире. Многочисленные пассажи вроде того, что «глаза воина увлажнялись, и рукава ставали влажными при виде гибели друга или даже врага, особенно молодого и такого, к которому воин не испытывал личной ненависти», но при этом «руки продолжали разить острым как бритва мечом», не стоит считать лишь красивыми фразами. Одним из самых известных в Японии и за ее пределами сюжетов, которые построены на попытке осмысления грустной стороны Пути воина, связанной с необходимостью убивать и умирать, является история Ацумори. Впервые она изложена в «Хэйкэ моногатари», но затем на этот сюжет появились десятки стихотворений, драм театров Но и Кабуки, развивающих ее по-своему, но не меняя основной сущности.

Суть этой истории, прочно вошедшей в самурайскую мифологию, заключается в следующем: ранней весной 1184 года войска Тайра были разбиты Минамото Ёсицунэ в битве у крепости Ити-но-тани и бежали морем на Сикоку. Лодок не хватало, и многие вельможи пытались добраться до них вплавь. Среди них был и семнадцатилетний Тайра Ацумори, которого военные повести и драмы изображают как почти идеального самурая – храброго и в то же время утонченного (в ночь перед битвой он вдохновенно играл на флейте и пел). Скорее всего, Ацумори спасся бы, ведь он уже проплыл верхом половину расстояния до ближайшего корабля Тайра, но его окликнул один из военачальников Минамото, Кумагаэ Наодзанэ, вызывая на бой. Ацумори, ставя честь выше жизни, повернул коня и быстро проиграл схватку более взрослому, опытному и сильному врагу. Кумагаэ, сбив юного вельможу с коня на землю, только теперь увидел, что перед ним – практически мальчик, за поясом которого была флейта. Конечно, жалость пронзила сердце старого воина, который к тому же перед этим получил известие о ранении собственного семнадцатилетнего сына при атаке на крепость Тайра. В страшной борьбе между долгом и человеческими чувствами (частый сюжетообразующий мотив японской литературы, да и не только японской) Кумагаэ склонялся к тому, чтобы отпустить раненого пленника, но этому помешали приближающиеся самураи Минамото, которые могли принести Ацумори лишь смерть, а Кумагаэ – несмываемый позор, если бы тот попытался отпустить врага. И Кумагаэ, «обливаясь слезами», добивал своего противника. Но эмоциональное потрясение не прошло даром – ветеран многих битв осознал греховность и суетность бытия в миру и уволился со службы, постригшись в монахи, чтобы молиться за удачное перерождение души убитого им Ацумори.

Пьеса Дзэами «Ацумори», сюжет которой построен вокруг встречи раскаявшегося Наодзанэ с духом Ацумори, добавляет эпизоду светлых, хотя и несколько меланхолических красок: «Известно же – одна молитва снимает тяжесть многих прегрешений. А я без устали взываю к Будде. Так может ли не отступить возмездье пред силой очистительных молитв? И прегрешения, пред тяжестью которых ничтожно малым кажется и море, даже и они бесследно исчезают, и пред нами открыт к спасенью путь, и в этом грядущего залог. Врагами были мы, но ныне – под сенью Высшего закона – мы друзья… И коль врагу ты воздаешь добром, за упокой души моей молитвы возносишь Будде, будем рождены в едином лотосе в грядущем мы [имеется в виду воплощение в «Чистой земле». – Д. Ж.]. Не враг ты мне теперь». Добавим, что катарсис здесь обоюдный – Кумагаэ очищается от греха убийства и душевных терзаний, а прощающий его Ацумори – от привязанности (из-за ненависти к убившему его) к этому бренному миру. Конечно, наш короткий пересказ не в силах передать весь эмоциональный накал и трагизм, который ближе к концу этой по-своему странной самурайской истории перерастает в просветленную тихую печаль.

Впрочем, поэтому-то амидаизм и не мог стать повседневной религией самураев, что был достаточно категоричен и требовал «чрезмерности» – в том числе в отношении к смерти и убийству. Кстати, что-то подобное в это же время на другом конце земного шара происходило с христианством, начавшем свой исторический путь с отрицания идеи вооруженного насилия, но затем фактически оправдавшего таковое (если рыцарь до XI века должен был все же очищаться после убийства, то начиная с эпохи крестовых походов, сама смерть за веру – и убийство за веру – стало считаться сильнейшим очищающим фактором.

Самураю, очень часто попадавшему в военное время в ситуацию «убей – или будешь убит», требовалось какое-то учение, которое если и не оправдывало бы Путь воина как таковой, то, по крайней мере, направило бы опыт переживания смерти – своей и чужой – в несколько более спокойное русло. Таким учением как раз и стал дзэн. Мы не будем много говорить о сущности дзэн, его зарождении в Индии и Китае и путях его проникновения в Японию в XIII веке. Главное, что мы попытаемся выяснить – чем мог помочь дзэн самураю в поисках ответа на одну из главных загадок человеческого бытия – загадку смерти.

Прежде всего в дзэн могли привлекать его кажущаяся простота и отсутствие необходимости учить хитроумные заклинания-мантры, осваивать многочисленные сутры. Фактически дзэнские практики имели больше общего с идеалом и практической деятельностью не пассивного монаха-интеллектуала, а активного воина-«деятеля». Независимый, не приемлющий традиционных буддистских авторитетов характер учения дзэн не мог не импонировать гордым буси, которые, осознав свою силу, вовсе не желали далее быть второстепенным служилым сословием ни при утонченно-изнеженных аристократах-кугэ, ни тем более при буддистских монахах уже «традиционных» на то время для Японии сект, поучавших воинов смирению, покорности и ненасилию, и при этом стремившихся к земным благам, в том числе к власти. Что-то подобное происходило и в средневековой Европе, но в целом у большинства европейских рыцарей не было особой альтернативы католицизму как таковому – по крайней мере, до появления мощных ересей типа катарской[20], а в XVI веке – протестантизма, привлекавших прежде всего сравнительно малым вмешательством в земные дела воинского сословия (по крайней мере, поначалу). Дзэнские наставники (такие как первый дзэнский учитель в Японии Эйсай) почти никогда не пытались влиять на политические процессы в стране и не становились на сторону тех или иных самурайских кланов и группировок, заслужив этим самым немалое уважение к себе. Это способствовало тому, что дзэн из локального очень быстро превратился в общеяпонское явление – уже в конце XIII века в Японии были десятки дзэнских храмов и монастырей, и многие даймё и самураи начали отдавать своих детей учиться дзэн. Несколько сиккэнов Ходзё и сёгунов Асикага были дзэнскими послушниками и даже монахами в миру.

И дело даже не в том, что дзэн с его практиками медитации и коанов мог принять и образованный, и не очень образованный самурай (который, кстати, получал посредством дзэнского воспитания и неплохое образование), – главное, что благодаря знаменитому тезису о возможности фактического достижения нирваны в условиях сансары посредством следования своему Долгу дзэн снимал большую часть противоречий между буддистским неприятием смерти и необходимостью заниматься военным делом. Говоря несколько упрощенно – если амидаизм в ответ на вопрос о том, что делать самураю, отвечал: «сожалеть, что вследствие плохой кармы родился в воинской семье, и по возможности все же не убивать, ибо это великий грех, очистить от которого может только Амида», то дзэн, провозгласивший весь мир иллюзией, призывал смело следовать избранному пути, твердо надеясь не на богов и будд, а на себя, свое сердце, способное достичь сатори (прозрения), и понять, что все вокруг обладает природой будды, поэтому наши понимания чистого и нечистого, праведного и неправедного – лишь тени. Отсюда лишь шаг до снятия со смерти покрова ритуальной нечистоты. Главной добродетелью провозглашалась некая «спонтанная искренность», она же «интуитивная прямота» (в терминологии современного наставника доктора Судзуки), достигаемая в результате медитации, работы с коанами (дзэнские «загадки»), занятий живописью, каллиграфией, стихосложением и… военным делом, причем как планированием боевых действий, так и боевыми искусствами. Так военное дело вписывалось в комплекс дзэнской подготовки человека к осознанию им своего места в мире и просветлению, после которого он видел все по-иному. Смерть выходит из жизни, и жизнь возникает из небытия, и что из них является подлинной реальностью? В свете всего этого противопоставления жизнь – смерть, поражение – победа (в том числе в войне, в поединке) размываются, а в идеале – исчезают вовсе. Главное же – следование избранному пути, без жалоб, сожаления, упреков. Сочувствие на этом пути вполне может сопутствовать самураю, но это сочувствие – скорее в духе Ницше, очень по-дзэнски вопрошавшего устами своего Заратустры: «Будьте такими, чье око ищет врага – своего врага. Не каждый из вас способен на ненависть с первого взгляда. Если же убеждения, которые вы отстаивали, потерпят поражение, пусть верность ваша торжествует победу свою!

Вы утверждаете, что благая цель освящает даже войну? Я же говорю вам, что только благо войны освящает всякую цель. Война и мужество совершили больше великого, чем любовь к ближнему. Не сострадание, а храбрость ваша спасала доныне несчастных.

Вас называют бессердечными, но сердца ваши искренни, и я люблю стыдливость сердечности вашей. Враги ваши должны быть достойны ненависти, но не презрения. Вы должны гордиться вашими врагами: тогда их успехи будут и вашими… Человек есть нечто, что должно преодолеть. Так живите жизнью повиновения и войны! Что толку в долгой жизни! Какой воин захочет пощады! Я не щажу вас, я люблю вас всем сердцем, собратья по войне!»

Наверняка Ямамото Цунэтомо, да и не только он, спокойно подписался бы под этими строками. Знаменитый полководец XVI века Уэсуги Кэнсин, узнав о смерти своего заклятого врага Такэда Сингэна, оплакивал смерть «лучшего из своих врагов», против которого он в свое время отказался использовать «нечестные» методы ведения войны, а именно ввести эмбарго на торговлю солью, гордо заявив, что воюет мечом, а не солью (правда, ниндзя друг к другу эти два великих полководца все же подсылали).

Некоторые полагают, что ударить значит ударить,

Но ударить не значит ударить, а убить не значит убить.

Тот, кто наносит удар, и тот, кто его принимает, —

Они не более, чем сон, которого нет.

Перевод А. Никитина, А. Фесюна

Эти слова неизвестного наставника можно рассматривать как дзэнский идеал отношения к жизни и смерти. Главная цель «самурайского дзэн» – преодоление страха и неприятия смерти (своей и чужой) – могла быть достигнута лишь в результате многолетних тренировок духа-разума, вследствие чего наступало сатори и воин (полководец, мастер боевых искусств, простой самурай) вырывался из вечного круга создаваемых разумом искусственных противопоставлений «хорошее-плохое», «внутреннее-внешнее», человек-космос», «жизнь-смерть» и постигал, что его меч разит сам и враг гибнет не по его вине, а по своей собственной, но все это не имеет никакого серьезного смысла, ибо иллюзорно.

Впрочем, иллюзорность в данном случае не означает, что самурай должен был быть беспощаден к врагу при любых обстоятельствах, как это часто заявляют люди, плохо знакомые с бусидо и судящие о нем по тем проявлениям якобы «истинного японского духа», которые не делают чести стране Ямато (зверства против покоренных народов, жестокое отношение к пленным во время Второй мировой войны и т. д.). Здесь мы в целом согласны с мнением современного американского япониста Уинстона Кинга, утверждавшего, что «в феодальные времена сдача в плен не считалась трусостью [это не совсем так – как мы увидим далее, идеалом все же была добровольная смерть, но ведь этот идеал «достойной смерти» распространялся прежде всего на знатных буси. – Д. Ж.]. В жестоких битвах воины сражались не на жизнь, а на смерть, и многие предпочитали, когда положение становилось безнадежным или когда они получали тяжелые ранения, убить себя сами, лишь бы не погибнуть от рук врага. Но после сражения потерпевшие поражение нередко становились вассалами или союзниками победителей. Известно, как однажды, после гибели господина осажденного замка, нападавшие сами попросили, чтобы все оставшиеся в живых воины сложили оружие и поступили на службу к новому господину! [Такие случаи действительно не раз происходили, но в сфере идеалов бусидо они как раз не рассматривались как норма. – Д. Ж.]

В чем же различие между кодексом поведения по отношению к врагу самураев феодальной эпохи и самураев XX столетия? С известной долей вероятности можно утверждать, что «самурайский дух» времен Второй мировой войны был лишь искаженной формой духа классического, традиционного. Впрочем, в равной степени справедливо и то, что в феодальную эпоху японские самураи сражались против таких же воинов, как и они сами, которые назавтра могли из врагов превратиться в союзников. Все они, друзья или враги, являлись, по крайней мере, «подданными» божественного императора, восседавшего на троне в Киото. Все это, несомненно, до некоторой степени смягчало ожесточенные сердца воинов.

Во время же Второй мировой войны японские солдаты сражались против «иноземных полчищ», которые, как их убеждала пропаганда, хотели задушить Японию экономически и отрицали за японцами их «законное» право на доминирование в Азии. Ведь разве Соединенные Штаты не препятствовали в течение многих лет иммиграции в страну «азиатов» и не относились к ним как к людям «второго сорта»? Так или иначе, но, по всей видимости, «рационализированный национализм» XX века все же оказался в этом вопросе менее гуманным, чем «феодальные нормы» старомодного бусидо давних времен…

Конкретной узкой целью дзэнского наставления было сделать воина абсолютно бесстрашным, заставить перестать фиксировать сознание на идее смерти как таковой, дабы повысить его эффективность в бою (это, видимо, и есть «узкий» смысл высказывания «кто стремится выжить – гибнет [зачастую жалкой, недостойной смертью. – Д. Ж.], а кто стремится к смерти – живет [достойно. – Д. Ж]»). Подготовка самурая к спокойному восприятию чужой смерти была достаточно простой – постоянное непосредственное наблюдение смерти (битвы, казни, смерть по естественным причинам), помноженное на дзэнский опыт, видимо, давало надлежащий эффект. Поэтому такие ритуалы, как сбор и осмотр голов врагов после битвы, а также «любование» ими не вызывали особых негативных эмоций.

С учетом всего вышесказанного нашему читателю, надеемся, станут более понятными многочисленные парадоксальные пассажи Ямамото Цунэтомо, автора «Хагакурэ», о смерти, наподобие следующих:

«Если каждое утро и каждый вечер ты будешь готовить себя к смерти и сможешь жить так, как будто твое тело уже умерло, ты станешь подлинным самураем. Тогда вся твоя жизнь будет безупречной и ты преуспеешь на своем поприще».

«Размышлять о неминуемой смерти следует ежедневно. Каждый день, когда душа и тело находятся в гармонии, размышляй о том, как твое тело разрывают на части стрелы, пули, мечи и копья, о том, как тебя уносит бушующее море, о том, как тебя бросают в огонь, о том, как ты погибаешь при землетрясении, о том, как ты бросаешься со скалы высотой в тысячу футов, как умираешь от болезни или совершаешь сэппуку, чтобы последовать за своим умершим господином. Каждый день, без исключения, ты должен считать себя мертвым».

«Расчетливые люди [к которым автор «Хагакурэ» относит любителей излишне много «умствовать» в ущерб «спонтанному мышлению-чувстованию». – Д. Ж.] достойны презрения. Это объясняется тем, что расчеты всегда основываются на рассуждениях об удачах и неудачах, а эти рассуждения не имеют конца. Смерть считается неудачей, а жизнь – удачей. Такой человек не готовит себя к смерти и потому достоин презрения».

«Десять врагов не совладают с одержимым человеком. Здравый смысл никогда не совершит ничего подобного. Нужно стать безумным и одержимым. Преданность и почитание придут вместе с ней» [это как раз описание «контролируемой одержимости» дзэнского типа, пробуждающей некий «экстремальный разум» в ходе схватки. – Д. Ж.].

Впрочем, по мнению того же Цунэтомо, хотя в критической ситуации «или-или» (ее приход самурай должен, по мнению теоретиков и практиков бусидо, уметь почувствовать сам) лучше выбирать смерть, но если репутация ничем не запятнана, нужно продолжать жить, принося пользу господину, семье и т. д.

Все эти цитаты отнюдь не означают, что самурай должен был превратиться в некоего робота, запрограммированного на убийство и самоубийство, не могущего рассуждать, колебаться и т. д. Совсем нет – японские воины ценили свою, да и чужую жизнь, но она никогда не декларировалась и не воспринималась ими как главная, основополагающая ценность в их системе ценностей. Таковой не была, естественно, и смерть сама по себе. Просто если самый факт существования (себя или другого) вступал в противоречие с некими более важными моральными категориями – результат был ясен заранее. При этом «ненужные» смерти считались абсурдным умножением страдания в этом мире. Частично отсюда происходит нежелание зря убивать животных (хотя многие самураи все же охотились) или убивать всех без разбору на поле боя (в случае осад нередко, хоть и не всегда, давали возможность спастись женщинам, детям, старикам, что дополнительно было обусловлено, конечно же, и неким общечеловеческим следованием «кодексу честной игры», которая исключала убийство всех, по тем или иным причинам не могущих считаться достойным врагом).

«Спокойное» отношение к смерти просто давало самураю дополнительные возможности исполнять свой долг – жить не ради себя, а ради других (господина, семьи, близких и т. д.). Мысль о неизбежности смерти в идеале не парализовывала волю самурая и вовсе не делала бессмысленной его жизнь, а придавала ей какую-то особую остроту, очарование, красоту и важность каждого конкретного момента. Отсюда насыщенность переживаний и эмоций, которые считались вполне достойными самурая. Распространенное мнение о том, что самурай никогда не должен был выказывать своих эмоций, быть молчаливым «суровым мужиком», в корне неверно. В идеале больше всего ценился сильный, но при этом эмоциональный тип личности, способной на глубокие переживания. При ближайшем рассмотрении самурайский идеал оказывается на порядок более близким к некоему подлинному альтруизму, нежели «гуманистический» идеал современного эгоистичного (и сознающего свою эгоистичность) «глобализированного» человека, гордо объявившего жизнь (прежде всего свою, и для перестраховки – чужую) главной, наивысшей ценностью, фактически меркой остальных ценностей, изрядно поблекших. Отношение к таким понятиям, как долг, верность, отвага, честь в самурайском и современном глобализированном, на западный лад построенном обществе противоположны именно из-за различия в основном – отношении к смерти. Поэтому людям, воспринимающим традиции первого, «западное» отношение к жизни как к попытке прожить жизнь «успешно», а к смерти – как к бедствию и несчастью может показаться суетным и смешным. Соответственно человеку, условно говоря, «западной культуры» (в том числе и большинству наших читателей) все японские рассуждения о смерти могут казаться чрезвычайно жестокими (если же кто-то считает, что мы живем в лучшем из возможных миров, к тому же разумно управляемом всемогущей и доброй, в человеческом понимании этого слова, силой, – мы не станем спорить с ним об этих, в сущности, недоказуемых вещах) и лишенными здравого смысла (да, так оно и есть, вот только простой «здравый смысл» – плохой помощник при встрече с Неведомым, коим является смерть).

Но если все это так, что же оставалось по-настоящему важным для самурая относительно смерти? Несомненно, это идеал «достойной смерти», то есть такой, которая воспринимается «горьким и трезвым судом равных тебе» (Киплинг) как образцовая. Сразу скажем – для бурных эпох междоусобиц это, конечно же, была смерть в бою (от своей или вражеской руки) – впрочем, как и в любом милитаризованном обществе. Далее мы попробуем показать, что было особенного в идеале «достойной смерти воина» именно в японском его преломлении.

Прежде всего такая смерть была как бы венцом карьеры самурая, к ней стремились, ее искали. Собственно, в обществе, где немного странно говорить об ориентированности на успешность как таковую (т. е. успешность в качестве декларируемой добродетели. Естественно, в истории Японии можно найти огромное количество примеров блестяще успешных деятелей, которые, однако, никогда не ставали неким идеалом; см. работу «Благородство поражения» А. Морриса), пожалуй, именно достойный конец мог быть таким мерилом успешности всей жизни воина. Знаменитая фраза Ямамото Цунэтомо «Во всем важен конец» сказана именно в этом контексте. То есть смерть была социально значима, стояла в том же смысловом ряду, что и все деяния воина в его земной жизни, как бы подтверждая и окончательно закрепляя его верность идеалам бусидо. Отсюда любовь рассказчиков военных повестей к различным историям о смерти известных людей и о том, как они при этом себя вели. Конечно, какую-то роль здесь играл и обычный людской интерес к живописным и, как правило, кровавым, подробностям, но он не объясняет просто-таки маниакальной (по мнению большинства современных людей с «гуманистическим мировоззрением») склонности к ним.

Достойная смерть не была связана с понятием правоты или неправоты дела, за которое человек отдает жизнь. Этим японский идеал отличается от, к примеру, идеи «смерти за правое, пусть и безнадежное» дело в европейской традиции (эта традиция лукавит даже в терминах, провозглашая совершенно идентичные в своих проявлениях настроение и поведение «своих» «героизмом», а «чужих» – «фанатизмом». Как будто, к примеру, феномен Гастелло и советских таранов вражеских самолетов и танков имеет некое кардинальное отличие от тех же камикадзэ, о которых пойдет речь в заключительной главе нашей книги). Как писал Мисима, «невозможно умереть за правое дело», ибо понятие правоты или неправоты изменчиво и относительно (и этого не могут не знать люди, рожденные в XX веке, когда тотальность войны, похоже, обессмыслила самое понятие справедливых войн, если таковое вообще когда-нибудь существовало), а понятие смерти абсолютно, оно просто из другой категории, нежели людские понятия о добре и зле, правоте и неправоте. Поэтому, с этой точки зрения, никто не умирает понапрасну, и спокойно, с достоинством встреченная смерть обладает высоким смыслом смерти Человека (согласитесь, ведь это тоже гуманизм, но иной, нежели западный). Отсюда ясно, почему гунки и прочие источники не делают никакой разницы, описывая достойную, героическую смерть того или иного воина, совершенно не делая различий, из какого он лагеря. Смерть уравнивает достойных противников, умелого опытного воина и совсем юного Ацумори, объективно не имевшего шансов на победу в поединке с Кумагаэ, но не уравнивает труса и храбреца (т. е. человека с сильным и слабым духом, в японском прочтении) – именно по этой линии проходит основное разграничение достойной и недостойной смерти в японской самурайской традиции. Отвага, дерзкое стремление к смерти (ибо слово «презрение» тут явно прозвучит слишком слабо) – то, что отличает человека, готового принять достойную смерть. А если он паче чаяния выживает – что ж, он живет далее с гордым осознанием, что победил не только свой внутренний страх смерти, но и получил неоценимый урок готовности к концу. Этот опыт считался в чем-то подобным сатори.

Достойная смерть не была связана также с понятием достижения некоего позитивного результата, «конечного успеха для соратников» (как в известной советской истории об Александре Матросове или французском сюжете о Жанне д'Арк – «они отдали жизнь, чтобы мы…»). Чаще она даже обязана была его не иметь – так, чтобы стать традиционным японским сюжетом, истории о Жанне д'Арк не хватает в сущности немногого – окончательного поражения той стороны, за которую она сражалась. Тогда стойкий привкус хоганбиики, т. е. сочувствия искренней, и поэтому проигрывающей стороне, ей был бы обеспечен. Все остальное – красота, элемент чуда, верность господину, доблесть, ранняя смерть – в этой истории содержится с избытком. Даже истории о мести (которых немало в японском фольклоре) не всегда заканчиваются логично – смертью обидчика, как этого подсознательно ждет читатель-неяпонец. По словам Ямамото Цунэтомо, «иногда месть заключается в том, чтобы ворваться к врагу и быть зарубленным», продемонстрировав неукротимость духа и чистоту помыслов, или же совершить сэппуку, превзойдя врага в силе духа и благородстве (впрочем, все это срабатывает, только если враг обладает тем же культурным кодом). Отсюда порицание почти всеми самурайскими теоретиками и практиками понятия «бессмысленная смерть» (в смысле: как будто что-то может придать смерти некий иной смысл кроме того, которым она и так наделена) и «собачья смерть» – то есть смерть без достижения цели. И такая смерть может быть приемлемой и достойной Пути воина, если продиктована – искренностью.

Достойная смерть должна была быть красивой – после всего прочитанного вдумчивому читателю не покажется парадоксальным такое заявление. Красота здесь заключается, конечно, не столько в эстетизации чего-то, связанного с бренными останками человека (хотя самурай должен был выглядеть опрятно и красиво и в миг своей гибели, об этом неустанно повторяет Цунэтомо), а скорее в том понятии, которое вложено и в русскую поговорку «на миру и смерть красна». «Красна» – то есть «достойна» и «заставляет о себе говорить». Конечно, все это трудно понять и тем более оправдать в эпоху тотальной войны с полной утратой всех смыслов и побудительных причин к ее ведению, когда воины начинают воеприниматься только как «жертвы» и «палачи», «свои» и «чужие», а лицемерная «общественная мораль» требует прекратить демонстрировать кровавые кадры с мест боев, как будто от этого реалии войны перестанут быть именно такими.

Но ведь и сегодня отдельные примеры «героической смерти» активно эксплуатируются – как правило, все с теми же достаточно мелкими целями «патриотического воспитания» и т. д. Естественно, подобные цели (выработка преданности клану, господину, государству) преследовала и самурайская мораль, но этим она не ограничивалась, что дало Мисиме право заявлять: «"Хагакурэ" наделена великой красотой – красотой льда». Самурайская мораль учила человека встречать смерть гордо и красиво, с неподражаемым достоинством, вполне сознавая абсурдность бытия задолго до экзистенциализма, который наверняка показался бы самураю слишком половинчатым и слабым по своей внутренней сути.

Конечно же, важным было то, чтобы смерть была обставлена некими приемлемыми внешними обстоятельствами – если умирать, то желательно от руки доблестного врага, на поле боя, на виду у тех, кто мог затем поведать об этом другим (отсутствием любви к славе, в том числе посмертной, самураи никогда не страдали), при возможности – совершив некое славное деяние, продемонстрировав свое боевое мастерство, доблесть, презрение к боли, невероятную силу духа и тела, верность господину или всем тем, с кем связан узами долга, дружбы, любви, каких-либо иных чувств. Смерть также считалась некой отплатой, благодарностью за благодеяния, совершенные по отношению к самураю его родителями, господином и т. д., высшим выражением любви, отплатой, которую невозможно превзойти и не оценить. В дополнение ко всему наиболее прекрасная, по самурайским понятиям, смерть должна была быть одинокой (в смысле – без союзников), но, конечно, на виду у врагов, ибо одна ветка цветущей сливы лучше воплощает суть сливы, чем множество веток (как тут не вспомнить капитана Ахава из «Моби Дика», кричащего в пылу последней охоты на Белого Кита: «О, одинокая смерть в конце одинокой жизни!»).

Можно приводить множество примеров, которые соответствуют приведенному выше описанию, но мы ограничимся одним – описанием последнего боя знаменитого слуги Минамото Ёсицунэ, воина-монаха Бэнкэя, взятым из «Сказания о Ёсицунэ». Пока Ёсицунэ готовился к сэппуку (ибо просто счел ниже своего достоинства вступать в бой с ордой врагов низкого ранга), его немногочисленные вассалы гибли один за другим. Вскоре остался один Бэнкэй, который, в последний раз повидав господина, помолился об удачном перевоплощении, чтобы и дальше служить перерожденному Ёсицунэ. «Бэнкэй встал в воротах навстречу напиравшим врагам. Он рубил навзлет и наотмашь, он протыкал животы коням, а упавшим всадникам отсекал головы ударами нагинаты под шлем либо оглушал их ударами тупой стороной меча и резал насмерть. Он рубил направо, налево и вокруг себя, и ни один человек не мог к нему подступиться и схватиться с ним лицом к лицу. Бессчетное количество стрел торчало в его доспехах. Он ломал их, и они повисали на нем, как будто надел он шиворот-навыворот соломенную накидку мино. Оперения черные, белые и цветные трепетали под ветром, словно метелки тростника в осеннюю бурю на равнине Мусаси. В безумной ярости метался Бэнкэй, нанося удары на все стороны, и нападающие сказали друг другу: «Что за диво! Сколько своих и чужих перебито, и только этот монах при всем безумстве своем жив до сих пор! Видно, самим нам не справиться с ним. Боги-хранители и демоны смерти, придите на помощь и поразите его!» Так взмолились они, и Бэнкэй разразился хохотом. Разогнав нападавших, он воткнул нагинату лезвием в землю, оперся на древко и устремил на врагов взгляд, исполненный гнева. Стоял он как вкопанный, подобный грозному божеству Нио. И тут какой-то молодой воин на коне промчался вблизи от Бэнкэя. А Бэнкэй был давно уже мертв, и поступь коня его опрокинул. Да, Бэнкэй умер и закостенел стоя, чтобы не пропустить врага в дом, пока господин не совершит самоубийство. Сколь трогательно это!»

Впрочем, не всем самураям в реальной жизни могло так повезти, как Бэнкэю. Многие умирали от болезней, старости, некоторые – в результате казни (считавшейся достаточно унизительной смертью – будь это обезглавливание, утопление, сожжение, распятие или иные, еще более мучительные или особо позорные виды смертной казни). Но даже в этом случае самурай мог своих врагов – в человечьем ли обличье или в виде болезни, старости, голода или холода – «заставить уважать себя». Для этого он должен был принять свой конец столь же бестрепетно, как и на поле боя. «Когда Ямамото Дзинъэмону исполнилось восемьдесят лет, он заболел. Со временем ему стало так плохо, что он с трудом сдерживал стоны. Тогда кто-то сказал ему: "Вам будет лучше, если вы будете стонать. Не стесняйтесь!" – "Это будет неправильно, – ответил старый самурай. – Имя Ямамото Дзинъэмона известно всем. Он не опозорился ни разу за всю свою жизнь. Поэтому он не может позволить людям слышать свои стоны даже перед смертью"». К этому пассажу из «Хагакурэ» мы можем добавить, что позором могло считаться практически любое проявление слабости перед смертью, и не зря знаменитый сподвижник Такэда Сингэна, Баба Нобухару, написал на свитке у себя на стене спальни: «Поле битвы – мое убежище» (то есть «в бою я как дома, но и дома я не забываю о том, что весь мир – это поле битвы»). Все теоретики бусидо превозносят готовность к быстрому, спонтанному решению, которое оказывается самым верным и достойным. Это относится и к готовности встретить смерть.

В особенности самурайский идеал достойной смерти стал важен в относительно мирную эпоху Токугава, когда редкими стали не то что войны и мятежи, но значительно меньше стало поединков между отдельными самураями. Поэтому таким идеологам бусидо, как Ямамото Цунэтомо, оставалось только вздыхать по насыщенной опасностью и риском смерти ушедшей эпохе. Оба знаменитых самурайских трактата XVII столетия – «Будосесинсю» и «Хагакурэ» – можно считать своеобразными «самурайскими утопиями», обращенными назад, к «золотому» веку самурайства, во времена, когда гораздо легче было найти достойную смерть. Добавим – и Дайдодзи Юдзан, и Ямамото Цунэтомо, по иронии судьбы, умерли своей смертью, прожив, соответственно, 90 и 60 лет…

Читатель вправе воскликнуть: да ценили ли самураи свою жизнь и жизнь как таковую вообще? Конечно, ценили, как и все люди на этой земле. Просто само их мировоззрение, многолетние тренировки воли, тела и духа позволяли им выработать именно такой идеал смерти, к пониманию которого мы попытались приблизиться.

