Наталья Миронова

Тень доктора Кречмера

Хочу поблагодарить О.Н. Драгунского, генерального директора туристической фирмы «Социум-тур», за сведения об Израиле и о футболе;

моих друзей:

Т.Н. Никитину — за рассказ об акушерке,

М.И. и Л.Н. Каманиных — за замечания по тексту и сведения о самолетах Второй мировой войны,

а также И.Л. Добрякову, без которой эта книга вообще не появилась бы на свет, —

за рассказ о бездомном щенке и другие замечания.

Наталия Миронова

Памяти моей мамы

ГЛАВА 1

5 апреля 2002 г.

Двое сидели в прохладном мраморном зале московского ресторана «Прага». Один, полноватый лысеющий мужчина за пятьдесят, в модном костюме горчичного цвета и в бледно-розовой рубашке с галстуком, несмотря на свою солидность, чуть заметно, но все-таки явно нервничал: поправлял галстук, поддергивал обшлага и что-то напряженно втолковывал собеседнику — красивому, однако на редкость угрюмому брюнету лет тридцати с небольшим. Одет этот второй был гораздо скромнее. Пожалуй, несколькими часами позже его, в черных джинсах и клетчатой рубашке без пиджака, не пустили бы в ресторанный зал. Но стоял час второго завтрака, в огромном помещении было пустовато, и персонал, видимо, закрыл глаза и на рубашку-ковбойку, и на черную кожаную куртку, висевшую на спинке стула.

— Говорить предоставь мне, — похоже, уже не в первый раз повторил лысоватый.

— Тогда что я вообще здесь делаю? — хмуро отозвался брюнет.

— Вступишь в нужный момент. Главное, не переборщи. Сдержанность и уверенность в себе. С этими банковскими крысами только так и надо. Запомни: мы ничего не просим. Мы предлагаем. Между прочим, она опаздывает.

— Она?

— Да, подослали нам какую-то бабу. Она у них там главный аналитик. Я приглашал президента и вице-президента, но они не удостоили. А может, оно и к лучшему. Постарайся ее обаять.

— Нет уж, на это я не подписывался. Я режиссер, а не жиголо.

— Ты видный мужик. Так сказать, при фактуре. Остальное значения не имеет. Смотри, вот она.

Брюнет поднял голову — и остолбенел. Он не видел ее десять… нет, меньше… восемь лет, а когда видел в последний раз, она выглядела совсем не так, как сейчас, но он узнал ее мгновенно, даже издалека. И у нее они будут просить деньги?! Ему хотелось провалиться сквозь землю и хотелось рассматривать ее — бесконечно, жадно… Ему хотелось, чтобы зал ресторана растянулся на десять километров.

Она что-то сделала со своими русыми волосами. Нет, не остригла, конечно, и не покрасила, но что-то такое сделала. Уложенные тяжелым узлом на затылке, теперь они отливали хмелем. И косметикой она научилась пользоваться — интересно и незаметно. Она больше не сутулилась, спину держала гордо. Он оценил все: и костюм без воротника с полукруглым вырезом цвета «полуночной синевы» с перламутровыми пуговицами, и темно-синие замшевые туфли на низком каблуке… Они не умаляли ее роста, все равно было видно, какая она высокая и какие у нее классные ноги.

Черт, о чем он думает? О какой-то ерунде, когда вот она, подходит… Спокойная, независимая, невозмутимая. «Прямо как Татьяна Ларина на балу», — мелькнуло у него в голове. Что он ей скажет? Надо хотя бы поздороваться… Он постарался придать лицу нейтральное выражение, но ничего не мог с собой поделать. Машинально поднялся из-за стола вместе со Звягинцевым и снова сел, когда она села, а сам, забыв обо всем на свете, продолжал пристально, до неприличия откровенно разглядывать женщину, которую потерял безвозвратно.

Было в ее строгом облике что-то утонченно сексуальное — в том, как теплый кашемир прилегал к нежной обнаженной коже. Скромные сережки без камней, а на груди слева мозаичная брошка. Что-то знакомое… Приглядевшись, он узнал рисунок Мориса Эшера. Больше никаких украшений. Надо же поздороваться, надо что-то сказать… Он вполуха слушал, как Звягинцев представляется сам и представляет его, как она в ответ называет ему себя — Вера и все еще Нелюбина!

— Здравствуй, Николай, — пробился вдруг незабываемый голос сквозь чехарду его мыслей.

— Вы знакомы? — оживился Звягинцев.

Николай смотрел на нее и молчал. Даже поздороваться не мог. Что она скажет? Он ждал. Пусть сама определит степень их знакомства.

— Мы встречались, — ответила она.

* * *

Они встретились десять лет назад в Кремле на слете талантливой молодежи. Слет носил амбициозное название «Будущее России». Она, Вера Нелюбина, десятиклассница из Сочи, стала победительницей математической олимпиады и была без экзаменов принята в знаменитую Плешку, Российскую экономическую академию имени Плеханова. Он, Николай Галынин, окончил к тому времени уже четыре курса МАИ, но так талантливо вывел свою команду КВН на первое место во всероссийском зачете, что стало ясно: путь парню в театральный. Его приняли на Высшие режиссерские курсы при бывшем ГИТИСе, ныне переименованном в Российскую академию театрального искусства.

— В общем, встретились два академика, — подытожил Николай, когда они рассказали друг другу о себе.

Они разговорились случайно, и она ему сразу понравилась. Высокая, худая, застенчивая, со стороны она могла показаться нескладной, но он разглядел в ней грацию угловатого олененка. А главное, с ней было интересно. Она не хихикала, как другие девчонки, не кокетничала, с ней можно было вести содержательный разговор. Поскольку дело происходило в Кремле, они в перерыве пошли прогуляться по окрестностям, и она прочла ему целую лекцию о топографии кремлевских стен и башен, ориентированных в пространстве относительно сторон света и небесных светил.

Коля почувствовал, что его самолюбие москвича задето, и предложил показать ей свою Москву. Вера согласилась, а одно неприятное происшествие помогло им еще больше сблизиться.

На второй день слета они решили удрать с какой-то скучной «секции», отказавшись от маячившей в конце казенной красной икры и советского шампанского. И вот, пока они, занятые разговором, шли по фойе, сзади раздался ядовитый голосок:

— И чего его повело на эти кости?

Коля и Вера невольно обернулись. За ними увязалась стайка девиц. Одну из них, ту, что высказалась, Коля узнал: она попала на слет как финалистка какого-то эстрадного конкурса, остальные, решил он, просто примазались. Девицы жались друг к дружке, натужно хихикая в ожидании реакции.

Реакция последовала незамедлительно.

Окинув презрительным взглядом финалистку, обряженную в какую-то конскую сбрую, Коля бросил в ответ:

— Но не на твои же мозги, деточка?

И, демонстративно обняв Веру за плечи, увел ее.

Вера не отстранилась, но мягко упрекнула его:

— Ну, зачем ты так? Она же просто завидует.

— Вот и давай дадим ей законный повод для зависти. — Коля наклонился и поцеловал Веру в губы, прекрасно зная, что честная компания все еще провожает их взглядами.

Вера страшно смутилась, но дело было сделано: весь остаток дня и весь следующий день, что она провела в Москве, Коля вел себя так, словно завистливая финалистка дала ему законное право обнимать и поминутно целовать свою спутницу. Вера не уворачивалась. Ее губы были робкими и неумелыми, но именно поэтому они показались Коле такими бесподобно сладкими. Приятно было чувствовать свое превосходство.

Коля быстро понял, что Вера недооценивает себя. И одета не как подобало бы дочери — это он узнал уже после — директрисы военного санатория и, пусть покойного, но капитана морского порта. Пепельно-русые волосы, заплетенные в две школьные косички, беленькая кофточка с отложным воротничком, черная юбка — чуть ли не пионерская форма! Только красного галстука не хватало.

— Пошли, купим тебе приданое, — полушутя предложил Коля.

— Зачем? — Вера так испугалась, словно он пригласил ее прыгнуть в огонь.

— Ну, хотя бы затем, чтобы заткнуть рот этой стерве. И чтобы ты поверила в себя. Не сомневайся, у тебя все стандарты на месте.

— Девяносто — шестьдесят — девяносто? — Вера грустно улыбнулась и покачала головой: — Я не обольщаюсь своей внешностью.

— И напрасно. Честное слово, — убеждал ее Коля, — с твоими данными глупо так комплексовать.

— Я не комплексую, — возразила Вера, — просто я привыкла рассчитывать в первую очередь на свои мозги.

— Ну, с мозгами у тебя все в порядке. Но и со всем остальным тоже, поверь! У тебя красивые глаза.

— По-моему, этот разговор уже описан у Чехова, — напомнила Вера с горькой улыбкой. — «Когда женщина некрасива, то ей говорят: „У вас прекрасные глаза, у вас прекрасные волосы“». — Она криво усмехнулась. — У меня волосы цвета волос и глаза цвета глаз. Давай больше не будем об этом.

У нее были выразительные серые глаза в пол-лица, почему-то вечно испуганные, и густые длинные волосы, правда, не очень вдохновляющего пепельно-русого цвета, прозванного в народе мышиным. Коля понял, что словами ее не переубедить. Он мог бы затащить ее в салон красоты или в какой-нибудь бутик, но настаивать не стал. Это было бы жестоко. А главное, она нравилась ему такая, как есть, и было даже приятно думать, что никто, кроме него, не видит ее красоты.

А Вера не понимала, что нашел в ней этот красавец с копной вьющихся черных волос, плутовской улыбкой и горящими, как угольки, черными цыганскими глазами. Он весельчак, выдумщик, душа общества, а она… тощая, неуклюжая, стеснительная провинциалка, серая и скучная.

Ей в школе подружки внушали: «Парни смотрят первым делом на фигуру, на ноги… На лицо — в последнюю очередь. А что там у тебя в голове, их вообще не волнует. Хочешь заарканить парня, не говори об умном, лучше смотри ему в рот и прикинься дурочкой». Но Вера в глубине души была горда и не желала ломать комедию, чтобы «заарканить парня». Ей было скучно притворяться, да и не нужен ей был такой парень, ради которого надо прикидываться дурочкой.

Вечером Коля пригласил ее в театр, и они посмотрели весьма «продвинутую» постановку одной из пьес Островского. Вера вежливо молчала, но Коля по лицу видел, что она шокирована.

— Извини, — сказал он. — Ничего более интересного в эти дни не было.

— Нет, что ты, все было замечательно, — торопливо принялась уверять его Вера. — Просто я, наверное, ничего не понимаю в искусстве, — добавила она жалобно.

— Ничего подобного! — возмутился Коля. — Никогда так не говори и не думай. Режиссер нарочно хотел, чтобы ты так думала.

— Зачем?

— Ну, видишь ли… Помнишь, пару лет назад на телемосте с Америкой одна тетка сказала, что секса у нас, слава богу, нет? Все заржали, но, по сути, она была права: о сексе не принято было говорить. Его как бы не было. — Коля не стал пересказывать Вере нецензурный анекдот, ограничился только ключевой фразой: — Вещь есть, а слова нет. Потом было громко сказано, что мы не ханжи и что секс — это можно. Но очень скоро секс как-то незаметно из «можно» превратился в «нужно». Нет, ты пойми меня правильно: одно дело такие спектакли, как «Лолита» или «Служанки»… Там высокая эротика — органическая часть целого, и без нее замысел просто не существует. Если кому-то это принципиально не нравится — ну, не ходите, не смотрите. Кстати, жаль, нам не удалось их застать, вещи классные. И совсем другое дело, когда секс насильно пристегивают к Островскому. Тебе как бы говорят: «Ты будешь это смотреть и восхищаться нашей смелостью. А если не будешь, то ты ханжа, мещанин, обыватель, мелкобуржуазное ничтожество». Люди теряются от этой демагогии, начинают восхищаться через «не могу». Никогда этому не поддавайся.

Вера смотрела ему в рот совершенно искренне, не притворяясь.

— Я, наверно, кажусь тебе дурочкой, — вздохнула она.

— Вот уж нет!

Коля говорил правду. Ему на каждом шагу приходилось сталкиваться с непониманием. Слишком часто разговор даже с самыми умными людьми превращался в стёб. Собеседники словно стеснялись искренности, увлеченности, боялись утратить некую крутизну и моментально переводили серьезную беседу в пустой треп. А вот Вера чутко откликалась на каждое его слово, на каждую шутку. Она и сама умела шутить — редко, как бы ненароком, сохраняя серьезное выражение лица. При математическом складе ума природа наделила ее удивительно богатой фантазией. И она не только прекрасно знала, но и тонко чувствовала литературу, в этом Коля убедился при первом же разговоре.

Они очень скоро перешли к той стадии взаимной влюбленности, когда все, хоть в отдаленной степени забавное, кажется безумно смешным. Вера призналась, что ей нужен портативный компьютер, и Коля повез ее к своему приятелю-компьютерщику на «Сходненскую». Когда проезжали станцию «Баррикадная», Вера заметила, что стены зернистого красного мрамора напоминают ей креветочную пасту «Океан». Коля не мог отсмеяться до самой «Сходненской», а Вера краснела, толкала его локтем в бок и тоже смеялась, уверяя, что их сейчас выведут из вагона.

Его друг Владик жил один в двухкомнатной «хрущобе», похожей на выдвинутый спичечный коробок, и все пространство квартиры, включая кухню и крошечную прихожую, было занято компьютерным оборудованием. Когда они вошли и Вера огляделась, ей показалось, что, помимо того места, где она стоит, невозможно не то что ногу поставить, но даже иголку всунуть. Тем не менее Владик, типичный хиппи с длинными, стянутыми в «конский хвост» волосами, в засаленной майке и драных, обрезанных по колено джинсах, ухитрялся в этом хаосе передвигаться и даже ориентироваться. По дороге Коля сказал Вере, что Владик собирает из старых компьютеров новые и в смысле качества на него вполне можно положиться.

Владик ничуть не удивился просьбе и тотчас же, сыпля, как из пулемета, компьютерными аббревиатурами и терминами, начал деловито расспрашивать о параметрах, опциях, конфигурациях, фонтах. Когда Вера объяснила, что ей нужно, он запел «Бухгалтер, милый мой бухгалтер!» и извлек из своих закромов прекрасный легкий ноутбук. Компьютер открыли, проверили. Он был уже полностью загружен, но Владик любезно предложил загрузить еще и особую бухгалтерскую программу, что и проделал тут же, на месте. При этом он как будто не замечал своих гостей: для него существовали только машины и их начинка.

Вера тоже не заметила, как Коля выразительно похлопал себя по карману, как они с Владиком обменялись маогозначительными взглядами и перемигнулись, пока она оглядывала живописный кавардак.

— А сколько это стоит? — спросила она, мучительно краснея. — Понимаете, у меня с собой только пятьсот долларов, но, если нужно, я…

— Малышка, — снисходительно улыбнулся Владик, — эта вещь не имеет цены. Когда-нибудь ты выставишь ее на аукционе «Сотби» и огребешь миллионы.

— Нет, я серьезно…

— А я что? И я серьезно. Это подарок.

— Но почему? — От волнения Вера перешла на шепот. — Вы меня даже не знаете…

— Детка, я постиг путь Дао до седьмого уровня и познал истинную цену вещей. Ноутбук твой. Не возьмешь — выброшу в окно.

Он обложил компьютер пенопластовыми прокладками, упаковал его в плотную оберточную бумагу, перевязал шпагатом, сделал специальную веревочную петлю, чтобы удобнее было нести, и вручил Вере. Она порывисто поцеловала его в щеку.

— Ну, вот мы и в расчете, — усмехнулся Владик.

Коля и Вера уехали и еще долго блуждали по городу, причем компьютер нес, разумеется, Коля. Стоял роскошный теплый май, все, чему положено было расцвести по холодной погоде — дубу, черемухе, — уже расцвело. Было даже жарко.

— Ты должен обязательно приехать к нам в Сочи, — говорила Вера. — Занятия только в сентябре, у нас все лето впереди.

— А это удобно? — засомневался Коля.

— Конечно, удобно! У нас большой дом, его когда-то еще мой дедушка построил, но он умер, и дом остался после него папе. Мой папа был капитаном порта. Ну, таким портовым начальником. Он тоже умер — восемь лет назад. И теперь я в этом доме такая же хозяйка, как мама и сестра. Могу приглашать кого захочу.

— Значит, ты — капитанская дочка?

— Выходит, так.

Но Коля заметил, что она помрачнела, не улыбнулась в ответ, не поддержала разговор. Сведения о сестре он на первых порах пропустил мимо ушей, но сразу почувствовал, что у Веры не самые лучшие отношения с матерью.

— Ты все-таки спроси у мамы, хорошо?

— Я поставлю ее в известность.

— Вы с ней не ладите?

Вера ответила не сразу.

— Да не то чтобы… Нет, у нас нормальные отношения, все в порядке.

— Но…

— Нет никакого «но».

— А я чувствую, что есть. Ну, ладно, не хочешь, не говори, — уступил Коля. — А может, мне снять где-нибудь комнату? Или номер в гостинице?

Ему ужасно не хотелось нарваться на какую-нибудь семейную сцену.

— Да говорю же тебе, все в порядке. Зачем тебе зря деньги тратить? Знаешь, сколько в Сочи стоит номер в гостинице? Мама не будет возражать. Честное пионерское, под салютом всех вождей.

И опять Коля расхохотался до слез.

— Боже, ты-то откуда это знаешь? Это еще в мое время ходила такая присказка, но уже тогда это был анахронизм.

— В твое время? Тоже мне, древний старец! В общем, представь, я тоже это знаю.

— Ладно, давай к делу. Что ты ей скажешь? Как меня представишь?

— Скажу как есть. Что ты мой друг.

Коля объяснил ей, что в июне едет в стройотряд и отказаться никак не может. Ребята на него рассчитывают, и он уже дал слово. Тем более что это в последний раз, он же переходит в Академию театрального искусства. А в июле у него вообще все всегда наперекосяк.

— Представляешь, пятого июля у отца день рождения, а двадцатого — у мамы. В нашем семейном фольклоре это называется «аванс и получка».

Они обменялись адресами, договорились, что он приедет, как только сможет. Коля проводил Веру, настоял, чтобы она сдала билет на поезд и улетела на самолете. Она согласилась, признавшись, что страшно боится летать, но умирать чуть ли не двое суток на жаре в поезде еще страшнее. Коля взял с нее слово позвонить, как только она приземлится в Сочи, и Вера позвонила, как и обещала.

Они переписывались и перезванивались два месяца, а двадцать первого июля, сразу после маминого дня рождения, он приехал.

Вера встретила его в аэропорту. Она сразу показалась Коле еще более очаровательной, чем ему запомнилось: верный признак нешуточной влюбленности.

— Мама на работе, — предупредила Вера, когда они подъехали на такси к дому.

Дом оказался вполне солидным. Уж совсем не сараюшка, какие на юге обычно сдают отпускникам, скорее настоящая вилла в пышном южном саду. Добротный, просторный двухуровневый дом, грамотно выстроенный на склоне горы, с верандой, идущей по всему периметру, со всеми удобствами. Вьющийся виноград, оплетавший дом до самой крыши, создавал прохладу. Вера показала Коле его комнату — на отшибе, что ему очень понравилось, — и сказала, что это бывшая спальня отца. Фактически ему достались две комнаты: спальня и кабинет. Вера сказала, что он может пользоваться обеими.

Пройдя по дому, Коля понял, что Верины отец и мать не ладили друг с другом. Об этом говорило все: и разные спальни, и отсутствие портретов.

— От пляжа далековато, — прервала его размышления Вера.

Коле показалось, что она как будто извиняется. Он поспешил заверить ее, что это не страшно.

— Не маленькие, доберемся.

Вера призналась, что не любит часами жариться на пляже, и Коля сказал, что тоже не любит. Он уже не раз бывал на юге и замечал, что местные на море бывают редко. Оно всегда под боком, вот и кажется, что сходить на море — это еще всегда успеется. Зато Вера обещала показать ему свой Сочи.

Пока Коля раскладывал вещи и устраивался, пока Вера показывала ему, что и где находится, пока они, проголодавшись, ели на кухне холодный свекольник и приготовленные ею, а отнюдь не купленные в магазине, удивительно вкусные голубцы с мясом, вернулась домой с работы ее мать, Лидия Алексеевна Нелюбина.

Коле она не понравилась с первого же взгляда, но показалась любопытной как типаж. Совсем еще нестарая и довольно привлекательная внешне, она производила впечатление «злодейки с коммунальной кухни», хотя Колю встретила без откровенной враждебности. Она окинула его взглядом, который сам Коля назвал бы «оценивающим», но отбросил саму мысль об этом как невероятную. Зато он сразу приписал именно ее вкусу мещанскую обстановку дома: бесконечные пыльные ковры, тяжелую резную с завитушками мебель типа хельги, непременную горку с хрусталем, кошмарный перламутровый сервиз «Мадонна», люстры с цацками…

В ней ощущалось какое-то внутреннее недовольство всем, на что ни падал ее взгляд. Казалось, она вот-вот готова высказать некую претензию. Но больше всего Коле не понравилось, как Лидия Алексеевна обращается с Верой. Как мачеха с Золушкой.

Вера выдерживала материнское недовольство стоически. Она только-только успела вымыть и убрать посуду после их обеда, но мигом снова накрыла на стол для матери, и не на кухне, а в столовой, обставленной массивным и безвкусным арабским гарнитуром с инкрустациями. Когда Вера скрылась в кухне, Коля спросил у Лидии Алексеевны, не возражает ли она против того, что он будет жить у нее в доме, и тут же предложил платить за стол и квартиру. Она с кислой улыбкой ответила, что он гость и платить за комнату не нужно.

— Но вы не обязаны меня кормить.

С этими словами Коля выложил перед ней сумму, от которой глаза Лидии Алексеевны загорелись жадным блеском. Она взяла и спрятала деньги.

Ее ничуть не занимало, что у дочери появился молодой человек, не заинтересовали их отношения, зато она сразу дала понять, что ей не нравится предполагаемый отъезд Веры в Москву. Победа на математической олимпиаде не производила на нее никакого впечатления.

— Могла бы поступить в институт местной промышленности, если уж так приспичило учиться, — проворчала Лидия Алексеевна, неприветливо взглядывая на вернувшуюся из кухни дочь.

— В Москве ей будет гораздо интереснее, — осторожно возразил Коля.

Вера молчала. Было видно, что этот разговор происходит у них не в первый раз.

— А мне интересно, чтоб сидела тут, у меня под боком, — отрезала Лидия Алексеевна. — Я работаю как вол, целый день на ногах, кто-то же должен мне помочь?

Коля решил не вмешиваться. Чтобы разрядить обстановку, он сбегал в свою комнату и вернулся с большой коробкой шоколадных конфет и бутылкой французского коньяка, привезенными в подарок.

Уловка сработала, и за столом воцарилось благодушное настроение. Про себя Коля решил, что в будущем постарается как можно реже сталкиваться с Вериной матерью. Он понял, что в детстве Вере жилось несладко, хотя, как обстояли дела в действительности, даже не подозревал.

ГЛАВА 2

…Веселый, теплый город Сочи! Море, пляж, хорошее снабжение, порт, «черный рынок»… Кто «места знает», всегда может купить что-то красивое, яркое, модное, не продающееся в магазинах. И деньги крутятся большие. Недаром картежная присказка гласит: «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи».

Вера в этом городе родилась. И не в простой семье, а в начальственной. Ее дедушка со стороны отца был героем обороны Новороссийска, а после войны руководил восстановлением береговой линии и постройкой новых санаториев в Сочи. И себе дом отгрохал — хоромы по тогдашним меркам. Двухуровневый, в подвальном этаже гараж, мастерская и дизельный генератор, который не только восполнял перебои электричества, но и служил для подкачки воды. С водой, особенно горячей, в Сочи бывали перебои. Но в этом доме были газовые колонки, то есть никакие отключения его обитателям не грозили.

Папа и мама у Веры тоже были непростые: хорошо зарабатывали, получали продовольственные пайки. В семье две машины, с лечением никаких проблем… Живи — не хочу!

Но Вере в этом сказочном городе жилось плохо. Она, пребывала в вечном страхе, боялась не угодить, что-то не так сделать, не так сказать, не так взглянуть. То ли дело ее старшая сестра Лена! Хорошенькая, спортивная, ловкая, смелая, всегда уверенная в себе. Впрочем, Вера ей не завидовала. Слишком уж они были разные.

В детстве сестры почти не соприкасались, вращались как бы на параллельных орбитах. Разница почти в пять лет — это очень много, когда одной пять, а другой десять. Или одной десять, а другой пятнадцать. Нет точек соприкосновения, нет общих интересов, не о чем поговорить. В отличие от Веры Лена плохо училась, бегала по танцулькам, начала в открытую курить уже в двенадцать лет. Даже мама не ставила ее в пример Вере.

Но мама любила Лену, а Вере, хоть и не напрямую, исподволь, внушала, что красивым можно многое из того, чего нельзя некрасивым. Вере это казалось несправедливым, но она предпочитала не спорить. Ее вполне устраивало, что старшая сестра не обращает на нее внимания. Вот если бы и мама уделяла Вере поменьше внимания…

Вера родилась в 1974 году, 30 сентября, за что и получила свое имя. Она с детства знала, что мама ее не любит, и казалась сама себе чем-то вроде бракованной вазы: держат в доме, но воду не наливают, цветов не ставят, поворачивают отбитым краем к стенке, чтоб никто не заметил. И всех эта ваза раздражает. Видно, что бракованная, а выбросить почему-то нельзя.

Быть может, все дело было в том, что грудным молоком Веру вспоила кормилица — существо по советским временам редкое, скорее даже экзотическое. Жена одного из офицеров, служивших под началом Василия Петровича Нелюбина, капитана сочинского порта, родила в одно время с Лидией Алексеевной. Молока у этой женщины было много, доброты — еще больше, и Василий Петрович попросил ее выкормить девочку, сославшись на то, что у его жены грудница. Ходили слухи, что на самом деле Лидия Алексеевна заранее сделала себе укол, отбивающий молоко: не хотела кормить дочку.

Как бы то ни было, ни о чем не подозревающая Вера на время переехала к кормилице. У нее появился молочный братик. Небогатый офицер был рад прибавке к жалованью, а Василий Петрович аккуратно вносил плату за ребенка. Но через год этого офицера повысили в звании и, поскольку должности, соответствующей его новому чину, в сочинском порту на тот момент не нашлось, перевели служить в Крым. А годовалая, только-только начавшая ходить Вера вернулась в родительский дом. У нее так и не возникло того нутряного родства с матерью, которое дети осознают не разумом, а всем существом. Сперва за ней ухаживала нанятая отцом няня, а когда Вере исполнилось три года, ее отдали в детский сад.

Мать с самого раннего детства внушала Вере страх. Она изо всех сил старалась не сердить маму, но неизменно так получалось, что мама сердилась. Сердилась обычно именно на нее, Веру, хотя Вера никак не могла понять, в чем провинилась.

Мама и папа все время чего-то недоговаривали. Была какая-то загадка, от которой Веру отстранили. Было противостояние, каким-то образом связанное с ней и ее старшей сестрой Леной. Семья разделилась на два лагеря: старшая дочка — мамина, младшая — папина. И все Верино детство было омрачено этой междоусобной распрей, смысла которой она не понимала.

Вот папа что-то тихо говорит маме. Вера знает, что это он вступается за нее, Веру. Мама в ответ кричит:

— Видеть не могу это отродье! Я жить хочу, понимаешь? Я еще молода! А вы с ней всю жизнь мою заедаете!

— Лида, не смей! Побойся бога, она твоя дочь!

— У меня есть дочь! Хватит с меня дочерей! А эта пискля… Глаза б мои ее не видели! И ноет, и ноет…

— Лида, она маленькая девочка. И она не ноет. Она очень тихая. А ты ее путаешь. Нравится тебе или нет, она тоже твоя дочь. Наша дочь.

— Нет, она твоя дочь. Вот ты с ней и цацкайся. А я найду, чем заняться.

Мама хлопает дверью. Уходит. Вере страшно. Она старается не плакать, но оно как-то само плачется. Тихонько, тихонько, чтоб никто не слышат… Что это значит: «Твоя». — «Нет, твоя»? Может, ее в роддоме перепутали? Может, подкинули? Подменили?

Отцовские шаги. Папа берет ее на руки. Он добрый, с ним не страшно. Но от него тянет неприятным сладковатым запахом… Вера уже знает, что это водка.

— Не пей, папа. Тебе вредно.

— Знаю, дочка, знаю. Больше не буду.

— Папа, а что такое «отродье»?

Когда же это было? Кажется, в тот самый год, когда в Москве проходила Олимпиада. Вера родилась в семьдесят четвертом, значит, ей было шесть. У нее были и более ранние воспоминания, но совсем расплывчатые, отрывочные.

Вот папа с ней играет, делает вид, что хочет ее боднуть, и приговаривает:

— Баран, баран, баран — бум!

И они тихонько сталкиваются лбами. Вера смеется.

Вот Вера болеет, у нее воспаление среднего уха, осложнение после скарлатины. Она пытается нащупать у себя на затылке «среднее ухо»: оно же должно помещаться где-то посредине между правым и левым, так? Раз оно «среднее»? Но на затылке никакого «среднего уха» нет…

Было ли что-то еще? Да, наверное. Солнечный двор, весь в ажурных пятнах тени от листьев дикого винограда… Тугие виноградные кисти. Очень хочется попробовать, хотя папа не велел. Попробовала. Жуткая кислятина, оскомина во рту. Лучше никому не рассказывать.

Детский сад… Какой-то мальчик в клетчатой рубашке… Он ей нравится, а она ему — нет. Вот и все. Как же его звали-то, это первое Верино увлечение? Кажется, Сашей. А может, и не Сашей… У него коротко стриженные светлые волосы и большие голубые глаза. И вот эта ковбойка в зеленовато-серую клеточку почему-то застряла в памяти. И еще — чувство отверженности, стыда. Пожалуй, об этом тоже лучше никому не рассказывать.

Были еще какие-то бессвязные обрывки, совсем уж сумбур. Время закрыло от Веры первые годы жизни. А вот эта родительская ссора запомнилась ярко и связно. Да, в тот самый год все смотрели телевизор, потому что в Москве была Олимпиада. Вера помнит, как мама смотрела гимнастику, а папа — футбол. Тогда на телевидении и было-то всего два канала, но оба показывали Олимпиаду.

Из-за телевизора родители спорили, даже ругались, но не так страшно. Обоим хотелось смотреть большой цветной телевизор в столовой. Кончалось тем, что папа уходил ужинать к себе в кабинет, где стоял маленький черно-белый. Но самые жуткие ссоры вспыхивали из-за нее, Веры. И — иногда — из-за ее старшей сестры Лены.

— Почему моя дочь должна ходить в Лениных обносках? Я что, мало денег тебе даю?

— Ну не вынашивают дети одежду, вырастают! Нормальное платье, прекрасные туфельки. Пальтишко вот еще очень даже приличное. Все чистое, нигде не порвано. Неужели ж выбрасывать? Обойдется твоя принцесса! Еще спасибо скажет. Я Леночке все самое лучшее покупала!

— Вера ребенок. Ей нужны обновки.

— А я говорю, не барыня, обойдется. Она вполне прилично одета.

— Я ей сам что-нибудь куплю. Вот послезавтра придет в порт «Ленинский комсомол»…

— Вот и отлично. Я Леночке что-нибудь куплю. А Верка твоя обойдется. Мала еще наряжаться — ни рожи, ни задницы. И не спорь со мной! Видеть не могу это отродье!

— Папа, а что такое «отродье»?

— Это плохое слово, дочка. Никогда так не говори.

— А почему мама говорит?

— Забудь. Не думай об этом.

— Папочка, мне ничего не нужно. Не ссорься с ней. Не надо ходить на «Ленинский комсомол»…

Когда мама сердится, глаза у нее становятся как будто кусачие и говорит она кусачими злыми словами.

Мама сердится — мама вечно на нее сердится! — и заставляет Веру проворачивать фарш на котлеты. Вере восемь лет, она во втором классе. У нее нет сил проворачивать жилистое мясо через механическую мясорубку. Ручка то и дело застревает, Вера налегает на нее всем своим весом, но этого, увы, маловато.

— Сколько раз я тебе говорила! Развинти мясорубку, проверь, может, пленки намотались на нож.

Вера покорно разбирает на части мясорубку. Это тоже непросто: мясорубка свинчена крепкой маминой рукой. Но Вера справляется. Ну конечно, пленки намотались на нож. Вера очищает его, заново собирает мясорубку, и все начинается сначала.

Нет, все еще хуже, чем раньше. Вера отчаянным рывком проворачивает ручку, и плохо закрепленная мясорубка вместе с белой эмалированной миской, на дне которой виднеются первые комочки фарша, падает на пол.

— Смотри, что ты наделала! Вот и сиди теперь без ужина!

Мама дает Вере подзатыльник. Вера не плачет: привыкла. И тут в кухню входит папа.

— Не смей бить мою дочь!

— Ничего, папочка, мне не больно.

Папа обнимает ее, она крепко прижимается к нему.

— Почему Вера должна крутить эту проклятую мясорубку? Она еще маленькая, ей не под силу.

— Ничего, пусть привыкает. Должен же кто-то помочь мне по хозяйству! Я ей сколько раз говорила: тряпкой надо завинчивать!

— Иди, доченька, — говорит отец Вере. — Я сам тут разберусь.

Вера выходит из кухни, но ей прекрасно слышно продолжение спора.

— Почему Лена не может тебе помочь? Она же старше, она уже большая.

— Лорочке нужно заниматься. А Вера и так по всем предметам успевает.

К тринадцати годам Лена превратилась в Лору. Она считала, что это звучит клевее. Придумала целую парадигму: если Елена, значит, Элен. Значит, Элеонора. Значит, Нора. Значит, Лора. И новое имя прижилось, только папа по-прежнему упрямо называет Лору Леной.

— Я не позволю превращать мою дочь в прислугу.

— А меня можно превращать в прислугу? Я и так целыми днями кручусь, с ног падаю, света божьего не вижу!

— Ты могла бы попросить меня. И не смей ее бить. Ничего страшного не случилось.

Вера и сама видит, что ничего страшного не случилось. В миске было слишком мало фарша, на пол почти ничего не попало. Отец подбирает миску и мясорубку, Вера, следившая за происходящим сквозь приотворенную кухонную дверь, бросается подбирать и выкидывать в ведро то, что все-таки вывалилось на пол, вытирать следы влажной тряпкой.

— Ничего, доченька, я сам.

— Нет, папа, я тебе помогу.

У папы есть самодельный ножик, маленький, острый-преострый, оставшийся от дедушки. Этим ножиком папа очищает мясо от пленок и жил, вместе с Верой они дружно проворачивают фарш.

— Все, теперь твоя очередь, — говорит он маме. — Жарь котлеты.

Мама следит за ними злыми глазами.

Вера росла тихой, послушной девочкой, можно было даже сказать, забитой. В школе она сразу стала примерной ученицей. У нее очень рано проявились поразительные способности к математике. Уже в младших классах она с легкостью складывала, вычитала, умножала и делила в уме большие числа.

Однажды воскресным днем папа начал рассказывать ей, какие чудеса творил, еще учась в начальной школе, великий немецкий математик Карл Гаусс. Как-то раз учитель решил надолго занять класс трудной задачей и предложил ученикам рассчитать сумму всех чисел от одного до ста. Он думал, что они так и будут последовательно складывать единицу с двойкой, тройкой и так далее, но маленький Гаусс мгновенно сообразил, как решить задачу гораздо быстрее…

И вдруг, на глазах у потрясенного Василия Петровича, девятилетняя Вера, не дожидаясь конца рассказа, стремительно связала ту же логическую цепочку, что и Гаусс.

— Смотри, папа, — сказала она, — один плюс сто будет сто один. И два плюс девяносто девять — тоже сто один. Значит, и дальше то же самое. А всего таких пар пятьдесят, так? Значит, умножаем сто один на пятьдесят и получаем пять тысяч пятьдесят. Правильно?

Папа притянул ее к себе, прижался щекой к ее макушке.

— Будь умницей, дочка. Будь хорошей девочкой. Учись, и все будет хорошо. Ты не пропадешь.

Любимой книжкой Веры сделалась сказка Льюиса Кэрролла об Алисе. Вера перечитывала обе истории — «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» — снова и снова, решая рассыпанные по тексту математические задачки. Задачки ей нравились, но она пожаловалась папе, что ей не нравится, как все это написано. Ей хотелось прочесть книгу в оригинале. Папа нашел ей учительницу английского языка.

Вера усердно занималась английским и делала успехи, но, когда папа умер, мама уроки прекратила. Просто перестала платить учительнице. Сказала, что Вера должна помогать ей по дому, а дополнительные занятия языком — это блажь. Вера смирилась. Английский язык она выучила самостоятельно. Хорошо, что учительница успела заложить основы.

Незадолго до смерти Василий Петрович сделал любимой дочери еще один замечательный подарок: попросил одного из своих друзей-капитанов привезти для Веры из заморского плавания альбом художника Мориса Эшера. В Советском Союзе Эшера не то чтобы запрещали, но считали формалистом, и широкая публика ничего о нем не знала. Однако люди математического склада увлекались им страстно. Существовало даже международное общество «эшеристов», но в СССР оно действовало подпольно. Вот и Василию Петровичу рассказал об Эшере один знаменитый физик, когда-то отдыхавший в Сочи. Василий Петрович его рассказ запомнил и заказал книжку для Веры.

Это было прямое попадание. Вера часами сидела над альбомом, любовалась головоломными картинками, решала поставленные художником задачи, разгадывала парадоксы и метаморфозы искривленного пространства. Ей все эти догоняющие, дополняющие, подменяющие друг друга ящерицы, змеи, рыбы, бабочки, проваливающиеся лестницы, немыслимые переходы говорили так много, что не хватало слов. Ее мысли можно было выразить только на языке математики.

Если бы был папа, все было бы еще ничего. Нет, все было бы просто отлично. Но папа… Вера помнит, как это случилось — через два года после случая с мясорубкой. Она уже ходила в четвертый класс. Папа какое-то время не пил, а тут вдруг опять «развязал». Что-то такое было… Какой-то скандал. Сути Вера не понимала, знала только, что случилась какая-то неприятность. Время наглухо закрыло от нее подробности.

И вот ночью пришли в дом чужие люди… Нет, не только чужие, были папины друзья, она их знала. Но были и чужие, была милиция… От страха Вере показалось, что их очень много, они заполнили всю столовую. Мама стояла перед ними в халате, наброшенном на ночную рубашку, в тапочках на босу ногу. Сама Вера в одной рубашке и босиком пряталась за дверью, подглядывала в щелку. А Лора — к тому времени она уже года два была Лорой! — так и не встала, хотя за окном гремела гроза. Так и проспала до самого утра. Нет, это она только потом сказала, будто проспала и ничего не слышала. На самом деле ее не было дома, она улизнула тайком еще вечером, до начала грозы. Явилась утром, приложила палец к губам: молчи, мол.

— Папа умер, — сказала Вера чужими, непослушными губами.

— Да ты чего? Не гони, — не поверила Лора. — Чего, правда, что ль?

Вера не стала ей ничего рассказывать. Не до того было.

Папа ночью на машине поехал зачем-то в Адлер. Это было весной, в конце апреля. Шел сильный дождь с градом. Папа не справился с управлением и не вписался в поворот на горной дороге. Пока военный рассказывал об этом маме, Вера стояла и слушала. С ней творилось что-то странное. Она не ощущала холода, хотя стояла босыми ногами на голом полу. Все ее тело вдруг стало чужим. Она словно отделилась от себя и наблюдала со стороны.

Вроде бы все осталось прежним, а папы больше нет… Как это может быть? Она не понимала. Слез не было, но с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже, странное состояние раздвоенности мучило ее. Ей было не больно, а… дурно.

Она сама не заметила, как повалилась на пол в дверях, зато ее заметили люди. Очнулась она на руках у капитана, одного из папиных друзей. Ее усадили на диван, закутали в одеяло, попросили маму принести ей горячего чаю, и мама послушалась, молча ушла на кухню…

Но Вера видела, что все они стараются не встречаться с ней взглядом, отводят глаза. Когда чай был выпит, мама велела ей возвращаться к себе и ложиться обратно в постель. На следующий день ей разрешили не ходить в школу, но от этого стало только хуже. Вера слонялась по дому, не зная, чем себя занять, и у нее то и дело возникало то же странное чувство, словно она наблюдает за происходящим со стороны, вне собственного тела. Голова кружилась, она боялась снова потерять сознание.

Потом ей опять разрешили не ходить в школу в день похорон, но в тот день все было совсем по-другому. Простуженное небо откашливалось громом где-то вдалеке, но дождь перестал, вышло солнце, хотя над головой еще клубились грозовые тучи цвета пушечной стали. Освещенные с одного боку, они блестели на солнце и казались нарядными. А рядом — чистая голубизна.

Солдаты в парадной форме палили из ружей, вокруг гроба, засыпанного цветами, было очень много моряков. Все стояли с непокрытыми головами, держа бескозырки на отлете. Мама и Лора были в черном, а Вера — в своем коричневом форменном платье с черным фартуком. Когда отгремел салют, гроб опустили в яму. В нее страшно было заглянуть, но все стали бросать в нее цветы и комья земли. И ей, Вере, тоже велели бросить: комок земли и два белых тюльпана…

Папу закопали. Это называлось «похоронили». Вера так и не увидела его после смерти, гроб был закрытый. В голове вертелись обрывки разговоров… Непонятных… Страшных… «Бензобак взорвался…» «Еле опознали…» «Машина его, но…» «Опознавали по зубам…» А папе было всего пятьдесят два. Лишь много позже Вера поняла, как это мало.

— Папа, а что такое «отродье»?

Папа погиб, когда Вере было десять. После его смерти она начала втайне мечтать о побеге из дома. Нет, она не строила никаких наивных планов о том, как уйдет с узелком куда глаза глядят, не сушила сухарей в дорогу. В самом существенном, в том, что касалось тайной женской жизни и интересов, Вера долго оставалась девчонкой, но вот в житейских делах ухитрилась повзрослеть очень рано. Ей хотелось уехать. Поскорей вырасти и уехать учиться в Москву.

В школе Вера быстро сделалась знаменитостью. Она оперировала огромными числами в уме, находила закономерности. Могла, например, с ходу сказать, на какой день недели выпало то или иное число такого-то месяца какого-нибудь далекого года, потому что видела алгоритм распределения чисел по дням недели, не прерываемый, а лишь усложняемый раз в четыре года синкопой двадцать девятого февраля.

И литературу, особенно стихи, она воспринимала математически, ловила внутренние рифмы, созвучия, аллитерации, как рентгеном просвечивала своей математической логикой структуру стиха.

К двенадцати годам Вера не только освоила школьную программу по математике, она строила эвклидовы кольца, магические квадраты, решала диофантовы уравнения, словом, овладела элементарной теорией чисел. В старших классах ей попался хороший учитель математики, мужчина, что в школе было редкостью. Его звали Евгений Дмитриевич Горегляд. Молодой, но уже тяжелый, грузный, мучимый доедавшей его почечнокаменной болезнью, он начал частным образом преподавать Вере метод тригонометрических сумм Виноградова. Занимались они по утрам — приходили в школу к восьми. Денег с Веры учитель не брал, прекрасно понимая, что Лидия Алексеевна не заплатит.

— Мне деньги не нужны, — мрачно шутил он. — Недолго осталось.

Евгений Дмитриевич не был образцовым учителем. Вдалбливать формулы двоечникам ему было неинтересно. А вот Вера Нелюбина… На нее не жалко тратить время, отрывая его даже у лечения, которое все равно ни черта не помогает…

Евгений Дмитриевич был стихийным экономистом, он учил Веру наблюдать и делать выводы из имеющихся данных. Часто повторял ей слова физика Блохинцева, использованные в повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: «Фактов всегда достаточно, не хватает фантазии».

За неимением достоверных статистических данных Евгений Дмитриевич изучал окружающую действительность.

— Есть много способов увеличить цену товара, — говорил он Вере. — Один из самых популярных — снизить качество, не меняя цены. Или, например, выбросить в продажу какой-нибудь сахар «Экстра». Считается, что он дороже, потому что качеством выше. На самом деле, чем он лучше, никто не знает, но какое-то время он сосуществует с обычным сахаром. А потом обычный сахар исчезает с прилавка, остается одна «Экстра». Сахар, как ты понимаешь, тут только для примера. Это может быть и масло, и водка, и текстиль, и сухой цемент.

Вера послушно кивала. Ей вспомнилось, что папа любил пить чай вприкуску, но с быстрорастворимым рафинадом, вытеснившим из продажи все другие сорта сахара, это было невозможно. Папе присылали твердый кусковой сахар с Тихорецкого сахарного комбината. Но не один же папа любил твердый сахар! Просто у других не было таких возможностей.

— А нагляднее всего, — продолжал Евгений Дмитриевич, — механизм инфляции виден на спичках. Да-да, на спичках, зря ты улыбаешься. Вот смотри: коробок спичек стоит копейку, и цена не меняется уже много лет. Но только раньше за копейку давали сто спичек. Потом вышел новый ГОСТ: семьдесят пять спичек в коробке. А теперь… видишь? — Он достал из кармана коробок спичек. — Фабрика «Гигант», шестьдесят штук в коробке. Думаешь, так обстоят дела только со спичками? Вот возьмем, к примеру, магазины копченой колбасы.

В Сочи в конце 80-х появилось несколько таких магазинов. Очереди стояли колоссальные.

— Да, очереди стоят, — словно угадал ее мысли Евгений Дмитриевич, — но купить можно. А знаешь, что самое интересное? Думаешь, увеличился выпуск колбас? — Он покачал головой. — Ничего не изменилось, кроме цены.

Евгений Дмитриевич дал Вере прочесть книгу академика Канторовича «Оптимальные решения в экономике», пристрастил ее к чтению «Экономической газеты» и журнала «Вопросы экономики». В горбачевские годы эти издания стали захватывающе интересными. Конечно, мама ни за что не разрешила бы Вере на них подписаться, но Евгений Дмитриевич делился с ней тем, что выписывал сам, кроме того, она бегала в библиотеку, читала в толстых журналах статьи Лациса, Геннадия Лисичкина, Попова, Селюнина, Черниченко, Петракова, Шмелева…

Многие женщины завидовали Вериной маме. Всем хотелось иметь такую дочку, как Вера, — скромную, прилежную, успевающую по всем предметам. Но когда Веру хвалили в мамином присутствии, маме это не нравилось. А тут еще упорные слухи, что она Веру не любит и обижает.

— Жаловаться на меня вздумала? Жаловаться? — повторяла Лидия Алексеевна, наслушавшись разговоров о том, что она не ценит дочь и что надо бы быть с ней добрее. — Почему мне все твердят, что я с тобой плохо обращаюсь? Что ты им наболтала?

— Мама, я никому ничего не говорила, — отвечала Вера.

— Нет, ты мне скажи, ты мне объясни, чем ты недовольна? Тебя здесь пытают? Голодом морят?

Ее не пытали и не морили голодом, но ежедневно, ежечасно внушали, что она — никто, ничто, дефектная ваза, в которую даже воды не нальешь. Что ее мнение никому не интересно, что ее нужды будут удовлетворены в самую последнюю очередь, и пусть еще спасибо скажет, ей и этого много.

Вера упрямо отмалчивалась. Чтобы не слышать материнских попреков, она выстраивала в голове колонки цифр. Столбцы, башни, пирамиды. Она играла с ними, рассыпала их, опрокидывала, перемешивала, и они никогда не терялись, никогда ее не подводили, снова выстраивались стройными столбиками. За колонками цифр с их чистой и строгой красотой Вера пряталась от хаоса и безобразия окружающего мира. Вот если бы папа был жив…

…Школа стала для Веры убежищем. Здесь ей было хорошо, здесь ее уважали и восхищались ее способностями, здесь у нее появились друзья. Здесь было то, в чем она с детства нуждалась: разумный распорядок. Здесь торжествовало неизвестно откуда взявшееся, но глубоко укоренившееся в ее душе чувство справедливости. Только мама встречала Верины школьные успехи более чем прохладно, видимо, догадываясь, что в школе власть над дочерью от нее ускользает. Она никогда не хвалила Веру за пятерки, исподволь давая ей понять то, что старшая сестра однажды простодушно выразила открыто:

— Да такой страхильде, как наша Верка, только и остается, что учиться! Кто ж ее замуж-то возьмет?

Вера не обиделась. У нее давно уже и прочно засело в голове, что она нехороша собой. Еще с детского сада, когда она не понравилась мальчику Саше. А может, и не Саше. Разглядывая в энциклопедии бескровные аскетические лица средневековых монахов-математиков, она говорила себе: «Да это же я! Это мое лицо!»

А мама, когда Вера, учась уже в десятом классе, приняла участие в математической олимпиаде, даже приходила в школу объясняться с директором и учителем математики, чтобы не загружали дочку дополнительными заданиями. Но ее не захотели слушать.

— У Веры исключительные способности, — сказал ей Евгений Дмитриевич Горегляд. — Вам бы гордиться такой дочерью. Она может прославить весь наш город. Ей прямая дорога — на мехмат, но сейчас наука в таком загоне… Пусть лучше пойдет на экономический, хоть с голоду не умрет. Но она должна учиться, а вы хотите сделать из нее домработницу! Все равно что микроскопом гвозди забивать!

Другие учителя дружно согласились с Евгением Дмитриевичем. Никто из них не поддержал Верину маму, и той пришлось отступить, тем более что директриса припомнила ей другую сцену такого рода. Всего несколько лет назад столь же шумно и скандально мама «объяснялась» в школе из-за своей старшей дочери, только ситуация была прямо противоположная. Лора училась еле-еле, и мама просила «натянуть» ей оценки, чтобы ее допустили к выпускным экзаменам.

— Вы понимаете, что творите? — возмущалась директриса. — Вы же губите девочку! Это вы ее распустили! Она прогуливает, курит, всем хамит, ведет себя разнузданно. Чего вы добиваетесь? Чтобы она пошла по рукам?

Мама подтянула «тяжелую артиллерию»: своего друга из горкома партии. В 1987 году, когда Лора кончала школу, его слово еще много значило. Оно и стало решающим. Впрочем, учителя сдались довольно легко. Никому не хотелось возиться с Лорой еще год, вот ей и «натянули» тройки в последней четверти. Вся школа, затаив дыхание, ждала дальнейшего развития событий. Сдать экзамен по математике и написать сочинение Лора могла разве что чудом.

Чуда не произошло. То есть Лора сдала экзамены успешно, но задачи за нее решила и сочинение написала Вера.

— Ты должна помочь сестре, — объявила тогда мама тринадцатилетней Вере.

— Это нечестно, — ответила Вера.

— А тебе-то что? Тоже мне принципиальная нашлась! — ввернула Лора.

— Как вы себе это представляете? — не сдавалась Вера. — Я же не могу вместо Лоры пойти на экзамен, меня не пустят!

— Не волнуйся, с этим я разберусь, — успокоила ее мама.

В тот раз мама чуть ли не впервые в жизни заговорила с Верой ласково, даже просительно. «Будь хорошей девочкой», — говорила она папиными словами. Вера согласилась.

Мама заранее достала в гороно экзаменационные задания по математике. Там было два варианта, и Вере пришлось решить оба. Никто ведь не знал, какой из них достанется Лоре! Лора протащила в класс оба варианта и второй, не нужный ей, отдала подружкам, таким же бездельницам, как она сама. В тот год весь класс сдал выпускной экзамен по математике на «отлично».

Мама достала и темы экзаменационных сочинений. Темы были такие: «Средства типизации в рассказе Тургенева „Бурмистр“», «Образы комсомольцев в романе Островского „Как закалялась сталь“» и свободная тема «Человек — это звучит гордо».

— Только давай попроще, без своих наворотов, — попросила Лора. — Лучше на вольную тему.

Но Вера выбрала Тургенева.

— Ты что, издеваешься? — возмутилась Лора, прочитав сочинение. — Я вообще без понятия, о чем тут речь! Никто не поверит, что это я писала.

— Тут все очень просто, — принялась растолковывать ей Вера. — Тургенев дает понять читателю, что такая деревня с таким Софроном-бурмистром может встретиться на каждом шагу. Крепостное право изживает себя, но таким, как этот Софрон, оно выгодно. Формально он крепостной. Он ни за что не отвечает, налоги платит не он, а помещик Пеночкин. А на самом деле деревня — его собственность. Помещиком он крутит, как хочет, да и сам помещик — полный дегенерат, уж на него автор красок не пожалел. Но главное, Тургенев подводит нас к мысли, что таких деревень много, только приглядитесь, и увидите у себя под боком такую. Это и есть средства типизации.

— Ты чего мне мозги пудришь? На кой мне вся эта хрень? — спросила Лора, никогда не стеснявшаяся в выражениях в присутствии младшей сестры. — Ты что, не могла написать про комсомольцев?

— Мы «Как закалялась сталь» еще не проходили, — заупрямилась Вера.

На самом деле Вера, конечно, прочитала роман Николая Островского. В Сочи, где автору в 1935 году был подарен дом, этот роман не только входил в программу по литературе, он стал настольной книгой для учителей. Детей в обязательном порядке водили в Дом-музей Островского. Но Вере роман не нравился, а для Лоры такой ответ оказался единственным аргументом, доступным ее пониманию. Пришлось им удовлетвориться. Все равно крыть ей было нечем. Парадигма «Елена — Элен — Элеонора — Нора — Лора» сильно истощила ее умственные способности. Она взяла сочинение, написанное каллиграфическим почерком отличницы, и, по своему собственному выражению, «сдула» его. За сочинение ей поставили пятерку, а в аттестате вывели тройку. Все остались довольны.

ГЛАВА 3

На Верино счастье, для заключительного этапа сложной, многоступенчатой математической олимпиады с призом в виде студенческого билета в Плехановскую академию был выбран город Сочи, иначе мама могла бы ее и не отпустить. Предварительные этапы проходили заочно в 1991 году, еще в другой стране, а весной 1992-го в Сочи съехались финалисты со всех концов бывшего Союза. В ходе этого финального состязания многие отсеялись. Оказалось, что на предыдущих этапах им помогали старшие. Вере никто не помогал, ее любимый учитель умер вскоре после путча, еще до распада Союза. Все задачи Вера решала сама. На олимпиаде она победила, как сказали бы спортивные комментаторы, «с большим отрывом».

Ее зачислили в академию. Она даже съездила на слет в Москву, несмотря на возражения матери, и познакомилась с Колей. Он показался ей сказочным принцем. Он олицетворял все то, о чем она даже мечтать не смела. Все, чем она не была, но хотела бы стать. Веселый, жизнерадостный, ничего не боящийся, уверенный в себе… Настоящий москвич.

И он заразил ее своей уверенностью. Рядом с ним Вера распрямлялась, ощущала себя свободной и… почти красивой. Забывала о том, какая она неуклюжая, несветская, забывала даже о материнской тирании. С Колей можно было говорить «об умном», не чувствуя себя дурой. С ним вообще можно было быть собой, ничего не опасаясь. И он смотрел на нее так, будто, кроме нее, Веры Нелюбиной, никого на свете не существовало. Она никогда раньше ничего подобного не испытывала.

* * *

Всего этого Коля — единственный сын в интеллигентной московской семье — даже и вообразить не мог. У его родителей тоже отношения складывались по-всякому, но за годы совместной жизни отец с матерью как-то притерлись, притерпелись друг к другу. Порой соскальзывали в привычные упреки. Дело нехитрое: одно сказанное не тем тоном слово, и пошло-поехало, «понеслась зима в Ташкент», как любил приговаривать Колин отец. Но они шли на взаимные уступки, а главное, любили сына и всегда оберегали его. Им бы и в голову не пришло делать его заложником своих ссор. Да и не так страшны были эти ссоры…

Колин отец, Александр Николаевич Галынин, авиаконструктор и преподаватель МАИ, был красавцем и пользовался большим успехом у дам. Он так хорош, считали дамы, что грех не поделиться. «Не жадничай, Натка, — откровенно заявляли Колиной маме приятельницы. — Неужели ж все это тебе одной?»

Иногда Александр Николаевич, избалованный женским вниманием, позволял себе небольшие «отлучки», легкие «загулы». Ничего серьезного, ему просто хотелось почувствовать себя молодым. И стоило Колиной маме нахмурить бровь, как он дисциплинированным солдатиком возвращался в строй.

Зато стоило Наталье Львовне отлучиться из дому — а ей часто приходилось ездить в командировки, — как Александр Николаевич начинал томиться, хандрить, кукситься и даже болеть. Нет, он не ревновал жену. Но без нее ему было плохо, он места себе не находил. И Коля видел, что отец не притворяется, не симулирует, у него и вправду обострялись всякие хронические хвори. Когда жена звонила, он жаловался на здоровье и требовал, чтобы она поскорее вернулась, а Наталья Львовна сердилась и говорила, что он ей работать не дает.

Семья была крепкая, дружная, Коля привык, что он в ней — царь и бог. У многих его друзей дела обстояли не так благополучно, но даже бурно расставшиеся родители одного его школьного друга не вымещали зло на сыне. Ничего подобного нравам, царившим в семье Веры, он никогда не видел. Но ему многое стало понятнее. Во всяком случае, он так думал.

* * *

Несколько дней они провели как в раю. Вера показала Коле сочинский дендрарий, самшитовую рощу, другие живописные уголки. Она обеспечила даже транспорт. О том, что у Коли есть водительские права, Вера узнала еще в Москве и в письмах посоветовала ему взять их с собой. На следующий же день после приезда она отвела Колю на авторемонтную станцию, где какой-то хмурый небритый тип, весь черный от тавота, шедший под именем «дядя Витя», даже не здороваясь, сполоснул руки бензином, провел их в тесную, захламленную контору, сунул Коле какую-то бумагу и ткнул потемневшим пальцем:

— Распишись тут.

Это была доверенность на вождение машины.

— А разве ее не нужно заверять у нотариуса? — нерешительно спросил Коля.

— Обойдутся, — мрачно отрезал дядя Витя, протягивая Коле ключи.

— Дядю Витю все знают, — с гордостью добавила Вера.

— Ты вытащила его из горящего дома? — полюбопытствовал Коля, пока они шли к новенькой темно-синей «мыльнице».

— Нет, — растерялась она, — а почему ты…

— Почему он доверил тебе машину? Он же фактически не мне доверил, а тебе. Меня он в первый раз видит.

— А-а… Я помогала его сыну по математике.

— И?

— И он не остался на второй год.

— Больше вопросов нет, — засмеялся Коля.

* * *

Вера вспомнила, как это случилось, и улыбнулась. Как-то раз, проходя в школе мимо кабинета директора, она увидела в «предбаннике» забавного мальчишечку. Она знала, что его фамилия Колесников, он учился в параллельном классе. Мальчик сидел, понурив круглую белобрысую голову с вихром на макушке, прижимая к животу портфель, как щит, и с тоской глядел исподлобья на закрытую дверь кабинета. Ни дать ни взять школьник с картины Решетникова «Опять двойка»!

— Неприятности? — спросила Вера, войдя в «предбанник».

— Папку к директору вызвали, — уныло сообщил мальчик.

Вера нахмурилась. Вызов в школу не просто кого-нибудь из родителей, а непременно отца означал, что втайне школьное руководство рассчитывает на строгость. Проще говоря, на порку. Об этом никогда не говорили вслух, но это подразумевалось.

— Что ты натворил?

— По математике кол схватил, — сказал мальчишечка. — В четверти пара.

— Бить будет? — участливым шепотом продолжила расспросы Вера.

— Не, папка у меня молоток! — Мальчик расплылся в улыбке, но тут же снова понурился и тяжко вздохнул. — Но пилить, конечно, будет.

— А за что кол?

— Не понимаю тангенсы и котангенсы.

— А синусы и косинусы? — невольно улыбнулась Вера.