Но мы не коснулись еще одного очень важного признака «смерти, достойной самурая», – ее большей или меньшей степени добровольности. И речь здесь не только о самоубийстве, хотя оно является наиболее концентрированной формой подобной смерти. В конце концов, сила духа выявляется не тогда, когда выбора, по сути, нет, а как раз когда он есть – убежать или остаться, предать или остаться верным, жить или умереть, почти вне зависимости от внешних обстоятельств. Фактически в философии самураев смертью человек окончательно утверждает свою гордую свободу. А лучшим способом этого было сэппуку – ведь именно оно позволяло создать прекрасные условия для реализации того самого идеала «благородной», «достойной» смерти.

О сэппуку написано немало. Трактовок этого исключительно странного для неяпонцев обычая существует великое множество – от гипотез, связывающих обычай вспарывать живот с древнейшими языческими обычаями японцев или даже айнов, до попыток вывести корни сэппуку из неких общечеловеческих представлений о месторасположении души где-то в районе живота (слово хара, от которого и произошло харакири, пишется теми же иероглифами, что и сэппуку, но в другом порядке – сначала идет иероглиф «резать», а потом «живот», при этом используется китайское прочтение, а «харакири» – наоборот: первый иероглиф «живот», используется чисто японское прочтение). В Японии слово «харакири» является разговорной формой и несет некоторый бытовой и уничижительный оттенок. По-видимому, именно поэтому на Западе и прижилась эта форма, отражающая лишь поверхностное понимание глубинных причин, толкавших великое множество японцев на совершение ритуального самоубийства.

В истории возникновения традиции сэппуку много неясного и даже загадочного. Спрашивается, зачем было делать излюбленным способом ухода из этого мира такой безумно болезненный и непростой метод? Конечно, традиция кончать с собой с помощью собственного оружия не является исключительно японской – некоторая аналогия этому есть и в Европе. Обычай Древнего Рима бросаться на меч тоже возник не в силу какой-нибудь особой идеологии этого явления, а просто в силу того, что меч был всегда при себе.

И как на Западе, так и на Востоке применение меча для самоубийства началось именно среди тех, кто имел этот меч постоянно при себе, то есть среди военных. Все это, конечно, логично, но великие Катон, Брут, Кассий бросились на меч грудью, что привело к скорой, часто мгновенной смерти, а вскрытие живота (да простят читатели автора за неизбежный натурализм) редко приводило к быстрой кончине, порой человек жил еще несколько часов. Поэтому постепенно необходимой фигурой при совершении сэппуку стал кайсяку-нин, или просто кайсяку, – «помощник», который отрубал голову совершившему сэппуку одним ударом в момент, когда видел, что страдания становились вовсе нестерпимыми. Нередко кайсяку был лучший друг или слуга совершавшего сэппуку, но на эту роль человека могли назначить и власти. В таком случае сэппуку, по сути, сводилось к ритуальному обезглавливанию, причем если в эпоху Сэнгоку дзидай и в начале токугавского периода вспарывание живота было вполне реальным, то в XVIII–XIX веках оно нередко заменялось сэппуку символическим – осужденный или добровольно совершавший этот акт лишь касался живота мечом (а изредка – даже веером), царапая его, чтобы показалась кровь, а затем следовал удар меча кайсяку. Впрочем, настоящее сэппуку совершали по всем правилам и в этот период, и в XX веке (генерал Ноги, вице-адмирал Ониси, писатель Юкио Мисима).

Мой друг всегда готов

Прийти на помощь.

Уже обвязан поясом клинок меча.

В покое сидит на песчаной косе

Ждущий прихода друга.

Душа и помыслы его чисты.

Перевод Д. Серебрякова

Два приведенных нами хокку описывают подготовку к этому последнему акту земной жизни самурая. Первое упоминает обмотанный поясом малый меч (кодати, вакидзаси), когда для совершения сэппуку оставлялось 10–15 сантиметров лезвия – чтобы оно не вошло слишком глубоко, сделав невозможным довершение разреза. Во втором речь идет о подготовке духовной – спокойной медитации перед сэппуку. Как правило, перед совершением самоубийства самурай постился около суток, позволяя себе за это время лишь выпить с другом последнюю чарку сакэ, часто с тем же, который затем выступал в роли кайсяку. Местом совершения сэппуку мог быть морской берег, сад, горы, обычная комната или пылающая башня осажденного замка – все зависело от конкретных обстоятельств. При церемонии могли присутствовать зрители, или она могла совершаться в полном одиночестве (так, основоположник корпуса летчиков-камикадзэ вице-адмирал Ониси Такидзиро покончил с собой в 1945 году без помощи кайсяку). Суть самого сэппуку состояла в том, что самоубийца прорезал живот поперек, от левого бока до правого или прорезал его дважды: сначала горизонтально от левого бока к правому, а потом вертикально от диафрагмы до пупка (способ дзюмондзи – «крест-накрест»). Существовало также несколько других, менее распространенных способов.

И все же, почему именно вскрытие живота? Во-первых, потому что это очень болезненная смерть. Выбравший ее демонстрировал окружающим – друзьям и врагам – всю свою волю, выдержку, презрение к боли. По мнению австро-американского психоаналитика Теодора Рейка, выбор мучительной формы самоубийства является переведением садистской основы самоубийства в мазохистскую, которая суть обратная сторона той же медали. По мнению Юкио Мисима (великий японский писатель XX века, в 1970 году он сам совершил сэппуку в возрасте 45 лет вместе с одним из своих последователей), самураи сознательно отвергали яд и другие эффективные и менее болезненные способы самоуничтожения, издавна известные в Японии: «Это было также символом воли военного, самурая; каждый знал, что этот вид смерти наиболее болезненный. Причина же того, что они предпочитали умирать самым ужасным образом, заключалась в желании доказать мужественность самурая. Этот способ самоубийства был японским изобретением, которое иностранцам не скопировать». Во-вторых, именно живот во многих культурах, в том числе японской, считается средоточием внутреннего человеческого бытия, местом, где концентрируется дух, воля, храбрость, ярость. Даже в русском языке осталось указание на некую сакральную функцию живота: «живот» – «жизнь». У англичан «guts» – буквально «внутренности», но чаще аллегорическая «кишка» (которая «тонка» или нет). Нитобэ Инадзо[21] проводит параллели дальше и глубже – в Пятикнижии Моисеевом «внутренности Иосифа тоскуют по брату», библейские пророки испытывают «благоутробие», или наоборот – их «утроба волнуется». Все это говорит о неких архаичных верованиях относительно живота и души, распространенных у многих народов. Но у японцев эти верования развились в достаточно стройную концепцию, согласно которой понятие «живот» (хара) очень сильно сблизилось с понятием «душа». Отсюда понятия хара га оокии – великодушный, щедрый (буквально – «большой живот»), хара-о татэру – обижаться, сердиться (буквально – «ставить живот»), хара китанаи – низкие стремления (буквально – «грязный живот»), хара-но курои хито – человек с черной душой (человек с черным животом), хуже которого мог быть только, пожалуй, хара-но наи хито – совсем бездуховный человек (буквально – человек без живота). Особенно важным для понимания сэппуку является выражение хара-о кимэру – утвердиться в своем решении (дословно «решаться животом», т. е. не только разумом, но и всей своей сущностью). Отсюда идея демонстрировать свои помыслы, намерения, искренность с помощью буквального показа их вместилища всем – богам и людям. Как правило, эти мысли, эмоции тщательно скрывались, а в случае сэппуку становились «очевидны». Прослеживается некая аналогия с торжественной клятвой – смело клясться в традиционном обществе может тот, кто уверен в своей правоте и чистоте помыслов.

Причин для сэппуку было немало. Далее мы попробуем определить основные, проиллюстрировав их примерами из японской истории и классической литературы. При этом мы постараемся избежать ненужного пафоса и излишнего натурализма. Подробное же описание сэппуку можно прочитать, например, у Нитобэ Инадзо, цитирующего интересный дневник английского посла в Японии А. Митфорда, присутствовавшего в 1868 году при совершении сэппуку по приговору правительства.

Итак, существовали такие основные побудительные причины и, соответственно, называемые виды сэппуку.

Сэцудзёку (вскрытие живота с целью избежать позора и отстоять свою честь – «гири») – исключительно распространенное явление как в эпоху раздробленности, так и во времена Токугава. Самураи выбирали сэцудзёку и в мирное время, совершив непростительную, по их мнению или мнению вышестоящих, ошибку или преступление, не порочащее их чести (обычным преступникам рубили головы или казнили различными иными способами). К такому виду сэппуку могли приговаривать как взрослых, так и детей (мальчиков) – известно одно очень грустное описание смерти трех братьев (которых звали Сакон, Найки и Хатимаро), покушавшихся на жизнь Токугава Иэясу и приговоренных к сэппуку вместо обычной (опозорившей бы их) казни. Юным мстителям было, соответственно, 24, 17 и 8 лет, и они достойно встретили свой конец (см. описание у Нитобэ Инадзо). На войне самураи совершали сэппуку, не желая сдаваться в плен (Минамото Тамэтомо, Минамото Ёсицунэ и многие другие); будучи ранеными или усталыми и не имея возможности продолжать бой (Ода Нобунага); в безнадежной ситуации, не желая гибнуть от руки недостойного их по социальному положению бойца, который стал бы впоследствии похваляться головой убитого им воина (Нитта Ёсисада, Кусуноки Масасигэ, Санада Юкимура). Особенно запоминающимися для современников были грандиозные массовые сэппуку (воинов Тайра при Данноура в 1185 году, сторонников Ходзё в Камакура в 1333 году, воинов Сибата Кацуиэ в 1583 году и т. д.) в осажденных резиденциях, замках, городах. Часто жена следовала за мужем (к примеру, сестра Ода Нобунага Оити-но ката, жена Сибата Кацуиэ), слуги – за господином и т. д.

Вторым самым распространенным видом мотивации сэппуку было так называемое дзюнси (или цуйфуку) – самоубийство вслед за господином. В основе дзюнси лежат, как ни прискорбно, как возвышенные, так и сугубо земные причины. К первым относятся верность и преданность, глубокая эмоциональная привязанность к господину вплоть до смерти и последующего перерождения, которое дало бы возможность продолжать служить ему и в следующей жизни (вспомним знаменитую фразу Кусуноки Масасигэ и его брата Масасуэ, совершивших сэппуку в 1336 году: «Возродиться еще семь раз, чтобы уничтожить врагов императора!»). К более материальным – тот факт, что для многих бедных самураев господин был единственным источником благ, и его смерть буквально означала конец всего относительного благосостояния слуг (альтернативой дзюнси был переход на службу к другому сюзерену, что было весьма распространенным явлением, хотя в общем порицалось традиционной моралью, ссылавшейся на конфуцианскую максиму: «верная жена не имеет двух мужей, верный слуга не имеет двух господ» – не только одновременно, но и последовательно!) В токугавский период дзюнси, запрещенное официально сёгунскими властями, пытавшимися стабилизировать положение внутри страны на всех уровнях, имело еще и привкус запретного плода, в целом одобряемого обществом, – так же, как и самочинная месть за господина (отсюда колоссальная популярность «Тюсингура» – всемирно известной «истории о 47 ронинах», где присутствуют оба сюжета – месть и сэппуку). Следующее хокку иллюстрирует настроения самурая, готовящегося к дзюнси:

Вслед за Господином жизнь отдам

Столь легко, как тает иней,

Едва его коснется солнца луч.

«Грубые» материальные причины приводили к дзюнси несколько реже, хотя, естественно, они вполне могли сочетаться с тоской по сюзерену. Однако сам факт наличия колоссального количества бродячих «бесхозных» самураев-ронинов в эпоху Сэнгоку дзидай и Эдо говорит о том, что дзюнси все же не было практикой, которой следовало подавляющее большинство японских воинов. Хорошей иллюстрацией этого может послужить одна короткая история из «Хагакурэ». Герой этой истории, самурай по имени Нагаяма Рокуродзаэмон, путешествовал по северу Хонсю. К нему подошел ронин из провинции Этиго и попросил денег, ссылаясь на то, что «они оба воины». «"Неучтиво говорить, что мы оба воины, – гневно отвечал Рокуродзаэмон. – Если бы я оказался на твоем месте, я бы вскрыл живот. Вместо того чтобы позориться, выпрашивая деньги на дорогое, вскрой себе живот прямо сейчас!" Говорят, услышав эти слова, нищий удалился». Отметим, что Рокуродзаэмон вовсе не был жадным человеком – судя по тому, что сообщает о нем автор «Хагакурэ», он бы спокойно дал денег, например крестьянину, но самурай, унижающий себя выпрашиванием милостыни, вызвал в нем только вышеописанные эмоции. Интересно также, что пристыженный ронин-попрошайка вовсе не поспешил последовать совету Рокуродзаэмона (и соответственно идее автора «Хагакурэ», что в ситуации «или – или» нужно выбирать смерть, а колебания недостойны самурая). Добавим, что в эпоху Токугава дзюнси был запрещен, и его несанкционированное совершение влекло за собой серьезные кары, применявшиеся к семье самоубийцы. Кроме того, и в более раннюю эпоху господин мог запретить своим самураям следовать за собой, и такие случаи были нередки.

Еще одним сильным побудительным мотивом для сэппуку было горячее, искреннее желание доказать свою невиновность, искренность (макото), честность, указав на неверное понимание слов или поступков самурая. Называлось такое сэппуку термином канси. Иногда оно совершалось с целью указать сюзерену или властям на неправильность, недостойность их политики или отдельных решений. То есть в канси присутствует комплекс смешанных эмоций – протеста, отчаяния, уважения, привязанности, обиды и т. д. Примеров канси в истории Японии тоже немало – к примеру, Хиратэ Киёхидэ, наставник Ода Нобунага, отличавшегося в молодости склонностью к «прожиганию жизни» и отсутствием интереса к серьезным, достойным самурая вещам, совершил в 1553 году канси, чтобы хоть как-то повлиять на своего неуправляемого питомца (справедливости ради скажем – ему это удалось). В общем, канси по форме немного сходно с тем типом суицида, когда самоубийца оставляет записку «в моей смерти прошу винить такого-то», хотя основная цель канси иная – скорее не обвинить и тем более не оскорбить кого-либо, а «наставить на путь истинный» таким экстремальным способом. Дополнительной мотивацией здесь могла быть также демонстрация своей верности и преданности.

Наиболее романтичной (добавим – и романтизированной) в западном (да и японском) понимании этого слова формой самоубийства (иногда способом сэппуку) было синдзю – «самоубийство двоих», чаще всего – любящей пары, не имеющей возможности быть вместе в силу неких объективных причин. Причем такой парой могли быть как мужчина и женщина, так и двое мужчин (об отношении самураев к однополой любви будет сказано в нашей книге далее). Причинами синдзю разнополых пар чаще всего было различное социальное положение, противодействие со стороны его или ее родных и многое другое. Примерно то же самое мы имеем и в случае с однополыми парами, ведь в традиционной Японии жесткого неприятия такой любви не существовало, здесь западная по своей сути мотивация вроде «они кончали с собой, чтобы доказать обществу свое право на любовь» – просто не срабатывает. Идея синдзю очень сходна с идеей дзюнси, главное здесь – это надежда на успешное следующее перерождение, в котором влюбленным суждено «одной раздвоенною веткой расти» (Бо Цзюйи) и их никто уже не сможет разлучить. Ведь многие считали, что «духовная связь родителей и детей длится одно перерождение, а любящих супругов – три». Самые знаменитые синдзю, волна которых буквально захлестнула Эдо в конце XVII века (да, мода тоже играла здесь определенную роль!), совершались достаточно обдуманно, а не в некоем внезапном порыве отчаяния, хотя, возможно, следует говорить и об «обдуманном отчаянии». Желающие подробнее узнать о печальных судьбах японских Ромео и Джульетт (кстати, совершивших типичнейшее синдзю по сути, хотя и не по форме – в Японии мужчина в таком случае скорее совершал сэппуку, женщина же – перерезала себе сонную артерию, вешалась или принимала яд) могут обратиться к творчеству великого драматурга Тикамацу Мондзаэмона (которого, кстати, называют «японским Шекспиром») и его драмам, таким как, например, «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей».

Разновидностью синдзю (или все же дзюнси?) следует считать самоубийство жены вслед за мужем. Яркое описание случая подобного рода представлено в блестящей психологической новелле Мисима Юкио «Патриотизм», где подробно описан процесс сэппуку, поэтому рекомендуем ее прежде всего читателям и читательницам с достаточно крепкими нервами. Таких женщин история Страны восходящего солнца знает немало – это и уже упоминавшаяся нами Оити-но Ката, и Ёдогими (мать Тоётоми Хидэёри), покончившая с собой в башне осажденного Осакского замка в 1615 году, и жена одного из 47 ронинов (Ядзамо Мотооки), «ушедшая вслед за мужем» на его могиле, и многие другие. В XX веке – это прежде всего жена знаменитого генерала времен русско-японской войны Ноги Марэсукэ, в 1912 году заколовшаяся ударом кинжала в грудь после сэппуку мужа. Правда, женщины почти никогда или очень редко совершали сэппуку – как мы уже говорили, традиционно они выбирали перерезание сонной артерии (как менее болезненную и более быструю смерть), реже яд, удушение и т. д. Нередко знатные японки просили мужа или кого-то из слуг убить себя. Естественно, что в самурайском обществе считалось, что женщина не в состоянии вынести все мучения, связанные с сэппуку, и не стоит ее на это обрекать, хотя характерно, что японские дамы нередко демонстрировали просто беспрецедентное мужество (да простят автору читательницы такой невольный каламбур, слегка отдающий «мужским шовинизмом»), и это признавали мужчины – авторы хроник, дневников и т. д., нередко сопровождая комментариями в духе: «Это же надо, какая-то женщина, а может проявить такую силу духа, что иному мужчине не под силу!» Самое любопытное, что, по легендам, собранным в источнике под названием «Харима-но куни фудоки» («Географическое описание провинции Харима»), составленном в начале VIII века, первой сэппуку совершила некая богиня Оми, преследуя сбежавшего от нее мужа. Она «воспылала гневом и злостью, разрезала мечом живот и бросилась в болото», получившее в честь этого события название Харасаки – «разрывающая живот».

Но вернемся к мужчинам. Со временем сэппуку в токугавские времена стало даже своеобразной модой – его начали делать бесшабашные молодые самураи по пустяковым поводам или даже без оных, что немало беспокоило власти и даймё. Ведь далеко не каждый проступок был достоин такой серьезной кары, пусть и почетной – так, господин мог запретить самураю совершать сэппуку, если он считал проступок незначительным. Но иногда сэппуку совершались и из-за, как показалось бы европейцу, пустяков – такова, например, история о «кровавой родословной» рода Сома, поведанная Ямамото Цунэтомо в «Хагакурэ». Во время пожара один из вассалов рода Сома, ничем не выделявшийся ранее, совершил невероятный даже для тех времен поступок – пробрался в пылающий дом и, чувствуя, что назад ему не выбраться, разрезал живот и вложил в рану драгоценный свиток. После пожара оказалось, что вымазанная кровью родословная уцелела, совсем не обгорев, а герой стал известен (естественно, посмертно) всей Японии.

Работая над данным разделом, автор порой был вынужден отвечать на странные, порой парадоксальные вопросы со стороны своих друзей и знакомых. Например, если японцы совершали сэппуку по таким разным поводам, то не было ли среди этих всех мотивов чего-то вовсе странного и экстраординарного даже для японца (не говоря об озадаченных таким обилием мотиваций европейцах). Например, «победного сэппуку», в смысле – от полноты чувств после триумфа? Как ни странно, этот вопрос не столь абсурден, как казалось бы. Так, близким к чему-то подобному являются сэппуку некоторых мастеров боевых искусств, кончавших с собой, дабы не чувствовать неизбежного упадка сил в годы старости. Смысл этого акта – уйти, пребывая в состоянии своего, как говорили греки, «акмэ» – жизненного пика, расцвета. Возможно, как отмечают некоторые биографы, что-то подобное испытывал и Мисима Юкио, этот талантливейший «очарованный смертью демон» (так переводится его псевдоним «Ми-си-ма») японской литературы, хотя формально его сэппуку было исполнено как канси – дабы «разбудить дух нации». Великий творец собственного мифа, Мисима в частных разговорах испытывал явный дискомфорт от мысли, что он может быть жив в неподобающем для истинного японского героя возрасте 45 лет – большинство любимцев японской нации ушли из этого мира молодыми и прекрасными, вызывая острое чувство «печального очарования вещей»…

Интересным моментом были успешные попытки эстетизации сэппуку и всего с ним связанного. Здесь явно проглядывает влияние буддизма и особенно дзэн, ведь в синто смерть (любая, но особенно с пролитием крови) по своей природе отнюдь не прекрасна. Здесь можно указать на тенденцию (достаточно позднюю) к обставлению сэппуку различными дополнительными ритуалами – чистые белоснежные циновки, белые ширмы вокруг (белый в Японии цвет не только чистоты, но и смерти), перенесение места действия в цветущий сад и т. д. В этом же смысловом ряду стоит и обычай пить последнюю чарку сакэ, беседуя на отвлеченные темы, а также писать последнее предсмертное стихотворение – называлось оно дзисэй и представляло собой танка, а позднее хокку. Оно, как и всякое японское стихотворение, кроме вполне очевидного, могло содержать разные смысловые пласты. Этим очевидным должна была быть отнюдь не тема собственно смерти, а, скорее, некий ее симбиоз с условным пейзажным моментом, хотя нередко это правило все же нарушалось. Следующие два хокку – из числа этих самых «последних строф» (автор второго из них – один из легендарных 47 ронинов Катаока Такафусу).

Лист бамбука, сорванный ветром,

Наискось перерезал поверхность реки.

Вот достойный конец.

Легче гусиного пуха

Жизнь улетает.

Снежное утро.

Перевод Д. Серебрякова

Японец или даже человек, неплохо знакомый с японской культурой, увидит в обоих стихотворениях образ смерти, ассоциируемой с ветром, уносящим прочь листья, цветы сакуры или сливы и т. д. Кроме того, в оригинале первого хокку использован тот самый японский глагол кири – «резать», что и в прочтении «харакири».

Когда же зародилась традиция совершать сэппуку? Несмотря на цитировавшееся нами выше сообщение из «Харима-но куни фудоки», в глубокой древности (до эпохи Хэйан) сэппуку не было распространено в Японии. Чаще встречались другие способы суицида – самосожжение, утопление, перерезание горла и повешение (над японцами, в отличие от средневековых европейцев, не довлел резко отрицательный образ повесившегося Иуды Искариота, из-за которого эта смерть в Европе считалась позорящей и достойной самых мерзких преступников). Как самурайский обычай сэппуку возникло где-то в середине или даже второй половине XII века, во время событий мятежей годов Хогэн (1156 г.) и Хэйдзи (1160 г.), становясь более массовым во время знаменитой междоусобной войны Гэмпэй между кланами Тайра и Минамото. По легендам, первыми видными личностями, совершившими сэппуку, были Минамото Тамэтомо (огромного роста прославленный лучник, дядя знаменитых Ёсицунэ и Ёритомо; покончил с собой в 1170 году) и 74-летний Минамото Ёримаса (в 1180 году), проиграв битву при Удзигава полководцам из рода Тайра. Потеряв всех своих вассалов и изнемогая от ран и усталости, этот достойный воин удалился в близлежащий буддийский храм для совершения сэппуку, начертав на своем боевом веере тэссэне (который служил знаком отличия полководца) следующее, вполне буддийское по смыслу, стихотворение:

Как дерево сухое,

С которого не снять плодов,

Печальна жизнь моя была,

Которой суждено

Пройти бесплодно.

Перевод А. Никитина

Отметим, что иногда (как это было и в случае с Ёримаса) голову совершившего сэппуку прятали (бросали в воду, закапывали) его слуги, чтобы она не стала трофеем врага. Этой же цели служил поджог здания, чтобы затем не дать возможности врагу опознать тело.

В Японии существует значительная иконография, посвященная сэппуку, – особенно много цветных гравюр и картин на тему знаменитых 47 ронинов, есть также посвященные Ёсицунэ или Акаси Гидаю (полководец середины XVI века, служивший Ода Нобунага и Акэти Мицухидэ).

Кто имел право на сэппуку? Казалось бы, ответ ясен – самураи-мужчины любого возраста, причем со временем это право стало сильно ограничивать государство. Но в истории Японии есть нечастые случаи совершения сэппуку женщинами (см. выше), а также (более частые) представителями духовенства, торговцами, крестьянами, видимо, в качестве сознательного подражания самурайскому идеалу жизни и смерти. Такие случаи вызывали неоднозначную реакцию современников – от осуждения, смешанного с удивлением (в духе «да как посмели?»), до искреннего восхищения и утверждения чувства национальной исключительности японцев (условно мы это можем передать чем-то вроде: «Вот это да, даже крестьяне совершают сэппуку. Кто бы мог заподозрить у них такие высокие помыслы? Но ведь в конце концов на то мы и Страна Богов!»). Принудительное же сэппуку всегда применялось лишь к привилегированному сословию самураев. Вообще же, пожалуй, стоит согласиться с Нитобэ Инадзо – никакой другой круг Дантового ада не содержит столько японцев, как седьмой (предназначенный для самоубийц), ибо общее число совершивших сэппуку в течение японской истории подсчитать невозможно, но оно должно быть очень велико. Хотя, конечно, истый приверженец дзэн только улыбнулся бы в ответ на такие пассажи…

После реставрации Мэйдзи 1868 года с началом усиленной модернизации и европеизации государственного и общественного строя и уклада жизни официальное применение сэппуку было отменено как «пережиток прошлого», и вместе с тем оно все реже стало совершаться и добровольно. Правда, случаи сэппуку нередко встречались в XX веке (фактически своеобразным ренессансом этого явления стала Вторая мировая война), и каждый такой случай сопровождался скрытым одобрением многих японцев, создавая по отношению к некоторым применившим сэппуку лицам более видного положения ореол славы и величия, как это было, например, с генералом Ноги, и в некоторой, хотя и заметно меньшей, степени – с Мисима Юкио, пока что последним знаменитым японцем, совершившим сэппуку (в 1970 г.).

Почему «пока последним»? Да просто потому, что ничто на земле не исчезает до конца, несмотря на в целом отрицательное отношение к самой идее сэппуку со стороны европейцев и большинства сегодняшних японцев, предпочитающих в случае финансового краха или серьезных семейных неурядиц выход в виде банального прыжка с верхнего этажа высотного здания или приема смертельной дозы таблеток. О том, что дух бусидо, в том числе рассматривавшаяся нами традиция отношения к смерти продолжает «витать» над Японскими островами, говорят данные исследований Института математической статистики Японии по проблеме «Национальный характер», проводившихся несколько лет назад. На вопрос: «Как вы расцениваете поступок 47 самураев периода Токугава, отомстивших за смерть своего господина?» 29 % опрошенных ответили, что они этот поступок одобряют, 34 % сказали, что это было правильно для того времени, и только 11 % высказались критически. На вопрос: «Оправдываете ли вы действия человека, когда он совершает самоубийство в результате коллизии между моральным долгом и требованием обстоятельств?» 20 % ответили утвердительно (по каждому вопросу опрашивалось 2254 человека).

Конечно, многие современные японцы с иронией смотрят на наставления «Хагакурэ», что, однако, не мешает им резко воодушевляться, когда вокруг начинают обсуждать упомянутые выше проблемы. Иначе и быть не может: ведь это плоть и кровь японской нации, ее история, переживаемая эмоционально. Когда неяпонские историки дискутируют между собой по поводу бусидо, они подчеркивают в основном две стороны этого явления: догматы самурайской доблести и их проявление в японской культуре, а также специфическое отношение японцев к самоубийству. При этом нередки довольно категоричные выводы, например, что «бусидо – это норма социальной жизни японцев» или «японцы склонны к самоубийствам». Мы такой крайности не разделяем. Сколько-нибудь тщательное изучение проблемы показывает, что здесь имеются свои тонкости.

Согласно исследованиям японского социолога XX века Кадзуо Накамуры, накануне Второй мировой войны и в первые послевоенные годы уровень самоубийств в Японии был весьма велик. В последующие годы число самоубийств сокращалось, правда, оставаясь еще сравнительно высоким. Долгое время по проценту самоубийств Япония занимала третье место в мире.

Обычно самоубийство в Японии совершается в одиночку, однако, в отличие от многих других стран, здесь нередко имеют место и групповые самоубийства (и вот это очень похоже на пережитки дзюнси и групповых сэппуку средневековых времен). Так, в середине 1950-х годов регистрировалось более 1200 таких случаев ежегодно. Довольно много групповых самоубийств происходит и сейчас. Среди них влюбленные неизменно занимают первое место (да-да, это те самые «синдзю», «самоубийства по сговору», сегодня называемые еще дзёоси – «романтическое самоубийство»). Э. Дюркгейм в своем знаменитом классическом трактате о самоубийствах утверждает, что в каждой стране они совершаются по-своему, однако К. Накамура не подтверждает подобную «стабильность» способов лишения себя жизни применительно к Японии. Согласно его данным, способы самоубийства меняются. В 1960-х годах в Японии возросло количество самоубийств с помощью сильнодействующих ядов. Женщины часто используют кухонный газ, но мужчины, как правило, остаются верны духу, если не букве самурайской традиции, предпочитая холодное и огнестрельное оружие.

И все же, несмотря на тот факт, что Япония отличается большим процентом самоубийств, нельзя говорить о какой-то этнической предрасположенности японцев к самоубийству. Доказательств этому просто не существует. По мнению доктора Накамуры, дух бусидо, конечно, оказал определенное воздействие на практику самоубийств, однако регулирующая сила бусидо резче проявляется в поведении, связанном с демонстрацией своей национальной приверженности и верности долгу – то есть все же с жизненными практиками потомков самураев…

«Разрушительницы царств»,

или

«Женщины, живущие во тьме»?

(положение благородной женщины и самурайские женские образы в «эпоху самураев»)

Ни для кого не секрет, что абсолютное большинство древних цивилизаций имели в своей основе маскулинную, т. е. мужскую и ориентированную на мужчин систему ценностей. При этом отношение к женщине в таких обществах было достаточно разнообразным – от откровенного пренебрежения и отношения как к «не совсем человеку» или «человеку второго сорта», «хранительнице домашнего очага» без права на участие в общественной жизни, политике, а часто и в культурных процессах до несколько более взвешенной позиции, но все же далекой от равенства. Японское средневековое «самурайское» общество было, несомненно, в сути своей вполне маскулинным. Гораздо более «маскулинным» во всех своих проявлениях, чем удивительная Хэйанская эпоха, предшествовавшая триумфу самурайства. Простейший пример – женщины эпохи Хэйан оставили немалое количество дневников (в том числе поэтических), стихов, не говоря уже о таких всемирно известных шедеврах прозы, как «Макура-но соси» («Записки у изголовья») Сэй Сёнагон и «Гэндзи моногатари» («Повесть о блистательном принце Гэндзи») Мурасаки Сикибу, период с XII по ХГХ век наполнен колоссальным количеством вполне маскулинных по происхождению и часто подчеркнуто маскулинных по сути источников – военных повестей, драм, сказаний, хроник, сборников и т. д. Вряд ли где-либо и когда-либо феномен «молчания женщин» воплощался настолько полно, как в эту эпоху, – в результате мы почти лишены некоего «женского взгляда» на бусидо. При достаточно близком знакомстве с японской культурой возникает стойкое впечатление, что эпоха Хэйан с ее доминированием мужчин в политике и общественной жизни и утонченной феминизацией придворного быта и культуры (причем эта феминизация очень сильно коснулась представителей сильного пола) была все же несколько более гармоничным (хотя и невероятно хрупким и, конечно, далеким от равноправия) сообществом мужчин и женщин, нежели «самурайская эпоха» Камакура-Муромати– Момояма-Токугава. Здесь мы имеем дело с источниками, созданными мужчинами и повествующими преимущественно о мужчинах – героях, злодеях, жертвах, «творцах истории» и т. д. Естественно, женские образы встречаются и на их страницах, но как же их мало и как они мастерски вписаны в подчас просто неимоверно «мужскую» реальность! Пожалуй, этим японское Средневековье все же очень заметно отличается от того же Средневековья европейского – с его трубадурами, менестрелями и культом Прекрасной дамы (при всей его условности, своеобразности, возможном неевропейском происхождении и том, что он опять же является выражением неких мужских идеалов). Так что почти всё, что прочитают в дальнейшем наши читатели и читательницы в этой главе, является идеалом самурайской женщины, сформированным и сформулированным мужчинами…

Конечно, место женщины в японском обществе самурайских времен определялось многими факторами. Среди них следует отметить и традиционно второразрядный статус представительниц прекрасного пола в условиях милитаризованных обществ (если они не выполняют некие чрезвычайно социально значимые роли, к примеру, не являются жрицами или воительницами, как у сарматов, монголов и т. д.), и усиление позиций буддизма, во многих направлениях которого (особенно тех, которые относятся к хинаяне) женщина является существом более низменным и лишенным понимания Добра и Зла по сравнению с мужчиной, которому остается гораздо меньше перерождений, чтобы впоследствии достичь нирваны. Один маленький пример из «Хагакурэ»: «Некто сказал: "Я знаю форму Разума и форму Женщины. Разум имеет четыре угла и не будет двигаться в случае смертельной опасности. Женщина же кругла. О ней можно сказать также, что она не ведает различия между добром и злом, между хорошим и плохим, и может закатиться куда угодно"» – это лишь одно из многих высказываний, смысл которых один и тот же: женщина является неким иррациональным, а значит – потенциально опасным для упорядоченного, мужского по сути, общества существом. Отсюда любовь к рассказам на тему «красавица разрушает государство благодаря влюбленному в нее государю, забросившему дела», – сюжеты брались как из китайской истории (например, о роковых красавицах Ян Гуйфэй или Бао Сы), так и из собственно японской. Напомним, что в синто женщина в целом не считается чем-либо уступающей мужчине. Многие исследователи связывают истоки синто с женскими шаманскими культами плодородия – так, бог Идзанаги и богиня Идзанами наравне творят Японские острова, создавая космос из хаоса, а высшим божеством в синто вообще является солнечная богиня Аматэрасу.

Но роль синто как государственной религии в самурайскую эпоху в значительной степени оказалась вытесненной буддизмом и частично конфуцианством (с его четко сформулированными патриархатными установками наподобие «отец и сын не сидят в одном ряду, мужчины и женщины не сидят вместе»). Впрочем, некоторые отголоски синтоистских представлений о том, что женщина вполне достойна выполнять государственные функции, оставались в сознании некоторых идеологов самурайства: так, Ходзё Сигэтоки (1198–1261), внук первого сиккэна из рода Ходзё, известный как Мастер Гокуракудзи, писал в своем «Послании»: «Если жена и дети что-то говорят тебе, внимательно их выслушай. Более того, если их слова обоснованны, удивись и похвали их, дабы в последующем они говорили в той же манере. Не следует смотреть на них свысока только потому, что они женщины и дети. Аматэрасу Омиками принимает облик женщины, а императрица Дзингу покорила корейское царство Силла». [Добавим, что на самом деле в ходе истории Японии страной не менее девяти раз формально или фактически правили императрицы, а не императоры, хотя это было в очень отдаленные времена эпох Яёи, Ямато и в начале эпохи Нара. – Д. Ж.]. Конечно, эти строки вполне ясно говорят, что женщины и дети явно рассматриваются как нечто иное, нежели «мужчины = люди», и их разумным словам стоит удивиться.

Интересно еще одно, вообще не слишком характерное для самурайских трактатов высказывание Мастера Гокуракудзи о женщинах, нехарактерное еще и потому, что эта тема вообще затронута, да еще дважды, в тексте, очень небольшом по объему: «Никогда не говори плохо о женщинах, какого бы низкого происхождения они ни были. Тем более о знатных женщинах». Согласитесь, для потомка «восточных варваров» Ходзё это все же весьма галантно, особенно в свете того, что и как писали о женщинах такие позднейшие «классики жанра», как Ямамото Цунэтомо. По мнению последнего, роль женщины ограничивается ведением хозяйства и рождением детей, желательно сыновей, ибо: «Лучше, когда рождаются сыновья, но не дочери. Дочери не могут прославить свою семью и позорят родителей. Очень плохо, если дочь – первый ребенок, а лучше всего: если все дети – сыновья». Дальше всех в этом направлении зашел некий неизвестный нам по имени самурай, написавший в эпоху Токугава следующий пассаж об идеальной самурайской жене: «Женщинам лучше всего не иметь образования, ибо удел их жизни – беспрекословное повиновение… повиновение отцу до замужества, повиновение мужу после свадьбы и повиновение сыну после смерти мужа… Однако ей необходимо дать хорошее нравственное воспитание, дабы она была целомудренной и мягкой, не давала бы волю страсти, причиняя тем самым неудобства другим и не подвергала бы сомнению авторитет старших. Ей не нужна и религия, ибо единственным божеством для нее является муж. Служить ему и беспрекословно подчиняться ему – вот ее долг». Да уж, такое отношение, имевшее определенное распространение в мирную эпоху Токугава, сводило роль женщины даже не к «кирхе, кухне и детям», а фактически только к двум последним (немногочисленные жрицы императорского святилища в Исэ и придворные-кугэ не в счет). Но, как мы увидим в дальнейшем, оно вряд ли было доминирующим – по крайней мере, в такой крайней и резкой форме.

Власть мужчины в семье ограничивалась не законом, а опять же некими неписаными моральными правилами – прежде всего тем же бусидо. Интересен в этом плане отрывок из «Будосёсинсю», характерно названный «Управление домом» (следует, однако, учесть, что он написан несколько ранее, чем отрывок, приведенный выше): «Если самурай недоволен какими-то поступками своей жены, он должен разумными доводами убедить ее согласиться с ним. При этом в пустяках лучше быть терпимым и снисходительным к ней. Но если она ведет себя плохо и он считает, что от нее не будет никакой пользы, он, в исключительных случаях, может развестись с ней и отослать ее домой к родителям. Но если самурай не делает этого и продолжает держать ее в своем доме, но при этом кричит на нее и поносит ее оскорбительными выражениями, он ведет себя так, как наемники и чернь, живущие на задворках торговых кварталов, что не подобает самураю-буси. Еще менее подобает ему хвататься за меч или грозить жене кулаком – храбрость, на которую осмелится только трусливый самурай. Ибо девушка, рожденная в самурайском доме и достигшая брачного возраста, никогда, будь она мужчиной, не стала бы терпеть, чтобы кто-нибудь грозил ей кулаками, лишь потому, что она имела несчастье родиться женщиной, ей остается лить слезы и мириться с этим. Храбрый самурай никогда не угрожает тому, кто слабее его. Тот же, кто любит и делает то, что презирает отважный человек, справедливо называется трусом [наивысшее возможное оскорбление для самурая. – Д. Ж.]».

Явным странным исключением в свете могло бы выглядеть такое явление, как женщины-воительницы, но все становится на свои места, если мы вспомним одну важную фразу из «Хагакурэ»: «Женщина должна быть точно так же преданна своему мужу, как он – своему господину». В неспокойные времена (до относительной стабилизации Токугавского периода) женщина из самурайской семьи не могла позволить себе быть абсолютно выключенной из процесса всеобщего вооруженного противостояния – ей не так редко доводилось брать в руки оружие, как иногда считают. В разделе о ниндзя мы попытались немного осветить вопрос о женщинах-ниндзя. Прекрасным примером настоящей профессиональной воительницы из числа самураев ранней эпохи (XII век), образ которой навсегда вошел в японский фольклор, была Томоэ Годзэн – дочь самурая Канэтоо из глухого горного края Кисо, возлюбленная и одновременно вассал знаменитого Минамото Ёсинака. Напомним читателю, что Ёсинака – двоюродный брат, вначале союзник, а впоследствии враг, много раз упоминавшийся в этой книге Ёритомо и Ёсицунэ. Мы позволим себе предложить читателю любопытное описание этой прекрасной и доблестной дамы и последнего боя (ее и Ёсинака), взятое из «Повести о доме Тайра»: «Хороша была Томоэ – белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, искусной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю – с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о ее подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге. Вот и на сей раз – многие обратились в бегство или пали в бою, Томоэ же уцелела… И сказал господин Кисо [Ёсинака. – Д. Ж.]: «Ты – женщина, беги же прочь отсюда, беги скорей куда глаза глядят! А я намерен нынче пасть в бою. Но если будет грозить мне плен, я сам покончу с жизнью и не хочу, чтобы люди смеялись надо мной: мол, Ёсинака в последний бой тащил с собой бабу!» – так говорил он. Но Томоэ всё не решалась покинуть Ёсинаку, однако он был непреклонен [из контекста ясно, что грубоватый Кисо Ёсинака, пусть и не галантный рыцарь, как его противник и двоюродный брат Ёсицунэ, все же отчаянно хотел спасти жизнь любимой, буквально прогоняя ее прочь, пока за ними гнались несколько сотен врагов. – Д. Ж.]. «О, если бы мне встретился сейчас какой-нибудь достойный противник! – подумала Томоэ. – Пусть господин в последний раз увидел бы, как я умею биться!» И, с этой мыслью остановив коня, стала она поджидать врагов. В это время появился прославленный силач Моросигэ Онда, уроженец земли Мусаси, и с ним дружина из тридцати вассалов. Томоэ на скаку вклинилась в их ряды, поравняла коня с конем Онды, крепко-накрепко с ним схватилась, стащила с коня, намертво прижала к передней луке своего седла, единым махом срубила голову и швырнула ее на землю [в знак глубокого презрения. – Д. Ж.]. Потом сбросила боевые доспехи и пустила коня на восток». Дальнейшая судьба Томоэ неясна: по более романтичной версии, она постриглась в монахини и всю жизнь оплакивала погибшего в том бою Ёсинаку, по другой – благополучно вышла замуж. В XVIII веке художники и граверы создали несколько произведений на сюжет поединка Томоэ и Моросигэ Онда (например, гравюра Корюсая 1770 года).

Конечно, Томоэ (по сути профессиональную воительницу) следует рассматривать как единичное, яркое исключение из правил, да и в данном случае рассказ о ее доблестях оказался лишь неким дополнением к истории о Кисо Ёсинака. Редкостью были и женщины-профессиональные разбойницы (о таковых повествует, к примеру, Ихара Сайкаку в одной из своих новелл, датируя деятельность героинь рассказа «Сестры-разбойницы» – матери и двух дочерей из провинции Митиноку – годами Тайэй, то есть серединой 1520-х годов). Но и в ее время, и позднее – вплоть до позднетокугавского периода – дочери, жены, возлюбленные самураев нередко обучались владеть оружием, чаще древковым, нежели мечом и луком (для приличного владения которыми требовалась немалая мускульная сила), особенно «японской алебардой» нагината, грозным оружием, которым даже не слишком сильный физически человек мог наносить страшные раны, держа противника на выгодной для себя дистанции. Неплохим оружием являлись и заколки кансаси для пышных причесок, часто изготовлявшиеся в виде миниатюрных кинжалов (до 20 см в длину). Особенное значение имел небольшой кинжал квайкэн, который вручали девушкам из самурайских семей по достижении совершеннолетия. Он мог использоваться как для самообороны, так и для дзигаи – женского аналога сэппуку (в его ходе вскрывалась сонная артерия на шее). Знаменательно, что меч, этот поистине основополагающий символ самурайского статуса, японки из самурайских семей могли носить лишь в редких случаях – например, пребывая в дороге в одиночку, без мужчин-сопровождающих, а придворные дамы – например, в случае пожара во дворце.

Какие же добродетели считались основными для женщин, рожденных в самурайских семьях? В принципе те же, что составляют костяк бусидо, хотя и с несколько иной расстановкой акцентов, которая, в общем, не слишком зависела от конкретной женской ипостаси – дочери, жены, матери.

Прежде всего это смелость и верность с постоянной готовностью к самопожертвованию. Фактически у нас нет особых причин, чтобы оспаривать высказывание Нитобэ Инадзо о том, что жена самурая должна была быть готова пожертвовать всем, в том числе собой, дабы ее муж, в свою очередь, мог пожертвовать всем на службе у господина, который должен был следовать велению Небес. Женщина в семье именовалась найдзё – «внутренняя помощь, внутренний союзник». В хрестоматийных примерах верности женщины мужчине (отцу, мужу, или же своему роду вообще и т. д.) мы имеем дело не просто с лояльностью, а с лояльностью часто гипертрофированной, что, видимо, и сделало эти примеры столь запоминающимися. В главе о христианстве в Японии речь шла о Грации Хосокава – историю ее смерти было бы вполне уместно вспомнить и здесь. Блестящим женским образом из гораздо более ранней эпохи, времен зарождения самурайских идеалов, иллюстрирующим эту же добродетель, является печально-прекрасная возлюбленная Минамото Ёсицунэ, блестящая исполнительница ритуальных танцев-сирабёси Сидзука. Она, как и верный до гроба вассал Ёсицунэ монах-воин Бэнкэй, возможно, является неким собирательным или даже и вовсе вымышленным персонажем, но в данном случае это не имеет особого значения – популярность и некое «воспитательное значение» этого образа было и остается громадным. Поддавшись чарам Ёсицунэ, Сидзука делит с ним тяготы боевых походов, а затем и опасности и тревоги жизни затравленного врагами беглеца, которым предстает этот герой Минамото в конце своей жизни. При этом образ хрупкой и утонченной, но верной и стойкой Сидзука прекрасно оттеняет образ грубоватого и порой своенравного Бэнкэя, постепенно несколько отодвигая на задний план главного героя – Ёсицунэ (это происходит в ряде драм Но, Кабуки на эти сюжеты, а также в «Сказании о Ёсицунэ»). Верности Сидзука не мешает даже то своеобразное обстоятельство, что Ёсицунэ в ходе его бегства из столицы одно время сопровождала целая группа молодых красавиц-аристократок (в самурайскую эпоху считалось вполне нормальным такое поведение мужчины). В конце концов, в совершенно безвыходных обстоятельствах Ёсицунэ отсылает возлюбленную прочь, приказав спасаться самой. Вскоре Сидзука попадает в руки слуг сёгуна Ёритомо – мстительного брата Ёсицунэ и виновника всех его бед. Традиционной кульминацией этой истории в Японии считается танец-песня возлюбленной Ёсицунэ перед ненавидящим его братом, танец, в котором с помощью достаточно прозрачных для любого японца иносказаний Сидзука высказала тоску по любимому, прекрасно понимая всю опасность своего поступка. Увы, у этой истории нет счастливого конца, что делает ее такой японской, – слуги Ёритомо убивают новорожденного младенца Сидзука, отцом которого был Ёсицунэ, а сама героиня постригается в монахини и умирает вскоре после получения известия о смерти Ёсицунэ в далеком северном краю.

Так же как редким явлением были воительницы-профессионалки, подобные Томоэ, немногие женщины из самурайских семей посвящали себя искусству, ритуальному или светскому, как жрица-танцовщица Сидзука (несколько иная ситуация с женщинами из числа придворной знати – кугэ, образ жизни которых не является темой нашего раздела). Но обучение изящным искусствам, не говоря уже о хороших манерах, конечно же, входило в обязательный перечень необходимых «женских умений». Среди этих искусств были чтение, танцы, которым учили «не профессионально, но чтобы сгладить угловатость движений» (Нитобэ Инадзо), пение, традиционное стихосложение, игра на таких музыкальных инструментах, как кото («японские гусли») и иногда сямисэне (инструмент, гораздо более характерный для дзёро и гейш), каллиграфия (при этом существовало мнение, что женщине не обязательно запоминать множество китайских иероглифов, достаточно освоить японскую слоговую азбуку кана, особенно вариант катакана), игра в поэтические карты, в мяч и сугороку (настольная игра с фишками), а с конца XVI–XVII века – икэбана и чайная церемония, а также «искусство любви», которому иногда наставляли будущих жен или наложниц знатных господ (а вовсе не одних дзёро). Понятно, что целью всего комплекса подобного обучения была возможность продемонстрировать свои таланты мужу и изредка – гостям. В общем, подавляющее большинство источников считает изящные искусства в том или ином объеме весьма важными для женщины. По крайней мере, из источников нам почти неизвестны (приведенное в начале раздела высказывание о ненужности всякой учености для женщины все же выглядит скорее исключением) попытки осмысления противопоставленных друг другу образов «образованной и утонченной» самурайской женщины и «грубой и не владеющей ими», как это сплошь и рядом случается с мужскими самурайскими образами.

Важными качествами для молодой девушки и взрослой женщины считались скромность, «несклонность к болтливости», хозяйственность, экономность и умение обходиться малым (все это предписывалось и мужчине), презрение или, по крайней мере, спокойное отношение к роскоши и, наконец, целомудрие, или, если шире, внутренняя и внешняя чистота (т. е. чистоплотность). Общеизвестен тот факт, что японцы до сих пор очень трепетно относятся к чистоте во всех ее проявлениях, концепция «чистоты» (киёси), понимаемой и как «прямота» (тадаси), лежит в основе синто (человек ценен, если является «сердцем светлым, чистым, прямым, правильным, правдивым»). При этом чистота и искренность помыслов (макото) считались не менее важными, нежели чистота тела. Самурайские женщины Средневековья, как и мужчины, регулярно принимали ванну (о-фуро), любимыми местами отдыха семей влиятельных даймё с начала самурайской эпохи были различные горячие источники. Обязательным был уход за кожей и волосами, существовали десятки рецептов косметических средств. Впрочем, такие простые средства, как румяна и пудра, использовались и самураями-мужчинами (например, чтобы скрыть бледность в результате болезни), что вовсе не считал недопустимой изнеженностью даже суровый Ямамото Цунэтомо. То же касается окраски волос и роскошных цветных татуировок (это относится как к дворцовой знати-кугэ, так и к некоторым самураям). Впрочем, самая известная самурайская история с крашеными волосами связана все же не с женщиной, а со старым воином, служившим клану Тайра, – Сайтоо Санэмори. Он, идя в свой последний бой против войск Кисо Ёсинаки, покрасил свою совсем седую голову в черный цвет, чтобы его голову не выбросили как никчемный трофей, принадлежавший дряхлому старику…

Возможно, нашим читателям и читательницам будет интересно: каким же был идеал женской красоты в самурайской среде? Из самых разнообразных источников явствует, что его важными компонентами были:

1) невысокий рост (Томоэ здесь исключение) – женщина выше мужчины вызывала удивление, а ведь средний рост средневекового мужчины-японца был еще меньше, чем сегодняшнего, и люди, достигавшие 1 м 75 см– 1 м 80 см, считались великанами (впрочем, хроники и гунки изредка фиксируют и двухметровых супергигантов – воинов, борцов сумо и т. д.). Танидзаки Дзюньитиро считал, что средний рост женщин старых времен (до Мэйдзи) не превышал 1 м 50 см;

2) белая кожа лица, рук и тела и алые губы. Различными косметическими средствами (простейшие – белила и пудра) женщины старались достичь идеала, непростого для многих японок с их естественным желтоватым оттенком кожи. С целью добиться поистине поразительного контраста белизны и черноты многие придворные дамы и многие женщины из самурайских семей чернили зубы (этому обычаю снова-таки следовали и некоторые мужчины) и брили брови, наводя их потом черной тушью, очень тонко и гораздо выше их естественной линии (прекрасной иллюстрацией здесь могут служить маски театра Но, изображавшие знатных дам). Помада могла иметь как алый цвет (чаще всего), так и, к примеру… зеленоватый, вполне в духе некоторых современных модниц;

3) густые длинные черные волосы. В Японии существовал ряд причесок, по виду которых можно было определить ранг и статус женщины (примерно то же самое касается и мужчин, хотя прически у них были совсем другие – женщины, к примеру, не носили характерный пучок волос, а коротко постричься они могли лишь в знак траура или при постриге в буддийские монахини). Для удержания пышной шапки волос служили металлические заколки-шпильки кансаси, узкие ленты, банты и т. д. Судя по иллюстрациям к «Гэндзи моногатари»[22], среди незамужних женщин популярностью пользовалось и ношение распущенных волос, расчесанных на прямой пробор, у совсем юных девушек – волосы до плеч с небольшой челкой (прическа фуривакэ). Естественно, мода на женские прически менялась в течение всего японского Средневековья, но основные тенденции сохранялись. Распространены были парики и накладные локоны-шиньоны;

4) тонкие черты лица, не слишком выступающие скулы, узкие глаза (если разрез был недостаточно узок, такая женщина производила впечатление вечно сердитой, с выпученными глазами – как на маске демона ревности в театре Но), тонкие губы, не слишком высокий лоб. Типичное описание, составленное «от противного», содержит новелла Сайкаку «Безрассудный гнев, или Человек, который женился, не взглянув на лицо невесты»: «Девица сложением не отличалась от остальных женщин, лицом же была уродлива сверх меры: скулы чересчур широкие, лоб непомерно высокий, волосы редкие, губы претолстые, а нос приплюснутый. Любая из ее служанок казалась рядом с нею красавицей»;

5) красота лица явно считалась приоритетнее, например, привлекательной (по японским меркам) фигуры – прекрасное объяснение причин этого содержит знаменитое эссе Танидзаки Дзюньитиро «Похвала тени»: «Как известно, в кукольном театре Бунроку у кукол женского пола имеются только голова и кисти рук. Тело и ноги отсутствуют, и отсутствие это скрыто под длинным платьем. На мой взгляд, в этом очень много реального: женщина в старину существовала лишь над воротом платья и снаружи рукавов – вся остальная часть ее тела была скрыта в темноте [действительно, женщины из самурайских семей и семей горожан носили сандалии гэта, носки таби, длинные штаны хакама, большое количество различных кимоно с длинными рукавами фурисодэ и прочих видов верхней одежды. Убор довершали роскошный широкий пояс оби, значительно шире мужского варианта, зонтик, иногда шляпа и веер. – Д. Ж.]». Далее Танидзаки утверждает, что женщины, особенно знатные, в эпоху до реставрации Мэйдзи нечасто появлялись на улице, а если и появлялись – то в закрытых носилках (это лишь отчасти верно), а сидя дома, на «женской половине», в полутьме комнат, обращали больше внимания на белизну лица. Фигура же нередко представляла собой «плоскую как доска грудь… этот тонко перехваченный живот; эту прямую, без всякого рельефа линию спины, поясницы и бедер; все туловище, утратившее гармонию с лицом, руками и ногами, худосочное и плоское, производящее впечатление не тела, а палки… И теперь еще [эссе написано в 1934 году. – Д. Ж.] можно встретить женщин с таким телом среди старых дам в блюдущих древние традиции семьях и среди гейш. При виде их я невольно вспоминаю стержень, на котором держится кукла. Их тело и на самом деле имеет назначение служить стержнем, на который надеваются одежды. Главную часть их бюста составляет облекающий его в несколько слоев покров одежды и ваты. Для женщин, живших в темноте, было достаточно одного лица, блестевшего во мраке… Я думаю, тем, кто воспевает светлую красоту тела современной женщины, трудно представить эту мистически темную красоту женщины прежних времен». Конечно, описание Танидзаки местами весьма утрировано, оно относится в большей степени к периоду Токугава, но сама отчасти аллегорическая мысль о «женщине в темноте» подкупает своим изяществом.

Время достижения девушкой совершеннолетия зависело от ее сословной принадлежности. Для самураев это были 15–16 лет (но иногда и 17, и даже 18). Главной целью небогатых родителей-самураев, у которых родилась дочь, было удачно выдать ее замуж (или даже сделать наложницей влиятельного человека), причем ее чувства принимались в расчет не слишком часто. Альтернативой был постриг в буддистские монахини или риск остаться незамужней «старой девой» с невысоким социальным статусом. При бракосочетаниях даймё и влиятельных самураев колоссальную роль играл политический расчет. Собственно свадьбе нередко предшествовал уговор между родителями будущих жениха и невесты или же между женихом (который нередко был старше своей избранницы, обратные же случаи очень редки) и отцом невесты. Иногда такие уговоры заключались через посредников, причем нареченные иногда не виделись до свадьбы, обменявшись подарками, являвшимися фактически «приданым» и «выкупом за невесту». Печальные последствия одного такого «сговора вслепую» описаны в уже упоминавшейся новелле Сайкаку о самурае, который поддался на уговоры свахи, не видя до свадьбы невесты, оказавшейся далеко не красавицей. В результате он устроил на свадьбе кровавую бойню, зарубив сваху; несчастная невеста покончила с собой.

Как и в Европе, многие сговоры заключались между несовершеннолетними, и бракосочетание происходило по достижении ими брачного возраста. Расторжение помолвки было нередким явлением, хотя все же несколько порицалось – так, Акэти Мицухидэ прослыл верным своему слову человеком, отказавшись расторгнуть помолвку и все же женившись на девушке, с которой был помолвлен в течение семи лет, хотя она за это время переболела оспой и потеряла всю свою красоту. Родители невесты даже собирались предложить жениху младшую сестру невесты, но Мицухидэ был непреклонен – из-за любви ли или из-за желания прослыть образцовым самураем. Впрочем, как писал Сайкаку, супругов многое объединяло: «Они зажили в согласии. Женщина ни на миг не забывала о проявленном к ней милосердии и шла навстречу любому желанию супруга. Если бы женщина эта была красавицей, она безраздельно владела бы помыслами [Мицухидэ. И снова – какова боязнь этих самых «иррациональных» «разрушительниц царств»! – Д. Ж.], но поскольку он взял ее в жены потому, что так велел ему долг, все мысли его были устремлены к совершенствованию в воинских искусствах. К тому же супруга была наделена храбрым сердцем, даром что была женщиной, и молодожены только и говорили между собой, что о ратных подвигах. В саду перед домом они посыпали землю песком и то и дело чертили на нем схемы оборонительных сооружений. Молодая жена оказалась настолько сведущей в бранном деле, что порой подсказывала мужу решения, до которых он сам ни за что не додумался бы. Она ни разу не позволила ему свернуть со стези служения самурайскому долгу и многое сделала для того, чтобы имя его прославилось в нашем мире». Неплохой образ идеальной самурайской жены, не правда ли (если, конечно, закрыть глаза на то, что Мицухидэ в конце концов убил своего господина Ода Нобунага и попытался сам стать сёгуном)? Хотя в словах о том, что молодожены только и занимались ратным делом, явно сквозит ирония, да еще какая! Кстати, эта несколько странная пара была родителями многажды упомянутой нами христианки Грации Хосокава, чья верность бусидо ни у кого не вызывала сомнений.

В общем, образ идеальной женщины из самурайской среды во многом сознательно противопоставлялся, с одной стороны, образу «малообразованной и грубой крестьянки», а с другой – соблазнительной роковой красавицы-дзёро из веселых кварталов Ёсивара, Симабара и т. д. – как раз «той, что взмахом ресниц разрушает царства» и заставляет доблестных самураев терять головы без малейшего шанса их вновь отыскать (концовкой бесчисленного множества подобных историй эпохи Токугава были попытки самураев выкупить девушку из «цветочного дома» и нередко – синдзю в случае неудачи). Впрочем, как раз среди гейш крайне редко попадались девушки из самурайских семей – даже для женщин из числа бедных самураев это занятие была морально недопустимым.

Несомненный интерес представляет вопрос о любовных отношениях до, в и вне брака в самурайской среде. Мужчина здесь был регламентирован в общем немногочисленными заповедями бусидо, достаточно мягко сформулированными и рекомендовавшими скромность, воздержанность, но отнюдь не устанавливавшими для мужчины абсолютной моногамии и гарантировавшими ему место неоспоримого главы семьи в браке. Слово Оскару Ратти: «Девушки, рожденные в самурайском доме, до самого замужества жили на женской половине. Братьев и сестер очень рано отделяли друг от друга и воспитывали в соответствии с будущим предназначением: девочек – как жен и матерей, а мальчиков – как воинов. Самураи эпохи Токугава считали себя новой аристократией и судьями общества, поэтому их заботили вопросы легитимности наследников по отцовской линии и продолжения рода.

У даймё, как правило, была жена и несколько наложниц. Кроме того, обычным самураям дозволялось посещать и проституток [причем самым большим бедствием многими авторами считалось перерастание чисто физических отношений в эмоциональные, что могло привести к жизненной катастрофе для самурая. Прекрасно образованные гетеры-дзёро считались еще более опасными для воинов. – Д. Ж.]. В замке-городе Эдо, построенном Иэясу, был особый квартал, где жили куртизанки и куда вел только один вход. Единственное, чем ограничивались внебрачные связи самурая, так это только предостережениями насчет воздержанности и осторожности. Например, самураю «рекомендовалось» выбирать некрасивую проститутку, ибо это принесет двоякую пользу: во-первых, женщина останется довольна и получит деньги, а во-вторых – самурай не потеряет из-за нее голову. Нечто подобное советует и Юдзан Дайдодзи:

«И верхи, и низы, если они забывают о смерти, становятся склонными к нездоровым излишествам в еде, вине и общении с женщинами, отчего преждевременно умирают от болезней печени и селезенки… Но те, у кого всегда перед глазами лик смерти, сильны и здоровы в молодости, а поскольку они берегут свое здоровье, умеренны в еде и вине и избегают женщин, будучи воздержанными и скромными во всем, болезни не иссушают их и жизнь их долга и прекрасна».

В целом, абсолютное большинство воинов признавало, что слишком частое общение с женщинами ведет к утрате доблести и духа, а потому лучше свести его к минимуму.

Но и здесь бусидо несколько парадоксально. Скорее всего, для читателя будет неожиданным, что для такого сурового воина, как Ямамото Цунэтомо, идеалом любви была, по сути, романтическая, невысказанная любовь! «Я верю, что высшая любовь – это тайная любовь. Будучи однажды облаченной в слова, любовь теряет свое достоинство. Всю жизнь тосковать по возлюбленному человеку и умереть от неразделенной любви, ни разу не произнеся его имени, – вот в чем подлинный смысл любви». Как всегда у Цунэтомо, это заявление – провокационное и максималистское, но заставляет задуматься. Как считает современный японский публицист и историк Бунсо Хасикава, «Хагакурэ» – чуть ли не единственное произведение классической японской литературы, в котором дан идеал романтической любви, очень сходный – и одновременно несходный – с западным (также нередко связывающим любовь и смерть в один нерасторжимый узел). Как тонко отметил Мисима: «Романтическая любовь черпает свою силу из смерти. Человек должен умереть за свою любовь, и поэтому смерть очищает любовь и делает ее трепетной». Такая любовь – это не совсем «эрос» и не совсем «агапэ» в западном понимании, хотя в ней есть элементы и того и другого. В ее основе – желание отдать другому всего себя, она альтруистична и мало отличается от побуждения самурая отдать все свои силы, время и саму жизнь господину. Кстати, японская культура никогда не делала особого различия между тем, кто является объектом такой любви – мужчина или женщина; самураи, имевшие молодых любовников, были не редкостью – существовала даже поговорка: «юноша без старшего любовника – как жена без мужа».