— Тоже не очень, — со скорбным вздохом признался мальчик и торопливо добавил: — Да на кой они мне, эти синусы, век бы их не видеть! Вон, папка у меня — лучший механик в городе! И без всяких синусов. Я тоже в моторах здорово секу, даже ему иногда помогаю. Вырасту — в гонщики пойду. Не нужна мне вся эта математика.

— Нет, не скажи, с математикой все же лучше, — возразила Вера. — Она ум в порядок приводит. Это не я, это Ломоносов так сказал. Хочешь, я тебе объясню? Про синусы? У тебя тетрадка чистая есть? Да нет, учебник не нужен, — добавила она, увидев, что мальчик вытаскивает из портфеля до боли знакомый учебник Погорелова, — ты мне тетрадку дай, сейчас я тебе все сама нарисую. Тебя как зовут?

— Ваней.

— А меня Верой. Будем знакомы.

Вера очень быстро поняла, что Ваня Колесников отстал от школьного курса и наверстывать придется не только тригонометрические функции. Ей не раз приходилось видеть таких вот несчастных школяров, выпавших из учебного процесса. Отвлекся, заскучал, не уловил объяснение учителя, а дальше все идет само собой: вскочить на подножку уходящего поезда уже невозможно, поезд катит куда положено, а забытый пассажир остается на перроне.

Уже давно этот мальчик махнул на себя рукой, даже не пытаясь бежать за ушедшим поездом. На уроках математики сидел, тоскливо уставившись в окно, отставал все больше и больше и понимал, что, беги не беги, поезд все равно не нагонишь. Но Вера, ехавшая в поезде, заметила отставшего пассажира и решительно рванула стоп-кран.

Нащупав «точку отсчета», она начала объяснять материал — очень подробно и терпеливо, по миллиметрам, поминутно проверяя, понятно ли ему. Поэтому они продвинулись не очень далеко, когда дверь кабинета открылась и вышла директриса, а следом за ней — озабоченно хмурящийся дядечка в пиджачной паре, но без галстука. Пиджачная пара сидела на нем как-то косовато: ему явно был привычнее рабочий комбинезон.

— Нелюбина? — опешила директриса. — А ты что здесь делаешь?

— Здравствуйте, Анна Яковлевна, — Вера торопливо поднялась со стула. — Не ругайте Ваню, — обратилась она уже к обоим. — Он просто отстал немного. Я с ним позанимаюсь, и мы все нагоним.

— Ну, если сама Нелюбина с ним позанимается, — сказала директриса хмурому дядечке, — тогда я за него спокойна. Наша отличница! Вундеркинд!

Но дядечка уже настроился ругать сына.

— Вечно с тобой, Ванятка, одна морока! — Он перевел взгляд на Веру. — И охота тебе, отличнице, с таким оболтусом вожжаться?

— Он не оболтус. Просто он немного отстал, — повторила Вера. — Ничего страшного, мы все наверстаем.

Они договорились, что Вера будет приезжать к ним домой. На первых порах три раза в неделю. Жил дядя Витя, он же Виктор Семенович Колесников, очень удобно: в Мамайке, прямо у конечной остановки автобуса. Вере и в голову не пришло, что ей будут платить, она предложила свои услуги бескорыстно, от чистого сердца, как с ней самой занимался Евгений Дмитриевич. Но дядя Витя, автомеханик от бога, привыкший «левачить» с ремонтом частных «Жигулей» и «Волг», мысли не допускал о каком-то ином варианте, кроме платного.

В глубине души он сочувствовал сыну. Он и сам сохранил смутные воспоминания о школьных уроках математики, как о какой-то пытке водой: две трубы, через одну вода вливается, через другую выливается… Бр-р-р! Черный ужас.

Так Вера начала зарабатывать. У нее появились и другие ученики. Одного «клиента», как ни странно, ей привела старшая сестра. Это был Ашот Багдасарян, уже в конце 80-х сделавшийся фактическим владельцем питейно-развлекательного заведения. Вера вела у него калькуляцию и проверяла деловую документацию. Она и не знала, что в самом скором времени эти знания ей пригодятся и сослужат неоценимую службу. Впрочем, Вера никакое знание не считала лишним.

Мама потребовала, чтобы Вера отдавала заработанные деньги ей, и тут Вера впервые в жизни проявила характер. Она стала вносить в общий бюджет примерно треть месячных расходов семьи на питание и коммунальные платежи, но остальное оставляла себе. Попросила дядю Витю открыть сберкнижку на ее имя и все свои заработки собирала на этой книжке. Пока ей не исполнилось шестнадцать, родители учеников переводили плату ей на счет.

— Это мне на учебу, — говорила Вера, хотя мама слышать не хотела ни о какой учебе.

…Она сама не понимала, как ухитрялась все успевать. Училась, убирала, готовила, покупала продукты, возилась в саду, занималась с учениками… Когда мать в очередной раз приступила к ней с разговором о том, что она должна вносить заработанные деньги в общий котел, Вера спросила:

— Мама, а ты никогда не задумывалась, сколько прибавочной стоимости ты из меня выжимаешь?

Лидия Алексеевна смутилась. Кругом уже властно заявляла о себе новая жизнь, разрешили ИТД — индивидуальную трудовую деятельность, — росли, как на дрожжах, кооперативы, но ей, родившейся в 1950 году, этот язык был хорошо знаком. Она не нашлась с ответом, промолчала и больше не заводила разговора о деньгах.

Конечно, Вере хотелось купить себе что-нибудь. Ей надоело донашивать вещи за старшей сестрой. Лора любила одеваться ярко, броско, а Веру такая одежда тяготила, она все время старалась прошмыгнуть незаметно. Но она твердо решила уехать учиться в Москву и почти не трогала деньги. Купила универсальную черную юбку с белой блузкой и пару практичных туфель, а остальное берегла до решающего часа.

* * *

На темно-синей «мыльнице» дяди Вити, отлаженной, надо было признать, на диво, Коля и Вера объездили весь нелепый, растянувшийся на сто пятьдесят километров город Сочи, даже живописные отроги Красной Поляны, в те годы еще не так свирепо охраняемой…

Колю поражало, сколько у нее знакомых. Вера могла помахать с другой стороны улицы какой-то женщине и на ходу бросить ему:

— Это куратор нашего художественного музея, она покажет нам запасники. В нашем музее есть интересные картины, только их до недавнего времени не выставляли…

И они пошли в музей, причем в те часы, когда он официально был закрыт. Женщина-куратор впустила их в залы, где Вера и Коля смогли в полном одиночестве насладиться радостными и солнечными картинами Машкова, Куприна, раннего Кончаловского и других художников русского авангарда, рисунками Серова и Кустодиева.

В пустом здании музея, выстроенного в 1936 году в стиле «сталинский ампир» (Коля называл его «стиль вампир»), было жутковато, и Коля начал дурачиться. Объявил себя привидением — диким, но симпатичным — и принялся изображать Сталина, заставляя и Веру, и женщину-куратора умирать со смеху.

— Я вас спрашиваю, таварыщы, — вопрошал Коля с грузинским акцентом, оглядывая зал хитрым сталинским прищуром, — что дает такое, с пазваления сказать, ыскусство трудовому народу, таварыщы? Таварыщ Ленин учил нас вскрывать сущность явления, нэ задэрживаясь на его буржуазной или феодально-крепостнической оболочке. И я вас спрашиваю, таварыщы, где тут у нас человек труда? Другого народа, таварыщы, у меня для вас нэт, а нашему народу такое буржуазное ыскусство ны к чему. Нам, таварыщы, нужны наши савецкие Гоголи и Щедрины… — И тут же, «выйдя из образа», Коля процитировал знаменитую эпиграмму Благова:

Мы — за смех! Но нам нужны

Подобрее Щедрины

И такие Гоголи.

Чтобы нас не трогали.

Потом куратор провела своих гостей в запасники и показала сокровища так называемого «Мзымтинского клада», конфискованного у «черных копателей». Выслушав страшный рассказ о судьбах «черных копателей» и «проклятого» сочинского золота, Коля решил развеять мрачное впечатление. «Мзымтинский клад» поразил его прежде всего тем, что все эти древние украшения оказались удивительно похожими на «фенечки» современной молодежи.

— Надо же, столько лет прошло, а ничего нового не придумали! — заметил он, весело подмигнув, и женщины опять рассмеялись.

…В самшитовую рощу в 1992 году не пускали вообще никого, но Веру с Колей пустили. Казалось, Вера знает какое-то волшебное слово, отмыкающее людские сердца. На его вопрос, уж не обучала ли она математике сторожа или его внука, Вера только улыбнулась. Коля заметил, что смеется она редко: обычно ее громадные серые глаза хранили строгое, немного печальное, а чаще — увы! — испуганное выражение. Он изо всех сил старался ее развеселить. Он готов был пройтись колесом, лишь бы вызвать искорки смеха в серебристой глубине этих глаз.

Но самшитовая роща — вековые тисы, поросшие мхом и перевитые лианами, величественно-мрачные обрывы, дикие заросли самшита — сама по себе настраивала на грустный и созерцательный лад. Здесь, под сводами сплетающихся ветвей, царил странный зеленоватый полумрак, отчего казалось, что они двигаются под водой. Коля притих и лишь время от времени переводил взгляд с окружающих красот на задумчивое лицо Веры. В этом зеленоватом полумраке легко было молчать. Впрочем, молчать с Верой всегда было легко. Она с грустной улыбкой призналась, что молчание удается ей лучше всего.

Они провели в заповеднике целый день, но даже голода не почувствовали, настолько целебным был насыщенный особым самшитовым ароматом воздух.

Покинув заповедник, Коля с Верой двинулись к машине мимо высокого забора. За забором кипела стройка, рычали какие-то мощные механизмы.

— Крутая машинерия! Прямо «Время, вперед!», — заметил Коля и вопросительно оглянулся на Веру.

— Это дача… — Вера назвала имя певицы, женщины, отличавшейся не только могучим голосом, но и весьма впечатляющей комплекцией ему под стать.

Коля решил «оттянуться» после заповедника.

— А-а, я все понял: она тут строит мавзолей. Хочет впасть в анабиоз и проспать до трехтысячного года.

— Да ну тебя, — со смехом отмахнулась Вера, — что ты такое говоришь?

В этот момент ворота открылись и на улицу с дачного участка выехала бетономешалка.

— Вот видишь, — как ни в чем не бывало продолжал Коля, — один саркофаг привезли, но она в него не поместилась.

Они шли и смеялись еще целый квартал.

Когда Коля и Вера сели в машину и выехали со стоянки, их обогнал девятиметровый черный лимузин, одна из еще редких по тем временам иномарок.

— Это наш городской голова поехал, — сказала Вера.

— Очень удобно, — живо отозвался Коля. — Если умрешь за рулем, в этом же катафалке тебя и на кладбище отвезут.

На этот раз Вера не улыбнулась в ответ. Коля затормозил на светофоре и покосился на нее.

— У меня папа умер за рулем, — ответила она на его вопросительный взгляд. — На машине разбился.

— Прости, я не знал.

— Ничего. Все в порядке. — Вера заставила себя улыбнуться.

— Ты его очень любила, — догадался Коля.

— Да. И он меня любил. Мне его очень не хватает.

— На самом деле Сочи не такой уж большой город, — сказала Вера, когда они покупали фрукты на рынке в Мукапсе, где она тоже здоровалась с каждым, и все продавцы приветствовали ее как добрую знакомую, хотя это было довольно далеко от дома. — Это сейчас сезон, курортников много, а зимой мы остаемся наедине с собой.

Коля ей не поверил. Нет, он не усомнился в том, что Сочи — небольшой город, но он чувствовал: дело в самой Вере. В ее доброте, участии, в вежливом и приветливом обращении со всеми — от куратора музея до продавцов на рынке, — ну и, конечно, в том, что она была местной знаменитостью, победительницей математической олимпиады.

Вера непостижимым для него образом умела выбирать овощи и фрукты.

— Откуда ты знаешь, что этот арбуз — хороший, а не тот?

— Не знаю. У меня это от папы. Он умел выбирать.

Там же, на рынке, Коля впервые увидел, как Вера считает в уме. Она мгновенно и без малейшего усилия перемножала вес на цену. Один из продавцов ошибся со сдачей, причем не в свою пользу. Вера тут же вернула ему лишние деньги и лишь пожала плечами, когда он рассыпался в благодарностях.

По дороге с рынка Коля запел известную песню про Одессу-маму:

А Додик Ойстрах — чтоб он был здоров! —

Его же вся Италия боится!

— Это ты к чему? — удивилась Вера.

— А к тому, что тебя тоже следует бояться, — весело ответил он. — И не только Италии. Похоже, у тебя в голове компьютер пятого поколения сидит. Знаешь, игра такая была — «Мастер-майнд»? Вот это прямо про тебя.

— Ничего особенного, — пожала плечами Вера.

— Это тебе кажется, что ничего особенного, а мне-то со стороны виднее, — возразил Коля, загружая продукты в багажник «мыльницы». — Тебе еще не предлагали поработать в Пентагоне?

— Коля, что ты выдумываешь?!

— В общем, я рад, что ты на нашей стороне, — признался Коля.

Какой-то загорелый парень с полуголым мускулистым торсом и белозубой улыбкой, представившийся Серегой, целый день катал их на мощном катере вдоль всего побережья и сетовал, что из-за «напряженки» с Абхазией нельзя махнуть в Сухум.

Когда они сошли на берег, Коля был пьян от морского воздуха и солнца, его буквально пошатывало, но он строго спросил:

— А этот Серега, он тебе кто?

— Старший брат одной моей школьной подруги, — невозмутимо отозвалась Вера. — Он был в последнем классе, когда мы с ней в первый пошли. До сих пор помню, как он нес ее на руках первого сентября и она звонила в колокольчик, а он боялся оступиться: у нее были на голове такие огромные банты, что он ничего не видел! Но все прошло хорошо, теперь вот мы тоже школу окончили.

Ревновать Веру было бы смешно. Ее все кругом любили, за исключением разве что ее собственной матери, но Коля с изумлением убедился, что никто, кроме него, не воспринимает ее как женщину. Для всех она была хорошей девочкой, милой, доброй, приветливой, первой ученицей в школе, всегда готовой прийти на помощь. Сам он смотрел на нее совершенно иначе.

Он еще в Москве понял, что Вера стесняется своей худобы. В Сочи они уже успели пару раз побывать на пляже, и Коля заметил, что у Веры старомодный закрытый купальник унылого блекло-синего цвета, не то застиранный, не то выцветший. Коля заявил, что у нее идеальная фигура для бикини, и потащил покупать купальник.

Вера сопротивлялась и отнекивалась, клялась, что она вовсе не ломается, просто… У нее не хватило слов, и на глазах выступили слезы. Коля осушил их поцелуями и все-таки настоял на своем. Они пошли в магазин — уже тогда, в начале 90-х, подпольная спекуляция и полукустарные кооперативы начали заметно сдавать позиции коммерческим магазинам — и выбрали купальник. Коля хотел купить по крайней мере два, но тут уж Вера уперлась, и они взяли один, зато этот один он выбрал сам.

Результат превзошел все его ожидания. Когда они пришли на пляж и Вера сбросила сарафан, у него от восхищения сам собой открылся рот. Бело-розовые полоски купальника, как лепестки лотоса, прильнули к маленьким, но округлым и крепким грудям и обрисовали прелестную задорную попку.

Увидев, как он смотрит на нее, Вера страшно смутилась и обхватила себя руками. Коля со смехом заставил ее разжать руки и принялся уверять, что она прекрасна, целуя все попадающиеся под губы кусочки кожи, хотя Вера отчаянно старалась увернуться. В конце концов он просто обнял ее и прижал к себе, тихонько поглаживая по волосам, пока она не успокоилась.

Он уже и сам жалел о затее с купальником. Ему было трудно, чертовски трудно сдерживаться, и это началось со дня приезда в Сочи. Да нет, началось еще в Москве, просто в Сочи стало еще тяжелее. Жара, близость ее почти обнаженного тела… Чтобы снять неловкость, он предложил пойти искупаться. Вера привела его на пляж военного санатория, где работала ее мать. Пришли они в «тихий час», когда, дурачась, предположил Коля, «их превосходительства отдыхают», но даже в этот час жаркой южной сиесты на пляже были люди.

Впрочем, дело было не в этом соблазнительном купальнике и даже не в чужих людях, не обращавших никакого внимания на парочку, целующуюся на пляже. Окажись они сейчас на необитаемом острове, Коля попал бы в точно такое же положение. Он хотел ее, страстно хотел, но его обуревали вполне понятные сомнения. Она наверняка девственница, это сразу видно, и наверняка не умеет предохраняться. Конечно, он может взять это дело на себя, но… Стоило представить, как он будет натягивать резинку на глазах у Веры, ему самому становилось мучительно стыдно. Она не поймет. В ее глазах это будет выглядеть слишком расчетливо и хладнокровно, а может, и отвратительно. Он боялся оттолкнуть ее. Наверное, лучше подождать немного, решил Коля. Слишком уж она хрупкая и впечатлительная. Кроме того, на него подсознательно давило присутствие Вериной матери, и он не сомневался, что на Веру оно давит еще больше. Вот через месяц, говорил он себе, когда они уедут в Москву, это будет совсем другое дело…

Но он не выдержал. Они поехали кататься в горы и, оставив дяди-Витину машину у придорожной закусочной под присмотром какого-то Алихана, «верного человека», по словам Веры, жарившего шашлыки на свежем воздухе, пошли гулять в лес. Здесь было чуть прохладнее, чем внизу, но едва приметная тропинка, петлявшая между деревьями, упорно шла вверх. Добравшись до прогалины, они оба немного запыхались.

Отсюда открывался изумительный вид на Мацесту. Любуясь панорамой, Коля и Вера подошли к самому краю обрыва. Стоя позади нее, обнимая за плечи, он вдруг ощутил ее всю целиком, «от гребенок до ног», как говорил Пастернак, и потерял голову.

Нет, он до самого конца был с ней бережен и нежен, старался ни в коем случае не напугать, но он увлек ее на траву, и она не оказала сопротивления. Он спустил тоненькие бретельки сарафана и стал целовать хрупкую развилку ключиц, нежную ямочку у основания горла, потом скользнул ниже, к маленькой, упругой груди, так дразнившей его на пляже.

Вера покорно принимала его поцелуи, немного ежась от смущения, и ахнула, попыталась прикрыться, только когда он развел ей колени и приник губами к самому заветному месту, где она была беззащитна. Коля поднял голову, заглянул в ее громадные от испуга глаза. Ему безумно хотелось доставить ей это наслаждение, ему хотелось быть прямо там, на месте, когда она впервые ощутит эту пульсацию. Но сначала надо было ее успокоить.

— Ну, что ты, глупенькая, это не страшно и не стыдно. Не бойся. Все будет хорошо, поверь мне. Тебе понравится, вот увидишь.

По ее тонкому лицу прошла судорога, она вся напряглась, заставляя себя лежать смирно.

— Нет-нет, расслабься, — велел ей Коля, — иначе ничего не получится. Ну, доверься мне. Это не больно.

Он целовал ее там и чувствовал, как она невольно подается ему навстречу, захваченная неведомым ей ранее ощущением острого блаженства. Кровь прихлынула к ее нежному лону, она раскрылась, как цветок, и, когда она была уже на грани, он вдруг оторвался от нее, накрыл своим телом и одним ударом проник глубоко-глубоко внутрь. Содрогания первого оргазма потрясли ее, почти заглушили боль, а может быть, боль усилила оргазм. Она стала двигаться вместе с ним, сперва неуклюже, но потом поймала ритм и, когда он опять заглянул ей в глаза, улыбнулась ему.

— У меня получается, да?

Коля тоже улыбнулся и поцеловал ее в ответ. Они сплетались в первобытном танце, древнем, как сама земля, над ними синело небо, тихо шелестела темная, сочная листва южных деревьев, и горный воздух, сладкий, как родник, звенел голосами цикад.

Позабыв обо всем, он излил в нее всего себя, а она приняла его и не отпускала, даже когда последняя дрожь утихла. Потом они оба замерли и долго лежали неподвижно.

Когда они оделись, кое-как привели себя в порядок и стали спускаться вниз на дорогу, Коля заметил, что Вере трудно идти: она слегка прихрамывала, ей словно что-то мешало. Он осторожно обнял ее.

— Будет немножко больно, но это скоро пройдет. Пожалуй, дня на два, на три нам стоит притормозить, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Вера.

— У нас ведь масса времени впереди, — утешил ее Коля.

На следующий день вернулась из поездки в Дагомыс ее старшая сестра Лора.

* * *

Вмиг весь дом заполнился ее голосом, ее вещами, которые она разбрасывала направо и налево, запахом ее духов, ее присутствием. Звучное имя Лора, как Коля потом узнал, она выкроила из более прозаического Елена путем сложных трансформаций, но пока он только сидел в сторонке и наблюдал.

Она была настолько не похожа на Веру, что Коля даже усомнился, родные ли они сестры. Лора была еще выше ростом, в отличие от Веры имела при себе верные «девяносто — шестьдесят — девяносто», ее волосы, видимо, умело подкрашенные и, уж конечно, не заплетенные в косички, спускались ниже плеч густой золотистой волной. В ее хорошеньком задорном личике проглядывало какое-то простодушное нахальство. Словом, Коле показалось, что она немного напоминает молодую Брижит Бардо. Он сразу понял, что имели в виду французы, называя такие личики «minois chiffonna» — «пикантная мордашка».

Строгая и вечно чем-то недовольная Лидия Алексеевна совершенно преобразилась при встрече со старшей дочерью. Она лучилась материнской гордостью, ворковала, токовала и на части разрывалась, стараясь угодить дочке. То порывалась ее кормить, то вспоминала, что «Лорочке нужно держать фигуру», то начинала расспрашивать, «как все прошло в Дагомысе», то спохватывалась, что Лорочка, наверное, устала.

Оказалось, что в Дагомыс Лора ездила не просто так: там проводились какие-то рекламные съемки, а она была в них центральной фигурой, потому что победила в местном конкурсе «Мисс Очарование».

Общаться с ней было легко. Она сыпала вопросами, на которые сама же и отвечала. Впрочем, Коле недолго пришлось отсиживаться в сторонке и помалкивать. Узнав, что он режиссер, Лора тут же заявила, что ей завтра предстоят еще какие-то рекламные съемки, на этот раз здесь, и он должен обязательно «отсмотреть материал».

Коля пытался ей растолковать, что на режиссера — причем театрального! — ему еще учиться и учиться, но Лора как будто и не слышала. Все, что ее не устраивало, она ловко отсеивала и пропускала мимо ушей.

— Верунчик! — затормошила она сестру. — Ну, ты у нас молоток! Кавалер столичный, надо же, откуда что берется! Вот уж правду говорят: в тихом омуте…

Лора сделала многозначительную паузу, но Вера не ответила.

— Ну, не кисни! — весело продолжала Лора. — Вот что, ребятки, давайте махнем к Ашоту! — предложила она, совершенно позабыв, что устала. — Вы у него еще не были? Ну, значит, сам бог велел.

Коля перевел вопросительный взгляд на Веру.

— Это дискотека, — неохотно пояснила она.

— Там клево, — стояла на своем Лора. — Верка, я тебе удивляюсь! Как же ты до сих пор не сводила парня на такую классную точку? А Ашот так тебя любит!

— Я не люблю шума, — оправдывалась Вера.

— Ерунда, надо же когда-то и расслабиться!

И они начали расслабляться. «Классная точка» оказалась самой что ни на есть заурядной дискотекой: ревущие динамики и зеркальные шары, вращающиеся под потолком. Интерес представляло только само помещение. Это были старые винные погреба, вырубленные в скале. Но Ашот оказался радушным хозяином, а Веру и впрямь приветствовал как родную.

— А его ты в какой класс переводила? — улучив минутку, пока меняли диски, спросил Коля.

Вера поняла не сразу, но потом со слабой улыбкой ответила:

— Я нашла ошибку в расчетах у его поставщиков. С него хотели взять лишнего.

Лора и Ашоту успела насвистеть о столичном режиссере. Ашот увел их подальше от грохота в свой кабинет.

— Хочу модернизировать помещение, — объявил он, разливая по тонким пузатым рюмкам какой-то необыкновенный коньяк. — Что посоветуешь?

Коля решил, что хватит плакаться на свою неопытность.

— Ну-у… — протянул он задумчиво, — при такой логистике почему бы не взять за основу морскую тему?

— Конкретно? — спросил Ашот.

— Можно сделать точечные лампочки в виде созвездий вместо этих шаров. Настоящее звездное небо. Даже конкурсы проводить: кто найдет и назовет больше созвездий и отдельных ярких звезд. И можно менять конфигурацию.

— Как это?

— Делается подвесной потолок, и в нем частая сетка ламповых гнезд. Но загораются не все лампочки, а только те, что вам нужны в данный конкретный момент. Это программируется. Сегодня плывете под Большой Медведицей, а завтра — под Южным Крестом.

— Отлично! — одобрил Ашот. — Валяй дальше.

— Разные участки можно оборудовать под отсеки старинного корабля, — сам увлекаясь собственной фантазией, продолжал Коля. — Рубка, мостик, ют, бак, кубрик, шканцы и так далее. Вместо стульев и табуретов поставить перевернутые бочонки. Там у вас в одном месте есть прекрасная ниша в стене — можно сделать аквариум. Большой, декоративный. Только стекло надо потолще, чтобы от музыки не дрожало. И человек специальный нужен, чтобы за ним ухаживать. Танцпол в виде палубы. Уборщики в матросских костюмах будут его драить.

— Во дает! — восхитился Ашот. — И ведь все из своей головы. Что еще?

— Еще… такое пока только за границей есть, но было бы здорово сделать электронные меню.

— Чего-чего?

— Это такой дистанционный пульт с кнопками. Официант подходит к столу с таким пультом. Клиентам их в руки давать нельзя: враз собьют всю настройку.

— Ну, это понятно, — кивнул Ашот, — дальше-то что?

— Блюда и напитки закодированы. Клиент называет блюдо, официант тут же пробивает на пульте код, и сигнал уходит прямо в кухню. А там автоматически отмеряется точное количество ингредиентов — никакого воровства.

— Это клево! — взвизгнула Лора.

— Клево-то клево, а вот во что мне это встанет?

— Это окупится, — вступила в разговор Вера. Коля заметил, что она не взяла коньяк, хотя тот действительно был чудесен, и пьет минеральную воду. — Все захотят прийти к вам, Ашот, и взглянуть на эти пульты. И автоматическая дозировка — тоже отличная реклама. А когда кто-то еще захочет завести себе такую электронику, клиенты будут помнить, что вы первый.

— Умница моя! — провозгласил Ашот и с гордостью оглядел всю компанию. — В «Рэдиссон-Лазурной» нет, в «Старой мельнице» нет, в «Красной Поляне» нет, у Ашота есть! А как назвать заведение? — вновь обратился он к Коле. — «Бригантина»?

— Это банально, — покачал головой Коля. — Погодите, дайте подумать… Назовите его «Одноглазый юнга»! Можно усилить пиратские мотивы в оформлении… Я подумаю и передам вам.

— Ты будешь иметь у меня бесплатный стол! — возопил Ашот.

ГЛАВА 4

Это был последний счастливый вечер. Уже на следующий день Лора потащила Колю на съемки. Как местная «Мисс Очарование» она должна была позировать в рекламном буклете отеля «Рэдиссон-Лазурная».

Вера ехать отказалась.

— И правильно, — поддержала ее Лора. — Съемки — это скука смертная. Но ничего не поделаешь, работа!

Они много снимали — и на фоне отеля, и на фоне моря, и в интерьерах, и у бассейна, и у фонтана. Лору снимали в бикини, в легком сарафане, в деловом костюме, в платье-коктейль, в вечернем туалете, причем с ней работала, заметил Коля, целая бригада профессионалов. Он маялся со скуки и не понимал, что здесь делает.

— Ничего-ничего, — щебетала Лора, — ты потом поможешь мне просмотреть материал и отобрать лучшее.

Коля усомнился, что право решать будет предоставлено ей.

— Ошибаешься! — гордо возразила Лора. — Я тоже имею право голоса. По контракту! Без моего окея ни один снимок не пройдет.

Съемки растянулись на весь день. Коля тоже предложил несколько ракурсов, чтобы не сидеть совсем уж без дела, и кое-что из его предложений было принято.

— А ты, парень, соображаешь, — одобрительно заметил режиссер. — Приходи на монтаж.

Настал вечер. Коле хотелось поскорее вернуться к Вере, но Лора потащила его в какой-то кабак перекусить, пообещав, что там «круче, чем у Ашота». Он попытался было отказаться, но она обиженно надула губки:

— Не могу же я идти одна! — и потянула его за руку с очаровательной улыбкой капризного ребенка, не привыкшего встречать отказ.

Это было шумное заведение, но не частная дискотека, как у Ашота, а какой-то клуб для избранных идиотов, как мысленно окрестил его Коля. Ему хотелось уйти, но его разморило, он отупел от жары и безделья за весь этот долгий бессмысленный день, да к тому же зверски проголодался.

У Лоры тут были бесчисленные знакомые, и Коля подумал, что она вполне могла бы справиться и без него, но он привез ее сюда на дяди-Витином «жигуленке» и теперь должен был везти обратно домой. В помещении было сильно накурено, еда показалась ему невкусной, напитки — слишком крепкими. Он хмуро торопил Лору, но ей непременно нужно было поговорить с кем-то, потом еще с кем-то, и они выбрались на улицу уже в двенадцатом часу ночи.

И тут дорогу ему заступили трое качков с классической просьбой дать закурить.

— Не курю, — дал классический ответ Коля, оценивая их данные и вспоминая все, чему его когда-то учили на занятиях карате.

— Что, москвичок, на наших девочек заришься? — спросил самый высокий из подошедших, тощий и жилистый.

— Ребята, я не при делах, — ответил Коля. — Я здесь отдыхаю, ваших девушек не трогаю.

Бесполезно. Они были заточены на драку. Первый удар он блокировал предплечьем, одновременно толкнул Лору к себе за спину, развернулся и сбил второго нападающего подсечкой.

Но третий все-таки достал его мощным ударом в живот. Коля согнулся, краем глаза уловил движение сбоку и сумел-таки перебросить парня через себя, используя его инерцию. Ему никак не удавалось отдышаться, но он достойно принял и парировал еще несколько ударов, как вдруг у него за спиной раздался пронзительный Лорин визг.

Чувство самосохранения подсказало Коле, что не надо оборачиваться сразу. Он не был фанатиком восточных единоборств и ходил на занятия, когда еще учился в МАИ, исключительно из практических соображений: хотел овладеть приемами самообороны. Сейчас эти уроки ему пригодились. Он вырубил двоих — длинного и коренастого.

Наконец обернувшись, он разглядел третьего. Этот тоже был довольно высокий, с накачанными мускулами. Он стоял, обхватив Лору согнутым локтем за шею и приставив нож к ее горлу. Другой рукой он тискал ее грудь и рвал на ней платье.

— Я т-те морду-то разукрашу, падла, — бормотал он, — родная мамаша не узнает.

Лора продолжала верещать не умолкая. Удивительно, но никто не вышел на ее крик из заведения, которое они только что покинули. Конечно, внутри гремела музыка, но все-таки они дрались у самого порога, кто-то же должен был услышать!

Коле вся эта бодяга надоела, и он решил рискнуть: применил прием, который раньше видел только в кино.

— Брось нож! — крикнул он, чтобы отвлечь внимание, одновременно подпрыгнул и ударом ноги вмазал парню по скуле. Лора вырвалась и проворно осела на землю.

Удар прошел по касательной, но парень, не ожидавший нападения со стороны вооруженной руки, выронил нож, повернулся вправо и раскрылся. Коля достал его джебом — боксерским ударом в корпус — и швырнул об стену, по которой парень медленно сполз.

Лора безудержно рыдала.

— Пошли, — позвал ее Коля. — Я отвезу тебя домой.

— Как я поеду домой в таком виде? — выдавила она из себя между икотой и всхлипываниями. — Мама с ума сойдет.

Платье на ней было разорвано до самого пупа, волосы, сколотые на голове замысловатым узлом с торчащими во все стороны прядками, растрепались, косметика размазалась, но никаких других повреждений Коля не заметил. Тем не менее Лора настояла, чтобы он отвез ее обратно к вагончику возле «Рэдиссон-Лазурной», где она переодевалась во время съемок.

Умываться пришлось в фонтане, и Коля тоже воспользовался этой возможностью. Потом они забрались в вагончик. Коля хотел подождать Лору снаружи, но она цеплялась за него и не отпускала. И там, в вагончике, случилось то, что, как он понял гораздо позже, неизбежно должно было случиться. Не переставая плакать, Лора жалась к нему, он принялся ее успокаивать и сам не заметил, как чисто братские объятия и ласки переросли в нечто большее.

С ней было неизмеримо проще, чем с робкой, зажатой, неопытной Верой. Лора была искушенной, умелой и ничего не боялась. А главное, она знала, на какие кнопки нажимать. Она щекотала его своими длинными локонами, гладила и ерошила ему волосы, жарко дышала в ухо, прижималась к нему обнажившейся в разорванном платье грудью и животом. Он потерял голову и очнулся, когда было уже слишком поздно. Все случилось как будто само собой.

Придя в себя, Коля уставился на нее в ужасе.

— Как мы посмотрим в глаза Вере?

— А что, собственно, такого произошло? Ты что, девственность потерял?

Заметив настороженность в его глазах, Лора тут же сменила тактику. Она снова прижалась к нему, принялась гладить волосы, уши, шею, жарко шепча:

— Мы пережили такой ужас, у нас был стресс, нам же надо было разрядиться. Не говори ей, она и не узнает. Все нормально. Ты такой молодчина! Как ты их раскидал! Я так испугалась! Я думала, он меня изуродует. У нас в прошлом году одной девушке кислотой в лицо плеснули, — представляешь, какой кошмар?!

Коля поверить себе не мог, но это случилось еще раз. Он овладел ею грубо, жадно и примитивно, словно изголодавшись по сексу. Уже ближе к рассвету, подавленный и мрачный, он повез Лору домой. Вера и Лидия Алексеевна не ложились, ждали их. Коля хотел отделаться двумя словами, но Лора расписала все в красках: как на них напали трое с ножами и кастетами, как Коля мужественно ее защищал, как ей пришлось заехать в «Рэдиссон», чтобы сменить разорванное платье.

— Ты их знаешь? — внезапно спросила Вера.

Лора замешкалась.

— Ты о чем? О ком? Откуда? — Ее голос стал визгливым.

— А откуда они знали, что я москвич? — вдруг вспомнил Коля.

— Ой, ты не представляешь, какая в Сочи мафия! Они все про всех знают.

И Лора воровато огляделась по сторонам, словно мафия пряталась у них за шкафом.

— Хватит, — вмешалась Лидия Алексеевна, — всем пора спать. Идем, Лорочка, я тебе горячую ванну налью.

— Ты в порядке? — спросила Вера у Коли.

Надо было сказать ей правду. Если бы он тогда решился… Покаялся бы, рассказал бы про пережитый стресс… Может, все и обошлось бы. Может быть, она и простила бы. Но он не решился. Не решился главным образом из-за того второго раза, который уже никаким стрессом оправдать было невозможно.

— Все нормально, — солгал Коля.

* * *

Все полетело под откос. Каждое утро Коля давал себе слово объясниться с Верой и порвать с Лорой, но до объяснения так и не доходило, зато каждый вечер они с Лорой оказывались в постели. Она втянула его в бесконечный водоворот каких-то знакомств, просмотров, деловых встреч, на которых решалась прямо-таки ее судьба. На деле все выливалось в обыкновенную тусовку, но Лора всякий раз требовала его присутствия и одобрения.

— Просто не понимаю, как ты раньше без меня обходилась, — пошутил Коля однажды за завтраком.

— Ты не представляешь, как для меня это важно! — ответила Лора звонящим голоском, в котором уже слышались слезы.

Вера молчала. Не протестовала, ни о чем не спрашивала, категорически отказывалась ходить на тусовочные мероприятия, отговариваясь тем, что у нее болит голова от цветомузыки и дыма. Только дважды за следующие три с лишним недели Коле, удалось вытащить ее из дому вечером.

Они еще раз побывали у Ашота, где Коля довел до логического завершения свои идеи по переделке ресторана. Он даже набросал эскиз вывески с одноглазым юнгой и придумал экзотические костюмы для официанток: белая крестьянская блуза, обнажающая шею и плечи, и длинная кумачовая юбка клеш, с одного боку задранная и заправленная за пояс, чтобы в разрезе мелькала голая загорелая нога. Ашот вручил ему солидную сумму в конверте, уверяя, что всякий труд должен быть оплачен.

Второй раз, уже в самом конце месяца, Лора потащила его на какой-то «сейшен», оказавшийся просто ночным молодежным сборищем на берегу с пением под гитару. Коля настоял, чтобы Вера пошла с ним. Усадил ее рядом с собой, обнял тоненькие плечики…

Но она сидела поникшая, безучастная, хотя он изо всех сил старался именно ради нее. Коля прекрасно играл на гитаре и пел, знал множество песен, не исполняемых с эстрады, — сказывался кавээновский опыт. Его окружили, просили спеть еще и еще. Даже Вера наконец улыбнулась одной пародийной песенке…

Если друг оказался вдруг

И не кум, и не сват, а гад,

Если сразу не разберешь,

Трезв он или хорош,

Парня в горы с собой тащи,

Он попался, как кур во щи.

Пусть он в пропасть летит с тобой,

Там поймешь, кто живой…

«А сам-то ты кто? — вдруг спросил себя Коля. — Разве не гад?» И он в который раз поклялся разорвать тяготившую его связь. Но когда они под утро вернулись домой, Лора проскользнула к нему в спальню и объявила, что «залетела».

— Этого не может быть! — в ужасе уставился на нее Коля. — Мы же предохранялись! Ты же говорила, пилюли принимаешь…

— Ну, и на старуху бывает проруха. Что-то не сработало.

— Слишком мало времени прошло. Откуда ты знаешь? Может, это случайная задержка?

— У меня случайных задержек не бывает. У меня все работает как часы. И потом, я сделала тест. Все подтвердилось. Ты что, не веришь? Могу сходить в консультацию, принесу тебе справку. Что ты на меня так смотришь? Я же не виновата! Думаешь, мне сейчас нужна беременность? Мне о карьере думать надо!

— Тогда пойди и сделай аборт.

— Хочешь, чтоб меня располосовали? Чтоб я здоровья лишилась? Чтоб у меня никогда больше не было детей? Ты этого хочешь? Нет, милый, сделал мне ребенка, теперь женись.

— А как же Вера? — машинально, почти не обращаясь к ней, спросил Коля.

— Ну, ты же не с ней спал, а со мной!

Он вдруг ощутил страшное удушье. Ему с детства родители внушали, что за свои поступки надо отвечать.

— Ты нарочно все это подстроила!

— Ничего я не подстраивала!

Лора решила, что пора удариться в слезы. У нее это вышло очень натурально, и Коля, конечно, размяк, испугался за нее, начал утешать…

Порешили на том, что она сходит в консультацию, а он поговорит с Верой.

Лора обняла его и спрятала голову у него на плече. У нее все получилось! Справку в консультации она достанет, у нее там все схвачено. Главное, держать его подальше от Верки, а то еще наговорит бог знает чего! Лора знала, что в такие минуты, когда она что-то замышляет, лицо у нее делается хитрое, расчетливое и некрасивое. Она научилась скрывать эти редкие моменты от посторонних глаз.

Тем временем Вера у себя в комнате тоже пришла к решению поговорить с Колей. Она попала в ложное положение. Коля явно потерял к ней интерес. И что теперь делать? Выгнать его? Это неприлично, она же сама пригласила его в гости! И что же? Указать ему на дверь только из-за того, что он ухаживает за ее сестрой? Ужасно. Он свободен, он ей ничего не обещал. Да, они занимались любовью, и у Веры не укладывалось в голове, как можно заниматься любовью, не любя. Но она не была наивной. Она про такое и в книжках читала, и в кино видела, а главное, замечала, что творится кругом.

* * *

Город Сочи, как и все курортные города, славится внебрачными связями. Люди приезжают сюда как будто не для поправки здоровья — это только предлог, — а чтобы завести краткосрочный курортный роман. Оттянуться. Вероятно, виной всему скученность и монотонность жизни в больших городах, да и в малых городах тоже, если на то пошло. Людям хочется разнообразия, новых впечатлений. Получить путевку в санаторий на двоих при советской власти было просто невозможно. И детей оставить не с кем. Вот и «отдыхают» супруги друг от друга по очереди. А уж оказавшись на курорте, предоставленные сами себе, оттягиваются, кто как может. Не имеют значения ни внешность, ни возраст. Главное — доступность. Готовность.

Вера все видела своими глазами в санатории, которым заведовала ее мать. При каждом новом заезде, а заезды происходили раз в десять дней, среди «старожилов» начиналось невероятное оживление. Возле административного корпуса кучками собирался народ. Вновь прибывших разглядывали с жадным любопытством. Потенциальные пары намечались прямо тут же, на месте, еще до оформления по корпусам.

Вере вспомнилась одна история — чуть ли не единственный в ее жизни случай, когда она взбунтовалась против матери. Нет, это был уже второй случай, первым был тот, когда она занялась репетиторством и отказалась отдавать Лидии Алексеевне заработанные деньги.

Началось все с музыки. Любовь к музыке и к футболу Вера унаследовала от отца. Василий Петрович разъяснил ей футбольные правила и научил смотреть матчи квалифицированно. Вера привыкла и продолжала смотреть футбол после его смерти. Так и с музыкой. Папа любил благозвучную музыку Чайковского, и Вера слушала вместе с ним. Правда, приторно-сладкий Чайковский ей вскоре наскучил, она предпочитала композиторов посложнее. В Сочи летом охотно приезжали на гастроли крупнейшие солисты и оркестры со всей страны. Всем хотелось совместить приятное с полезным: заработать и в то же время отдохнуть, позагорать. В военный санаторий приходила женщина, распространявшая билеты среди курортников. Она знала о Верином пристрастии и всегда оставляла для нее билетик.

Лидия Алексеевна на увлечение младшей дочери серьезной музыкой смотрела косо. Она всегда оставалась недовольной, что бы Вера ни сделала, а тут ей почему-то показалось, что Вера, слушая такую заумь, хочет возвыситься над матерью и старшей сестрой: сами они любили только эстраду. Но запретить младшей дочери бегать на концерты она не могла, хотя пренебрежительно фыркала всякий раз, как Вера приходила в санаторий за билетами.

Лоре было просто все равно. Как-то раз она заглянула в отцовский кабинет, чтобы Вера отгладила ей льняное платье. Сама она не могла, боялась смазать свежий лак на ногтях. Маленький черно-белый телевизор был включен, по второй программе передавали концерт Рихтера. Вера попросила Лору подождать двадцать минут: концерт закончится, и она платье погладит. Но Лора настаивала, что ей нужно срочно, она опаздывает.

— Тогда гладь сама, — ответила Вера.

Только после этого Лора перевела взгляд на экран. Она привыкла, что большой телевизор в столовой включен постоянно и работает в режиме торшера, потому и среагировала не сразу. Постояла в дверях, прослушала пару тактов… Под волшебными пальцами мастера скатным жемчугом рассыпалась соната Гайдна.

— Фуфло гоняют, — бросила наконец Лора, дернув плечиком, и ушла.

Но конца концерта дождалась и все-таки заставила Веру погладить платье, хотя лак на ногтях к тому времени давно уже высох.

Однажды ранним летним вечером Вера взяла у женщины-распространителя билет на очередной концерт, а Лидия Алексеевна, увидев ее, потребовала, чтобы она после концерта вернулась в санаторий и захватила домой какие-то бумаги. Эти бумаги должны были доставить из Адлера, но до конца рабочего дня никак не успевали. Вера покорно согласилась. Она видела, что мама просто вредничает, но ей не хотелось спорить, хотя бумаги спокойно могли бы подождать до утра.

На ходу Вера поздоровалась с одним из отдыхающих — пожилым симпатичным подполковником, с которым накануне разговорилась за игрой в волейбол на пляже. У первого корпуса собирался народ: начинались танцы. Веру поразила одна дама, пришедшая на танцы в черном с золотом вечернем туалете до полу. На спине красовался треугольный вырез до самой талии. Вера улыбнулась: ей такой «парад» показался забавным.

Санаторий раскинулся по обе стороны Курортного проспекта. Выше проспекта стояли солидные старые корпуса, возведенные еще при Сталине, а по другую сторону, ближе к морю, высились новые корпуса — безликие бетонные коробки, построенные в 70-х. Там же, ниже проспекта, была и общая столовая.

После концерта верная слову Вера вернулась в санаторий, хотя ей пришлось сделать изрядный крюк по дороге домой. У первого корпуса курил на скамейке знакомый подполковник.

— Одно лечим, другое калечим? — улыбнулась ему Вера. — А что вы в корпус не идете? Скоро закроют.

Было уже около одиннадцати.

— Вы представляете, — начал в ответ подполковник, округлив глаза, — мой сосед после танцев привел в палату даму, и она до сих пор еще у него.

Вера посочувствовала ему, забрала у дежурного нужные матери документы и отправилась домой. На следующий день она опять пошла купаться на благоустроенном санаторском пляже. И возле столовой снова встретилась со знакомым подполковником.

— Долго еще вам вчера пришлось ждать? — спросила Вера.

— Да нет… не очень. — Что-то странное послышалось Вере в голосе подполковника. Она пытливо заглянула ему в лицо. — Только вы вчера ушли, — продолжал он, — выходит мой сосед и спрашивает: «А чего ж вы в палату не идете?» Я ему: «Так у вас же дама!» А он мне: «А она останется до утра, вы не ждите, ложитесь спать».

Вера промолчала, у нее слов не нашлось. Подполковник покосился на нее.

На пляж Вера скалывала косы на затылке, чтоб не мешали загорать. Она была высокой и выглядела старше своих лет. Как говорила одна из ее школьных подружек, «У тебя на морде интеллект отпечатался». И все же подполковник счел необходимым извиниться:

— Вы меня простите, ради бога, что я вам все это рассказываю. Наверно, не стоило… Вы еще так молоды…

— Ничего, у меня тут мать работает, — Вера не стала уточнять — кем, — меня уже ничем не удивишь. Что вы еще хотели сказать?

— Там был один забавный момент. Эта дама… она отсюда, из нижних корпусов. Она пришла на танцы в бальном платье до полу, в красивом таком, черном с золотом…

— Я ее видела, — кивнула Вера. — И что ж тут забавного?

— Утром, — улыбнулся подполковник, — ей стыдно было идти на завтрак в бальном платье. Мой сосед сбегал к ней в корпус, и ее соседки по комнате выдали ему халатик для нее. Представляете?

— Представляю, — мрачно подтвердила Вера. — Заниматься этим при свидетеле ей было не стыдно, а выйти утром в вечернем платье стыдно. — Она помолчала. — Я вам ничего не обещаю, но попробую что-нибудь сделать. Какой у вас номер палаты?

Подполковник страшно смутился и принялся ее отговаривать, но Вера, ничего не слушая, вернулась в административный корпус, прошла в кабинет к матери и потребовала, чтобы ему дали отдельную палату или перевели в другую, где сосед нормальный.

— У него нормальный сосед, — пожала плечами Лидия Алексеевна. — Ты что так раскипятилась? Все так делают. Подумаешь, большое дело! Люди на волю вырываются. Они, может, целый год этого отпуска ждут, чтобы вдоволь погулять. Надо же им когда-то урвать свое! Пусть твой подполковник сам себе кралю заведет, вот и не будет ему обидно.

Но Вера настояла на своем. Она пригрозила, что пожалуется в санаторное управление, если подполковника не устроят по-человечески. Припомнила, как в прошлом году одного сердечника сняли прямо с дамы и увезли в больницу с инфарктом. Лидия Алексеевна даже слегка испугалась: ее младшая дочь была вне себя от ярости!

— Ладно, я что-нибудь придумаю, — нехотя проворчала она.

Оказалось, что при желании проблема решается легко. Перебрав документы проживающих, Лидия Алексеевна нашла еще одного приличного и тихого старичка, приехавшего лечиться, а не бегать за юбками, и поселила к нему подполковника. А любвеобильному соседу достался такой же кобель, как он сам, и они начали давать концерты в четыре руки.

* * *

Вспомнив этот неприятный случай, в котором она до сих пор не находила ничего забавного, Вера задумалась. Выходит, и Коля такой? Вырвался на волю и решил погулять? «Урвать свое», как говорила мама.

И в любви он ей не признавался, заветных слов не говорил, с этим не поспоришь. Разве она имеет право ревновать? Да еще к кому — к Лоре! Одна лишь мысль о соперничестве с Лорой в чем бы то ни было казалась Вере оскорбительной. Но как теперь сказать Коле, что в последние дни она стала замечать в себе перемены? Вера старалась внушить себе, что просто устала, подавлена, расстроена, но самообман был ей не свойствен. Ее тело больше ей не подчинялось.

Конечно, надо проверить, может, у страха глаза велики. Но если все подтвердится, перед ней встанет все тот же ужасный вопрос: как сказать Коле? Нет, надо поговорить с ним прямо сейчас, конечно, не упоминая о своих подозрениях, но… Ей казалось… Нет, она надеялась, что, если они останутся наедине, если она посмотрит ему в глаза, как раньше, когда между ними еще не было никакой лжи и недомолвок, может быть, все встанет на свои места, и они поймут друг друга.

Вера встала, умылась, оделась… Они вернулись домой чуть ли не на рассвете, наверняка он еще у себя, в бывшей папиной спальне. А вдруг он еще спит? Ну, ничего, она заглянет к нему тихонечко, и, если он спит, она так же тихо уйдет.

Бесшумно пройдя по всему дому, Вера отворила дверь в отцовскую спальню. И увидела Колю. В постели. С Лорой! На миг она просто оцепенела. Мозг кричал ей, что надо бежать, но ноги, как в кошмарном сне, отказывались повиноваться.

Коля, увидев ее, попытался вскочить, но ему пришлось до дна испить всю меру унижения, заключенную в словах «быть застигнутым со спущенными штанами». А тут еще Лора вцепилась в него мертвой хваткой:

— Нет, не уходи! Не ходи за ней!

Пока он отбивался, пока нащупывал и натягивал джинсы, Вера исчезла.

Лора повисла у него на шее, осыпая его лицо горячечными поцелуями.

— Не надо! Не ходи! Ну, ты пойми, ведь она бы все и так узнала. Лучше уж сразу, чем хвост собачке по кусочкам резать.

Коля стряхнул ее с себя и бросился в комнату Веры, но ее там уже не было. Он стал искать ее по всему дому. На шум вышла Лидия Алексеевна, и Лора тут же, сбивчиво, но доходчиво, выложила ей все.

— Присядьте, молодой человек, — властно приказала Лидия Алексеевна, и Коле пришлось сесть.

— Где Вера? — спросил он.

— Речь сейчас не о ней. Моя дочь, моя старшая дочь, — поправилась Лидия Алексеевна, — ждет от вас ребенка. Не знаю, как там у вас в Москве, но в нашей семье это означает, что вы должны жениться.

— Мам, мы уже обо всем договорились, — заторопилась Лора, опасаясь, как бы мать все не испортила своим нажимом. — Только расписаться надо поскорее, пока ничего еще не заметно. Не могу же я венчаться с пузом! Договорись в загсе, у тебя же там есть знакомые. Мы быстренько распишемся и уедем в Москву, никто ничего не узнает.

Коля смотрел на них в безнадежной тоске. Они понимали друг друга с полуслова! Они уже все за него решили, эти две волчицы, глядевшие на него сейчас совершенно одинаковыми безжалостными глазами.

— Ты, кажется, собиралась провериться в консультации, — напомнил он. И вдруг его пронзила последняя, отчаянная, но совершенно закономерная мысль. — Да, а откуда мне знать, что это мой ребенок?

Лора в ответ разрыдалась. Это вышло у нее так артистично, что Коля поверил. Как большинство мужчин, он терялся при виде женских слез. Ему стало стыдно. Он решил, что вопрос вышел и вправду чересчур хамский.

Лидия Алексеевна чуть не кремировала его взглядом.

— Что вы себе позволяете? Моя дочь — порядочная девушка! В отличие от вас! — Она села рядом с Лорой, обняла ее, принялась гладить по волосам, призывая успокоиться и напоминая, что ей нельзя волноваться. — Что вы стоите столбом? — бросила она Коле. — Принесите воды.

Он принес воды. На душе у него было так горько, так тошно, что сил на борьбу не осталось. Напоследок он сказал только одно:

— Учтите, я никуда не пойду, пока не поговорю с Верой.

Он искал ее по всему городу, но найти не мог. Побывал у Ашота, у дяди Вити на автостанции, разыскал на пристани Серегу…

— Я не в курсах, — покачал головой Серега. — Она с сеструхой с моей дружит, но я дома давно не был, вроде бы они всем семейством в отпуск подались… В Турцию. Не понимаю, — он пожал плечами, — на кой она им сдалась, эта Турция, когда тут и море, и все свое под боком?

Для очистки совести Коля все-таки спросил у Сереги адрес, разыскал дом, позвонил в квартиру… Никто не ответил. Тогда он заглянул в музей, даже съездил в горы к «верному человеку» Алихану, который стерег их машину, пока они…

Никто не знал, где Вера.

Пришлось обратиться к Лидии Алексеевне.

— Вы не знаете, где ваша дочь?

— У кого-нибудь из подружек, — ответила она, равнодушно пожав плечами.

— Но вы же должны знать ее подруг!

— У нее их много. Да не волнуйтесь, поплачет и придет, никуда не денется. Вам не о ней беспокоиться надо, а о Лоре.

— А вам? — спросил он с ненавистью. — Вам все равно, что она сидит где-то и плачет?

— Если вы намекаете, что она что-нибудь с собой сделает, можете не беспокоиться. Она же в Москву собирается, в эту вашу Академию Плеханова!

Лидия Алексеевна угадала верно: Вера сидела дома у своей школьной подруги Зины, Серегиной сестры, не поехавшей в Турцию с родителями. Колю подружки заметили из распахнутого по жаре окна и дверь не открыли. Но Вера не плакала, а вот Академия имени Плеханова оказалась под большим вопросом.

Они с Зиной учились вместе и дружили с первого до последнего класса, хотя ни в чем, даже внешне, не походили друг на друга. В отличие от серьезной, сосредоточенной, целеустремленной Веры, учившейся на «отлично» по всем предметам, пухленькая, рыженькая, вся в веснушках Зина была беспечной хохотушкой, училась кое-как, в институт не стремилась, пределом ее мечтаний были курсы парикмахеров.

Но она была верной и преданной подругой, не знала, что такое зависть, а если между ними и вспыхивали ссоры, то лишь из-за разных подходов к школьным занятиям: Вера вечно норовила объяснить Зине урок: нет чтобы просто дать списать! Заканчивались эти ссоры так же быстро, как и возникали. Зато Зина гордилась тем, что всегда умела рассмешить вечно серьезную Веру.

Впрочем, сейчас обеим было не до смеха.

— Как он мог? — возмущалась Зина. — Как он мог променять тебя на Лорку? Нет, я, конечно, понимаю, они — с Марса, мы — с Венеры, а вселенная одна, но все-таки… Каким же надо быть идиотом…

— Наверно, фамилия у меня такая — Нелюбина. Никто меня не любит, — печально отшутилась Вера.

— Чушь! Лорка тоже Нелюбина, а ее вон, поди, все любят.

— Ее тоже не любят, — возразила Вера, — просто она этого еще не знает.

— Верунь! Ну, ты хоть поплачь. — Зина глядела на подругу испуганными голубыми глазами. — Мне на тебя смотреть страшно.

Но Вера не могла плакать. Внутри у нее все словно оледенело.

— Ты еще не все знаешь, — глухо проговорила она. — Мне кажется, я беременна.

— Кажется или беременна?

— Я не знаю. Кажется, да.

— Ну так сходи проверься. И быстро ложись на аборт, пока срок небольшой. Теперь делают вакуумные, как раз на ранних сроках, я объявление читала. Раз — и готово. В тот же день домой выписывают.

— Я не буду делать аборт.

— Ты что, с ума сошла? А как же Москва? Академия? Тебя же приняли без экзаменов! Неужели ты от этого откажешься?

Вера задумалась. Нет, отказываться нельзя ни в коем случае. И дело не только в академии и не в том, что приняли без экзаменов. Конечно, ей хотелось учиться, но было у нее и еще одно, побочное соображение. Отъезд в Москву открывал возможность вырваться на законном основании из-под материнской тирании. Она мечтала об этом годами.

— Нет, я поеду учиться.

— А ребенок?

— Возьму академический.

— На первом курсе? Нет, ты точно рехнулась. А жить где будешь? Из общежития тебя с ребенком выпрут в один миг.

— Может, там есть семейное общежитие…

— Ага, ты еще попади в него! — ухмыльнулась Зина.

— Значит, буду снимать.

— Где? У кого? Кто тебя пустит с ребенком? Да, и, прости, на какие шиши? Нет, уж если рожать, то только здесь. Родишь, выждешь годика три — тебе ж не в армию! — а потом снова поступишь. Ты же у нас умная… очень, — добавила Зина через паузу.

— А ребенок? — спросила теперь уже Вера.

— Ну, здесь оставишь, с бабушкой. На лето будешь приезжать.

— Мама работает. И она ни за что не бросит работу, я точно знаю.

Это была даже не сотая часть правды, но единственная, которую Вера могла высказать вслух. Ни с кем, даже с лучшей подругой, она не делилась подробностями жизни в родном доме, но и помыслить не могла о том, чтобы оставить ребенка со своей матерью.

О многом Зина все-таки догадывалась.

— Слушай, я знаю, что твоя мать не подарок, но не бросит же она родного внука!

— Нет, я его здесь не оставлю. И я поеду учиться, — упрямо повторила Вера. — Буду подрабатывать.

— Спустись на землю! — Зина начала загибать пальцы: — Учиться, ребенка нянчить, подрабатывать… Не хило.

— Ну чего ты от меня хочешь? — рассердилась Вера. — Рожают же другие! Как все, так и я. Найду себе жилье где-нибудь в Подмосковье, там и дешевле, и с ребенком могут пустить.

— Нет, ты точно ненормальная. Хотя, погоди… — Зина вскочила и возбужденно забегала по комнате. — Погоди, погоди, погоди… Насчет Подмосковья — это идея. Помнишь мою тетю Тоню? Антонину Ильиничну Поливанову?

— Нет, не помню, — устало покачала головой Вера.

— Они здесь жили, когда мы еще в школу не ходили. Да знаешь ты ее! Она в музыкальной школе преподавала. У нее такое несчастье случилось: сын в море утонул. Ему и пяти лет не было.

— Какой ужас!

— Так и не смогли откачать. Ну вот, тетя Тоня… У нее муж был военный, он уже умер. То есть он не тогда умер, а потом… Ладно, не в этом суть. Короче, тетя Тоня его тогда упросила, чтобы он подал прошение на перевод, не могла здесь больше жить. Ну, его перевели, потом он в отставку вышел, и в конце концов осели они в Долгопрудном. Знаешь, где это? Под Москвой, очень близко, я точно знаю, мы у них останавливались, когда в Москву ездили. А недавно ее муж умер, и она осталась одна. Мы ее к себе звали, но она так и не приехала. Давай я ей позвоню.

— Думаешь, она примет чужую, совершенно незнакомую девицу, да еще с ребенком?

— Ну, насчет ребенка это ведь еще неизвестно?.. Вдруг ты ошибаешься?

— У меня все эти женские дела всегда были нерегулярно, — призналась Вера, — но… Нет, я уверена, — сказала она твердо.

— Ну и ладно, нам, татарам, все равно. — От отца-татарина — да и он был татарином лишь наполовину — Зина унаследовала разве что широковатые скулы, в остальном она была копией матери. — Мы все-таки попробуем. «Папытка нэ пытка, правда, Лаврентий Палыч?» — подмигнула она, изображая грузинский акцент.

Вера грустно улыбнулась в ответ, вспомнив, как Коля в музее мастерски изображал Сталина.