«Накадзима Сандза был слугой господина Масаиэ… Один человек, питавший к нему неразделенную любовь, как-то пропел ему народную песню: «Вечером я тосковал по «двум с половиной го» (прозвище слуги)». Причем сделал это в присутствии господина. Все, находившиеся там, восхваляли Сандза как не имеющего себе равных. Даже господин Кацусигэ пленился им» («Хагакурэ»). По-видимому, у Сандза был свой возлюбленный. Какое-то время спустя после этого случая Сандза постучал в двери к своему другу-вассалу и сказал, что только что зарубил трех человек и ему необходимо спрятаться. Вместе с другом, которого звали Дзиробэ, они бежали в горы. «Он вел Сандза за руку, а потом нес его на спине, так что к утру они были уже высоко в горах, где Сандза мог укрыться. Потом Сандза признался: «Я солгал тебе. Я сделал это для того, чтобы проверить глубину твоих чувств». После чего они принесли друг другу клятву» («Хагакурэ»).

Подобные отношения между самураями не считались чем-то из ряда вон выходящим. Они были весьма распространены, особенно между пожилыми и молодыми воинами. А в период Токугава, по мнению О. Ратти, мужской гомосексуализм вообще процветал (тема женской однополой любви в самурайские времена вообще неисследована).

Такие отношения называли сюдо, это сокращение от вакасю (юноша) и до (путь). Красота молодых юношей в японском обществе того времени ценилась весьма высоко. Корейский посол, посетивший страну в правление Токугава Ёсимунэ (1677–1751), восьмого сёгуна Токугава, писал (цитируем по О. Ратти): «Многие молодые мужчины своей красотой и привлекательностью превосходят юных девушек: они изысканно одеваются, рисуют себе брови, пользуются румянами и пудрой. Они носят одежды, украшенные изысканными рисунками, и танцуют с веерами в руках; эти прекрасные юноши подобны цветам. Правитель, знать, богатые торговцы – все держат у себя таких молодых людей».

Подобные юноши должны были следовать неким идеалам, в чем-то близким самурайским: иметь чистое и возвышенное сердце, быть нежными и утонченными, откликаться на искренние чувства.

Распространению подобных отношений, по-видимому, способствовали несколько факторов. Во-первых, в семье мальчиков и девочек уже с раннего возраста воспитывали отдельно друг от друга, тем самым подчеркивая их различное предназначение. Мальчиков воспитывали мужчины, и одним из «средств воспитания» были гомосексуальные отношения. Однако это отнюдь не означает, что юноши (в возрасте от шестнадцати до двадцати лет) пренебрегали занятиями боевыми искусствами и прочими элементами самурайского обучения. Наоборот, взрослый самурай являлся своеобразным покровителем, который нес ответственность за должное образование своего «крестника». Немалую роль в распространении сюдо сыграли, по мнению О. Ратти, и буддистские монастыри, где однополая любовь была распространенным явлением.

Все это очень напоминает древнегреческие реалии, с тем только отличием, что среди японцев все же не было неким «общим местом» считать только однополую мужскую любовь наиболее возвышенной, принижая этим самым чувства между мужчиной и женщиной, как это сплошь и рядом делали греки классической эпохи. Впрочем, есть и мнение, что «в шестнадцатом, а особенно в семнадцатом и восемнадцатом столетиях, в правление самураев, когда традиционная культура достигла в Японии пика развития, гомосексуальные отношения получили большое распространение… Они не только не осуждались, но и воспринимались как гораздо более «возвышенные» и «изящные», чем гетеросексуальные. Особенно популярны они были в среде самурайского сословия; их считали даже «полезными» для мальчиков: они якобы учат добродетели, честности и восприятию красоты, в то время как любовь к женщинам ослабляет воинский дух. Множество исторических и художественных сочинений прославляло красоту и доблесть мальчиков, преданных сюдо» (цитируем по У. Кингу). Причины такого отношения к сюдо могли быть похожими на древнегреческие – жена, сидящая дома, редко рассматривалась как достойный собеседник, способным же понять чувства мужчины считался только другой мужчина. Видимо, неслучайно, что расцвет сюдо припадает как раз на мирные и стабильные годы Токугава, когда одновременно видение роли женщины в японском самурайском социуме все больше сводилось к функциям домохозяйки, сексуальной партнерши, обязанной регулярно рожать сыновей, тогда как в предыдущую неспокойную эпоху «идеальная самурайская женщина» скорее выполняла двойную функцию – от нее требовалось быть еще и союзником, чем-то вроде «младшего (неравноправного) брата» самурая-мужчины, а иногда – и воительницей.

Но по мнению других авторов (и оно нам кажется несколько более сбалансированным), «Путь юноши», сюдо, мог рассматриваться и как соответствующий, и как не соответствующий идеалам бусидо – если в его основе лежало Чувство, а не просто Влечение, он вполне вписывался в бусидо, как и любовь к женщине, и превозносился как облагораживающий душу, если нет – то, как и такого же рода любовь к женщине, считался просто плотскими утехами, злоупотреблять которыми вредно для здоровья и не слишком достойно самурая. Вообще, при всем доминировании неких социальных норм, установок и т. д. в самурайском обществе наивысшим моральным критерием часто негласно признавалась способность глубоко и искренне чувствовать – словно японцам был знаком цветаевский «закон протянутой руки, души распахнутой…»

Конечно, женщина времен Камакура, Муромати, Момояма и особенно периода Токугава была очень сильно стеснена в плане личной свободы, в том числе свободы отношений. В целом добрачные связи строго карались, ибо считались нарушением чистоты (киёси). Наказанием за подобное могли быть ссылка (для знатных особ женского пола), постриг в монахини (иногда добровольный, чтобы избежать более сурового наказания) или даже смерть, в том числе от рук отца, опекуна и т. д. Все это довольно резко контрастирует с немалой сексуальной свободой женщин (правда, лишь из достаточно узкого круга придворных дам) эпохи Хэйан, когда первая красавица столицы и великая поэтесса Оно-но Комати меняла возлюбленных из числа высокопоставленных царедворцев буквально как перчатки. Женщина более поздних эпох нечасто могла повлиять на выбор кандидатуры, предлагаемой ей в мужья (опять же, чем ниже по социальной лестнице находилась самурайская семья, тем относительно больше внимания обращалось на желания женщины). Однако не стоит считать, что женщина в браке была некой бесправной и безвольной игрушкой мужа, свекра и т. д. Хотя она и не имела права на развод, а ее жизнь в браке была сильно регламентирована, самоуправство мужа также было сильно ограничено тем же самым понятием «чести=долга» – «гири», который не позволял третировать жену как вздумается, предписывал вернуть ей свадебные дары в случае развода и т. д. Даже в случае наличия значительных, с точки зрения традиционной морали, недостатков супруги (к примеру, лени, неумения или нежелания следить за собой, отсутствии умения вести домашнее хозяйство и т. д.) все без исключения трактаты о бусидо предписывают самураю быть терпеливым и убеждать жену силой слова, быть снисходительным. Правда, реальность обычно была не столь радужна. Тем более что и Цунэтомо, и прочие авторы отнюдь не осуждают право супруга убить жену в случае тяжелейшего прегрешения в системе ценностей бусидо – супружеской измены, явно приравниваемой к измене самурая господину. Удивительно, но, похоже, особой разницы не делалось даже в случае, если эта измена носила отнюдь не добровольный со стороны супруги характер (например, изнасилование). Молчаливое предположение, что женщина просто обязана уметь не допустить подобного, имея в качестве последнего варианта самоубийство, похоже, было неким «общим местом». Важнейшим моментом в случае адюльтера была попытка скрыть сам его факт, если это было возможно (дабы не запятнать чести – своей, чести рода и т. д.), и при этом покарать виновную. Известные пример подобного рода приведены в «Хагакурэ»: в первом случае муж убивает любовника своей жены и обставляет дело так, как будто убил вора, залезшего в амбар, а через некоторое время разводится с женой под каким-то «благовидным» предлогом, во втором – убивает жену, изменившую ему со слугой, имитирует ее естественную смерть от болезни (чтобы «не позорить детей»), а пустившегося в бега слугу увольняет со службы, не делая попыток его разыскать и покарать. Судя по относительной немногочисленности примеров, подобных второму, в эпосе, прозе и драме, развод (допускавшийся лишь по инициативе мужчины и совершавшийся довольно просто – жена отсылалась к родителям, иногда принимала постриг, но были и случаи самоубийства женщин, считавших себя опозоренными таким обращением с собой и не желавших мириться со снижением социального статуса) в таких случаях все же был более распространенной практикой, хотя убийство «прелюбодейки» – несколько более соответствующим Пути воина. Главное – не допустить огласки, ибо бесчестье падало не только на саму несчастную женщину, а на всю семью, в том числе на мужа, детей, родственников.

Положение жены и матери семейства подчеркивалось многочисленными уважительными приставками к имени, употреблявшимися детьми, домочадцами и нередко (особенно в присутствии посторонних) мужем (-сан, – сама – обе приставки означают «господин» или «госпожа», но вторая еще более уважительна). Жена и мать должна была заботиться о муже и воспитывать детей – это считалось ее долгом (гири). Некоторые авторы, например Ямамото Цунэтомо, вполне осознавая колоссальную роль матери в процессе формировании молодого самурая, были всерьез обеспокоены тем, что такое женское влияние может привести к тому, что сын не будет любить отца и вырастет «маменькиным сынком». Поэтому, считали эти авторы, чем раньше юный самурай проходил обряд совершеннолетия (заключавшийся в обряде перемены прически и вручения оружия) и переходил с женской половины дома на мужскую, тем лучше. Неудивительно, что традиция бусидо явно не слишком позитивно воспринимает тип властной женщины-матери, добивающейся власти в «мужском обществе» через своего сына, реже мужа (для классических самурайских времен таким примером является Ёдогими – вдова Тоётоми Хидэёси и мать несчастного Хидэёри). С неодобрением отзывается о «властных матерях» и Мисима в «Хагакурэ нюмон». Иногда самурайский «идеал матери» в самурайской мифологии вступал в конфликт с идеалом «верной жены» – и тогда опять же однозначного ответа не давалось. Идеальным вариантом поведения женщины считался тот, который продиктован снова-таки прежде всего «искренностью» – макото. Так, «Хэйдзи моногатари»[23] и «Повесть о доме Тайра» не осуждают вдову Минамото Ёситомо, мать малолетнего Ёсицунэ красавицу Токиву Годзэн, за то, что она согласилась уступить домогательствам грозного Тайра Киёмори, врага ее мужа, чтобы спасти своих маленьких сыновей, которым в противном случае грозила неминуемая гибель.

Несколько двойственным, хотя явно более высоким, чем у разведенных женщин, был и негласный социальный статус вдовы – она нередко расценивалась как некое подобие ронина – самурая, утратившего господина, отношение к которым всегда также было двойственным (они могли вновь стать социально востребованными, но идеальным вариантом, конечно, негласно признавалось дзюнси – хоть и совершалось оно относительно нечасто, а в эпоху Токугава и вовсе было запрещено законом – но не бусидо). Несмотря на гордую поговорку «у верного слуги не бывает двух господ, у верной жены не бывает двух мужей», на практике вдовы нередко вновь выходили замуж, но в мире самурайского идеала, отраженного в легендах, любящая вдова или женщина, потерявшая любимого, всегда постригается в монахини и молится об успешном перевоплощении любимого, а иногда умирает от горя или совершает дзюнси. Гораздо реже подобная верность преподносилась как идеал мужского поведения – но будем справедливыми, такие легенды тоже есть. Так, в сборнике Лафкадио Хёрна (американца-японофила, переселившегося в Японию в конце XIX века) приводится красивая грустная история о человеке по имени Такахама, до самой смерти соблюдавшем обет безбрачия, данный им после смерти своей невесты Акико (в тексте говорится о ее памятнике с родовым именем, то есть речь идет о девушке и мужчине из числа самураев), явившейся ему перед его смертью в виде большой белой бабочки…

В целом складывается впечатление, что и в сфере отношений с противоположным полом регламентация жизни женщин была тем меньше, чем ниже на социальной лестнице они находились. В общем, господин (князь, влиятельный самурай-вассал) имел полное моральное право покарать своих слуг (в том числе самурайского происхождения) за «прелюбодеяние» (совершенное до, вне или в браке) смертью (известно немало произведений, использующих этот сюжет). Все же некоторые авторы (в их числе парадоксальный Ямамото Цунэтомо, который поведал нам две изложенные несколько выше мрачноватые истории о «внезапном возвращении мужа домой») утверждали: «Некто предлагает быть требовательным к людям [во всем. – Д. Ж.], но я с этим не согласен. Известно, что рыба не будет жить там, где есть только чистая вода. Но если вода покрыта ряской и другими растениями, рыба будет прятаться под ними и разведется в изобилии. Слуги тоже будут жить спокойнее, если некоторые стороны их жизни будут оставлены без внимания». Такая терпимость и относительное невмешательство в личную жизнь были скорее благим пожеланием, особенно в эпоху попыток тотальной регламентации образа жизни самураев в эпоху Токугава, однако характерным является уже то, что они декларировались в одном из самых великих произведений на темы, связанные с бусидо.

Некоторые средневековые авторы, так или иначе затрагивавшие тему самурайского женского идеала, подчеркивали необходимость не только гармоничного физического единения мужчины и женщины (напомним, что они не были стеснены представлениями о якобы «грязной» сути таких отношений – буддизм, в отличие от христианства или, например, иудаизма, в этом плане более терпим), но и неких эмоциональных контактов – нахождения тем для бесед, ценности самой возможности поделиться своими переживаниями с по-настоящему близким человеком, советуя самураю искать образованную и понимающую жену, с которой можно будет достойно и интересно прожить жизнь. Так что в чем-то логичные рассуждения относительно сходности японского и древенегреческого идеалов человеческих отношений, признающего высшей ценностью лишь мужскую дружбу (или же любовь), исходя из заведомо более «низкой» природы женщины, кажутся нам все же несколько надуманными. Ведь древнегреческий этос не требовал от женщины следования неким «мужским» образцам поведения, обязующим иметь качества, которые сами по себе позволяли сделать вывод о том, что тендерные различия не столь огромны и непреодолимы, раз эти качества могут быть присущи обоим полам. В самурайском же мире женщина находилась в более двойственной ситуации – с одной стороны, за ней часто заранее признавалось некое «право быть слабой», но тем не менее проявление ею силы (причем даже не силы – инь, а силы – ян) отнюдь не порицалось (по крайней мере, «на словах»), а иногда и вызывало восхищение.

Обычный ход жизни самурайской женщины мог быть нарушен – к примеру, она могла попасть в плен и превратиться в наложницу какого-нибудь влиятельного князя (если мужчины и мальчики из вражеского рода чаще всего подлежали истреблению, женщин, как правило, не убивали – так, в «Повести о доме Тайра» говорится, что из всех вельмож Тайра после победы Минамото «никто не сохранил жизнь, но о сорока с лишним женщинах не вышло никакого распоряжения, и они либо укрылись у родных, либо, положившись на узы дружбы, нашли приют у прежних знакомцев» и остались в живых). Так, например, произошло с матерью Такэда Кацуёри, дочерью погибшего в бою князя Сува, ставшей наложницей знаменитого Такэда Сингэна. Положение наложницы было гораздо более шатким, нежели законной жены, но оно могло укрепиться в случае рождения сына, особенно такого, который проявлял бы неплохие способности к военному делу (это как раз и произошло в случае с Кацуёри, ставшим со временем наследником Сингэна). Количество наложниц у богатых и влиятельных аристократов не в самурайскую эпоху не ограничивалось ничем и могло быть значительным. Бывали случаи, когда наложница со временем превращалась в законную жену (яркий пример – Ёдогими, последняя жена великого Тоётоми Хидэёси, родившая ему наследника, Хидэёри). Наложницы даймё часто выполняли роль мелких чиновников, ведая различными хозяйственными вопросами. Жизнь наложницы также регламентировалась, особенно это касается наложниц даймё, сёгунов и т. д. Они были обязаны хранить верность своему господину, который мог со временем выдать их замуж за кого-то из своих приближенных. В случае, если наложница заводила связь на стороне, она подлежала тем же наказаниям, что и жена. Так, в свое время много шума наделал случай с одной из многочисленных наложниц сёгуна Токугава Иэцугу (звали ее Эдзима), которую в 1714 году уличили в том, что она завела себе любовника, некоего актера театра Кабуки по имени Икусима. В результате огласки этого случая Эдзима отправили в ссылку (хотя сначала собирались казнить), актера вместе с труппой выслали из столицы, а театр закрыли. В целом положение наложницы рассматривалось самурайской моралью как не слишком достойное, но не откровенно унизительное.

Другое дело, что нередко сами женщины, воспитанные в традициях верности мужу, не желали становиться наложницами, даже имея перед собою немалые выгоды. В качестве иллюстрации этого приведем одну печальную историю о влюбленном всесильном регенте сёгуна, неуступчивом и гордом вассале и его верной жене. В ней прекрасно отразился как дух эпохи, так и многие важные нюансы самурайских отношений «мужчина – женщина». Итак, действующими лицами нашей истории (а взята она из «Тайхэйки» – «Повести о великом мире») являются регент сёгуна Асикага Такаудзи по имени Ко-но Моронао, родственница императора, прекрасная Ниси-но Таи, ее муж, самурай Энъя Такасада, а также придворная дама по имени Дзидзю, которая на беду себе и всем героям этой истории поведала Моронао о замужней красавице, живущей в провинции Идзумо, описав ее так живо, что Моронао начал искать встречи с Таи. Увидев ее тайком, он «с этого времени окончательно заболел болезнью, которая зовется любовь, и во сне и наяву лепетал бессвязные слова». Моронао был не слишком хорошо образованным, грубым и, как мы увидим далее, весьма подлым самураем, но все же решил прибегнуть ко всему огромному арсеналу средств соблазнения, известных со времен блистательного принца Гэндзи. Он посылал предмету своей любви изысканные подарки, стихи (которые за него писал известный мастер каллиграфии, спешно найденный слугами Моронао), угощения. Дзидзю, поневоле ставшая сводней, уговаривала Таи согласиться уступить домогательствам регента, но та оставалась непреклонной. В ответ на письма со стихами, содержавшими довольно прозрачные намеки, она отвечала: «Ночная рубашка поверх одеяла» – что Моронао расценил было как… просьбу прислать шелковое ночное кимоно. На самом деле, как ему растолковал один знаток японских танка, имелось в виду известное стихотворение из антологии «Синкокин-сю»:

«Ночная рубашка, лежащая поверх одеяла, слишком тяжела,

Не добавляй к своей жене чужую».

Моронао в гневе кричал: «Я всегда считал, что в нужный момент не колеблясь отдам жизнь за своего господина. Но сейчас я теряю ее из-за какой-то женщины и очень сожалею об этом». В конце концов сводня Дзидзю, опасаясь за свою жизнь, сбежала от Моронао, и тот решил действовать грубо: оклеветал перед сёгуном мужа Таи, Энъя Такасаду, якобы замыслившего мятеж. В результате Такасада вынужден был и впрямь восстать, но шансов на победу у него, конечно, не было. Его вассалы полегли за своего господина, а красавица Таи попросила одного из слуг убить ее и дочь, что тот и сделал. Такасада совершил сэппуку, прокричав врагам перед смертью: «Я не мог даже короткое время прожить без дорогой жены и детей, а теперь их нет! Зачем мне жить? Пусть я семь раз буду рожден врагом Моронао, пусть он узнает, что это значит для нас!» Как меланхолично замечает автор «Тайхэйки», кармическое возмездие все же настигло злодея Моронао – он и впоследствии совершал злые деяния и в конце концов был убит, ибо «тем, кто вредит другим, Небо обязательно принесет беду».

Итак, в радости и в горе японская женщина самурайской эпохи рассматривалась бусидо прежде всего как достойная спутница самурая-мужчины на Пути воина, и, несмотря на свое далекое от равноправия положение и, главное, отношение как к существу «объективно несколько более слабому» (во всех смыслах), хоть и «далеко небесполезному», от нее нередко считалось вполне целесообразным требовать проявления практически всего спектра вполне самурайских добродетелей. В сегодняшнем японском обществе положение женщины достаточно сильно изменилось (особенно после Второй мировой войны и сексуальной революции 1960-х годов), но в то же время идеал «верной самурайской жены», «хозяйки дома» отнюдь не ушел в прошлое. Он до сих пор востребован и достаточно широко распространен, а значит – и в этой важной сфере давно канувшие в Лету времена самураев и их идеалы продолжают оказывать немалое влияние на сознание сегодняшних жителей Страны восходящего солнца.

И снова – загадки «божественного ветра»,

или

Еще немного о камикадзэ

В шумном токийском районе Кудан есть один тенистый парк, посреди которого расположен синтоистский храм, название которого известно всем японцам и многим жителям других стран Азии: Ясукуни дзиндзя – храм Ясукуни. Это – своеобразный некрополь для всех японцев, погибших в бою за свою страну в XIX–XX столетиях.

На дисплее, установленном перед входом в молитвенный зал, высвечивается прощальное письмо 29-летнего армейского капитана, который был убит под Ханоем в последние дни Второй мировой войны: «Я ясно видел божественную страну Японию и сто миллионов человек в Стране Императора, идущих вперед. Я был преисполнен чистой веры и твердой решимости сражаться». Частью храма является уникальный музей Юсюкан. На плакате, приглашающем посетителей войти в зал, написано: «Посмотрите правду о том, как Япония возродила себя. Вы будете охвачены чувствами, которые, несомненно, захотите передать младшему поколению, не пережившему трагедии войны». Музей призван передать дух храма Ясукуни.

Еще одна надпись у входа так объясняет назначение музея: «В истории было много неизбежных и вынужденных сражений, которые велись ради защиты этой страны и ради построения мира свободы и равенства, где каждый народ счастлив, независимо от цвета его кожи. Люди, которые пожертвовали в тех войнах своей драгоценной жизнью, почитаются здесь как души погибших солдат. Это делается для того, чтобы хранить память об их выдающихся военных заслугах и доблести». В залах музея демонстрируются многочисленные экспонаты времен Японо-китайской войны 1894–1895 годов, Русско-японской войны 1904–1905 годов и Второй мировой, нарочито названной здесь «Великой войной Восточной Азии». Коллекция музея огромна – она включает в себя около ста тысяч экспонатов: образцы техники, оружия, военной формы, личное имущество погибших солдат, их прощальные письма и другие предметы. В залах постоянно показывают документальные фильмы, прославляющие военную доблесть Японии. Во всех фильмах особо подчеркивается честь мученичества ради процветания государства. Так, в зале часто звучит записанный на пленку голос солдата, который готовится направить на врага свою самоубийственную торпеду кайтэн: «Кровь моего отца, деда и прадеда вопиет: «Убей заклятого врага!» Я слышу крик их крови».

Но голос 20-летнего солдата, который четко различается, несмотря на сильные помехи, многим почему-то кажется грустным и переполненным болью. Кажется, что время в храме Ясукуни и в залах музея Юсюкан остановилось и человек, попавший сюда, действительно оказывается в прошлом. Создается впечатление, что души погибших более чем двух миллионов солдат все еще сражаются. Да и сам храм Ясукуни регулярно оказывается в эпицентре борьбы, связанной с восприятием японцами и жителями соседних стран неоднозначных перипетий японской истории XX века. Дело в том, что храм посвящен памяти всех без исключения японцев, погибших в войнах. В их числе – люди, официально признанные Токийским трибуналом военными преступниками, и те, кого считают таковыми японские левые, а также многие китайцы, корейцы, жители Мьянмы, Индонезии, Вьетнама, Малайзии, Филиппин… Поэтому споры вокруг этичности посещения храма премьер-министром Японии и прочими официальными лицами не утихают и по сей день. Действительно – ведь экспонаты музея Юсюкан и сопровождающие их объяснения рисуют картину минувших войн только глазами японцев. В музее нет ничего, что рассказывало бы о том, как относились к Японии и что думали о ней во время войн жители других стран мира.

Больше всего внимание посетителей приковывают к себе подлинники и точные копии самолетов и управляемых бомб пилотов-смертников и торпед кайтэн, управляемых людьми. У выхода из зала стоит своеобразная «книга отзывов» – компьютер, специально предназначенный для того, чтобы посетители могли написать о своих впечатлениях от увиденного. Один пожилой японец написал: «Мой сын вырос в Японии, которая находится в состоянии похмелья от мира и поэтому стала ленивой. Страна, которую вы так блестяще защитили, скоро растает». Другого мнения придерживается 19-летний студент колледжа: «У меня сложилось одно впечатление: все, что я здесь увидел, только прославляет войны. Меня это пугает». Все же как бы современные японцы ни относились к своему прошлому, образы молодых людей, сознательно пошедших на смерть ради… Здесь, на месте нашей очередной загадки, мы пока поставим троеточие, попытаться заменить которое неким вариантом ответа призвана данная глава нашей книги. Так вот, эти образы продолжают будоражить умы и сердца японцев – и не только их. Само слово «камикадзэ» продолжает жить своей, особой жизнью, нередко появляясь на страницах газет и журналов, на кино-, телеэкранах и мониторах. Этим словом падкие до аналогий журналисты нередко называют исламских шахидов, хотя, судя по опросам общественного мнения, большинство японцев, в том числе сами ветераны корпуса камикадзэ, считают, что было бы крайне несправедливо целиком отождествлять современных террористов-смертников, которые без разбора нападают на военные цели и мирных жителей, с летчиками-камикадзэ, совершавшими атаки на военные объекты. Однако безусловно и то, что их объединяет идея принесения в жертву собственной жизни ради сокрушения противника и некие идеалы, в массе своей далекие от сугубо материальных целей.

Итак, круг нашего повествования замкнулся. В последней главе нашей книги речь пойдет о новом Вызове, во весь рост вставшем перед страной Ямато уже в XX веке, и о ее ответе на этот вызов – явлении, словесное обозначение которого вошло практически во все языки народов мира. Если божественный ветер, разметавший когда-то корабли Хубилая, помнят за пределами Японии немногие, то кому не знакомо само слово «камикадзэ» и стоящий за ним образ человека, сознательно идущего на смерть ради своих идеалов (или некоего фанатика, одурманенного пропагандой, слепого орудия в руках поджигателей войны, или честного воина, обманутого политиками, – примеры отношения к этому явлению можно множить и множить)?

В главах, посвященных ниндзя, японским христианам и самурайскому идеалу, мы попробовали нащупать возможные ответы на вопрос, что же непосредственно определяло именно такой Путь этих людей, живших в достаточно отдаленную от нас эпоху. Здесь же мы попробуем на основании специальных исследований, а также дневников и писем самих камикадзэ, ответить на вопрос: чем был (или все же – что есть?) Путь камикадзэ и почему он вообще стал возможен? Было ли это возрождением бусидо или чем-то иным?

Для начала – небольшая историческая справка. Итак, после поражения в битве у атолла Мидуэй 4 июня 1942 года Япония начала терять инициативу в войне на Тихом океане. В течение 1943–1944 годов войска США шаг за шагом продвигались по направлению к японским островам, занимая оккупированные ранее японцами территории, а затем и захватывая заморские владения собственно Японской империи. К этому времени японские самолеты, особенно истребители, серьезно уступали в качественном отношении новым американским моделям. Из-за больших боевых потерь ощущалась нехватка опытных пилотов – система подготовки летчиков в Японии оказалась недостаточно эффективной в условиях тотальной войны колоссальных масштабов. Кроме того, из-за недостатка запасных частей и топлива (в результате неудач на море доставка топлива из заморских владений в метрополию стала проблематичной, а сама Япония, как известно, запасами нефти не располагает) проведение любой крупной авиационной операции стало для Японии практически невозможно.

15 июля 1944 года войсками США был захвачен стратегически важный остров Сайпан, а вскоре и остальные Марианские острова. В результате этого у дальней бомбардировочной авиации США появилась возможность наносить удары непосредственно по территории Японии. После падения Сайпана японское командование предположило, что следующей целью американцев будет захват Филиппин – из-за их стратегически важного расположения между Японией и захваченными ей источниками нефти в Юго-восточной Азии (в Индонезии).

17 октября 1944 года американцы действительно атаковали Филиппины, начав крупнейшую в истории современности морскую битву в заливе Лейте. Первому воздушному флоту военно-морских сил Японии, базировавшемуся в Маниле, было приказано осуществлять поддержку японским кораблям, которые будут пытаться уничтожить силы союзников в заливе. Первый воздушный флот к этому моменту имел в распоряжении лишь четыре десятка самолетов. Таким образом, задача, стоявшая перед японской авиацией, к тому же учитывая слабую подготовленность пилотов, была практически невыполнимой. Командующий первым воздушным флотом вице-адмирал Ониси Такидзиро принял решение сформировать специальный ударный отряд летчиков-камикадзэ. На брифинге 19 октября Ониси заявил: «Я не думаю, что есть еще какой-то способ выполнить стоящую перед нами задачу, кроме как обрушить вооруженный 250-килограммовой бомбой «Зеро» [знаменитый каждому мало-мальски знакомому с историей войны на Тихом океане японский истребитель фирмы «Накадзима». – Д. Ж.] на американский авианосец». Именно Ониси, крупнейший после гибели годом ранее знаменитого адмирала Ямамото Исороку специалист по применению морской авиации, стал известен впоследствии как «отец камикадзэ», в полном смысле слова разделив судьбу своего детища.

Первые четыре отряда летчиков-камикадзэ (эти отряды получили поэтические названия «Ямато», «Асахи», «Сикисима» и «Ямасакура») были сформированы 20 октября 1944 года на основе подразделений морской авиации, в которых все до одного пилоты были готовы пожертвовать жизнью ради своей страны. Первая атака камикадзэ была проведена 21 октября 1944 года против флагмана австралийского флота тяжелого крейсера «Австралия». Вооруженный 200-килограммовой бомбой самолет, имя пилота которого так и осталось неизвестным, ударился в надстройки «Австралии», разбросав обломки и топливо по большой площади. Однако крейсеру повезло – бомба не взорвалась, хотя по крайней мере 30 человек погибло, включая капитана корабля. 25 октября «Австралия» получила еще одно попадание, после чего корабль пришлось отправить на ремонт (крейсер вернулся в строй в январе 1945 года, а всего к концу войны «Австралия» пережила шесть попаданий самолетов камикадзэ).

В тот же день 25 октября 1944 года отряд камикадзэ, возглавляемый Секи Юкио, атаковал американское авианосное соединение на востоке залива Лейте. Пожары, возникшие из-за попадания камикадзэ в палубу эскортного авианосца «Сент-Ло», вскоре вызвали детонацию арсенала, в результате которой корабль разорвало на части. Погибло 114 членов экипажа. Всего в результате этой атаки японцы потопили один и вывели из строя шесть авианосцев, потеряв 17 самолетов.

Первоначальный успех привел к немедленному расширению программы. В течение следующих нескольких месяцев более 1200 самолетов совершили самоубийственные атаки. Также были разработаны новые типы вооружения исключительно для самоубийц, включая пилотируемые крылатые бомбы «Ока» («Цветок вишни», тяжелые и неээфективные. Большинство из них уничтожалось зенитным огнем еще в воздухе. А те, что долетали, могли при удачном попадании пробить лишь деревянные палубы. Корабли с бронированной палубой были для этих снарядов неуязвимы. Японцы, служившие в американском флоте, прозвали эти бомбы «бака» – «дурак», и в американских пособиях эти самолеты-снаряды именовались только «бака»), пилотируемые (и в целом тоже малоэффективные) торпеды «кайтен» и различные типы катеров, начиненных взрывчаткой.

3 января 1945 года попадание камикадзэ в авианосец «Оммани-Бэй» вызвало пожар, вскоре в результате детонации боезапаса корабль взорвался и затонул, унося с собой 95 моряков. 6 января были повреждены линкоры «Нью-Мексико» и отремонтированный после Пёрл-Харбора «Калифорния». Всего в результате действий камикадзэ в битве за Филиппины американцы потеряли 2 эскортных авианосца, 3 эсминца и 11 транспортов, повреждения получили 22 авианосца, 5 линкоров, 10 крейсеров, 23 эсминца, 27 прочих кораблей.

Дальнейшие действия по массированному применение камикадзэ развернулись во время битвы в водах Тайваня (Формозы). 21 января в результате пожаров, вызванных попаданием камикадзэ, сгорел и затонул авианосец «Бисмарк Си» (318 человек погибло), также был серьезно поврежден авианосец «Тикондерога», его потери составили 140 человек. Особо уязвимыми перед камикадзэ оказывались американские ударные авианосцы, которые, в отличие от британских аналогов, не имели бронированной полетной палубы, а также эскортные авианосцы, эсминцы, транспорты и десантные суда.

Максимальной интенсивности атаки камикадзэ достигли во время битвы за Окинаву. Всего во время ожесточенных боев за остров участвовало порядка полутора тысяч японских самолетов. 3 апреля был выведен из строя авианосец «Уэйк-Айленд», 7 апреля – поврежден авианосец «Хэнкок», 20 самолетов уничтожено, погибло 72 и ранено 82 человека. До 16 апреля был потоплен еще один эсминец, выведено из строя 3 авианосца, линкор и 9 эсминцев. 4 мая почти полностью выгорел, но остался на плаву авианосец «Сэнгамон». 11 мая попадание двух камикадзэ вызвало пожар на авианосце «Банкер-Хилл», в итоге было уничтожено 80 самолетов, погиб 391 человек и 264 было ранено.

К концу битвы за Окинаву американский флот потерял 28 кораблей (из них 26 потоплены камикадзэ), 225 были повреждены, из них 27 авианосцев и 6 линкоров и крейсеров. Тем не менее, предпринятые американцами меры по защите от камикадзэ дали результат – 90 % японских самолетов-камикадзэ было сбито в воздухе. Вскоре, в связи с уменьшением у японцев количества самолетов, был разработан особый тип летательного аппарата, специально для действий камикадзэ. «Накадзима Ki-115 Цуруги» представлял собой простой в постройке самолет с холстяной обшивкой на деревянном каркасе, в котором могли быть использованы практически любые устаревшие авиационные двигатели. Шасси не убирались, а сбрасывались сразу после взлета, что позволяло использовать их повторно. Было произведено несколько сотен этих самолетов, каждый из которых мог нести 800-килограммовую бомбу, но ни один из них так и не успели использовать. Вообще, в качестве самолетов-камикадзэ применялись практически любые модели – от совсем устаревших до относительно новых, что дает автору право заявить, что основной объективной причиной создания корпуса камикадзэ была все же нехватка хорошо подготовленных пилотов и лишь во вторую очередь – относительно слабый экономический потенциал Японии, не позволивший к концу войны нарастить выпуск самолетов новых модификаций.

На момент окончания Второй мировой войны всего совершили атаки 2525 летчиков-камикадзэ из состава Императорского флота, 1388 – из армейских частей камикадзэ, плюс небольшое неучтенное количество камикадзэ-одиночек, атаковавших вражеские корабли в самые последние дни войны. То есть, по самым распространенным оценкам, погибло около 4 тысяч камикадзэ, хотя некторые авторы упоминают более высокую цифру – 5 тысяч. В соответствии с японскими заявлениями, в результате атак камикадзэ был потоплен 81 корабль, 195 повреждены. По американским данным (в целом подтвержденным после войны), потери составили всего 34 потопленных и 288 поврежденных кораблей (среди которых, как минимум, несколько десятков были впоследствии разобраны как не подлежащие восстановлению). Людские потери (только убитыми) флота США от атак камикадзэ, по наиболее осторожным оценкам, превышают 7 тысяч человек. Флот Великобритании безвозвратных потерь в кораблях не имел, людские потери и поврежденные корабли были, но их было немного. Флот СССР за краткое время войны с Японией потерял от атак камикадзэ один корабль – катерный тральщик КТ-152 с командой из 17 человек. Кроме того, большое значение имел и психологический эффект, произведенный на американских моряков, – но об этом позже, как и об эффективности или неэффективности этой тактики.

Таковы голые факты. Они давным-давно известны и кочуют из одного издания в другое, хотя отдельные нюансы продолжают вызывать горячие споры знатоков военной истории. Чаще всего споры идут об эффективности тактики камикадзэ, отдельных моментах организации этих подразделений, цифрах потерь и т. д.

Скажем сразу – в центре нашего разговора будет человеческая психология, а не статистика, историко-философский анализ, а не сугубо военно-исторический подход (ведь на эту тему существует не одна прекрасная детальная работа, как, к примеру, те, что фигурируют в списке литературы, прилагаемом к нашей книге). Но сначала – наше мнение относительно чисто военной эффективности камикадзэ. Отталкиваться здесь от очевидного факта проигрыша Японией Второй мировой войны мы считаем в корне неверно – в конце концов, ввиду явного неравенства экономических потенциалов, усугубленного менее выгодным географическим положением, империя была обречена на поражение в долгосрочной войне на Тихом океане с США и их союзниками, с камикадзэ или без них. Если же совершенно бесстрастно оценивать именно чистые факты – да, к концу войны тактика камикадзэ оказалась единственно эффективной тактикой, позволявшей нанести противнику хоть какие-то серьезные потери, заставить изменить планы, отложить или отказаться от проведения некоторых операций. То есть – попытаться затянуть войну, дав дипломатии хотя бы минимальный шанс на заключение более достойного мира или – как ни парадоксально – на более достойный великой империи конец (помните самурайский идеал достойной смерти?). Попытки использования тех же молодых летчиков с той же техникой в обычных воздушных боях скорее всего привели бы к тому же масштабу потерь с гораздо меньшим ущербом для врага (опыт «обычных» боев в небе над Марианскими островами в начале 1944 года, прозванных американцами «Марианской охотой на индеек», подтверждает наш тезис). Гласно или негласно после войны этот факт признавали многие как японские, так и американские военные эксперты. Тогда поставим вопрос по-другому: в чем основная причина многолетних споров вокруг летчиков-камикадзэ и прочих бойцов «самоубийственных подразделений»? Наиболее горячие споры велись и ведутся и сегодня на актуальную для Японии (да и не только для нее) тему – была ли тактика камикадзэ моральна (как со стороны командования, так и со стороны подчиненных)? То есть – кто такие камикадзэ и их командование? Герои-патриоты? Бездумные фанатики, обманутые шовинистической пропагандой? Последователи бусидо? Жертвы жестокой системы или самообмана? Исполнители чужой (злой ли, доброй ли) воли? Или что-то еще? Каков был результат их действий – военное и моральное поражение их самих и их страны, образа жизни? Моральная победа? Абсурдное проявление абсурдной отваги в абсурдном мире? И как нам, сегодняшним, относиться к этим молодым людям и их руководству? С ненавистью? С сожалением? Или все же попытаться понять, что двигало их действиями?

Попробуем по порядку разобраться со всеми этими неясностями и спорными моментами. В этом нам могут помочь как мнения очевидцев, современников тех событий и известных историков, так и бесценные свидетельства эпохи – дневники и письма самих камикадзэ, а также мемуары тех из них, кто уцелел. Кстати, в самом факте наличия таковых нет ничего удивительного, ибо количество подготовленных к боям камикадзэ значительно превышает те четыре-пять тысяч летчиков и точно не известное количество моряков – «человекоторпед», катерников и водолазов-самоубийц, которые погибли.

Но прежде всего нам хотелось бы сразу отмести в сторону явные, причем часто очень распространенные, ошибки и заблуждения, а также откровенную, иногда намеренную, ложь и домыслы, коих вокруг камикадзэ немало. С тем, о чем сейчас пойдет речь, согласно абсолютное большинство серьезных историков – как западных, так и японских, а также немногих отечественных, которые глубоко изучали данный вопрос.

Начнем с парадокса. Камикадзэ – это название, которое никогда официально не употреблялось в императорском флоте Японии ни до, ни во время войны на Тихом океане относительно подразделений летчиков или моряков-смертников. Разгадка примерно та же, что и в случае с сэппуку и харакири – одни и те же иероглифы, но разное прочтение. «Высокое» их прочтение в данном случае – симпу (другой вариант – синфу). Сначала это название было присвоено только специальной группе из состава 201-го авиасоединения, дислоцировавшегося на Филиппинах, а затем распространилось и на прочие подразделения, в целом известные как «Симпу токубэцу когэкитай» («Особоый ударный отряд божественного ветра»), или сокращенно «Токкотай» – «Особые ударные силы» (где «особые» означало самоубийственные). Символами подразделений морских и армейских камикадзэ стали цветок дикой вишни (ока, или ямасакура – горная вишня), хризантема – мон (герб) императора, а также плывущая хризантема – герб знаменитейшего японского героя XIV века Кусуноки Масасигэ. Само же слово «камикадзэ», по одной из версий, появилось благодаря японцам, служившим в американской армии и флоте, и именно так, «по-простому», читавших эти два иероглифа (хотя данная версия вызывает много возражений). Так или иначе, камикадзэ называли себя во время войны именно «симпу», как, впрочем, и японская пресса.

Пойдем далее. Пилоты и моряки-камикадзэ никогда не подвергались обработке какими-либо психотропными и прочими лекарственными препаратами, хотя подобные вещи поначалу пытались утверждать сбитые с толку офицеры армии и флота США (впрочем, к их чести, эта версия прекратила свое существование довольно быстро). То есть их нельзя считать некими «запрограммированными на убийство» зомби, накачанными алкоголем, наркотиками, успокоительными, антидепрессантами или чем-либо еще. Последняя чашечка сакэ, преподносимая перед вылетом, имела почти то же символическое значение, что и христианский обряд причащения вином, поэтому ее смешно сравнивать с неким «принятием алкоголя для храбрости» (несколько граммов слабой японской рисовой водки не способны произвести вообще какой-либо заметный эффект на физически здорового мужчину). В последние месяцы войны в связи с тотальным дефицитом и спешкой вместо сакэ и вовсе стали использовать воду. Корни басен о сплошь накачанных наркотиками или психотропными средствами камикадзэ следует искать в глубоком непонимании и часто плохо скрываемом страхе противоположной стороны, испытываемом по отношению к поступкам, которые она не в состоянии хоть как-то для себя объяснить. Среди камикадзэ были представители самых разнообразных политических убеждений, и после войны все они имели возможность открыто высказаться – так, в мемуарах того же Кувахара Ясуо полно критических стрел в адрес командования и унтер-офицеров (в том числе, например, по поводу совершенно невыносимой «дисциплины»), и если бы хоть где-то были некие попытки «физической обработки» летчиков перед вылетом или ранее, они бы моментально просочились в жаждущую сенсаций японскую прессу, прежде всего левую.

Самолеты камикадзэ, как правило, не заправляли в «один конец», несмотря на имевший место недостаток горючего. В случае невыхода в район цели или невозможности провести атаку пилот был обязан вернуться на базу и ждать следующего раза (понятно, ничего приятного во всем этом не было, и иногда летчики пытались атаковать, несмотря ни на что, и гибли – достойно, но совершенно безрезультатно). Если в 1944 году приоритетными целями считались крупные корабли и прежде всего основа флота – авианосцы, то к самому концу войны был отдан приказ топить фактически все, что плавает и может быть поражено самолетом камикадзэ. В последние же недели войны случаи неполной заправки баков самолетов имели место, но это не приобрело характера системы. Не следует также забывать, что горящее топливо, хлещущее из взорванного бака самолета-камикадзэ на палубу вражеского корабля, представляло собой дополнительный поражающий фактор, очень важный, например, в случае, если бомбовый заряд не взорвался (а такие случаи нередко имели место).

Камикадзэ не привязывались и не приковывались к штурвалам самолетов. Опять же эта басня была пущена в ход простыми американскими солдатами и моряками, пытавшимися как-то осознать факт подобной готовности к смерти. Камикадзэ не были представителями какой-то религиозной секты, «культивировавшей самоубийство», и «вылетавшими на задание в рясах монахов» (среди летчиков и моряков «самоубийственных подразделений» были приверженцы самых разнообразных буддистских направлений и синто). В этой «версии» тех же простых американских солдат (в целом редко использовавшейся официальной пропагандой) явственно слышны отголоски неких сведений о необычном для западного человека отношении к смерти в восточных религиозно-философских учениях и какие-то отрывочные сведения о бусидо. Примерно то же самое можно сказать и о подобном же объяснении феномена камикадзэ фактом наличия в Японии некоего социального слоя или «касты», члены которой с детства готовятся к добровольной смерти (похоже все-таки, что в конце концов некий, пусть и весьма неадекватный, образ самурая на середину 1940-х годов за пределами Японии уже сложился).

Определившись, чем не были камикадзэ, мы попробуем все же решить, кем и чем они были (или могли быть). Для удобства мы разобьем все многообразие возможных мотиваций, двигавших молодыми летчиками, на несколько основных мотивов, прекрасно сознавая условность и в чем-то примитивность такого деления, ибо мы имеем дело с необычайно тонкими «материями».

Но для сначала определимся, кто такие камикадзэ как некая «объективная» социальная группа? Чаще всего авторы, профессионально пишущие на эту тему, предлагают следующие варианты: это почти всегда молодые люди в возрасте от 20 до 25 лет (нередко ссылаются на знаменитые слова «отца камикадзэ», адимрала Ониси Такидзиро: «Если Япония будет спасена, то только этими молодыми людьми, от 30 лет и младше»); часто – студенты, у которых закончилась отсрочка от обязательной военной службы, или даже более точно – студенты университетов, большей частью «гуманитарии», нежели студенты технических специальностей. В большинстве это были непрофессионалы, окончившие короткие летные или иные специальные курсы, профессиональных военных летчиков было немного. Почти всегда были люди неженатые (по строго соблюдавшимся негласным распоряжениям, женатые не допускались к «специальным полетам», исключения единичны).

Гораздо сложнее отследить социальное происхождение камикадзэ. Те немногие авторы, которые так или иначе касались этого вопроса, отмечают довольно высокий процент представителей старых самурайских родов (к которым принадлежали, к примеру, авторы послевоенных мемуаров Кувахара Ясуо и мастер каратэ-до Одзава Осаму), среднего класса и «разночинной» интеллигенции. Но среди камикадзэ были представлены и крестьяне, и рабочий класс, и чиновники. Кроме того, первые вылеты проводили исключительно летчики-профессионалы, пусть и разного уровня подготовки. В дальнейшем стандартная тактика предусматривала использование малых групп самолетов, причем идеальным вариантом, за неимением возможности как следует прикрыть такие группы истребителями, считалось звено из трех-четырех камикадзэ плюс один истребитель сопровождения и один разведчик, который должен был доложить о результатах атаки. В таком случае истребитель-ведущий получал название «пастух», а ведомые им камикадзэ – «стадо» (без уничижительного оттенка, просто эти слова точно отображали функции и уровень летной практики одних и других). Поэтому даже на основании того немногочисленного материала, который есть в нашем распоряжении, мы можем осмелиться сделать вывод: гораздо более важными, нежели «объективный» социальный статус, были некие субъективные «факторы» – восприимчивость к пропаганде, приверженность японским традиционным ценностям (в том числе идеалам бусидо) и множество других.

Впрочем, все они действительно были важны при наличии такого непростого и довольно спорного момента, как добровольность вступления в ряды в камикадзэ. Мы не будем вдаваться в философские дискуссии на тему, может ли вообще наш выбор в этом мире быть по-настоящему добровольным. Условно сойдемся на том, что на него всегда что-то влияет и он всегда, так или иначе, на что-то влияет. Поэтому под «добровольностью» мы здесь будем понимать всего лишь отсутствие прямого властного или морального давления на выбор потенциальных камикадзэ прежде всего со стороны руководства – высшего, среднего и низшего его звена. По этому поводу высказывались самые разные мнения. Дело в том, что и в самом японском военном и политическом руководстве времен Второй мировой войны не было единого мнения по поводу «правильности» или «неправильности» применения камикадзэ. Причем споры велись и по поводу эффективности, и по поводу принципиальной допустимости тактики камикадзэ как таковой. Так, против предложения адмиралов Ониси и Угаки выступил отставной адмирал Судзуки Кантаро, считавший, что «боевой дух и подвиги пилотов-камикадзэ, естественно, вызывают восхищение. Но, со стратегической точки зрения, эта тактика – продукт пораженчества. Мудрый военачальник не будет прибегать к таким крайним мерам. Атаки камикадзэ проводились без всякой надежды на спасение. Это явное свидетельство страха перед неизбежным поражением, когда не видели никакого другого шанса изменить ход войны в нашу пользу». Противником камикадзэ на уровне среднего руководящего звена был, к примеру, капитан-лейтенант Тадаси Минобэ, командир подразделения ночных истребителей на Филиппинах, в результате переведенный служить в Японию и оставшийся верным своим убеждениям. Многие офицеры считали, что и покойный Ямамото не одобрил бы тактику камикадзэ, так как с большими сомнениями согласился на использование по сути самоубийственных мини-подлодок при нападении на Пёрл-Харбор (и то в данной ситуации, как оказалось, у экипажей этих крохотных двухместных субмарин был небольшой шанс спастись, на чем настаивал Ямамото перед разработкой операции). Так или иначе, уже первые результаты применения камикадзэ и сравнение их успехов с результатами боевой деятельности обычных подразделений переубедили многих скептиков и несколько охладили пыл критиков идеи создания «спецподразделений». Однако с самого начала терзаемые сомнениями Ониси и Угаки задумывали части камикадзэ как исключительно добровольческие. Судя по воспоминаниям пилотов времен Филиппинской кампании, у них действительно был выбор, который они делали совершенно самостоятельно. Дело в том, что в то время командование не перешло к сплошному использованию только камикадзэ в качестве единственно приемлемой формы воздушной и морской войны. Поэтому запись в камикадзэ всех или даже большинства летчиков совсем не требовалась. Боевой дух измученных большими потерями и часто неспособностью нанести серьезный урон врагу пилотов был высок, и желание стать камикадзэ изъявляли многие. Удивительно, но этот боевой дух оставался высоким невероятно (а по западным меркам – и вовсе аномально) долго – почти до самого конца войны. Даже приняв во внимание резкое снижение выпуска различной техники, в том числе самолетов в Японии в 1945 году, тот факт, что количество молодых людей, желающих стать камикадзэ, превышало наличный запас техники в 2–3 раза, говорит о многом. Практически ничто не подтверждает версию о прямом силовом давлении командования воздушными флотами, корпусами и отдельными кокутай (авиаподразделениями) на выбор пилотов. Существует, правда, мнение, что такое давление все же было, но в армейских частях (армия всегда считалась в Японии более авторитарной, нежели ее вечный союзник и одновременно соперник – Императорский флот). Нам это кажется более-менее вероятным относительно последних месяцев и недель войны (подтверждения этого – можно найти в мемуарах Кувахары Ясно) – в конце концов, сама идея силой «принужденных» к самоубийственным вылетам камикадзэ кажется довольно бредовой. То есть приказать солдату, летчику или моряку стать камикадзэ против его воли ни одно начальство никогда, в общем, не могло, не рискуя выпустить ситуацию из-под контроля. Даже в необычайно дисциплинированной, подчас невероятно авторитарной Императорской армии и тем более на флоте. Другое дело, если эти люди так или иначе уже были внутренне готовы к смерти. Нередко процедура выглядела так – все (или многие) пилоты того или иного соединения писали заявления о своем желании стать камикадзэ, причем особенно пылкие – собственной кровью, а руководство рассматривало их, отбирая подходящие, как ему казалось, кандидатуры для той или иной операции (в этом суть неоднозначных слов многих пилотов и моряков-самоубийц «меня назначили камикадзэ» или «меня выбрали быть камикадзэ»).

Возможно, имело место косвенной давление? Со стопроцентной уверенностью ответить на этот вопрос трудно. С одной стороны, мы могли бы подумать, что многие пилоты, воспитанные в японских традициях, просто не могли отказаться, когда их товарищи и друзья соглашались стать камикадзэ. Похоже, нередко так оно и было. Но есть и факты, свидетельствующие об обратном. Так, осенью 1944 года директор одного из учебных центров по подготовке экипажей торпедных катеров близ Симоносэки (откуда рукой подать до залива Данноура – места самого знаменитого в истории Японии коллективного самоубийства клана Тайра в 1185 году), собрав 400 курсантов, объявил о наборе в экипажи катеров-самоубийц и пловцов-самоубийц. Полдня курсанты входили в кабинет начальника и вели короткие беседы с глазу на глаз. Около 200 человек согласились участвовать в подобных атаках, примерно столько же отказались, причем к отказавшимся (по их же воспоминаниям) не применялись какие-либо карательные или прочие санкции. То же касается и летчиков. Мы знаем случаи, когда командиры подразделений (неслыханно для любой, тем более японской армии) просили своих подчиненных подумать 24 часа и вступить в ряды камикадзэ либо отказаться (хотя имели приказы о необходимости формирования таких подразделений). Складывается впечатление, что командование как высшего, так и среднего и даже низшего звена долго не могло определиться, как быть в подобной ситуации. Впрочем, несмотря на серьезные сомнения, которые они испытывали до самого конца боевых действий (вице-адмирал Ониси Такидзиро как-то бросил вскользь своему адъютанту: «Что касается меня, то, вероятно, и через сто лет не найдется никого, кто оправдал бы мои действия»), тактика камикадзэ стала реальностью, с которой надо было считаться всем по ту и эту сторону линии фронта. Наиболее взвешенной позицией относительно добровольности или недобровольности выбора камикадзэ нам представляются слова бывшего летчика-камикадзэ Нагацука, вынужденного вернуться после того, как он не нашел свою цель, и невероятно переживавшего по этому поводу: «Я, как свидетель, который пережил эту миссию, подтверждаю, что наше желание было в полном согласии с приказом, отданным высшим командованием. Очевидно, целые группы авиаторов являлись просить этого поручения вследствие срочных обстоятельств, и, с другой стороны, никто, кроме самих заинтересованных лиц, не может отдавать отчет в состоянии души… Добровольно или по принуждению – вопрос не в том. Я могу подтвердить, как уцелевший старый пилот-самоубийца, что все мои друзья были готовы принять добровольно приказ или просить этого поручения».

Японская официальная пропаганда отреагировала быстро. Смерть за родину и императора всегда подавалась ею как образец конца для каждого японца (то есть самурайский образ достойной смерти в XX веке был распространен на всю нацию – едва ли можно найти более блестящее подтверждение тезиса о том, что именно элита является ядром для кристаллизации современной нации). Не было для этой пропаганды новым и прославление добровольной смерти – история войны на Тихом океане знает немало безумных «банзай-атак» с целью не столько нанести вред врагу, сколько достойно погибгнуть в ситуациях, в которых западные солдаты сдавались в плен с сознанием честно выполненного долга (об изменении этого отношения в японской армии и флоте в XX веке можно прочитать, например, работу У. Книга). Новым, пожалуй, была лишь новая впечатляющая и завораживающая форма этой смерти – смертельное пике – и его относительная эффективность, вынуждавшая пропагандистскую машину гибнущей империи работать все активнее именно в этом направлении. Все камикадзэ без исключения начали заноситься в разряд гунсин – «военных богов» синто, посмертно же их повышали в звании на две ступени, многие посмертно награждались орденами «Золотого Сокола» и «Восходящего Солнца», их семьи пытались окружить максимально возможным в то нелегкое время вниманием (в большей степени это были почет и уважение, а не материальные блага, но нередко имели место и повышенные пенсии, улучшенные продуктовые пайки). Семьи уведомлялись о смерти их родственников-камикадзэ в специальных письмах, наполненных самыми «возвышенными» и высокопарными выражениями (как и прочие образчики официозной пропаганды, они полны штампов и в целом, сказать по правде, малоинтересны). Была создана и целая кино– и фотогалерея образов камикадзэ, представленная фильмами, снятыми на авиабазах, кадрами (реальными и комбинированными) боев и самоубийственных атак, большими портретами бравых улыбающихся летчиков в летных комбинезонах и белых самурайских наголовных повязках хатимаки. Газеты и радио сообщали о подвигах камикадзэ едва ли не чаще, чем о других новостях с фронта. Доверие японцев были призваны завоевать трогательные истории о том, что сам божественный император на Новый 1945 год ел только ту скудную пищу, которую предлагали камикадзэ, – из солидарности. Главным же лейтмотивом пропаганды стал лозунг «Если надо – сто миллионов умрут за императора!», т. е. превратившись все как один в камикадзэ.

Важнейшую роль среди пропагандистских текстов играло знаменитое «Имперское предписание солдатам и матросам», отданное императором Мэйдзи в 1882 году. По воспоминаниям свидетелей тех лет, оно считалось практически священным. Это был документ, состоявший из нескольких страниц, которые каждый военный был обязан знать наизусть. Его правила и философию требовалось «поглощать» через постоянную зубрежку и медитации. Каждый должен был быть готовым в любой момент процитировать его, полностью или по частям.

Иногда японских бойцов заставляли повторять «Предписание» наизусть полностью на каждой вечерней поверке. Распевное чтение длилось около четверти часа. Впрочем, по словам пилота Кувахары Ясуо, на их авиабазе повторяли только пять основных пунктов, а именно:

«1. Солдат и матрос должен считать преданность своей важнейшей обязанностью. Солдат или матрос, чей боевой дух недостаточно силен, каким бы талантом он ни обладал в искусстве или науке, является простой марионеткой. Тело солдата или матроса, просящее пощады, каким бы организованным и дисциплинированным он ни был, в сложных ситуациях ничем не отличается от черни. С твердым сердцем выполняй свой главный долг – храни верность. Постоянно помни, что обязанность тяжелее скалы, а смерть легче перышка.

2. Младшие по чину должны считать приказы старших исходящими от самого императора. Всегда оказывай уважение не только командирам, но и другим старшим по званию, хотя ты им и не подчиняешься напрямую. С другой стороны, старшие не должны относиться к младшим с презрением и высокомерием. Кроме случаев, когда долг требует от них быть суровыми и строгими, старшие обязаны относиться к подчиненным с вниманием, сделать доброжелательность своей главной целью, чтобы все военные могли объединиться для службы своему императору.

3. Солдат и матрос должны высоко ценить мужество и героизм. Даже в древние времена мужество и героизм в нашей стране почитались. Без них наше дело не заслуживало бы уважения. Как могут солдат и матрос, чья профессия сражаться с врагом, забыть хотя бы на мгновение о своей доблести?

4. Честность и справедливость – обычные обязанности человека, но солдат и матрос без них не могут оставаться в рядах вооруженных сил и дня. Честность подразумевает верность своему слову, а справедливость – исполнение долга. Значит, если ты хочешь быть честным и справедливым, с самого начала ты должен задуматься, способен ты на это или нет. Если ты бездумно соглашаешься сделать что-то непонятное и связать себя неразумными обязательствами, а потом пытаешься доказать себе свою честность и правоту, ты можешь оказаться в сложном положении, из которого нет выхода.

5. Солдат и матрос должны стремиться к упрощению своей цели. Если ты не упрощаешь свою цель, ты станешь женоподобным, легкомысленным, станешь стремиться к роскоши и расточительству. Ты станешь самодовольным, подлым, опустишься на самое дно, и ни преданность, ни доблесть не смогут спасти тебя от презрения… Солдат и матрос, никогда не относитесь легкомысленно к этому предписанию».

Помня о постулатах, изложенных в подобных рескриптах, камикадзэ должны были стремиться только к одному – ценой своей жизни уничтожить врага, который преподносился пропагандой во всей «красе» тотальной войны, заведомо лишающей своих солдат возможности воспринимать врага как человека, предельно демонизируя его и все, что с ним связано. Японская официозная пропаганда здесь отнюдь не исключение – она как могла играла на самых разнообразных струнах души японцев. Враг (США и их союзники) преподносился как жадный, грязный (в прямом и переносном смысле слова) захватчик, жаждущий поработить Японию и уничтожить ее божественное устройство, несправедливо лишающий Страну восходящего солнца законного места под этим самым солнцем, как надменный колонизатор, обуянный чувством расовой ненависти к азиатам в целом и японцам в частности (причем японцы неизменно превозносились в качестве защитников дружественных, но «слабых» азиатских народов, что было «блестящим» примером заимствования западной же расистской риторики). То есть военная пропаганда всегда оставалась сама собой – смесью правды, полуправды и откровенной лжи, имеющей перед собой конкретные цели.

Небезынтересной видится автору просто напрашивающаяся аналогия с советскими реалиями начала войны, когда сталинская пропаганда также призывала своих солдат уничтожать «вражескую нечисть» и особенно технику врага, не щадя собственной жизни, хотя, конечно, до создания специальных самоубийственных подразделений дело не дошло. Но вот такого количества впечатляющих историй о самопожертвовании не знает ни одна другая официальная версия истории Второй мировой войны, за исключением японской и советской. Гастелло и Матросов, танковые, авиационные тараны, пехотные атаки, по описанию очень похожие на те «банзай-атаки», которые проводили японцы… Менее всего автор хочет как-то принизить память храбро сражавшихся и достойно умиравших (с именем Сталина ли, Императора ли на устах) воинов обеих империй. Нет, не империй зла. И не империй добра. В таковые что-то не верится. Во что же тогда верится? В то, что у человека всегда есть выбор. Как бы ни трудилась пропаганда – она не всесильна. И если тысячи людей добровольно шли на верную смерть – значит, они имели на то веские прежде всего для них самих причины – помимо безусловно важного, но все же внешнего фактора пропаганды.

Если совсем коротко и примитивно – среди этих веских причин мы осмелимся выделить некие факторы, почти бесконечное число вариантов комбинаций которых (при нередком вмешательстве и вовсе неожиданных для нас сугубо личных моментов) мы можем назвать попыткой ответа на вопрос, что двигало действиями пилотов-смертников. Итак:

1) Преданность родине и императору как ее зримому символу и воплощению. То есть это то, что одни называют горячим патриотизмом и преданностью (гирэцу, так, кстати, называлась одна из авиагрупп камикадзэ), а другие – «отравой национализма и шовинизма». У нас нет ни малейшего желания навязывать читателю свое понимание таких непростых вещей, как нация, патриотизм, национальная идея, любовь к родине и т. д. Все равно все эти понятия будут и далее представлять собой лишенные смысла абстракции для одних читателей этой книги и абсолютно существующие, невероятно важные реалии – для других. А многие придут к чему-то среднему: может, все это и важно, но не до такой же степени… Задача автора – попытаться убедить как раз эту группу читателей в том, что для большинства камикадзэ эта самая «степень важности» была иной. А вот по какой причине – здесь и лежит самая большая загадка этой главы. На нее трудно ответить только разумом или даже сердцем, ее можно попытаться только постичь.

2) Верность идеалам бусидо, бывшим без всякого преувеличения основами воспитания «поколения камикадзэ» (среди этих идеалов – он и гири, т. е. чувство долга, благодарности и личной преданности: родителям, императору, стране, а также вездесущее макото – искренность и честность перед собой), синтоистское по сути киёси – широко трактуемая «чистота» (переодевание в чистую униформу и полирование деталей самолета исходит как раз отсюда, а не только из стремления подражать всеобщему любимцу и аккуратисту покойному адмиралу Ямамото).

3) Твердая, спокойная уверенность в грядущем перевоплощении (или, наоборот, отсутствии всяческого посмертного воздаяния), исходящая из вероучения буддизма, синто или даже христианства, а также не такого уж редкого среди молодых образованных японцев тех лет атеизма (об этом чуть далее).