— Ты что, прямо сейчас собираешься звонить? Ты на часы посмотри.

— В Москве на час меньше. — Зина набрала номер. — Тетя Тоня? Здравствуй, это Зина. Нет, ничего не случилось. То есть случилось, но ничего страшного. Тетя Тоня, а можно к тебе одна моя подружка приедет? Вера Нелюбина. Ты ее знаешь, ее отец был капитаном порта. Да, Нелюбин Василий Петрович. Нет, он умер. На машине разбился. Тетя Тоня, Вера очень хорошая, победила на математической олимпиаде, будет в Москве учиться, в Плехановке. Нет, она не может в общежитие. Понимаешь, ее обманул один… подонок, — Зина отмахнулась от Веры, собиравшейся что-то сказать, — и у нее ребеночек будет, а она не хочет делать аборт… Вот и я говорю, правильно делает, что не хочет, — энергично закивала Зина, хотя только что говорила прямо противоположное. — Можно? Ой, тетя Тонечка, золотая ты моя, ты нас, можно сказать, с того света вытащила. Ты не пожалеешь, вот увидишь, Вера очень хорошая, и умница, и чистюля… Что? Я точно не знаю. Где-нибудь на днях. Первого ведь уже занятия начинаются. Да, конечно, адрес у меня записан, я ей дам. Нет, встречать не надо, я тебе еще позвоню, точно скажу, когда она будет. Целую!

Зина положила трубку, издала боевой клич и сплясала победный танец дикаря.

Когда раздался звонок в дверь, Вера испугалась, что Коля опять пришел по ее душу. Но оказалось, что это Лидия Алексеевна.

— Ничего ей не говори, — успела шепнуть Вера Зине.

Войдя, Лидия Алексеевна огляделась. Кроме девочек, в трехкомнатной квартире никого не было. Зинины родители уехали в отпуск, а ее брат Сергей не жил дома, предпочитая «кантоваться», как он выражался, в порту.

— Мне надо поговорить с дочерью с глазу на глаз, — объявила Лидия Алексеевна Зине.

— Пожалуйста. Я пойду в свою комнату, а вы тут располагайтесь, — Зина широким жестом обвела комнату, служившую столовой и гостиной.

— А почему бы тебе не прогуляться на свежем воздухе? — спросила Лидия Алексеевна.

— Мама! — возмутилась Вера. — Мы не у себя дома. И сейчас уже поздно.

— Не бойтесь, не стану я вас подслушивать, — усмехнулась Зина и ушла.

Лидия Алексеевна села напротив Веры.

— Я не хочу разрываться между двумя дочерьми, — начала она.

— Мама, ты давно сделала свой выбор.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но не будем сейчас об этом. Так получилось, что твой друг отдал предпочтение твоей сестре. Сердцу не прикажешь. Ты должна с этим примириться. Ты должна вернуться домой.

— Это не в ваших с Лорой интересах. Если я вернусь, могу наговорить такого, чего вам вряд ли захочется услышать.

— Ничего подобного ты не сделаешь. Лора ждет ребенка. Ей нельзя волноваться.

Вера уставилась на мать в немом изумлении.

* * *

Первый страшный случай произошел еще при папе. Лене — уже тогда она начала называть себя Лорой — было тринадцать, Вере — восемь. Она еще не понимала, в чем дело, просто в очередной раз стала свидетельницей родительской ссоры. Папа на одной стороне, мама — на другой. Как всегда. Только на этот раз они ссорились не из-за Веры, и у нее даже возникло нехорошее, стыдное чувство. Нет, она не злорадствовала. Но она испытывала облегчение и уже тогда понимала, что это нехорошо. Они ссорились из-за Лоры.

— Мы же можем уехать, — уговаривал папа. — Давай уедем, увезем ее к твоим родителям в Джанкой. Вы с ней там останетесь, поживете насколько месяцев, а потом я за вами приеду. Мы его сами вырастим. Скажем, что это наш ребенок.

Мама сразу перешла на крик:

— Да ты с ума сошел! Ты соображаешь, что говоришь?! У меня работа, меня же только что назначили. Ты хоть представляешь, чего мне это стоило — место получить? Не могу я в Джанкой ехать, торчать там бог знает сколько в этой пылище. Меня тут сожрут, пока я там прохлаждаюсь, подсидят как пить дать! И вообще это чушь и бред, ничего ты не скроешь, все прекрасным образом и так догадаются. Ты что ж думаешь, люди идиоты? Нет, я договорюсь, и мы все сделаем тихо, никто ничего не узнает.

— Я ни в какой Джанкой не поеду, — подала голос Лора. — Чего я там не видала?

— Хочешь здоровье загубить? Знаешь, чем это может кончиться? — спросил папа. — И не дай тебе бог узнать.

— Да ну брось, пап, ничего не будет. Мама обо всем договорится, все будет нормалек.

— Скажи мне, кто он, — наступал папа. — Я с ним поговорю, может, вместе что-нибудь придумаем.

— Ничего я тебе не скажу! И ничего ты не придумаешь, мы с мамой уже все решили.

— А ребенка тебе не жалко? — В папином голосе слышалась глубокая горечь. Усталость. Безнадежность.

— В гробу я его видала, — ответила Лора.

На Веру никто не обращал внимания. Маленьких вообще редко замечают, так уж устроены взрослые. Вера сидела тут же в столовой и ничего не понимала, хотя у нее хватило ума не задавать вопросы вслух.

«Что за ребенок? — недоумевала она. — Откуда он взялся? И опять: наш — не наш. Что это значит?»

Но она понимала — ей казалось, что понимает, — почему мама и Лора не хотят ехать в Джанкой к бабушке и дедушке. Бабушка и дедушка приезжали в гости два года назад, когда Вере было шесть, и они ей совсем не понравились.

Бабушка похожа на маму… Нет, наверное, надо говорить, что это мама похожа на бабушку, но мама молодая и красивая, а бабушка старая и совсем… ну, совсем некрасивая… Но они похожи. Глаза у бабушки недобрые, как у мамы, она все время придирается, ворчит. И дедушка Вере не нравится. Он спрашивает, не угостить ли Веру «березовой кашей», и сам разражается хохотом, хотя ничего тут смешного нет. Папа говорит Вере, что это шутка, но Вере все равно страшно.

Кажется, они хотят остаться здесь, поселиться в Сочи, в папином доме, но папа этого не хочет. Вере смутно помнится какой-то крупный разговор на повышенных тонах… «Можете продать ваш дом в Джанкое и купить домик в Крыму, где-нибудь на побережье… Если денег не хватит, я вам вышлю. Хотите здесь? Пожалуйста, я найду вам дом здесь. Но колхоз устраивать не позволю».

Они уехали. Так и не купили домик на побережье, раз папа предлагает маме и Лоре уехать в Джанкой, где «такая пылища». А спор так ничем и не кончился. В Джанкой никто не поехал, и никакого ребенка в доме не появилось, хотя Вере было очень любопытно: откуда он мог взяться? Но она боялась спросить. Она всего боялась.

После первого аборта, как Вере было доподлинно известно, Лора сделала еще два. И это еще до того, как ей исполнилось пятнадцать. А когда Лоре было восемнадцать и она уже окончила школу, Вера как-то раз невольно подслушала еще один крупный разговор. На этот раз ссорились мама и Лора. Они всегда держались заодно, а тут вдруг мама стала кричать на Лору, да так страшно!

— Дура! Идиотка! Корова яловая! Что ты творишь? На панель захотела?

Лора что-то недовольно проворчала в ответ, Вера не расслышала.

— А замуж хрен выйдешь! — продолжала мама.

Опять Лора буркнула что-то, на этот раз явно с вопросительной интонацией.

— Да потому что ты такая дура! Мужиков ловить надо, а ты ни черта не соображаешь! Что ты можешь предложить? Слаба на передок — так это давно уже всему городу известно! Кто на тебе женится? Зачем покупать корову, когда молоко дают бесплатно?!

Кажется, Лора что-то сделала… Дело было осенью, Вере уже исполнилось четырнадцать, но практически она представляла себе все это довольно слабо. Впрочем, она поняла, что у Лоры не будет детей. Никогда. Вспомнила Вера и тот давний скандал, когда папа хотел увезти Лору в Джанкой. Значит, тогда это было в первый раз. Он хотел спасти ребенка, выдать его за своего, вместе с мамой вырастить внука как сына. Но тогда Лора и мама вместе отказались. А теперь они поссорились… и сделать уже ничего нельзя.

* * *

— Лора ждет ребенка?! — переспросила Вера, когда к ней вернулся дар речи. — И ты в это веришь? Ты не хуже меня знаешь: у нее не может быть детей.

— Ты просто ревнуешь. Она проверялась в консультации, и все подтвердилось. Они должны пожениться как можно скорее, пока еще незаметно. И ты должна быть на свадьбе.

— Чтобы ее торжество было полным? Ни за что.

Лидии Алексеевне стало не по себе. Никогда прежде она не видела свою младшую дочь, которую в глубине души считала бесцветной тихоней и серой мышкой, в таком ожесточении. Она сменила тактику:

— Вера… Я понимаю, как тебе больно. Но постарайся понять и Лорочку. Она всегда страдала неуверенностью в себе. И всегда немного завидовала тебе. Да, да, не смотри на меня так. Тебе все всегда давалось легко, ты хорошо училась, а ей приходилось полагаться только на свою внешность…

— Бедняжка! — вырвалось у Веры. — И теперь она решила тоже съездить в Москву, причем первым классом.

— Далась вам эта Москва! — с досадой вздохнула Лидия Алексеевна. — Ну, Лору я еще могу понять, для нее это шанс всей жизни. А ты лучше осталась бы здесь со мной…

— Кому лучше? — перебила ее Вера.

— Не валяй дурака, — досадливо поморщилась Лидия Алексеевна. Кротости хватило ненадолго. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Теперь, когда Лора уедет, я здесь останусь совсем одна. А вдруг дом отнимут? Скажут, что он слишком велик для меня одной?

— У тебя столько связей, мама… Как-нибудь отобьешься. И не проси меня сидеть здесь с тобой и сторожить дом. Это я завоевала себе право на поездку в Москву. Я поеду и буду учиться. А вы с Лорой делайте что хотите, но только без меня.

Пришлось сказать правду.

— Коля отказывается идти в загс, пока не поговорит с тобой.

— Но мне не о чем с ним разговаривать. И я ничего не хочу слушать.

— Это он ничего не хочет слушать. Бегает по всему городу как чумной, тебя ищет.

Сердце Веры дрогнуло от этих слов, но устояло.

— А я не хочу его видеть. Значит, положение безвыходное, — отрезала она. И вдруг в голове у нее сложился план. — Ну, хорошо, вот что я тебе скажу. Когда вы собираетесь в загс?

— Да хоть завтра, если он перестанет артачиться. Я там договорюсь, нас даже в неприемный день распишут.

— Вот я же и говорю, у тебя всюду связи, мама, — насмешливо заметила Вера. — Что ж, прекрасно. Давай условимся так. Я приду прямо в загс, так ему и передай. У меня нет ни малейшего желания с ним объясняться, но если он хочет что-то сказать, ладно, я выслушаю. Про Лору не скажу ни слова, можешь не волноваться. Да, кстати, раз уж пошел у нас такой задушевный разговор, давно хотела тебя спросить: Лора ведь мне не родная сестра?

Лидия Алексеевна переменилась в лице.

— Что ты такое мелешь?

— Да брось, мама, до меня доходили слухи. Я с детства помню ваши с папой ссоры. К тому же я как-то раз делала генеральную уборку… Помнишь, ты серьги с кольцом спрятала, а я нашла?

Лидия Алексеевна напряженно кивнула.

— Я заодно нашла ваше свидетельство о браке. Если считать со дня свадьбы, выходит, Лора родилась шестимесячной. Но ведь так не бывает, верно?

— Бывают добрачные отношения… — процедила Лидия Алексеевна. — Тут ничего такого особенного нет. И вообще ты не имеешь никакого права меня допрашивать.

— А я воспользуюсь правом сильного, — усмехнулась Вера. — Вам с Лорой от меня кое-что нужно? Вот и ответь. Иначе свадьбы не будет. Так чья она дочь?

Лидия Алексеевна вскинула голову и с ненавистью посмотрела на Веру. Вера твердо выдержала ее взгляд.

— Был у меня один человек, — наконец заговорила мать. — Учти, я тогда была молода и в санатории работала медсестрой, только-только курсы окончила.

— А он был женат, — подсказала Вера, — и сделал тебе ребенка. А сам уехал.

Лицо Лидии Алексеевны пошло пятнами.

— С каких это пор ты стала мне дерзить?

— С тех пор, как поняла, что мне не завоевать твою любовь, — тихо ответила Вера. — Вернее, с тех пор, как поняла, что она мне не нужна.

— Не смей так со мной разговаривать. Я твоя мать, и ты обязана уважать меня.

— Давай ближе к делу. Итак, он был женат, и ты от него залетела.

— Что за жаргон? Откуда ты нахваталась таких слов?

— Ты бы Лору послушала, — снова усмехнулась Вера.

Вера с детства не любила Лору, да и побаивалась, хотя и не так, как маму. Она видела старшую сестру такой, какой ее никогда не видели родители. При Вере Лора, не стесняясь, говорила с веселым матерком, все человеческие отправления и части тела откровенно называла своими именами, как будто это так клево — материться при малолетних. Но Лора о младшей сестренке даже не думала, просто не замечала. Казалось, это идет от безалаберности, от широты натуры, но Вера видела, как Лора меняется при родителях или при своих совсем взрослых кавалерах. С ними она ворковала по телефону, иногда приводила домой, когда папы и мамы не было, весело подмигивала Вере и просила не выдавать ее. Вера молчала.

Она на многое могла бы открыть глаза матери… Например, на то, что некоторые друзья у нее с Лорой были общие.

Усилием воли она заставила себя вернуться в настоящее.

— Да, он был женат, — продолжала между тем Лидия Алексеевна, привычно повышая голос, в котором появились визгливые нотки, — и в таких чинах, что не мог развестись. А я не могла рожать без мужа. Тогда было другое время, на эти вещи смотрели иначе. Тебе этого не понять, ты тогда не жила.

— Но я много читала, — напомнила Вера. — Я все прекрасно понимаю. Значит, ты вышла за отца обманом, и он тебе этого не простил.

— Он за мной ухаживал. Предложение сделал. Я его на аркане в загс не тащила. И он был никчемным поганцем! — мстительно выкрикнула Лидия Алексеевна. — Он спился! Думаешь, он погиб в аварии? Он попал в аварию, потому что был пьян. Сослуживцы его пожалели и замяли дело с экспертизой.

— Нет, мама, они тебя пожалели, чтобы ты могла получать военную пенсию. Но я одно хотела бы понять: что все-таки ты имеешь против меня? Я-то что тебе сделала?

— Он навязал мне тебя. Я не хотела тебя рожать. Мне было вполне достаточно Лоры.

В горле у Веры стоял ком, она судорожно сглотнула, чтобы не заплакать. Всю жизнь она чувствовала себя нежеланной, ненужной и как будто в чем-то виноватой. В детстве это чувство вины страшно мучило ее, она старалась «исправиться», хотя не понимала, в чем провинилась, старалась «быть хорошей девочкой», но все ее усилия ни к чему не приводили. С годами она поняла, что дело не в ней или не только в ней одной. Вера замкнулась, перестала принимать близко к сердцу отношение матери и сестры. Ей казалось, что она готова ко всему, но откровенность матери все-таки ударила по ней очень больно. Что ж, сама напросилась, сказала она себе.

— Понятно, — кивнула Вера, овладев собой. — Но я вам все-таки пригодилась, не так ли? Если бы не я, Лора никогда не встретилась бы с Колей. Ладно, я все сделаю, как обещала. Поприсутствую на их бракосочетании, а потом сразу уеду.

— Вот я сейчас вернусь домой, а он будет спрашивать, где ты. Он же поймет, что мы с тобой виделись.

— Ну, ты найдешь, что ему ответить. Скажи, что он увидит меня в загсе, а до загса я его видеть не желаю. Это мое последнее слово. Так ему и передай.

Лидия Алексеевна раздраженно хмыкнула.

— Ну, хорошо, смотри не подведи меня. Не вздумай разрушить их свадьбу.

— Боже упаси! Разрушить такую прекрасную пару? Они стоят друг друга. Да, напомни жениху, чтоб вернул дяди-Витину машину. Теперь ты сама сможешь его возить на своей иномарке.

Когда Лидия Алексеевна ушла, Вера вкратце пересказала суть разговора Зине и спросила:

— Сможешь достать мне билет на самолет? На день бракосочетания?

— Без проблем. Забыла, где работает моя мама?

Зинина мама работала в кассах Аэрофлота.

— Она же в отпуске.

— Ну и что? Я знаю всех ее подруг. Не боись, будет тебе билет по первому свистку.

Бракосочетание назначили на послезавтра. Когда жених с невестой и ее матерью отправились в загс, Вера вернулась домой, спокойно собрала свои пожитки, и верный дядя Витя, взявший по такому случаю отгул на полдня, ни о чем не спрашивая, отвез ее в аэропорт.

А в загс пришла Зина и молча протянула жениху конверт. Коля открыл его трясущимися руками. В конверте была записка — без обращения, без даты, без подписи: «Мне нечего тебе сказать. Не ищи меня».

— Где она? — в отчаянии спросил Коля у незнакомой рыжей девушки.

— Прямо сейчас? Думаю, уже в воздухе. Желаю счастья, — насмешливо добавила рыжая, повернулась и была такова.

ГЛАВА 5

5 апреля 2002 г.

И вот теперь его первая, когда-то так жестоко обманутая любовь сидела напротив него, спокойная и уверенная в себе. В ней ощущалась несуетная властность, которую дают только большие деньги. «А может быть, чистая совесть», — тут же одернул себя Николай. Подошедшему официанту она заказала только бутылочку «Перье», хотя Звягинцев — болван! — усиленно предлагал ей завтрак.

Вообще Николай заметил, что поведение Звягинцева изменилось. Он произносил свою заранее заготовленную речь, причем — тут надо отдать ему должное! — вполне свободно, как бы без подготовки, но теперь в его манере появилось нечто новое. Он словно пытался с ходу угадать, какие отношения их связывают, как далеко они зашли и как на этом может сыграть он, Звягинцев. Все это неприятно царапнуло Николая. Он продолжал угрюмо молчать, не сводя с Веры глаз.

— Мы задумали грандиозный телепроект, нечто вроде «Старых песен о главном», — говорил Звягинцев. — Но это будет нечто принципиально новое: известные актеры и певцы будут разыгрывать ключевые моменты великих произведений русской литературы.

— Покажете по Первому каналу, как Раскольников рубит топором старушку? — насмешливо осведомилась Вера.

— Ну, зачем вы так? — поморщился Звягинцев. Тут Николай невольно улыбнулся: с тех самых пор, как Звягинцев загорелся этой идеей и начал ее проталкивать, его все преследовали Раскольниковым и старушкой. — Мало ли других сцен? Сильных, ярких, великолепных! Наша цель — вернуть молодежи вкус к чтению, пробудить интерес к литературе. Пусть гордится нашим наследием!

Он бросил взгляд на Николая, давая понять, что пришел его черед вступать с репликой, но Николай промолчал. Вера неожиданно пришла ему на помощь, вернув разговор в экономическое русло.

— И у вас есть государственное финансирование? — спросила она.

— Разумеется! — снисходительно кивнул Звягинцев. — Государство нас поддерживает.

— Простите, государственное финансирование предполагает строчку в бюджете. Она у вас есть? Будет? Ну, хорошо, допустим. Если она у вас будет, зачем вам участие частных банков? Бюджетные средства, безусловно, разместят в Сбербанке или в ВТБ. Каким же образом вы собираетесь переводить их в частный банк?

Звягинцев прямо-таки забронзовел от сознания собственной солидности:

— Есть система доверенных банков, и банк «Атлант» в нее входит. Если частные банки нам помогут, мы будем вести расчеты не через первичный банк, а через любой по нашему выбору. Если платежи будут проходить через ваш банк, для вас это прямая выгода. А главное, участие в таком проекте для вас — дополнительная и, заметьте, бесплатная реклама. Престиж. Имидж. Это престижно — стать спонсором патриотической акции, поддержанной на государственном уровне.

— Если я правильно поняла, вы хотите обратиться за помощью и в другие коммерческие банки?

— Это не секрет. Мы затеваем предприятие грандиозного размаха, и чем больше средств соберем, тем лучше. А преференция по ведению наших счетов, естественно, будет отдана тому, кто даст нам больше денет. — И Звягинцев опять посмотрел на Николая: поддержи, мол.

— Извините, но у меня создалось впечатление, что никаких госбюджетных средств у вас пока нет и поддержки других банков тоже нет. Вы обратились к нам, чтобы, заручившись нашим согласием, заинтересовать другие коммерческие структуры, а затем и государство. Это похоже на «пирамиду». Я изложу ваш план руководству, — с нажимом продолжила Вера, не давая Звягинцеву возразить, — но дам отрицательное заключение. Мы подобные проекты не финансируем. — Она поднялась из-за стола, открыла сумочку и положила на стол сторублевку: плату за бутылочку минеральной воды, к которой так и не притронулась. — Всего хорошего.

Она повернулась и направилась к выходу.

Звягинцев так и остался сидеть на месте, а Николай, машинально сорвав со спинки стула куртку, бросился за нею следом.

— Вера, подожди!

Она не обернулась. Он нагнал ее уже за дверями зала.

— Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Ради бога, позволь мне объяснить! Я не имею к этому отношения.

— Тогда что ты там делал? — нахмурилась Вера.

— Я хочу сказать, это не моя идея. Мне пришлось… Давай присядем где-нибудь. На минутку! — умоляюще воскликнул Николай. Он подхватил ее под локоть и увлек в полутемный бар. — Давай выпьем кофе. Или чаю, — добавил он торопливо. — Я помню, ты всегда любила чай.

— Что, более привычная обстановка? — Вера насмешливо оглядела стойку с высокими табуретами. — «Мы артисты, наше место в буфете»?

Это его задело.

— Если ты хочешь сказать, что я спился или начал колоться, то это не так.

Николай был не вполне искренен, но решил не вдаваться в детали.

— Рада за тебя. Но ты явно опустился, раз имеешь дело с такими проходимцами, как этот Звягинцев.

Николай заказал ей чаю, себе кофе, и они сели за маленький столик.

— Ты недооцениваешь Звягинцева. Он не проходимец, он очень пробивной продюсер. Он своего еще добьется. Не раз добивался. И он искренне считает, что без некоторой доли блефа в его работе не обойтись. Но я сейчас о другом. Вера, если бы я только знал, что в этом зале появишься ты, я бы ни за что…

— А если бы появился кто-то другой? Ему ты морочил бы голову без зазрения совести?

Николай опустил глаза.

— Я собой не горжусь. После того, как мы с тобой расстались, моя жизнь пошла вразнос.

— Думаю, ты драматизируешь, — возразила Вера. — Сам же говоришь, что не спился и не начал колоться…

— Но я впал в ничтожество! — перебил ее Николай. — Я хотел стать режиссером, а сам перебиваюсь какими-то жалкими клипами на ТВ.

— Я как-то раз видела тебя в «Останкино», — призналась Вера.

— В «Останкино»? — встрепенулся Николай. — А что ты там делала?

— Предсказывала финансовую погоду. Речь не обо мне. Ты говоришь, что перебиваешься клипами. И кто в этом виноват?

— Конечно, я сам! Ну, и твоя сестрица руку приложила. Она втянула меня во все это. Фотосессии, кастинги, съемки, клипы… Я и оглянуться не успел, как увяз по горло.

— Не вини ее. «Бачилы очи, шо купувалы», — ответила ему Вера украинской поговоркой. Ее голос стал сух, даже враждебен. — Ты сам виноват. Это не по-мужски: вот так позволить женщине сесть себе на шею. Кстати, вы не собираетесь иллюстрировать «Анну на шее» в своем грандиозном проекте?

— Я вообще больше ничего иллюстрировать не собираюсь, — мрачно буркнул Николай. — Не знаю только, куда мне теперь податься.

— Но ведь когда-то ты собирался стать режиссером. Почему бы не вернуться к старому ремеслу?

— Это невозможно, — вздохнул он. — Я даже курса не окончил. Кто меня теперь возьмет? Куда? Кругом все забито.

— А ты смири гордыню и пойди вторым режиссером.

Николай безнадежно покачал головой.

— Ассистентом? Помощником?

— Разве что рабочим сцены, — с горечью усмехнулся Николай.

— Выход есть всегда, — жестко отрезала Вера. — Некоторые театры умирают на глазах, сдают подмостки под чужие спектакли. Пойди куда-нибудь, может, сгодишься.

— И что я там буду делать? С кем работать? В умирающих театрах нет никого и ничего.

— Ну, когда-то ты славился умением творить из ничего. — Вера вдруг решительно поднялась на ноги. — Что я тебя уговариваю как маленького? Меня все это не касается. Спасибо за чай.

— Постой. — Николай тоже встал и заглянул ей в глаза. — Неужели нам больше не о чем поговорить? Неужели ты никогда не простишь меня?

— Мы уже однажды поговорили. Забыл?

И она ушла. На этот раз он не стал ее преследовать.

* * *

Оставшись один в пустом баре, Николай с тоской обвел глазами стойку. Вопреки собственным недавним уверениям, ему безумно хотелось выпить, но он ограничился тем, что закурил. Расплатился за чай и кофе, вышел из ресторана на улицу и закурил.

На Новый Арбат с его толпами и шумом движения идти не хотелось, и он свернул на Старый. В кармане у него зазвонил сотовый телефон. Вынув аппарат и убедившись, что звонит Звягинцев, Николай отключил связь.

Нет, он не забыл последней встречи с Верой, единственной после Сочи, но вспоминать о ней не любил, как не любил вспоминать и о том, что ей предшествовало.

Через обряд бракосочетания он прошел как во сне. Ему это казалось условностью. Просто надо расписаться в какой-то ведомости, а потом его отпустят и он будет свободен. Не тут-то было. Лоре, как чеховским сестрам, хотелось «в Москву, в Москву!». Она не могла скрыть своего торжества и нетерпения. Пришлось звонить родителям и, заикаясь, краснея, потея, объяснять, что он приедет не один, а с женой… И, нет, это совсем не та девушка, с которой он познакомился в мае и которую собирался представить родителям.

Он привез Лору в Москву, в свой дом. Даже сейчас при одной мысли об этом у него начали гореть щеки. Она вошла и, едва поздоровавшись, отправилась осматривать квартиру. Прошлась по комнатам, хотя ее никто не приглашал, окинула взглядом стены и потолки и одобрительно кивнула;

— Кубатура приличная. Но тесновато. На фиг вам столько книг?

— Они нас кормят, — ответила Наталья Львовна.

— А что, это все вы написали? Ну, я торчу… Да нет, не может быть.

На этот раз ей никто не ответил. Впрочем, Лора не нуждалась в ответах. Это Коля готов был сквозь землю провалиться, а она совершенно не смущалась. А что? Она была в своем праве.

Лидия Алексеевна страшно избаловала ее. Вера была в доме вместо прислуги, а Лора жила барыней. И точно так же она вздумала вести себя в его доме! С его мамой! В первый же вечер после ужина, когда Наталья Львовна попросила ее помочь вымыть посуду, Лора отказалась наотрез.

— Я в прислуги не нанималась, — заявила она с простодушной наглостью.

— Я тоже, — спокойно ответила Наталья Львовна. Коля хотел вмешаться, но мама покачала головой и решительно пригласила Лору к себе в кабинет. — Пожалуй, нам нужно потолковать с глазу на глаз.

Коля не хотел подслушивать. Того, что тихо и мягко втолковывала Лоре Наталья Львовна, он не слышал, зато визгливые выкрики Лоры разносились по всей квартире. По ним с легкостью можно было восстановить недостающую часть диалога.

— Я артистка! — кричала Лора. — Я модель! Мне нужно беречь ногти! Мне нужно выглядеть!

Наталья Львовна что-то негромко сказала в ответ.

— А как вы обходились до сих пор? — возмущалась Лора. — Вы же сами мыли посуду! Вам что, влом вымыть еще одну тарелку? Если вам это так принципиально, пусть за меня ваш сын вымоет!

Последнее слово осталось за Лорой. Она выскочила из кабинета, бросилась в Колину комнату, повалилась на кровать и залилась слезами. Верное, не раз испытанное средство опять сработало. Красный, сгорающий от стыда и унижения, от злости на самого себя Коля вымыл посуду, вынес мусор… Ему пришлось сделать то же самое и назавтра, и на следующий день…

Ничего особенно нового для него в этом не было. В доме Галыниных всегда все друг другу помогали. Это было нормально. Только Лора в разделении домашних обязанностей гордо не участвовала. Она торжествовала победу. А одержав первую победу, почувствовала, что можно и дальше хамить безнаказанно. Закрепившись на завоеванных позициях, она изо всех сил принялась развивать успех. Никакие замечания, одергивания, увещевания на нее не действовали. На самый крайний случай она выставляла в оправдание свою беременность.

Впрочем, беременность иссякла очень скоро. Недели через три после приезда Лора вдруг исчезла на целые сутки. Коля места себе не находил, искал ее по больницам и моргам, заявил в милицию, где ему посоветовали еще немного подождать. Через день она явилась. Бледная, непричесанная, без косметики. На улице ей стало плохо, сказала она. У нее выкидыш. В доказательство она протянула ему справку из какой-то частной клиники, коих в Москве развелось великое множество.

Коля ей не поверил.

— Не было никакого ребенка, — глухо проговорил он, не спрашивая, а утверждая. — Когда человеку становится плохо на улице, его везут в больницу, а не в частную клинику. Кстати, больницы я проверил. Все до единой.

— Говорю же тебе, мне стало плохо! Я не знаю, куда меня увезли.

— Врешь. Даже спорить не хочу. Скажи только: то нападение с ножом тоже было подстроено?

— Ты же не единственный режиссер на свете, — презрительно усмехнулась Лора.

Коле хотелось пощечиной смахнуть эту усмешку, но он сдержался.

— Ладно, все это не суть важно. Раз ребенка нет, мы можем развестись.

— Развестись? — взвизгнула Лора. — Да хоть сию минуту! Но я имею право на жилплощадь!

— Нет, не имеешь.

— Я здесь прописана.

— Не прописана, а зарегистрирована, и претендовать на жилплощадь ты сможешь только через пять лет. Но я так долго ждать не буду.

— Ты собираешься выкинуть меня на улицу?!

Лора закатила грандиозную истерику, Наталье Львовне пришлось отпаивать ее валерьянкой. Она уговорила сына потерпеть, попытаться хоть как-то наладить отношения, «раз уж так вышло».

Коля сам не понимал, как дошел до жизни такой. Где были его глаза? Да что глаза, где были его уши? Лора «гыкала», говорила «звунишь», «ляжь», «ехай»… и много чего еще. Как же он раньше не слышал? Чем думал? Уж точно не головой.

Вера, выросшая в одном доме с Лорой, вспомнил он, говорила правильным русским языком. Впрочем, о Вере в это первое время Коля старался не думать. Ему было слишком больно, слишком стыдно. Но ему и не нужно было вспоминать, она стояла у него перед глазами. Ее застывшее, помертвевшее лицо, когда она вошла в его спальню в то роковое утро после ночных бдений с песнями на берегу, преследовало его, как кошмар.

Если друг оказался вдруг…

Бог миловал, Коля так и не узнал, что Лора делала авансы его отцу. Действовала она инстинктивно, сама не задумываясь над своими мотивами, во многом по привычке. Про запас, на всякий случай. Вдруг пригодится?

Расколоть семью, заручиться поддержкой свекра, уважаемого человека, солидного, с положением… Иметь поле для маневра, рычаг для шантажа… Но тут у нее ничего не вышло. При первой же попытке Александр Николаевич крепко взял ее за плечи, отстранил от себя и холодно отчеканил:

— Еще один такой заход, девочка, и вылетишь отсюда, как пух.

Но он ни слова не сказал ни жене, ни сыну.

Стыдясь родителей, Коля снял однокомнатную квартиру для себя и Лоры. За квартиру надо было платить, Лорины прихоти надо было удовлетворять, и он, с трудом урывая время для занятий в РАТИ, освоил многоканальное видеооборудование, стал подрабатывать постановкой музыкальных клипов, рекламных роликов, даже номеров для чужих команд КВН…

Он и сам не знал, зачем так старается. Как будто хотел наказать себя. Все это он делал уж точно не ради Лоры. После переезда в Москву, еще до своего «выкидыша», она совершенно перестала волновать его как женщина. Он постоянно, поминутно вспоминал Веру — тоненькую и хрупкую, как веточка, вспоминал ее доверчивые глаза, ее чистоту и нежность, тот единственный раз, когда они любили друг друга на лесной поляне в горах.

Лора, видимо, что-то чувствовала и злилась. Иногда она влезала к нему в постель, и между ними вспыхивали безобразные сцены. Он не хотел ее, но она умела его «завести», а когда он приходил в бешенство, ловко оборачивала против Коли его же гнев. Секс превращался в нечто омерзительное, грязное, скотское, они рвали друг друга, как дикие звери, но Коле казалось, что чем грубее, тем больше ей нравится.

— Зачем ты это делаешь? — задыхаясь, спросил он после одной такой сцены.

— Оттачиваю технику, — нагло ухмыльнулась Лора ему в лицо. — Тебе ж на меня плевать. Приходится самой о себе заботиться.

Как многие провинциалки, она почему-то воображала, что в Москве для нее зарезервировано место Аллы Пугачевой. Когда выяснилось, что место занято, Лора почувствовала себя обманутой и всю досаду стала вымещать на Коле. Она требовала перспективных знакомств, показов, просмотров, словом, золотого ключика, отпирающего волшебную дверцу.

— Ты что, собираешься сниматься в порнофильмах? — прозрел вдруг Коля.

— Ты мог бы пристроить меня куда-нибудь в театр, — ушла от прямого ответа Лора.

— Разве что в анатомический, — с ненавистью бросил ей Коля.

Шутка не сразу дошла до Лоры, но, когда дошла, она кинулась на него, как кошка, и расцарапала ему лицо. Коля перехватил ее руки, но она брыкалась, вырывалась, уворачивалась, кусалась, а когда ему все-таки удалось ее подавить, опять попыталась перевести драку в секс.

Коля решил, что с него хватит, и сказал ей об этом прямо.

— Что, хочешь чистеньким остаться? — злорадно ощетинилась Лора. — Да чем ты лучше меня?

— Ничем, ты права.

— Вот и не вороти нос! Все об Верочке об своей мечтаешь?

Коле хотелось крикнуть, чтобы она не смела упоминать о Вере, но он вовремя сообразил, что только подзадорит ее еще пуще.

— Одно могу сказать, — ответил он, — тебя я никогда не любил.

— Плевала я на твою любовь! — взвилась Лора. — Мне в Москву надо было! Не по вокзалам же мне мотаться?

— Тебе там самое место, — не сдержатся Коля и ушел, хлопнув дверью.

С какой завидной оперативностью она его подловила! Чуть ли не в первый день после возвращения из Дагомыса! Когда же она успела все это подготовить и разыграть как по нотам? Интересно, ее мать была в сговоре с самого начала? Наверняка. Может, они созванивались, пока Лора еще была в Дагомысе, откуда ему знать? Коля живо представил себе, как все это происходило. Может, Лидия Алексеевна позвонила дочери:

— Закругляйся там. Тут перспективный кадр нарисовался. С московской пропиской. Не Верке же его отдавать. С какой стати? Перебьется. Она и так в Москву едет. Поживет в общежитии.

Так или примерно так. Ему стало тошно.

После того случая Коля стал пресекать все попытки сближения. Однажды, вернувшись домой с очередных съемок, он застал Лору в постели с мужчиной. Его это даже не удивило. Совершенно спокойно, без малейшего раздражения, он вытолкал за дверь постельного партнера своей предприимчивой половины и выкинул ему вслед одежду и ботинки.

— Ты что себе позволяешь? — возмутилась Лора. — Если ты сам со мной не спишь, что ж мне теперь, в монашки идти?

— Спи с кем угодно, хоть с гориллой из зоопарка, — невозмутимо ответил Коля, — только не здесь.

— Я тоже здесь живу! И такие же права имею!

— За квартиру плачу я, — напомнил он, — и, если ты еще хоть раз приведешь сюда кого-нибудь, я врежу новые замки.

Угроза подействовала. Лора еще что-то недовольно бормотала себе под нос, но Коля ясно видел, что она просто хочет и на этот раз оставить последнее слово за собой.

Он давно уже, сразу после переезда, купил себе надувной матрац и спал на полу. Лорина кровать целыми днями стояла неубранная, и вообще стиль жизни у них установился такой: вещи будут разбросаны по всей квартире, если Коля их не соберет, посуда останется немытой, если Коля ее не вымоет, еды в доме не будет, если Коля ее не купит и не приготовит. Она же в прислуги не нанималась! Он приспособился и терпел молча.

Лора целыми днями бегала по каким-то сомнительным модельным агентствам и фотостудиям. Она идеально, как по лекалу, вписывалась в сформировавшийся еще в конце 80-х образ глянцевой секс-киски: прорывной бюст, пышный зад, губы, как у карпа, лакированные волосы, веки и ногти, холодный, оценивающий взгляд, притворяющийся томным. Ей довольно часто предлагали позировать, и она соглашалась, причем все заработанные деньги тратила исключительно на себя, но ей казалось, что это все не то, какая-то мелочовка. Ей хотелось сорвать сразу крупный куш. Выйти в звезды. Поэтому она просачивалась на закрытые вечеринки, презентации, международные промышленные выставки. Заарканить иностранца было верхом ее мечтаний.

К несчастью для Лоры, безмозглых секс-кисок с зазывной фигурой и глазами, как кассовый аппарат, кругом было пруд пруди, мосты мости. Коля наблюдал за ее попытками штурмовать вершины довольно равнодушно, только предупредил, чтобы не вздумала соглашаться, если будут предлагать работу за границей.

— Тебе-то что за дело? — тут же окрысилась Лора.

— Да мне-то по барабану, но вряд ли ты захочешь оказаться в каком-нибудь ближневосточном борделе. И что я потом скажу твоей матери?

— Мама меня понимала! — истерически взвизгнула Лора и залилась слезами, но Коля давно уже научился воспринимать ее истерики без эмоций.

Так они и существовали, почти не сталкиваясь. Их странный брак тянулся года полтора, пока Лора не нашла себе на какой-то презентации более перспективного кавалера. После этого они тихо и мирно развелись, но Коля так и не сумел вырваться из замкнутого круга рекламы, клипов, эстрадных номеров, тем более что Лора, уходя, оставила ему кучу долгов. Он с трудом дотянул до последнего курса, но выпускного спектакля не поставил и диплома не получил. Ушел со справкой о том, что проучился в РАТИ пять лет, прослушал такие-то и такие-то предметы.

Ему обещали работу в кино, сулили «полный метр», но он не хотел в кино, он по природе своей был театральным режиссером. Ему нужен был цельный спектакль со сквозным действием, а не набор дублей, когда все можно повторить, исправить, переиграть и снять финал в середине сюжета, а начало — в самом конце.

У него была только одна смутная надежда. После развода с Лорой он стал разыскивать Веру. Отправился в Плешку, но там ему, разумеется, ответили, что справок не дают. Тогда он узнал адрес общежития и поехал туда. В общежитии выяснилось, что такая не числится, но Коля познакомился со студентками, знавшими Веру, и они ему сказали, что она в общежитии не живет, снимает жилье где-то за городом, а вот где именно, они не знают. Зато они знали, на каком она факультете, в какой группе. На радостях он повел их в кафе и угостил мороженым. Всю дорогу они перешептывались, перемигивались, хихикали, пихали друг друга локтем в бок, но Коля все это списал на провинциализм и ничего не заподозрил. А они ничего ему не сказали.

ГЛАВА 6

Вера прилетела в Москву 29 августа, без приключений добралась до Долгопрудного и разыскала, следуя подробнейшим Зининым указаниям, дом, где жила Антонина Ильинична Поливанова.

Это был добротный краснокирпичный дом на улице Дирижабельной, то есть в прекрасном месте, окнами на парк. Когда-то мужу Антонины Ильиничны, имевшему две докторские степени — по военно-инженерному делу и по военной истории, — дали в этом доме трехкомнатную квартиру. Будучи доктором наук, он имел право на лишние двадцать метров площади.

Правда, реализовать такое право в советских условиях было практически невозможно. Лишние двадцать метров шли в зачет, если каким-то образом уже имелись в наличии, а вот, к примеру, подать заявку на расширение жилплощади, ссылаясь на докторскую степень, было делом безнадежным. Но супругам Поливановым в силу каких-то непостижимых уму движений военного ведомственного механизма досталась именно трехкомнатная квартира.

Сочинские родственники таким преимуществом пользовались вовсю: приезжали всей семьей, спали в гостиной на диване валетом, в кабинете на раскладушке и даже на полу. В эту гостеприимную квартиру и приехала теперь Вера.

Антонине Ильиничне исполнилось пятьдесят шесть. Оформив пенсию, она продолжала преподавать в музыкальной школе города Долгопрудного. Впрочем, в 1992 году и зарплату, и пенсию не выплачивали месяцами. Вера сразу сказала, что будет платить за жилье.

Сочи — город богатый, и не имеет значения, кто сколько получает. Все кормятся с курортного сезона, все комнаты сдают. Кое у кого есть и другие приработки, но этот — главный, поэтому Вере за занятия с отстающими платили щедро. За годы репетиторства у нее скопилась солидная сумма, а в девяносто первом году, когда инфляция стала зримой и наглядной, когда у магазинных касс появились откровенные таблички «Купюры по рублю, три и пять не принимаем», Ашот Багдасарян обменял ей все деньги на доллары, хотя в Уголовном кодексе еще действовала статья восемьдесят восемь, карающая за незаконные валютные операции.

Но Антонина Ильинична отказалась брать плату за комнату.

— Зина говорила, ты ждешь ребенка. Это правда?

— Я еще не была у врача, — смутилась Вера. — В Сочи я не могла, меня там все знают, и маме я говорить не хотела… У нас сложные отношения. Но… да, это правда. Я жду ребенка.

— Значит, надо деньги на ребенка копить.

— Я найду работу.

— Тебе учиться надо. Тебе когда рожать?

Вера покраснела до слез. Когда ей рожать, она знала совершенно точно.

— В конце апреля, — ответила она тихо.

— А как же институт?

— Не знаю, — вздохнула Вера, — там видно будет.

— Вот и я так думаю, — согласилась Антонина Ильинична. — Поживем — увидим.

И они стали жить. Вере понравилось, что Антонина Ильинична не донимает ее расспросами об отце ребенка и о жизни в Сочи. Она ни единого вопроса не задала.

А работу себе Вера все-таки нашла. В их домоуправлении уволилась старая бухгалтерша — отказалась переходить на компьютерный учет. Вера вызвалась вести бухгалтерию вместо нее. Платили гроши, но все лучше, чем совсем ничего. Зато управдомша познакомила Веру с владелицей одной частной фирмы, арендовавшей помещение по соседству, и та стала давать ей надомную работу — ту же, что Вера в Сочи делала для Ашота.

И все бы ничего, но вскоре после переезда в Долгопрудный Веру настигло то, что в художественной литературе изящно именуется «утренним недомоганием», а в медицинской — токсикозом. Она ничего не могла есть, днем и ночью ее преследовало ощущение отравленности: клубящаяся мутным туманом дурнота заполняла все тело от макушки до пяток. Вера испытывала отвращение ко всему, на что бы ни упал взгляд. Ей становилось дурно от мелькания деревьев и телеграфных столбов в окне электрички, от запахов, от одного лишь вида пищи. Как-то раз она увидела в институте однокурсницу в меланжевом свитере, у нее зарябило в глазах, и ей стало дурно от пестроты. Но хуже всего было чувство вины. Она казнила себя за то, что ее тело, как ей казалось, отвергает ребенка.

Кроме того. Веру мучили страхи. С самого детства она была запуганной, а беременность добавила ей новых, совсем уж иррациональных опасений. Она боялась выкидыша, боялась поскользнуться, упасть и повредить ребенку, боялась, что он родится больной, что у нее не будет молока, что она не сумеет его выкормить и вырастить.

Лишь много позже Вера узнала, что все ее тревоги довольно стандартны, описаны в медицине и понятны любому психологу. Но в 1992 году мысль о психологе даже не пришла ей в голову, а посещение женской консультации обернулось новым кошмаром. Врач, женщина средних лет с обесцвеченными пергидролем, чернеющими у корней волосами и бледно-голубыми — тоже как будто обесцвеченными — глазами, приняла Веру, мягко говоря, неприветливо:

— И куда тебя, шкильду такую, рожать понесло? Тебе сколько лет-то?

— Восемнадцать, — ответила Вера, хотя до восемнадцати оставалось еще дней десять.

— Муж есть?

— Нет.

— Вот и сидела бы дома, мамку слушала. Нечего было коленки раздвигать.

Вера промолчала.

— Да ладно тебе, Евдокимовна, что ты девку-то зазря пугаешь? — вступилась за Веру медсестра-акушерка.

— Ничего не зазря! Вот разорвется она до подмышек, потом на меня еще в суд подаст! — огрызнулась врачиха.

— Не бойся, милая, все будет очень даже распрекрасно, — приговаривала, не слушая докторшу, медсестра.

— Да тебе-то откуда знать, — не унималась врачиха. — Она ж астеничка, чисто по Кречмеру! Давай-ка лучше аборт сделаем, пока не поздно, а? — предложила она Вере.

— Не слушай ее, девушка, меня слушай, — опять вмешалась медсестра. — Родишь в лучшем виде, не хуже, чем другие рожают.

— Я буду рожать, — еле слышно прошептала Вера.

— Вот и хорошо.

— Вот ты наобещаешь с три короба, — продолжала пергидролевая врачиха, повернувшись к медсестре, — а мне потом отвечать. Ты на анализы посмотри. Гемоглобин — как у покойницы! Немочь бледная! Я удивляюсь, как она еще ноги таскает! А ты — рожать!

— Ничего, справится. Ты, милая, на мясо налегай, — начала наставлять акушерка Веру. — С кровью! Свекла хорошо идет, яблоки… Фасоль. Кагорчику можно попить — по ложечке в день.

— Нет, я не буду спиртное, — испуганно сжалась Вера.

— Я ей уколы пропишу, — устало пробурчала врачиха. — Кагором тут не обойдешься.

…При первом же уколе на теле у Веры образовался болезненный инфильтрат, и на второй укол она уже не пошла. Бифштексы с кровью тоже не лезли в горло. Пергидролевая врачиха прописала ей препарат желтого тела, и тут уж Вера выпросила не внутримышечно, а в таблетках. Врачиха, хоть и ворча, согласилась. От низкого гемоглобина ей назначили пить протеин железа: приторную жидкость, сладкую до обморока. Вера смирилась — это было все-таки лучше уколов, — хотя после каждого глотка долго приходила в себя, стараясь отдышаться.

И тем не менее она училась и работала. Просто заставляла себя превозмогать дурноту и делать то, что нужно. Измученная, разбитая, ездила в академию на занятия, по вечерам сидела за компьютером и через силу, опасаясь, что ребенку повредят излучения, что он родится с патологией, вела калькуляцию для фирмы, закупавшей ширпотреб за границей. Спать хотелось так, что приходилось пальцами разлеплять ресницы.

Когда пошел четвертый месяц, организм приспособился к новому положению, дурнота прошла, но навалилось множество других непредвиденных проблем.

Рождение ребенка — предприятие дорогостоящее. Кроватка, манежик, коляска, еще одна коляска — легкая, сидячая (по-модному «строллер»), столик для пеленания, весы, устройство для подогрева бутылочек и сами эти бутылочки, кремы, присыпки, пеленки, распашонки, ползунки, чепчики, пинетки, игрушки…

Ребенок растет стремительно, ему нужно менять одежду каждый месяц. Вера вспомнила споры своих родителей. «Она — маленькая девочка. Ей нужны обновки». «Не вынашивают дети одежду, вырастают!» Пожалуй, мама была кое в чем права… Но Вера даже мысли не допускала, что ее ребенок будет что-то за кем-то донашивать. Подержанная коляска — еще куда ни шло, но одежда? Нет, у него будет все новенькое с иголочки.

На это «новенькое» нужны были деньги, а деньги с каждым днем стремительно уменьшались в цене, сжимались, как шагреневая кожа. Экономика напоминала вязкую болотную топь, и каждый барахтался в ней, пытаясь выжить в одиночку.

В совсем еще недавние советские времена существовала циничная поговорка: «Дело не в деньгах, а в их количестве». Правда, советские деньги всегда мало что значили, куда важнее денег был блат, но теперь, на глазах у Веры, эта поговорка стала совсем неактуальной. Количество уже не имело значения, оно перешло в качество. По-настоящему качественные товары, в том числе и еду, продавали только за качественные деньги — за доллары. В Москве открылись магазины — и продуктовые, и промтоварные, — торговавшие за свободную валюту.

Даже на колхозном рынке Вера видела, как отдельные отчаянные продавцы предлагают купить мясо по три доллара за килограмм. Умом экономиста она понимала, что это неправильно. Нельзя, чтобы на рынке ходили две валюты сразу. Нельзя пускать в страну сильную валюту, это еще больше подрывает валюту национальную. Но она понимала и продавцов. Гиперинфляция буквально уничтожала деньги. Слабый с советских времен рубль просто не в состоянии был справиться с экономическим хаосом. Продавая за рубли, никто не знал, окупятся затраты или нет. Что уж говорить о прибыли!

Страна превратилась в огромную барахолку. Все что-то продавали, на улицах стихийно возникали летучие торговые точки. Кто-то торговал привезенным из-за границы ширпотребом, кто-то предлагал горшки с цветами или бархатные переходящие знамена из красных уголков, старинные монеты и ассигнации, значки «Ударник коммунистического труда». Или дедовские военные награды. А какие диковинные объявления печатались в газетах! «Снятие сглаза, порчи, венца безбрачия. Очищение чакр. Коррекция биополя». «Меняю старинные золотые часы на автоответчик или двухкассетный магнитофон». Империя распалась, и обломки сыпались в образовавшуюся расщелину.

Вера твердо решила беречь до поры имевшиеся у нее доллары и тратить их только на ребенка. «Левых» заработков в частных фирмах на жизнь пока хватало. Антонина Ильинична ее поддержала.

Отношения между ними складывались не безоблачно. Антонина Ильинична сокрушалась по распавшемуся Союзу, на дух не принимала реформаторов, не могла им простить своих «сгоревших» накоплений на сумму в четыре тысячи рублей. Гайдара она называла вампиром и винила во всех смертных грехах. Вера пыталась объяснить ей экономический механизм роста цен и распада Союза.

— Гайдар — просто честный кассир. Ему хватило мужества выйти к народу и сказать, что в кассе денег нет. Если бы он не пошел на либерализацию цен, было бы только хуже. Гораздо хуже.

Но Антонина Ильинична и слушать ничего не хотела.

— Нельзя было так сразу все менять, не спросив людей!

— А в семнадцатом году людей спросили, когда все поменяли?

Бедная Антонина Ильинична задохнулась от возмущения.

— Как же можно сравнивать?! В семнадцатом году все сделали для людей, чтоб все были равны!

— А что, у нас все были равны? — не сдавалась Вера. — Вот возьмем деньги. Одна и та же сторублевка стоила неодинаково в Москве и, скажем, у нас, в Сочи. Не говоря уж, например, о Салехарде.

— Как это? — недоверчиво нахмурилась Антонина Ильинична.

— Очень просто. В Салехард мясо завозили два раза в год — на майские праздники и на октябрьские. Все остальное время мясо просто невозможно было купить. Ни за какие деньги. То же самое с молоком, с маслом, с промтоварами. Мне один отдыхающий рассказывал. То есть в Салехарде, да и в других местах, сторублевка была условностью, а в Москве на нее хоть что-то можно было купить. Какое уж тут равенство!

— Ну и что? Зато в Салехарде можно было накопить денег, приехать в Москву и все потратить. Машину купить!

Вера покачала головой:

— За машинами люди в очереди стояли года по три, а человеку из Салехарда еще надо было в эту профсоюзную очередь пробиться. Так что одни и те же деньги имели разный вес. Все зависело от того, в чьих они руках.

— Зато теперь все равны. Ни у кого денег нет!

Антонина Ильинична так обиделась за семнадцатый год, что дулась на Веру весь вечер. Ужин прошел в тяжелом молчании, но, когда они разошлись на ночь, Антонина Ильинична все-таки решила помириться. Заглянула к Вере, вошла и присела на краешек кровати.

— Ты меня пойми, я по себе сужу. Думаю, раз мне хорошо жилось, значит, всем было хорошо. Конечно, все не так просто. Я-то за мужем жила, как за каменной стеной, но тоже всякого навидалась. И за колбасой в Москву ездила…

— Это еще не самое страшное, — вздохнула Вера.

— Да, не самое, — согласилась Антонина Ильинична. — Я, еще когда в Гнесинке училась, меня на практику летом послали в пионерлагерь. Хор там, аккомпанемент на фортепьяно… В пяти километрах от лагеря — деревня. Так чья-то светлая голова удумала детей в эту деревню на экскурсию вести. Приходим, а в деревне одни старые бабы. Ни мужиков, ни детей. Колхоз далеко, так из этих баб организовали артель — игрушки елочные делать. Выдували эти игрушки где-то в другом месте, а они только глянцем покрывали. Это называется «реакция серебряного зеркала». Страшно вредная — аммиак, формальдегид… А они каждый день и целый день этими испарениями дышали… Все производство — в каком-то жутком сарае, в корыте… И все бабы пили. Боже, ты бы видела, как они пили! Самогон гнали. А я их понимаю. Нищета беспросветная… Ходили все опухшие, страшные, как вурдалаки…

Она помолчала и со вздохом продолжила рассказ:

— Потом, помню еще, как на овощебазу нас гоняли — капусту перебирать. В той же Гнесинке. Капуста гнилая. Новую подвозят, мы говорим, давайте эту разбирать! Нет, говорят, сначала вон ту, лежалую. А нам работать не хочется, да и руки испортить страшно, мы ж музыканты. Так мы водкой от работы откупались. Привезем водки, нам в ведомости отмечают, что мы норму выполнили. А капуста эта так на базе и гниет. И никому не жалко. Воровали все, кому не лень. Колхозная, значит, ничья.

Она опять вздохнула, поплотнее укрыла Веру одеялом и ушла.

Вроде бы помирились, но… до следующей ссоры.

— И за что ты Советский Союз так не любишь? — в очередной раз спросила Антонина Ильинична, прицепившись к какому-то замечанию, неосторожно оброненному Верой.

— У меня был учитель математики. Любимый учитель, понимаете? Частным образом со мной занимался и денег не брал. Он был страшно болен, ему нужны были заграничные лекарства. В Сочи их даже в четвертом управлении было не достать. В конце концов моряки из-за границы привезли, да только поздно. Он умер, и он так страшно мучился! А теперь эти лекарства в киосках продаются без рецепта и не так уж дорого стоят. Куда дешевле каких-нибудь сжигателей жира. Я иду мимо, и, как увижу, так прямо сердце останавливается.

— И что, по-твоему, его убила советская власть? Ты так считаешь?

— Да, так, — храбро ответила Вера. — Советская власть семьдесят лет бессмысленно перемалывала ресурсы — и людские, и материальные. В результате у нас нет ничего. Ни хороших лекарств, ни машин, ни обуви. Атомную бомбу — и ту у американцев своровали.

— Как ты можешь так говорить? — вознегодовала Антонина Ильинична. — У нас была великая страна! Мы войну выиграли! Мы Гагарина в космос послали! Такую страну развалить… Да их за это расстрелять мало!

Вера вынула из холодильника пузырек нафтизина с запаянной в жесть резиновой пробкой.

— Вот модель нашей экономики, — сказала она. — Весь мир давным-давно делает пузырьки с пипеткой-дозатором в крышке. А мы до сих пор шарашим вот это. Потому что в какой-то Тмутаракани где-то году в сорок девятом, а может, и в тридцать девятом, еще до войны, построили фабрику по изготовлению таких пузырьков. Что ж теперь — всех увольнять?

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — не поняла Антонина Ильинична.

— Что наша экономика запрограммирована на воспроизводство старья. Промышленность устроена так, что модернизировать ее невозможно. Думаете, все дело в этом пузырьке? Здесь все: и автомобили, и станки, и ракеты, и бритвенные лезвия. Все, что хотите. Я хочу сказать, — добавила Вера, увидев, что Антонина Ильинична по-прежнему не понимает, — что мы «сломались» на техническом прогрессе. У нас экономика портянок и кирзовых сапог.

— Но мы же жили! — вскипела Антонина Ильинична. — И неплохо жили. Все было нормально, пока не пришел Горбачев!

— Думаете, если бы пришел не Горбачев, а какой-нибудь другой «верный ленинец», мы бы так и жили, как раньше? — улыбнулась Вера. — Я же вам говорила, деньги кончились. Как только республики увидели, что центр их больше кормить не может и силу применить тоже не может, сразу все дружно побежали во главе с братской Украиной.

— Они просто неблагодарные! — Бедная Антонина Ильинична уже чуть не плакала. — С прибалтов все пошло. Мы их от немцев спасли, мы их столько лет кормили-поили, столько им всего понастроили, а они…

— Они не просили, чтобы мы им что-то строили. И вовсе мы их не кормили, они всегда были самодостаточными.

— Вот именно! — ухватилась за ее слова Антонина Ильинична. — Что им при советской власти — плохо жилось? Жили лучше всех!

— Это не критерий, — возразила Вера. — Вот сравните Прибалтику, например, с Финляндией. Финляндия отделилась от России в семнадцатом году, а мы у финнов и колбасу, и сахар, и бумагу, и, главное, пшеницу закупали. А ведь они севернее нас, и по площади их с нами не сравнить. Вот и Прибалтика жила бы без нас прекрасно.

Антонина Ильинична не нашлась с ответом. Она не забыла, как ее муж приносил с работы финский сервелат в праздничных заказах. Эта колбаса считалась большим лакомством, ее выставляли на стол «для гостей», она была символом благополучия и приобщенности к клану избранных. Финская бумага вообще ходила вместо валюты. У чиновников пачка финской бумаги считалась солидной взяткой.

И все-таки Антонина Ильинична осталась при своем мнении. А Вере вдруг вспомнились папины слова: «Колхоз устраивать не позволю». Интересно, как папа воспринял бы новую жизнь? Скорее всего, в штыки, так же, как и Антонина Ильинична. Он же был военным, приносил присягу… Но он не любил колхозов и на многие вещи — теперь, задним числом, Вера это понимала — смотрел не так, как иные его ровесники. Будь он жив, все было бы совсем по-другому. Тогда, может быть, и Коля… Вера не представляла, как папа помог бы ей удержать Колю, но не сомневалась, что при папе все было бы иначе. Она сама была бы другой. Ей не пришлось бы столько сил тратить на выживание.

«Папа, а что такое „отродье“?» — прозвучало у нее в голове совсем уж некстати.

Сколько бы Вера с Антониной Ильиничной ни ссорились, обе не забывали о главном. Обе ждали одного и того же, хотя вслух об этом не было сказано ни слова.

После визита в женскую консультацию Вера пошла в библиотеку, отыскала в медицинской энциклопедии немецкого доктора Эрнста Кречмера и прочла о психофизическом типе астеника. Она как будто читала о себе. В энциклопедии даже картинка была, и, хотя на ней был изображен мужчина, Вере казалось, что это ее портрет. Худощавость, узкие плечи, впалая грудная клетка, сутулость, длинные конечности, крупные ступни и кисти с длинными, узловатыми в суставах пальцами, вытянутое лицо, длинный и тонкий хрящеватый нос. И все так называемые «астенические чувства» были на месте: подавленность, уныние, меланхолия, нелокализованный страх…

По Кречмеру, эти негативные эмоции свидетельствовали об отказе от борьбы с трудностями, но в психологическом портрете Вера себя не узнала. Она не была, как описывал Кречмер, слезливой холодной эгоисткой, принимающей близко к сердцу только свои проблемы и переживания. И она не отказывалась бороться с трудностями. Напротив, с трудностями она боролась всю жизнь, сколько себя помнила. Но Кречмер все-таки открыл ей глаза на многое. Она пожалела, что раньше ничего не знала о типологии Кречмера, особенно о нелокализованных страхах. Впрочем, самой Вере ее страхи казались вполне обоснованными и закономерными.

Из Долгопрудного, который для краткости все называли Долгопом, до Москвы можно было добраться на электричке или маршрутке. Электричкой было дешевле, особенно если купить сезонный билет со студенческой скидкой, но Вера предпочитала маршрутку.

По электричкам ходили нищие. Часто это бывали женщины с грудными детьми, и Вера не сомневалась, что дети у них на руках — чужие. Это было видно даже по тому, как нищенки их держат. Дети с бессмысленными, безучастными чумазыми личиками никогда не плакали. Наверно, их чем-то опаивали перед выходом на «работу». Никто не обращал на них никакого внимания — ни милиция, ни пассажиры. А Вера обмирала от ужаса, воображая, что ее ребенка могут украсть и вот так — с бессмысленным, уставленным в никуда взглядом — таскать по электричкам, чтобы с его помощью выпрашивать милостыню.

А однажды, в самом начале октября, когда у нее еще ничего не было заметно, произошел случай, еще больше укрепивший Верину решимость отказаться от электричек. В Москве, прямо на перроне Савеловского вокзала, ее окружили девицы весьма недвусмысленного вида.

— Ну ты, длинная, куда прешься? Айда с нами!

Сколько Вера ни пыталась протиснуться, они не давали ей пройти. Заглядывали в лицо, строили рожи, гоготали. Глаза у них были подведены так густо, что казалось, будто они выглядывают, как узники из темницы. Бесформенные разноцветные патлы, нездоровые, помятые лица, грубый ярмарочный румянец… Брови, ноздри, губы, проткнутые сережками…

— Ну, чего забздела?

— Я на занятия опаздываю, пропустите, — еле сумела выговорить Вера.

Эти слова вызвали у них приступ буйного веселья.

— Не ссы, не опоздаешь! Айда с нами, че ты как неродная?

Вера в панике огляделась. Милиции не видно. Да и наверняка милиция с ними заодно. На перроне никого, кроме них, не осталось, никто из пассажиров электрички не захотел ей помочь. Никто даже внимания не обратил. Это был Двор Чудес. Страшный, жестокий, равнодушный город Москва…

Они еще что-то болтали, матерились, прямо как Лора, но Вера больше не слушала. Не слышала. С ней случилось то, что часто бывало в детстве. В страхе перед мамой она научилась уходить в себя, отыскивать в глубине сознания точку, куда злые слова и взгляды не проникали. В этом потайном месте, где-то в базальных ядрах головного мозга, она пряталась, не подозревая, как пугает окружающих ее отрешенный, невидящий взгляд. Даже мама его боялась.

При встрече с вокзальными проститутками это вышло у нее случайно, непроизвольно, но они тоже испугались.

— Да ну, припадочная, — донеслось до Веры как сквозь толщу воды, и она почувствовала, что свободна.

Она не сразу поняла, что осталась на перроне одна. Придя в себя, Вера отдышалась и пошла своей дорогой. В институт. Но твердо решила больше на электричке не ездить, хотя на маршрутке было дороже, да и ходила она до ВДНХ: от института дальше. Зато к метро ближе, чем Савеловский вокзал, рассудила Вера. А главное, на ВДНХ никто к ней почему-то ни разу не пристал.

Много позже, читая о дзен-буддизме, Вера вспомнила эти свои «уходы в себя». Учение дзен ей не нравилось. Она была человеком рациональным и категорически не принимала того животно-гипнотического состояния, к которому так стремились приверженцы учения дзен. Ей это «сатори» — ощущение небытия — было хорошо знакомо, но никакого внутреннего просветления она в нем не находила.

О случае на вокзале, как и о подробностях визита в женскую консультацию, Вера не стала рассказывать Антонине Ильиничне. Ей не хотелось выглядеть мнительной психопаткой, не хотелось тревожить добрую женщину. Она просто сказала, что на маршрутке удобнее, потому что гарантированно можно сесть. У высокой и хрупкой Веры во время беременности стали побаливать ноги и спина.

И вообще у нее то и дело возникали непредвиденные трудности на ровном месте. Вера и без того чувствовала себя морковкой, выдернутой из привычного грунта и воткнутой в новую грядку. Она мучительно привыкала к чужому городу, к незнакомой обстановке, а тут еще пришла зима, и оказалось, что Вера не переносит московских морозов. Сочинская зима была куда мягче. Но тратить деньги на покупки для себя ей не хотелось.

— Я как-нибудь так пробегаю, — сказала она Антонине Ильиничне.

Та слушать ничего не стала.

— Что значит «пробегаю»? Зимой? На шестом месяце?! Тебе нельзя простужаться, ты что, не понимаешь?

Вера понимала.

У Антонины Ильиничны была каракулевая шуба и тяжелое старомодное драповое пальто на ватине с норковым воротником. Она предложила Вере и то, и другое на выбор. «Носила» Вера очень аккуратно. И в шубе, и в пальто полнотелой и невысокой Антонины Ильиничны она с легкостью умещалась даже с животом. Правда, и шуба, и пальто были ей коротковаты, но… что уж тут поделаешь? Вера выбрала пальто. Шуба была легче, зато пальто — теплее. И все равно пришлось раскошелиться: купить из «детских денег», как они обе стали называть Верину заначку, зимние сапоги «на манной каше».

На старой ножной швейной машинке Антонина Ильинична сшила Вере пару просторных длинных блуз, а на спицах связала два мешковатых свитера. Вера так и проходила всю беременность в джинсах, в которых приехала из Сочи, только «молнию» перестала застегивать и пришила пуговицу на резинке. Под свитером не было видно. Лишь на самые лютые морозы она купила себе безразмерные шерстяные рейтузы и широкую юбку.

Были, конечно, и радости. Вера навсегда запомнила, как ребенок впервые шевельнулся у нее в животе. Сидя на лекциях, она блаженно улыбалась, мысленно разговаривая с таинственным существом, и оно весело отвечало ей легкой морзянкой. Она работала, чуть не засыпая за столом от усталости, Антонина Ильинична гнала ее спать, а Вера все с той же с улыбкой отвечала:

— Ничего, я в хорошей компании. У меня тут один футболист голы забивает.

Они заранее купили кроватку, коляску, манежик и полное приданое. Это считалось плохой приметой, но оставить ребенка без кроватки и без одежек было бы еще хуже. У Антонины Ильиничны было в Долгопрудном много знакомых, мебель и коляску удалось купить недорого. Только со «строллером» решили повременить. Пусть малыш подрастет и начнет держать спинку.

И вот в конце апреля футболист пробил одиннадцатиметровый. Началось исподволь, так незаметно, что Вера поначалу ничего не поняла. С утра ее мучили тянущие боли в пояснице, но такие боли донимали ее уже давно, и она встревожилась далеко не сразу. Лишь заметив, что приступы стали регулярными, она пожаловалась Антонине Ильиничне. Та всплеснула руками:

— Что ж ты молчала?! А я смотрю, ты места себе не находишь…

— Я думала, у меня еще есть неделя, — виновато оправдывалась Вера.

Антонина Ильинична вызвала «Скорую» и отвезла Веру в роддом. В роддоме была уже другая женщина-врач, громадная, могучая, как борец сумо, громогласная акушерка.

— Ну, девка, держись, — пророкотала она густым басом, осмотрев Веру. — Полежи тут покудова. Попыхти, помогает. Можешь поорать, душу отвести.

Но Вера старалась не кричать, только стонала время от времени и терпела молча. Ей казалось, что это мучение тянется уже лет сто, но, когда борчиха сумо снова вошла в предродовую палату, оказалось, что прошел всего час.

— Долго еще? — спросила Вера.

— Это уж как пойдет. Ничего, милая, ничего, — успокоила ее акушерка. — Другие, бывает, сутки маются, а у тебя вон уже какие промежутки короткие. Потерпи.

Терпеть пришлось четыре часа.

Наконец богатырша скомандовала:

— Пора.

— А тут впереди меня женщина есть, — Вера подбородком указала на роженицу, которую привели в предродовую палату еще до нее.

Ответом ей был раскатистый смех.

— Ну ты даешь! — Акушерка даже отерла с глаз выступившие слезы. — Думаешь, тут очередь, как в магазине? Ей еще лежать и лежать, а тебе рожать пора. Поехали.

Акушерка нравилась Вере. Пергидролевая врачиха терроризировала ее до самого конца:

— Родишь недоноска грамм на шестьсот, своими же костями задушишь.

А эта женщина, простая, крупная, грубоватая, в отличие от пергидролевой Кассандры из консультации, не пугала ее и все принимала как должное. И на каждом шагу объясняла, что происходит и что надо делать. Мало того, она помогала Вере: растирала ей поясницу, массировала икры, подсказывала, как дышать.

— Пока не тужься, — гремела акушерка. — Я скажу когда. Ничего-ничего, родишь как миленькая, у меня все рожают.

Опять накатили минуты чудовищной боли. Потом отпустило. Потом снова боль…

— Головка вставилась! — докладывала акушерка. — Ну теперь давай! Давай, давай, как на горшке… Тужься, тужься… Так… хорошо… потужься… все нормально. Процесс пошел.

Но процесс пошел не совсем так, как надо бы. Головка пошла было личиком.

— Вкати ей промедольчику, — велела акушерка медсестре.

— Не надо, — запротестовала Вера. — Я потерплю.

— Мне отсюда виднее, чего тебе надо, а чего не надо, — нахмурилась гренадерша. — Тебе надо расслабиться.

У Веры были тонкие, глубоко спрятанные вены, медсестра билась-билась, но так и не смогла ввести иглу.

— Дай я, — отрывисто рыкнула акушерка и боксерскими ручищами в один миг нашла вену.

После укола глаза у Веры закатились, она потеряла сознание. Акушерка и медсестра с трудом привели ее в чувство.

— Ты что же, не пьешь, не куришь? — укоризненно взгремела великанша. — Предупреждать надо! Ну ничего, не бойся.

И, налегая всей своей громадной силищей, повернула головку затылком.

— Идет прямо как паровой каток, — добродушно объяснила она Вере, пока сестра утирала ей марлевым тампоном взмокшее от напряжения лицо. — Вот на это и нужна я — силу эту одолеть. Ну, теперь ждем схватку — и тужься… тужься…

Вера совсем уже выбилась из сил, но тело само, помимо ее воли, знало, что нужно делать.

— Пошло, пошло, — подбадривала ее женщина-богатырь. — Ну давай, не подведи меня. Главное, не разорвись. Давай-давай, последняя потуга, сейчас ребеночек выйдет.

Этот последний рывок был похож на тектонический сдвиг. Что-то рвалось внутри, Вере показалось, что она слышит хруст костей. Потом, как сквозь вату, до нее донесся странный мяукающий звук, а вслед за ним акушерка громоподобно возгласила:

— Парень!

«Какой парень? — не поняла Вера. — Откуда взялся парень?» Она даже попыталась оглядеться по сторонам, но никого не увидела.

— Ты куда смотришь? Парень у тебя, парень! Boт он, черепаший хвостик! — И акушерка на громадной ладони поднесла ей ребенка причинным местом прямо к глазам. — Видишь? Чуть мелковат, но ничего, отрастет. А черный-то какой! Фу, цыган паскудный! Да ты не бойся, — добавила она с улыбкой, увидев, что Вера смотрит на нее в немом испуге. — Это я так, от сглазу. Волос у него черный, вот я и говорю: цыган!

А Вера никак не могла прийти в себя, словно паровой каток прошел прямо по ней. Все ее чувства были оторваны от нее, отделены. Как в детстве, она наблюдала за собой со стороны. Ей пришлось сказать себе, что она больше не чувствует боли, но это было не подлинное ощущение, а так — абстрактная мысль у нее в голове. Воспоминание о пережитой боли оказалось ярче реальности. Неужели у нее родился ребенок? Вот он — красненький, сморщенный… Вырывается из рук у акушерки, выгибается дугой, сучит ножками… И мяукает… Плач становится громче, громче… А может, это к ней возвращается слух? Онемевшими, как после заморозки, губами Вера попросила:

— А можно мне его взять?

И протянула руки. И руки, и голос ее не слушались.

— Сейчас, — ответила акушерка. — Сейчас мы его оботрем, взвесим, глаза закапаем, бирочку прицепим, и давай милуйся с ним. Два девятьсот, — объявила она, когда малыша взвесили. — Маловато, но в пределах нормы. Ничего, неплохо. Говорю же, нагонит. Он еще свое возьмет. Красавец будет — смерть девкам. Ты мне верь, у меня глаз наметан.

— Я верю, — чужими губами улыбнулась ей Вера.

Тельце ребенка оказалось даже не теплым, а прямо-таки горячим. Его нежный жар прорвал наконец пелену отрешенности, и Вера вернулась в настоящее, в «здесь и сейчас». Заглядывая в маленькое личико с еще слепыми глазками, прижимаясь щекой к мягко пульсирующей макушке, она почувствовала себя матерью.

— Там, в приемном покое, женщина ждет… Поливанова. Передайте ей, пожалуйста, что… что у нас все в порядке. Она нас ждет, — попросила Вера.

— Бу зде, — шутливо пробасила в ответ великанша. — Спокойно, данные уже ушли. А что ж тебя одна мамка ждет? Папашу-то красавца такого где потеряла?

Вера промолчала.

ГЛАВА 7

Сына она назвала Андреем. Родился он 26 апреля 1993 года. Это был нехороший день, день чернобыльской катастрофы. И еще, по странному стечению обстоятельств, в этот самый день, правда, за два года до Чернобыля, погиб Верин отец, Василий Петрович Нелюбин. Но Вера решила не придавать значения дурным знамениям. Для нее этот день стал днем рождения ее малыша, вот и все.

И все-таки страх вернулся к ней. Этот страх мучил ее с самого начала, но до родов она старалась о нем не думать, а теперь он встал перед ней во весь рост. Вера не могла больше обманывать себя. Антонина Ильинична ждала рождения ее ребенка. И что теперь будет? Вдруг она начнет воспитывать его по-своему и вообще присвоит себе?

В один из первых дней после ее приезда Антонина Ильинична рассказала Вере о своем погибшем сыне Сереже. Ему было четыре годика, и они всей семьей пошли на море. В тот день были волны, никто не купался, но Сережа захотел попрыгать в полосе прибоя. Там резвилось множество детей, и родители его отпустили. Высокая волна накрыла его с головой. Он захлебнулся, дыхательные пути забились песком и илом. Родители тут же подбежали к нему, но откачать не смогли. Врачи потом сказали, что он умер мгновенно: его маленькое сердце остановилось от испуга.

— Море я с тех пор видеть не могу, — призналась Антонина Ильинична Вере. — Хорошо, что мы уехали.

Через несколько лет после гибели сына муж Антонины Ильиничны предложил ей завести другого ребенка, но она отказалась. Ей казалось, что это будет предательством памяти Сережи. Они спорили, даже ссорились… Она не соглашалась, не подпускала его к себе, он с горя даже завел кого-то на стороне, но жену не бросил. Прошло еще несколько лет, и Антонина Ильинична страшно пожалела о своем упрямстве, но было уже поздно: она больше не могла иметь детей.

— А усыновить? — спросила Вера, выслушав рассказ. — Вы не думали об усыновлении?

— Думали, — горестно вздохнула Антонина Ильинична. — Мне даже казалось, что это лучше, чем рожать. Это была бы не подмена Сережи, а совсем другой ребенок. Но усыновление — такая волокита… И потом… Я знала одну семью, тоже из военных. У них шестнадцатилетний сын погиб, застрелился из самодельного пистолета. Нет, он не покончил с собой, это был несчастный случай, но тут уж разницы нет: он умер. Они погоревали и решили усыновить ребенка. В детдоме их обманули. Они взяли девочку, а она оказалась неполноценной, с тяжелым поражением ЦНС. Центральной нервной системы, — пояснила Антонина Ильинична в ответ на вопросительный взгляд Веры. — Не то что говорить, даже ходить не могла. В детдоме об этом знали, но от приемных родителей скрыли, сплавили им неизлечимо больного ребенка. Они оказались к этому не готовы. Помучились-помучились, да и решили отдать девочку обратно. Я их не осуждаю. А главное, они были людьми уже немолодыми. Что стало бы с этой девочкой после их смерти? Так они еще в судах намаялась, пока доказывали, что их обманули. Нет, мы решили не связываться с усыновлением.

Вера этот рассказ не забыла и теперь боялась, что воспитание ее сына превратится в перетягивание каната. Но деться ей было некуда, никакого другого выхода из тупиковой ситуации она не видела.

Боялась она напрасно. С самого первого дня Антонина Ильинична стала маленькому Андрюше не матерью, а бабушкой. Помогала, учила Веру пеленать, готовила, стирала, гладила пеленки… Появились одноразовые памперсы, но они стоили дорого, и Антонина Ильинична сказала Вере:

— Мы без этих памперсов выросли, и ничего. И Андрюшенька наш вырастет.

«Андрюшенька» оказался парнем жутко хитрым и коварным. Днем он отсыпался, а по ночам предпочитал общаться с человечеством. Вера с Антониной Ильиничной даже прозвали его «маленькой ночной серенадой». Антонина Ильинична вызвалась вставать к нему по ночам, но не тут-то было: Андрюшенька свои права знал твердо и требовал только маму. Лишь на руках у Веры он засыпал, но, стоило ей уложить его в кроватку, тотчас же снова просыпался и начинал разводить трели.

Тогда Антонина Ильинична соорудила для Веры нечто вроде сумки кенгуру. Андрюшу укладывали в эту сумку, а Вера, освободив руки, сидела по ночам за компьютером и вносила в формы финансовой отчетности длиннющие многозначные КБК — коды бюджетной классификации. Попробуй только пропустить нолик или перепутать цифру — деньги уйдут не туда.

При этом Вера разговаривала с сыном. Андрюша обожал, когда с ним разговаривали. Прислушивался, а когда Вера, устав, замолкала, начинал тихонько похныкивать. Личико у него было осмысленное, он как будто все-все понимал.

Днем Вера, конечно, тоже работала. Но днем мальчиком занималась главным образом Антонина Ильинична — такое у них установилось разделение труда. Веру она гнала спать, но малыша надо было кормить каждые два часа, поэтому спала Вера, как сама говорила, «на перекладных».

Когда начали резаться зубки, Вера придумала свое «ноу-хау»: на ночь ставила в холодильник мисочку с чуть подслащенной водой и опускала в нее соски. Когда малыш начинал плакать, она совала ему в рот холодную сладкую соску из холодильника. Сладость была приятна, а холод облегчал боль в воспаленных деснах. Мальчик успокаивался и снова засыпал.

В сентябре у Веры пропало молоко.

Андрюшу к тому времени уже прикармливали разными молочными смесями, но Антонина Ильинична на этом не успокоилась и нашла жившую неподалеку молодую маму, которая сама себя называла «молочной фермой». Излишки молока она сцеживала и продавала. Так Андрюша не остался без грудного молока, а Вера смогла вернуться к учебе.

Антонина Ильинична уговаривала ее взять академический отпуск на год: очень уж страшно было вокруг, она боялась за Веру. Первомайские демонстрации в тот год вылились в беспорядки, погиб сержант ОМОНа Владимир Толокнеев. Веру потряс этот случай. Двадцатипятилетний бывший десантник уцелел в Афганистане только для того, чтобы умереть в мирное время, в столице родной страны… Но в мае, слава богу, сама Вера еще сидела дома. А к осени стало еще страшнее. Казалось, воздух чреват насилием. Но Вера твердо решила вернуться в институт. Она сдала отложенную сессию и перешла на второй курс.

Правда, после 21 сентября, когда президент издал указ о роспуске парламента, Антонина Ильинична настояла, чтобы Вера осталась дома. Просто распялась на дверях и не выпустила ее за порог. Вера просидела дома две недели. Третьего и четвертого октября они вместе, отрываясь, только чтобы покормить и перепеленать Андрюшу, смотрели по Си-эн-эн на закопченный, клубящийся черным дымом Белый дом, видели, как выводят бывших «парламентариев»…

С Антониной Ильиничной произошла удивительная метаморфоза. Они с Верой все еще ссорились и спорили из-за Прибалтики, Антонина Ильинична опасалась, что балтийские государства вступят в НАТО, по-прежнему ругала Ельцина… Ей, казалось бы, должна была импонировать позиция Верховного Совета в противостоянии с президентом. Ан нет. Послушав по телевизору речи генерала Макашова, подполковника Терехова, Виктора Анпилова, «парламентариев», которые упоенно перекраивали Конституцию поправками «с голоса» и наделяли себя пожизненными полномочиями, она прониклась к ним величайшим отвращением. В роковую ночь с третьего на четвертое октября Антонина Ильинична с нетерпением и даже негодованием ждала, когда же наконец в Москву войдет обещанная армия, а армия все не появлялась… Появилась только на следующий день.

Потом страсти улеглись, жизнь вошла в обычную колею. Вера училась на втором курсе. И на втором курсе, уже зимой 1994 года, встретилась в институте с Колей.

* * *

Коля выбрал один из дней уже после февральских каникул и приехал в Стремянный переулок, в Экономическую академию имени Плеханова, бывший Московский коммерческий институт. В безликое здание с квадратным бетонным козырьком он проник, воспользовавшись удостоверением телевизионщика.

Он дождался Веру после лекций, подошел, когда она выходила из аудитории. Ему показалось, что она еще больше исхудала, вид у нее был изможденный, глаза ввалились.

— Вера! — окликнул ее Коля.

— Что тебе нужно?

Обескураживающее начало. Но Коля решил довести дело до конца.

— Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Прошу тебя, выслушай меня.

Вера молча прошла к одной из банкеток в широком, быстро пустеющем по окончании занятий коридоре, села и устремила на него вопросительный взгляд.

— Мы с Лорой расстались. Развелись, — торопливо уточнил Коля.

— А при чем тут я?

Наступило тяжелое молчание.

— Неужели ты не можешь простить? — спросил он наконец. — Послушай, я понимаю, как я перед тобой виноват…

— Нет, ты не виноват. Просто ты сделал выбор. Ты выбрал ее. А расстались вы или нет, значения не имеет.

— Она меня просто одурачила, сказала, что у нее будет ребенок…

— Но ребенка ей сделал ты?

— Да не было никакого ребенка! — вскричал Коля.

— Это само собой понятно, — кивнула Вера. — Лора не стала бы обременять себя ребенком, ей слишком дорога ее фигура. Это же все, что у нее есть. Она заранее позаботилась, чтоб детей у нее не было.

— Погоди. — Коля пристально всмотрелся в лицо Веры. — У нее не может быть детей? Но… как? Почему?..

— Подробностей я не знаю, но Лора давно приняла меры.

— Что ж ты мне не сказала? Ты знала, а мне не сказала?! Ты… ты понимаешь, что ты наделала? — взорвался Коля.

— Не кричи на меня, — поморщилась Вера, но он уже ничего не слушал.

— Ты знала, а мне не сказала. Поквиталась, да? Что ж, можешь радоваться! Ты мне отомстила с лихвой. Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? Мне пришлось на ней жениться! Везти ее к родителям! Жить с ней, снимать квартиру! И все из-за ребенка, которого не было! Оказывается, и быть не могло! И все это время ты знала… — Внезапно он замолчал и заглянул ей в лицо. Вера смотрела на него с презрительной насмешкой.

— А знаешь, — проговорила она холодно, — оказывается, я с самого начала в тебе ошиблась. Вы с ней и впрямь друг друга стоите.

— Ты могла бы сказать мне тогда, в Сочи…

— Нет, не могла. У меня и в мыслях не было тебе мстить, просто я слишком поздно узнала, что она поймала тебя на ребенке. Я уже ничего не могла сказать. К тому же я обещала маме…

— Которая тоже все знала, — перебил ее Коля.

— Ладно, я плохая. Но я не желаю оправдываться. Ты женился на Лоре, потому что она тебя перехитрила. Ты сам дал ей себя одурачить. А знаешь, мне всегда казалось, что любой разумный мужик, завидев Лору, должен был бы бежать от нее без оглядки.

— Почему? — растерялся Коля.

— Потому что такие, как Лора, приносят одни неприятности. Даже не со зла. Просто если уж она чего-то хочет… Если ей надо переступить через тебя, чтобы это достать, она переступит. Такая уж она… щучка. Удивляюсь, как ты этого не понял. В Лоре нет никакой загадки. Стоит только посмотреть на нее, и все сразу ясно. Может, и правда надо было тебя предупредить? — горько усмехнулась Вера. — Но мне казалось, что чернить ее за глаза значит опускаться до ее уровня. Я думала, ты сам разберешься. Ты же режиссер, ты должен уметь распознавать типажи…

«Мне в Москву надо было. Не по вокзалам же мне мотаться?» — вспомнился Коле визгливый Лорин голос. И все же Верины слова ужаснули его. Это было так на нее не похоже!

— Ты ее ненавидишь, — сказал он тихо.

Сам он ненавидел Лору всей душой, эта ненависть буквально душила его, но он старался просто забыть, избавиться от тяжелого, низменного, скверного чувства. Неужели же Вера… Вера всю жизнь прожила с Лорой под одной крышей. У нее было куда больше оснований. И все же…

Но Вера покачала головой.

— Ненависть — это такое огромное чувство… А Лора не стоит даже презрения.

— И я тоже, — криво усмехнулся Коля.

— Мне жаль тебя, — вздохнула Вера. — Но если ты мог хоть на минуту принять ее всерьез, да еще и меня попрекать, что я тебя не предупредила, мне больше нечего тебе сказать.

Она поднялась с банкетки, но Коля ее удержал.

— Ты права, ты совершенно права, но… постарайся меня простить.

— Я простила. Но пойми, это всегда будет стоять между нами. Я больше никогда не смогу относиться к тебе как раньше.

— Это была ошибка…

— Некоторые ошибки бывают непоправимыми. — Коля хотел что-то возразить, но Вера заговорила, не давая ему вставить ни слова: — Ну, представь, что ты сбил меня машиной. Не нарочно, случайно, ты не хотел, но… сделанного не воротишь.

Коля смотрел на нее в ужасе.

— Ты хочешь сказать, что я убил тебя?

— Ты убил что-то во мне. Прошу тебя, не приходи больше. Мне надо идти, мне далеко ехать. Я тебе желаю всего самого лучшего. Найди себе какую-нибудь хорошую подругу. Только мой тебе совет: не рассказывай ей о Лоре. Оставь эту страницу в прошлом.

— Постой, я тебя провожу. У меня машина. Где ты…

— Не надо меня провожать. И не надо тебе знать, где я живу. Прощай.

* * *

Через два года после Веры Нелюбиной, осенью 1994-го, в подмосковный городок Долгопрудный приехала ее подруга Зина Мухамедшина. Веселая, загорелая, она ввалилась в квартиру, волоча за собой два тяжелых чемодана на колесиках. Антонина Ильинична и Вера ждали ее, она предупредила о своем приезде заранее, но сказала, что встречать не надо, сама доберется.

Войдя, она первым делом опустилась на корточки, чтобы стать вровень с полуторагодовалым Вериным сыном:

— Так, кто тут у нас? Это ты — Андрейка-батарейка?

— Не батае… — ответил мальчик, на всякий случай ухватившись за материнский подол и глядя исподлобья на незнакомую тетю.

— Нет? Не батарейка? — лукаво переспросила Зина и протянула ему красно-желтый пластмассовый грузовик с черными колесами. — Ну тогда это тебе.

— Би-би! — просиял Андрейка.

Контакт был налажен.

Взяв подарок, Андрюша деловито потопал в бывший кабинет военспеца изучать технику.

— А что надо сказать? — окликнула его Вера, догоняя и подхватывая на руки.

— Шпасибо.

— Ну зачем ты? — мягко попрекнула подругу Вера. — Он же ее сейчас раскурочит…

— Ну и пусть курочит, — удовлетворенно расхохоталась Зина, освобождаясь от пальто и сапожек. — На что ж тогда игрушки?

Вера, подхватив Андрейку на руки, и Антонина Ильинична, расцеловав племянницу, повели ее в столовую. Зина поволокла за собой чемодан.

— «Раздача слонов», — объявила она загадочно и, открыв чемодан, принялась извлекать из его недр типично сочинские гостинцы.

Тут были и пряности, и алычовый соус, и аджика, и варенье из айвы и из грецких орехов, и аппетитно пахнущая майкопская копченая колбаса, и домашняя вишневая наливка, и чурчхела, и сушеная хурма. Квартира вмиг наполнилась южными ароматами.

— Хмели-сунели наше домашнее, без лаврушки, как ты любишь, — деловито сообщила Зина подруге.

— Господи, ну куда столько?! — ахнула Антонина Ильинична. — И как ты все это на себе волокла, такелажник ты мой?

— Ничего, — успокоила тетушку Зина. — Крылья донесли, колеса довезли. Ой, мне столько всего надо рассказать!

Антонина Ильинична и Вера уже знали, что она победила в конкурсе парикмахеров. Антонина Ильинична отправила ее мыть руки, а сама вместе с Верой накрыла на стол. Вера устроила Андрейку (для таких случаев у них был заведен специальный коврик) на полу тут же, чтобы был на глазах, и они сели ужинать. Зина принялась выкладывать новости:

— Вы не представляете! Конкурс — сплошная «липа», все куплено, все заранее распределено. Не то что твоя математическая олимпиада, — подмигнула она Вере. — Там хоть А квадрат всегда равняется Б квадрату. Кто первый решил, тот и прав.

— Ну, во-первых, А квадрат далеко не всегда равняется Б квадрату, — нахмурилась Вера. — А во-вторых… конечно, конкурс причесок — это совсем другое дело. Тут объективных критериев нет. Но ты же выиграла?

— Дуриком влетела на третье место, — отмахнулась Зина. — А кто займет первое, кто — второе, было известно заранее. И насчет объективных критериев ты очень даже ошибаешься. Там три тура. Первый тур — стрижка. Дело было в цирке. Помнишь наш сочинский цирк?

— Помню, — кивнула Вера и, наклонившись, пересадила Андрейку на середину коврика: тот со знанием дела елозил автомобильчиком по голому полу. — Ты давай ешь, Зинуль!

— Да я ем. А вот ты жутко похудела, — заметила Зина, перескакивая с одного на другое. — Я думала, ты хоть родишь — поправишься, а у тебя… прямо «теловычитание»! Нас бы с тобой перемешать… — добавила она с мечтательным вздохом. — Мне одну диету посоветовали — злаковый пост. Две недели сидишь на одной каше, да и та без соли, больше ничего нельзя. Но я все никак не соберусь, силы воли не хватает. Я — прямо как Винни-Пух. Помнишь, «когда завтрак давным-давно уже кончился, а обед еще и не думал начинаться»? Вот у меня такое круглые сутки. Все время есть хочется.

Все это Зина выкладывала так весело и задорно, что Вера невольно улыбнулась.

— Ну рассказывай дальше, Зинуля, — попросила Антонина Ильинична. — Дело было в цирке, а дальше что?

— Ну вот я и говорю, — продолжала Зина, уплетая за обе щеки, — дело было в цирке. Первый тур — стрижка. Тут все довольно объективно, если по-честному судить. Есть критерии. Чистота линии, ровность, филировка… Ну и надо определить тип волос, тип лица… Условий — никаких. Ноль. Нас рассадили на манеже, члены жюри расхаживали между столиками. А я, например, бабу до трусов раздеваю, когда стригу. Но не в цирке же…

— А зачем? — не удержалась Вера.

— А затем, что надо видеть посадку головы, линию шеи и плеч, а то, бывает, хорошая стрижка на голове сидит, как на болванке. Ну ладно, проехали. Второй тур — укладка. То же самое. Кто умеет работать феном, кто не умеет. И тоже надо было бы на голое тело, но, говорю, не в цирке же при всем честном народе! А третий тур — вечерняя прическа. «Фантазия». В первых турах работаешь с кем придется, втемную. Хотя блатным все равно дали своих. Знакомые волосы, понимаете? — добавила Зина. — А мне досталась такая… мочалка жженая! Ну ничего, я ее сделала.

— А в третьем туре? — спросила Вера.

— В третьем туре работаешь со своим человеком. И не на манеже, а за кулисами. И в затылок никто не дышит. Считается, что «Фантазия» — это секрет твоей фирмы. Я разработала офигительную прическу — «Бегущая по волнам». Хочешь, тебе сделаю? — Она метнула на Веру профессиональный взгляд. — Как раз для длинных волос.

Вера даже испугалась.

— Нет, что ты, мне не надо!

Зина хмыкнула:

— Так и будешь до скончания веков ходить с косичками? Первый класс начальной школы! «Учительница первая моя»! Я тобой займусь. Подберем красочку…

— Я не буду красить волосы! — в ужасе схватилась за голову Вера, вспомнив пергидролевую врачиху с чернеющими у корней волосами.

— Да не бойся ты! Подберем натуральную, оттеночную… ромашку и немножко хны.

— Хочешь сделать меня рыжей?

— А что такого? — не сдавалась Зина. — Я же рыжая, и ничего.

— Ты рыжая с рождения. Тебе идет. А я…

— Верка, у тебя база — семерка. Я тебе запросто оттенок подберу…

— Не надо, — перебила ее Вера. — Я даже не понимаю, что это за «база — семерка» такая.

— Элементарно. «База» — природный цвет волос. Исходник. А «семерка» — это кодировка такая. Твой исходный цвет — «семерка».

— Ладно, — согласилась Вера, — семерка так семерка. Честно говоря, не хочу я в это вникать. Давай про конкурс, а про меня забудь. У тебя фотографии есть?

— А то! — кивнула Зина. — Но это потом, они в чемодане. И вот, представляете, — возобновила она рассказ, — у моей модели «молния» на спине лопнула. Нам на все про все отведено два часа, так я чуть ли не все время искала иголку с ниткой. Мы ее прямо зашили в это платье, сама не знаю, как я прическу сделать успела.

— Но ведь успела же? — с добродушной насмешкой заметила ее тетушка. — И даже третью премию получила.

Премировали Зину поездкой в Москву на курсы парикмахеров при только что открывшемся французском салоне на Тверской.

Вера вдруг задумалась, перестала задавать вопросы. На лице незаметно для нее самой появилось озабоченное выражение.

— Верунь, ты чего? — спросила Зина.

— Я должна подыскать себе комнату, — сказала Вера. — Ты только подожди немножко, хорошо? Я постараюсь поскорее…

— Верка, ты что несешь? — возмутилась Зина. — Ты что, обалдела?

— Вера, я тебя никуда не отпущу! — вторила ей Антонина Ильинична.

— Я в гости приехала, — негодующе продолжала Зина. — Думаешь, я на комнату претендую? Вообще очумела!

— Мы прекрасно разместимся здесь втроем, — заявила Антонина Ильинична. — Вчетвером, — тут же поправилась она, потому что словно в подтверждение ее слов с полу раздался плач.

Андрейка-батарейка даром времени не терял: кузов грузовика был у него в одной руке, кабина и шасси — в другой, одного колеса не хватало. Но, услышав, что взрослые ссорятся, он забыл о своих трудовых подвигах, поднялся на крепенькие, но еще нетвердые ножки, разинул рот с редкими молочными зубками и протестующе заревел. Вера торопливо подхватила его на руки, усадила к себе на колени, прижала, укачала и поцеловала в макушку. Андрейка затих.

— Ну вот, ребенка напугала, — негромко проворчала Зина. — Как тебе только в голову взбрело? Мне место в общежитии дают, я в Москве жить буду. А к вам — в гости приезжать. Между прочим, работа в парикмахерской начинается в восемь утра, за полчаса надо быть на месте. Думаешь, я буду через день в Москву отсюда мотаться? Это ж в пять вставать! Сдохнуть можно!

— Я встаю, — тихо вздохнула Вера, слегка покачиваясь вместе с Андрейкой. — И не через день, а каждый день.

— Ну ты у нас известная «комсомолка, спортсменка, красавица», — отшутилась Зина. — Ты ж небось и здесь на одни пятерки учишься?

Вера в ответ пожала плечами: мол, что ж тут поделаешь?

— Ты извини, — Зина доверительно понизила голос, — я к твоей маме заходить не стала перед отъездом. Она всем хвастает, как ее Лорочка прекрасно устроилась в столице. Я боялась — зайду, а она еще попросит Лорочке письмо передать или посылку. Не знаю, может, это мелко, но я не зашла. Она тебе пишет?

— Она даже не знает, где я.

— Да ты что? Ни разу не написала? — опешила Зина.

Лицо Веры стало строгим, даже мрачным.

— Насколько я поняла с твоих слов, она прекрасно обходится без меня. Давай не будем об этом.

Зина снова принялась за сочинские новости, но Вера больше не слушала. Подруга невольно напомнила ей о том, что она предпочла бы забыть навсегда. Андрейка, снова почувствовав ее настроение, недовольно захныкал и завозился.

— Тебе спать пора, мой хороший, — прошептала Вера ему в макушку и, извинившись, занялась ребенком.

Привычно, ловко, без суеты она проделала весь вечерний ритуал: покормила теплой кашей с фруктовым пюре, напоила теплым молоком, высадила на горшок, искупала и уложила спать. Посидела с малышом, пока он не заснул. Она старалась улыбаться, но ее мучили неотвязные мысли.

«Папа, а что такое „отродье“?»

Не хотела же вспоминать, а вспомнила! Ну, ничего. Главное, теперь у нее есть Андрюша, и он ничего такого никогда не узнает. Его никто и никогда не будет так называть. Вон как сладко спит…

Вера с детства мучилась бессонницей. Ей было страшно, и она не могла заснуть. Когда она была совсем еще маленькой, папа купил ей привезенную моряками на теплоходе из ГДР рыжую плюшевую обезьянку. Вера привыкла брать ее в постель и без нее уже не засыпала. Она подтягивала колени к животу, обеими руками крест-накрест обхватывала шею, прижимая к груди игрушку, поворачивалась на бок и только в такой «зародышевой» позе засыпала. Это было очень вредно, она практически перекрывала себе кровообращение, но иначе заснуть не могла. И эта скверная привычка сохранилась у нее в Долгопрудном, хотя здесь бояться было нечего. Кроме того, она все время мерзла, наваливала на себя гору одеял и натягивала на ночь шерстяные носки. Они у нее так и назывались — «постельные».

Зато Вера всякий раз радовалась, видя, как сладко спит ее сын — на спинке, раскинув ручки, изредка причмокивая губками, — и его не мучают никакие страхи. Что было с ней — значения не имеет. У него будет совсем другая жизнь. Ему нечего бояться. Он у нее вырастет спокойным и счастливым.

В комнату заглянула Зина. Вера сделала ей знак не шуметь, а Зина поманила ее: давай выходи! Вера поднялась и на цыпочках вышла в кухню.

— Давай посидим еще немного, — предложила Зина. — Тетя Тоня спать пошла, а мы посидим. Давай наливочки выпьем.

— Я не хочу.

— Да мы по чуть-чуть! — Зина достала из шкафа маленькие рюмочки и разлила наливку. — Ты про себя еще ни слова не сказала. Как ты живешь-то?

— Нормально, — пожала плечами Вера. — Учусь, работаю. Что тут рассказывать?

— А этот твой? Так больше и не проявился?

— Проявился, — сухо и безрадостно ответила Вера. — Этой зимой.

— Ну и? — Зина даже подпрыгнула на стуле от нетерпения. — Что ж ты молчишь? Давай рассказывай!

— А что рассказывать? Нашел меня в институте, сказал, что расстался с Лорой… Я сказала, что меня это не интересует.

— Ой, да ты что! — ахнула Зина. — Я просто обожаю, когда нашкодившие мужики назад приползают и начинают пресмыкаться. Между прочим, твой Андрюшка здорово на него машет… Я его только раз в жизни и видела — тогда, в загсе, ну и еще в окно, — уточнила Зина, — но я тебе прямо скажу: одно лицо. Даже обидно. Можно подумать, ты тут вообще ни при чем. Как будто и не ты рожала. Значит, ты его прогнала?

— Прогнала, — подтвердила Вера.

— И про сына не сказала?

— А зачем? Чтобы он мне алименты платил? Мы с Андрейкой и без него прекрасно обходимся.

— Я бы так не смогла, — покачала головой Зина. — Я бы простила.

— Ну а я простить не смогла. Нет, я его пожалела, конечно, но простить… Нет, не смогла. Целый месяц он в моем доме крутил роман с Лорой у меня под носом. Я ему так и сказала: если ты мог принять ее всерьез, о чем с тобой говорить? А он, между прочим, меня попрекал. Целый скандал устроил: как это я ему не сказала, что Лора не может иметь детей?! Да, да, что ты на меня так смотришь? — Вера перехватила ошеломленный взгляд подруги. — Ах да… ты не знаешь. Она что-то такое с собой сделала. Не то аборт неудачный, не то трубы перевязала по-тихому. Давно уже, я еще маленькая была. Это большой секрет. В подробности я не вникала.

— А ему сказала, что ребенка ждет? Ну, Лорка! — невольно восхитилась Зина. — Но ведь он мог и не жениться! Послал бы ее куда подальше, и дело с концом. По-моему, это говорит в его пользу, раз он женился.

— Давай больше не будем об этом, — попросила Вера. — Не хочу я о нем вспоминать.

На самом деле она, конечно, вспоминала. Как о родительских ссорах: и не хотела вспоминать, а вспоминала. Мысли о Коле сами собой, непрошеными, проникали ей в голову. Вера вдруг спохватывалась, что думает о нем, гнала от себя его образ, но он так и стоял перед глазами: крупно вьющиеся черные волосы, падающие на лоб, веселые цыганские глаза, плутовская улыбка… Вера сердилась на себя, но это было сильнее ее. Вот вроде бы и совсем о нем не думала, но вдруг спохватывалась, что давно уже ведет с ним мысленный разговор. Это был морок, наваждение… Вера ничего не могла с собой поделать. Как ей было не вспоминать, когда каждый день ее встречали те же весело поблескивающие угольки цыганских глаз на лице сына?

Но она не жалела о том, что прогнала Колю, когда он пришел в институт. Каждый день твердила себе, что ни капельки не жалеет.

ГЛАВА 8

Встреча с Верой в Плехановской академии буквально убила Николая. Вернувшись домой, он впервые в жизни напился до беспамятства. Ему стало так плохо, что он дал себе слово никогда больше не повторять этот опыт. Но он погрузился в мрачную безнадежность, мысленно поставил на себе крест и покатился по наклонной плоскости.

Он ставил музыкальные клипы. В самом начале своей клипмейкерской карьеры, еще в «эпоху Лоры», как он это называл, Николай наткнулся на талантливую рок-группу, сам придумал название — «Quantum satis» note 1, — которое ребятам понравилось, сделал эффектный клип, и группа сумела, что называется, «пробиться».

После этого ансамбли и солисты пошли косяком, как лосось идет на нерест. Всем хотелось ухватить за хвост птицу счастья, прорваться на телевидение, стать «Ласковым маем» или «Мумий Троллем». Но, выметав икру, «лососи» падали замертво и в большинстве своем уже не поднимались.

Николай вскоре отчаялся и прекратил всякие попытки придумать для этой попсы нечто индивидуальное. И солисты, и ансамбли казались ему одинаково несамостоятельными и вопиюще старомодными. Перед ним проходили робкие, неуклюжие слепки с популярных западных групп — «Роллинг Стоунз», «Лед Зеппелин», «Дип Перпл» и, конечно, «Пинк Флойд» — конца 60-х — середины 70-х годов. И это еще в самом лучшем случае. В худшем за «фанерой» не стояло вообще ничего — ни голоса, ни слуха. Николай дурел от бесконечно повторяющихся припевов, пропетых один раз, а потом продублированных механическим способом еще раз двадцать.

В те счастливые, еще горбачевские времена, когда он учился в МАИ и был капитаном команды КВН, Николай как-то раз поставил для «домашнего задания» музыкальный номер, пародирующий однообразие эстрадных песен. Вышел на сцену условный ВИА note 2 и спел по куплету практически из всех популярных в тот момент песен на один и тот же мотив.

Собственно, мотива не было никакого, один лишь универсальный ритм. И в этот ритм укладывалось все. От куплета к куплету менялись только слова — всем хорошо знакомые, моментально узнаваемые слова шлягеров. Ритмико-гармоническую основу Николаю помог подобрать потрясающе талантливый джазовый пианист Миша Портной, не сумевший найти себе применение на советской, а потом и на постсоветской эстраде.

Номер вышел очень убедительный, он имел огромный успех. Но теперь Николай вспоминал его как кошмар. Его преследовали бумкающие ритмы, трехкопеечные мелодии, стробоскопические сполохи света, стандартно апокалипсические интонации, совершенно одинаковые завывания и дергания певцов и музыкантов, совершавших одно и то же «бодающее» движение головой, как будто каждый из них стремился протаранить нацеленную на него камеру или поднять ее на рога.

Было от чего сойти с ума.

Николай стал откровенно халтурить. Он ставил клипы на основе одной, раз и навсегда заданной схемы: жесткая смена ракурсов, жесткая смена однотипных кадров в стиле техно на заднем плане… Что это были за кадры, никто особенно не вникал. Все оставались довольны. «Фабрика звезд» работала в четыре смены без остановки, хотя само название появилось намного позже.

Одновременно он с горечью наблюдал, как линяли кумиры отечественного рока предыдущих десятилетий. Одни уходили в православие, другие в мистику и буддизм, третьи — в официоз и откровенный холуяж.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир…

Прогнулись. И еще как прогнулись! С оттяжкой, с удовольствием, прямо-таки сладострастно хрустнув позвоночником. «Мир оказался прочней». Миша Портной работал аккомпаниатором у известной эстрадной певицы, исчерпавшей свой творческий потенциал полтора десятка лет назад. А Виктор Цой погиб в странной автокатастрофе, так и оставшись недосягаемым, как звезда по имени Солнце. Иногда Николай почти завидовал ему.

Многие бывшие участники КВН занялись рекламой. Николай с легкостью вписался в эту компанию, у него здесь было много знакомых. Еще в конце 80-х реклама хлынула на новый рынок и затопила его. В начале 90-х в России рекламировали спиртное, курево, словом, все, что в так называемых «развитых» странах давно уже было под запретом.

«Почувствуйте легкость» — гласил лозунг на пачке сигарет. «Интересно, — спрашивал себя Николай, — мне одному кажется, что это смахивает на рекламу наркоты?»

Правда, он сам пристрастился к табаку и даже начал — осторожно, на дальних подступах — понимать тех, кто подсаживался на наркотики. Его окружали нейлоновые парики, накладные ресницы, металлокерамические зубы, силиконовые груди, непристойные ягодицы в трусиках-стрингах… Все они были так же фальшивы, как и кубики льда, сделанные из пластмассы, или ядовитых оттенков жидкости в бутылках с надписью «Лимонад». Или идиотские тексты, произносимые идиотскими голосами теледив. Без сигареты просто невозможно было успокоиться и выкинуть все это из головы, когда рабочий день подходил к концу.

День состоял из мельтешения кадров, лиц, предметов реквизита, подсветки, дурацких текстов…

Ты скажи, скажи мне, вишня,

Пач-чему любовь не вышла? —

с надрывным пафосом вопрошал Филипп Киркоров. У Николая была в запасе пара вариантов ответа, но его никто не спрашивал. Спрашивали вишню. Кстати, интересно, почему именно вишню, думал он, уже придя домой. Наверно, потому, что вишня ответить не может. Очень удобно.

Можно спрашивать до полного посинения. Навязчивая песенка прокручивалась в переутомленном мозгу помимо его воли и все никак не желала отцепиться.

Вечера и ночи казались бесконечными, напоминали замедленную съемку. После дневной суеты ни на что не хотелось смотреть, ничего не хотелось слушать. Николай пристрастился к виски. Выпивал на ночь, чтобы хоть немного сбросить напряжение, выкуривал сигарету и ложился, тупо уставившись в белый потолок. И незаметно для себя втягивался в разговор с Верой.

Прости меня. Прости, прости. Просто забудь, неужели ты не можешь просто забыть? Забудь все, что я говорил. Да, я свалял дурака, но это больше не повторится, клянусь тебе. Забудь все, что было, это ничего не значит. Я однолюб, как мой отец. У отца тоже бывали загулы, «ходки налево», но он всегда любил только маму. А мама делала вид, что не замечает его шалостей. Они оба делали вид, что ничего не происходит. Они оба притворялись ради меня, правда, я только потом это понял. Знаю, тут много лукавства, но люди идут на это ради детей. Неужели ты не можешь… Знаю, ты скажешь, что нам не для кого притворяться, но мы могли бы притвориться для себя, друг для друга на первых порах… А если мы постараемся, у нас тоже кто-нибудь появится… И я не буду гулять, как отец, мне одного раза хватило выше крыши. Ты только прости. Если бы ты простила, у нас все пошло бы совсем по-другому, вот увидишь! Ну пожалуйста, пожалуйста, ну я очень, очень, очень, очень тебя прошу, прости… Стоп, снято!

«Стоп, снято!» врывалось в его мысли нежданно-негаданно вместе с занудной песенкой или каким-нибудь дурацким рекламным слоганом. И почему все рекламные слоганы непременно претендуют на вселенское обобщение?

Я спросил у ясеня…

Я спросил у тополя…

Ты скажи, скажи мне, вишня…

Кажется, это все-таки лучше, чем призывы в пустоту… Николай проваливался в сон где-то в четвертом часу ночи, а наутро в голове гудели колокола, она казалась чугунной и в то же время хрупкой, как стекло. Впрочем, чугун, помнится, представляет собой чрезвычайно хрупкий сплав железа с углеродом…

Вся реклама была густо замешена на эротике вне зависимости от предмета восхваления. Томный, мурлычущий голос, годный для секса по телефону, расхваливал достоинства товарной биржи. Соки, йогурты — вполне детский ассортимент — продавались только в приложении к полуобнаженным телам говорящих кукол Барби. То же самое в куда большей степени относилось к шампуням, дезодорантам, автомобилям и появившимся в середине 90-х сотовым телефонам.

— Без консервантов! Натуральный продукт! — уверяла девица в рекламе сока, которую Николаю было предложено обновить.

В самой девице ничего натурального не было. Волосы в блестках, веки в блестках, подкачанные силиконом губы в блестках, ногти — длинные и острые, как у Фредди Крюгера, — тоже в блестках. Да и сок оказался подделкой.

— Как же вы говорите, что сок без консервантов, когда вот список прямо на коробке! — удивился Николай. — Тут у вас и загустители, и пищевые красители, и подсластители, и консерванты, и даже стабилизаторы имеются. Прямо как в самолете.

— Так, я, в натуре, не понял… — Один из представителей фирмы, здоровенный амбал, двинулся к Николаю явно с воинственными намерениями. — Те че, парень, больше всех надо? Ну, больше всех и получишь.

Подраться? Милости просим! Николай просто умирал от желания кому-нибудь врезать.

— Господа, господа, держите себя в руках! — воззвал к «противоборствующим сторонам» продюсер рекламной фирмы. — Коля, наша задача — продать продукт, а не задавать лишние вопросы.

— Ладно, я понял, — процедил Николай. — Но все-таки слоган придется сменить. Вы же не хотите, чтобы нас поймали на таком откровенном вранье? И это чучело-мяучело надо убрать, — кивнул он на родственницу Фредди Крюгера, застывшую в финальном кадре с людоедской улыбочкой на устах. — Ей бы газ «циклон Б» рекламировать. Или взрывчатку «си-4».

Он убедил себя, что ему все равно. Брался за любую халтуру, какую предлагали, и только однажды отказался от работы, когда выяснилось, что в роли очередной рекламной Снегурочки придется снимать Лору.

— Извините, не мой профиль, — сказал он тогда, повернулся и ушел, ничего больше не объясняя.

Но он был талантлив, а талант, как известно, не пропьешь. Талант мучил его, требуя выхода. Даже в рекламе Николай стремился найти творческий подход, нестандартное решение. Всегда рекламировал товар опосредованно, не в лоб. Многим это не нравилось, но и ценителей нашлось немало.

Николай придумал логотип для крупной агропромышленной компании в виде божьей коровки и сделал рекламный ролик на основе детской песенки:

Божья коровка,

Улети на небо,

Принеси нам хлеба,

Черного и белого,

Только не горелого!

Эта реклама имела огромный успех, причем в выигрыше оказалась не только агропромышленная компания. Очаровательные детские мордашки на экране, наивные, бесхитростные слова песенки, распеваемой ангельскими голосами, подвигли многих женщин бросить «планирование семьи» и просто обзавестись детьми. Сам Николай об этом не подозревал, хотя знал, конечно, что воздействие рекламы на зрителя бывает многогранным. Ведь реклама не только побуждает купить товар, она формирует моду, стиль поведения, порой даже мировоззрение.

Николай заработал большие деньги. Лицензионные отчисления за божью коровку продолжали «капать» ему на счет еще много лет, когда сам он уже думать забыл о логотипе агропромышленной фирмы.

Бывали, конечно, и не столь идиллические случаи. Иногда его обманывали, или, как это называлось на профессиональном языке, «кидали».

В 90-е годы в России появилась целая новая порода — миллиардеры, торгующие воздухом. Провернув одну удачную сделку — неважно, с автопокрышками или с майонезом, — они спешили «зафиксировать прибыль» и скрыться.

На защиту интересов Николая всякий раз вставало рекламное агентство, основанное его бывшими коллегами по КВН. Неплательщиков разыскивали, деньги из них выколачивали… порой в буквальном смысле слова. Николай старался не вникать в эти разборки. Его душой овладело безразличие. Апатия и скука стали его привычным состоянием. «I can’t get no satisfaction» note 3, — мог бы он сказать вслед за Миком Джаггером.

* * *

Он придумал для зарубежной косметической фирмы рекламу туши для ресниц со слоганом, основанным на игре слов, — «lashing lashes», то есть «разящие ресницы»: идет девушка по городу и одним взмахом ресниц легко и непринужденно укладывает мужчин наповал. Его пригласили работать в Америку. В Голливуд. Николай отказался. Почему — он и сам не знал.

Ты скажи, скажи мне, вишня…

А однажды ему даже присудили премию за лучший рекламный ролик. Это была реклама крема от морщин — безнадежное, казалось бы, дело. Что тут можно придумать нового? Но Николай не пошел по проторенной дорожке, не стал вычерчивать диаграммы, схемы и графики разглаживания морщин или указывать проценты восстановленной упругости кожи. Он нашел нетривиальный ход. На экране перед зрителями представала картина: портрет красавицы. Портрет старинный, весь покрытый растрескавшимся лаком — кракелюром. Женская ручка проводила по нему кремом, и ожившая красавица вспархивала с портрета, юная и свежая, как триста лет назад.

Впоследствии прием с ожившими картинами был «цельнотянутым способом», как шутил сам Николай, растиражирован другими рекламщиками. Он не стал протестовать и настаивать на своем авторстве. Он и о награде-то узнал задним числом и никакой особой гордости не ощутил, хотя денежную часть премии взял. Ему было все равно, что снимать, он увязал все глубже, даже не пытаясь выбраться из трясины. Зачем? Ведь он этого достоин, с горечью повторял Николай слова чужого рекламного слогана.

Как он мог оказаться таким дураком? Этот вопрос Николай задавал себе бессчетное множество раз, прокручивая в уме свой последний разговор с Верой. Даже не сказал ей, что любит! И почему эти слова так трудно выговариваются? Почему, высказав их наконец, мужчина чувствует себя идиотом? Впрочем, Николай и так чувствовал себя идиотом. Вместо того чтобы признаться в любви или хотя бы попросить прощения, начал ее попрекать — кретин! Пень! Конечно, она не захотела с ним разговаривать! Попробовать еще раз? Ему не хватало духу. Как она посмотрела на него тогда… Как на грязь под ногами, которая вдруг заговорила и потребовала уважения к себе.

…Его пригласили делать рекламу «РосИнтел» — первой в России компании по телекоммуникациям. Познакомившись с владельцем фирмы, Николай впервые за долгое время почувствовал, что встретил друга. Во всяком случае, единомышленника. Приятели из рекламного агентства так и не стали для него настоящими друзьями, да и не пытались. И самому Николаю это было ни к чему.

Эти люди работали за бабки, и любая попытка привнести в процесс какие-то личные моменты — чувства, симпатии, антипатии — только сбивала налаженный ритм. «Извини, старик, это бизнес», — гласил общепринятый рабочий лозунг. Они выкачивали из него идеи и получали прибыль. Он тоже не оставался внакладе. Конец истории. Такое положение устраивало всех.

А Никита Скалон, хозяин «РосИнтела», хоть и был на несколько лет старше, говорил с Николаем на одном языке. У него было интеллигентное лицо и богатый модуляциями голос образованного человека. В нем не чувствовалось торгашества, грубости, жестокости, свойственной многим бизнесменам нахрапистости, привычки вцепляться в глотку, чтобы вырвать свое. Он носил скромные практичные часы в простом стальном корпусе, обычные потертые джинсы и ничем не примечательную рубашку.

Они с Николаем мигом сошлись на любви к классическому американскому джазу. В случайном разговоре выяснилось, что Никита знает и Мишу Портного. Это сблизило их еще больше. Правда, Николай, отравленный ненавистью к самому себе, и Никиту Скалона считал скорее приятелем. Так было проще. Ему казалось, что он навек утратил способность дружить по-настоящему.

Верный принципу опосредованного внедрения продукта, он предложил Никите анимационную рекламу, основанную на каскадной импровизации Джина Крупы, величайшего из барабанщиков свинговой эры. Идея Никите понравилась. Получился бесконечный сериал забавных и драматических приключений мультипликационных героев в джунглях. Всякий раз на помощь персонажам, попавшим в беду, приходили сверхскоростные барабаны Джина Крупы, разносившие информацию по всему тропическому лесу.

Изготовление самих мультяшек поручили анимационной студии, она же разрабатывала короткие, однотипные сюжеты. Николаю принадлежала только идея, но она оказалась поистине золотой. Реклама имела бешеный успех и обосновалась на телевидении на долгие годы. Ее нетрудно было обновлять, и это не требовало его непосредственного участия.

А Никита пригласил Николая к себе домой и поделился с ним новыми замыслами.

— На Западе восьмидесятилетние бабульки обмениваются по электронной почте выкройками и рецептами, а наши близко к компьютеру подойти боятся, — посетовал он.

— У них компьютеры внедрялись постепенно последние тридцать лет, а на нас обрушились как снег на голову, — пожал плечами Николай.

— Я хочу запустить еще одну рекламную линию, — продолжал Никита. — Охватить незатронутые слои населения.

— Это только партия у нас хотела дойти до каждого, — недобро усмехнулся пребывавший в постоянной депрессии Николай. — Тебе непременно нужно достать старушек?

— А почему бы и нет?

— Ладно, — кивнул Николай, — я подумаю.

Они пили пиво у стойки бара в громадном холле Никитиной квартиры-дуплекса. По лестнице спустилась со второго уровня блондинка с весьма характерной внешностью: платиновые волосы, уложенные по моде 1929 года, вновь ставшей актуальной, вздернутый носик, оттопыренные губки, оттопыренная попка, кукольные глазки… Лора, как под копирку. «Minois chiffonne». Николай опасливо покосился на нее. Она тоже смерила его взглядом, словно считывая сканером штрих-код. Результат вышел явно не в его пользу: она прошла мимо, даже не поздоровавшись, а Николай почувствовал себя неликвидным товаром.