Конечно же, у каждого камикадзэ мог быть свой ответ на вопрос, почему он избрал этот Путь и собирается пройти его. В самом концентрированном виде эти размышления отразились в уникальном источнике – нецензурированных последних письмах этих пилотов домой. Первые сборники таких писем и отрывков из дневников появились в начале 1950-х годов в результате сбора писем, дневников и воспоминаний погибших и уцелевших летчиков такими подвижниками от истории, как, например, Оми Итиро, разыскавшем великое множество подобных свидетельств истории и посетившим не один десяток семей, записывая устные воспоминания. Родные летчиков показывали гостю памятные вещи и письма своих близких, павших в бою. Результатом стал выход в 1951 году, вскоре после окончания американской оккупации Японии, сборника, включавшего дневники студентов университетов, погибших на войне (не только камикадзэ), под названием «К потокам в далеких горах», а в 1952 году – первого сборника собственно материалов о камиадзэ, озаглавленного «Слушайте голоса океана!», ставшего бестселлером. В 1963 году вышел второй том, составленный по тому же принципу, и с тех пор такие издания и переиздания стали появляться в Японии достаточно часто.

Сказать, что эти письма трогательны, заставляют задуматься, часто просто невероятно мудры и парадоксальны – значит просто не сказать ничего. В них действительно отразился тот сугубо японский и одновременно поистине вселенский дух, «сострадающего бусидо» (буси-но носакэ, «сострадание воина»), понимаемого не как искусство убивать и быть убитым, некая «узкая клановая мораль», блестящее, но преходящее мастерство-дзюцу, а как Путь (до), как одно из объяснений места и предназначения человека в этом мире, которое, возможно, ничем не хуже других подобных попыток…

Далее мы приведем[24] письма нескольких летчиков, а также отрывки из мемуаров и стихов. Почти все их авторы не были профессиональными военными до момента призыва в армию. Более всего, по словам Иногути, писали офицеры (мичманы, младшие лейтенанты и лейтенанты) резерва, призванные на службу из гражданских колледжей и университетов и наспех прошедшие военную подготовку перед получением назначений. Судя по содержанию (письма нередко содержат критику в адрес «политиканов»), они вообще не подвергались воздействию цензуры, возможно, благодаря благоговейному отношению к камикадзэ как таковым или простой технической невозможности подвергнуть цензуре все солдатские письма.

Первым вниманию читателей мы представим письмо, написанное младшим лейтенантом Кайдзицу Сусуму из авиагруппы «Семь жизней», базировавшейся в Гэндзане (Вонсане) в Корее. Кайдзицу родился в 1923 году в городе Омура префектуры Нагасаки на севере Кюсю. Как раз перед учебой в школе морской авиации он закончил технический колледж в Нагоя.

«Дорогие папа, мама, братья Хироси и Такэси, а также сестра Эйко!

Хочу верить, что вы все здоровы этой весной. Я никогда не чувствовал себя лучше и сейчас готов к активным действиям. Как-то я пролетал над нашим домом и попрощался в последний раз с соседями и вами. Благодаря господину Ямакаве мне недавно посчастливилось выпить прощальную чарку с отцом, и теперь не остается ничего другого, кроме как дожидаться приказа на боевой вылет.

Каждый день я занимаюсь обычными делами. Больше всего беспокоюсь не о смерти, а главным образом о том, как наверняка потопить вражеский авианосец. Младшие лейтенанты Миядзаки, Танака и Кимура, которые летят со мной, спокойны и решительны. Их поведение ничем не выдает состояния постоянного ожидания приказа на боевой вылет для рокового пике. Мы проводим время в написании писем, играх в карты и чтении. Убежден, что мои товарищи приведут нашу святую Японию к победе.

Не нахожу слов, чтобы выразить свою признательность любимым родителям, которые вырастили меня таким, что я могу в скромной степени ответить взаимностью на милость, оказанную нам Его Императорским Величеством. Пожалуйста, следите за результатами моих скромных усилий. Если они окажутся плодотворными, думайте обо мне с добрыми чувствами и считайте, что мне удалось сделать в жизни что-то похвальное. Важнее всего, чтобы вы меня не оплакивали. Хотя уйдет в небытие мое тело, моя душа вернется домой и останется с вами навсегда. К вам, друзьям и соседям направлены все мои помыслы и наилучшие пожелания. Заканчивая письмо, я молюсь за благополучие моей Дорогой семьи».

Возникает вопрос – а где же «священная ненависть» к врагу? Где ультрапатриотические вопли? Ведь «семь жизней за императора» – это знаменитый лозунг почитаемого в Японии полководца XIV века, воевавшего за императора Кусуноки Масасигэ и название авиагруппы. Неожиданно вместо оголтелого фанатика мы видим усталого, но твердого духом человека, верящего в те немногие идеалы, которые у него остались – любовь и долг благодарности перед родителями и родиной, воспринимаемой как священная земля и неповторимое, родное общественное устройство, во главе которого стоит далекая и одновременно близкая фигура господина – Императора. Можно как угодно относиться к личности императора Хирохито, к идее «обожествления» главы государства, но сам образ мыслей и искренность молодого пилота не вызывают сомнений. В своем последнем письме он остался верен спокойному, сдержанному, но в то же время прочувствованному и ориентрированному на сопереживание стилю, в котором созданы лучшие произведения японской прозы и лирики.

Младший лейтенант Ямагути Тэруо родился в 1923 году на острове Гото префектуры Нагасаки на севере Кюсю. Он вырос под надзором мачехи и в юности не был особенно счастлив (ох, недаром по-японски слова «мачеха» и «ведьма» звучат одинаково – онибаба), непростыми, как явствует из письма, были и его отношения с отцом. По окончании университета Кокугакуин в Токио его призвали на военную службу и направили в авиагруппу на островах Амакуса (тех самых, где когда-то жил Амакуса Сиро, юный вождь крестьянско-христианского восстания 1637–1638 годов в Симабара; но это еще не все – в одном из следующих писем мы найдем и не такую «тематическую перекличку» с главой прояпонских христиан), дислоцировавшуюся рядом с его домом. Оттуда его перевели в 12-ю авиаэскадрилью для участия в операциях камикадзэ.

«Дорогой папа!

С приближением смерти я сожалею лишь о том, что никогда в своей жизни не смог сделать для Вас что-нибудь хорошее.

Довольно неожиданно меня выбрали пилотом-камикадзэ, и сегодня я отбываю на Окинаву. Раз поступил приказ о моем участии в операции камикадзэ, я искренне желаю выполнить свой последний долг как можно лучше. При этом не могу не чувствовать сильной привязанности к прекрасной земле Японии. Не в этом ли моя слабость?

Узнав, что настала моя очередь, я прикрыл глаза и представил Ваше лицо, лица мамы, бабушки и близких друзей. Радостно осознавать, что все вы ждете от меня смелости. Я буду храбрым! Буду! Во время службы я нечасто предавался сладким воспоминаниям. Служба – это самоотречение, самоотрицание, разумеется, в ней мало удовольствий. В качестве довода в пользу службы я вижу только то, что она дает возможность умереть за Родину. Если это и вызывает печаль, то, вероятно, лишь потому, что до призыва на службу я познал сладость жизни. В один из дней я познакомился с любезно присланной Вами книгой лейтенанта Оцубо, где изложена философия жизни и смерти. Мне кажется, что, хотя в книге есть зерна истины, все же размышления автора о службе большей частью поверхностны. Сейчас нет смысла говорить об этом, но в свои 23 года я выработал собственную философию.

Я чувствую горечь, когда думаю о том, как обманывают наших граждан некоторые коварные политиканы. Однако я готов подчиниться приказам Верховного командования и даже политиков, потому что верю в справедливость государственного устройства Японии.

Японский образ жизни действительно прекрасен, я горжусь им, так же как историей Японии и мифологией, которая свидетельствует о чистоте наших предков и их верности прошлому – независимо от того, соответствуют ли представления о прошлом истине [курсив мой. – Д. Ж.]. Этот образ жизни – результат всего лучшего, что передали нам. предки. А живым воплощением всего замечательного в нашем прошлом является императорская семья, в которой также запечатлены великолепие Японии и ее народа. Большая честь – получить возможность отдать свою жизнь ради защиты всего этого прекрасного и высокого в нашей жизни. Окинава – такая же часть Японии, как остров Гото. Внутренний голос убеждает меня, что нужно уничтожить врага, который угрожает моей Родине. Моей «могилой» станет море вокруг Окинавы, и я опять встречусь с мамой и бабушкой. Я не печалюсь и не боюсь смерти. Только молюсь за то, чтобы были счастливы Вы и все соотечественники. Больше всего я жалею о том, что не могу назвать вас титиуэ [почтенным отцом. – Д. Ж.]. Сожалею, что не смог проявить истинное уважение, которое всегда к Вам испытывал. Будьте уверены, что во время своей последней атаки я буду обращаться к Вам как к титиуэ, хотя Вы и не услышите моих слов, и буду с благодарностью думать о том, что Вы для меня сделали.

Я не просил Вас навестить меня на базе, потому что знаю, что на Амакусе Вам удобно [так в русском переводе, хотя по контексту – скорее должно быть «неудобно». – Д. Ж.]. Это чудное место для жизни. Горы к северу от базы напоминают мне о Сутияме и Магарисаке на острове Гото. Я часто вспоминал о тех днях, когда Вы брали во время поездок на пикник в Мацуяму близ лавки, торгующей пудрой, Акиру и меня. Я помню также о поездках с Вами еще подростком в крематорий в Магарисаке. Тогда я еще не представлял себе ясно, что моей мамы больше нет в живых.

Я оставляю все Вам. Пожалуйста, позаботьтесь о моих сестрах.

Одна ошибка в истории страны не означает гибели нации. Молюсь за вашу долгую жизнь. Уверен, что Япония вновь воспрянет. Нашему народу не следует увлекаться своим стремлением к смерти.

Наилучшие пожелания.

Как раз перед отъездом,

Тэруо.

Самурай защитит Родину, невзирая на сохранность жизни или имени» [подстрочный перевод последнего хокку Ямагути Тэруо. – Д. Ж.].

Молодой самурай (мы говорим так без тени иронии), написавший это письмо, похоже, предпринимает просто титанические усилия, чтобы заставить себя верить в лучшее на свете государственное устройство во главе с далекой фигурой Императора, пытаясь отделить его от вполне реальных политиков, образ мыслей и действия которых не вызывают у него ничего, кроме презрения. Он даже согласен, что эта война – возможно, ошибка. Но такое согласие не означает внутренней капитуляции – так же, как это не означало чего-то подобного и для его средневекового предка, нередко знавшего наперед, что его господин встрял в неправильное и проигрышное дело. Отметим, что выбор этого камикадзэ в данном случае абсолютно идентичен тому, о котором мы писали в соответствующем месте нашей главы о самурайском идеале. А каковы усилия, направленные на преодоление собственной «слабости», – «я буду храбрым!»

Следующее письмо написано летчиком, унтер-офицером 1-го класса 701-й авиагруппы Мацуо Исао (родом из префектуры Нагасаки) буквально перед самым боевым вылетом с заданием камикадзэ:

«28 октября 1944 г.

Дорогие родители!

Поздравьте меня! Мне предоставили великолепную возможность умереть. Это мой последний день. Судьба нашей Родины зависит от решающей битвы на южных морях, где я уйду в небытие, как опавшие лепестки цветущей вишни.

Я стану щитом Его Величеству и погибну целомудренно [имеется в виду ритуальная телесно-духованя синтоситская чистота киёси. – Д. Ж.] вместе с командиром нашей эскадрильи и другими боевыми друзьями. Хотелось бы рождаться семь раз подряд и каждый раз уничтожать врага.

Возможность умереть за Родину для меня великая честь! До глубины души я благодарен родителям, постоянно поддерживавшим меня неустанными молитвами и нежной любовью. Я также весьма признателен командиру своей эскадрильи и другим командирам, которые опекали меня, как своего сына, и тщательно готовили из меня хорошего профессионала.

Спасибо вам, родители, за то, что двадцать три года заботились обо мне и воодушевляли меня. Надеюсь, что мой нынешний подвиг хотя бы в малой степени возместит те усилия, которые вы приложили для моего воспитания. Не поминайте меня лихом и помните, что ваш Исао погиб за Родину. Это моя последняя просьба, другого я ничего не желаю. Душа моя вернется и будет ждать вашего посещения гробницы Ясукуни. Пожалуйста, берегите себя. Как не гордиться авиационным звеном камикадзэ в Гирэцу [неточный перевод. Имеется в виду звено под названием «Гирэцу», «Горячая преданность». Группа вместе с тремя другими группами погибла в день написания письма, не сумев нанести потерь врагу. – Д. Ж.], которое предпримет атаку на противника своими бомбардировщиками «суйсэй». Сюда съехались кинооператоры, чтобы запечатлеть нас на пленке. Может, вы увидете нас на экране кинотеатра.

Мы, шестнадцать воинов, представляем экипажи бомбардировщиков. Возможно, мы умрем так же внезапно, как разбивается вдребезги хрусталь.

Письмо написано в Маниле накануне нашего боевого вылета.

Исао.

Взмыв в небо над южными морями, мы погибнем при выполнении задания по охране Его Величества. Лепестки цветущей вишни блестят, когда раскрываются и опадают» [последние строки – подстрочный перевод последнего стихотворения-танка Мацуо Исао. – Д. Ж.].

Пожалуй, из всех писем, приводимых и комментируемых нами, это имело бы меньше всего проблем в случае прохождения им военной цензуры. Показательно, что его автор – летчик-професионал, из числа первых камикадзэ с Филиппин. Обратите внимание на пропагандистские усилия кинооператоров, а также на некий «полный набор» благодарностей, испытываемых по отношению к родителям, императору (и родине) и офицерам-командующим. По мере усиления массовости вылетов последний мотив почти исчезает из писем, первые же два остаются до конца войны почти неизменными.

Кадет Номото Дзюн (похоже, это сокращенный, «домашний» вариант имени Дзюньитиро) из авиационного звена «Белая цапля» родился в 1922 году в префектуре Нагасаки. Перед поступлением на военную службу он закончил институт торговли в Токио. Его письмо, очевидно, написано в большой спешке и предваряется кратким предисловием. Заключительная часть письма написана почерком, отличным от почерка автора.

«Двинулись вперед, в… [название местности пропущено, видимо, автор впоследствии просто не имел времени уточнить и вписать его. – Д. Ж.], повинуясь внезапным приказам. Решимость добиться успеха укреплялась мыслью, что боевой вылет произойдет завтра.

Когда я прибыл, кадета… исключили из списка тех, кто должен был принять участие в боевом вылете. Дело здесь не в жалости. Чувства возникали смешанные [то есть неназванный кадет что-то натворил, каким-то образом «потерял лицо» и утратил право на участие в вылете, рассматриваемом как большая честь. – Д. Ж.].

Человек – существо смертное. Смерть, как и жизнь, случайна. Судьба также играет роль. Уверен, что выполню завтрашнее задание. Сделаю все возможное, чтобы спикировать на вражеский корабль и совершить подвиг в защиту Родины. Пришло время, когда в боевом вылете должны принять участие мой друг Наканиси и я. Нет никаких колебаний. Каждый человек, в свою очередь, должен выполнить долг.

Поскольку наше подразделение формировали в конце февраля, мы уже прошли довольно интенсивный курс летной подготовки. Теперь, наконец, нам выпал шанс совершить боевой вылет. В последнем инструктаже перед вылетом командир наставлял, чтобы мы «не торопились со смертью». Мне кажется, что все во власти Небес.

Я готов решительно следовать цели, которую определила мне судьба. Вы всегда относились ко мне хорошо, и я благодарен вам за это. Мои пятнадцать лет учебы и летной подготовки скоро принесут плоды. Меня переполняет огромная радость от того, что я родился в нашей славной стране.

Твердо верю, что завтрашний день принесет нам успех. Надеюсь, что вы разделяете эту веру. Время боевого вылета определили так внезапно, что у меня не осталось времени написать прощальные письма родственникам и друзьям. Буду признателен, если вы в удобное время напишете им от моего имени и выразите мои чувства…

Дорогие родители!

Пожалуйста, простите меня за диктовку заключительных строк письма другу. У меня больше нет времени вам писать.

Ничего особо важного я вам не скажу, хочу только, чтобы вы знали о том, что в последний момент я чувствую себя отлично. Первые самолеты моей группы уже в воздухе, эти слова пишет мой друг, прижав лист бумаги к поверхности фюзеляжа самолета. Я не ощущаю ни сомнений, ни печали. Мою решимость невозможно поколебать. Я спокойно выполню свой долг.

Нельзя выразить словами мою благодарность вам. Надеюсь, что последний сокрушительный удар по врагу хоть немного возместит все то, что вы для меня сделали.

Мое последнее пожелание состоит в том, чтобы братья получили хорошее образование. Ведь жизнь необразованных людей пуста. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы жизнь братьев была как можно полнее. Знаю, что моя сестра окружена заботой, потому что вы сделали для нее то же, что и для меня. Спасибо чудесным папе и маме.

Буду удовлетворен, если мои последние усилия увеличат наследство, оставленное нашими предками.

Прощайте!

Дзюн».

После этого письма хочется просто помолчать, закрыв глаза. Вдумайтесь – это строки из письма пятнадцатилетнего курсанта-кадета! Он пытался быть серьезным и думать лишь о том огромном авианосце, который поразит, принеся великую честь родине, славу своей семье, а стране – призрачную надежду на победу. Он не думал о всех тех, своих ли, чужих ли политиках, для многих из которых эта война стала «матерью родной». Они были просто недостойны его мыслей в этот миг. Перед самым вылетом он вдруг осознал, что не сказал близким людям самого главного – но ведь мы никогда не успеваем сказать этого самого главного. Потерянный в огромном, безумном, невероятном мире маленький мальчик, которому никогда не исполнится шестнадцать лет, видимо, успел понять так много – может быть, даже больше, чем многие успевают понять за долгую спокойную жизнь. «Мы подвержены иллюзии, что способны умереть во имя веры или идеологии. Но даже бессмысленная смерть – смерть, которая не принесла ни цветов, ни плодов – обладает достоинством Смерти Человека. Если мы так высоко ценим достоинство жизни, как мы можем не ценить достоинство смерти? Никто не умирает напрасно». Автор книги долго размышлял над этими созвучными приведенному выше письму словами Мисима Юкио. Возможно, читатель найдет в них какие-то ответы для себя?

Продолжим наш грустный список. Младший лейтенант Исибаси Нобуо был уроженцем города Сага на севере Кюсю, родился в 1920 году. Перед боевым вылетом камикадзэ он служил в авиагруппе, дислоцировавшейся в Цукуба. Его послание отцу совсем короткое и очень похоже на маленькое японское стихотворение в прозе (хайбун). Заканчивается оно традиционным хокку (его смысл передан подстрочным переводом).

«Дорогой отец!

На юг Кюсю пришла ранняя весна. Все цветет и благоухает. Повсюду мир и покой, тем не менее это место – поле битвы.

Последнюю ночь я проспал здоровым сном, даже без сновидений. Сегодня у меня ясная голова и прекрасное настроение. Меня радует, что в это время Вы находитесь вместе со мной на одном острове. Пожалуйста, вспомните меня, когда пойдете в храм, наилучшие пожелания всем нашим друзьям.

Нобуо.

Я думаю о приходе в Японию весны, когда поднимаюсь в небо, чтобы нанести удар по врагу!»

Следующее письмо написал младший лейтенант Хаяси Итидзо. Он родился в 1922 году в префектуре Фукуока на севере Кюсю. По окончании императорского университета в Киото служил в авиагруппе, дислоцировавшейся в Гэндзане (Вонсане), откуда переведен в подразделение камикадзэ. Честно говоря, это одно из наиболее завораживающе-загадочных для автора данной книги из всех писем камикадзэ, которые он когда-либо читал. Дело в том, что младший лейтенант Хаяси был христианином. Сейчас трудно установить, сохраняли ли его предки тайную приверженность христианству в течение веков преследований (что вполне вероятно, учитывая место рождения нашего героя – Кюсю) или приняли христианство после реставрации Мэйдзи. Но неявный конфликт (и подходы к его разрешению) между вполне искренним, хотя и несколько своеобразным, как явствует из письма, христианским мировоззрением автора и самой сутью его осознания своей «японскости», поражает до глубины души.

«Дорогая мама!

Думаю, Вы в добром здравии. Я служу в эскадрилье камикадзэ «Ситисэй». Половина нашего подразделения вылетела сегодня на Окинаву атаковать корабли противника. Остальные совершат боевой вылет через два-три дня. Возможно, операция будет проведена 8 апреля в день рождения Будды.

Мы отдыхаем в офицерской казарме, разместившейся в здании бывшей школы близ авиабазы в Каноя. Из-за отсутствия электричества мы построили очаг, при свете которого я пишу эти строки. Боевые успехи товарищей, уже совершивших боевые вылеты, укрепляют наш боевой дух. Вечерами я прогуливаюсь по полю, где растет клевер, вспоминая о минувших днях.

По прибытии сюда из Северной Кореи мы с удивлением обнаружили, что здесь отцветают вишни. Теплый южный климат нежит.

Не горюйте обо мне, мама. Погибнуть в бою – большая честь. Я благодарен за возможность умереть в сражении, определяющем судьбу нашей страны.

Маршрут нашего полета на Кюсю из Кореи проходил не над нашим домом, но как только самолеты приблизились к родным местам, я запел знакомые мелодии и помахал рукой на прощание. Ничего особенного я сейчас Вам не стану говорить, поскольку Умэко передаст вам мои последние пожелания. Это письмо касается лишь того, что происходит со мной здесь и сейчас.

После моей смерти распоряжайтесь моими вещами по своему усмотрению. В последнее время я был вынужден забросить переписку, поэтому буду признателен, если Вы напишете обо мне родственникам и друзьям. Сожалею об этой просьбе, но у меня слишком мало времени для переписки.

Многие из наших парней сегодня вылетают на последний бой с врагами. О, если бы Вы побывали у нас и сами убедились в высоком боевом духе личного состава базы.

Пожалуйста, сожгите все мои личные записи, включая дневники. Вы, мама, естественно, можете прочесть их, если хотите, но другим не позволяйте. Так что удостоверьтесь, что мои записи сожжены, после того как просмотрите их.

В свой последний боевой вылет мы наденем летную военную форму и повязку с изображением восходящего солнца. Белоснежные шарфы привнесут что-то романтичное в наш внешний вид. Я возьму с собой флаг с изображением восходящего солнца, который Вы дали мне. Как Вы помните, на нем имеется стихотворная надпись: «Даже если падет смертью храбрых тысяча воинов справа от меня и десять тысяч – слева…» На груди я буду хранить в полете Ваше фото, мама, а также снимок Макио-сан.

Намерен без промаха поразить вражеский корабль прямым попаданием. Когда объявят боевые сводки, будьте уверены, что одна из успешных атак совершена мною. Я полон решимости сохранить присутствие духа и выполнить свой долг до конца, зная, что Вы будете ожидать и молиться за мои успехи. Когда я войду в роковое пике, мне не помешают ни тень сомнения, ни крупица страха.

В последний боевой вылет нам выдадут паек с бобово-рисовой смесью. Вылет с такой прекрасной пищей на завтрак воодушевляет. Думаю, возьму с собой в полет доброту и сушеную рыбу [в оригинале – морская рыба бонита. – Д. Ж.] господина Татэиси. Сушеная рыба поможет мне подняться со дна океана и приплыть домой к Вам, мама.

Во время следующей встречи мы обсудим многие темы, которые трудно изложить на бумаге. Но раньше мы жили в таком согласии, что многие вещи не нуждались в обсуждении. «Я живу в мечтах, которые завтра унесут меня вдаль от Земли».

Думая об этом, я тем не менее чувствую, что те, кто отправился на боевое задание вчера, все еще живы. Они могут появиться снова в любой момент.

Свыкайтесь с моей смертью. Как говорят: «Пусть его навеки скроет могила». Крайне важно, чтобы семьи жили для живых.

Недавно показывали фильм, в котором, мне кажется, я видел Хакату. Мне доставило большое удовольствие увидеть Хакату снова, как раз перед последним боевым вылетом.

Мама, не хочу, чтобы Вы горевали обо мне. Не возражаю, чтобы Вы поплакали. Плачьте. Но поймите, пожалуйста, что моя жизнь приносится в жертву добру, и не надо печалиться.

Я прожил счастливую жизнь, потому что многие люди относились ко мне хорошо. Часто думаю: почему? Приятно думать, что ты имеешь какие-то достоинства, которые заслуживают это доброе отношение. Трудно погибать с мыслью, что ты ничего собой не представляешь.

Из военных сводок ясно, что мы заставили противника умерить активность. Победа будет за нами. Наш боевой вылет станет решающим ударом по врагу. Я счастлив.

Наша жизнь одушевляется Иисусом Христом, его дух остается с нами после смерти. Эта мысль не покидает меня. Стоит поблагодарить за то, что живешь в этом мире, но сегодня в этой жизни много тщеты. Настало время умирать. Я не занимаюсь поисками причин смерти. Меня интересует только вражеская цель, на которую я спикирую.

Вы были для меня прекрасной матерью. Боюсь только, что я был недостоин Вашего сердечного внимания ко мне. Обстоятельства жизни сделали меня счастливым и гордым. До последнего мгновения своей жизни буду доискиваться до причины своей гордости и радости. Если бы меня лишили нынешнего окружения и возможностей, моя жизнь утратила бы всякую ценность. В одиночку я мало на что гожусь. Поэтому благодарю за возможность служить как настоящий мужчина. Если эти размышления кажутся странными, то, вероятно, потому, что я засыпаю. Должен сказать, однако, что многое здесь располагает к дремоте.

Больше мне нечего сказать на прощание.

Я опережу Вас, мама, на пути к Небесам. Молитесь, чтобы меня туда пропустили. Мне будет горько не попасть в Небесный рай, в то время как Вас туда пропустят обязательно.

Молитесь за меня, мама.

Прощайте,

Итидзо».

Судьба дала этому летчику еще один шанс написать о себе родным. Его вылет отложили, и он сделал следующее добавление к своему письму:

«"Брожу ночью тихо между квадратов рисовых полей, слушая кваканье лягушек". Не мог не думать об этом во время своей прогулки прошлым вечером. Я лег на землю среди клевера и думал о доме. Когда вернулся в казарму, друзья сказали, что я пахну клевером и этот запах напомнил им о доме и матерях. Некоторые высказались в том духе, что я, должно быть, был маменькиным сынком.

Это меня нисколько не обидело; на самом деле меня это замечание порадовало. Это показатель того, что окружающие меня любят. Когда меня что-то беспокоит, приятно думать, что так много людей питают ко мне добрые чувства. Это оказывает умиротворяющее воздействие. Я с удвоенной энергией буду доказывать свою признательность добросердечным людям, которых мне посчастливилось узнать.

Вишневые деревья уже отцвели. Я умываюсь каждое утро в ближайшем ручье. Он напоминает мне о ручье, текущем близ нашего дома и усеянном лепестками отцветших вишневых деревьев.

Оказывается, мы вылетаем атаковать противника завтра. Таким образом, годовщина моей гибели перемещается на 10 апреля. Если вы захотите отметить ее, то желаю вам счастливого семейного застолья [дикая для европейца, но гораздо более нормальная – учитывая ненормальные в общем обстоятельства – для японца тех лет фраза. – Д. Ж.].

Сейчас идет дождь. Он больше похож на японские дожди, чем на те, под которые я попадал в Корее. В нашей казарме имеется старый орган и кто-то играет на нем детские песни, в том числе песню о том, как мать приходит в школу с зонтиком для своего ребенка. Надеюсь, я выгляжу сегодня фотогенично, потому что несколько кинооператоров выделили меня для съемок ряда кадров кинохроники. Затем командующий объединенным воздушным флотом поприветствовал нас в казарме и, обратившись ко мне, сказал: «Пожалуйста, сделайте все возможное». Я счел за большую честь то, что он обратился к такому незначительному человеку, как я. Он убежден, что судьба страны зависит от нас. Сегодня же мы пели гимны, собравшись вокруг органа. Завтра я спикирую на врага без промаха».

Возможно, кто-то скажет, что загадочные все-таки вещи происходят в стране Ямато с христианским вероучением, кто-то отметит синкретизм буддизма, христианства и еще чего-то, слегка похожего на атеизм. Но мы помолчим, вспомнив известную фразу о том, что истинный герой – тот, кто, умирая, знает, за что он это делает, и сознает, что вполне может и не воскреснуть…

Младший лейтенант Окабэ Хэйити родился в 1923 году. Он происходил из префектуры Фукуока на севере Кюсю. Перед службой он закончил императорский университет в Тайхоку. Первым местом службы младшего лейтенанта была авиагруппа в Вонсане. Оттуда его перевели в подразделение «Ситисэй» № 2 корпуса камикадзэ. Младший лейтенант вел дневник, который после его последнего боевого вылета переслали семье. Вот последние записи в этом дневнике:

«22 февраля 1945 г.

Наконец я зачислен в специальный ударный корпус камикадзэ.

В предстоящие тридцать дней моя жизнь оборвется. Пришел мой шанс. Смерть и я поджидаем друг друга. Учеба и отработка знаний на практике были весьма интенсивны, но они стоят того, если мы погибаем прекрасной смертью и во имя большого дела.

Я погибаю, наблюдая драматическую борьбу нашего народа. Следующие несколько недель моей жизни промчатся галопом, приближая мою молодость и само существование к концу…

Боевой вылет намечен в один из предстоящих десяти дней.

Я человек и, надеюсь, не буду считаться ни святым, ни негодяем, ни героем, ни глупцом – останусь просто человеком. Как человек, проживший в страстях и поисках, я безропотно умру в надежде, что моя жизнь послужит «человеческим документом».

Мир, в котором я живу, слишком противоречив. Как сообществу рациональных человеческих существ, ему следовало быть более организованным. В отсутствие одного великого дирижера каждый музыкант издает звуки по собственному усмотрению, создавая диссонанс там, где должна возникать гармония и звучать мелодия.

В сегодняшней изнурительной борьбе мы служим народу с большим энтузиазмом. Мы атакуем вражеские корабли с убеждением, что Япония была и останется местом, где позволено существовать уютным домам, смелым женщинам и прекрасной дружбе.

В чем сегодня состоит долг? Сражаться.

В чем состоит долг завтра? Победить.

В чем состоит каждодневный долг? Умирать.

Мы погибаем в боях, ни на что не жалуясь. Интересно, смогут ли умереть вот так же, без жалоб, другие, например ученые, которые сражаются на фронтах в своей сфере деятельности. Только в этом случае единство Японии станет настолько прочным, что у страны появится перспектива выиграть войну.

Если каким-то чудом Япония вдруг победит, это станет фатальным исходом для будущего ее народа. Для страны и ее населения будет лучше пройти через настоящие испытания, которые упрочат их.

Как лепестки отцветшей вишни весной, пускай мы слетим на землю…»

О какой победе писал этот воин? Нам кажется – речь здесь идет вовсе не о победе во Второй мировой войне. Речь шла о победе, призванной отстоять право на саму суть Японии, ее образа жизни (и смерти тоже!), которому, как ему казалось, угрожают не только внешние захватчики, но и внутренние опасности, вызванные утратой человеком и нацией идеалов ориентиров в этом довольно странном месте, которым является наш мир.

Значит ли это, что многие камикадзэ не верили в смысл своей миссии? И в победу? И да, и нет. Конечно, были камикадзэ, которых сами их товарищи называли китикай – патриоты-фанатики, верившие в победу до конца. Часто это были просто не слишком сильные духом люди, жаждавшие поскорее закончить свои дни, нередко нарушавшие дисциплину и слывшие скандалистами (впрочем, подобные действия иногда приводили к обратному – наказанием был как раз запрет на вылеты, хоть это было и редко. После капитуляции многие такие летчики хладнокровно покончили с собой, доказав, что их поведение не было продиктовано просто страхом смерти, как можно было бы подумать).

Конечно, самым неприятным и порой просто жутким было ожидание. Некоторые, особенно в самом конце войны, заполняли время между тренировками и летной подготовкой попойками (при том, что никто из камикадзэ не позволял себе лететь на задание хотя бы не совсем трезвым – этого не допускала ни армейская дисциплина, ни самодисциплина в духе бусидо, и это подтверждают и сами уцелевшие летчики-смертники) и хождением по публичным домам, игрой в карты, пением песен – как военных, так и народных или даже детских. По воспоминаниям одного из камикадзэ, некоторые летчики помогали крестьянам в селах вблизи авиабаз убирать урожай. Кто-то пытался всерьез устроить личную жизнь – как, например, лейтенант Нисио Мицутака, оформивший помолвку со своей любимой Таёко, горничной из соседнего с их авиабазой городка (7 апреля 1945 года он погиб у Окинавы). Кто-то писал стихи. Некоторые из них становились песнями, и их тексты ясно говорят о том, что их авторы – вовсе не штатные пропагандисты, до самых последних дней бездумно трубившие о достижимости победы в войне.

Никогда не думай о победе!

Мысли о победе приводят лишь к поражению.

Проигрывая, будем рваться вперед, всегда вперед!

Перевод А. Фесюна

Или такие пронзительные стихи:

Оставь свой оптимизм,

Открой свои глаза.

Японский народ!

Япония обречена на поражение.

Именно тогда мы, японцы,

Должны будем вдохнуть в эту землю

Новую жизнь.

Новую дорогу к возрождению

Мостить нам.

Перевод А. Фесюна

Если дух бусидо все же где-то и нашел свое выражение в эпоху великой и жуткой Второй мировой, то уж наверняка не в полных ненависти и оскорблений в адрес противника пропагандистских текстах, не в спокойных и взвешенных планах оккупации чужих территорий и уж, конечно, не в жестоком отношении к своим солдатам, к пленным или в невероятных и мерзостных экспериментах над представителями покоренных народов. Ведь дух бусидо по определению чужд идее тотальной войны, сколько бы ни пытались нас убедить в обратном некоторые сторонники и противники бусидо. Так или иначе, бусидо – это некий «кодекс честной игры», игры подчас невероятно жестокой, но без него превратившейся бы в то, что и именуют выражением «тотальная война». Но вот как раз с духом летчиков-камикадзэ этот дух имеет немало общего. Это касается и отношения к смерти, и тех жизненных ориентиров и идеалов, о которых шла речь в предыдущей главе. «Повинен» ли дух бусидо в агрессии и военных преступлениях? Вопрос так же неоднозначен и в конечном счете абсурден, как и, например, такой же сугубо риторический вопрос: «Виновен ли Фихте с его «Письмами к немецкой нации» или, например, Ницше в холокосте или нападении на СССР?»

Нам осталось попытаться решить для себя, насколько умонастроения камикадзэ были пропитаны религиозными мотивами, а также экзальтацией и ненавистью к врагу. Многие серьезные исследователи этой темы, а также люди, пытавшиеся понять феномен камикадзэ и при этом далекие от профессионального «историописания» (например, К. Симонов во время своей поездки в Японию в 1946 году), не уставали поражаться атмосфере если не атеизма, то, по крайней мере, легкого скептицизма среди молодых летчиков и моряков относительно таких официально превозносившихся вещей, как поминальные таблички в храме Ясукуни, жизнь после смерти и т. д. Стоит прислушаться к словам А. Морриса о том, что для многих новобранцев-камикадзэ за начальным периодом ужасной неуверенности и беспокойства следовало нечто, напоминавшее буддийское сатори, о влиянии которого на последующую жизнь и смерть самурая много говорили авторы, писавшие о бусидо. Конечно, так было не всегда и не со всеми, но некая тенденция, похоже, налицо. Лейтенант Нагацука писал об умиротворении, снизошедшем на него после тягостных раздумий: «Скорое приближение смерти заставило меня искать для нее какое-то оправдание с помощью отрицания ценности человеческой жизни. Я знал, что я делаю. Кроме того, моя смерть совершенно отличалась от, например, той, какую вызывала болезнь. Все было полностью в моих руках… – сохранить ясную голову, чтобы быть способным контролировать свои действия вплоть до последнего момента. Умирающий же пациент вынужден пассивно ожидать смерти, лежа в постели. У моей смерти был смысл, значимость. Прошло какое-то время, и я с удивлением обнаружил, что эти размышления восстановили мое спокойствие». Нагацука говорил себе: «Ты придаешь слишком большое значение жизни. Представь, что исчез весь мир, кроме тебя. Неужели ты действительно продолжал бы жить? Если у человеческой жизни и есть какое-то важное предназначение, то это только из-за определенных отношений с другими живыми существами. Отсюда возникает принцип чести. На этой идее основана жизнь, примером чего служит поведение наших древних самураев. В этом суть Бусидо… Если мы будем цепляться за свои жизни, мы в конце концов потеряем самоуважение. В этом мире есть два типа существования: у животных, которые просто следуют своим инстинктам, и у людей, которые сознательно посвящают свои жизни служению чему-то вне их… Если бы человек просто существовал, каким бы тягостным это было! Вовсе не разум может подсказать нам значение жизни или смерти…» Как мы видим – бусидо, а не мысли о загробном мире, становилось той соломинкой, за которую хватался мятущийся разум молодого летчика, и эта соломинка дала ему возможность выстоять. Нагацука пережил войну (не по своей воле), получив приказ вернуться на базу, не найдя врага и пережив колоссальное опустошение, не встретив свою смерть тогда, когда он был к ней вполне готов. Его приятель Фудзисаки также явно относился скептически к идее жизни после смерти: «После нашей смерти будет только пустота… Для нас все кончится, даже наши души исчезнут без следа. Да… более двадцати лет мы получали радость и внимание от своих семей. Конечно, этого достаточно. Для меня ничуть не важно, что со мной произойдет после смерти. Как бы то ни было, совершенно немыслимо, чтобы мы встретились потом, даже через посредство наших духов… Так что сейчас я прощаюсь с тобой навсегда». Ясно, что так думали не все. Многие вполне серьезно воспринимали свой статус «военного божества» и гордились им, рассчитывая на память потомков, а также вполне реальную реинкарнацию.

В целом дневники, свидетельства очевидцев, письма демонстрируют довольно высокую степень экзальтации в ночь перед вылетом на задание и утром перед самым вылетом. Она подогревалась самыми разнообразными мыслями – о себе, стране, родных и близких, бусидо, враге… Удивительно, но пилоты редко высказывались в духе яростной ненависти к врагу – она была прежде всего у тех, чьи близкие пострадали от американских бомбардировок японских городов, у многих она усилилась после Хиросимы и Нагасаки. Кувахара Ясуо писал об обуревавших его, молодого курсанта, измученного суровой подготовкой и томительным ожиданием, чувствах: «В ночь на 3 августа я ворочался на койке. Я больше не боялся смерти. Хуже было ожидание. Последняя надежда умерла. В каком бы бедственном положении ни находилась наша страна, по моим оценкам, капитуляция не должна была случиться еще несколько месяцев. Если не будет произнесен последний приказ… Если этого не произойдет в ближайшее время, я могу легко уйти – острый нож и безболезненные порезы на запястьях. «Нет ничего почетного в смерти за потерянную идею. Ничего почетного…» Эти слова [сказанные ему накануне крестьянкой. – Д. Ж.] зазвучали снова так же четко, как тогда в госпитале. Нет, я больше не стану ждать и страдать за потерянную идею. Я уйду легко… чтобы избежать тяжелого пути. Но нет, нет… Ведь тогда я опозорю свою семью. Черт с ней с идеей, но семью позорить нельзя. Подожди, Кувахара. Сядь и подожди. Стисни зубы. Сожми кулаки. Извергай проклятия. Моли Бога.

Проклинай его, если это тебе необходимо. Но жди. Не допускай бесчестья! Не допускай бесчестья! Держись в небе, борись с врагом… Пока не придет приказ! Да, борьба сейчас – это самое лучшее. Единственное». После того, как автор мемуаров увидел своими глазами последствия атомной бомбардировки Хиросимы, он записал в дневнике: «Я попытался поймать другую станцию и услышал «Светлячка» (мелодию доброго старого времени). Затем знакомый голос произнес: «Уважаемые японские пилоты. Это Сайпан. Я такой же японец, как вы. В настоящий момент я вдалеке от ужасов войны. Здесь мир и тишина. А вы разве тоже? Так зачем, друзья, вы должны продолжать бессмысленно гибнуть в боях? Вы, доблестные камикадзэ, которые каждый день жертвуют собой. Ради чего? Зачем вы становитесь жертвами? Почему вы должны умирать?» Голос продолжал спрашивать, поняли ли мы, что сегодня случилось в Нагасаки! Америка, говорил он, может предложить вам только одну альтернативу – капитуляция или уничтожение. «Знаете ли вы, что ваши матери, жены, сестры и дети голодают сейчас из-за дьявольских амбиций некоторых людей в Токио?»

Для того чтобы сдаться, нам нужно было лишь помахать крыльями перед американским летным полем. «Я снова выйду в эфир через два часа», – сообщил нам голос. Затем зазвучала популярная в Японии песенка «Старый дом в Кентукки». Много раз я испытывал тоску по таким песням, желание перестать воевать. Много раз мне казалось, что нет ничего важнее мира. Мира любой ценой. Доходило даже до того, что я планировал побег из Хиро. Но в любом таком плане серьезной проблемой становилось топливо. Я хотел ночью оглушить охранника и надеть его форму, чтобы перенести топливо ведрами из хранилища к своему самолету. Если бы кто-нибудь застал меня за этим занятием, я сказал бы, что на складе образовалась течь и мне приказали просто перенести бензин. Поднявшись в воздух, я направился бы в Сайпан, и уже никто не мог бы остановить меня. В этом я был уверен.

Но сейчас… глядя на смерть и разрушения, царившие в Хиросиме, узнав, что враг уничтожил Нагасаки… Да, пусть голос по радио говорил правду, но мне хотелось перегрызть этому человеку глотку. Я ненавидел врагов. Появись сейчас в небе американский самолет, я сделал бы все, чтобы его уничтожить. Моя жизнь уже не имела никакого значения».

Кувахара не знал, что несколькими днями ранее японская подводная лодка под командованием одного из опытнейших подводных асов Хасимото Мотицура, несшая на борту несколько «человекоторпед» кайтэн (до сих пор загадка, использовались ли они при этой атаке), потопила американский тяжелый крейсер «Индианаполис», за три дня до своей гибели доставивший на остров Тиниан ядерные заряды. Если бы эта роковая для американцев встреча состоялась ранее – конечно, это не спасло бы империю от поражения, но десятки тысяч жителей двух японских городов остались бы живы… Кстати, именно одному из уцелевших камикадзэ принадлежит фраза, подхваченная репортерами после войны. Летчик не стал пытаться объяснить или оправдать свои действия и поступки своих собратьев по корпусу. Он просто сказал в ответ на заявления американских военных о негуманности использования камикадзэ и о том, что эта тактика является варварской – «неужели атомная бомба более гуманна?» В этом его горячо поддержал честный и прямой американский адмирал Уильям Лихи, заявивший, что именно США опустились до «этического стандарта варваров Средних веков».

Но так или иначе, для каждого камикадзэ сомнения когда-либо заканчивались, и для многих наступал их День. Как правило, перед вылетом летчики последний раз завтракали (обедали, ужинали). Трапеза могла состоять из различных блюд – от супа с рисовыми колобками, морепродуктов (соленой и сушеной рыбы, каракатицы), соевого творога тофу и бобовой пасты мисо до сухого пайка из тех же рисовых колобков (такой рацион из 8 рисовых шариков назывался бенто, его давали с собой в полет, ведь путь до цели мог оказаться длительным).

Как правило, летчики помогали механикам заранее готовить свои машины к вылету, освобождая их от не слишком нужных деталей, которые могли пригодиться будущим пилотам и ремонтникам. Уже на самой взлетно-посадочной полосе проводилась последняя церемония прощания, которая не раз попадала в объектив кинокамеры и была достаточно подробно описана очевидцами. Летчики повязывали белые налобные повязки из ткани (хатимаки), на которых часто было изображение восходящего солнца с лучами, а также разные надписи наподобие «семь жизней за императора!». Повязки были напоминанием о самурайских временах, когда они надевались под шлем, дабы пот не заливал в бою глаза (самая распространенная версия их предназначения). На летном поле накрывался небольшой столик с белой скатертью, на котором стояли несколько чашечек с сакэ. Их подавали перед стартом каждому пилоту, и пилоты, поклонившись, выпивали их. Часто этот ритуал проводили лично командиры частей, а при возможности – и сам основатель корпуса камикадзэ Ониси Такидзиро или командующий 5-м воздушным флотом, в состав которого входили морские камикадзэ, вице-адмирал Угаки Матомэ. При этом каждому летчику пожимали руку, желая успешно спикировать на цель. Кинокамера фиксировала молодые лица – смеющиеся и мрачные, немного растерянные и сосредоточенные. Впрочем, в последние недели войны церемонию сокращали или вовсе отменяли. С собой в последний полет камикадзэ брали самые разные вещи – фотографии родных, игральные карты, талисманы, приносящие удачу, подарки родных. Среди последних выделялись сэннинбари – «пояса тысячи стежков», которые шили матери летчиков, просивших встреченных ими молодых девушек сделать один стежок. В результате получалось уникальное по кропотливости и трогательности изделие, о котором нередко вспоминали летчики в своих последних стихах:

Теперь, отправляясь в последнюю атаку,

Я никогда не почувствую

Себя одиноким.

Так как пояс моей матери

Надежно повязан на мне.

Из последнего письма лейтенанта Мацуо Томио (1924–1945)

Перевод А. Фесюна

Летчикам нередко вручался короткий меч вакидзаси в ножнах, что символизировало несокрушимый боевой дух самурая. Внешне летная форма камикадзэ не отличалсь ничем, кроме пуговиц с выбитыми на них изображениями цветов вишни. Перед вылетом камикадзэ, как правило, оставляли родственникам обрезок ногтя и прядь волос, помещая их вместе с последним письмом в деревянную нелакированную шкатулку. Эти реликвии могли использоваться для символического погребения воина в храме Ясукуни, где также устанавливалась медная поминальная табличка с именем погибшего и ставшего гунсином – «военным божеством-покровителем». С собой на последнее задание нередко брали и вовсе необычные вещи – так, несколько водителей человеко-торпед взяли с собой урны с прахом товарищей, умерших на берегу и не дождавшихся гибели в бою, чтобы они тоже символически и духовно поучаствовали в битве с врагом. Подобный случай в авиации описывает капитан первого ранга Накадзима. В штаб его 765-й воздушной группы, размещенной на Тайване, пришла женщина по имени Кусанаги Мисао, сын которой хотел стать камикадзэ, но умер до окончания летных курсов. Теперь его прах и прядь волос взял с собой другой летчик, который с гордостью повязал шарф с надписью «Молюсь за прямое попадание. Мисао».

Завершала церемонию прощания короткая напутственная речь командира, после чего под исполнение какой-нибудь старой военной или народной песни или гимна в исполнении товарищей камикадзэ занимали места в кабинах. После того, как пилоты махали по очереди рукой, самолеты взлетали. Бомбы редко сразу же ставились на боевой взвод, поскольку в случае неудачи миссии не было возможности вернуться, правда, в самом конце войны ввиду участившихся случаев отказа взрывателей (а возможно, юные летчики от волнения порой просто забывали ставить их на взвод) это начали делать еще на аэродроме. Затем самолеты (камикадзэ и немногочисленное сопровождение) отправлялись в указанный квадрат в поисках цели. При подлете главной задачей было избежать огня истребителей и зениток, а это удавалось нечасто. Поэтому камикадзэ были вынуждены пикировать либо с очень малой, либо с предельно большой для их машин высоты, что давало какой-то шанс проскочить к цели.

Предоставим слово неоднократно упоминавшемуся нами Кувахаре Ясуо, бывшему пилоту истребителя сопровождения, так и не дождавшемуся своего шанса стать камикадзэ:

«Уно [командир группы. – Д. Ж.] снова подал сигнал, и наши двенадцать камикадзэ ринулись вперед на большой скорости. Они шли в бой на высоте десять тысяч футов. Мы вчетвером, слегка поднявшись, последовали за ними. Неслись секунды, корабли росли… росли… росли… Они начали разворачиваться! Наконец ожидание закончилось. Я даже обрадовался нахлынувшему страху. Все произойдет теперь очень быстро. А потом мы сможем вернуться и доложить, как обычно, начальству о выполненной задаче. Сегодня будет не намного опаснее, чем обычно.

Тацуно [друг рассказчика. – Д. Ж.] шел лидером последнего клина на старом морском истребителе «Мицубиси-96».

Все двенадцать уже отбросили колпаки своих кабин. Их шелковые шарфы развевались на ветру. На вечном божественном ветру. Впереди и под ними начала стрелять первая зенитка. Трассирующие снаряды пронзили небеса красными полосами.

Вот сейчас… Кажется, мы летим прямо над ними! Я потею, следя за нашими камикадзэ. Первый смертник ныряет вниз и падает вертикально на заградительный огонь зенитки. Становится ясно, что он уже не доберется до транспортных кораблей. Вместо этого пилот нацеливается на крайний крейсер. В какое-то мгновение кажется, что это ему удастся. Но нет… он взрывается, и все кончено. Его самолет превращается в красную вспышку, которая постепенно затухает и исчезает.

Все вокруг расплывается в смеси звука и цвета. Еще два самолета отправляются вслед за первым и взрываются в воздухе. Четвертый более удачлив. Он с ревом проносится сквозь заградительный огонь, снижается к воде и вырывается из зоны обстрела зениток. Удар! Самолет врезается в эсминец прямо над ватерлинией. Страшный взрыв, затем еще один и еще. Здорово! Здорово! Эсминец поражает предсмертная судорога. Он не может оставаться на плаву. Вода хлещет через борт и заливает судно. Наконец эсминец переворачивается и тонет.

Я теряю из виду истребителей. Они разлетелись в разные стороны. На двух транспортных кораблях расцветают смертельные огненные цветы. Повсюду страшная суета и рев. Один из наших самолетов несется низко над водой. Вокруг него тысячи вспышек взрывов. Машина прорывается сквозь них и нацеливается прямо на транспорт. Прямо… Сейчас он нанесет прямой удар. Нет, нет, они достали его. Самолет падает на корму, причинив кораблю лишь незначительный урон.

Оборона практически непреодолима. Сейчас сквозь заградительный огонь может проскочить разве что комар. Еще два смертника устремляются на тот же транспортный корабль, но взрываются и рассыпаются обломками по воде. Другие падают в море, словно горящие головешки. За всеми уследить невозможно. Насколько я могу понять, мы потопили только один корабль.

А самолетов осталось уже совсем мало. Некоторые из них трудно разглядеть на фоне мрачного горизонта. Две машины – тренировочная и истребитель «Мицубиси» – возвращаются к нам. Мы кружим над ними и следим, как они выполняют маневр и снова устремляются на врага. Тот «Мицубиси»! Это же Тацуно! Да, я прав. Он был в составе последнего клина – единственный морской самолет! Две машины ныряют вниз, нацеливаясь в центр конвоя. Вдруг тренировочный самолет рядом с Тацуно подбивают, буквально срывая с неба. Его крыло и хвост отрываются, и он с бешеной скоростью куда-то уносится. Теперь Тацуно один. Его еще не подбили. Он идет в красивую атаку. Так нас не учили даже в летной школе. Тацуно! Тацуно! Пламя вырывается из хвостовой части его машины, но он продолжает лететь. Оранжевые пальцы зенитного огня достают Тацуно. Самолет движется в полосе сплошного огня, но американцы не могут остановить его. Тацуно! Танкер впереди рассекает свинцовые волны. Они сближаются! Удар! Страшный взрыв сотрясает воздух. Одно странное мгновение огоньки кружатся и танцуют. Теперь стаккато серии более тихих ударов и один могучий взрыв, от которого море морщится, словно одеяло. Танкер идет ко дну. Утонул. Ни следа, только расплывающееся масляное пятно. Это был мой друг».

Что еще осталось несказано и недосказано? Конечно, много. Например, что чувствовали камикадзэ, которые остались в живых, какова была их судьба. Можно выделить минимум три четкие категории выживших: те единицы, кто каким-то просто невероятным чудом уцелел после совершения атаки (!) и попал в плен, те, кто просто так и не дождался приказа на вылет, и те, кто вернулся, не найдя цели. Первых, естественно, было совсем немного. В мемуарах одного американского морского офицера речь идет о трех водителях торпед кайтэн, у которых во время битвы за Филиппины поломались моторы, и их вынесло течением к месту, где находился его эсминец. Американцы спустили шлюпку и подобрали японцев, долгое время пробывших в открытом море и ослабевших до такой степени, что не смогли совершить сэппуку (которое они попытались сделать при приближении врагов). Неудавшихся смертников подняли на борт корабля ВМФ США и выходили, дальнейшая их судьба неизвестна, видимо, они были отправлены в лагерь для военнопленных и впоследствии репатриированы.

Подобные неудачи случались и с летчиками, особенно с теми, кто в конце войны шел в атаку на старых, разболтанных самолетах. Иногда такие машины падали, не добравшись до цели, и летчики получали шанс выжить, которым некоторые пользовались. В мае 1945 года младший лейтенант Аоки Ясунори атаковал американский эсминец у берегов Окинавы и попал в плен, когда его самолет развалился, ударившись о воду рядом с целью. Когда его в полубессознательном состоянии вытащили из воды, летчик, по воспоминаниями американских моряков, отказывался от еды и сигарет и попытался покончить с собой, прокусив язык (кстати, старый способ ниндзя, требующий, однако, колоссальной силы воли). Излеченный корабельным доктором Аоки отказался от дальнейших попыток суицида. Известный мастер каратэ Одзава Осаму также прошел в молодости интенсивный курс обучения пилотажу на одной из многих секретных баз, готовясь умереть за родину и императора. Он вспоминал, что однажды их командир перед строем задал вопрос, есть ли среди присутствующих добровольцы. Одзава вместе с десятками других пилотов сделал шаг вперед. «Вернуться с этого задания вам не суждено», – сказал командир. «Для нас это была великая честь», – вспоминал впоследствии Одзава Осаму.

И вот, в четыре часа утра 29 апреля 1945 года, опрокинув чарку сакэ, которая должна была стать последней, Одзава поднял в воздух старенький самолет. Стартовавший с аэродрома первый пилот успешно взлетел и нашел свою гибель уже у цели. Следующему летчику подняться высоко в воздух было не суждено – старый биплан, не набрав высоты, рухнул на землю. Одзава, прочитав последнюю молитву, начал свой путь в небо. Рядом с ним лежал семейный самурайский меч. Самолет был напичкан бомбами: Осаму было приказано рухнуть на американские корабли, расположенные у побережья Окинавы. Получив приказ отправиться в путь, Одзава с уверенностью впился руками в штурвал. Но, поднимаясь к солнцу, самолет вдруг затрясся и стал падать… Одзава очнулся только двенадцать дней спустя. Вид у него был далеко не самый бравый, а его состояние здоровья оставляло желать лучшего. Пробитое легкое было прооперировано. Хуже дело обстояло с лопнувшей барабанной перепонкой. Врачи констатировали также частичную потерю зрения и многочисленные переломы. Для того чтобы Одзава не нанес вреда себе сам, его привязали к койке. Впочем, потомку древнего рода Такэда не суждено было тогда умереть – он прожил долгую плодотворную жизнь, став одним из лучших каратистов стиля Сётокан.

Читателя, возможно, несколько удивит фраза о том, что Одзава привязали к койке в японском же госпитале, чтобы он не покончил с собой. Такое было вполне возможно – почти все выжившие камикадзэ испытывали колоссальную опустошенность после неудачного вылета, причем это касалось и тех, кто вернулся с задания, не найдя целей. Надо сказать, что и отношение к тем, кто вернулся, было разным, но чаще всего – негативным, от сдержанно-отрицательного до откровенно презрительного, часто совершенно незаслуженных упреков в трусости и глупости.

Лучше всего состояние выживших по этой причине камикадзэ описал лейтенант Нагацука: «Под этими облаками в каждой точке меня ожидала верная смерть, и только облака не дали продолжить наш последний полет. Теперь мне давался шанс. Жить в этом мире дальше. Благодарить ли мне небеса или проклинать их за то, что они прервали мой путь? Будет ли у меня возможность вылететь снова? Я очень хорошо знал, что на нашей базе кончилось горючее, и никто не мог сказать – снабдят ли им нас вообще… Нет, это была моя первая и последняя возможность атаковать. Я оставил базу с твердым намерением пожертвовать своей жизнью. Насколько же постыдным было возвращаться!»

Командир звена скомандовал возвращаться на базу, и Нагацука с неохотой подчинился, хотя всю дорогу домой думал, а не стоило ли оставить товарищей и продолжить полет в одиночку, хотя из-за облачности и сильного дождя шансов найти цель не было. «Как я мог это сделать?… До тех пор пока мне предоставится другой случай вылететь, я буду страдать и от себя самого, и от других. Поскольку я решил пожертвовать своей жизнью, мне следовало идти до конца. Оправдываться тем, что я не мог видеть американские корабли – это просто предлог. Люди скажут, что я предпочел унижение славной смерти. Какой стыд!»

После возвращения на базу именно так и случилось. Командир авиагруппы вызвал к себе Нагацука и прочих оставшихся в живых летчиков и устроил форменный разнос: «Вы – первые летчики отряда специального назначения в нашем подразделении. Шестеро из вас выполнили свой долг до конца, хотя им и не удалось потопить ни одного вражеского корабля [дело в том, что шесть пилотов просто спикировали в воды Японского моря, не желая возвращаться на базу и не подчинившись приказу о возвращении или просто не заметив его – приказ был отдан взмахом руки и крыльев машины командира. Рация была слишком дорогостоящей аппаратурой, не устанавливавшейся не только на самолетах для камикадзэ, но и на других японских истребителях. – Д. Ж.]. Совершенно очевидно, что они были готовы к смерти еще до взлета. Но вы – вы не смогли подготовить себя. И вот, вы вернулись под предлогом плохой по годы. Презренные трусы! Вы никогда не станете истинными офицерами. Вы все еще просто студенты. У нас нет больше топлива, а вы истратили то немногое, что у нас было… Почему вы не смогли умереть достойно?… Стыдитесь! Фактически вы бежали перед лицом врага. Вы обесчестили наше подразделение и деморализовали моих людей… Я сажаю вас под арест и приказываю переписывать священные слова Его Величества вплоть до дальнейших распоряжений [имеется в виду приведенный нами выше «Императорский рескрипт солдатам и матросам» императора Мэйдзи. – Д. Ж.]».

Страдая от чувства стыда и угрызений совести, Нагацука с трудом сумел справиться с таким состоянием. «У меня не было ни малейшего ощущения того, что я чудом избежал смерти. Еще менее ощущал я какую-либо радость от того, что снова нахожусь на базе. С опустошенной душой шел я по тропке, ведущей к подземной казарме. Я не пытался обходить лужи, ступал прямо по ним, не видя, где нахожусь, совершенно рассеянно, не ощущая – иду ли я или шатаюсь, как пьяный. Вокруг простирались кукурузные поля… кукуруза имела право продолжать расти, по крайней мере до осени, тогда как мое существование было незаслуженным и временным… Мой меч, конверт с моим завещанием – все лежало на моей койке. Я написал тогда «погибший капитан Нагацука» [Нагацука заранее «произвел себя» в капитаны, повысив в завании на две ступени, что обычно и происходило в таком случае. – Д. Ж.]. Теперь этот кусок бумаги наполнил меня отвращением, он бросал мне вызов, он оскорблял меня. В ярости я схватил конверт и разорвал на мелкие куски. Затем я сбросил все с койки. Никто не посмел сказать ни слова. Даже лейтенант Танака, всегда болтавший не переставая, молчал. Все мы были раздавлены стыдом, мучимы угрызениями совести. Вытянувшись на койке, я постарался заснуть, но не мог. Состояние возбуждения сменилось огромной физической и духовной усталостью».

Вскоре американское авиасоединение было отведено из вод вокруг Окинавы, и Нагацука так и не получил шанса на второй вылет. Он пережил войну, написал свои уникальные мемуары, но, похоже, так до конца и не избавился от чувства неудовлетворенности тем, что все его «попытки получить возможность умереть как патриот закончились неудачей». Из приведеного выше отрывка видно, что мнение о том, что нередко кадровые офицеры в душе считали вчерашних студентов-камикадзэ ненадежными выскочками, которые греются в лучах славы, небеспочвенно. Впрочем, в данном случае многое зависело от личности командира авиаподразделения – мы знаем, что некоторые камикадзэ несколько раз вылетали на задание и когда они возвращались, то отнюдь не встречали таких унижений, как Нагацука. По некоторым данным, летом 1945 года до 50 % летчиков возвращались с задания, не найдя целей. Трижды вылетал на задание Ямамура Кэйсукэ, пилот пилотируемой бомбы «Ока», и трижды бомбардировщик, несший его бомбу, возвращался на базу.

Наверное, своеобразным «чемпионом» стал старшина Фудзита Юкиясу, слетавший как камикадзэ семь (!) раз, хотя вряд ли он был счастлив по этому поводу. Подобные случаи были бы невозможны при наличии таких командиров и такого отношения, как в случае с Нагацука.

Наконец, многие пилоты просто не успели получить приказ о вылете. Среди них был и неоднократно упоминавшийся нами Кувахара Ясуо, который зато успел попасть на окраину Хиросимы в роковой для города день и стал свидетелем всех произошедших там ужасов, получив при этом серьезные ожоги и среднюю дозу облучения. Война для него, по сути, закончилась. Вот как он описывает последние дни перед капитуляцией: «Миссии смертников были отменены. Несмотря на бережное отношение врачей, мое состояние столь ухудшилось, что мне запретили даже разведывательные полеты. Оставалось только ждать. На базе напряжение росло с каждым днем. Сочетание надежды и страха породило новый вид тревоги. Нервы были натянуты до предела, движения стали лихорадочными. День и ночь все мое тело болело. Когда я ложился, мускулы ныли, и временами меня трясло. 14 августа ко мне в казарму зашел приятель. Он только что вернулся из разведки.

– Кувахара, – прошептал он. – Они говорят, что мы завтра капитулируем! Император объявит, что Япония капитулирует! Все радиостанции только об этом и говорят!

Слух распространился очень быстро. Напряжение еще больше возросло. В ту ночь мало кто спал на базе Хиро.

На следующий день все собрались в столовой перед радиоприемником. Мы молчали, как камни. Статические помехи заглушали некоторые слова, но большинство звучало достаточно разборчиво, чтобы было понятно, что произошло. Наш император официально объявил о капитуляции Японии!

Его заявление произвело эффект взорвавшейся ядерной бомбы. Все замерли, словно перед смертоносной вспышкой. Я смотрел на потрясенные лица, наблюдал за тем, как изменилось их выражение. Вдруг раздался крик, и один из пилотов-радикалов вскочил на ноги:

– Американские ублюдки! Покарай их, Господи! Месть! Месть! Мы что, бабы? Дайте нам возможность бороться…

пока еще не поздно! Мы же камикадзэ! – Он так размахался руками, что несколько кружек полетело со стола.