Впрочем, ему было все равно. Никите, видимо, тоже, решил Николай. Судя по обилию мехов и бриллиантов, это была жена, а не любовница, хотя… откуда ему знать? Только тут до него дошло, что Никитины скромные практичные часы в простом стальном корпусе, вероятно, тоже платиновые, и вообще это «Тагёр» — знаменитая марка, которую рекламировал Брэд Питт. И джинсы небось потерты не просто так, а в стиле кантри кэжьюэл. Как бы то ни было, Никита даже головы не повернул в сторону блондинки. Она скрылась в прихожей. Николай сказал себе, что это не его дело, и не стал ни о чем спрашивать. Какая разница? Жаль, конечно, что друг тоже клюнул на стереотип, но… Не он первый, не он последний.

Рекламную линию Николай придумал.

В одной сцене был показан спящий в кроватке младенец. Его окружали игрушки, и среди них — компьютерная «мышка». Никаких слов, все и так понятно.

В другой сцене Николай поместил в кадр старую маркизу XVIII века. Пригласил красивую пожилую актрису, нарядил ее в пудреный парик, в платье с фижмами… Гордо выпрямив спину, сохраняя аристократическую осанку, тонко напудренная и нарумяненная, с кокетливыми мушками на щеках, она сидела у зеркала за туалетным столиком. На столике в живописном беспорядке теснились милые дамские мелочи: свечи в бронзовых шандалах с завитушками, фарфоровая пудреница с пуховкой, резная шкатулка со свисающими через край жемчугами, хрустальный флакон духов, кружевной платочек, веер, пара лайковых перчаток и… компьютерная «мышка». Пожилая красавица, когда-то игравшая в советских фильмах белогвардейских шпионок-соблазнительниц, гладила ее тонкой, унизанной перстнями рукой. «Я не боюсь мышей», — улыбаясь, доверительно сообщала она целевой аудитории.

Для актрисы участие в рекламном ролике стало огромным подспорьем в ее полунищенском быту. Мало того, о ней вспомнили и пригласили сниматься в каком-то многокилометровом сериале. Мысль об этом немного утешила Николая. Хоть кому-то его никчемное существование принесло пользу.

Был еще ролик с домохозяйкой средних лет. Николай вспомнил одну мамину приятельницу, которая, пытаясь в точности следовать маминым кулинарным рецептам, вечно названивала ей с одним и тем же «гамлетовским» вопросом.

Он придумал забавную сценку: домохозяйка, вся в запарке, перемазанная мукой, готовит некое сложное блюдо и одновременно, щелкая одним пальцем по клавиатуре, с кем-то консультируется в чате. На экране компьютера высвечивается «гамлетовский» вопрос маминой приятельницы:

— Крышкой накрывать или нет?

В четвертом варианте рекламы совершенно обнаженная девушка экзотической наружности, приняв позу кошки, ловящей мышь, тянулась за все той же компьютерной «мышкой».

На ролик с девушкой Николай после множества проб отобрал турчанку-манекенщицу по имени Салям. Она подходила идеально: совсем еще юная, смуглая, чувственная, с роскошной гривой черных, атласно-тяжелых волос, начисто лишенная интеллекта. В ней ощущалось сильно развитое животное начало, но не было продажности. Ее прекрасное восточное лицо дышало невинностью и простодушием.

Салям сразу поняла, что от нее требуется, без малейшего стеснения сбросила одежду, приняла нужную позу, состроила хищную рожицу с тлеющими, как угли, глазами… Настоящая дикая кошка. Работалось с ней легко. И все было вполне целомудренно: в броске за «мышкой» Салям сгруппировалась так, что локоть прикрывал ей грудь, а согнутое колено — все остальное.

Салям почувствовала, что нравится Николаю, и сразу дала понять, что он как раз в ее вкусе. Когда осветители и помощники ушли, она, не позаботившись одеться, подбежала к нему и обвила руками его шею. С ней все получилось бы легко и просто, но Николай уже однажды нарвался на простоту, обжегся и не захотел повторять опыт, хотя Салям ничем не напоминала Лору. Мягко, чтобы не обидеть Салям, он разомкнул ее руки.

— Прости, детка, я не по этой части.

Изумление и разочарование, проступившие на выразительном лице Салям, были достойны кисти кого-нибудь из старых мастеров.

— Ты что, «голубой»? — спросила она с недоверием.

— Нет, — улыбнулся Николай.

— Тогда в чем дело? Я тебе не нравлюсь?

— Ты мне нравишься до полного опупения, малышка, но я стар для тебя. Тебе шестнадцать-то стукнуло или еще нет?

Прелестное личико Салям засветилось лукавством.

— Теперь можно с четырнадцати.

— Вот видишь, я стар для тебя. Не скажу, что гожусь тебе в отцы, но при нынешней продвинутости я мог бы тебя родить.

Салям прыснула со смеху и, ничуть не обидевшись, побежала одеваться. С ней и вправду было легко. Она оделась, подхватила сумку, чмокнула его в щеку и бросила напоследок:

— Передумаешь — позвони.

Николай остался монтировать ролик. Впервые за долгое время он работал, насвистывая не «Вишню», а «Лайлу» Эрика Клэптона, и на душе у него было… не то чтобы легко, но не так погано, как обычно.

Он отнюдь не был монахом, но сейчас почти гордился собой: проявил-таки выдержку и не воспользовался тем, что предлагала эта девочка. Сама о том не подозревая, Салям показала ему, как низко он пал. В юности Николай искренне презирал мужиков, прибегавших к услугам проституток. Раз не могут найти себе чего-нибудь получше, значит, слабаки они и лузеры, считал Николай.

А вот в последнее время, правда, пока только теоретически, он стал смотреть на это другими глазами. Свяжешься с незамужней — она потянет в загс. С замужними тоже хлопот не оберешься, да и неизвестно, чем дело кончится. Женщины вечно все усложняют. Нет, нормальные проститутки все-таки честнее. Платишь — получаешь товар. Точнее, услугу. Обменялись и разошлись. Все это было так тошнотворно и мерзко, что Николай предпочитал терпеть и не связываться ни с кем.

Когда природа требовала свое и становилось совсем невмоготу, приходилось путаться с девицами, похожими на Лору. Таких Николай повидал немало. Они расплачивались этим как мелочью. С операторами, осветителями, парикмахерами, гримерами, если ориентация совпадала. Как будто давали на чай. Ничем не лучше проституток, а пожалуй, что и хуже.

Но он не представлял себе, как пойдет куда-нибудь на Тверскую или поедет на Ленинградское шоссе или где там еще они тусуются, эти проститутки… Искать по Интернету… Что? Какую-нибудь службу эскорта? Тьфу, даже думать противно. Может, пришлют ту же самую девицу, которую он только что снимал в рекламном ролике, откуда ему знать?

А вот Салям… Салям совсем другая. Она предложила это безо всяких задних мыслей, просто потому, что ей самой так хотелось. И с ней, наверное, было бы хорошо… по-настоящему хорошо. Вот только… ему это не нужно. Кто он такой, чтоб ему было хорошо? Но Николай часто вспоминал о ней, вспоминал улыбку веселого бесенка и сказочно прекрасное, без единого изъяна тело.

Салям за один сеанс изложила ему историю своей жизни и свое немудрящее кредо. Отец у нее «отстойный» и «тормознутый», не дает сниматься. Мать — стерва, ей на Салям плевать. Вот и приходится крутиться самой. Ничего, она еще всем покажет. Заарканит денежного туза и будет вся «в шоколаде». Ну а пока… она еще и сама способна заработать, так что предки пусть катятся. Между прочим, отец тоже на матери женился из-за внешности, она тоже по подиуму ходила в свое время.

Николай слушал ее вполуха, но почему-то все запомнил.

Ему и в голову не приходило, что он дарит Салям хоть и сомнительное, но все-таки бессмертие. Опять у него возник удачный слоган с игрой слов и смыслов: «Bare essentials» note 4. Звонить Салям он не собирался и больше не видел ее ни разу. Ни разу до одного страшного вечера четыре года спустя, когда вдруг услышал по телевизору…

Вот почему так бывает? Николай не заглядывал в «ящик» годами: наелся за то время, что сам работал на телевидении. Душа не принимала телепродукт как таковой. И уж тем более никогда он не интересовался уголовной хроникой. А тут вдруг случайно услышал знакомое имя, повернулся к включенному телевизору…

Они выложили на экране несколько фотографий прежней Салям, а потом показали, что с ней стало. Нет, сначала показали, что с ней стало, потом выложили снимки прежней Салям, а уж потом снова вернулись к репортажной съемке. Рассказали, как ее выловили из мусорного контейнера. Милую, непосредственную, легкомысленную и бесхитростно-невинную Салям.

Но это случилось уже в другой жизни, и до этого оставалось еще четыре года. Николай не знал и не мог знать, что ей отпущено всего четыре года, он просто сделал очередной рекламный ролик. Никите этот ролик страшно понравился, но телевизионное начальство сочло его слишком откровенным. На экран он не вышел, зато кадр с дикой кошкой Салям, охотящейся за компьютерной «мышкой», опубликовали в нескольких компьютерных журналах. Никита заказал увеличенное изображение и повесил его у себя в кабинете.

А Николай продолжал изобретать рекламные ролики и компоновать клипы. Он старался ни о чем не думать: день прошел, и слава богу. Это бездумное существование тянулась годами.

Без слез, без жизни, без любви…

Нет, он не забыл «голос нежный» и «милые черты», но постепенно боль притупилась, стала ноющей.

Характер у него стал портиться. Люди его раздражали, общение давалось все с большим и большим трудом. В шумной компании Николай быстро терял нить разговора, слова превращались в неразличимый гул, собеседники казались рыбами в аквариуме, безмолвно разевающими рты. Прежние друзья куда-то подевались, новых не предвиделось. Его такое положение устраивало.

С родителями Николай старался видеться как можно реже, хотя и понимал, что они обижаются. Он ничего не мог с собой поделать, ему тяжело было возвращаться в родную квартиру на Земляном Валу. В эту квартиру он хотел привезти Веру… а привез Лору. Поэтому он предпочитал созваниваться, но всячески избегал визитов.

Однажды родители взбунтовались и призвали его «на правеж». Он приехал. Мама плакала, отец пытался изображать строгость. Сам Николай старательно отмалчивался.

— Зачем ты губишь себя, сынок? — напрямую спросила Наталья Львовна.

Николай не ответил.

Ты скажи, скажи мне, вишня…

— Вот что, Николаша, — решительно начал Александр Николаевич, называя его старым детским именем, — завязывай с этим делом. С театром не вышло — давай возвращайся в МАИ. Ничего страшного, нагонишь, ты ж четыре курса прошел. Я сам тебя поднатаскаю. Со времен Жуковского note 5 в расчете подъемной силы крыла особых изменений не произошло, — добавил он с безрадостной усмешкой.

— Нет, — покачал головой Николай, — поздно уже. Вы не волнуйтесь, — добавил он, — у меня все в порядке. Извините, мне работать надо. Мне светит государственный заказ.

Николай не солгал. Обретя имя в рекламном бизнесе, он обратил на себя внимание «крупной рыбы». На дворе стоял уже двадцать первый век, в России сменился президент, нефть повысилась в цене. Вернули старый советский гимн, опять вошли в моду старые песни о государственности, державности и патриотизме. Так Николай и оказался втянутым в авантюру с постановкой сцен из русской классики на телевидении. Телепродюсер Леонид Звягинцев страшно увлекся этим проектом и пригласил Николая. Тот отказался. Идея с самого начала показалась ему никчемной, к тому же ему не нравился Звягинцев. При каждой смене ветра этот человек с завидной легкостью поворачивался то правым, то левым галсом, причем любой ветер оказывался ему попутным. Но вскоре с Николаем произошел один неприятный случай.

Как-то раз он поздно вечером остался один в монтажной. Его любимый монтажер — Клавдия Ивановна, правда, не Шульженко, а Коноваленко, которую все звали просто Кла, хотя ей было уже под шестьдесят, — почему-то задерживалась. Это было на нее не похоже. Николай нервничал. Монтажное время дефицитно, они могли и не успеть. Вдруг в монтажной появился некто в костюме от Армани и представился помощником депутата. Какого — не уточнил.

Этот человек уже дважды попадался ему в тот день — в коридоре и в кафетерии, куда Николай заскочил перехватить бутерброд перед работой в монтажной. Незнакомца он запомнил. Внешность у него была очень уж характерная: довольно молодой, хотя и постарше Николая, коренастый крепыш с короткой стрижкой, бычий затылок без шеи, плавно переходящий прямо в ягодицы… Николай удивился, но значения не придал. Раз уж этого качка пропустили в останкинский комплекс, значит, пришел он по делу и документы у него в порядке.

Помощник депутата сразу перешел на «ты».

— Мне тебя рекомендовали как хорошего клипмейкера.

— Я политикой не занимаюсь, — неприязненно откликнулся Николай. — С депутатами не работаю.

И злорадно пропел:

Эх, выборы, выборы,

Кандидаты — пидоры…

— Да нет, ты не понял. — Помощник депутата держался как приблатненный и гнусавил при разговоре. — Что нам надо, так это классное порево. Никакого примитива, никаких туда-сюда…

— Расслабон для харизматиков? — догадался Николай. — А что, порно-двигательный аппарат заедает?

Собеседник не уловил иронии.

— Сечешь фишку! — радостно осклабился он. — Полный карт-бланш в смысле бабок, все условия, шикардосные девахи, прикольные на все штуки…

— Я понял, — перебил его Николай. — Это не моя тема.

— Да ладно, не корчи из себя святошу…

— Святого, — машинально поправил Николай.

— Чего?..

— Нет смысла корчить святошу. «Святоша» значит притворщик, прикидывающийся святым.

— Слушай, только давай вот без этих дешевых понтов, — разозлился помощник слуги народа. — Твое дело жесть снимать. Эксклюзив для узкого круга. Сечешь?

— Жесть стала лучше, жесть стала веселей, — автоматически скинул фразу Николай. — Нет.

— Чего «нет»?

— Не буду я снимать порево. Не моя тема.

— Ты че, баклан, не въехал? — Ходатай по депутатским делам гнусавил все сильнее и сильнее. — Такие бабки…

— Нет, это ты не въехал, — потерял терпение Николай. — Читай по губам: мне в реале по фигу. Точка.

— Хрена с два! Считай, ты уже погорел, теперь не отмажешься.

— Это в каком смысле? — Николай сделал вид, что удивился, хотя прекрасно понял, что имеет в виду его визави.

— А в прямом. Ты уже знаешь мою фамилию…

— А у тебя есть фамилия? Кстати, — продолжал Николай, не давая ему ответить, — я хотел бы знать, кто меня слил на такую прикольную работенку.

— Да так, одна чува.

Догадка молнией пронзила мозг Николая.

— Лора.

— Ну да, а тебе-то что?

— Ну как же! Должен же я знать, кому обязан таким счастьем. Только она тебя обманула. Наколола, — Николай перешел на доступный помощнику депутата язык. — На понт взяла. Никакого порева я снимать не могу, не хочу, не умею и не буду. Так и передай.

Помощник депутата оскалил в ухмылке ненатурально белые, вурдалачьи зубы. «Металлокерамика», — машинально отметил про себя Николай.

— Не можешь — научим, не хочешь — заставим, — он как бы невзначай отвел в сторону полу арманистого пиджака, чтобы Николай увидел оружие в плечевой кобуре.

Николай увидел. И это взбесило его окончательно. Помощник депутата чертовски неудачно выбрал момент, чтобы пристать к нему со своим прикольным предложением. Николай все равно не стал бы делать порнуху, но как раз в этот день он случайно услышал утром по радио, что два его бывших однокурсника по МАИ купили в США разорившуюся авиастроительную фирму и собираются производить сверхлегкую модель реактивного самолета. Настроение было жуткое. Не ощущая ни малейшего страха, Николай всем корпусом решительно попер на братка с «корочками».

— Катись-ка ты отсюда, пока цел. Думаешь, я пукалки твоей испугался? Или твоих «корочек»? Да я такие «корочки» в любом переходе куплю.

Поскольку Николай буквально теснил качка к двери, тот потянулся к кобуре.

— Прямо здесь палить будешь? — глумился Николай. — Так ведь услышат. В «Останкино» всегда народу полно, и днем, и ночью. «Пушка» зарегистрирована, это как пить дать. И что ты потом скажешь? Что я тебе угрожал? Чем? Монтажным пультом?

Не дотрагиваясь руками, он плечом вытолкнул посетителя из монтажной. Тот сделал было попытку вернуться, но вдруг в кармане у него запел сотовый. Достав и прижав к уху трубку, он молча выслушал, что ему сказали, захлопнул «раскладушку» и поплелся прочь, бормоча на ходу какие-то невнятные угрозы. А навстречу ему по коридору уже неслась на всех парусах огромная, распаренная, багроволицая Кла. Она тоже что-то бормотала на ходу.

— Черт, черт, черт! — взорвалась она, влетев в монтажную. — Совсем охренели, мать их так, так и так!

— Остынь, — посоветовал Николай, отброшенный к стене взрывной волной. — Что случилось?

— Охраннички, едрена вошь! — продолжала Кла. — Иду через проходную, показываю пропуск, а этот сучонок меня заворачивает. Якобы пропуск у меня просрочен. Ну просрочен, и что? — Она рухнула на жалобно крякнувший под ней офисный стул на колесиках. — Нет у меня времени за пропусками бегать. Да я тут, блин, проявителем дышала, когда этот сопляк еще рыгал в слюнявчик! Я ему так и говорю. Так нет, заставил, блин, звонить начальству. «Ты что, — говорю, — охренел на ночь глядя? Там пусто, нет никого!» А он мне: «Ничего не знаю, без пропуска не пущу». «Звони, — говорю, — в бюро пропусков. Кто у вас там на дежурстве?» Позвонил. Приходит чин. Тоже, конечно, не сразу, вразвалочку эдак. И, прикинь, я его знаю. Давай по пять капель? — предложила Кла, прервав свой монолог.

Она взяла сигарету, но от возбуждения слишком сильно щелкала зажигалкой, колесико проворачивалось, не высекая искры. Николай дал ей прикурить от своей и затянулся сам.

— А как домой поедем? Я на машине.

— Нам тут еще пахать и пахать, — отмахнулась Кла. — Там минусовка note 6 в самом начале задирается, и чего-то я ее никак не подцеплю. Пока закончим, выветрится. Мы ж по пять капель. Да и не впервой.

— У меня только виски, — предупредил Николай.

Кла выругалась:

— Тьфу, на дух не переношу эту сивуху! Вот сколько раз меня угощали, подносили, из самой Шотландии муть какую-то привозили… односолодовую или как там ее. Двенадцатилетней выдержки. Попробовала — ну, сивуха, она сивуха и есть. У нас в деревне такую гнали, когда я еще маленькая была, один в один. Ладно, хлопче, нэ журыся, у нас с собой было.

И Кла выудила из своей необъятной сумки поллитровку. В шкафу нашлись только пластмассовые стаканчики, и она опять ругнулась.

— Эта дрянь весь вкус поганит. Как будто пластмассой закусываешь. Может, из ствола?

Но Николай отказался пить из горлышка.

— Давай лучше из кофейных чашек.

— Ой, ой, ой, какие мы нежные! — презрительно хмыкнула Кла. — Ладно, тащи сюда свою пластмассу. Хватай седло. — И она ногой пнула к нему второй стул на колесиках. — А то уже душа горит.

Водку разлили по стаканам. Выпили.

— Ну и что дальше-то было? — спросил Николай.

— А ничего. Пришел хрен с бугра, старый мент, я его сто лет знаю. При совке еще на вахте стоял. Ну, мы с ним чуток побазарили, и он велел своему вертухаю меня пропустить.

Николай слушал ее с жадным напряжением. Картина у него в уме складывалась скверная.

— Старый мент звонил по мобиле?

— Никуда он не звонил, — нахмурилась Кла. — А в чем дело?

— А молодой вертухай? — продолжал расспросы Николай.

— Не помню. Хотя нет, помню. Да, он как раз при мне трубу вытащил, когда я за турникет проходила. Да не томи душу, говори уже, что стряслось?

— Видела качка в коридоре?

— А? — рассеянно откликнулась Кла. — Какого качка?

— Мужик шел по коридору тебе навстречу. Вы с ним чуть не столкнулись.

— И чего?

— Ничего, — вздохнул Николай. — Забудь. Давай работать.

— Нет, паря, уж начал, так телись, — нахмурилась Кла, закуривая новую сигарету.

Николай рассказал о визите помощника депутата и о сделанном им интересном предложении.

— Уй-ю! — присвистнула Кла. — Что ж ты раньше-то молчал? Да я б его пришибла об угол и сказала бы, что так и было.

Кла могла бы пришибить кого угодно, в том числе и ублюдка с «корочками» и накачанными мышцами, подумал Николай. Ей очень шла фамилия Коноваленко. Казалось, она и впрямь способна валить коней ударом кулака. Но ее громадные ручищи умели с хирургической точностью монтировать мельтешащие кадры клипов. Между тем Кла тщательно, как это привыкли делать люди, еще работавшие с возгораемой пленкой, затушила сигарету.

— Кла, ты свет в моем окне, — растроганно признался Николай. — Не представляю, что бы я без тебя делал. Но всех не перевешаешь. Там, откуда он пришел, таких много. Думаешь, это случайно так совпало, что тебя именно сегодня тормознули на проходной?

— А ты думаешь, из-за него?

Николай пожал плечами:

— Понятия не имею. Но у него сотовый зазвонил перед уходом. Думаю, это юный вертухай просигналил, что ты на подходе. Да, и «пушка»! Как он «пушку» сюда пронес через металлоискатель?

— Н-да… — протянула Кла. — Чому ж ты, сокил, в Голливуд не уехал, пока звали?

— И не говори. Такого дурака свалял, — вздохнул Николай. — Ладно, забудь.

И они принялись ваять очередную «песню года».

— Может, давай ко мне? — предложила Кла, когда шесть часов спустя с воспаленными от усталости глазами они вышли из монтажной.

Этот вариант Николай отверг. У Кла были дети и внуки.

— Хочешь, чтоб они на тебя наехали? Нет, я сам справлюсь, — отказался он.

Они вместе вышли на стоянку. Кла обещала проследить, как он сядет в машину, а потом проводить его хотя бы часть пути. Вдруг к нему кто-нибудь пристанет по дороге домой? Она ехала за Николаем в своей старенькой «Ниве» до самого дома. Никто к нему не пристал. Кла велела позвонить ей по сотовому, когда он поднимется в квартиру. Он позвонил и доложил, что в квартире пусто.

— Ты осмотрись там, — велела Кла.

— Что, шкафы проверить? Под кровать заглянуть?

— А и заглянешь, не переломишься, — ответствовала Кла. — Давай, я подожду. И не вздумай мне голову дурить, а то ведь я сама поднимусь проверю.

— Думаешь, шлепнут меня, как Влада Листьева? — невесело пошутил Николай.

— Типун тебе на язык, болван, — отозвалась Кла. — На Влада Листьева тебе еще учиться и учиться. Вот и не ленись, осмотрись там как следует, без балды. И не молчи, говори. Давай раскадровку.

— Так, — заговорил Николай, — докладываю: в кухне нет. В ванной нет. Открываю шкаф…

— А почему дверь не скрипит? — придирчиво спросила Кла.

— У меня скользящие двери, ты что, забыла? Так, в шкафу нет.

— Лезь под кровать.

— Да ладно тебе!

— Лезь, говорю, а то я сама слажу!

— Ладно, лезу.

— Врешь небось. Что-то я не слышу, чтоб ты кряхтел.

— А я вообще не… — Николай не мог сообразить, как это сказать. «Кряхщу»? «Кряхтю»? «Кряхчу»? — Молод я еще — кряхтеть, — вывернулся он. — Сообщаю: под кроватью нет.

— Ну ладно, хлопче, тебе жить, — уступила Кла. — Соврал — тебе же хуже.

Николай клятвенно заверил ее, что под кровать лазил без балды и что все в порядке. Только после этого она уехала.

А Николай на следующий день позвонил Звягинцеву и сказал, что согласен инсценировать русскую классику. Он не сломался бы так скоро, он, может, и вовсе не сломался бы, но вовремя вспомнил о родителях. Если этот урод в итальянском костюме, скроенном так, чтобы кобура не торчала, запросто разгуливает по останкинским коридорам со своей «пушкой», приказывает охране и охрана его приказы исполняет, значит, он знает о Николае все.

Лора… Это она навела. Сука! Ему вспомнилась та их драка… «Ты что, собираешься сниматься в порнофильмах?» В душе всколыхнулась застарелая ненависть. Надо было ее придушить прямо тогда… «А потом сесть лет на пятнадцать», — напомнил себе Николай. Да ерунда все это, при чем тут Лора? Адрес его родителей можно при желании узнать на счет «раз». Не дай бог на них выйдут и начнут давить… Он бы себе этого не простил.

Пришлось соглашаться на предложение Звягинцева. Николай рассказал ему о визите помощника депутата и поставил единственное условие: чтобы его оградили от подобных типов.

— Безусловно, — с готовностью пообещал Звягинцев. — Выброси эту чушь из головы. Они совсем оборзели. Ничего, я обо всем позабочусь.

В Думе Звягинцев был своим человеком, не раз хвастался, что любые двери открывает ногой. Почуяв крупные деньги, он действительно, как и сказал потом Вере в ресторане «Прага», заручился поддержкой кого-то из своих друзей-депутатов. Они пообещали «пробить» соответствующее постановление. Но колеса государственной машины вращались слишком медленно, и Звягинцев решил ускорить ход событий: «прощупать», как он выразился, крупные частные банки.

Банк «Атлант», в котором работала Вера, считался очень солидным. Это был один из немногих банков, которым удалось выстоять в кризисе 1998 года. Высокая репутация банка и побудила Звягинцева обратиться именно туда, хотя было и еще одно немаловажное обстоятельство: банк «Атлант» уже финансировал несколько гуманитарных проектов.

ГЛАВА 9

Вера не была бы Верой, если бы ею не владели страхи и сомнения. Когда родился сын, они обрушились на нее с удвоенной силой. Делать прививки или не делать? На этот счет бытовало множество разных мнений. Одни врачи уверяли, что делать необходимо, другие убедительно доказывали, что нет, ни в коем случае: прививки бьют по естественному иммунитету, вызывают побочные эффекты и все равно не дают стопроцентной гарантии…

Вера посоветовалась с Антониной Ильиничной и, замирая от страха, прививки все-таки сделала.

А как растить ребенка? Если его баловать, если потакать ему во всем, он вырастет инфантильным недорослем и будет сидеть на шее у матери до самой ее смерти. Надо быть с ним построже: реже брать на руки, не давать слишком часто любимые сладости и вообще меньше потворствовать детским прихотям. А с другой стороны, кто ж его приласкает, выслушает, поймет, пожалеет, если не мать родная? И опять — столько разных мнений! Одни говорят, надо воспитывать по Споку, другие утверждают, что, опираясь на учение доктора Спока, можно сойти с ума или вырастить психопата. Говорили даже, что сам доктор Спок якобы отказался от своих рекомендаций и просил за них прощения.

Или, скажем, мультфильмы? И вообще телевизор? По телевизору идут американские мультики, они вредно действуют на психику, дети растут нервные, агрессивные, запуганные, жестокие… Но если запретить ребенку смотреть их… Остальные-то смотрят! Не станет ли он изгоем среди других детей? Над ним смеяться будут.

Вера решила положиться на собственное сердце и здравый смысл, как и советовал доктор Спок. Главное, ей было от чего оттолкнуться. Она сказала себе, что ее ребенок никогда не почувствует себя бракованной вазой. Он не будет крутить механическую мясорубку и получать подзатыльники. Он с самого начала будет знать, что для нее он любимый, желанный, самый дорогой человек на свете.

Сын отплатил ей сторицей. А может, где-то в небесной канцелярии, когда раздавали детские характеры, решили, что хватит с нее неприятностей, и выдали Вере диккенсовского мальчика, чутко отзывающегося на добро и не способного на зло.

Когда родился сын, Вера стала вести дневник. Собственная жизнь ее не занимала, да и не было у нее жизни отдельно от сына. Она отмечала в дневнике только события, касающиеся Андрейки. В десять месяцев он научился ходить, к году заговорил.

— Баран, баран, баран — бум!

Вера играла с ним в ту же немудрящую игру, в которую когда-то с ней играл папа. Андрейка быстро усвоил, что от него требуется, и вскидывал ей навстречу круто выгнутый лобик. Ему эта игра не надоедала.

— Исё! — кричал он, заливаясь веселым смехом. — Исё!

«Исё» (еще) стало его первым словом. Вера аккуратно занесла это в дневник.

Он скучал без нее.

— А де мама? — вопрошал Андрейка, топая по квартире, и сам себе отвечал: — Мама яботает.

Нет, Андрейка не был ангелом. Он рос подвижным, скорым на шалости, озорным мальчиком, за ним нелегко было угнаться, он всюду лез, и Вера, приходя из института домой, могла спокойно поесть и сесть за работу, только когда укладывала его спать. Энергии у него было столько, что он долго не засыпал и придумал себе развлечение: сгибал коленки и играл с ними. Одна коленка называлась Тименька, а другая — Нименька. Вера сидела за компьютером, отгородив кроватку сына импровизированной ширмой из старого халата, наброшенного на стремянку, и, улыбаясь, слушала, как Андрейка шепотом играет с Тименькой и Нименькой.

— Андрюша, тебе спать пора! — притворно сердилась Вера.

— Мама, я уже спю!

При этом Андрейка зажмуривался, чтобы мама видела, как крепко он спит. Но стоило Вере углубиться в работу, как из-за ширмы вновь раздавался тихий шепот: Тименька пошел к Нименьке в гости, а Нименька ему и говорит… И сколько фантазии было в этих историях!

Андрейка был привязан к ней всем сердцем. Каждый день ждал ее возвращения, не хотел без нее ужинать и ложиться. Он был такой смышленый, такой красивый, такой забавный! Обожал сложные технические игрушки. Почему-то вместо слова «это» в детстве он говорил «теко». Разбирал и собирал подаренный ему конструктор и с важностью приговаривал: «Теко — так, а теко — сюда», а Вера с Антониной Ильиничной, умирая со смеху и зажимая рты, чтобы не хихикнуть, наблюдали за ним сквозь приотворенную дверь.

Ему ужасно нравились механизмы, производящие шум.

— Включи пылесос, он будет гудеть! — просил Андрейка, не сомневаясь, что «гудеть» — главное назначение пылесоса.

Вера подарила ему набор инструментов. Тут были и отвертки — простая и «звездочка», — и шильце, и много других непонятных штучек. Антонина Ильинична пришла в ужас и сказала, что этим шилом он первым долгом выколет себе глаз, но Вера, как могла, постаралась ее успокоить. Она купила новый мощный радиоприемник с кассетным магнитофоном, а старую «Спидолу» Антонины Ильиничны отдала Андрейке на растерзание. Счастью не было предела.

И все это она аккуратно заносила в дневник.

Вопрос с мультфильмами тоже решился как-то сам собой. Вера разрешала сыну смотреть телевизор понемногу. По выходным шли «Охотники за привидениями», и Андрейка жил от выходных до выходных. Миф о «добрых советских мультфильмах» вызывал у Веры скептическую улыбку. Наш добрый заяц в «Ну, погоди!» издевался над несчастным волком с той же изощренной жестокостью, что и американский мышонок над бедным котом в сериале «Том и Джерри».

— Он зьёй? — на всякий случай спрашивал Андрейка про каждого нового персонажа.

Узнав, что не «зьёй», тут же успокаивался и смотрел дальше.

Вера повела сына к логопеду, когда он немного подрос, стала заниматься с ним сама, и он постепенно избавился от картавости, но и «зьёй», и присказка «мама яботает», и многие другие Андрюшины словечки вошли у них в семейный фольклор.

Когда Андрейке было уже года четыре, появилась мультипликационная реклама компании «РосИнтел». Ее крутили целыми днями в перерывах между передачами. Андрейке эти забавные мультяшки полюбились. Вере они тоже понравились.

Обычно во время рекламы Антонина Ильинична выключала звук: ее раздражали назойливые мелодии и глупые тексты. Но сидеть у телевизора спокойно, пока не кончится рекламная пауза, она не могла.

— Ну вот что она делает? — спрашивала Антонина Ильинична у Веры, глядя, как на экране мужчина падает в обморок в фирменном магазине.

— Она делает ему непрямой массаж сердца, — терпеливо отвечала Вера.

— А что с ним такое?

— Ему стало плохо от низких цен в магазине.

— Глупость несусветная.

Через полминуты опять вопрос:

— Зачем она сигает из окна?

— Чтобы не запачкать платье дезодорантом, — следовал ответ.

— Но это же идиотизм! — возмущалась Антонина Ильинична. — Почему у нас все должно быть как в Америке? Почему нельзя показывать передачи без этой дурацкой рекламы?

— Им приходится деньги зарабатывать, — отвечала на это Вера. — Оплачивать сигнал, оборудование, новостную службу. Платить за лицензию. Не только в Америке, во всем мире телевидение так работает.

— В СССР никакой рекламы не было, — ворчала Антонина Ильинична.

— Зато и телевидение было скучное, — говорила Вера.

Каждая оставалась при своем мнении, но ради своего ненаглядного Андрюшеньки Антонина Ильинична готова была терпеть и рекламу. На его любимые мультяшки она включала звук. Кто-то замечательно играл на ударных, это ей пришлось признать.

Вера возвращалась из института, падая от усталости, зная, что еще предстоит сидеть за компьютером, но стоило ей услышать топот маленьких ножек и увидеть сына, вся ее усталость и обычная подавленность исчезали.

А работать приходилось очень много. На деньги, привезенные из Сочи, Вера покупала игрушки и одежду для сына, обзавелась электрической мясорубкой и хорошей стиральной машиной. Заработанного в Долгопрудном хватало в основном на еду и квартплату. Зато Антонина Ильинична была избавлена от ужасов стояния на толкучке с плодами собственного рукоделия или наградами мужа. Вере хотелось купить новый японский телевизор с видеомагнитофоном, электрический утюг, чайник, но при ее заработках, которые к тому же постоянно задерживали, об этом можно было только мечтать.

«Верочка, купи что-нибудь себе», — настаивала Антонина Ильинична, но Вера отказывалась. Она давно уже решила, что ей ничего не нужно, носила летом и зимой свои универсальные джинсы, перелезала из зимних сапог прямо в босоножки. Антонина Ильинична еле уговорила ее купить себе хотя бы теплый полушубок волчьего меха. Деньги давались таким трудом, что у Веры рука не поднималась тратить их на себя. Это же были «детские» деньги!

В финансовом законодательстве царили хаос и его неизбежный спутник — произвол. Поначалу Вера, помимо домоуправления, работала в небольшой фирме, куда привела ее управдомша. Фирма закупала на продажу в России ширпотреб по всему миру — в Турции, в Корее, в Италии, в Индонезии, в Китае. Оборот был крошечный, хотя и исчислялся в неденоминированных рублях миллионами. Впрочем, у Веры с самого начала выработался чисто профессиональный бухгалтерский подход к большим суммам: она видела в них абстракцию, никак не применяла к себе, не прикидывала, что на эти деньги можно было бы купить.

Главное достоинство фирмы заключалось в том, что ходить было недалеко, а главный недостаток — в том, что у Веры с самого начала не сложились отношения с хозяйкой, набивавшейся к ней в подруги и конфидентки.

Вера была замкнутой по натуре, а жизнь в доме с матерью и старшей сестрой сделала ее чуть ли не отшельницей. Хозяйка фирмы, некая Анна Ивановна, женщина экспансивная и всегда уверенная в собственной правоте, упорно навязывала ей свое общество, а Вера не менее упорно от этой чести уклонялась, ссылаясь на занятость.

Анна Ивановна была ей неприятна. За маленький рост и злобный нрав Вера в шутку прозвала ее за глаза Анной Иоанновной note 7. Анна Ивановна обожала сплетничать, а Вера сплетен терпеть не могла. Всякий раз, как Вера приходила за работой или за деньгами, Анна Ивановна задерживала ее, рассказывала о своих многочисленных мужьях и любовниках. За последнего из них ей очень хотелось замуж, но он был уже женат по второму разу, имел детей и не горел желанием снова разводиться. Анна Ивановна жаловалась на него Вере и ждала ответных признаний.

У Веры такое в голове не укладывалось. Рассказывать о своей жизни, делиться переживаниями только потому, что тебя нагружают чужими переживаниями, подробностями чужой жизни, о которых ты не спрашивала, без которых свободно обходилась до сих пор? Вера была терпелива и вежлива, но в доверительные разговоры не вступала. К счастью, у нее был законный предлог: она спешила домой к сыну.

Анне Ивановне очень хотелось узнать, от кого у Веры ребенок. Вера на это отвечала словами певицы Максаковой, к которой тоже в свое время приставали любопытные с тем же вопросом. По словам Антонины Ильиничны, рассказавшей Вере этот исторический анекдот, Мария Петровна Максакова отвечала так:

— Одно могу вам сказать: что мужчина, это точно.

Первые три года фирма Анны Ивановны была освобождена от налогов. Вера вела для нее калькуляцию и составляла внутренние отчеты. На четвертый год «лафа» кончилась, пришлось заполнить декларацию о доходах и платить с них налоги. Вера подвела годовой баланс, составила отчет и рассчитала налог. Анна Ивановна этот налог уплатила, после чего фирму посетил с проверкой налоговый инспектор.

Анна Ивановна позвонила Вере и настояла, чтобы она присутствовала при визите. Сколько Вера ни отнекивалась, сколько ни уверяла, что берет только надомную работу, что ей некогда, что ей надо учиться и присматривать за сыном, Анна Ивановна была непреклонна. И все-таки Вера, наверное, не пошла бы, если бы Анна Ивановна ей не задолжала. Она давно уже стала задерживать деньги, причитающиеся Вере за работу.

— Я вложилась, — говорила она с обезоруживающей наглостью.

Это означало, что она все деньги, в том числе и заработанные Верой, пустила в оборот и теперь надо ждать, пока не будет продана новая партия товара.

— Она просто жульничает! — возмущалась Антонина Ильинична. — Она нахалка! Видит, что на тебе верхом ездить можно, вот и ездит. Откажи ей, бог с ней совсем!

Вера и сама видела, что Анна Ивановна злоупотребляет ее терпением, кляла свою интеллигентскую мягкотелость, но все никак не решалась на разрыв. А тут Анна Ивановна намекнула, что, если Вера придет побеседовать с налоговым инспектором, она рассчитается по долгам. Пришлось Вере принять личное участие в проверке.

Женщина-инспектор огляделась на пороге, оценила помещение фирмы, располагавшейся в полуподвале здания бывшего долгопрудненского горисполкома, и с подкупающей улыбкой объявила:

— Что-нибудь я обязательно найду. Так что давайте лучше договоримся по-хорошему.

Анна Ивановна обожала скандалить. Приходя к ней сдать работу и получить новую, Вера не раз становилась свидетельницей шумных «разборок» хозяйки с подчиненными, поставщиками, партнерами… Вот и в этот раз Анна Ивановна уперлась и категорически отказалась «договариваться по-хорошему». Тогда женщина-инспектор нашла ужасные ошибки в бухгалтерской отчетности.

Первым долгом она сосчитала всю годовую выручку и объявила ее прибылью. Это был излюбленный прием налоговиков, рассчитанный, правда, на неопытных дурочек. Вера на эту уловку не попалась, указала инспекторше, что не учтены расходы, и той пришлось признать Верину правоту.

Но за Верой остался лишь первый раунд. Налоги уплачены, да, признала женщина-инспектор, но проводки сделаны не по тем статьям, и для государства эти налоги являются как бы недополученными. Надо платить заново. Плюс пени и штраф.

Анна Ивановна опять выдвинула вперед Веру: это же она все оформляла!

— Я работала строго по инструкции, — принялась оправдываться Вера.

— А у нас есть другая инструкция, — злорадно возразила женщина-инспектор.

— Я о ней знаю, — парировала Вера, — но новая инструкция была принята только в марте этого года. Я не могла по ней рассчитывать налоги за прошлый год.

— Инструкция для вас — руководство к действию, — строго заметила инспекторша. — Надо было не полениться и переписать отчет. Смотрите, тут у вас не тот КБК указан. Вот — у вас один ноль один тринадцать, а надо было один ноль один четырнадцать. И потом, вы указываете авансовый платеж, а надо — налоговую выплату. Вот приказ Минфина. Тут все сказано.

И она протянула новую инструкцию, уже открытую на нужной странице.

— Срок подачи истекает первого апреля, — стояла на своем Вера. — Инструкция, принятая в марте, не может иметь обратной силы.

— Ничего не знаю. У меня платеж числится недополученным, — ликовала инспекторша.

— Платеж произведен. — Вера видела, что инспекторша нарочно ее пугает, но ничего не могла с собой поделать: сердце беспомощно трепыхалось, по телу выступил холодный пот… Все по Кречмеру. — Проверьте ведомость внебанковских сумм, там и наш платеж найдется. Перенесите его в нашу лицевую карточку, и все будет в порядке.

— Вы, девушка, молоды еще меня учить! — возмутилась инспекторша. — Я не обязана за вами исправлять! Можете потом подать на нас в суд и взыскать выплату обратно. Но заплатить придется.

Она насчитала недоимок на двести миллионов неденоминированных рублей — сумму, превышающую весь годовой оборот фирмы. Они опять заспорили, и Вера сумела свести двести миллионов к сорока пяти, но уж эти сорок пять Анне Ивановне пришлось уплатить. Она разозлилась не на шутку.

— Я же говорила: что-нибудь я обязательно найду, — напомнила инспекторша. — Надо было договариваться. Да вы зла-то на меня не держите, все равно к этому и свелось бы в конечном счете. Но что-нибудь я должна найти обязательно. Работа у меня такая. А бухгалтер у вас хороший, вы на нее не серчайте.

Но Анна Ивановна «осерчала».

— Я считаю, что хоть половину этой суммы должны уплатить вы, — заявила она Вере, когда инспекторша ушла.

Вера тоже рассердилась. Даже страх прошел.

— Ничего я вам не должна. Можете подавать на меня в суд, если хотите, — ответила она сухо. — Только вряд ли вам это поможет.

У Анны Ивановны был «таможенный брокер», по сути, узаконенный контрабандист, помогавший ей проворачивать темные дела. Вера видела его несколько раз, слышала, как они собачились: Анна Ивановна всегда и со всеми собачилась в своем фирменном стиле. Однажды она даже заставила Веру присутствовать при одной такой «разборке».

Таможенный брокер запросил, по мнению Анны Ивановны, слишком много за растаможку какой-то партии товара. Анна Ивановна грозила выкупить товар у таможни напрямую, обойтись без его услуг, а он многозначительно тыкал пальцем вверх и говорил, что «туда отстегивать надо». Мол, он берет деньги не только себе, но еще и на долю какому-то высокому начальству. Анна Ивановна взывала к Вере:

— Мне еще «дельту» делать! Должна же я с продажи что-то иметь! А с такой накруткой товар никто не купит. Ну объясните ему, Вера Васильевна!

Вера отмалчивалась. Ей было тяжело, противно и немного страшно. В голове вертелось какое-то смутное и страшное воспоминание. Было у папы что-то такое… Какие-то неприятности… Тоже связанные с таможней.

Когда таможенный брокер ушел, Анна Ивановна накинулась на нее:

— Что ж вы меня не поддержали?

— Извините, я в этих играх не участвую, — сказала тогда Вера.

Зато теперь она вспомнила тот случай и добавила:

— Не забывайте, я знаю обо всех ваших махинациях. О неучтенном товаре. Помните партию китайских кроссовок? Вы завезли ее «втемную» через Гусиновскую таможню, а потом продали без чеков на Черкизовском рынке. Хотите судиться? Пожалуйста. Все равно я на вас больше работать не буду. Ищите другого бухгалтера.

Вот этого Анна Ивановна как раз и не понимала. Поскандалить, выпустить пар — с превеликим удовольствием. Но от работы-то зачем отказываться? После визита фининспектора она еще долго звонила Вере, уговаривала ее вернуться. Опять обещала «зажиленные» деньги отдать. Вера отказалась, и Антонина Ильинична ее поддержала. Она просто перестала подзывать Веру к телефону, когда звонила «Анна Иоанновна».

Но этот случай, в сущности мелкий и незначительный, произвел на Веру огромное впечатление и впервые заставил задуматься о размахе теневой экономики в России. Ухватившись за этот незначительный случай, за крошечную и ничтожную ниточку, за грошовую фирму по торговле ширпотребом, она начала исследование разнообразных криминальных связей, опутавших страну.

Уйдя от Анны Ивановны, Вера моментально нашла себе новую бухгалтерскую работу на дому. В Долгопрудном, как и везде, появилось множество мелких и средних частных фирм, и всем нужно было составлять квартальные и годовые балансовые отчеты, заполнять налоговые декларации. К тому же именно в Долгопрудном располагался МФТИ — Московский физико-технический институт. В 90-е годы институт занялся хозяйственной деятельностью, и Веру пригласили делать внутренний аудит. Для нее эта поденная работа стала прекрасной школой, многому научила и даже вдохновила на смелые научные замыслы.

Вот если бы времени было больше и сил… Увы, возвращаясь домой из института или с работы, Вера часто заставала в гостях у Антонины Ильиничны ее приятельницу Елизавету Петровну, тоже преподававшую в музыкальной школе города Долгопрудного и тоже вдову военного, да не простого военного, а генерала. Но этим сходство исчерпывалось. Вера видела, что нет в Елизавете Петровне ни грана доброты и щедрости, нет гостеприимства — просто никакого сравнения с Антониной Ильиничной. Муж-генерал умер, детей не было, вот и навещала Елизавета Петровна подругу по старой памяти. Завидовала, что у Антонины Ильиничны есть Вера. Есть кому о ней позаботиться.

Елизавета Петровна носила смешные старорежимные шляпки, бахвалилась своими бриллиантами, называя их «брылльонты» с французским носовым «n», и вообще была типичной генеральшей. Давала Вере «женские» советы и всячески пыталась ей покровительствовать.

— Вам, Верочка, — говорила Елизавета Петровна кокетливо, — обязательно надо выйти замуж. Хотите, я вас с кем-нибудь познакомлю?

— Спасибо, не нужно, — вежливо отказывалась Вера.

— Вы не понимаете, — настаивала Елизавета Петровна. — Вам обязательно надо замуж. Ничего страшного. Не понравится — разведетесь, только и всего.

— Выходить замуж только для того, чтобы потом развестись? — удивлялась Вера.

— А что такого? — невозмутимо продолжала Елизавета Петровна. — Так вы будете замужней дамой… в разводе, — добавила она, чуть понизив голос, — а сейчас вы вообще ни то ни се!

— Лиза, не морочь голову девочке! — прикрикнула на нее Антонина Ильинична. — Тоже мне придумала: выходить замуж для окружающей среды!

Елизавета Петровна обижалась и уходила, но вскоре возвращалась, просиживала в кухне целыми вечерами, плакалась на бедность. Ей страшно не нравилось, когда Вера поднималась из-за стола, извиняясь и уверяя, что ей надо работать или заниматься ребенком.

— Отдайте его в детский сад, — посоветовала она.

Веру этот совет заставил призадуматься. Сыну уже исполнилось три, может, и вправду отдать? Но Антонина Ильинична встала стеной. Впервые в жизни они крупно поссорились.

— А мне ты уже не доверяешь? — со слезами спросила Антонина Ильинична.

— Конечно, доверяю, — попыталась успокоить ее Вера. — Но ребенку нужно общаться с другими детьми…

— Я каждый день вожу его гулять на детскую площадку.

Вера нахмурилась. Ей эта детская площадка в парке по соседству очень не нравилась. Мамаши и няньки сидели на лавочках, смолили одну сигарету за другой и трепались «за жизнь», пока их отпрыски, предоставленные сами себе, носились друг за другом с бессмысленными воплями.

Вере казалось, что между родителями и детьми идет этакое состязание в равнодушии. Она не раз видела, как вспыхивают на детской площадке ссоры и драки. То и дело дети подбегали к своим матерям с криком «Мам! Мам!», а матери, поглощенные разговором, не обращали на них внимания.

Многие дети, заметила Вера, когда им что-то нужно, привычно повышают голос с места в карьер, начинают кричать, прекрасно понимая, что иначе их не услышат, а взрослые так же привычно орут на них в ответ. Сама Вера, как бы ни была занята, всегда сразу отвечала сыну, чтобы ему не приходилось повторять, а уж тем более кричать.

— А в детском саду, думаешь, воспитатели откликаются с первого раза? — покачала головой Антонина Ильинична, когда Вера поделилась с ней своими наблюдениями. — Уж там-то ребенок точно научится кричать. И гадости говорить, и матом ругаться.

— Матом ругаться он и во дворе научится, — вздохнула Вера. — Ему нужны регулярные занятия, нужен распорядок. Ему же в школу идти! Я ходила в детский сад в свое время, и все было хорошо.

Ей во что бы то ни стало хотелось избежать выяснения, кто из них больше любит Андрейку.

Увидев, что Веру не переубедить, Антонина Ильинична заявила, что пойдет работать воспитательницей в детский сад. Она ни на миг не желала расставаться с маленьким Андрюшей.

— Меня возьмут запросто. С руками оторвут, — сказала она. — В детских садах вечно воспитателей не хватает.

Вере пришлось отступить. Детсадовская тема была закрыта.

Но Вера считала, что Антонина Ильинична уж очень балует ее сына. Она ни в чем не могла отказать мальчику. С деньгами было туго, но Антонина Ильинична покупала ему любые игрушки, все, что ни попросит.

— Не надо так, — как-то раз попросила ее Вера. — У него горы игрушек, куда столько? Все равно он больше всего любит мяч и конструктор «Лего», а остальные поломает и бросит.

— У меня случай был с Сережей, — со вздохом призналась Антонина Ильинична. — Приглядел он в магазине игру настольную, не то футбол, не то хоккей, сейчас уже не помню. Ему тогда три годика было. А игра дорогая по тем временам — рублей двадцать стоила. И мы не купили. Молодые были, денег не хватало. Так мне этот настольный футбол-хоккей — веришь ли? — до сих пор во сне снится. Простить себе не могу, что не купила.

И Антонина Ильинична заплакала.

Вера обняла ее, принялась утешать:

— Я понимаю, но… с Андрюшей все будет в порядке. Не надо его баловать.

— Он хороший мальчик, — сказала Антонина Ильинична, утирая слезы. — Добрый. Я за свою жизнь много детей повидала, я знаю. Вот пошли мы с ним в магазин под Новый год, там елочных украшений — море, а он высмотрел белого совенка с одним глазом. Второй отлетел — пуговица желтая. А мальчик наш и говорит: «Кто ж его теперь купит? Бабушка, давай мы купим, а то ему тут будет одиноко». Ну что тут скажешь? Конечно, купили. Да он уцененный, ты не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — улыбнулась Вера. — Я только за вас волнуюсь.

На Антонину Ильиничну травмирующе действовали цены в магазинах. Сколько Вера ни пыталась ей растолковать, что все эти ноли на купюрах пустые, что они ничего не значат, Антонина Ильинична к слову «тысяча» относилась с трепетом.

Но на Андрейку ей денег было не жалко.

Андрейка быстро рос. Он очень скоро утратил детскую пухлощекость, похудел и стал неудержимо тянуться вверх. Антонине Ильиничне, конечно, хотелось учить его музыке. Она убедилась, что у мальчика есть музыкальный слух. Вера не знала, как быть. Сама она горько жалела, что в свое время из-за мамы не смогла заниматься музыкой. Но, по зрелом размышлении, стараясь действовать как можно мягче, она все же принялась отговаривать Антонину Ильиничну:

— Женей Кисиным ему не стать, нет у него таких задатков. Давайте лучше не будем его заставлять, а то он музыку возненавидит. Мне гораздо важнее просто приучить его слушать хорошую музыку. Может, он ее и не полюбит, но пусть хоть знает, что, кроме «шизгары», есть на свете еще и Шуберт.

— Какой еще «шизгары»? — удивилась Антонина Ильинична.

— Это строчка из песни, — с улыбкой объяснила Вера. — Там припев был такой: «She’s got it». В смысле «У нее это есть». А наши переиначили на свой лад. Так и живет «шизгарой».

Антонина Ильинична засмеялась.

— В мое время были «сапоги с лавсаном». Был такой певец, — ответила она на недоуменный взгляд Веры, — знаменитый твистун Чабби Чекер. И у него была песня «Станцуем твист, как прошлым летом». У нас ее выпустили на пластинке, и все дети ее обожали.

— Я знаю, — вставила Вера, — я, когда в школе училась, классе в седьмом, у нас ее тоже крутили. Новая волна популярности. Простите, я вас перебила.

— Я тогда уже в школе преподавала, — продолжала Антонина Ильинична. — В музыкальной и в простой подрабатывала учителем пения. А твист у нас запрещали. На школьных вечеринках учителям велено было следить и все попытки тут же пресекать. Так наши мальчишки песню наизусть разучили, подобрали на гитаре аккорды и во дворе концерты давали. Они слов-то не знали, вот и пели про «сапоги с лавсаном»… Я английского и сама не знаю, когда-то немецкий учила, да и тот давно забыла. У «англичанки» спросила в школе, что за «сапоги с лавсаном» такие? Она мне объяснила. Уж не помню, как там по-английски, но смысл «как прошлым летом танцевали».

— Like we did last summer, — подсказала Вера.

— А им послышалось «сапоги с лавсаном». Так и пели.

Вера улыбнулась.

— «Сапоги с лавсаном» — это класс! Но «шизгарой» теперь называют любую попсу вообще. В общем, мы друг друга поняли. Не надо ничего запрещать, но было бы здорово, если бы он хоть представление имел, что такое настоящая музыка.

Антонина Ильинична согласилась. Она все-таки научила Андрейку играть на пианино, но не стала мучить его этюдами Черни. У нее был старый советский проигрыватель и виниловые пластинки, она ставила «Времена года» Чайковского, «Детскую» и «Картинки с выставки» Мусоргского, сама играла детские пьесы Моцарта и Шуберта, понемногу рассказывала мальчику об их трагической жизни.

— Бабушка, а почему они все такие несчастные? — спросил Андрейка.

— Когда бог дает талант, он взамен забирает что-то другое, — ответила Антонина Ильинична. — У великих, таких, как Моцарт или Бетховен, он отнимает все.

— Лучше пусть я не буду великим, — решил Андрейка.

— Да, мой золотой, — Антонина Ильинична обняла его. — Лучше будь здоровым и счастливым. Но помни: ни один из них не променял бы свой талант ни на какие блага.

— А почему? — удивился мальчик.

— Потому что талант — самое большое счастье. Даже если ты беден, болен, одинок… Если есть талант, он заменяет все. Идем гулять, засиделись мы с тобой. А то мама нас заругает.

— Нет, бабушка, мама не будет ругать! Мама хорошая!

— Да, родной. Твоя мама лучше всех на свете.

И они шли гулять. Антонина Ильинична боялась отпускать мальчика одного, сидела на лавочке и вязала, пока он гонял с мальчишками в футбол.

Футбол Андрейка обожал. Вера наблюдала за ним, и ее материнское сердце переполнялось гордостью. Его ноги как будто сами собой освоили финты, передачи, остановки, резаные или крученые удары, пасы носком, «щечкой», пяткой… При этом он правильно держал корпус, у него была мгновенная реакция и хорошая спортивная злость, испарявшаяся без следа с концом игры.

«Какой Заваров, какой Беланов! — думала Вера, вспоминая футбольных кумиров своего отрочества. — Вот у нас тут свой Стрельцов подрастает!» Она даже спрашивала себя, не отдать ли Андрейку в спортивную школу, но решила, что не стоит. В спорте царят волчьи нравы. Интриги. Травмы. Допинг. Договорные матчи. Всеобщая грызня. Ей не хотелось, чтобы ее чудный, добрый мальчик стал таким кусачим. Или покусанным.

Ему пришлось быть покусанным, но, слава богу, не в спорте. В канун 1999 года Андрейка нашел в подъезде щенка. Каким-то образом этот уличный доходяга ухитрился проникнуть внутрь через тамбур с кодовыми замками. Он жался к батарее, затравленно озирался и жалобно подвывал. Сразу было ясно: за недолгую, но уже стремительно катящуюся к закату жизнь досталось щенку изрядно. Морда наполовину лысая — с одной стороны шерсть содрана до кожи. Черный глаз на ободранной стороне казался пиратской «заплаткой». Шея кривая. Черный, страшный, был он до невозможности тощ и вонюч.

Андрейка притащил щенка домой. Дома была только Вера, Антонина Ильинична, погуляв с внуком, завела его в подъезд, а сама вышла в соседний магазин докупить в последний момент что-то забытое к Новому году. Увидев щенка, Вера испугалась. Невозможно было смотреть без слез на это драное существо, но… оставить его дома?

— Мы должны спросить у бабушки, — строго сказала Вера, хотя Андрейкины глаза тут же наполнились слезами. — Это ее дом, ей решать.

Вернулась Антонина Ильинична и, увидев черное страшилище, невольно воскликнула:

— Ой, какой шайтан!

— Ау-вау-вау-вау-вауууу! — откликнулся щенок.

— Бабушка, а можно мы его оставим? Ну, бабушка, ну, пожалуйста, можно? — упрашивал Андрейка. — А что такое «шайтан»?

Опять щенок отозвался жалостным воем.

— Может, его так зовут? — предположил мальчик. — Ну, бабушка-а-а-а, ну, пожа-а-а-а-алуйста!

— Андрюша, не смей клянчить! — одернула его Вера.

Но Антонина Ильинична ни в чем не могла отказать любимому внуку.

— Конечно, оставим. Куда ж ему на мороз? Господи, ледащий-то какой! А шайтан значит «черт». Черный, вот я и сказала.

Когда щенок и в третий раз отозвался на это слово, было решено назвать его Шайтаном.

Веру все-таки одолевали сомнения.

— Раз это твой пес, ты за него отвечаешь. Ты должен с ним гулять. Утром и вечером. В любую погоду. И никаких отговорок. Я за тебя гулять не пойду и бабушку не пущу. Помнишь, мы читали «Маленького принца»? Вот теперь ты за него в ответе.

Андрейка поклялся, что будет гулять. Беглых гласных он в свои пять с половиной еще не освоил и сказал, что будет гулять «с пёсом». Вера и Антонина Ильинична засмеялись. Это «с пёсом» тоже вошло у них в домашний фольклор. А пока Шайтана отнесли в ванную. После двух помывок — вода текла с него черная и по второму кругу — он уснул у батареи, завернутый в полотенце.

К вечеру приехала Зина — встречать Новый год. Увидев Шайтана, она заметила:

— Ого! Вы на лапы посмотрите!

— А что? — спросил Андрейка.

— А то. Лапы большие, значит, вымахает — дай боже каждому.

— Ну и пусть.

— Да пусть, — улыбнулась Зина. — Пусть себе растет на здоровье.

И семья встретила Новый год в расширенном составе.

В первые дни Вера кормила щенка понемногу вареной вермишелью, вбив в нее сырое яйцо. Конечно, он не наедался такими маленькими порциями, но накормить его сразу до отвала значило бы попросту убить. Вера так и сказала сыну, когда он попросил дать Шайтану побольше еды.

Щенок до того истощал, что переварить полную миску, которую он, безусловно, смел бы вмиг, ему было не под силу. Скудость «пайки» Вера компенсировала частотой выдачи.

И он ожил. Уже на следующий день к вечеру бодро бегал по квартире и с интересом принюхивался к вещам. А на третий день принялся деловито грызть и пару месяцев грыз все подряд, что попадало ему в зубы. Книжка? Изгрызем книжку. Диванная подушка? Оприходуем и ее. Шайтан угрызал всю как есть окружающую действительность, в чем бы она ни проявлялась: мстил за то, как она с ним обходилась первые три с половиной месяца его жизни.

О возрасте они догадались по тому, что недели через две после Нового года у него стали выпадать молочные зубы. На их месте отрастали коренные — могучие и острые клыки.