– Мы камикадзэ! – раздался дружный крик. Группа пилотов вскочила и уже была готова броситься к своим самолетам, но тут вмешался командир.

Когда мы вернулись в казармы, в небе послышался гул моторов. Затем раздался звук пикирующих истребителей и два громких взрыва. Мы выбежали и увидели на бетонной полосе два очага пламени. Сержанты Касивабара и Киносита тихо пробрались к своим машинам и стали одними из первых японцев, не сумевшими пережить унижения от поражения в войне.

Их смерть вызвала ожесточенные споры. Либералы, естественно, утверждали, что продолжать воевать было глупо, что своей гибелью ничего нельзя было добиться. Все слышали слова императора. Радикалы, наоборот, утверждали, что наши жизни уже ничего не стоят, что американцы все равно всех поубивают. Последнее, что мы могли сделать, это отомстить за страшные преступления в Хиросиме и Нагасаки. Капрал Ёсида оказался самым непримиримым. После жаркого спора он с проклятиями выбежал из казармы. Через несколько секунд он неистово прокричал:

– Эй, вы, трусливые ублюдки!

Из-за стены донесся пистолетный выстрел. Мы выбежали на улицу и увидели его лежащим в луже крови. Он воспользовался последней пулей для себя. Затем последовала целая волна самоубийств. Некоторые офицеры поступили точно так же, как Ёсида. Другие сделали харакири. Летчики отрезали себе язык, перерезали горло или просто вешались. Утром 18 августа наш командир в Хиро объявил, что с самолетов сняты винты. Все оружие, кроме необходимого для охраны, было закрыто на замок. С усталым лицом он сказал:

– Все вы понимаете, что мы получили приказ воздерживаться от дальнейшей агрессии. Вне зависимости от наших личных чувств боев больше не будет. Япония проиграла войну. Пришло время задуматься о будущем, взглянуть в лицо действительности. Так сказал наш император.

Слезы покатились по щекам командира, и он их не стеснялся. Спустя мгновение плакали все двести человек. Следующие дни были, вероятно, самыми странными в японской военной истории. Так долго просуществовавшая разница в положении офицеров и рядовых исчезла. Те, кто жестоко относился к подчиненным, сбежали в ту же ночь, и больше их никто никогда не видел. Других убили при попытке к бегству. Многие дезертировали в надежде смешаться с гражданским населением, когда придут американцы. Записи, документы, списки персонала – все было уничтожено, чтобы враг не смог ничего найти.

У складов была выставлена усиленная охрана, чтобы предотвратить мародерство, как со стороны военных, так и гражданского населения, которое норовило пробраться на базу сквозь ограждение. То и дело происходили вспышки насилия. «Сумасшедшие» [выступавшие за ведение войны любой ценой. – Д. Ж.] и «вольнодумцы» продолжали выяснять отношения. Я старался избегать споров, проводя время в раздумьях. Мне уже надоели всякие конфликты.

21 августа на стенде у столовой я прочитал информационный бюллетень. Он ничем не отличался от обычных, но слова… «23 августа демобилизуются…» Несколькими строчками ниже было написано: «Капрал Ясуо Кувахара».

Словно кто-то неожиданно ударил меня в живот. Я подумал, что это ошибка. Но это была правда. Моя демобилизация вскоре подтвердилась. Это была правда!»

Реакция на речь императора 15 августа 1945 года действительно была подобна эффекту разорвавшейся бомбы. Боевой дух многих японских подразделений был высок и в самом конце войны, многие солдаты и офицеры продолжали наперекор всему верить в победу или хотя бы в заключение достойного для их страны мира. Среди них были и многие камикадзэ, готовившиеся к вылетам в ходе планировавшегося вторжения американских войск собственно в Японию (планы операций «Олимпик» и «Коронет» по вторжению на Кюсю и Хонсю не были секретом для японского командования). Так или иначе, страна капитулировала, и теперь у каждого из героев нашего повествования появился шанс закончить свою повесть по-своему. «Повесть» Кувахары Ясуо заканчивается не всепоглощающим взрывом или сэппуку, а надеждой на будущее:

«К десяти часам я попрощался со всеми, отдал честь флагу – флагу с восходящим солнцем – и навсегда покинул авиабазу Хиро.

Возвращение домой. Еще никогда жизнь не была так похожа на сон. Я был среди совершенно других людей. Враг не стал пользоваться преимуществом победителей. К удивлению многих американцев, японцы очень быстро привыкли к новому порядку. Император обратился к ним с речью. Они смеялись от радости и плакали от горя. Многие ждали вторжения с трепетом. Другие просто с любопытством. Но большинство было счастливо. Война закончилась.

Пока грузовик с грохотом катился по дороге, я начал глубоко дышать. Моя кожа все еще шелушилась, глаза щипало, а лихорадка после 6 августа не унималась. Но это не имело значения. Тогда не имело. Я провел пальцами по крошечной царапине на руке и стал вспоминать вчерашний прощальный вечер. Дюжина товарищей собралась в кабинете лейтенанта Куроцуки. Мы пили сакэ. Каждый надрезал свою руку и поклялся на крови в дружбе.

Заместитель командира 2-й эскадрильи Куроцука был миролюбивым человеком, но доблестным воином. Его все любили. Я и сейчас вижу его румяное лицо, добрые умные глаза, помню сказанные им последние слова: «Мы проиграли эту войну… но в душе мы остаемся непобедимыми. Давайте никогда не терять духа дружбы, духа Японии. Мы взрослые люди. И в то же время очень молоды. Будущее раскинулось перед нами. Теперь мы должны посвятить себя не смерти, а жизни, чтобы возродить Японию. Однажды она снова станет великой державой. Ее будут уважать в мире. Кто еще на земле, друзья мои, узнает лучше нас, что такое война? И кто будет так хранить мир? Так, как будем хранить его мы?»

Кувахара и некоторые другие упомянутые нами летчики остались в живых, написав интереснейшие воспоминания. Это же касается, к примеру, и офицеров-организаторов первых подразделений камикадзэ на Филиппинах и Тайване Иногути Рикихэя и Накадзима Тадаси. Иным был выбор сотен офицеров (покончивших с собой от осознания собственного бессилия помешать тому, что они воспринимали как личный несмываемый позор), в том числе двух адмиралов, командовавших отрядами камикадзэ.

Адмирал Угаки Матомэ, командующий 5-м воздушным флотом, героически и безрезультатно оборонявшим Окинаву буквально до последнего самолета, решил разделить судьбу своих подчиненных-камикадзэ. Его поступок до сих пор вызывает неоднозначные оценки в Японии. Дело в том, что 15 августа (уже после выступления Хирохито по радио с обращением к нации и после прекращения боевых действий на японо-американском фронте, что могло расцениваться как прямое неподчинение приказу императора, не говоря уже о возможных дипломатических осложнениях или даже возможности срыва перемирия в случае потопления в ходе этой акции какого-нибудь американского корабля) адмирал приказал передать командиру звена 701-й авиагруппы камикадзэ лейтенанту Накацуре Тацуо следующий приказ: «Звено эскадрильи 701-й авиагруппы в составе трех пикирующих бомбардировщиков атакует корабли противника у Окинавы. Командует атакующим звеном адмирал». На все уговоры своего начальника штаба и прочих офицеров передумать Угаки отвечал, что он хочет воспользоваться своим правом умереть достойно. Близкий друг Угаки, контр-адмирал Дзёдзима возразил: «Понимаю, что как командующий ты несешь всю полноту ответственности за 5-й воздушный флот. Но, помимо прошлого, ты должен думать о будущем, по отношению к которому у тебя сохраняются долг и ответственность. Мне говорили о твоем намерении, и я вполне сочувствую тебе. Тем не менее ради общего блага я призываю тебе отказаться от него». Угаки терпеливо выслушал друга. Затем с обезоруживающей прямотой и чистосердечием сказал: «Это мой шанс умереть воином. Я не должен его упустить. Я уже подобрал себе преемника, который позаботится о делах после того, как я оставлю свой пост». События, произошедшие далее, стоят того, чтобы описать их полностью, потому что они как будто сошли со страниц самурайской военной повести Средних веков. Состоялась короткая церемония прощания с адмиралом Угаки, который поблагодарил подчиненных за службу и выразил сожаление по поводу того, что их усилия не привели к победе в войне. Голос Угаки звучал глухо и бесстрастно. Затем адмирал отправился на летное поле, снял с мундира все знаки отличия и взял с собой лишь бинокль и короткий меч, подаренный ему когда-то знаменитым адмиралом Ямамото Исороку (эпизод, вызывающий в памяти поведение верного вассала Минамото Ёсицунэ по имени Сато Таданобу, сжимавшего в момент своей смерти меч, подаренный ему Ёсицунэ). С Угаки хотел отправиться в последний полет капитан из состава его штаба, но получил отказ, после чего «зарыдал, не стесняясь тех, кто проходил мимо» (что не вызвало ни тени насмешки у его товарищей). На аэродроме Угаки поджидал сюрприз – не три, а все одиннадцать самолетов эскадрильи во главе с лейтенантом Нагацука были готовы к вылету. В ответ на скорее риторический вопрос начальника штаба молодой лейтенант «отвечал взволнованно и с воодушевлением, доходящим до восторга: "Кто смирится с тем, что операция ограничивается тремя самолетами, когда сам командующий собирается участвовать в атаках самолетов симпу на врага? За ним последует каждый самолет моего подразделения"». Услышав этот разговор, адмирал Угаки встал на небольшой постамент и в последний раз обратился к своим подчиненным с речью: «Это в самом деле трогательно. Неужто вы все хотите умереть вместе со мной?» Руки всех пилотов рванулись вверх под восклицания единодушного согласия. В их искренности не было никакого сомнения». Самолеты взмыли в воздух, причем в кабине одного из двухместных пикировщиков было трое – Угаки, лейтенант Нагацука и его верный штурман, унтер-офицер Эндо Акиёси, который заявил адмиралу, что тот занял его место, и, не слушая никаких возражений, влез на одно сиденье с прослезившимся при виде такой самурайской преданности Угаки.

Четыре бомбардировщика не долетели до цели из-за неполадок в двигателях и приземлились, судьба остальных семи достаточно загадочна. Окинавы они, похоже, все же достигли. Перед последним, смертельным пике Угаки вышел в радиоэфир: «За неудачу в защите родной страны и разгроме высокомерного неприятеля я несу личную ответственность. Высоко ценю героические усилия офицеров и всего личного состава подчиненных мне войск в течение последних шести месяцев. Намерен провести боевую операцию на Окинаве, где мои подчиненные пали в бою, как облетает вишневый цвет. Там я пойду на таран и сокрушу самонадеянного врага в духе подлинного бусидо с твердым убеждением и верой в незыблемость императорской Японии. Уверен, что личный состав всех подразделений, находившихся под моей командой, поймет мотивы, которыми я руководствовался, преодолеет предстоящие трудности и будет стремиться преобразовать нашу великую Родину так, чтобюы она сохранилась в веках. Да здравствует Его Величество Император!»

Так, с традиционным «Тэнно хэйку бандзай!» (обычно это выражение переводят как пожелание – «желаю императору прожить десять тысяч лет!», у нас и на Западе более известен сокращенный вариант «бандзай») адмирал Угаки Матомэ спикировал на вражеские корабли у гористого побережья Окинавы, а вслед за ним и шесть других самолетов – верные самураи ушли вслед за господином. Вот только последних стихотворений они не оставили, и свидетелей их героизма, возможно, не было вовсе, кроме морских чаек и свинцово-серых волн Великого океана. По крайней мере, архивы ВМС США не отмечают потерь от атак камикадзэ в этот день. По-видимому, летчики, исчерпав запас топлива, просто обрушили машины в океан, либо о чем-то умалчивают американские архивы… Лишь через десятки лет после событий 1945 года тайна приоткрылась – на северном побережье Окинавы, в малодоступном районе на берегу были найдены фрагменты четырех японских самолетов, которые входили в состав погибшей 15 августа группы. Видимо, остальные бомбардировщики, в том числе самолет Угаки, поглотили океанские волны…

А что же инициатор создания корпуса смертников, подлинный «отец камикадзэ» вице-адмирал Ониси Такидзиро? Он ушел с не меньшим достоинством, предпочтя смерть от собственной руки в традиционном японском стиле, пережив Угаки, возможно, на несколько часов – но каких часов! Еще на рассвете 15 августа он совершил сэппуку в полном одиночестве, без помощника кайсяку. Затем Ониси отказался от всякой медицинской помощи и прожил в страшных мучениях до шести часов вечера. Друг адмирала, Кодама Ёсио, стал свидетелем последних часов жизни непреклонного адмирала. Его попытка совершить дзюнси была остановлена окриком Ониси: «Не будь дураком! Что толку с того, что ты себя сейчас убьешь? Молодые люди должны жить и отстроить Японию заново». На предложение Кодама привезти жену адмирала для последнего прощания с ней Ониси нашел в себе силы улыбнуться: «Что может быть менее умного для военного, чем разрезать себе живот, а потом ждать приезда жены? Лучше посмотри на это стихотворение!»

Последним хокку Ониси Такидзиро было:

Омыта и ясна

Теперь луна сияет.

Гнев бури миновал.

Перевод А. Фесюна

После смерти Ониси в его кабинете нашли два письма, которые цитирует, в частности, А. Моррис. Вот текст второго, обращенного к летчикам-камикадзэ и японской молодежи (первое адресовано жене и носит личный характер).

«Я желаю выразить глубокое уважение духу храбрых бойцов Сил особого назначения. Они доблестно сражались и умирали с верой в нашу конечную победу. Смертью я хочу искупить часть вины за неудачу в достижении этой победы и приношу извинения духам этих молодых летчиков и их семьям, лишившимся близких.

Я хотел бы, чтобы молодые люди в Японии извлекли мораль из моей смерти. Быть беспечным – значит помогать врагу. Вы должны оставаться верными духу императорского решения с максимальным упорством. Не забывайте, что вы по праву можете гордиться тем, что вы – японцы!

Вы – сокровище нации. Со всем пылом духа тех, кто участвовал в специальных атаках, боритесь за благосостояние Японии и за мир во всем мире».

Как же все неоднозначно в этом изменчивом мире! Война и мир, нападение и защита, разящий смертоносный меч Мурамаса и дарующий защиту и спасение многим меч Масамунэ… Которым из них был меч Ониси Такидзиро? Меч, принесший смерть тысячам его молодых подчиненных и тысячам их противников? Меч адмирала сегодня бережно хранится в застекленной витрине в музее храма Ясукуни, рядом с урнами с прахом всех, отдавших жизнь за Страну восходящего солнца. Рядом с ним – свиток с прекрасным образцом каллиграфии адмирала, поэта и каллиграфа, прямого и часто грубоватого в общении с начальством воина, которого, как и Ямамото, боготворили многие подчиненные – и не любило начальство и коллеги. Кстати, он был чуть ли не последним высокопоставленным военачальником, имевшим мужество и совесть попросить прощения у родственников своих погибших подчиненных – причем сделать это не на камеру, чтобы уже через минуту забыть о своих словах, а в минуту своей добровольной смерти, в минуту печальную и одинокую. Как считали многие офицеры, адмирал покончил бы с собой в любом случае – как бы ни сложился ход военных действий, ибо «он мысленно сопровождал каждого пилота камикадзэ в их полетах». Честно говоря, судя по тому, что мы знаем об этом человеке, это похоже на правду.

Может ли его последнее стихотворение означать надежду на то, что после всех яростных порывов божественного ветра над многострадальной страной Ямато снова будет сиять чистая, незамутненная ничем луна? Кто знает…

И все же, кем они были, молодые парни и их командиры, многие из которых, как мы видим, отнюдь не прятались за спины подчиненных? Собственная пропаганда хотела их видеть «богами войны без земных желаний», вражеская – оголтелыми фанатиками-милитаристами, современные правые в Японии (и за ее пределами) – образцовыми патриотами, современные же левые – жертвами циничного обмана со стороны милитаристов и отчасти – самообмана. В чем-то им было тяжелее, а в чем-то легче, нежели тому ирландскому летчику времен Первой мировой, гибнущему за неизвестно чьи интересы и сознающему это, от имени которого нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс написал бессмертные строки:

Зачем ушел я на войну

Под ложь с трибун и рев толпы?

Во имя долга? За страну?

Слова затерты и глупы.

Сменить чреду ничтожных лет

На облачную круговерть,

И повседневной жизни бред —

На эту жизнь и эту смерть…

Перевод Д. Журавлева

Конечно, с этими словами согласились бы совсем немногие из погибших и ныне живущих камикадзэ. Почти все они были искренне преданны императору и стране – так неужели император и страна предали их, император – сначала позволив начать оказавшуюся безнадежной войну, а затем, перед неизбежным концом, «признав свою земную сущность» (вспоминаются горькие слова Мисима, сказанные как раз по этому случаю: «Ваше Величество, зачем Вы стали человеком?»), страна – капитулировав и перестроив на «правильный» лад свое внутреннее устройство (но, возможно, не изменив все же самому духу земли Ямато?). Неужели поражение этих доблестных молодых людей столь полно и всеобъемлюще? Или все же в послевоенном возрождении Японии, ее нынешнем непростом, но все же по-своему гордом и уникальном Пути есть какая-то доля несокрушимого человеческого духа тех, кто отдал жизнь за то, во что верил, как бы мы сегодняшние не расценивали то, во что верили эти люди? А может, судьба трагического «поколения камикадзэ» – это напоминание о том, что не в экономическом величии, не в духе гордого политического, культурного, расового или социального превосходства своей (конечно же, «самой лучшей, правильной и прекраснейшей в мире») страны – носительницы вечных ценностей (бусидо ли, демократии ли) состоит подлинное величие человеческого духа? Нет, камикадзэ не были богами без земных желаний. Они, как и ниндзя, и самураи, были просто людьми. Впрочем, они были людьми, осознавшими свой Путь и упорно шедшими по нему до самого конца. В современном, зачастую лишенном всяческих ориентиров мире, в котором когда-то самоочевидные «простые и важные вещи» и «азбучные истины» заметно поблекли, а новые «ценности» и «модели для сборки» часто раздражают глаз своим навязчивым неоновым сверканием, предназначенным для всех – и при этом ни для кого, подобные образцы поведения могут с восторгом приниматься или резко отторгаться человеческим сознанием, но они вряд ли скоро будут забыты. Конечно, автор ни за что не хотел бы ни для Страны восходящего солнца, ни для своей страны возможности повторения ситуации подобной той, в которой очутились камикадзэ, но вот частицу их Духа, который подчас оказывался сильнее страха, сильнее материи и смерти – этого можно пожелать любому человеку и любому народу «загадочного Востока» и «рационального Запада». Ведь «нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, / Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает», не так ли?

Запад, Восток ли —

Осенний ветер

Одинаково холодит.

Перевод В. Марковой

Трудно не согласиться в этом и с «железным» Редьярдом Киплингом, и с мудрым самураем Мацуо Басё…

Загадки… без отгадок?

(Вместо послесловия)

Позвольте предложить вам последнюю в этой книге японскую загадку. Как-то раз к дзэнскому наставнику пришел ученик, самурай по имени Рёдзан, также практиковавший дзэн. Сэнсэй спросил его: «Представь, что ты, совершенно голый, принимаешь ванну. И вдруг тебя окружают сто врагов, закованных в доспехи, с луками и мечами. Как ты встретишь их? Будешь ли ползать перед ними, моля о пощаде? Или же покажешь, что ты настоящий воин, сражаясь с ними? Или же человек Пути дзэн получит какую-то особую милость?» Рёдзан ответил: «Позвольте мне победить не сдаваясь и не сражаясь». Вопрос здесь заключается в следующем: как в такой ситуации победить не сдаваясь и не сражаясь?

Автор слукавил. Это не совсем загадка, это дзэн-буддистский коан. На него нет однозначного, приемлемого для всех и чисто рационального ответа. Каждый вправе попробовать найти свой, хоть это и непросто. Но ведь самые главные вопросы в нашей жизни и не имеют простых ответов, каких-то универсальных рецептов. Иначе нашу жизнь можно было бы прожить за нас, а это, к счастью, не так (как бы не убеждали нас в обратном различные «специалисты» – политики, духовные и светские авторитеты, шоумены и прочие персонажи).

Такими же точно загадками без явных отгадок могут считаться и те немногие сюжеты из японской истории, которые были отобраны для этой книги. Ну в самом деле, почему непобедимые монголы XIII столетия так и не смогли завоевать Страну восходящего солнца? Почему при всех первоначальных успехах то же (но в несколько иной сфере) не смогло проделать христианство три века спустя? Едины или различны Путь невидимки и Путь воина, и почему они оба продолжают будоражить сознание не только современных японцев, но и людей географически, хронологически и культурно, казалось бы, невероятно далеких от страны Ямато? И действительно ли бусидо – это всего лишь некая архаика, пережиток давних времен, вытесненный в «рациональном» XX веке совершенно иными взглядами на человека и его место во Вселенной? Возможно ли возрождение его идеалов сегодня, и о чем молчат темные аллеи синтоистского храма Ясукуни, хранящего память о более чем пяти тысячах камикадзэ, не сумевших (или все же сумевших?) спасти родину от еще большей угрозы, чем та, которая надвигалась на Японию в XIII веке? Конечно, читатель может попробовать найти отгадки самостоятельно, в тексте и между строк этой, равно как и многих других книг о далекой и манящей дальневосточной стране. Но как и в случае с дзэнским коаном, только те «отгадки» по-настоящему ценны, которые являются результатом не «подсказанных» кем-то извне знаний, а долгих собственных раздумий и «ощущений» темы. Конечно, такие ощущения внутренне присущи и автору этой книги, и он попытался передать хотя бы их часть на ее страницах.

Пять колец Миямото Мусаси, Святого Меча, настоящего Духа бусидо, пять стихий…

Земля, неустанно порождающая и поглощающая свои творения, когда-то породившая и загадочного Дракона из пяти больших и множества малых островов, на хребте которого жили и живут такие далекие и одновременно в чем-то близкие нам мужчины и женщины…

Вода, которая со всех сторон окружает Дракона, одновременно принося к его бокам корабли, полные то завоевателей, то нового смертоносного оружия, то мудрых книг и учений, которые пытаются укорениться на чужой почве, преуспевают, терпят поражение, видоизменяются – подобно той самой воде, которая, как известно, принимает форму сосуда, в который заключена.

Огонь, пылающий в глазах и сердце Дракона, огонь любви и огонь ненависти, породивший смиреннейших монахов и виртуознейших лазутчиков и убийц в истории Средневековья, огонь, в котором был выкован меч, защищающий жизнь, и меч, ее отнимающий, а также мечта о совершенном воине, гордо бросающем вызов небытию, спокойно принимая неизбежное. Огонь, растапливающий ледяные оковы страха, неуверенности, эгоизма.

Ветер, свободный, не знающий преград, нередко поднимавшийся богами для того, чтобы спасти детей Страны богов от злой воли тех, кто счел себя вправе диктовать им свои, чуждые для них порядки, добрые ли, дурные ли, но бессильный защитить их от самих себя – решивших навязать свою волю соседям, «собрав восемь углов мира под одной крышей».

И наконец, Пустота, из которой возникает и куда уходит, никогда не исчезая окончательно, все в этом мире, родном и близком для всех нас, и все же преходящем и пустом, как сон во сне. Глубинное понимание которой способно позволить победить не сдаваясь и не сражаясь, причем победить не только и не столько самураев в доспехах. Великая Пустота, загадки которой не в силах до конца разгадать ни один Эдип…

Желтый лист плывет.

У какого берега, цикада,

Вдруг проснешься ты?

Перевод В. Марковой

Список литературы

Акутагава Рюноскэ. Сочинения: В 4 т. Т. 1–4. – М.: Полярис, 1998.

Горбылев А. Неизвестное ниндзюцу // Кэмпо. – 1996. – № 4.

Горбылев А. Путь невидимых. – Минск: Харвест, 1999.

Горбылев А. Когти невидимок. – Минск: Харвест, 2001.

Данн Ч. Повседневная жизнь старой Японии. – М.: Муравей, 1997.

Долин А., Попов Г. Кэмпо – традиция воинских искусств. – М.: Наука, 1990.

Ёкёку – классическая японская драма. – М.: Наука, 1979.

Иванов Ю. Камикадзэ: пилоты-смертники. Японское самопожертвование в войне на Тихом океане. – Смоленск: Русич, 2001.

Идеалы самураев. Сочинения японских воинов / Под ред. У. С. Уилсона. – СПб.: Евразия, 2000.

Иногути Рикихэй, Накадзима Тадаси. Божественный ветер. – М.: Центрполиграф, 2004.

Ихара Сайкаку. Новеллы. – М.: Худож. лит-ра, 1981.

Кинг У. Л. Дзэн и путь меча: Опыт постижения психологии самурая. – СПб.: Евразия, 1999.

Книга самурая. Будосёсинсю. Хагакурэ. Хагакурэ нюмон. – СПб.: Евразия, 2000.

Кодзики. Записки о деяниях древности. Свиток 1. – СПб.: Кристалл, 2000.

Кувахара Я., Оллред Г. Т. Камикадзэ. Эскадрильи летчиков-смертников. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004.

Мисима Юкио. Маркиза де Сад: Новеллы, драмы. – СПб.: Азбука, 2000.

Момот В. Мистическое искусство ниндзя. – К.: София, 1995.

Моррис А. Благородство поражения: Трагический герой в японской истории. – М.: Серебряные нити, 2001.

Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи. – М.: Наука, 1991.

Мусаси Миямото. Книга пяти колец; Дайдодзи Юдзан. Сборник наставлений на воинском пути; Ягю Мунэнори. Переходящая в роду книга об искусстве меча. – СПб.: Азбука-классика, 2004.

Навлицкая Г. Нагасаки. – М.: Наука, 1979.

Накорчевский А. Синто. – СПб., 2000.

Носов К. Вооружение самураев. – СПб.; M., 2001.

Повесть о доме Тайра. – М.: Гудьял-пресс, 2000.

Поло Марко. Книга о разнообразии мира. – М.: Эксмо, 2005.

Роджерс Ф. Дж. Первый англичанин в Японии. – М.: Наука, 1987.

Самураи Восточной столицы, или Сорок семь преданных вассалов. – Калининград, 1997.

Санада Юкимура. Руководство для обучения ниндзя. – Харьков, 1992.

Сказание о годах Хогэн. – СПб.: Гиперион, 1999.

Сказание о Ёсицунэ. – СПб.: Евразия, 2000.

Спеваковский А. Самураи – военное сословие Японии. – М.: Наука, 1981.

Сунь-цзы. У-цзы. – М.; СПб., 2002.

Тай Г. Ниндзюцу: тайное искусство ночных демонов. – М., 1992.

Танидзаки Дзюньитиро. Похвала тени. – СПб.: Азбука-классика, 2001.

Тарас А. Воины-тени. Ниндзя и ниндзюцу. – Минск: Харвест, 1996.

Тёрнбулл С. Самураи. Военная история. – СПб.: Евразия, 1999.

Уэстбрук А., Ратти О. Самураи. – М.: Эксмо, 2005.

Уэстбрук А., Ратти О. Секреты самураев. – Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

Хацуми Масааки. Беседы ниндзя. – М.: Фаир-пресс, 1999.

Хёрай. Японские сказания. – М., 1991.

Хироаки Сато. Самураи: история и легенды. – СПб.: Евразия, 1999.

Цед Н. Дух самурая – дух Японии. – СПб.; М., 2000.

Японская поэзия хайку XVI–XVII веков. – СПб.; М., 2000.

Японские самурайские сказания: Повесть о великом мире. – СПб.: Северо-Запад Пресс, 2002.

Boxer С. R. The Christian Century in Japan. – University of California Press, 1951.

Cooper M. The Southern Barbarians. – Tokyo, 1971.

Lewis A. Knights and Samurai. – London, 1974.

Sansom G. A History of Japan. V 1–3. – London, 1959.

Sensei Jay. Tiger Scroll of the Koga Ninja. – Boulder, 1985.

Turnbull S. Ninja: The True Story of Japan's Warrior Cult. – London, 1991.

Turnbull S. The Book of the of the Samurai: The Warrior Class of Japan. – London, 1982.

Turnbull S. The World of the Samurai. – London, 1996.

Varley H. P. Warriors of Japan as portrayed in the War Tales. – Honolulu. 1994.

Примечания

1

Гунки – в японской литературе так назывались военные эпопеи, посвященные борьбе за власть между феодальными домами.

2

Тэнно – с японского буквально – небесный государь, титул японского императора.

3

Страна утренней свежести – традиционное поэтическое название Кореи.

4

Тумен – 10 тысяч, одна из тактических единиц в монгольском войске.

5

Глефа – европейское древковое оружие, похожее на алебарду.

6

Требюше – метательная машина, работающая на принципе противовеса.

7

Темник – военачальник «тьмы», т. е. 10 тысяч воинов.

8

Сэппуку (харакири) – ритуальное самоубийство посредством вспарывания живота с помощью короткого меча.

9

Брата Хубилая, см. предыдущую главу.

10

Ронин – в феодальной Японии самурай, потерявший покровительство своего суверена, либо не сумевший уберечь своего господина от смерти.

11

Целибат – обязательное безбрачие католического духовенства.

12

О формировании самурайского идеала см. соответствующую главу.

13

Маттео Риччи (1552–1610) – известный итальянский миссионер-иезуит.

14

Николай Японский – глава русской православной миссии в Японии на рубеже XIX–XX веков.

15

Коаны – дзэнбуддийские притчи-загадки.

16

Триболы – римское и византийское оборонительное оружие – железный шарик с четырьмя шипами. «Чеснок» – русский вариант трибол.

17

Атака – название заставы в горах.

18

Подробнее о японском оружии и, в частности, о мече, см. работы К. Носова и Кинга (см. Список литературы).

19

В буддизме существуют различные мнения о том, мужская или женская ипостась этого бодхисаттвы является основной.

20

Катарская ересь – разновидность дуалистической ереси в христианстве.

21

Нитобэ Инадзо (1862–1933) – крупный деятель культуры и образования постфеодальной Японии.

22

«Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи») – всемирно известный роман писательницы Муросаки Сикибу (X–XI вв.).

23

«Хэйдзи моногатари» («Повесть о годах Хэйдзи») – японский эпос XII века.

24

В 1951 году Оми Итиро представил копии писем летчиков Иногути Рикихэю и Накадзима Тадаси, авторам книги, посвященной камикадзэ (см. Список литературы).

Content

Д. В. Журавлев
Страна восходящего солнца

Меч, крест и камикадзэ, или Несколько японских загадок

Самураи против потомков Чингисхана Загадки монгольского вторжения в Японию в XIII веке

Отцы иезуиты в Стране восходящего солнца, или Как Япония чуть не стала католической страной

Секреты неуловимых людей-теней Малоизвестные страницы истории средневекового профессионального шпионажа – ниндзюцу

Тайны бусидо Из истории формирования самурайских идеалов

«Самурай должен умиротворять свое сердце и смотреть в глубь других» (самурайские ценности и идеал достойной жизни)

«Я постиг, что Путь Самурая – это смерть», или «Кто стремится выжить – гибнет, кто же стремится к смерти – живет» (Отношение к смерти и самурайский идеал «достойной смерти». Сэппуку)

«Разрушительницы царств», или «Женщины, живущие во тьме»? (положение благородной женщины и самурайские женские образы в «эпоху самураев»)

И снова – загадки «божественного ветра», или Еще немного о камикадзэ

Загадки… без отгадок? (Вместо послесловия)

Список литературы

Примечания