Вера, Антонина Ильинична и Андрейка не знали, куда от него деваться, на какую стенку лезть. Он грыз ноги, тапочки, края домашних штанов, подолы халатов… Когда Шайтан спал, вся семья не дышала, ходила на цыпочках, наслаждаясь вожделенным покоем. Стараясь хоть как-то обуздать обуревавший щенка инстинкт разрушения, члены семьи приносили ему с улицы ветки потолще, чтоб он грыз их подольше. Квартира напоминала лесоповал: пол сплошь в щепках и обломках древесной коры… и посреди этого упоительного безобразия — блаженная, лоснящаяся откормленностью и холей морда собачьего юниора.

В доме воцарился режим тотальной бдительности. Нескончаемый комендантский час. Уже нельзя было вот так запросто прийти домой, раздеться и оставить вещи даже на несколько минут. Стоило отвернуться, и можно было навсегда проститься с чем-то невосполнимым: песий нюх с особым цинизмом угадывал самое ценное. Домашние тапочки уже не стояли, как прежде, рядком под вешалкой, а висели в пакетах на крючках для одежды, равно как и уличная обувь. Зазевался — останешься босиком.

Черный диверсант съел до основания задник кроссовки «Адидас», которую Вера не сразу спохватилась подвесить на крючок, основательно изжевал под шумок подол пальто Антонины Ильиничны и — слава богу, изнутри! — карман миленькой дубленки, которую Зина, придя в гости, опрометчиво бросила на диван. До разрыва дипломатических отношений, к счастью, не дошло.

Гулять? Смешно! Шайтан и не думал идти гулять, мгновенно впадал в панику, полагая, что стоит выйти на улицу, как тут и придет конец его сказочному фарту. Он прудил лужи и валил кучи прямо в квартире, в тихом и теплом уголке, а потом, отойдя на пару шагов, шаркал лапами по полу — символически закапывал продукты своей жизнедеятельности.

«Сыт я по горло этой вашей улицей, гуляйте сами, если вам так хочется, а я дома посижу», — вот такой «мессидж» посылал щенок окружающему миру. Когда его звали на прогулку, он забивался под диван, а если и удавалось выволочь его оттуда, отчаянно упирался, выл и всем телом вжимался в пол.

Вообще, манеры у него были ужасные, хотя… каких манер можно ждать от уличного беспризорника? Поначалу он был вороват донельзя, мигом схватывал со стола любую еду — бутерброд ли, просто ли кусок сыру, мяса, торта… Его шлепали, грозно увещевали, стыдили, но все без толку. Тащил. Тащил с неукротимым азартом охотника, сызмальства наученного опытом: не своруешь — не выживешь. У Веры, Антонины Ильиничны и Андрейки выработалась привычка прятать еду в холодильник, чтобы не остаться с пустой тарелкой.

Но воровство прошло само собой. Незаметно и беспричинно. Как-то вдруг члены семьи обнаружили, что уже не спешат прятать тарелку, если надо отойти от стола, например, к зазвонившему телефону, не просят покараулить ее от набега. Еда оставалась лежать где лежала. Наверное, пес поверил, что ему не надо бороться за выживание. Есть те, кому нужна его жизнь.

Постепенно Шайтан свыкся и с необходимостью ходить на прогулку. Видимо, осознал, что его не бросят в сугробе, а приведут назад, домой, где еда, тепло и любовь. Уже сам впереди Андрейки кубарем скатывался с лестницы и бодро оглашал двор предупредительным лаем. У него прорезался басовитый голос с приятной хрипотцой. Шерсть на морде отросла, он уже не походил на пирата с «заплаткой» на глазу, отъелся, округлился — черный, с белой грудкой, белыми носочками на могучих лапах и белым кончиком хвоста. Вера нашла в Интернете породы собак и выяснила, что Шайтан, скорее всего, является зверовой лайкой, возможно, с примесью овчарочьих кровей.

Его жизнь и в доме с любящими людьми не была сплошным раем. Он оказался на волосок от гибели, когда обнаружилось, что кривошея есть не что иное, как следствие травмы позвоночника. Внезапно его сотряс страшный приступ радикулита. Несколько дней и ночей подряд Шайтан орал благим матом при малейшем движении. Вера вызвала на дом ветеринара, и тот «пёса» хмуро и равнодушно приговорил: надо усыплять, такое у собак не лечится…

Тогда Антонина Ильинична привела свою знакомую: милую женщину, детского невропатолога. Осмотрев больного, доктор посоветовала курс из десяти уколов витамина В и лидазы. Полегчало. Приступы потом повторялись не раз и не два, но Вера уже знала, что предпринять: авральные ампулы всегда лежали у нее под рукой.

Зато Андрейка обрел не просто верного друга и телохранителя. У него и раньше было во дворе полно друзей, но с появлением Шайтана его авторитет взмыл в небо ракетой. Окрестные мальчишки, которым мамы не разрешали держать дома животных, приходили, звонили в дверь и, когда им открывали, с надеждой спрашивали:

— А Шайтан выйдет?

Иногда им выдавали «пёса», и они с ним гуляли. Случалось, Шайтан убегал от них и — ведомый охотничьим инстинктом — безошибочно возвращался домой. На первом же году жизни в нем проснулся «сторожевик»: он стал свирепо рычать и скалиться на прохожих, не внушавших доверия. Пришлось купить ему строгий ошейник и намордник. Однажды пес так облаял какого-то пьяницу, что тот опрометью бросился наутек. Антонина Ильинична сказала, что не боится отпускать Андрюшу одного, когда он с Шайтаном.

ГЛАВА 10

В мае 1997 года Вера окончила Академию имени Плеханова. После защиты диплома она поступила в магистратуру Высшей школы экономики, знаменитой Вышки, и ее послали на практику в банк «Атлант». Темой магистерской диссертации она выбрала ГКО — государственные краткосрочные облигации. Вера рассматривала ГКО как государственный элемент пресловутой теневой экономики. Короткие облигации, задуманные для получения заемных средств, всего за несколько лет превратились в финансовую пирамиду вроде МММ. Чтобы расплатиться по уже выпущенным бумагам, приходилось подпечатывать все новые и новые. Только эту пирамиду возводило не частное лицо, а государство.

Раньше многих Вера отважилась заговорить о том, что все в общем-то понимали, но не решались признать открыто: игра на коротких деньгах обернется неминуемым крахом. Скромная практикантка Вера Нелюбина, Маленькая Вера, как ее шутливо прозвали в честь героини фильма, с которой она не имела ничего общего, сказала об этом вслух.

В начале апреля 1998 года, еще не занимая в «Атланте» никакой официальной должности, Вера подала руководству банка аналитическую записку и ее пригласили на совет директоров. Аналитическая записка произвела сильное впечатление. Руководители банка, люди матерые и многоопытные, по достоинству оценили редкостное финансовое чутье молодой практикантки, но… до чего же нелегко было отказаться от подаренной государством волшебной возможности выкачивать деньги из воздуха! Вот еще немного — и мы бросим играть, но не сейчас, когда такая карта прет, будто говорили они. Собственно, именно это они и говорили, правда, не так откровенно и цинично.

Вера, обычно застенчивая и боязливая, как ни странно, смотрела на этих важных господ без всякой робости. Здесь на помощь ей пришли цифры, а цифры ее никогда не подводили. Они были ей самыми верными друзьями. Самыми надежными союзниками.

— Цифры обмануть нельзя, — холодно и строго заявила Вера господам из совета директоров. — Еще четыре года назад три четверти дохода от ГКО шли на покрытие бюджетного дефицита, ради чего все и затевалось. Сейчас — менее десяти процентов. Остальное идет на погашение ранее выпущенных ГКО. Государству пришлось расплатиться с южнокорейскими инвесторами, а вслед за Кореей с рынка ушла Бразилия. Свободный приток капитала — это улица с двусторонним движением. Как пришло, так и ушло. Утекло столь же свободно.

— У вас, деточка, тревожно-мнительное состояние, — возразил один из присутствующих, вице-президент банка. — Инвесторы вернулись на рынок ГКО еще в декабре. Он снова вырос.

— Весь вопрос — надолго ли? — бесстрашно парировала Вера. — Долги по ГКО растут лавинообразно. Скоро иностранным инвесторам надоест ловить себя за хвост, они уйдут с этого рынка навсегда. Тем более что теперь нерезидентам разрешено вывозить прибыль. А государству придется приостановить платежи. Объявить дефолт.

Все сидевшие за столом переглянулись. Слухи о дефолте ходили уже давно. В конце марта сменилось правительство, и умные люди стали поговаривать, что президент специально назначил молодого премьера, стремясь вывести из-под удара Виктора Черномырдина. Другими словами, дефолта не избежать.

Но они походили на азартных игроков, неспособных вовремя отойти от рулеточного стола. Надо, надо бы, пока удача не изменила, но… обижать удачу тоже нельзя. Вдруг отвернется? Нет-нет, пусть другие разоряются, а мы вывернемся. М-м-м… когда-нибудь. В последний момент. Примерно так, хотя и в значительно смягченном виде, излагал позицию сторонников ГКО вице-президент банка. Вера терпеливо ждала. «В крайнем случае уйду отсюда, — мысленно успокаивала она себя. — Что я, работу не найду?»

Ею тут же овладели привычные страхи и сомнения. «Может, и не найду… Когда начнется кризис, многие останутся без работы… Вернуться к „Анне Иоанновне“? Не факт, что она не прогорит. Многие прогорят. Нет, к „Анне Иоанновне“ я ни за что не вернусь. Ладно, там видно будет».

Все эти мысли, вихрем проносившиеся в голове, никак не отражались на Верином лице. «Мне бы в покер играть», — усмехнулась она про себя.

К счастью, совет директоров проявил мудрость. Правда, мнения разделились почти поровну, решение было принято большинством в один голос. Но оно было принято. Разум возобладал. Следуя плану, изложенному в аналитической записке, банк «Атлант» заблаговременно избавился от ГКО, сбрасывая их небольшими пакетами, пока они еще котировались. Кроме того, банк перевел всю свою задолженность в рубли, увеличил валютный запас и выстоял, не прекратил платежи даже в самые тяжелые дни осени 1998 года, когда валились один за другим такие гиганты, как «Инкомбанк», «Уникомбанк», «СБС-Агро», не говоря уж о разных «Кредитах» — национальных и российских…

Так, не имея никаких связей в верхах, никакого доступа к закрытой информации, Вера спасла банк от разорения. Ее взяли на работу в штат.

* * *

Работа в солидном московском банке отнюдь не походила на ложе из роз. Правда, если бы дело сводилось к одной лишь работе, Вера была бы… может, и не счастлива, но хотя бы довольна. Но ее приняли в штыки некоторые из сослуживцев.

Когда Веру принимали на работу, кто-то (она точно знала, кто) составил на нее докладную. Начальству сигнализировали, что беспутной матери-одиночке не место в солидном учреждении. Тем не менее на работу ее взяли, и кто-то (она не знала, кто, но догадывалась) словно невзначай положил эту докладную ей на стол. Вера не подала виду.

Ее взяли в отдел развития за неимением вакантных ставок в других отделах. Отдел был создан специально под кризис, но считался «гиблым»: здесь держали кандидатов в пенсионеры и новичков, таких стажеров, как Вера. Правда, Вера и здесь нашла чем заняться. Чтобы вывести банк из застоя, она начала разрабатывать новые, привлекательные для клиентов пакеты услуг.

Заведовала отделом Галина Викторовна Кривцова, женщина предпенсионного возраста, изо всех сил старавшаяся казаться моложе. Она носила яркие костюмы и мелировала волосы, чтобы еще больше подчеркнуть действительно эффектную ступенчатую стрижку.

Была она в общем-то незлая, но как экономист ничего собой не представляла и не считала зазорным выплывать за счет других. С Верой у нее однажды вышла некрасивая история.

Все банки стараются соблазнить клиентов высокими процентами по вкладам и выгодными условиями кредита. Некоторые даже лотереи устраивают и автомобили разыгрывают. Им удается привлечь к себе внимание, но потом выясняется, что получить высокий процент можно только под огромный вклад, который должен пролежать в банке не меньше трех, а то и пяти лет. Выдача кредита тоже обставлена столькими условиями, столько при этом производится скрытых платежей, что выгода оказывается эфемерной.

Вера придумала другой способ, более привлекательный, а главное, реалистичный и честный. Она разработала прозрачную кредитную схему и предложила премировать клиентов, выплативших проценты точно в срок, отменой последнего взноса.

Галина Викторовна ухватилась за это предложение, представила его на директорате, но выдала за свое собственное, а когда директора начали задавать ей вопросы, «поплыла». Пришлось признаваться, что инициатива принадлежит Вере Нелюбиной.

Кривцова вернулась в отдел вся красная, чуть ли не в слезах, вызвала Веру к себе в кабинет и принялась ее упрекать:

— Вы меня поставили в неловкое положение! Почему вы не представили расчеты? Из-за вас я на директорате выглядела полной дурой!

«А ты и есть полная дура», — подумала Вера, но, конечно, промолчала.

— Я не знала, что вы с этим пойдете сразу на совет директоров, — ответила она. — Я думала, мы сперва в отделе обсудим. Вот, пожалуйста, все расчеты у меня есть.

— Да теперь-то зачем они мне? Теперь они вас вызывают! Вы что, хотите меня подсидеть?

Вера решила пропустить эти слова мимо ушей. Что тут скажешь?

Опять ей пришлось идти на совет директоров.

Опять, когда она изложила схему, вице-президент банка начал возражать:

— Хотите нас по миру пустить? Почему мы должны прощать дебитору последний взнос?

— Вот, я все рассчитала. — Вера раздала присутствующим листы со своими выкладками. — Если дебитор платит вовремя, к моменту внесения последнего взноса вся взятая в кредит сумма уже выплачена с лихвой. Более того, мы как в магазине — закладываем в выплату процент на воровство. Если из десяти кредитов нам вернут восемь, уже считается, что мы ведем дела успешно…

— Ну, положим, если нам не вернут кредит, мы заберем обеспечение, — проворчал президент банка.

— Да, — кротко согласилась Вера, — но это суды, тяжбы, морока, опись имущества, трата времени, сил и денег. А разве не было случаев, когда безнадежный кредит приходилось просто списывать? Дебитор обратится в правительство или в Думу, что у него градообразующее предприятие встанет и волнения начнутся, если мы ему долг не простим, и придется прощать. Но мы все равно не в убытке, потому что честный должник нам все заплатил — за себя и за того парня. Так почему бы не премировать его за дисциплинированность?

— Затем, — опять вмешался вице-президент, — что он и так нам все вернет. С какой радости нам его премировать?

— С такой, что в следующий раз он опять обратится за кредитом к нам. И не он один. Многим понравится. Лучше поощрять честных, чем наказывать обманщиков.

— То есть вы предлагаете сделать рекламную кампанию? — уточнил кто-то из директоров. — А что, может сработать.

— Начнут злоупотреблять, — покачал головой вице-президент.

— Можно попробовать, — изрек президент, и вопрос был решен.

Галина Викторовна осталась страшно недовольна и еще долго разговаривала с Верой, не глядя в глаза, но постепенно отошла и смягчилась. Никто из сотрудников отдела не давал таких толковых рекомендаций, как Вера Нелюбина.

На всякого рода мелкие пакости, которые устраивали ей сослуживцы, Вера старалась не обращать внимания. «Меня все это не касается», — говорила она себе, как в детстве, когда жила с сестрой и матерью, становясь невольной свидетельницей, а иногда и жертвой их обманов, интриг, скандалов. Платила головными болями, приступами тахикардии, жестокой бессонницей, но никому не жаловалась.

Но она была одинока. В банке работало много молодежи — ее сверстников и чуть постарше, — но среди этого «офисного планктона», как презрительно называли их в прессе, Вера чувствовала себя чужой, да и они не жаждали принять ее в свою компанию. Она не курила, не водила машину, не посещала никаких модных «точек», она была провинциальна и откровенно бедна: банковский фирменный прикид не из магазина «Васса», а бог знает с какой толкучки. И к тому же у нее был ребенок, а мужа не было. О чем с такой говорить?

Правда, к ней часто обращались с вопросами. Удивительно, как подобные вещи распространяются в закрытых сообществах, но Вера мгновенно прослыла «ходячей энциклопедией». «Слушай, вот ты все знаешь…» — говорили ей и спрашивали что-то по работе или как разгадать трудное слово в кроссворде. Самое интересное, что точно так же к Вере обращались и одноклассники в Сочи, в том числе и Зина, и Антонина Ильинична. Мало того, то же самое ей говорил Андрейка!

— Мам, вот ты все знаешь…

Ничего такого сущностного она не знает, решил планктон. По работе или слово в кроссворд подсказать — пожалуйста. А помимо этого, говорить с ней особо не о чем.

С сослуживцами старше себя Вера тоже не находила общего языка. Особенно много хлопот доставляла ей молодящаяся дама неопределенных лет с кукольным личиком и белыми, как кость, крашеными волосами по имени Алла Кирилловна Иллевицкая. Алла Кирилловна не только работала в одном отделе с Верой, но и сидела с ней в одной комнате.

Впрочем, сказать, что Алла Кирилловна работала, было бы большой натяжкой. Работать она не любила, зато очень любила себя. Любила поговорить о себе и тем самым немного напоминала Вере Елизавету Петровну из Долгопрудного. Надо было слышать, с какой переливчатой трелью выпевала Алла Кирилловна собственное имя-отчество и фамилию — в каждом слове двойное «л»!

Вообще-то люди в банке работали очень напряженно, перекуры устраивали редко, систему смело можно было назвать потогонной. Только отдел развития представлял собой «оазис социализма». Здесь шел бесконечный треп.

Алла Кирилловна изо всех сил старалась дружить с Галиной Викторовной Кривцовой. Обе любили поболтать, но у Галины Викторовны был свой кабинет, и, хотя Алла Кирилловна сидела у нее часами, время от времени ей все-таки приходилось возвращаться на свое рабочее место. И тогда она атаковала разговорами Веру. Своей трескотней она не давала Вере сосредоточиться, но… сказать ей об этом? Вроде бы неудобно. Вера старалась не обращать внимания, пропускать мимо ушей… Не тут-то было. У Аллы Кирилловны хватка была бульдожья, несмотря на всю ее жеманность.

Это Алла Кирилловна составила ту докладную насчет матери-одиночки, но, раз уж Веру на работу взяли, решила на всякий случай с ней подружиться, а дружить она умела только против кого-то. В отделе работала еще одна женщина предпенсионного возраста по имени Дора Израилевна Гуревич. Вот против нее Алла Кирилловна и решила дружить с Верой, тем более что это отвечало вкусам и убеждениям самой Аллы Кирилловны. Да и сидели они втроем в одном кабинете.

Искоса поглядывая на Дору Израилевну, Алла Кирилловна заводила с Верой разговоры… ну, например, о еврейской Пасхе и о маце, замешенной на крови христианских младенцев. Бедная Дора Израилевна изнывала, но молчала. Вера уже знала, что у нее на руках два инвалида — муж и сын, — поэтому она терпела, боясь, что ее уволят. А вот Вера, всегда робкая, стеснительная, забитая Вера дала антисемитке решительный отпор:

— Иудейские жертвоприношения — это вздор. За всю историю не было ни одного случая — ни единого! — когда евреи принесли бы в жертву христианина. Нет у них такого обычая.

— Откуда у вас такой апломб?! — возмутилась Алла Кирилловна. — Вы еще молоды! Вы жизни не знаете! Евреи замешивают мацу на крови христианских младенцев. Ученые точно-точно это доказали.

— Рецепт мацы описан в Ветхом Завете. Мука и вода, больше ничего, — спокойно возразила Вера. — Это было задолго до появления Иисуса Христа. Не говоря уж о христианских младенцах, — тут Вера позволила себе улыбнуться.

Алла Кирилловна тяжело задышала.

— Не понимаю, за что вы так евреев любите?

— А за что вы их так не любите? — в свою очередь удивилась Вера. — Что они вам сделали?

— Если бы не евреи, — авторитетно заявила Алла Кирилловна, сдвинув выщипанные пинцетом бровки, — я была бы очень богатой! До революции у нас семья была сказочно богатая. За моей бабушкой по материнской линии шесть пудов серебра давали в приданое! На подводах везли. Представляете, это был целый поезд. У нас до сих пор кое-что осталось, но так, по мелочи.

— Представляю, — кивнула Вера. — Я только не понимаю, при чем тут евреи.

— Верочка, ну вы же грамотная девушка! Евреи сделали революцию и все у нас конфисковали. Все большевики были евреи.

Вера улыбнулась. Выходит, подумала она, большевики сделали революцию специально, чтобы насолить бедной Алле Кирилловне и лишить ее шести пудов серебра. Но вслух она сказала другое:

— Ленин, Сталин, Дзержинский не были евреями. Как и многие другие. Калинин, Бухарин, Рыков, Томский, Пятаков, Киров, Молотов, Бубнов, Куйбышев, Жданов…

— Я просто удивляюсь, — покачала головой Алла Кирилловна, — как вы любую мысль ухитряетесь извратить.

Она осталась страшно недовольна. Дора Израилевна смотрела на Веру с мольбой и надеждой.

Впрочем, этот разговор оказался у них не последним.

ГЛАВА 11

В 2000 году Вера решила переехать в Москву. Посоветовалась с Антониной Ильиничной, и та предложила продать квартиру в Долгопрудном. Вера заколебалась: как на это посмотрят Зина и ее родители?

— Господь с тобой, Верочка, это же моя квартира! Имею право делать что хочу. Куда ж я без Андрюши?

— У меня и в мыслях не было… — растерялась Вера. — Просто я подумала… Ладно, простите меня. Но мне все-таки кажется, надо поговорить с Зиной.

— Ладно, давай поговорим.

После переезда в Москву Зина некоторое время работала во французском парикмахерском салоне на Тверской, победила еще в нескольких конкурсах, съездила на стажировку в Париж, потом вышла замуж за коллегу, маститого дамского мастера. Вместе они открыли собственное дело. У Зины уже была к тому времени своя квартира в Москве, правда, однокомнатная, в далеком от центра «спальном» районе. Она съехалась с мужем, и они сменяли две квартиры на одну — просторную и удобно расположенную недалеко от работы.

— Конечно, надо продать! — поддержала Зина тетушку. — Позвони Ашоту, — посоветовала она Вере. — Он обязательно найдет тебе покупателя.

— Это мысль, — согласилась Вера. — Я только хотела убедиться…

— Что я не претендую на квартиру? Ну ты совсем у нас ку-ку! Тетя Тоня, слава богу, жива и — тьфу-тьфу-тьфу! — здорова. Вы квартиру приватизировали? — деловито осведомилась Зина.

Антонина Ильинична переглянулась с Верой. Обе заулыбались как по команде.

— Да я-то, дура старая, не хотела, — призналась Антонина Ильинична, — но Верочка у нас — министерская голова, она настояла.

— Ну и ладушки, — кивнула Зина. — Звони Ашоту.

Вера позвонила своему старому другу и работодателю в Сочи.

Все армяне друг другу немного родственники. Вера не раз наблюдала, как кропотливо, с каким терпением прослеживаются запутанные генеалогические связи между отдаленными кузенами, четвероюродными дедушками, внучатыми племянниками и даже свойственниками, а не кровными родственниками. Она ничуть не удивилась, когда Ашот мигом нашел ей желающих купить квартиру в Долгопрудном — состоятельную армянскую семью из Еревана, по каким-то своим причинам желавшую переселиться в Москву. Он поручился за них, заверил, что это вполне приличные люди. Не обманут и цену хорошую дадут.

Тогда Вера взяла в своем банке льготную ссуду и купила квартиру в Москве с таким расчетом, чтобы Андрейка пошел в школу уже на новом месте. Шайтана с царскими почестями провожал весь двор.

Именно ему переезд дался тяжелее, чем остальным членам семьи. Ворвавшись в новую квартиру, Шайтан пришел в страшное возбуждение и принялся с лаем носиться по комнатам.

Этот зычный лай эхом отражался от стен. Он даже лапу вздумал задрать. А как же! Пометить территорию. Антонина Ильинична еле успела его перехватить. Вера отправила Шайтана гулять с Андрейкой, и Антонина Ильинична, конечно, пошла вместе с ними.

Вера попыталась ее остановить:

— Они сами справятся. Вы мне здесь нужны, надо посоветоваться.

Но Антонина Ильинична сказала, что хочет осмотреться — где тут что, — и пошла гулять. Вера прекрасно понимала, что на самом деле она просто боится оставить любимого внука одного, пусть даже под охраной Шайтана, который, как и предсказывала Зина, вымахал в здоровенного зверя. Огромный, черный, по натуре он был довольно добродушен, но сумел бы отпугнуть любого злоумышленника. Настоящая собака Баскервилей! И все-таки Антонине Ильиничне — она сама не раз признавалась в этом Вере — было спокойнее, когда мальчик гулял под ее присмотром.

Они уже приезжали, когда выбирали квартиру, осматривались, изучали, «где тут что». Где школа, где магазины, где метро… Дом стоял ровнехонько посредине между двумя станциями метро. На другой стороне проспекта, чуть в глубине, раскинулся Ленинградский рынок. А под окнами их нового дома располагался небольшой парк. Скорее даже не парк, а сквер. Он не шел ни в какое сравнение с роскошной зеленью Долгопрудного, подпираемого с одного бока Лосиноостровским заповедником, но это все-таки было лучше, чем совсем ничего. Туда Андрейка с Шайтаном и пошли гулять в сопровождении Антонины Ильиничны.

Вера озабоченно нахмурилась. Скоро Андрейка — осенью ему предстояло пойти в первый класс — начнет стесняться бабушкиной опеки. Надо будет поговорить с Антониной Ильиничной. Как-нибудь деликатно, чтобы ее не обидеть.

Сама Вера на этот раз не боялась за сына. Он уже умел читать и писать, он был в отличной спортивной форме и обладал качествами прирожденного лидера. Правда, у него не было Вериных феноменальных способностей к математике, зато был ясно выраженный технический склад ума и хорошая память. И плюс к тому у него был козырный туз — Шайтан. Шайтан действовал на детей просто неотразимо.

А вот школа — Вера уже успела там побывать и записать сына — ей ужасно не понравилась. Это была английская спецшкола, и в ней, как выяснила Вера, существовал негласный конкурс родителей.

— Что вы можете сделать для нашей школы? — откровенно спросила ее директриса на собеседовании.

Вера растерялась.

— Я могу вести дополнительные уроки по математике, — предложила она.

Эту идею директриса отвергла с негодованием:

— У нас прекрасные учителя, все дополнительные занятия они могут проводить сами. Вы что, хотите лишить их заработка?

— Боже сохрани, — Вера совсем расстроилась. — Просто я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь.

— Вы могли бы помочь школе материально, — снисходительно пояснила директриса. — Вот мы хотим построить спортзал на пустыре. Сколько вы можете внести?

— А разве это не компетенция города? — удивилась Вера.

— Разумеется, но вы же понимаете… — Директриса многозначительно не договорила. — Город даст основную сумму и проведет строительство, но мы же хотим отделать все по высшему классу. Есть и другие траты. У нас частная охрана, прекрасная столовая, группа продленного дня. Компьютерные классы, мультимедийные доски… Все это денег стоит.

— Я поняла, — кивнула Вера. — Сколько?

— Ну… сколько вам по силам… Вы же хотите, чтобы ваш сын хорошо учился?

Вера ушла расстроенная. В вестибюле познакомилась с другой женщиной, пришедшей записывать сына в школу, как оказалось, своей соседкой по дому.

— У нас тут уже старшая учится, — сказала женщина, представившись — по-модному, без отчества — Оксаной Терентьевой, и сразу перешла на «ты». — А что делать, приходится платить. Ты же не хочешь, чтобы твой сын получал тройки?

— Я не хочу, чтобы он получал пятерки за деньги, — отозвалась Вера. — А тут выходит, мы не знаем, как наши дети учатся, какие знания получают. Что им понятно, что непонятно. Как это можно?

Оксана этот разговор не поддержала.

— Тут крутом так. — Она для наглядности повела рукой по воздуху. — Не из чего выбирать. Можно записать мальчика в какую-нибудь частную гимназию или лицей, но это те же деньги, да еще возить надо! Возить по нашим пробкам — ты и сама замучаешься, и ребенка замучаешь. Эта школа хоть от дома близко. А если хочешь дать знания… Мы репетиторов нанимаем. Хочешь с нами, раз уж они у нас ровесники? Дешевле встанет. И живем в одном доме — удобно.

— Мне кажется, это безумие, — покачала головой Вера. — Платить школе, а потом еще нанимать репетиторов?

— А куда ж денешься? Ты же хочешь, чтобы твой сын поступил в институт?

— Ладно, я подумаю, — вздохнула Вера.

Эта беседа происходила в машине с шофером. Оксана Терентьева подвезла Веру до метро. Расстались, так ни о чем и не договорившись, но свой разговор с Оксаной Вера пересказала Антонине Ильиничне.

— Верочка, я тебя умоляю, — всполошилась Антонина Ильинична, — раз надо платить, значит, будем платить. Я не хочу, чтобы наш Андрюшенька считался отстающим! Хочешь, я уроки давать буду? Повешу объявление «Даю уроки музыки»…

— Ну что вы, Антонина Ильинична, деньги я найду. Дело не в деньгах. Мне это в принципе не нравится.

— А куда ж денешься? — ответила Антонина Ильинична, прямо как Оксана Терентьева. — Это ж твой хваленый рынок. Все продается и покупается.

Вера многое могла бы на это возразить, но спорить не стала. Действительно, никуда не денешься.

Еще один спор возник у них из-за прислуги. Вера сразу, когда еще выбирали квартиру, заявила, что хочет нанять домработницу, а Антонина Ильинична воспротивилась:

— Зачем нам чужой человек?

— У меня времени нет полы мыть, у вас нет сил.

— Да я как-нибудь, — уговаривала Антонина Ильинична.

В Долгопрудном она приноровилась наверчивать на швабру мокрую половую тряпку и шаркать ею по полам, прекрасно понимая, что такое мытье «по верхам» ничего не дает, но наклоняться и мыть как следует ей становилось все тяжелее. Годы давали о себе знать: повышалось давление, побаливали суставы, кружилась голова. И все-таки ей ужасно не хотелось впускать в дом постороннего человека.

— Ладно, — сдалась она наконец, — но только на уборку. Готовить я сама буду. И за покупками ходить.

— Зачем вам таскать тяжести?

— А у меня сумка на колесах! Хочу сама выбирать, что купить. Еще неизвестно, что твоя домработница навыбирает, — заупрямилась Антонина Ильинична. — Небось синеглазку от лорха не отличит.

— И то, и другое — хорошая картошка, — пожала плечами Вера. — Я буду посылать ее вместе с вами на рынок. Вы выбирайте, а сумку пусть она таскает. Авось научится, на вас глядя.

Антонине Ильиничне это не понравилось, но она решила не спорить. А Вера подумала, что она постепенно привыкнет и начнет доверять домработнице.

Раз уж остальные члены семьи ушли гулять, Вера воспользовалась их отсутствием, чтобы провести еще один тяжелый разговор. Опять ей надо было позвонить в Сочи. На сей раз, увы, не Ашоту. Впервые за семь с лишним лет после отъезда из родного города она позвонила матери.

Отец собрал в сочинском доме отличную библиотеку, и Вера решила перевезти ее в Москву. Лидия Алексеевна книгами не интересовалась, Лоре они тем более были не нужны.

В пятикомнатной московской квартире пахло побелкой и было пустовато: мебели не хватало. Пришлось перевезти из Долгопрудного старый, еще советских времен, румынский гарнитур Антонины Ильиничны. Он кряхтел и стонал во время переезда, он весь трясся, казалось, он вот-вот рассыплется прямо на глазах. Но его все-таки собрали на новом месте. На фоне побеленных по европейской моде стен эта мебель выглядела провинциально и убого, жалась по углам, как бедная родственница. Вере грустно было на нее смотреть. Вот если бы книг побольше!

У Константина Николаевича Поливанова, покойного мужа Антонины Ильиничны, были собраны книги по специальности. Вера с Антониной Ильиничной отдали их в библиотеку МФТИ, оставили только стенограммы Нюрнбергского процесса да несколько томов военных мемуаров. У самой Антонины Ильиничны была своя нотная и музыкальная библиотека да кое-какие разрозненные романы, у Андрюши — детские книжки, из которых он давно уже вырос. Правда, Вера все время покупала ему новые, но этого было явно мало.

Вере до смерти не хотелось звонить, а тем более просить. А уж как ей не хотелось ехать в Сочи! Она понимала, что вывозить библиотеку ей придется самой. Но любовь к книгам и к памяти отца пересилила. Вера с замирающим сердцем набрала знакомый номер. Мать больше ничем не могла ей навредить, но все равно сердце у нее спотыкалось, телефонная трубка выскальзывала из увлажнившихся ладоней.

— Здравствуй, мама, — сказала Вера, когда ей ответил знакомый голос в трубке.

— Вера? — изумленно переспросила Лидия Алексеевна.

— Да, это я.

В трубке повисло тяжелое молчание.

— Что ты звонишь?

Вот и все. Можно было не волноваться. Следовало бы знать, что так и будет. Вера готовилась оправдываться, спрашивать о здоровье, запинаться, заикаться, лепетать, краснеть… Она действительно семь… нет, уже почти восемь лет не звонила и не писала матери. Вообще-то это свинство. Но после незабываемого объяснения в Зининой квартире Вера никак не могла наскрести в душе не то что охоты пообщаться, а даже угрызений совести. И теперь решила дать прямой ответ на прямо поставленный вопрос.

— Я хочу забрать папины книги.

— Книги? Да ты смеешься! Я их давно продала.

— К-как? 3-зачем? — Ну вот, она начала заикаться.

— Не идиотничай, — оборвала ее мать. — Деньги были нужны, вот и продала.

— Я бы их купила… — растерянно пробормотала Вера.

— А ты бы еще сто лет собиралась! Я их давным-давно продала, когда цену приличную давали. Сейчас это барахло вообще никому не нужно.

У Веры все никак не укладывалось в голове, что книг больше нет.

— Все? — уточнила она. — Ты все книги продала? Всю библиотеку?

— Мне хорошую цену дали за все сразу, — ответила Лидия Алексеевна — Нет, а какие у тебя претензии, я не понимаю? Надо же мне на что-то жить! Ты же мне не помогаешь!

— А Лора? — машинально спросила Вера.

Ответа она уже не слышала, хотя Лидия Алексеевна пустилась расписывать, как прекрасно Лорочка наконец-то устроилась в столице. У Веры застучало в висках, заломило затылок… Папина библиотека! Любовно подобранные книги, которые скрашивали ей часы одиночества и помогали постигать жизнь!

Папа собирал «Литературные памятники» и серию «Библиотека всемирной литературы». И научную фантастику. У него были возможности, он доставал дефицитные книги. Собрания сочинений… Уютные, удобно ложащиеся в ладонь темно-синие томики Малого академического издания Пушкина… Зеленый двенадцатитомник Чехова, коричневый Паустовский, светло-серый с черным Достоевский… Гоголь, Толстой, кирпично-красный Лесков… Шекспир в оранжево-бежевом супере… Тридцатитомный Диккенс… Сказки Гауфа, Перро, братьев Гримм… «Король Матиуш Первый»… Между страницами остались ее закладки, сделанные из конфетных фантиков. В детстве эти книги казались Вере веселой разноцветной крепостью. За ее пестрыми стенами можно было спрятаться, укрыться от мира…

Уезжая из Сочи в конце августа 1992 года, Вера взяла с собой только подаренный когда-то отцом альбом Эшера. Она не могла увезти две с лишним тысячи томов отцовской библиотеки. А теперь все это продано.

Между тем Лидия Алексеевна окончила свой рассказ и визгливо выкрикнула в трубку:

— Алло! Алло! Ты еще там?

— Да, мама, я слушаю.

— Ты должна мне помогать. Я здесь совсем одна осталась, мне тяжело.

Вера чуть было опять не спросила: «А Лора?», но вовремя спохватилась. У Лоры всегда найдутся причины переложить заботу о матери на нее, Веру.

— Хорошо, но тебе придется немного подождать, — ответила она. — У меня сейчас туго с финансами, ссуду надо возвращать.

— А меня это не волнует, — отрезала Лидия Алексеевна. — Ты ж меня бросила. Все на мне — и работа, и дом. По-твоему, это красиво? По-твоему, это порядочно?

— Ладно, я буду высылать тебе деньги, — согласилась Вера. — Но на первых порах понемногу. Вот ссуду верну, тогда… У тебя сберкнижка есть? — спросила она, предупреждая новый поток возражений. — Мне нужны реквизиты, я буду на книжку переводить. Запиши адрес.

И она продиктовала матери свой домашний адрес. Не надо было этого делать. Вера могла бы дать рабочий адрес, но в ту минуту просто не подумала, не сообразила, что матери лучше бы не знать, где она живет.

— Вышли мне реквизиты заказным письмом. Лучше сделай ксерокопию, а то от руки можно ноль пропустить, и уйдут деньги неизвестно куда, потом концов не найдешь.

Лидия Алексеевна аккуратнейшим образом записала Верин адрес. На этом разговор закончился. Как живет ее дочь, что она делает в Москве, Лидию Алексеевну не волновало.

Поговорив с матерью, Вера глубоко задумалась.

— Подожди, сынок, — ласково сказала она вернувшемуся с прогулки Андрюше. — Мне нужно поработать.

— Сегодня же воскресенье!

— Андрюша, идем со мной, — позвала его Антонина Ильинична. — Не мешай маме. Она у нас всегда работает.

В новой квартире у каждого была своя спальня. Завтракать, обедать и ужинать можно на кухне или в общей столовой, отделенной от холла раздвигающимися дверями. Стоит их раздвинуть, и столовая превращается в просторную гостиную. В пятой, самой маленькой комнате — самую большую, угловую, двухсветную, конечно, отдали Андрюше! — Вера устроила себе кабинет. Туда-то она и ушла, чтобы на досуге все обдумать.

Деньги, вырученные за квартиру в Долгопрудном, покрыли около половины взятой ею ссуды. Из мебели пока купили только кухню да новый холодильник. Старый холодильник «ЗИЛ» Антонины Ильиничны, прозванный «колотырником», потому что всякий раз, включаясь и выключаясь, он исполнял нечто вроде пляски святого Витта, торжественно выбросили на помойку.

Надо купить мебель. Книги. Надо платить домработнице. Придется платить школьные поборы. Надо бы сдать на права и купить машину. А теперь еще и матери деньги высылать… Искать дополнительный заработок? При ее нынешней занятости это невозможно. Да и кем работать? Опять бухгалтером-надомником? Смешно. Платят гроши.

Вера утешала себя тем, что в банке у нее хорошая зарплата, а по итогам года она практически удваивается: платят премиальные. Цены на нефть пошли вверх, валюты в стране много, можно жить.

Помимо основной работы была еще и научная. Получив магистерскую степень в Высшей школе экономики, Вера стала писать научные статьи и даже готовить к печати книгу. Оттолкнувшись от крошечного эпизода с оставшейся в Долгопрудном «Анной Иоанновной» и ее таможенным брокером, Вера начала изучать механизмы теневой экономики, отслеживать длинные, путаные цепочки связей, ведущих от мелких полукриминальных фирм к миллионным состояниям и номерным счетам за границей.

Она усердно штудировала публиковавшиеся в газетах финансовые отчеты крупных компаний, читала иностранную прессу, следила за новостями в Интернете, накопила огромный объем данных, проверяла и перепроверяла их, систематизировала, дополняла. Поиск достоверных сведений сам по себе напоминал детективное расследование. Работалось ей легко, хотя работа съедала все ее время.

Вернувшись с работы, Вера, как встарь, спешила к компьютеру, коря себя за то, что так мало внимания уделяет сыну. Еще в Долгопрудном она начала читать ему перед сном, и он так привык засыпать под мамин голос, что, даже когда научился читать, все равно просил ее почитать ему на ночь.

— Ты же сам умеешь! — говорила Вера.

— Ну, мамочка, ну еще пять минут! — настаивал Андрейка. — Ты только начни, я потом сам дочитаю.

— Ладно, пять минут, — соглашалась Вера, и пять минут растягивались на полчаса, а то и час.

— Ну еще чуть-чуть, — упрашивал он. — Еще самую капельку!

— Мне работать надо, сынок, — вздыхала Вера, но читала «еще самую капельку», пока он не засыпал, а потом шла работать.

И вот — ему скоро в школу, а у нее опять работа. Трудно урывать время для сына. Именно урывать. Опять, уже в который раз Вере вспомнился папа. Он тоже много работал. Структура сочинского порта была, мягко говоря, неоптимальной, акватория — неглубокой, пропускная способность — ограниченной. Папа ругался с горкомом партии, настаивал на строительстве выносного причала, даже проект разработал сам… Жалел, что так мало времени уделяет ей, Вере.

Однажды папа рассказал ей, что писал философ Владимир Соловьев о своем отце, ректоре Московского университета Сергее Соловьеве. «Отец моим воспитанием совершенно не занимался. Он работал, закрывшись в своем кабинете, и ночью я видел, как из-под двери кабинета выбивается полоска света. Вот эта полоска света под дверью меня воспитала».

От этого воспоминания Вере стало горько. Да, красивая история, но ей все-таки хотелось присутствовать в жизни сына не только полоской света под дверью.

Хорошо еще, что есть подруга Зина. Зина тоже много работала, у нее была громадная клиентура, но она не забывала Веру.

— Все, Верка, теперь держись, — заявила она, приехав на новоселье. — Теперь я тобой займусь. Хватит тебе ходить Золушкой. У них там в банке дресс-код, я точно знаю. Надо подобрать гардероб. И прическу надо сменить.

— Дресс-код — это белый верх, черный низ, — воспротивилась Вера, — это у меня уже есть. Еще из Сочи. Мне нужно мебель купить. Компьютер Андрейке, велосипед, мобильник. Учебники. В первый раз в первый класс. Ссуду надо возвращать. В общем…

— На мебель одолжи у меня, — предложила Зина. — Нет, серьезно, у меня кое-что отложено на черный день. Пять тыщ баксов могу дать. Возьми.

— Нет, я не хочу одалживать, — заупрямилась Вера. — А вдруг со мной что-нибудь случится и я не смогу вернуть?

— Верка, ты или дура, или… — У Зины слов не нашлось. — Если с тобой, не дай бог, что-то случится, мне будет жаль тебя, а не денег.

Подруги обнялись и даже прослезились от полноты чувств.

— Ладно, но только с процентами, — уступила Вера.

— Ну ты с ума-то не сходи. Давай я буду как этот… ну как его? Помнишь, ты мне рассказывала? Ну, который не брал процентов. И у них не было инфляции.

Подготовив к печати научный труд, Вера задумала еще одну книгу — «Занимательную бухгалтерию» для старшеклассников, рассказы об истории банковского дела. За неимением в доме старшеклассников она опробовала исторические примеры на Зине. Зина клялась, что это очень интересно.

— Козимо Медичи Старший, — догадалась Вера. — На самом деле он брал проценты. Но в те времена ссужать деньги под процент считалось смертным грехом. Они думали, что банкир получает прибыль, не вкладывая труда. На самом деле банкир не может давать в долг просто так, интерес — это суть банковского дела. Даже Библия это одобряет — в притче о таланте, зарытом в землю. Но Данте в «Божественной комедии» поместил ростовщиков в седьмой круг ада. Поэтому у них действовал негласный договор: банкиры брали проценты, но искупали грех, жертвуя на благотворительность суммы, равные ростовщическим прибылям. Козимо Старший подсчитал, что ко дню своей кончины примерно уравнял пожертвования с прибылями.

— Чудненько, — кивнула Зина, выслушав эту маленькую лекцию. — До кончины мне, слава богу, далеко, так что давай я не буду брать проценты. Чем я хуже твоего Козимо? Ты же не хочешь поместить меня в седьмой круг ада?

— Зина, ты не понимаешь, — всполошилась Вера. — А если доллар упадет? Мне придется возместить тебе хотя бы разницу в курсах, иначе не возьму.

— Ладно, возместишь мне разницу в курсах, — согласилась Зина. — Но мы первым долгом купим тебе приличных шмоток.

— Нет, сначала — компьютер Андрейке, — возразила Вера. — И мобильник. И новый велосипед. А на мебель пяти тысяч все равно не хватит.

— Можно купить что-нибудь временное подешевле, — тут же нашлась Зина.

— Нет, я не хочу временное подешевле, — покачала головой Вера. — Хочу сразу надолго.

Она тут же помрачнела, ушла в себя, услышав в собственных словах отголосок своих тайных мыслей.

— Ну и ладно, остальное пустим на шмотки, — жизнерадостно улыбнулась Зина, упорно не желавшая замечать перепадов настроения у подруги.

Сколько Вера ни сопротивлялась, сколько ни отнекивалась, Зина была неумолима. И Антонина Ильинична на этот раз поддержала племянницу:

— Зина права, Верочка, пора тебе принарядиться. Купи себе что-нибудь.

Опять Вере вспомнился тот давний, нечаянно подслушанный спор отца с матерью:

«Почему моя дочь должна ходить в Лориных обносках?»

«Не барыня, обойдется. Мала еще наряжаться — ни рожи, ни задницы».

— Ладно, — сказала Вера Зине. — Пойдем, купим что-нибудь.

В отличие от Веры Зина точно знала, что сейчас модно, что «носят». Она провозгласила, что туфли — основа гардероба. Под ее чутким руководством Вера купила себе несколько пар хороших туфель и подобрала к ним сумочки. Правда, Зина сокрушалась, что настоящей толковой сумки в Москве не найти.

— В дамскую сумку должны влезать, — Зина начала загибать пальцы, — пара туфель, зонтик, книга — читать в дороге, — бутылка вина, ну, само собой, косметичка и кошелек. И при этом она должна выглядеть как дамская сумка, а не заплечная торба.

Вера на это ответила, что с нее довольно московских сумок. Она купила себе элегантный дамский портфель. Правда, в него не влезли бы пара туфель и бутылка вина, но зонтик и книга — читать в дороге — вполне помещались. А главное, туда можно было прятать бумаги, не сминая.

Еще недавно Вера думала, что вот она умрет и никто не узнает, какой у нее вкус. Пока она училась в институте, а потом в магистратуре, ей действительно было не до нарядов. И вдруг оказалось, что это захватывающе интересно — выбирать себе платье, смотреться в зеркало, прихорашиваться! Правда, опять нахлынули непрошеные воспоминания о Коле, но Вера их прогнала.

Вкус у нее оказался классически строгий.

— Ну почему считается, что элегантность — это обязательно что-то серенькое? — возмущалась Зина. — Тебе надо что-нибудь яркое, смотри, какая ты бледная!

И Зина показывала Вере французские модные журналы с ослепительно-яркими, жизнерадостными нарядами Унгаро и Лакруа. Вера лишь качала головой в ответ. Она действительно всем остальным цветам предпочитала серый. В крайнем случае черный и белый, как и требовал банковский дресс-код. Правда, под Зининым нажимом Вере пришлось немного разнообразить эту скудную трехцветку, но и Зине пришлось признать, что ее подруге очень идут строгие наряды: узкие, как карандаш, юбки, подчеркивающие воздушную стройность фигуры, английские блузки с отложным воротничком, прямые жакеты, длинные кардиганы на пуговицах…

Вера категорически отказывалась от ярких цветастых тканей, напоминавших ей о Лоре. Если уж с рисунком, то пусть будет классическая крапинка или полоска. Если уж не черно-белое, пусть будет цвет пепла, пемзы или древесного угля. Или сизый. Она купила темно-серый деловой костюм в тонкую белую полоску, превращавший ее глаза в озера таинственного тумана, и Зина ахнула:

— Как тебе идет!

Вера лишь пожала плечами. Это был просто деловой костюм, подходивший к ее новой должности. К разреженной атмосфере высоких финансов, в которой она теперь существовала.

Зина поэкспериментировала с ее волосами и, поскольку Вера наотрез отказалась стричься, остановила выбор на французском узле. Вере эта прическа в стиле классического балета подходила идеально. Гладко зачесанные назад или разделенные на прямой пробор волосы оставляли лицо с большими серыми глазами открытым, а на затылке — прямо как в «Письмах незнакомке» Андре Моруа — колебался тяжелый узел волос, еще больше подчеркивающий хрупкость шеи.

Красить волосы Вера тоже не хотела, но тут уж Зина приперла ее к стенке:

— Знаешь, как твой цвет называется? Ну, у нас, у мастеров? «Немытый блондин».

— Кошмар какой! — ужаснулась Вера. — Я мою волосы два раза в неделю…

— Оправдываться будешь в прокуратуре, — Зина наслаждалась произведенным эффектом. — Не бойся, я тебя обесцвечивать не буду, подберу тонировку…

— Что это значит? — настороженно спросила Вера.

— Краска такая есть, щадящая, без перекиси. Держится не так долго, зато накладывать можно чаще. Тебе же не седину закрашивать! В общем, предоставь это мне.

Зина добилась своего. Мытье ромашкой и применение каких-то красок, известных ей одной, принесло плоды. Верины волосы приобрели чудесный светло-золотистый отлив. Подруги договорились, что Вера будет приходить в парикмахерскую каждую неделю в удобное для себя время.

— Я подстроюсь, — пообещала Зина. — У нас все по записи, но ты не будешь ждать. У нас с тобой процесс налажен.

Зина успела съездить в командировку в Лондон и по возвращении устроила у себя в салоне работу на английский манер.

— У них там всю подготовительную работу скидывают на ассистентов. Девочки-стажеры моют волосы, делают массаж головы, наносят и смывают краску, бальзам, кондиционер… Мастер на эту мелочовку отвлекаться не должен. Вот и мы будем так работать. Но смешивать краску я буду сама, ты не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — улыбалась Вера.

У Зины вообще обнаружилась недюжинная деловая хватка. Пока в других салонах клеили так называемые «наращенные» ногти и покрывали их художественными переводными картинками (это называлось дизайном ногтей), она нашла в Москве нескольких старых мастериц, делавших настоящий классический маникюр и педикюр с вырезанием мозолей и вросших ногтей. И к ним тоже приставила ассистенток, чтоб перенимали секреты ремесла. «Дизайн ногтей» тоже предлагала: почему бы и нег, раз есть спрос? Поэтому в салон «Зина», как назвал его Зинин муж Илья, стояли очереди по записи, пока в близлежащих салонах мастера по наращенным ногтям и переводным картинкам художественно томились от скуки.

Правда, самой Зине название не понравилось.

— Что это еще за «Зина»? — возмущалась она. — Кому Зина, а кому, может, и Зинаида Рифатовна! Кругом каких только названий нет! И «Дианы» с «Венерами», и «Парижи» с «Мадридами», и художников французских всех перебрали. Салон «Моне». Салон «Ренуар». А тут — «Зина»!

— А мне очень нравится, — сказала на это Вера. — Просто и демократично. И рвутся все, между прочим, к тебе, а не к «Ренуарам».

Вера помогла подруге оформить налоговую скидку: ведь ее салон стал считаться учебным заведением. И еще она договорилась в банке, чтобы все сотрудники, мужчины и женщины, обслуживались у Зины. Банк вносил за них ежегодно энную сумму, остальное они доплачивали сами. Салону это было очень выгодно: всегда имелся в наличии оборотный капитал.

ГЛАВА 12

Зина помогла Вере найти домработницу, и в Верином доме появилась рослая, щекастая, никогда не унывающая девица родом из Приднестровья, из города Бендеры, где у нее осталась куча родственников. Звали ее пышным именем Леокадия, очень популярным в Молдавии, но она охотно откликалась на Лёку. Лёка приехала в Москву на заработки.

Ехала Лёка не на пустое место. Некая состоятельная московская дама — не то родственница знакомых, не то знакомая родственников — пригласила ее ухаживать за своей обезножевшей матерью. У матери была своя квартира, в ней Лёка и поселилась. Состоятельная дама объявила, что платить ей не собирается: пусть работает за стол и ночлег.

Лёка согласилась, но жить в Москве совсем без денег было невозможно, да и ехала она в Москву, чтобы помогать оставшимся в Бендерах родным. Оглядевшись в столице, Лёка устроилась в салон «Зина» подрабатывать уборщицей и поварихой в свободное от основной работы время, благо это было рядом с домом. И все были довольны: и обезножевшая мать, и мастера в салоне, и сама Лёка. Недовольна осталась только состоятельная дама. Сколько ни плакала старушка-мать, сколько ни уверяла, что ей с Лёкочкой хорошо и никого ей больше не надо, узнав, что Лёка подрабатывает, состоятельная дама выставила ее на улицу.

Оставшись без жилья, Лёка пришла за помощью к Зине, и та на первых порах приютила ее в бытовке при парикмахерской.

— Давай договоримся так, — предложила Зина. — По утрам готовишь нам обед, остальное время — на твое усмотрение. Уборщицу я другую найму, все равно ставка грошовая. А ты себе еще работу найдешь.

Зинин муж Илья, правда, пытался возражать, что весь салон пропахнет готовкой, что лучше бы заказывать готовый «бизнес-ланч», но Зина и слушать не стала. Поставила в подсобке плиту с хорошей вытяжкой, и это решило все проблемы. В одном Илье пришлось с ней согласиться: Лёкины обеды были куда вкуснее казенного «бизнес-ланча». Ее котлетки, голубцы, пирожки, фаршированные перчики шли на ура. Да и дешевле выходило.

Зина порекомендовала Лёку Вере. Узнав о Лёкиных злоключениях, Вера пригласила ее пожить у них: они поставят в кабинете раскладушку… Но Зина этот план отвергла.

— Что мы ей, жилье не найдем?

Для Зины трудностей словно не существовало. Среди учениц в ее салоне были и иногородние. Три из них снимали в складчину двухкомнатную квартиру. «Где трое, там и четверо», — рассудила Зина и предложила девушкам пустить к себе Лёку. Они согласились.

Лёка была бодрой, сильной, жизнерадостной девушкой, прекрасно умела готовить и не боялась никакой работы. Рано утром она приезжала к Зине в салон, готовила обед, а потом ехала к Вере. Гуляла с Шайтаном, если было нужно, ходила с Антониной Ильиничной на рынок, убирала квартиру. Когда время позволяло, навещала несчастную старушку, за которой ухаживала по приезде в Москву. Работа горела у нее в руках. «Миссис Мускул», прозвали ее в шутку Вера с Андрейкой в честь ходового моющего средства. Когда Антонина Ильинична к ней привыкла, Лёке стали доверять не только уборку, но и готовку. Поварихой она была редкостной, признали все и дружно благодарили Зину за столь ценное приобретение.

— Перекрестное опыление, — шутила по этому поводу Вера. — Челночные рейсы.

Зина заставила Веру приходить в салон на косметические процедуры.

— У тебя кожа очень нежная. Тебе обязательно нужны питательные маски, массаж… А то высохнешь как мумия.

Вера пыталась отнекиваться, но Зина была непреклонна.

Она научила подругу аккуратно и незаметно подкрашиваться: обводить глаза по внутреннему краю века, покрывать ресницы коричневой тушью, а потом подчеркивать самые кончики черной, грамотно накладывать тон на скулы.

— Видишь, какая ты у меня красавица? Видишь?

Но Вера не видела.

Она и вправду изменилась. Еще в Долгопрудном начала заниматься гимнастикой с сыном, чтобы показать ему пример, и сама не заметила, как избавилась от привычной сутуловатости. Стала элегантно одеваться. Научилась держаться уверенно. Даже походка у нее стала другая. И все же, что бы на ней ни было надето, как бы она ни была причесана и накрашена, ее прекрасные серые глаза смотрели серьезно и печально. Только один человек мог бы прогнать печальное выражение из ее глаз, но этого человека больше не было.

И опять Вера казалась сама себе морковкой, насильственно пересаженной на новую грядку. Пока она училась, у нее по Москве был проложен один маршрут: от ВДНХ до метро «Серпуховская», оттуда — в Стремянный переулок, в Плешку. А потом обратно той же дорогой. В Долгопрудный. Теперь же настала пора прокладывать, изучать, запоминать новые маршруты. Ведь теперь она стала москвичкой!

Но Вера не чувствовала себя москвичкой, она по-прежнему была провинциалкой с юга. Ей не хватало тепла. Настоящая честная жара случалась в Москве раз в десять лет, да и то на месяц, не больше. Московское лето проскакивало мимо сознания двадцать пятым кадром, зима тянулась по полгода. Или миргородские лужи, или грязный, никогда не убираемый снег, по которому Вера, оскальзываясь и спотыкаясь, боясь отклониться хоть на миллиметр, с трудом пробиралась вперед. И тень доктора Кречмера по-прежнему маячила у нее за спиной.

— Знаешь, чего тебе не хватает? — прервала ее грустные размышления Зина. — Тебе нужен кавалер. Поклонник.

Сама Зина так и не собралась сесть на «крутую диету» из одной каши без соли, но муж любил ее такую, как есть, а когда она начинала заговаривать о том, что надо бы сбросить пяток-другой килограммов, шлепал ее по пышному, округлому боку, шутливо ворча:

— Попрошу меня не обвешивать!

Вера же в ответ на все Зинины советы лишь грустно качала головой. Она и сама порой начинала задумываться о том, что надо бы как-то устроить свою жизнь. «Может быть… А что, если…» — говорила она себе. Говорила и сама не верила. Это было нереально.

У Веры появились поклонники. И в банке, и в Высшей школе экономики, куда ее стали приглашать читать лекции. На лекциях в Вышке ей даже понравился один — высокий, светловолосый, с симпатичным интеллигентным лицом. Судя по возрасту, он не был студентом: специально приходил ее послушать. Он поедал ее глазами, но держался на расстоянии, никогда не подходил ближе, не задавал вопросов, и Вере это было приятно. Она обомлела, когда ей сказали, что это Никита Скалон, владелец крупнейшей компьютерной и телекоммуникационной компании «РосИнтел».

Никита Скалон заинтересовал Веру. Она нашла его в Интернете, но сразу попала в «Ономастикон» Веселовского и так увлеклась историей славной фамилии, что почти забыла о Никите, последнем представителе рода. Потом ее предупредили, что Никита Скалон женат, и она сразу же выбросила его из головы.

Предупредила ее вездесущая Алла Кирилловна и тут же присовокупила:

— Да зачем он вам нужен, Верочка? Он же еврей!

— Простите, откуда вы это взяли? — опешила Вера.

— Скалон? Типичная еврейская фамилия! — безапелляционно заявила Алла Кирилловна.

— Это дворянская фамилия, — сказала Вера.

— А вы откуда знаете? — надменно раздула ноздри Алла Кирилловна.

— Читала у академика Веселовского, — пожала плечами Вера. — Род Скалонов происходит от французского гугенота Георгия де Скалона. Когда во Франции отменили Нантский эдикт note 8, он переселился в Швецию, а оттуда его потомки попали в Россию. Прославились. Например, Антон Антонович Скалон, генерал-полковник, герой войны 1812 года. Его портрет есть в Военной галерее Зимнего дворца. Другой известный Скалон — Василий Юрьевич — был видным земским деятелем. О нем упоминает Солженицын.

— Надо же, как Никита вас зацепил! — ехидно заметила Алла Кирилловна. — Вы прямо всю его родословную изучили!

Вере не хотелось оправдываться, но она все-таки сочла нужным сказать:

— Я о нем даже не думала. Просто читала разные книжки.

Алла Кирилловна недовольно фыркнула. Она обожала выяснять, кто еврей, кто не еврей. Когда не хватало доводов, говорила: «А у него жена еврейка!» Или: «А у него все друзья евреи!» Точно так же она сказала и про Никиту Скалона.

— Ну и что? — спросила Вера. — Вот нашим банком владеет человек по фамилии Альтшулер. Вас это не смущает?

Алла Кирилловна поджала губки.

— Они вообще всем тут завладели. Русскому человеку шагу ступить некуда.

И она бросила выразительный взгляд на Дору Израилевну. Вера знала, на что она намекает: сын Доры Израилевны тоже был сотрудником банка «Атлант», разрабатывал системы банковских кодов. Но он так тяжело болел, что ему разрешили работать дома.

Вера терпеть не могла ехидства, перепалок и обмена колкостями, но тут не утерпела: уж больно «достала» ее Алла Кирилловна со своими рассуждениями.

— Между прочим, ваша фамилия — Иллевицкая — восходит к Левию и к библейской книге Левит.

Алла Кирилловна побелела от негодования.

— Это… это неслыханно! — пропыхтела она.

Вера лишь усмехнулась в ответ, вспомнив один недавний разговор с Зиной.

Ей все казалось, что она слишком мало делает для подруги.

— Хочешь, буду вести у тебя бухгалтерию? — предложила Вера.

— Ну, ты сказанула! — расхохоталась Зина. — Это все равно как если бы этот… как его? Помнишь, ты мне рассказывала? — Зина имела в виду очередной пример из Вериной будущей книжки, но, как всегда, с именами у нее было туговато. — Ну этот… с русской фамилией… Ну, он еще получил Нобелевскую премию?..

— Леонтьев? — недоумевала Вера.

— Да нет, другой какой-то… Ну ты же мне рассказывала! — Зина нетерпеливо стукнула себя кулачком по коленке. — Он еще в Чили шороху навел!

— Фридман?

— Во-во, Фридман!

— Ничего себе русская фамилия! — засмеялась Вера.

— А что, нет? — удивилась Зина. — У нас на Тверской работал один Фридман. Сейчас тоже свой салон открыл, как мы с Илюшей.

— Ты права, это абсолютно русская фамилия, — согласилась Вера.

— В общем, короче, Склифосовский, — подытожила Зина, — у меня есть бухгалтер-кассир, и мне этого довольно. Ты у нас Фридман, вот и занимайся своими высокими финансами. Ты ж не бесплатно обслуживаешься! Хватит с тебя этого.

Почему Зина, никогда не интересовавшаяся ничем интеллектуальным, никакими высокими материями, — думала теперь Вера, — понимает, что «нет ни эллина, ни иудея», что перед богом все равны, а обремененная высшим образованием Алла Кирилловна не понимает?

Алла Кирилловна вообще поражала Веру своим невежеством. Исчерпав еврейскую тему, точнее, убедившись, что от Веры толку не добьешься, она спросила:

— Верочка, вы у нас кто по восточному гороскопу?

— Понятия не имею, — честно призналась Вера.

— Как же это можно — ничего о себе не знать? — недоумевала Алла Кирилловна. — Как же вы живете?!

— Да ничего, как-то справляюсь.

Алла Кирилловна возмущенно пожала плечами. Сама она точно знала, под каким знаком родилась по зодиакальному и восточному гороскопам, шагу не могла ступить, не сверившись с небесными светилами, и на полном серьезе рассказывала, каких трудов ей стоило раздобывать гороскопы при советской власти, когда их в журналах не печатали.

— Вы с какого года? — продолжила она свои расспросы.

— Семьдесят четвертого, — терпеливо ответила Вера.

— Ну так вы Тигр! — тут же подсчитала Алла Кирилловна.

— Да какой я тигр, — усмехнулась Вера, — я здешний ворон.

Оказалось, что с Пушкиным Алла Кирилловна не на дружеской ноге.

— При чем тут ворон? Ворона нет в списке Будды.

Вера, в свою очередь, ничего не знала о списке Будды. Зато она знала, что восточный новый год наступает по лунному календарю, и. когда Алла Кирилловна начала излагать, в чем надо встречать наступающий год Дракона, охладила ее пыл:

— Год Дракона наступит только в феврале.

— Да какая разница! — досадливо поморщилась Алла Кирилловна и тут же предложила Вере сходить погадать.

Вера отказалась. Алла Кирилловна принялась ее уверять, что гадалка очень хорошая, надежная: не только гадает, но и исцеляет.

Казалось бы, есть у тебя такая замечательная гадалка, ну и радуйся! Но Алле Кирилловне этого было мало. Как-то раз Галина Викторовна Кривцова в очередной раз зашла к Алле Кирилловне поболтать и похвасталась, что ей порекомендовали хорошую гадалку.

— У тебя есть гадалка? — оживилась Алла Кирилловна. — Я тебя умоляю, дай мне, а я тебе дам свою!

И они принялись азартно обсуждать сравнительные достоинства гадалок. Вера тихонько посмеивалась: обе женщины считали себя религиозными и демонстративно носили крестики навыпуск.

— А вы, Верочка, хотите с нами? — великодушно пригласила ее Галина Викторовна и тут же предупредила: — Но она помогает только крещеным. Вы крещеная?

— Не знаю, по-моему, нет.

— Ну как же так! — всполошились доброжелательницы. — Теперь так легко креститься! Можно в любом возрасте, в любой церкви…

— Мне казалось, для этого надо в бога верить. Вы верите? — спросила Вера.

Дамы сочли вопрос бестактным и неуместным. Обе указали Вере на свои крестики.

— Как же вы — и в церковь ходите, и к гадалкам? — удивилась Вера. — Церковь запрещает пытать судьбу, считается, что это грех. Крест полагается снимать при гадании. Это же нечистая сила позволяет в будущее заглянуть. Вот у Пушкина Татьяна гадает. Так она «поясок шелковый сняла…». На самом деле Татьяна перед гаданием снимает крестик, но цензура запрещала так открыто об этом писать, вот Пушкин и заменил его на поясок. А в другом месте у него прямо сказано: «Со креста снурок шелковый натянул на лук дубовый…»

Дамы смотрели на нее, как Сатин в финале пьесы Горького «На дне», когда приходит Барон и объявляет, что Актер на пустыре удавился. Такую песню она им испортила! Они так уютно устроились, бегая то в церковь, то к гадалкам! А тут…

Повернувшись к Вере спиной, они продолжили разговор вдвоем. Оказалось, самая-самая авторитетная гадалка живет в Абхазии, в городе Гудауте, только добираться туда стало тяжело и небезопасно.

— Вы, кажется, жили там по соседству, не слыхали о ней? — все-таки не утерпела Галина Викторовна, обращаясь к Вере.

— Нет, не слыхала. Я гадалками не интересовалась.

— Напрасно вы так манкируете, Верочка, — сладеньким голоском укорила ее Алла Кирилловна. — Вот вы живете одна-одинешенька, а настоящая целительница с вас венец безбрачия снимет.

На этот раз Вера не ответила. «Как это я живу одна-одинешенька, — мысленно негодовала она, — когда у меня и Андрейка, и Антонина Ильинична, и Шайтан, и Зина, и теперь вот еще Лёка!»

…При желании Вера и без помощи гадалки могла бы снять с себя «венец безбрачия». У нее были поклонники и помимо Никиты Скалона, но на попытки поухаживать за собой она отвечала вежливым равнодушием. При одной мысли о том, что придется выдерживать обряд ухаживания, на Веру наваливалась смертельная усталость. Выполнять все эти ритуальные танцы… Идти в театр, потом в ресторан, поддерживать светский разговор, потом приглашать домой, потом… ее воображение отказывалось следовать дальше. По-настоящему ей никто не нравился. Она не любила, а отношения без любви казались ей нестерпимо фальшивыми.

Вера, конечно, не стала говорить об этом Алле Кирилловне и Галине Викторовне, но отсутствие мужского тепла заменяло ей другое тепло — прикосновение детских ручек, обнимавших ее за шею, упругая щечка, прижатая к ее щеке, звонкий голосок, чистый и сладкий, ни с чем не сравнимый запах невинности. Она давно уже решила, что с нее и этого довольно, с головой ушла в работу и в домашние хлопоты. Если бы не тягостная обязанность ежемесячно отсылать деньги матери, она могла бы считать себя счастливой. Дело было не в деньгах… не только в деньгах. Вере не жалко было денег, но, оформляя перевод в Сочи, она всякий раз невольно вспоминала о том, что хотела бы забыть навсегда.

И квартира стояла по-прежнему скудно обставленная. И машины у нее не было. Первого сентября 2000 года Вера и Антонина Ильинична гордо проводили Андрейку в первый класс. Шайтана решили с собой не брать: у него были свои приоритеты, он мог запросто вырваться в самый неподходящий момент, зачуяв где-нибудь вдалеке колбасу или сучку. Поэтому его оставили под присмотром Лёки. Члены семьи вдруг сообразили, что до сих пор Шайтан ни разу в жизни не оставался дома совсем один. Еще неизвестно, как бы он себя повел.

Они чуть ли не единственные пришли на торжественную линейку пешком. Все остальные родители привезли своих чад на машинах. Вера решила махнуть рукой и не комплексовать. А что еще ей оставалось делать? Но она боялась, что ее сына будут дразнить или третировать за то, что он «безлошадный».

И тут ее очень выручила Оксана Терентьева. Они с Верой не стали подругами, так и остались скорее приятельницами. Слишком уж они были разные. Вера работала, а Оксана сидела дома. Считалось, что она воспитывает детей, но при этом у нее был полный штат прислуги: и приходящая домработница, и шофер, и гувернантка, и личная горничная. Да она еще и репетиторов нанимала.

Вера запомнила, каким красноречивым взглядом окинула Оксана, в первый раз придя в гости, старенький, вытертый и обшарпанный румынский гарнитурчик и стираные, заметно севшие занавески на окнах. У самой Оксаны (Вера и Антонина Ильинична, конечно, нанесли ей ответный визит вежливости) обстановка была мещански роскошная: ковры, драпри и тюль, кровать под балдахином в помпончиках, драгоценная мебель «кошачий глаз».

Но Андрейка подружился с Оксаниным сыном Олегом, а сама Оксана, возившая сына в школу и из школы на машине, взялась подвозить и Андрейку тоже. Вера была ей за это благодарна.

Тут тоже не обошлось без «перекрестного опыления». Увидев антикварный кабинетный «Бекштейн», единственный предмет мебели, перевезенной из Долгопрудного, за который Вере не было стыдно, Оксана попросила Антонину Ильиничну давать уроки музыки своей дочери, четверокласснице Маринке. Антонина Ильинична согласилась, а Оксана настояла, что будет за эти уроки платить. «Плата дисциплинирует», — заявила она.

В этом Вера была с ней согласна, да и Антонина Ильинична обрадовалась возможности внести свой вклад в домашнюю копилку, но Маринка, сама того не ведая, вознаградила их сторицей без всяких денег. Впервые придя на урок и увидев Андрейку с Шайтаном, она сказала Вере:

— Вы даже не представляете, какой у вас счастливый сын! Вы ему разрешили собаку!

В голосе девочки прозвучал прямо-таки благоговейный трепет.

Вот тогда-то Вера с Антониной Ильиничной и переглянулись. Вот тогда-то и оценили вполне проявленное под Новый год милосердие.

Сама Вера дала маленькому Олежке несколько уроков русского языка совершенно бесплатно: репетиторы не справлялись.

— Вы очень понятно объясняете, тетя Вера, — говорил ей Олежка.

Вера лишь улыбалась в ответ. Втайне она гордилась сыном. Андрейка сызмальства был приучен читать, грамота давалась ему легко, а бедный Олежка отставал. Оксана не читала ничего, кроме дамских журналов, и, точно зная, кто на ком женился, а кто с кем развелся, нагружала Веру подробностями из жизни звезд, без которых Вера свободно могла бы обойтись. И еще Оксана обожала смотреть сериалы по телевизору, причем ухитрялась, переключая в рекламных паузах, быть в курсе сюжета по крайней мере двух за раз.

Время от времени, когда ей надоедала скука собственных роскошных апартаментов, Оксана заходила к Вере и откровенно признавалась, что обстановка Вериной квартиры напоминает ей юность. Ради Оксаны Вера стала постоянно держать в доме кофе, хотя сама его не пила, пачку сигарет «Собрание», похожих на набор цветных карандашей, и специальную пепельницу — поглотитель дыма.

— А чего ты мебель не купишь? — спросила как-то раз Оксана. — Возьми кредит в банке да купи.

— Я уже взяла, когда квартиру покупала, — ответила Вера. — Дай сперва этот отдать, потом за мебель возьмусь.

— Хочешь, я с мужем поговорю? — предложила Оксана. — Он тебе одолжит.

Муж Оксаны — Вера видела его всего пару раз, он вечно пропадал на работе — был богатым бизнесменом, совладельцем крупной строительной компании. Оксаниному житью-бытью Вера нисколько не завидовала. Чего хорошего, когда муж смотрит на жену как на подставку для драгоценностей, а на детей у него вообще времени нет?

Правда, сама Вера по-прежнему спала одна, обхватив себя руками за шею крест-накрест и прижимая к груди уже вытертую до лыса плюшевую обезьянку, которой стыдилась и от всех прятала. Но она никого не хотела осуждать: пусть живут как живут, раз их это устраивает. От предложенного займа вежливо отказалась:

— Ничего, я пока потерплю. С потолка не каплет, и на том спасибо.

Вера не могла этого предвидеть, но долго терпеть не пришлось. В самом начале 2001 года случилось новогоднее чудо. Вернее, чудо случилось еще в двухтысячном, но реализовалось на старый Новый год. Вера получила американскую премию в сто тысяч долларов.

На радостях она позвала Зину с мужем и торжественно вернула подруге занятые пять тысяч.

— Ты что, в лотерею выиграла? — добродушно спросил Зинин муж Илья.

— Нет, — ответила Вера, — я рассчитала простое число Мерсенна. Хотя ты прав, это похоже на лотерею. Можно сказать, мне повезло.

— Что ж это за число такое? — удивилась Зина.

— Простые числа, — серьезно, как всегда, принялась рассказывать Вера, — делятся без остатка только сами на себя. Один, два, три, пять, семь…

— Девять, — подсказала Зина.

— Девять делится на три, — покачала головой Вера. — В первом десятке есть пять простых чисел. Во втором — четыре: одиннадцать, тринадцать, семнадцать и девятнадцать. А в третьем, например, всего два: двадцать три и двадцать девять.

— А двадцать семь? — перебила Зина.

— Тоже делится на три, — улыбнулась Вера. — С тройкой есть одно простое правило: если сумма цифр, составляющих число, делится на три, то и само число делится на три.

— Отстань, Зинка, не позорь меня, — вмешался Илья. — Поучи таблицу умножения. Трижды девять — двадцать семь. А в чем тут, как говорят евреи, цимес? — спросил он у Веры. — Сто тысяч-то за что дают?

— В семнадцатом веке был такой французский математик — Марен Мерсенн. Он вывел формулу расчета простых чисел, в его честь их и назвали числами Мерсенна. Но он считал в пределах тысяч, а когда счет идет на миллионы, подсчитывать вручную невозможно, только на компьютере. Поэтому американцы запустили международный проект поиска больших чисел Мерсенна, ну а я в него включилась. На работе, конечно: дома у меня компьютер не такой мощный. А знаете, что самое интересное? Мое число оказалось меньше предыдущего открытого числа. То есть тот, кто нашел предыдущее число, считал не так тщательно и меньшее число пропустил. Но вообще-то мне просто повезло, что я опередила американцев, — повторила Вера. — Чаще всего простые числа находят они.

— Ну да, у них и денег больше, и досуга. Но я не о том, — продолжал Илья. — Я так и не понял, за что деньги-то дают?

— Ну что ты пристал? — вступилась за подругу Зина. — Раз дают, значит, есть за что.

Но Вера решила прояснить вопрос.

— Это не игра чистого разума, — заметила она строго. — Так называемый вихрь Мерсенна — это генератор случайных чисел. Они нужны для безопасности финансовых операций. И каждое такое число можно использовать только раз.

— А-а, ну тогда понятно. И что же это за число?

Вера улыбнулась одними глазами.

— В нем около семи миллионов знаков.

Илья уважительно присвистнул, а Зина повернула разговор в более интересное для непосвященных русло. Она принялась забрасывать подругу вопросами:

— А кто такие деньги платит? А банк не мог их у тебя забрать? Это же их компьютер считал!

Вера решила отвечать по порядку:

— Платит американский фонд «Электроник Фронтир». Компьютер не сам считал, я задавала ему параметры, проводила тесты на простоту. А банк?.. Честно говоря, я тоже думала, что банк возьмет эти деньги себе.

— Для банка сто тысяч — не деньги, — рассудил Илья. — Они оперируют миллионами.

— Точно, — подтвердила Вера, — они мне так и сказали. К тому же премия персональная, для физических лиц. Банк ничего себе не взял даже символически: за амортизацию там, за электричество… Я только налог заплатила — тринадцать процентов, — а все остальное мое.

— А сколько это по деньгам? — тут же осведомилась Зина.

— Зинуля, ну хоть меня-то не позорь! — возмутилась молчавшая доселе Антонина Ильинична. — Тринадцать процентов от ста тысяч даже я могу сосчитать. Тринадцать тысяч и будет.

Зина ничуть не смутилась.

— Ну подумаешь, не сообразила! Зато мы теперь на оставшиеся таких делов накрутим! Развернемся, да, Верунь?

— Тебе только дай волю, — усмехнулась Вера.

…Они «развернулись». Устроили, как шутила Вера, «шоппингауэр». Зина не вникала в игру слов, ей просто было весело. Первым делом Вера оклеила всю квартиру обоями — ей не нравились голые белые стены. Домработница Лёка привела своих земляков, семейную пару. Они все сделали быстро, чисто и взяли недорого. Потом Вера обставила квартиру удобной и уютной английской мебелью, оборудовала комнату сына тренажерами, купила по телевизору во все комнаты и на кухню, чтобы каждый мог смотреть что хочет. А главное, она купила книги. Слава богу, книги перестали быть дефицитом!

— Все-таки англичане знают, что такое комфорт! — Приехавшая в гости Зина с размаху плюхнулась в мягкое кожаное кресло с подголовником и тут же вскочила. — А это что такое? А тут у нас что?

Как Маша в гостях у медведей, она перепробовала все кресла, стулья, диван, кровати, проверила все новые светильники, новую кухонную посуду огнеупорного стекла, новые сервизы и осталась довольна.

— Я тоже себе такое куплю, — объявила Зина, снова садясь в кресло. — Ой, извини, теть Тонь, я твое место заняла?

— Сиди, детка, сиди, — остановила племянницу Антонина Ильинична. — Я на диване посижу. На вот тебе пуфик, дай отдых ногам. Болят?

И она подтолкнула к Зине табурет с мягкой обивкой. Та с благодарностью положила на него ноги. Ноги у Зины и впрямь побаливали, как у всех парикмахеров. Ей даже приходилось носить эластичные лечебные чулки.

— Вообще-то им есть от чего болеть, — призналась Зина. — Кажется, я тебя обрадую, тетя Тоня. Я подзалетела! — объявила она.

— Зиночка! — ахнула Антонина Ильинична. — Ты точно знаешь? У врача была?

— Когда ты узнала? — одновременно с ней спросила Вера.

— Тихо, тихо, вас много, а я… — Зина захихикала и положила руку на живот, где еще ничего не было заметно. — Меня пока что полторы. Знаю точно. Сейчас уже десять недель. А узнала я в тот самый день, когда мы у вас в гостях были. Когда ты сто тысяч выиграла.

— А что ж ты молчала? — вскричали Вера и Антонина Ильинична на этот раз дружным хором.

— Это был твой день, — Зина простодушно улыбнулась подруге. — Мне не хотелось перебивать твой праздник. Мы с Илюшей посоветовались и решили подождать. Сто тысяч не каждый день выигрывают. А беременность никуда не денется… до положенного срока. — Зина озорно подмигнула. — Вот что, милый, — она покосилась на Андрейку, — тебе не скучно тут с нами? Охота тебе бабские разговоры слушать!

— Иди к себе, Андрюша, — поддержала ее Вера. — Я тебя потом позову чай пить.

Андрейка обиделся.

— Что я, маленький? Мне уже скоро восемь! У вас ребеночек будет, да, теть Зин?

— Да, милый. Иди, дай нам поговорить по душам.

— Я тебя к чаю позову, — пообещала Вера.

— Не, я лучше у себя посижу. За компьютером.

Получив в подарок компьютер, Андрейка, как и следовало ожидать, пристрастился к компьютерным играм и «прогулкам по сети».

— Только недолго, — предупредила Вера. — Я засекаю время.

— Да ладно, мам! — отозвался мальчик уже на ходу.

Шайтан последовал за хозяином.

— Ну, Верунь, — продолжала Зина, — когда мужская половина семьи скрылась из виду, — ты мне теперь расскажешь, что там и как?

Вера помолчала. Она никогда не отвечала второпях, не говорила наобум, всегда обдумывала вопрос, взвешивала каждое слово.

— Лучше не надо. Придет время, сама все узнаешь.

— Что, так больно?

— Да нет, ничего страшного, — успокоила подругу Вера. — Боль быстро забывается. И ты же будешь рожать совсем не так, как я рожала.

— Как это? — засмеялась Зина. — Вроде бы другого способа пока не придумали.

Вера рассказала, как ее терроризировала врачиха в Долгопрудном.

— Что ж ты мне раньше не сказала?! — ужаснулась Антонина Ильинична. — Уж я бы на нее нашла управу.

— Мне не хотелось жаловаться, — спокойно ответила Вера. — Все кончилось нормально, давайте забудем. Главное, Зина у нас будет рожать совсем в других условиях. Тебя тошнота не мучает? — обратилась она к Зине.

— Веселенькая у нас застольная беседа получается, — заметила Зина. — Хотя… где ж еще поговорить о своем, о девичьем? Нет, у меня все хорошо, чувствую себя прекрасно. Даже неловко как-то…

— Считай, я за тебя отмучилась, как Иисус Христос, — горько пошутила Вера.

— Иисусица Христосица, — усмехнулась Зина. — Меня почти не тошнит, вот только, — она понизила голос, хотя ни одной мужской хромосомы в столовой не осталось, — по-маленькому все время хочется. Я, как с утра встану, сбегаю в туалет, потом, пока завтрак, пока что, пока глазки на реснички повешу, — так Зина называла процедуру макияжа, — еще раза три досбегаю. Прихожу на работу и первым делом — туда.

— Зинуля, я тебя умоляю, ты все-таки уйди с работы, — Антонина Ильинична с тревогой взглянула на племянницу. — И без того тяжело, а теперь еще с животом…

Но Зина успокоила тетушку:

— Нет, теть Тонь, Илюшка специальные кресла закупил для мастеров — высокие, на колесиках. Сидишь, как на жердочке, и вокруг клиента катаешься. Кстати, насчет «кататься»: Верка, ты когда машину купишь?

— Дай сперва хоть сдать на права.

— Складно сказано, отец Варлаам, — засмеялась Зина. — А чего ты тянешь? Я уже не представляю, как без машины обходилась. Это другая жизнь!

— Да вот все никак не соберусь, — призналась Вера. — С книгой было много хлопот, теперь вот вторую пишу. Пригласили на радио, на телевидение…

Зина изобразила на лице комическое страдание:

— Как ты все это выносишь — ума не приложу!

А Вера уже не слушала, снова загрустила, снова задумалась о чем-то своем. Ее действительно пригласили на телевидение — вести экономическую рубрику в новостях. И как-то раз в холле «Останкина» она увидела Колю…

Он был занят разговором с какой-то крупной немолодой женщиной, немного напомнившей Вере акушерку из Долгопрудного, которая принимала у нее роды, и Веру не заметил. Они поговорили, простились каким-то сложным дружеским ритуалом, стукнувшись кулаками, а потом хлопнувшись ладонями с размаху, и разошлись. Женщина-гренадер направилась в подземный переход, отделявший один останкинский блок от другого, а Коля, кивнув вахтеру, вышел на улицу. Судя по всему, он был тут своим человеком.

Приди Вера на две минуты позже, они с Колей столкнулись бы в дверях… Она порадовалась, что пришла на две минуты раньше. Но в тот день ей трудно было сосредоточиться на финансовых прогнозах. К счастью, ее выступление шло в записи. Когда ведущий новостей объявлял: «А теперь мы передаем слово нашему экономическому обозревателю Вере Нелюбиной», камера отъезжала, и картинка незаметно для зрителя переключалась с прямого эфира на заранее записанную часть передачи. Только по экранам «бегущей строкой» шли актуальные на ту минуту цифры биржевых котировок.

— Верунь, ты чего? — вывел ее из задумчивости голос Зины.

— Ничего, — бодро улыбнулась Вера, — просто задумалась. Ладно, я пойду на курсы, только лучше весной, пусть снег стает. А теперь давайте чай пить.

— С этими твоими жердочками… — начала Антонина Ильинична, пока Вера расставляла на столе чайные чашки. — В твоем положении и голова может закружиться…

— Да нет, теть Тонь, говорю же, у меня все в порядке! Даже совестно. Другие от токсикоза чуть не умирают, а мне хоть бы хны.

— Вот и хорошо, и слава богу. Наконец-то ты сподобилась. Я уж думала, не дождусь, — добродушно проворчала Антонина Ильинична. — Все-таки двадцать семь — поздновато для первого ребенка.

— Ничего, нормально. Многие в сорок рожают. А знаете, что меня подвигло? В конечном счете, помимо Илюшкиных стараний? — хитро прищурилась Зина и таинственно понизила голос: — Одна реклама по телику!

— Да ну тебя, Зиночка, что ты такое говоришь? Какая реклама?

— Точно говорю. Есть такая реклама, где дети поют про божью коровку, хлеба просят. Знаете?

— Не знаю, — покачала головой Антонина Ильинична. — Я на рекламу всегда звук выключаю. Вот уже сколько реклам прошло и кануло, а я даже не знаю, о чем там речь. Я тебе больше скажу: мне Верочка видик купила. — И она кивком указала на телевизор с кассетным магнитофоном, стоявший на здоровенной тумбе. — Я думала, никогда не разберусь, на какие там кнопки нажимать, так мне Андрюшенька все показал, и я теперь так пристрастилась! Я все больше «Культуру» смотрю, там рекламы нет, но иногда бывает и по другим программам что-то интересное… И вот я заметила: мне легче фильм записать, а потом просмотреть, чем просто так смотреть, когда он впрямую идет. Рекламу всю прокручиваю, а то если впрямую смотреть, я, пока реклама, забываю, что там раньше было.

— Значит, эта реклама у вас где-нибудь записана, — упрямо стояла на своем Зина. — Давайте посмотрим. Так здорово поют! И детишки — такие ангельчики! Я увидела и подумала: и правда, чего тянуть? Вот и решилась. Где кассеты? — Зина вскочила и бросилась к телевизору. Она отыскала в тумбе стопку кассет, перебрала их, взяла одну. — Можно?

— Да можно, — пожала плечами ее тетя. — Только, по-моему, это как-то глупо…

— Ничего не глупо!

Зина заправила кассету в магнитофон, взяла пульт и действительно быстро отыскала в записи рекламную паузу.

— Только звук выключи, — попросила Антонина Ильинична. — Будет твоя божья коровка, тогда включишь. А то у меня как застрянет мелодия в голове, так потом и крутится лет десять, хоть динамитом вышибай.

Зина послушно выключила звук.

— Пей чай, а то остынет, — сказала ей Вера.

— А ты мне пока не наливай. Сейчас я рекламу найду… — Зина прокручивала уже третий рекламный блок. — Сейчас-сейчас… Вот!

Она отмотала немного назад, включила звук и села за стол.

На экране появились дети, выпускающие на небо божью коровку.

— Очень мило, — согласилась Антонина Ильинична. — Вот могут же, когда хотят, что-то приличное сделать! А то черт знает что! Рекламируют сотовый телефон — так там девица в чем мать родила голой попой в ванну садится! Крупным планом! При чем тут сотовый телефон?

Зина беспечно рассмеялась:

— Да ну тебя, теть Тонь, что тут страшного? Ну пусть мужики удовольствие получат!

— А дети? — строго продолжала Антонина Ильинична. — Это же дети видят! Хорошо, наш Андрюшенька только свои мультяшки любит, но он же растет.

Зина перевела взгляд на Веру.

— Верунь? Ты чего куксишься? Ты за меня не рада?

Бросив недопитую чашку чая, она обогнула стол и, наклонившись, заглянула в лицо подруге.

— Ну что ты, я страшно рада! Иди допивай. Давай я тебе еще налью. Андрюша, между прочим, уже тоже начал девицами интересоваться. — Вера через силу улыбнулась. — Я ему разрешила ночью в Интернет выйти, так он там познакомился с какой-то девочкой из Канады. А через день снова вышел в сеть, и, представь, она его там уже караулит.

— А ты уже боишься, что он в Канаду уедет, — догадалась Зина. — Не дрейфь, мы еще поборемся. Может, у меня девочка будет, — протянула она мечтательно. — Рожу невесту Батарейке, а?

Но Вера так и не сумела поддержать шутейный разговор. На лице у нее осталось привычное ей озабоченное и грустное выражение.

ГЛАВА 13

Когда Зина, распрощавшись, ушла, Антонина Ильинична сказала:

— Я знаю, о чем ты думаешь. Но учти: если только ты меня не выставишь, сама я отсюда не уйду.

— Да как вам такое в голову пришло! — возмутилась Вера. — Как я могу вас выставить?! Да эта квартира наполовину на ваши деньги куплена!

— Дело не в деньгах. Я хочу жить здесь, с тобой и Андрюшей.

— Но ведь Зина — ваша племянница, — не сдавалась Вера. — Родная кровь! Я думала, вы захотите к ней уйти.

— Помнишь мою подругу Лизу? — спросила Антонина Ильинична.

Вера кивнула и даже изобразила комический ужас. Елизавету Петровну с ее «брылльонтами» она запомнила на всю жизнь.

— А почему вы вдруг о ней вспомнили?

— Вот и со мной было бы то же самое, если бы не ты, — ответила Антонина Ильинична. — Сошла бы я с ума от одиночества… Правда, у меня нет «брылльонтов», но не в этом суть. Не спорь со мной, — пресекла она Верины возражения, — я точно знаю.

— Вы никогда не стали бы такой, как она, — все-таки возразила Вера. — И потом, у вас же есть Зина, сестра в Сочи…

— В Сочи я не поеду, — отрезала Антонина Ильинична. — Ни за что. А Зина… Зина хорошая девочка, но у нее своя жизнь. Я ей сто раз спасибо скажу, что она тебя мне прислала. В общем, давай больше не будем об этом.

— Это же ваш внучатый племянник, — стояла на своем Вера.

— Вот именно: внучатый племянник. А Андрюшенька мне внук. Как говорят в вашей любимой рекламе, «почувствуй разницу». Нет, я, конечно, готова ездить помогать, если надо. Но там и без меня народу хватает. Слава богу, у Ильи родители еще не старые. И Валентина моя поможет. — Валентиной звали сестру Антонины Ильиничны, Зинину маму. — Так что за Зинулю я спокойна: есть кому приглядеть и за ней, и за ребенком. Ну как? Не будешь меня выгонять? — спросила она шутливо.

— Это я бы без вас пропала, — улыбнулась Вера и тут же снова помрачнела. — Вы даже не представляете. Я уж думала устроиться нянечкой в Дом малютки, чтобы было где жить и ребенка не потерять…

— Выброси это из головы раз и навсегда, — строго приказала Антонина Ильинична.

Одобрив мебель и посуду, Зина объявила, что теперь Вере нужно шуба.

— Ничего не говори, — предупредила она. — Я и так знаю, что ты скажешь. «Я как-нибудь так пробегаю». Всю жизнь будешь сереньким волчком бегать?

Зина намекала на Верин волчий полушубок, купленный еще в Долгопрудном.

— Да какая шуба, февраль на дворе! Считай, зима прошла. Цыган уже шубу продал, — отшучивалась Вера. — И вообще, я пальто купила. Хватит с меня.

— Знаю я твое пальто. На синтепоне, — презрительно фыркнула Зина. — Как тебе не стыдно, Верка? Ты банкирша! Тебе нужны меха. А в пальто на синтепоне будешь на рынок ходить. Самое то.

И Зина потащила Веру покупать шубу.

В роскошном меховом магазине разгорелся новый спор. Вера выбрала шубку из стриженого бобра.

— Нет, это трагический вариант. — Зина закатила глаза к потолку. — Ты что, совсем ничего не соображаешь? Зачем тебе эта цигейка? Стара барыня на вате!

Тогда Вера взяла жакет из норки бисквитного цвета, мехом внутрь, но Зина и его забраковала.

— Да ну, обдергузка! — Она пренебрежительно махнула рукой. — Нет, можешь взять, конечно, но тебе нужна настоящая шуба, солидная.

— Крупномасштабная, — пошутила Вера. — Мне этого жакетика за глаза хватит. Вот куплю машину, в нем будет удобно…

— В этом «жопетике» будешь на работу ездить. А на выход нужна шуба, — авторитетно внушала Зина.

— А что, уже и шубы «на выход» бывают? — удивилась Вера.

— Само собой. Ты же ходишь в театры, там, я не знаю, в рестораны…

В театры Вера ходила с Андрейкой. Несколько раз водила его на детские спектакли и в цирк. Цирк не понравился обоим. Настоящих цирковых номеров было мало, представление больше смахивало на эстрадный концерт. Впрочем, к шубе это отношения не имело.

— Я хожу только на детские утренники.

— Еще не вечер, — загадочно усмехнулась Зина. — Ты, главное дело, шубу купи, она сама тебя в свет выведет.

Взяв дело в свои руки, Зина выбрала роскошную шубу из платиновых лис.

— Ну, не знаю, мне не нравится, — покачала головой Вера, примерив меховой водопад. — По-моему, чистой воды пижонство.

— Почему пижонство? Ты посмотри, как тебе идет!

Шуба и вправду смотрелась отлично, но Вера осталась недовольна.

— Типичное пижонство. Это не для нашей зимы. У нее и застежки-то нет!

Тут за шубу вступился менеджер:

— У нее есть застежка. Вот. Потайная.

Застежка оказалась даже не потайная, а, как сказала Вера, «глубоко законспирированная».

— Ну-ка, пройдись! — скомандовала Зина.

Вера прошлась.

— Обалденно! Бери обязательно, — возбужденно гудела Зина. — Вот ты со спины не видишь, а она… сама ходит!

— Кто ходит? Шуба? — Вера попыталась заглянуть себе за спину.

— Ты не понимаешь, — отмахнулась Зина и вдруг заплакала.

Вера, забыв про шубу, подбежала к ней.

— Что с тобой, Зинуль?

— Ничего. — Зина не сразу справилась со слезами. — Вот ты высокая, худая, тебе все идет. А я… толстая… и вообще недомерок.

— Зинка! Вот дуреха! — ласково заговорила Вера. — Ты мне завидуешь? А я — тебе.

— Чему тут завидовать? — всхлипнула Зина.

— Илюша тебя любит, — тут же нашлась Вера. — Вот такого толстого глупого недомерка. Он тебя любит такую, как есть. Вот ты подумай, сколько людей тебя любит! Илюша, мама с папой…

— Ну, мама с папой — само собой, — пренебрежительно протянула Зина.

— А вот не скажи. Меня моя мама не любит.

— Да ладно тебе… — начала было Зина, но Вера ее перебила:

— Мама с папой, Серега, Антонина Ильинична, я тебя люблю, девочки на работе в тебе души не чают… И твой маленький тебя уже любит.

— Думаешь? — оживилась Зина. — По-моему, они в этом возрасте совсем безмозглые.

— А вот и нет. Они все понимают…

— …только сказать не могут, как та собака, — весело подхватила Зина.

— Нет, это ты не понимаешь, — нахмурилась Вера. — Ты сама должна себя любить и беречь, а то он почувствует.

Зина смахнула остатки слез.

— Ладно, извини. Сама не знаю, что на меня нашло.

— Это бывает при беременности, — успокоила ее Вера. — Ничего страшного.

— У тебя было? — ревниво уточнила Зина.

— Наверное, было. Не помню.

На самом деле у Веры такого не было. Но пусть Зина думает, что у нее все в норме, как у всех.

Пока Вера вела просветительскую работу, менеджер позвал какого-то парня богемного вида, и они о чем-то пошептались.

— Я продам вам эту шубу за полцены, — предложил менеджер, — если вы согласитесь в ней сфотографироваться. Прямо сейчас. Вот наш фотограф.

Вера, конечно, отказалась, но Зина налетела на нее коршуном:

— Верка, соглашайся! Я тебя живьем отсюда не выпущу! Считай, это каприз беременной женщины.

— Зиночка, но я же не модель! Я в этом ничего не смыслю. Давай лучше я буду делать свое дело, а…

— Слушать ничего не хочу. Когда еще такой случай выпадет! А за полшубы ты себе ту обдергузку прикупишь.

— Не хочу я, чтоб моя физиономия красовалась на всех углах! Я в банке работаю! Почему я должна…

Но менеджер успокоил Веру:

— Нам не нужен «аутдор», только «бэтээл». Всего один кадр, вот здесь, в интерьере. Прошу вас, не отказывайтесь. Вы отлично смотритесь. И ехать никуда не надо, у нас тут молл, фотомастерская прямо здесь, на месте. Ну, пожалуйста, я вас очень прошу! Нам обязательно надо сменить центральный постер. Надоела эта голая дура. Не отвечает она фокусной аудитории, понимаете?

Зина прекрасно поняла рекламный язык и пожалела лишь о том, что «аутдора» не будет. Вера не поняла ни слова и потребовала объяснений. Оказалось, что «бэтээл» — это реклама на месте продажи, а «аутдор», наоборот, — наружная.

Немного успокоившись, Вера взглянула на огромный, выше человеческого роста, эффектно подсвеченный фотоплакат в нише, зрительно разрезавший помещение магазина по центру на две части. На фотографии была изображена совсем юная девушка ослепительной красоты: смуглая, с роскошными черными волосами и знойным восточным лицом, кутающаяся в белые меха. Она стояла в позе Венеры: из мехов выступали обнаженные плечи, бедра и ноги.

— По-моему, очень красиво, — сказала Вера. — И если вы думаете, что я буду позировать голой…

— Нет-нет, — мягко перебил ее менеджер. — Мы с этим снимком по таргетингу промахнулись. Позировала совсем девчонка, турчанка. Известная фотомодель, но нам она совершенно не подходит. Жаль, мы раньше не въехали. Ее образ — «любимая младшая жена в гареме». Есть, конечно, и такие, но в основном к нам приходят совсем другие дамы. И возраст, и социальный статус, все другое. Состоявшиеся, самостоятельные женщины. Они не ждут, что повелитель купит им шубку, сами знают, чего хотят, сами выбирают. Есть среди них и молодые, но все-таки не настолько. Вы подходите идеально.

Все эти комплименты не производили на Веру никакого впечатления. Она ушла бы, но Зина как последний аргумент выставила вперед свой совсем еще не великий живот и загородила ей дорогу.

— Поссоримся на всю жизнь, — пригрозила Зина. — Я тебе этого никогда не прощу!

Вера сдалась. Ее провели по огромному моллу в помещение фотомастерской. Фотограф — молодой парень с выбеленными волосами, затянутый в узкие черные брюки и черную водолазку, — улыбнулся ей и с ходу перешел на «ты».

— Лапуля! — защебетал он. — Ты любовь всей моей жизни!

У него был женственный, даже, пожалуй, дамский, несколько жеманный голос. Вера поняла, что насчет любви всей жизни — это явное преувеличение. Но он показался ей симпатичным и доброжелательным.

— Главное, без мандража, — продолжал он. — Не дергайся, и все будет классно. Но сперва тебе надо загримироваться.

Вере жутко захотелось удрать. Но на нее накинулись ассистентки и поволокли к раковине. Их было всего две, а казалось, что двадцать две. Они живо удалили скромную косметику, нанесенную еще дома, до похода за шубой, и усадили ее на винтящийся табурет перед ярко освещенным зеркалом. Обе трещали пулеметом, не обращая на Веру никакого внимания, вопросы задавали только фотографу.

— Волосы оставим?

— Да, оставляем, — кивнул фотограф.

Ну, слава богу. А что они хотели сделать с ее волосами? Снять скальп?

— Полную проработку лица? — продолжали трещотки.

— Глаза астральные. Стиль «декаданс». Ничего, лапуля, — подмигнул жертве фотограф. — Потерпи. Ты же хочешь быть красивой, да, звездочка моя?

Ничего Вера не хотела. Она так бы и сказала, но не могла рта раскрыть: как раз в этот момент пришла гримерша и принялась за «полную проработку лица». Вера уже знала, что это такое: ей точно так же накладывали грим на телевидении. Как будто она кукла.

Ей было жарко, неудобно, неловко, «полная проработка лица» затягивалась, и страшно было даже подумать, чем все это кончится. На телевидении хоть без «астральных глаз» обходилось. «Ну, Зинка!» — подумала Вера в бессильной ярости.

Зина сидела тут же и все действия гримерши молчаливо одобряла. Когда экзекуция закончилась, Вера со страхом глянула в зеркало. Она себя не узнала. Из таинственной зеркальной глубины на нее смотрела немыслимая красавица. Вера Холодная. Глаза — бездонные… нет, не глаза, «очи».

— Офигеть! — ахнула Зина.

— Так, девочки, давайте в темпе! — Фотограф хлопнул в ладоши. — Лапуля, тебе сюда. — Он возвел Веру на полукруглое возвышение с белым задником. — Шубку… — Вере подали серебристый водопад, она окунула в него руки. — Нет-нет, не застегивай… Так… Нет, это никуда не годится.

— Я же говорила, — облегченно вздохнула Вера и начала уже было спускаться с возвышения, но фотограф ее остановил.

— Да не ты, прелесть моя, ты бесподобна. Но мне не нравятся эти сапоги. Эй, принесите ей черные лодочки на шпильках! — крикнул он в пространство, и кто-то тут же кинулся исполнять поручение.

— У вас какой номер? — спросили у Веры.

Она не сразу поняла.

— Что? Какой номер?

— Обуви, дурища! — не выдержала Зина. — У нее тридцать восьмой, — повернулась она к ассистенту.

— И этот костюм мне не нравится, — рефлектировал фотограф. — Режет фигуру. Принесите платье. Светлое, трикотажное. Для контраста, — пояснил он Вере, хотя она ни о чем не спрашивала.

Принесли платье и туфли. Вера покорно проследовала за ширму, переобулась и переоделась. Одна из ассистенток помогла ей не смазать фантастический макияж.

Фотограф велел надеть тонкий поясок и выложить поверх него мягкую складку. Вера удивилась: только что он говорил, что ее собственный костюм «режет фигуру», а теперь хочет платье с поясом и напуском… А туфли?.. Разве это не глупо — шуба и лодочки? Но кто она такая, чтобы спорить? Ассистенты выполнили приказ, фотограф кивнул, и Вера опять поднялась на возвышение. Опять ей на плечи набросили шубу.

— Так, — заговорил фотограф, когда она всунула руки в рукава, — нет-нет, не застегивай, полы должны быть распахнуты. Руки, звездочка моя, в карманы…

Чувствуя себя круглой дурой, Вера долго искала карманы. Они тоже оказались глубоко законспирированными.

Фотограф тем временем уже вовсю щелкал камерой, хотя она вроде бы еще не позировала.

— Очень хорошо. Теперь пройдись!

Вера прошлась.

— Повернись… Теперь направо… и налево. Теперь давай так, птица моя: идешь справа налево, руки в карманах. Идешь целеустремленно по своим делам, и тут я тебя окликаю. Останавливаешься, разворачиваешься на меня, глядишь сердито исподлобья: что за кент? Поняла?

Вроде бы нетрудно, вроде бы все понятно, но Вере пришлось помучиться. То одно было не так, то другое…

— Ногу! — надрывался фотограф. — Ногу на меня разверни! Да не правую, кисуля, левую! Ле-ву-ю. Ты идешь, я тебя окликаю, поворачиваешься… Ноги разводишь красиво, на тридцать пять градусов. Чтобы правая в профиль, а левая фактически в три четверти… Отставь, отставь ножку! Пусть она запаздывает. Так… Еще раз.

— Я же не профессионал, — оправдывалась Вера. — Я не умею правильно двигаться.

— Все ты умеешь, родная. Потрясные ноги, незатертое лицо… Все, что нам надо. Ну-ка, пройдемся еще разок… Головку поверни… Подбородочек утопи в меху. Не-е-ет, головку не опускай, лучше плечико слегка приподними. Давай!

Вере никак не удавалось все это совместить, чтобы одним разом и повернуться, и ногу отставить, и элегантно взмахнуть полой шубы, и вздернуть плечико, бросив взгляд исподлобья. Но фотограф был ласков и терпелив, сыпал «кисулями» и «лапулями», уверяя, что выйдет потрясный снимок.

— Нет-нет, не улыбайся, смотри с досадой, со злинкой… Опять плечо отстало… Еще разок…

В какой-то «разок» к ним заглянул менеджер:

— Ну как тут у вас?

Вера метнула на него яростный взгляд, и тут послышался ликующий возглас фототирана:

— Снято!

— Кажется, я опять ногу забыла… — призналась Вера.

— Не влияет. Ногу я присобачу с другого снимка, — жизнерадостно успокоил ее фотограф. — Фотошоп — великая вещь!

— Все? — переспросила Вера. — Я могу идти?

— Свободна, — подтвердил фотограф. — Но если надумаешь, приходи, еще пощелкаем. Отлично смотришься.

Вера устало покачала головой. К ней бросилась Зина.

— Верунька! Как здорово! Не смывай эту красочку, давай так и пойдем.

— Нет, надо смыть, а то Шайтан меня испугается. Еще покусает.

— Да ну, не болтай глупости. А как тебе эти туфельки? Удобно?

— Туфли на таком каблуке удобными не бывают по определению.

— Но хоть не жмут? — не отставала Зина.

— Ну, не «испанский сапожок»…

— Вот и отлично. Между прочим, это Джимми Чу! — Зина повертела в руках коробку. — Я думаю, надо взять. Будешь ходить на корпоративы.

— Как это «взять»? — испугалась Вера. — Это же реквизит!

— Нет, мы это позаимствовали тут в одном магазине, — вступил в разговор ассистент фотографа. — Вы можете их взять, только надо заплатить.

— Заплатим, — кивком подтвердила Зина. — И платьице заберем. Очень миленькое, тебе идет, — повернулась она к Вере.

Вера хлопала преображенными ресницами, не зная, смеяться или плакать.

— Зинка, знаешь, ты кто? Ты барахольщица.

— Я барахольщица? — возмутилась Зина. — Это ты барахольщица! Сто лет старое барахло таскаешь. А я выбираю классные вещи.

— Ладно, — уступила Вера, — ты не барахольщица, ты… покупантка, — нашла она верное слово. — Тебе дай волю — ты все тут скупишь.

— Если бы ты знала, как тебе идет… Вот я себе ничего не могу купить, — вздохнула Зина, и Вера испугалась, что она опять заплачет, — так хоть тебя, дурынду, приодену. Да, а нам, я извиняюсь, снимочек? — кинулась Зина к фотографу.

— Могу сделать вам фотопортрет, — предложил мастер. — Даже в рамку вставлю, только уж за это придется заплатить.

— Ясное дело, — кивнула Зина. — А можно два? Я один у себя в салоне повешу. Мне макияж понравился.

— Вам какой формат? — спросил фотограф. — Двадцать на сорок? Сорок на шестьдесят?

— Шестьдесят на восемьдесят.

Он кивнул и что-то записал.

— Заезжайте на той неделе, будет готово.

Зина расплатилась.

— Сколько ты ему заплатила? — спросила Вера по дороге домой. — С меня половина.

— Да ну тебя, Верка! Я этот расход на салон повешу. Это у меня будет «бэтээл». А тебе от меня подарок. Надо еще дубленку купить.

— А дубленку зачем?

— Ну… Вдруг мокрый снег пойдет или дождь? Под дождь лису не наденешь, может испортиться.

— Правда? Ты когда-нибудь видела лису под зонтиком? — Вера облегченно перевела дух, увидев, что Зина смеется. — Дубленку я Антонине Ильиничне недавно купила. Хватит ей ходить в старой шубе да в пальто стопудовом. Тем более что им Шайтан закусывал.

— Правильно! — одобрила Зина. — Молодец, Верка! И чего я сама не догадалась? Но тебе все-таки дубленка нужна. Да и мне тоже. Давай заедем, благо заодно.

— Зинуля, а ты не устала? — встревожилась Вера. — Может, в другой раз?

— Сама же говоришь, я покупантка, — засмеялась Зина. — Я от покупок никогда не устаю. Поехали, тут недалеко.

Они забрались в Зинину маленькую машинку и поехали за дубленкой. «До чего же все-таки на машине легко, — подумала Вера. — Раз-раз, и готово».

В магазине Вера пошепталась с продавщицей, и та принесла для Зины стул. Но Зина не стала рассиживаться. Она нашла широкую, напоминающую пончо дубленку для себя, чтоб с запасом на живот, и еще одну, оригинальную, сшитую как будто из отдельных длинных лепестков, для Веры.

— Вот, примерь.

— Зиночка…

— Примерь, говорю. Мне лучше знать. Потом сама мне спасибо скажешь.

— Почему потом? Я прямо сейчас скажу. Спасибо тебе за все.

Вера примерила дубленку.

— Ну что? Разве не супер?

Чтобы не спорить, Вера купила дубленку. Та и вправду была хороша.

— Зин, я давно хотела тебя спросить, — осторожно начала Вера по дороге домой, — ты не против, что твоя тетя живет у меня?

Зина затормозила на перекрестке и повернулась к подруге.

— Ну-ка еще один дубль? Что-то я не въезжаю.

— Все ты прекрасно понимаешь! — нахмурилась Вера. — У тебя ребенок будет, она могла бы тебе помочь…

— А сама тетя Тоня что говорит? Ты ее спрашивала?

— Спрашивала. Она говорит, что хочет жить со мной.

— Тогда о чем речь? — пожала плечами Зина. — Пусть живет, раз она сама так решила. Или ты хочешь ее сбагрить?

— Фу, Зинка, как тебе не стыдно!

— Стыдно, у кого видно. — Свет переменился, и Зина тронула машину с места. — Выброси эту мысль из своей дурацкой головы. Вот я у тебя Лёку заберу, что ты тогда скажешь?

— Бери. Я еще кого-нибудь найду.

— Да ладно, я пошутила. Сама справлюсь. Свекруха мне поможет.

— Ты ж говоришь, она тебя достает…

— Да, она у меня «достоевская», — весело согласилась Зина. — Между прочим, вся в тебя. Что ни куплю — казалось бы, ну порадуйся за меня! — нет, она так губки сожмет, сведет в одну точку, — Зина показала, как это делает ее свекровь, благо они попали в небольшую пробку, — и спросит: «Зиночка, ты дубленку купила, да? А зачем тебе? У тебя же уже есть!» И таким постным голосочком, что сразу вспоминаются голодные дети в Африке. Как будто я у них лично кусок изо рта вынимаю. Но ничего, она теперь передо мной на цирлах ходит. Еще бы: прибавление семейства. В общем, не бери в голову, прорвемся.

Вера сдержала слово: прошла курс автошколы, получила права и купила прекрасную машину — компактный седан «Вольво».

В автосалоне стояли четыре модели разных оттенков серебристого цвета, но продавец посоветовал Вере серебристую не покупать, а выбрать яркую окраску. Он уверял, что броские по цвету машины реже угоняют. Вера не любила ярких красок, но тут согласилась. Ей и самой не хотелось брать серебристую: слишком уж много их развелось вокруг. Броско отлакированных моделей было только две — «красный перец» и «ноктюрн», оказавшийся ярко-синим. Вера решила, что «красный перец» — это все-таки чересчур, и выбрала «ноктюрн».

Какое это было упоение — сесть за руль собственной машины, чутко откликающейся на любое прикосновение, и ехать… куда глаза глядят. Вера впервые испытала захватывающее чувство свободы, знакомое только автомобилистам. Водила она очень осторожно и разумно, хотя Андрейке, конечно, хотелось ехать побыстрей, но езда сама по себе доставляла ей ни с чем не сравнимую радость.

— Я была рождена для этого, — призналась Вера Антонине Ильиничне.

Зине машина не понравилась.

— Могла бы взять «Мерседес», — проворчала она. — Или «Лексус». Ты же теперь состоятельная женщина!

Сама Зина водила двуцветный «Мини-Купер».

— Меня устраивает «Вольво», — возразила Вера. — Знаешь, я по радио Пикуленко слушаю…

— И я! — радостно перебила ее Зина. — Балдею от Сан Саныча. Что ни спроси — у него прям от зубов отскакивает. Ни разу не слышала, чтоб хоть на один вопрос у него ответа не нашлось. Да, ну и что Пикуленко?

— Пикуленко, — улыбаясь, продолжала Вера, — говорит, что выбирать надо не машину, а дилера. У «Вольво» хороший дилер. И машина хорошая, надежная. Меня моя машина успокаивает. Уравновешивает. И цена все-таки божеская. Я хотела купить универсал…

— Универсал — это не клево, — тут же вставила Зина. — Ты же не старуха, тебе еще до тридцати ехать и ехать!

— Ну, нам же Шайтана иногда приходится с собой брать, — напомнила Вера. — Но универсал жутко дорогой, а мне еще матери надо деньги переводить.

Черт ее дернул проболтаться Зине о разговоре с матерью и о деньгах!

— Ну ты ду-у-ура! — прогудела Зина, услышав новость.

— Ну почему ты так говоришь? — обиделась Вера.

Зина тут же скорректировала диагноз:

— Нет, это я дура, это я во всем виновата. Надо было тебе раньше рассказать, но я как-то не думала… Не хотела тебя расстраивать. Мне и в голову не пришло, что ты сама ей позвонишь.

— О чем рассказать? — встревожилась Вера.

Зина посмотрела на подругу с жалостью.

— Ты только не волнуйся, хорошо?

— Да это тебе нельзя волноваться, — усмехнулась Вера. — Говори давай, что случилось?

— Ничего не случилось. Твоя мама превратила ваш дом в филиал санатория. В постоялый двор. Она сдает апартаменты, у нее с апреля по ноябрь все расписано. Санаторская уборщица у нее убирает, санаторский повар готовит, санаторский садовник за участком ухаживает. Она не то что не нуждается, она деньги лопатой гребет. Это ты, как из дому уехала, так с тех пор и не возвращалась, а я-то каждый год к своим езжу. Надо было тебе раньше сказать, — повторила Зина, — но я подумала, зачем зря расстраивать? Короче, не надо тебе деньги от себя отрывать и ей посылать. Она богаче тебя живет.

— Нет, я буду посылать. Раз уж обещала, придется платить.

— Ну и зря. Ей-богу, зря. Тебе эти деньги кровью даются, не то что ей. Позвони ей еще раз или напиши, что ты все знаешь. Она прекрасно обойдется без тебя.

— Нет, мне легче заплатить.

Зина сокрушенно покачала головой, глядя на подругу.

Каждая осталась при своем мнении.

…«Это всего лишь деньги», — сказала себе Вера. Ей было тяжело, но она аккуратно переводила деньги матери, как и обещала. Чтобы вознаградить себя за неприятные переживания, Вера обратилась к ювелиру, которого порекомендовала, конечно же, Зина, и заказала ему мозаичную брошь по одному из рисунков Мориса Эшера. Потребовалась тонкая, поистине ювелирная работа, но рисунок привел мастера в восторг, и он создал изысканную мозаику из нефрита — бледно-зеленого и белого — с розовым кораллом.

Тот же ювелир сделал ей серьги и кольцо из золота с платиной, и тоже по мотивам Эшера — в виде двойных кельтских узлов. Теперь Вера чувствовала себя полностью экипированной по части драгоценностей.

Премиальные от фонда «Электроник Фронтир» незаметно подходили к концу, но Вера не унывала. Переиздали ее книгу о перекачке теневых денег за границу, ей заплатили потиражные. В Высшей школе экономики эту книгу засчитали как диссертационную работу и присвоили Вере сразу докторскую степень. Она стала одним из самых молодых докторов экономики в истории.

Кроме того, Вера, еще будучи студенткой, купила акции. В 90-е годы акции Газпрома котировались так дешево, что их стоимость приходилось указывать в неденоминированных рублях: в долларах это выходило меньше цента. В начале двухтысячных, когда цена на нефть стала расти, эти акции тоже подскочили, с них начали выплачивать солидные дивиденды.

Вера не увлекалась игрой на бирже, но у нее было сверхъестественное чутье. Зачастую она и сама не могла бы объяснить, почему вот этих акций можно было бы и прикупить, а вот от тех лучше избавиться, пока не поздно. Она никому не давала советов, но сама провела несколько успешных операций. Главное, она не складывала все яйца в одну корзину и вообще не строила свое благополучие на биржевых спекуляциях.

А вот от выступлений по телевизору Вера отказалась. Андрейка страшно огорчился. Он уже привык, что мама у него — телезвезда. В редакции Веру умоляли остаться, уверяли, что у нее телегеничная внешность, что камера ее любит и зрители тоже. Вера и вправду великолепно смотрелась на экране — высокая, стройная, молодая, с чистой, гладкой кожей и мелодичным голосом. Настоящая телезвезда.

Участие в телепрограмме давало дополнительные преимущества, или, как стали говорить в последнее время, «бонусы». Например, итальянская фирма предоставляла элегантную одежду, причем не только на время выхода в эфир. Эту одежду можно было оставить себе и носить совершенно бесплатно, лишь бы выступить в ней на экране и чтобы внизу было указано, что костюм ведущего предоставлен фирмой такой-то.

И в банке выразили недовольство: Верино появление на экране было для них бесплатной рекламой. Но она все-таки ушла. Не то чтобы боялась еще раз встретиться с Колей, нет-нет, дело было совсем не в этом, уверяла себя Вера. На самом деле разговор с Колей в институтском коридоре причинил ей столько боли, что еще одного такого объяснения Вера, пожалуй, не выдержала бы. Но она никому и словом не обмолвилась, по своему обыкновению. Просто сказала, что неинтересно выступать в записи и делать вид, будто это прямой эфир. И все это пережили, смирились.

А вот менеджер из мехового магазина Веру обманул. Однажды они вместе с Зиной поехали на Вериной машине совершать очередной «шоппингауэр» и увидели тот самый снимок с Верой в шубе на фасаде строящегося дома. Вера огорчилась, а Зина обрадовалась.

— Да ну тебя, Верка, что тут плохого? Это же классно! Ты могла бы прямо фотомоделью стать, — добавила она мечтательно.

— Ладно, учту на будущее, — вздохнула Вера. — Вдруг придется профессию менять?

— Вер, ты чего? Случилось что-нибудь? — встревожилась Зина.

— Да нет. — Вера заставила себя улыбнуться. — Все в порядке.

— На работе что-нибудь? — не отставала Зина. — Неприятности?

Вера покачала головой. У нее не все было в порядке на работе, но она так привыкла все от всех скрывать, что не могла решиться и рассказать даже лучшей подруге. Почему-то ей казалось, что надо делать вид, будто все хорошо, и тогда все будет хорошо.

ГЛАВА 14

Со стороны кажется, что жизнь банковского учреждения похожа на фильм Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001»: статичные планы, череда бесшумных, завораживающе медленных проходов по коридорам, неслышная работа за дверями кабинетов, безукоризненно одетые служащие, смахивающие на роботов. На самом деле банк — такая же контора, как любая другая. Здесь, бывает, и романы крутят, и скандалят, и враждуют, и подсиживают. Есть места для курения, и там сплетничают. Страсти кипят. Случаются обманы, интриги, разоблачения.

Алла Кирилловна не оставляла Веру в покое. После ссор из-за гадалок или еврейских фамилий, когда последнее слово оставалось не за ней, она надувалась и неделями не разговаривала с Верой, чему Вера была только рада. Увы, недели проходили, обида выветривалась. Дружить-то, хочешь не хочешь, а надо. Алла Кирилловна решила зайти с другого боку.

— Вам, Верочка, — заговорила она, изжив обиду за книгу Левит, — нужно носить драгоценности. Вам пойдут холодные камни. Ни в коем случае не рубины, они вас просто зарежут…

— Зарубят, — скаламбурила Вера.

Алла Кирилловна недовольно покосилась на нее, но продолжила:

— Вам нужны сапфиры, изумруды…

— «Брылльонты», — подсказала Вера.

Опять Алла Кирилловна взглянула на нее с тревогой и сомнением, но тема драгоценных камней захватила ее настолько, что она решила довести свою мысль до конца.

— Бриллианты, — заговорила она с подлинной страстью в голосе, — это основа, это база…

— У меня база — семерка, — доверительно сообщила Вера.

— Верочка, — растерялась Алла Кирилловна, — с вами все в порядке?

— Со мной? — Вера вскинула на нее лукавый взгляд. — Да, со мной все в полном порядке.

На том разговор и закончился. Но Алла Кирилловна не оставляла усилий.

— У вас ведь сын, да, Верочка? — пошла она на новый приступ несколько дней спустя.

Вера подтвердила, что — да, у нее сын.

— Вы же не хотите отдавать его в армию?

На этот раз Алла Кирилловна задела больной нерв. Андрейка только пошел в школу, а Вера уже с ужасом думала о том, что будет, когда он эту школу окончит. Шла вторая чеченская война. Умом Вера понимала, что, пока Андрейка подрастет, вторая чеченская закончится, но к тому времени может начаться третья. Может, и не в Чечне, «горячих точек» полно.

Да и без всякой войны не хотела Вера отдавать сына в армию. Не понимала, отказывалась понимать, ради какой такой высшей цели мальчишек в армии унижают, избивают, морят голодом. Ей запомнился один случай.

Однажды, первой зимой после переезда в Москву, Вера пошла на рынок. Ей очень нравилось ходить на рынок, причем непременно одной. Андрейке на рынке скучно, он захочет взять Шайтана, а с Шайтаном вообще не пойдешь: пес ринется в мясной павильон и начнет попрошайничать. Прецеденты уже были. Антонина Ильинична и после деноминации 1998 года пугалась цен и всякий раз, попав на рынок, вспоминала, что при советской власти нарезной батон стоил двадцать пять копеек.

А вот Вере рынок нравился. Изобилием, яркостью красок, богатством ароматов и многообразных говоров он напоминал ей родной Сочи. И к тому же ей интересно было наблюдать, как меняется жизнь. Нигде эти перемены не были такими наглядными, как на рынке.

В советские времена все, что входило в туманное понятие «сфера обслуживания», действовало по принципу «Вас много, я одна». Все, что подразумевалось под словом «снабжение», сводилось к постулату «Лопай, что дают». А тут Вера ходила и любовалась самодельными надписями на торговых контейнерах. «Сыр — нарезаем». Так и было написано, через тире, чтоб от души. «Селедочка малосольная, очень вкусная, даем попробовать». «Пакеты для рыбы — бесплатно». Видимо, специально для пенсионеров, чтоб не волновались. Очень понравилось ей выведенное от руки на куске картона объявление: «Тушенка по ГОСТу». А ниже добавлено для непонятливых: «Именно мясо».

Вере нечасто удавалось вырваться на рынок, и она не упускала ни единой возможности. Вот и в тот раз пошла, благо денек выдался редкостный: морозец градусов пять, не больше, небо чистое, как будто умытое, солнце светит, воздух хрусткий, и уже тянет влажноватым запахом весны, хотя дело было в январе.

На подходе к рынку дорогу Вере преградили два солдатика в шинелях. На вид совсем подростки. Лица бледные, изнуренные, уши оттопыренные насквозь светятся, шейки цыплячьи… Тошнотворный запах прокисшего пота. И это в Москве, не в зауральских каких-нибудь степях!

— Девушка, — попросили они, — дайте сколько можете, а то на одной перловке загибаемся…

Вера протянула им пятьсот рублей, даже не задаваясь вопросом, а не пропьют ли они эти деньги, не накупят ли сигарет вместо колбасы или тушенки по ГОСТу, которая «именно мясо»… Не исключено, что побираться их, салаг, послали старослужащие, и эту, как они сами выразились, «пятихатку» им придется отдать целиком какому-нибудь дембелю или прапорщику. Вере было все равно. Она шла, уже не замечая ярких красок дня, и думала… даже не о том, какие «защитники Родины» выйдут из этих доходяг. Она думала, что никогда и ни за что не отдаст сына на такое поругание. Просить милостыню… Пусть кто угодно думает о ней что хочет. Пусть даже папа… Она верила, хотела верить, что папа смотрит на нее откуда-нибудь сверху…

«Баран, баран, баран — бум!»

«Будь умницей, дочка. Будь хорошей девочкой».

До сих пор Вера ни разу не сделала ничего такого, что заставило бы его покраснеть. Окончила школу, окончила институт, честно работала, растила сына… История с Колей? Она до сих пор ежилась от смущения, вспоминая сцену на поляне в горах. Но в тот момент казалось… будто так и должно было быть. Так, и никак иначе. А потом у нее появился Андрейка! Нет, ей ни перед кем не было стыдно, даже перед папой. Но папа военный, вряд ли он поймет и одобрит, что она хочет укрыть сына от армии. Ну и пусть. В глубине души Вера знала, что поступает правильно.

Впрочем, делиться своими соображениями с Аллой Кирилловной Вера не собиралась.

— Он еще маленький, — ответила она уклончиво.

— О, вы не представляете, как быстро дети растут! — самым светским тоном поведала ей Алла Кирилловна. Как Вере было достоверно известно, своих детей у нее не было. — Надо принимать меры прямо сейчас, потом поздно будет.

— Какие меры?

Алла Кирилловна заговорщически подалась к ней всем телом и даже понизила голос:

— Нужно устроить его учиться за границей. Я могла бы вам помочь. У меня есть связи в Англии.

Вере не хотелось расставаться с сыном… Еще неизвестно, что там будет, в этой английской школе. В уме всплывали страшные образы из романов Диккенса. Мистер Сквирс… Маленький Домби… Оливер Твист, попросивший добавки… Нет, это фантомные страхи. Конечно, сейчас школы в Англии совсем не такие, как во времена Диккенса. Но все равно отдавать туда сына не хочется…

Голос Аллы Кирилловны вернул Веру к реальности. Реальность оказалась еще хуже, чем ее фантомные страхи.

— …только вам придется примириться с тем, что ребенок будет принимать наркотики.

— Что? — встрепенулась Вера. — Наркотики?

— Отнеситесь к этому спокойно, — снисходительно улыбнулась Алла Кирилловна. — Там все принимают наркотики, это часть молодежной субкультуры. Вы же не хотите, чтобы ваш сын был «белой вороной»?

— Спасибо, я как-нибудь обойдусь без Англии, — решительно отказалась Вера.

— Да ничего тут страшного нет, — продолжала уговаривать Алла Кирилловна, но Вера больше не слушала.

— Мой сын как-нибудь выучится здесь, — отрезала она. — Извините, мне работать надо.

Алла Кирилловна еще долго что-то бубнила про мещанские страхи и ограниченность, но Вера углубилась в бумаги и просто перестала ей отвечать. В конце концов Алла Кирилловна смолкла, тяжко вздыхая и сетуя в душе на то, что считала Вериной черной неблагодарностью.

Вера ее не боялась. Алла Кирилловна могла, конечно, досадить, «достать» своей дурацкой болтовней, но навредить Вере по-крупному у нее не хватило бы пороху. Вера понимала, что раз уж к пятидесяти пяти годам Алла Кирилловна так и осталась простым аналитиком, даже отдельного кабинета не заслужила и вынуждена сидеть в комнате на троих с ней и с ненавистной Дорой Израилевной, значит, никакая дальнейшая карьера ей не светит.

Но у Веры обнаружился враг пострашней. Представитель, как потом выяснилось, той самой «молодежной субкультуры».

Отделу развития полагалось собирать у других отделов отчеты, изучать их и по ним составлять предложения о дальнейшем совершенствовании работы банка. Эти предложения рассылались по другим отделам, а те вносили свои замечания.

У Веры завелся недоброжелатель в кредитном отделе. Это был человек, как сказали бы Ильф и Петров, «в последнем приступе молодости», то есть сильно за тридцать, скорее под сорок. Он носил скромное имя Гоша Савельев. «Иванов по матери!» — злобно шипела Алла Кирилловна. И в самом деле: человек по имени Гоша Савельев был сыном вице-президента банка Михаила Аверкиевича Холендро. Они не афишировали свои родственные отношения, но все в банке знали, что они отец и сын. Алла Кирилловна пребывала в полной уверенности, что Холендро — тоже еврейская фамилия, хотя Михаил Аверкиевич был ярко выраженным греком.

Оба они — и отец, и сын — невзлюбили Веру с момента ее появления в «Атланте». Именно Михаил Аверкиевич еще в апреле 1998 года, выслушав Верин доклад о ГКО, шутил по поводу ее тревожно-мнительного состояния и называл деточкой. Он и потом ее не жаловал, но выражал свой скепсис главным образом хмыканьем и вообще держался в рамках приличий.

Представительный, подтянутый, всегда безупречно одетый, он увлеченно играл в теннис, всячески поддерживал спортивную форму и в свои шестьдесят с чем-то лет все еще числился у дам «интересным мужчиной».

Всего этого никак нельзя было сказать о его сыне. Михаил Аверкиевич Холендро был строен, Гоша Савельев — тощ. Михаил Аверкиевич был крепок, Гоша Савельев — жидок. Михаил Аверкиевич был всегда чисто выбрит, Гоша культивировал легкую небритость, а поскольку растительность на лице у него была редкой и кустистой, это придавало ему шелудивый вид. Живые, блестящие глаза Михаила Аверкиевича, полуприкрытые тяжелыми веками, напоминали маслины. У Гоши эти маслины как будто плавали в мутном сизоватом рассоле: Вера однажды видела такое, когда при ней на рынке вскрыли бочонок маслин. Лицо Гоши, неприятно подвижное и словно не ему принадлежащее, жило своей, отдельной от него жизнью.

Казалось, этого лица коснулась порча, думала Вера. Гоша Савельев внушал ей безотчетный ужас. У него была выраженная асимметрия лица, глаза вечно блуждали, косили куда-то в сторону или вверх, рот кривился независимо от того, что он говорил, подвижные черты сами собой складывались в глумливую гримасу. Но главное различие между отцом и сыном заключалось в том, что Михаил Аверкиевич был деловым человеком, хотя, на Верин взгляд, чересчур увлекался легкими деньгами, а вот Гоша, занимавший должность консультанта по биржевым операциям, принадлежал к тому типу молодых людей, кого в канцеляриях царских времен именовали пустейшими.

Кого и как Гоша консультировал, никто не знал. Он тоже существовал на «островке социализма»: целыми днями слонялся по кабинетам, рассказывал, какой «гениальный» салат он ел и какое «гениальное» пиво пил со своим никому не известным другом Жориком, хохмил, хвастался своими карточными подвигами, мог часами повествовать, как «отхватил шесть взяток на мизере», даже не допуская мысли, что кому-то это может быть неинтересно.

В карты ему везло явно не всегда: он часто одалживал у сослуживцев деньги, а потом начинал метаться, прятаться от очередного кредитора, нырял, завидев его в коридоре, в первый попавшийся кабинет. Никто не хотел давать ему в долг, но он приставал с клещами, и ему давали, только чтобы отвязался. Долги за него обычно возвращал отец.

Гоша рассказывал тупые сальные анекдоты, марку машин «Вольво» называл не иначе как «вульвой»: ему казалось, что это безумно смешно. Он говорил «мэнэес», «преподдаватель с кайфедры», даже не подозревая, как эти бородатые остроты выдают его возраст. Выложив очередной анекдот типа «жена у него новая, ни разу не надеванная», сам первый начинал ржать, а тех, кто не смеялся и просил прекратить, обливал презрением: «Фишку не секут». На корпоративных вечеринках он слишком много выпивал, шумел, охранникам приходилось его выпроваживать.

И вот этот человек люто возненавидел Веру. «За что?» Она ломала себе голову и не находила ответа. О том, чтобы спросить его самого, не могло быть и речи. Дора Израилевна предупредила Веру, чтоб не давала Савельеву в долг, но он у нее и не просил.

Зато он говорил и делал ей гадости. Он обожал коверкать слова и фамилии, чтобы звучали неприлично, а уж на Вериной фамилии оттягивался особенно сладко, заменяя второй слог похабной буквой «ё». Прямо при Вере, но делая вид, что ее не замечает, рассуждал с коллегами о всяких чмо из Подмосковья, считающих себя больно «вумными». Некоторые отмахивались от него, другие толкали в бок, указывая на Веру, но Гоша не желал угомониться.

Однажды он подсунул ей вместо отчета текст, сгенерированный на компьютере: бессмысленный набор слов. Вера не сразу поняла, долго сидела, пытаясь вникнуть в абракадабру, но потом догадалась и наложила резолюцию: «Рекомендую принять этого киборга на вашу должность без сохранения содержания». И вернула «отчет» Гоше.

Конечно, Гоша разозлился еще больше. Он стал чуть ли не в глаза называть Веру крысой и на всех составленных ею документах, попадавших к нему в руки, пририсовывал в уголке наискось бегущую крысу. Осенью 2001 года один такой документ попал в руки самому Альтшулеру, и тот вызвал Веру к себе.

Натан Давыдович Альтшулер — низенький, коренастый, вечно сердитый — представлял собой сгусток неукротимой энергии. Огромным широким лбом он напоминал Вере не то Бетховена, не то Рубинштейна, она так и не смогла решить, кого больше. Вообще-то Альтшулер не баловал банк посещениями, у него и других дел хватало. Он бывал в основном на заседаниях правления или совета директоров, а тут вдруг приехал, и Вера знала — почему. Речь шла об огромном кредите для одной сомнительной фирмы. Она дала по этому проекту отрицательное заключение.

— Что это за художество? — Альтшулер гневно ткнул пальцем в документ.

Вера решила сыграть в неведение.

— Это моя аналитическая записка.

— Вижу, не слепой. Я спрашиваю, вот это что такое? — И Альтшулер еще раз с ожесточением ткнул пальцем в нарисованную на уголке крысу.

— Не знаю, — ответила Вера.

— Врете.

Она лишь пожала плечами.

— Благородство изображаем. Спектакли разыгрываем, — иронично протянул Альтшулер. — «Товарищ Сталин на посту, а где — я не скажу». А вот я вас уволю, — пригрозил он, — что вы тогда запоете?

Вера не испугалась. Почему-то его она совершенно не боялась. Во-первых, знала, что Альтшулер одинаково свиреп со всеми. Он мог точно так же наорать не только на нее, свою скромную служащую, но и на господ из РСПП note 9, и на министра финансов. И никто на него не обижался. А во-вторых, Вера угадывала в грозном Альтшулере если не родственную душу, то… собрата по разуму, что ли. В этой лобастой голове не то Бетховена, не то Рубинштейна был заключен мощный математический аппарат. И Вера знала, хотя внешне это никак не проявлялось, что сам Альтшулер тоже ощущает внутреннее сродство с ней.

Это он еще в 1998 году благословил ее на расчет простого числа Мерсенна и настоял, чтобы премия была ей выплачена полностью, без вычетов за эксплуатацию компьютера. Вопрос о вычетах пытался поднять Михаил Аверкиевич Холендро, правда, скорее в шутку, а не всерьез, но Альтшулер эту шутку не поддержал и круто оборвал своего заместителя:

— Не будь идиотом, Миша! Я крохоборством не занимаюсь.

Вера очень серьезно относилась к работе в отделе развития. Разработанные ею пакеты услуг привлекли клиентов в ту пору, когда люди совершенно утратили доверие к кредитным учреждениям и предпочитали хранить деньги где угодно — в чулке, под матрацем, в кубышке, — лишь бы только не в банке.

По ее инициативе срок оформления кредитной карты сократили до пяти дней: вдвое быстрее, чем в Сбербанке. Разрешили, не теряя процентов, переводить вклады из одной валюты в другую по желанию клиента. Все для вашего удобства. Начали выдавать потребительские кредиты физическим лицам по предъявлении паспорта и водительских прав: никаких других документов, никакой волокиты. Мы вам доверяем.

Кроме того, Вера внесла несколько предложений, которые помогли банку улучшить имидж. Начальство обычно не обращает внимания на подобные мелочи. Топ-менеджерам и в голову не приходит, что об удобствах простых смертных тоже надо заботиться.

Вера настояла, чтобы в главном зале, куда попадают люди, пришедшие сделать вклад или взять кредит, поставили кресла и чтобы увеличили число операционистов. Оформление договора — дело долгое, почему люди должны маяться на ногах? Да они плюнут и уйдут в другой банк: авось там очередь поменьше.

Она же предложила перейти на круглосуточное обслуживание. Опять мнения в руководстве разделились.

— Разорить нас хотите? — горячился Михаил Аверкиевич. — Операционистам придется доплачивать за ночную смену и охрану усилить, значит, тоже сверхурочные. Так мы с вами, деточка, в трубу вылетим.

— Это окупится, — настаивала Вера. — Многие предпочтут приходить ночью, когда нет очередей и нет пробок на дорогах. Да и мало ли других причин? Мир интернационален и глобален. Клиенту надо сделку провести, деньги перечислить. В Москве ночь, а в Нью-Йорке в это время разгар рабочего дня и в Сиднее тоже.

Альтшулер, как правило, в таких дебатах участия не принимал. Избегал председательского кресла, садился где-нибудь сбоку и рассеянно рисовал какие-то каракули в блокноте. Но при голосовании опять, как тогда, в 1998-м, его голос оказался решающим. Круглосуточное обслуживание ввели в экспериментальном режиме, и, когда выяснилось, что это выгодно, что это окупается, круглосуточный график был утвержден и распространен на все отделения банка. Но Вера даже предположить не могла, что настанет день, когда этот график обернется спасением для нее самой. Она не умела заглядывать в будущее. То есть умела, когда речь шла об экономических прогнозах. Но и только.

Благодаря Вере банк начал приобретать картины, устраивать выставки, финансировать гуманитарные проекты. Картины не просто украшали интерьер: они числились среди активов банка, постоянно растущих в цене. Даже искусственные растения, кем-то до прихода Веры закупленные для декора, сменили по ее настоянию на живые. Заключили договор с флористической фирмой, оттуда пришли профессионалы и установили, что где положено: одни горшки на солнце, другие в тени.

В роскошном головном офисе устроили целый зимний сад, где начальство принимало особо привилегированных клиентов. Из фирмы регулярно присылали кого-то знающего, как за всей этой красотой ухаживать, как и когда ее поливать, пересаживать, подкармливать, устраивать искусственную подсветку.

Были и совсем уж, казалось бы, мелочи. Сделали автостоянку для клиентов. Зимой лед на тротуаре скалывали не перед входом в банк, а по всему кварталу. Это правило действовало не только для головного офиса, но и для всех филиалов. Михаил Аверкиевич Холендро пытался вышучивать Веру.

— Дорожки подметаем, песочком посыпаем, цветочки сажаем, — язвил он. — Что вы, Вера Васильевна, ерундой занимаетесь?

Разговор об этом зашел на директорате, куда Веру вызвали излагать очередные предложения по совершенствованию работы банка.

Вере подобная постановка вопроса сама по себе представлялась дикостью. Она считала, что раз уж люди доверяют банку свои деньги или берут кредиты и платят по ним проценты, они имеют право требовать, чтобы за эти деньги их обслужили по высшему разряду. Ей это казалось элементарно ясным. Она всегда была такой. Она такой родилась в 1974 году, «в разгар застоя», как теперь говорили. Вера всегда знала, что товаров должно быть много — разных и желательно хороших, — а сервису полагается быть качественным.

— Из таких мелочей складывается репутация, — сказала она Михаилу Аверкиевичу на директорате.

Альтшулер, принципиально никогда и никого не хваливший, в своей обычной ворчливой манере велел начальнику пиар-отдела ее слова записать и сделать из них рекламный слоган.

Разумеется, по банку пошли слухи. С особым удовольствием их распускала Алла Кирилловна Иллевицкая. Стали поговаривать, что Альтшулер неровно дышит к Нелюбиной и уже готов сменить вторую жену на третью.

Со второй женой Альтшулера Вероникой Вера познакомилась на одном из корпоративных приемов. Жгучая брюнетка, правда, не смуглая, как та девочка с «нефокусного» рекламного плаката в меховом магазине, а белокожая, Вероника тоже выглядела лет на пятнадцать. Она была на две головы выше мужа, но его это нисколько не смущало. Вере она показалась глупенькой, но безобидной, вроде Оксаны Терентьевой, только куда более непосредственной. Вероника говорила не умолкая. С мыслями у нее было слабовато. Не поток сознания, а так, скорее тоненький ручеек, весело журчащий по камушкам.

— Натусик на меня сердится! — доложила Вероника при первом знакомстве с Верой, даже толком не представившись, и округлила глаза от ужаса, что не мешало ей весело улыбаться. Держалась она так, будто они с Верой давно знакомы и только что возобновили некий прерванный разговор. — Нам уже выходить пора, а я… ну просто напрочь не готова. В смысле — вообще! Что надеть — без понятия. Ногти лаком намазала, надо сперва одеться, а я — за ногти. Ну и, конечно, смазала все, пришлось переделывать. Но я же не знала, что уже поздно! У меня такие часы дурацкие, ничего не вижу. — И она показала Вере крохотные часики с весьма условным циферблатом: делений нет, одни стрелки, да к тому же корпус усыпан слепящими глаза бриллиантами. — Натусик ужасно рассердился, а я виновата? Все уже надеванное. На них бирки цепляют, ну, на платья в смысле, что куда надето. Чтоб второй раз не ходить. Это Гулькина работа, горничная у меня, Гуля, она то ли не прицепила, то ли что-то перепутала, а я вообще без понятия. Напялила что попало, вот этот кошмар от «Этро». Стиль кантри, туфли совсем не подходят, ногти не высохли, в общем, я в шоке! На чучело похожа, да?

Вера взглянула на темно-голубой вечерний туалет с узором «пейсли», спадающий с одного плеча, как индийское сари, и с чистым сердцем признала, что Вероника выглядит великолепно. Вероника томно и безутешно повела обнаженным плечом, вздохнула так, словно у нее душа с телом расставалась, и тут же лучезарно улыбнулась кому-то еще. Видно было, что она нисколько не боится своего «Натусика»: ее неземные фиалковые глазки (Вера догадалась, что таков эффект контактных линз, углубляющих цвет) задорно блестели.

— Вы ее уволите? — спросила Вера вслух.

— Кого? — недоумевающе уставилась на нее фиалковая девушка.

— Ну, эту Гулю, горничную вашу.

— Гулю?! Да ни за что! Мы с Гулей живем душа в душу. Когда надо — она меня прикроет, когда надо — я ее. Нет, ты не подумай ничего такого. Ну промахнулась она с этими бирками, но это же ерунда! Нет, я без Гули как без рук. Да мне без нее и поговорить-то не с кем! — призналась Вероника.

И в самом деле, о чем этот лепечущий ручеек мог поговорить с вечно хмурым, погруженным в макроэкономические расчеты Альтшулером, Вера даже не пыталась себе представить. «Наверно, он просто слушает ее журчание, и его это успокаивает», — предположила она.

Алла Кирилловна уверяла, что с первой женой Альтшулер развелся, но не расстался, что она будто бы до сих пор живет в его огромном доме на Новой Риге и воспитывает детей, а с этой трофейной женой он только ездит на приемы и вечеринки, но Вера давно уже решила не слушать Аллу Кирилловну. Ей трофейная жена Альтшулера скорее понравилась. Правда, у Веры от ее болтовни разболелась голова, зато она сразу почувствовала, что от этой пятнадцатилетней девочки не надо ждать гадостей или какого-то подвоха.

После первого знакомства Вероника — «Надо же, почти тезки!» — обрадовалась она, удосужившись наконец спросить, как Веру зовут, — уже считала ее своей подругой и весело обрушивала на нее при каждой встрече свой «ручеек сознания», а Вера жалела наивную глупенькую девчушку. Что с ней дальше будет? А ну как надоест Альтшулеру ее журчание? Хорошо еще, если Вероника родит ребенка и тем самым привяжет его к себе, а если нет? Если просто состарится и потеряет, как выражается Зина, «товарный вид»?

Вера ни о чем не спрашивала, и Вероника беспечно журчала. Ей не требовался собеседник, ей нужен был слушатель. Вера умела терпеливо слушать. Вероника приглашала ее в гости, и не раз, но Вера вежливо отказывалась, ссылаясь на работу и сына. Как бы то ни было, Альтшулер знал, что его жена в восторге от Веры Нелюбиной.

И все-таки брать Альтшулера «на слабо» не следовало. Мало ли что ему в голову взбредет? Скажешь: «Ну и увольняйте», а он возьмет да и уволит.

— За что ж меня увольнять, Натан Давыдович? — спросила Вера.

— За несубординацию, — тут же придрался к ней Альтшулер, раскуривая карикатурно толстую, как у Черчилля, сигару. — Ваше дело — улучшения вносить. Не вам решать, давать кредит «КапиталГруп» или нет. Вам-то откуда знать, что у них за кредитная история? У меня на этом кредитный отдел сидит. Что вы у них хлеб отбиваете?

Вера не стала говорить, что именно кредитный отдел обратился к ней за консультацией. Зачем подводить коллег?

— Позвольте с вами не согласиться, — мягко возразила она. — Холдинг «КапиталГруп» сильно перекредитован. Сейчас берет новый кредит, чтобы со старыми расплатиться. Это уж верный признак…

— Ну и что? — недовольно перебил ее Альтшулер. — Думаете, нам кредит не вернут? Так мы активами возьмем.

— Боюсь, когда придет наш черед, активов не останется. — Сознавая собственную правоту, Вера ощущала удивительное бесстрашие. — А если и останется, эти активы «токсичны», продать их мы все равно не сможем. И вообще, фирма дутая. Название громкое, миллиардами ворочает, а, как дойдет до дела, выяснится, что стоит за ней контора «Пупкин и К˚» с уставным капиталом в пятьдесят тысяч рублей. Зарегистрирована в населенном пункте Персияновка Ростовской области.

— Откуда вам знать, что именно Персияновка и именно Ростовской области? — невольно улыбнулся грозный Альтшулер.

— «КапиталГруп» — один из примеров у меня в книжке. Вон у вас на полке стоит, — кивком указала Вера, — вы не читали?

— Ну, допустим, читал, — сквозь зубы признал Альтшулер, — но Персияновки что-то не припоминаю. Ну и что там с «КапиталГруп»?

— Про Персияновку в книжке не говорится, — уступила Вера. — Не в ней суть. Холдинг структурирован по принципу матрешки, разбрасывает активы так, что прибылей вы не найдете, а все убытки будут повешены на один маленький филиал…

— Ну, как укрывать прибыли, это вы меня не учите, — опять перебил Веру Альтшулер, — это я сам могу вас поучить. Что там конкретно с «КапиталГруп»?

— Если внешние слои снять, обнаружится мелкая ОПГ note 10 ростовского разлива. Главарь родом из Персияновки… Головничий — слыхали о таком? Вот он и зарегистрировал фирму на малой родине…

— Ничего подобного! — взорвался Альтшулер. — Я знаю, кто стоит за «КапиталГруп». Думаете, мелкая ростовская шпана? Это солидные люди, питерские и московские, с поддержкой в правительстве.

— Да, я знаю, — холодно кивнула Вера, — но долги вы будете получать именно с Головничего из Персияновки. А в правительстве вам скажут, что нельзя обирать этот холдинг, социальная напряженность вырастет. — Увидев, что Альтшулер продолжает хмуриться, Вера добавила: — Кстати, невыдача кредита сомнительной компании улучшает работу банка. Так что я занимаюсь как раз своим делом. Между прочим, кредитный отдел пришел к тем же выводам. Да и какая разница, кто в каком отделе работает? Мы общее дело делаем.

— На все ответ есть, — разворчался Альтшулер. — Ей слово — она десять. А кто все-таки эту мышь рисовал?

— Не знаю, — повторила Вера.

— Врете.

— А вы грубите.

— А потому что врать не надо, не люблю. Нечего мне тут детский сад разводить, — буркнул Альтшулер. — Ладно, идите. Я сам разберусь.

Выдачу кредита холдингу «КапиталГруп» лоббировал, по странному совпадению, как раз Михаил Аверкиевич Холендро. В кредитном отделе его поддержал только один человек: его сын Гоша. Впрочем, Вера была убеждена, что к крысе это не имеет никакого отношения.

В кредите было отказано. С Гошей, видимо, «поговорили». Он рвался к Вере объясняться, но отец вовремя его остановил. Правда, Гоша не был бы Гошей, если бы пару раз не шепнул Вере вслед «стукачка», но крыса перестала появляться на уголке титульной страницы вышедших из-под ее руки документов.

* * *

В сентябре 2001 года Зина благополучно родила мальчика. Новорожденного назвали Илюшей.

— Ты особенно не задавайся, — заявила Зина мужу. — Это я в честь дедушки.

— Ладно, — согласился он, счастливо улыбаясь, — не буду задаваться.

Ему было все равно, в честь кого назван мальчик. Он страшно гордился, что в доме подрастает Илья Ильич.

Оправившись после родов, Зина заявила, что ей необходима, как она сама говорила, «покупочная терапия», и Вера отправилась с подругой в очередной «шоппингауэр». Вот тогда-то и они увидели на фасаде строящегося дома среди прочих рекламных плакатов увеличенный до громадных размеров снимок Веры в шубе.

Война с Гошей Савельевым в тот момент была в самом разгаре, потому-то Вера и пообещала подумать о карьере фотомодели.

Однако вскоре после случая с «КапиталГруп» Веру перевели из отдела развития в аналитический отдел и даже предложили возглавить его. У нее появился свой кабинет, по статусу ей теперь полагались личный секретарь и служебная машина с шофером. Оклад заметно вырос.

Все эти признаки благополучия и успешной карьеры не слишком волновали Веру. Главное, у Гоши больше не было к ней свободного доступа. Он теперь не смог бы запросто войти в комнату, демонстративно закурить и сказать про нее какую-нибудь гадость, обращаясь к Алле Кирилловне, которую тоже терпеть не мог, и будто бы не замечая Веру. Да и сама Алла Кирилловна перестала ей докучать.

Зато Вера запомнила, каким взглядом проводила ее Дора Израилевна, когда она уходила из отдела развития. Вера пошла к Альтшулеру и попросила перевести Дору Израилевну к ней в «аналитику». Дора Израилевна звезд с неба не хватала, но она была, как писали когда-то в советских характеристиках, «добросовестным и дисциплинированным работником», прекрасно знала банковское дело и в аналитическом отделе могла принести куда больше пользы, чем в отделе развития, где у нее недоставало фантазии и полета мысли.

Альтшулер, как ни странно, на этот раз не стал придираться к Вере.

Задумчиво глянул на нее и сказал:

— Готовьте представление, я подпишу. А этот ваш отдел развития разгоню к чертовой матери. Тухлая была идея с самого начала. Типичный «совок». Сам не знаю, зачем я на это повелся. Только вы там и работали, остальные дурака валяли.

— Там есть женщины за пятьдесят… — встревожилась Вера. — Они нигде не найдут работы, если вы их уволите.

— А у меня тут не богадельня, — с неприязнью отрезал Альтшулер.

Насчет «тухлой идеи» Вера была с ним согласна, но все-таки стала упрашивать его не увольнять пожилых сотрудниц, дать им доработать хотя бы до пенсии.

Альтшулер был непреклонен. Отдел ликвидировали. Молодой «офисный планктон» без работы не остался, Галину Викторовну пристроили в один из филиалов, а вот Алле Кирилловне пришлось уволиться. Она закатила страшный скандал, причем во всем почему-то обвиняла Веру.

— Вы могли бы взять меня к себе! — возмущалась она.

— У меня нет вакансий.

«Да и желания нет», — добавила Вера мысленно.

Как-то раз Вера приехала утром, до работы, в салон «Зина» на еженедельную процедуру: косметика, краска, мытье волос, укладка. В рабочий зал из подсобки заглянула Лёка. Она подошла к Вере, хотела что-то спросить. И надо же было такому случиться, что в тот же час в салоне появилась Алла Кирилловна! Впрочем, чему удивляться? Алла Кирилловна обслуживалась по абонементу как сотрудница банка. Странно, что они не встретились раньше.

Увидев маленькую, похожую на брехливую болонку Аллу Кирилловну, громадная Лёка съежилась и зайцем дунула назад в подсобку. Вера пошла за ней узнать, в чем дело. И выяснила, что именно Алла Кирилловна год назад выставила Лёку на улицу, узнав, что она подрабатывает на стороне. От Лёки же, навещавшей свою бывшую подопечную по доброте душевной, Вера потом узнала, что мать Аллы Кирилловны умерла.

— Дору же вы взяли! — продолжала между тем Алла Кирилловна. — Что она вам наговорила про меня? Хитрая жидовка!

— Ничего. Я отказываюсь вести разговор в таком тоне.

— Вы могли бы попросить Альтшулера.

— Я просила Альтшулера, он меня не послушал. Вы уже выработали полный стаж, Алла Кирилловна, вам пятьдесят пять, оформите пенсию и наслаждайтесь жизнью.

— Вам легко говорить!

— Работать вы не любите, у вас квартира матери освободилась. Сдайте ее внаем. На это вполне можно жить. Припеваючи, — добавила Вера.

Алле Кирилловне пришлось проглотить пилюлю и уйти. А Вера начала работать на новом месте.

Ничего этого телепродюсер Звягинцев, конечно, не знал. На его беду, именно Веру Нелюбину послали на встречу в ресторане «Прага», которой он так добивался. Вера разгадала его замысел и отказала ему в сотрудничестве, но сам Звягинцев так и остался в убеждении, что в деле как-то замешаны ее личные отношения с клипмейкером Николаем Галыниным.

ГЛАВА 15

5 апреля 2002 г.

Выйдя из ресторана, Николай совершенно позабыл о Звягинцеве, позабыл о своей машине, так и оставшейся на стоянке у «Праги», позабыл обо всем на свете. Он курил, шел куда глаза глядят, сам не заметил, как пересек Арбат, машинально свернул в Денежный переулок, прошел мимо итальянского посольства и наконец уткнулся в забор какой-то стройки. Тупик.

Забор, как водится, был увешан рекламными щитами, и с одного из них на Николая смотрело лицо Веры. Это была реклама мехового магазина. Николай ошеломленно заморгал. Вера снимается в рекламе? Да нет, быть того не может.

Он внимательнее пригляделся к постеру. Вирированный снимок женщины в шубе. Артистично наложенный грим с полной проработкой лица. Николай так давно занимался подобными вещами, что распознавал их с ходу. Вера? Нет, это невозможно. Но вот же ее глаза, вот только что она бросила на него такой же гневный, нетерпеливый взгляд. Ее волосы, ее гладкая прическа с узлом на затылке. Ее ноги — только что он ими любовался.

Он вынул мобильник и сфотографировал фотоплакат. Его вдруг поразила символичность момента. Поразила настолько, что он рассмеялся вслух. Зашел в тупик, но вновь повстречался с Верой. Жизнь катилась под откос помимо его воли, собственное положение казалось ему безнадежным, безвыходным, но вот Вера смотрит на него, словно хочет сказать: «Выход есть всегда. Хватит валять дурака».

Николай решил последовать ее совету.

* * *

В мае 2002 года Вера впервые за время работы в банке взяла настоящий полноценный отпуск, забрала сына из школы и поехала с ним отдыхать. Она видела, как стремительно он растет и меняется. Вот-вот наступит переходный возраст. Еще недавно он был совсем ребенком… Вера вспомнила, как, узнав, что все на свете состоит из атомов, Андрейка с испугом спросил:

— И мы с тобой тоже? А мы не можем рассыпаться?

— У атомов прижимная сила большая, — изо всех сил сдерживаясь, чтобы не засмеяться, объяснила тогда Вера. — Вот помнишь, мы в цирке видели, как на мотоциклах катаются под куполом и не падают?

Он кивнул.

— Ну вот и у атомов то же самое, только еще сильнее.

Вроде бы это было совсем еще недавно… Но в последнее время Вера уже стала подмечать нетерпеливые взгляды, перепады настроения, грубые словечки… Ничего, утешала она себя, это надо пережить. И все-таки ей захотелось какое-то время побыть с сыном наедине. Вот сейчас, пока еще не кончился этот последний, закатный приступ детства.

Полазив по Интернету, Вера нашла симпатичное турагентство, специализирующееся по Израилю. Цены божеские, и расположено удобно, в тихом переулке в центре города. В агентстве Вере пришлось немного подождать, пока директор растолковывал пожилой паре, почему им не надо ехать отдыхать на Мертвое море: там давление очень высокое. Уговорил.

Когда наступила Верина очередь, директор ее внимательно выслушал и сказал:

— Есть несколько вариантов. На Мертвое море я вам тоже не рекомендую, вам с сыном там будет скучно. Можно в Эйлат, это на Красном море, гостиницы там шикарные. Но если хотите на экскурсию, советую ехать с ночевкой: от Эйлата в любую сторону четыре часа езды. Ну и обратно столько же. Мой вам совет: езжайте лучше в Нетанию. Это на Средиземном море.

— Мой сын, — улыбнулась Вера, — увлекается географией. Карты чертит. Помню, однажды он меня спросил: «Мам, вот Израиль такой маленький, а почему ему выдали столько морей?»

Директор агентства в ответ рассказал ей анекдот:

— Лучше быть Мертвым, чем Красным. Подпись: Средиземное.

Вера засмеялась.

— От Иерусалима — полтора часа езды, — продолжил он свой рассказ, — от Тель-Авива — всего полчаса. И вообще место приятное, есть где гулять.

Вера согласилась на Нетанию и оформила документы.

В школе проблем не возникло: многие родители забирали детей на майские праздники. А вот с Антониной Ильиничной пришлось повоевать. Ей было страшно отпускать мальчика к морю, да еще в такую неспокойную страну.

— Поедемте с нами, — великодушно предложила Вера. — Шайтана с Лёкой оставим. Я думаю, она согласится у нас пожить.

— Нет, — мужественно отказалась Антонина Ильинична. — Тебе надо побыть с сыном, Верочка, и отдохнуть надо, ты слишком много работаешь. Но зачем тебе непременно нужно к морю? Да еще в Израиль?

Вера принялась ее успокаивать:

— Андрейка умеет плавать, я же его в бассейн вожу. Он уже большой, с ним ничего не случится. Я с него глаз не спущу, не волнуйтесь. А почему в Израиль? Все ездят в Турцию, но мне не хотелось: там часто бывают аварии на дорогах. А тут спокойное место. Вот смотрите, я вам буклет принесла.

И Вера развернула любезно подаренный турагентством буклет.

— Мы едем в Нетанию… Видите? Там специально волноломы насыпаны, чтобы не было большого волнения. А если будут волны, я Андрюшу купаться не пущу.

— Я буду умирать каждую минуту, пока вы там, — вздохнула Антонина Ильинична.

— Нет, бабушка, не умирай! — бросился к ней Андрейка. — Я тебе звонить буду по сотовому каждый день!

Антонина Ильинична обняла его.

— Слушайся маму. Без нее купаться не ходи. И вообще не отходи далеко. Позвоните мне, как только приземлитесь. И потом, когда в гостинице устроитесь. Я должна знать, что и как.

— Не бойся, бабушка, все будет хорошо!

На работе Вера получила пару полезных советов от Доры Израилевны.

— Возьмите с собой хорошего сыру, Вера Васильевна. В Израиле сыр варят из кошерного молока, а это такой процесс… — Дора Израилевна безнадежно покачала головой. — И боже вас сохрани приносить мясо в столовую. Там подают молочный завтрак, а если хотите мясного, тогда лучше у себя в номере. Возьмите кипятильник, чаю, кофе…

— У меня номер с кухней. Кипятильник не понадобится. Я специально такую гостиницу выбрала, чтоб можно было самой готовить.

— Обычно люди в отпуск едут отдохнуть от готовки, — удивилась Дора Израилевна. — Ну ладно, вам виднее. Да, в аэропорту будут спрашивать, везете ли вы с собой посылки от кого-нибудь. Скажите, что нет.

— Насчет посылок меня в агентстве просветили, — подтвердила Вера. — А сыр возьму, спасибо, что сказали.

— Но я хотела вас попросить… — волнуясь, продолжала Дора Израилевна, — вы ведь поедете на экскурсию в Иерусалим?

— Да.

— Значит, пойдете к Стене Плача. Я вас очень прошу… Передайте вот это. — И Дора Израилевна смущенно протянула Вере крохотную записочку, свернутую гармошкой, как студенты в институте обычно сворачивают шпаргалки.

— Кому передать? — не поняла Вера.

Дора Израилевна невольно вскинула глаза кверху, еще больше смутилась, даже покраснела буроватым старческим румянцем.

— В Стену Плача кладут записки. Меня воспитали атеисткой, но, я думаю, если в письменной форме, это ничего, можно… Тут ничего страшного нет, вы не подумайте… Просто я сердечница, если уйду раньше… с кем мои останутся? Вот и прошу… на всякий случай.

— Конечно! — Вера устыдилась своей непонятливости. — Конечно, передам! Простите, я хотела вас спросить… Не сочтите за бестактность. Вы не думали уехать туда насовсем? В Израиле прекрасная медицина, и уход за больными налажен… Столетним старикам операции делают, за каждого человека бьются, не то что у нас.

— Ехать надо было двадцать… нет, даже тридцать лет назад, — горько вздохнула Дора Израилевна. — Когда я была еще молода, когда силы были. А теперь… По израильским меркам, у меня еще не пенсионный возраст, а что я там буду делать? Язык мне уже не выучить… Да и совестно вот так ехать — на все готовенькое. Другие за эту землю кровь проливали, голыми руками ее из болот да из солончаков вытащили, а тут приеду я, ни на что не годная, да еще с двумя инвалидами на руках?

Вера не нашлась с ответом. Она взяла написанную на папиросной бумаге записочку, похожую на студенческую «шпору», и обещала «передать».

Вера выкупила в отеле номер люкс, который стройная, загорелая, с осветленными до белизны солнцем волосами женщина-администратор, говорившая по-русски, называла «суитой».

— Мам, а что такое «суита»? — спросил Андрейка, пока они поднимались в номер.

— Это от английского «свит» — номер из нескольких комнат.

— «Свит» — это по-английски «сладкий», — щегольнул знаниями Андрейка, недаром учившийся в английской школе.

— Пишется по-другому, — покачала головой Вера. — Такие слова называются омофонами: «suite» и «sweet». Произносятся одинаково, а пишутся по-разному.

«Суита» оказалась великолепным номером, настоящим люксом. Здесь была столовая, переходящая в гостиную, прекрасно оборудованная кухня, две ванные и две спальни. Вере досталась большая спальня с королевским ложем, на котором свободно уместились бы четверо, а Андрейке — маленькая комнатка с узкой кроваткой, выгороженная из столовой-гостиной.

Вере понравился городок Нетания, чем-то напомнивший ей родной Сочи: светлые стены домов в раме пышной южной зелени. Правда, Нетания, тоже вытянувшаяся вдоль морского берега, по размерам раз в десять уступала Сочи, но это был скорее плюс, чем минус. Здесь тоже царила знакомая Вере радостная и беспечная атмосфера юга, как бы говорившая: да, у нас тут жарко, и нам это нравится, а вам разве нет?

Ее поражало, как все с ходу распознают в ней русскую. Стоило ей зайти в обменный пункт поменять деньги, в магазин или в ресторан и что-то спросить по-английски, ей тут же отвечали по-русски.

Вообще этот город показался ей родным. Богатый рынок, прекрасный пляж — песчаный, а не галечный, как в Сочи, — приветливые люди. Андрейке, впервые попавшему на юг, все было в новинку.

В первый же вечер за ужином он брызнул помидорным соком на свои любимые белые шорты с черной оторочкой по бокам и страшно расстроился. Вера шорты простирнула, но пятно не сошло.

— Ничего, не волнуйся, — утешила она сына, — мы его на солнце выведем.

— Как?

— А вот увидишь. Надевай пока черные.

Номер люкс был со всех сторон опоясан балконами. С утра Вера разложила шорты на балконе, выходившем на восток. После обеда она переложила их на западную сторону. К концу второго дня от пятна не осталось воспоминаний.

— Я так в Сочи делала, — сказала Вера. — Солнце — лучший в мире пятновыводитель.

— Здорово, — восхитился Андрейка.

На пляже была площадка с бесплатными тренажерами под тентом, и он не отлипал от них, когда не сидел в воде, но при этом ухитрился загореть до черноты. Вера с болью в сердце вспомнила, как его отец десять лет назад тоже мгновенно загорел на юге. Она фотографировала сына, пока он плавал, и жалела, что у нее нет видеокамеры.

Видеокамеру можно было бы купить тут же, на месте, но как разобраться в инструкции на иврите? Может, там будет и на английском? Но инструкции пишут так, что и на русском не больно разберешь. Нет, решила Вера, камеру лучше купить в Москве, а съемки отложить до следующего раза. Она уже не сомневалась, что будет следующий раз.

Гуляя по пляжу, Андрейка нашел камешек с дырочкой посредине.

— Смотри, мам, смотри!

— Это называется «куриный бог».

— А почему?

— Ну, представь себе огромную курицу, этакого куриного бога. Она сослепу клюнула камешек. Решила, что это зернышко, и пробила его клювом насквозь. Была такая легенда. — Вера продела в дырочку нитку и повесила куриного бога сыну на шею. — Считается, что это амулет.

Гордый Андрейка стал расхаживать с амулетом и искать на пляже куриных богов. Нашел довольно много: в Нетании они попадались часто. Сервант в столовой номера люкс украсился целой коллекцией трофеев, причем некоторые из них отличались немалым весом. Вера уже с веселым ужасом представляла, как просядет самолет, когда сын потащит все эти булыжники домой. Но на пятый день после их приезда случилась неприятная история.

На пляже появилась еще одна русская мама с сыном. И этот сын, толстый, противный мальчишка немного старше и много крупнее Андрейки, увидев у него на шее амулет, заявил:

— Это не настоящий куриный бог! Настоящие — только у нас в Крыму. А это — так, строительный мусор, цемент с песком. Вон его сколько понасыпано!

И он указал на искусственные волноломы, уменьшавшие волнение на море. И высунул язык.

— Ну и сидел бы в своем Крыму! — огрызнулся в ответ Андрейка.

Вера ужасно рассердилась.

— Не смей так говорить! Никогда, слышишь?

— А чего он лезет…

— Андрей! Извинись немедленно. И запомни: каждый может ехать, куда захочет, жить, где захочет. Нельзя так говорить: «…сидел бы в своем Крыму». Это неприлично и непорядочно.

Андрейка испугался и притих. Никогда раньше он не видел маму такой расстроенной и сердитой.

— Ладно, мам, прости. Я больше не буду.

Конечно, Вера простила. У нее даже не хватило духу потребовать, чтобы сын извинился перед мальчиком из Крыма. Мальчишка и правда попался неприятный. Но, вернувшись в отель, Андрейка собрал и выбросил всех куриных богов. И амулет с шеи сорвал. Вера огорчилась, но разубеждать сына не стала.

На следующее утро выяснилось, что мальчик из Крыма живет с ними в одном отеле. Они встретились в столовой, и толстый мальчишка тут же снова показал Андрейке язык. Андрейка уже двинулся было к нему с кулаками, но Вера его остановила:

— Перестань, сынок, это глупо. Просто не обращай внимания.

Крымский бузотер все никак не хотел оставить Андрейку в покое, видно, что-то ему не нравилось в москвиче. Вера вспомнила, как Зина называла это «телесной неприязнью». Вот и у нее с Гошей Савельевым, наверное, так.

Они столкнулись возле тостера: Андрейка отправил в барабанную машину пару кусков хлеба — себе и маме, — а мальчик из Крыма схватил их, когда они вылезли поджаренные.

— Это мое! — возмутился Андрейка.

Толстый опять показал ему язык и убежал. На этот раз Андрейка решительно вознамерился не спустить обиды, и опять Вера поспешила вмешаться:

— Не надо, сынок. Его бог накажет.

— Ну-у-у… — разочарованно протянул сын, — еще ждать, пока бог накажет… Бабушка говорит, бог долго терпит…

— Да больно бьет, — закончила Вера, заправляя в тостер новую порцию хлеба.

Но на этот раз божья кара не заставила себя ждать. Не успели поджаристые ломтики вылезти из тостера, как вдруг раздался возмущенный крик на всю столовую. Все оглянулись, и Вера с Андрейкой тоже.

Женщина, убиравшая со столов грязную посуду, стояла возле одного из столиков и, голося, тыкала пальцем в нечто, лежавшее на тарелке. За столиком сидели крымчане. Вера с Андрейкой подошли поближе.

Израильская уборщица не говорила по-русски, да и английского, похоже, не знала. Другие посетители столовой, видимо, поняли, в чем дело, и тоже начали возмущаться. Поднялся страшный гвалт, уборщица по рации вызвала в столовую, находившуюся в подвальном помещении, ту самую женщину-администратора, что называла номер люкс «суитой».

На тарелке — к этому времени Вера уже разглядела и поняла, в чем дело, — лежали бутерброды с колбасой.

— Вы что же это делаете?! — возмутилась администратор. — Да нам теперь из-за вас придется кошеровать всю столовую!

— А что такого? — негодовала, в свою очередь, крымчанка. — Бутерброд на завтрак съесть нельзя?

Женщина-администратор гневно ткнула пальцем в объявление на разных языках, в том числе и по-русски, висевшее на двери: «Запрещается проносить в столовую некошерные продукты».

— Вы сюда приехали, извольте соблюдать правила. А колбасу свою ешьте у себя в номере, если уж вы без нее не можете.

— А в номере можно? — язвительно уточнила крымчанка.

— От номера вы ключ получили, запритесь там и делайте, что хотите, а здесь общая столовая, здесь верующие завтракают. Уходите сейчас же, а то охрану позову! — пригрозила женщина-администратор.

— У нас завтрак оплачен!

— Я верну вам деньги, — сказала женщина-администратор таким голосом, что у Веры дрожь прошла по спине. — Сию же минуту вон!

Мать с сыном, опозоренные, забрали бутерброды с колбасой и подавленно двинулись к дверям.

Но бог, видимо, решил, что этого мало.

— Тарелку! Тарелку с собой заберите! — крикнула им вслед женщина-администратор. — И обратно не приносите!

Пришлось вернуться, забрать тарелку и вновь пройти сквозь строй осуждающих взглядов.

— Мам, а почему колбасу в столовой нельзя? — спросил Андрейка.

Глаза у него стали круглые от любопытства.

— Евреи едят мясное и молочное отдельно, — ответила Вера.

— А почему?

— Им Библия запрещает.

— А нам? — не отставал сын. — А нам почему нет?

— Это долгий разговор, сынок. Ты поел? Вот и хорошо. Идем, почистим зубы, и на пляж.

— Ну почему, мам? Ну скажи.

— Евреи строго соблюдают библейские заповеди. Две тысячи лет назад их изгнали из этой страны, они рассеялись по всему миру, но сохранились как народ, потому что не забыли свои обычаи, обряды, праздники. Свою веру. И когда они снова здесь собрались, они были очень разные, говорили на разных языках. Они же приехали отовсюду: из Европы, из Северной Африки, из Средней Азии, из Турции, из России. И все-таки они оказались единым народом, потому что хранили свою традицию. Молились, соблюдали запреты. Поэтому для них так важно, чтобы и другие их правила уважали. Раз они говорят, что колбасу в столовой есть нельзя, значит, нельзя.

— А эти… — Андрейка не знал, как назвать крымского мальчика и его маму, — ну эти, с колбасой… Что им теперь будет?

— Не знаю.

— А что значит «кошеровать столовую»?

— Ну, это что-то вроде дезинфекции. Я сама точно не знаю.

— А давай у этой тети спросим? — предложил Андрейка. — На ресепшене.

Вера, ригористка и пуританка, поморщилась.

— Не говори так, это неправильно.

— Почему? — удивился мальчик. — Все так говорят.

— Мало ли что все говорят! Многие говорят «звОнит». Ты тоже будешь? «Ресепшен» — английское слово. Английские слова не склоняются. И вообще, тетя называется администратором. Ее рабочее место — за стойкой администратора. Не так уж трудно это запомнить и выговорить.

— Ладно, давай спросим у тети-администратора.

— Давай лучше не будем, — мягко отказалась Вера. — Что-то мне подсказывает, что тетя-администратор не обрадуется. Идем-ка лучше на пляж.

Крымчан Вера с Андрейкой с того дня больше не видели. Возможно, они переселились в другой отель. А может, и вовсе уехали. Даже на пляже Андрейка их больше не встречал.

Мать с сыном обошли весь центр. Директор агентства сказал Вере, что в Нетании есть так называемые «русские» магазины, где можно купить некошерную еду, и они нашли один такой по дороге к рынку. Там продавались и креветки, которых евреям, как оказалось, тоже есть нельзя, и ветчина, и много всякой всячины. Но Вериного любимого сыра «Старый голландец», привезенного из Москвы, там не было, и она порадовалась, что последовала совету Доры Израилевны.

Андрейке страшно понравилась скульптурная композиция, замыкавшая пешеходную часть центральной улицы Герцля: четыре старых музыканта. Один играл на дудке, второй на ударных, третий на контрабасе, а четвертый танцевал. Фигуры в человеческий рост стояли прямо на земле, без всякого пьедестала. По ним лазали дети, туристы охотно фотографировались с ними в обнимку.

На других площадях стояли другие такие же фигуры, например скрипач, но Андрейка особенно полюбил этих четверых. Вере тоже понравилась такая демократическая скульптура. После ужина мама с сыном ходили гулять. Вера предпочитала прогулку в приморском парке рядом с гостиницей, но напоследок Андрейка всегда уговаривал ее «еще разок пройтись до старичков». Они сворачивали мимо отеля в город и шли к «старичкам». Андрейка с ходу подлетал к танцующему и, взявшись за вытянутую руку, приплясывал вместе с ним, будто старик был живым. Вера только и успевала щелкать кнопкой фотоаппарата.

Как-то раз Вера предложила вернуться в гостиницу кружным путем: пройтись до той площади, где стоял такой же бронзовый скрипач. Андрейка обратил внимание на темную улицу, убегавшую в противоположную от моря сторону. Улица была перегорожена шлагбаумом.

— А почему тут шлагбаум, мам? — спросил он.

— Там живут верующие, — объяснила Вера. — Они соблюдают все религиозные обряды и правила. Например, по субботам евреям нельзя работать и на машине ездить. Но многие ездят, вот верующие и не хотят, чтобы их беспокоили.

— Мам, а мы? Мы верующие?

Вера глубоко задумалась.

— Насчет тебя не знаю. Вырастешь — сам решишь. А я… Я росла в другое время, меня воспитывали атеисткой, то есть безбожницей. Но я предпочитаю исходить из гипотезы, что бог есть.

— А что это значит?

— Стараюсь жить с оглядкой на бога. Как будто он есть. — Вера опять надолго замолчана. Ей не нравились примитивно-торгашеские отношения с богом: будешь грешить — пошлет в ад, будешь слушаться — заберет к себе в рай. — Не делать зла, — продолжала она, — сколько сил хватит, делать добро и вообще… Я же тебя учила золотому правилу: не делай другим того, чего не желаешь себе.

— А при чем тут бог? — все еще не понимал Андрейка.

— Бог — это совесть. Ответственность за свои поступки, способность отличать добро от зла и, когда есть выбор, всегда выбирать добро. Это долгий разговор, мы с тобой как-нибудь в другой раз поговорим. И даже не раз, я тебе обещаю. А сейчас уже поздно, тебе давно пора в кровать.

Особенности иудейской веры возбуждали у мальчика острое любопытство.

В один из вечеров мать с сыном решили ничего не готовить и поужинали в ресторане на открытом воздухе, а потом пошли к морю по большой, выложенной камнем площади с фонтаном и аттракционами. В одном углу мальчишки примерно одного возраста с Андрейкой играли в футбол. Просто гоняли мяч без ворот, без всякой разметки.

Среди них были мальчики в кипах, с пейсами, но были и обычно одетые.

— Мам, а это что? — спросил Андрейка, закручивая воображаемый локон у виска.

— Это называется «пейсы». Их носят религиозные евреи.

— А почему одни носят, а другие нет?

— Я не знаю, — вздохнула Вера. — В иудейской религии много разных течений. Есть и светские люди, они не так строго соблюдают обряды. Ты лучше посмотри, как хорошо играют…

— Класс игры невысокий, — с видом знатока изрек Андрейка.

— Я не об этом, — улыбнулась Вера. — Смотри: они играют и не обращают внимания, у кого есть пейсы, у кого нет.

В эту самую минуту кто-то из игроков упустил мяч, и тот подлетел к самым Андрейкиным ногам. Мальчики заговорили хором, явно прося вернуть им мяч. Андрейка подцепил мячик носком, несколько раз поддел его коленом, высоко подкинул, не давая упасть, а сам перевернулся волчком и головой послал мяч игрокам. Мальчишки одобрительно загудели и стали звать его к себе. Он оглянулся на Веру:

— Можно, мам?

— Конечно. Иди поиграй.

Довольный собой, Андрейка включился в игру. Вера смотрела на него, чувствуя, как сердце переполняется материнской гордостью.

Наигравшись, Андрейка подбежал к ней.

— Мам, а давай купим мороженого!

— Давай.

Вера хотела купить мороженого в лавчонке на углу перед гостиницей, но Андрейка уговорил ее пойти в итальянское кафе на улице Герцля. А заодно заглянуть «к старичкам».

— Ты хотел бы здесь жить? — спросила Вера, глядя, как он приплясывает перед статуей танцора.

Ей самой так понравился городок Нетания, что она уже подумывала, не купить ли здесь дом или квартиру. Агентств недвижимости было полно на каждом шагу, и Вера собиралась до отъезда зайти в одно из них. Просто полюбопытствовать. «Примениться к ценам», как гоголевская Коробочка.

— Насовсем? — уточнил Андрейка. — А как же бабушка? И Шайтан?

— Мы бы их сюда перевезли, — улыбнулась Вера.

— Ну, не знаю… — Андрейка задумался. — Всю жизнь читать задом наперед и одни согласные? Нет, мне не нравится.

— Ты легко научишься.

— Нет, я хочу в Москву, — отказался Андрейка. — У меня там и друзья, и все… А ты хочешь жить здесь, мам?

— Нет, — покачала головой Вера, — я просто так спросила. Идем в гостиницу, нам завтра рано вставать.

На следующий день они поехали на экскурсию в Иерусалим. Конечно, их повезли на алмазную биржу. Вера вполне могла бы без этого обойтись, но на алмазную биржу возили всех: не отвертишься.

— Мам, а купи себе чего-нибудь, — предложил Андрейка, просмотрев документальный фильм об истории обработки алмазов.

— Не знаю, сынок, мне что-то не хочется. По-моему, бриллианты мне не к лицу.

— Брюлики любой грымзе к лицу, — авторитетно заявил Андрейка.

— Ты где нахватался таких слов? — ахнула Вера.

— Подумаешь! У нас все так говорят!

— «Все» — это кто?

Андрейка смутился:

— Все ребята…

— Чтобы я этого больше не слышала. Я, по-твоему, грымза?

— Да ты что, мам, ты самая красивая! Это я в одном фильме видел…

— В каком фильме? — еще больше встревожилась Вера.

— «Палач».

— Ты такие фильмы смотришь? Милый, а ты не рано начал?

— Да ладно, мам, у нас в классе все ребята видели! Мы с Олежкой у него на видике посмотрели.

Значит, не дома, а у Оксаны. Вере этот фильм ужасно не нравился. Но что уж теперь делать? Поезд ушел.

— Там очень хорошая актриса играла, Метлицкая, — сказала она вслух. — Жаль, что она умерла такой молодой. Но тебе такие фильмы смотреть все-таки рано. Не торопись, — добавила Вера, предвосхищая дальнейшие возражения. — Все надо делать вовремя. А то ты как Онегин: «И жить торопится, и чувствовать спешит».

— А кто такой Онегин?

— Литературный персонаж. Мы с тобой про него годика через три почитаем, — пообещала Вера.

Чтобы не огорчать сына, она купила себе жемчужное ожерелье, сережки с перламутром и такое же колечко, а от бриллиантов все-таки отказалась. Нежный отсвет перламутра очень шел к ее бледной «лунной» красоте.

Иерусалим, решила Вера, — самый фантастический город на свете. Разбросанный на высоких холмах, он предстает недосягаемым фантомом, миражом. Вот уже вроде едешь по нему, а он все равно маячит где-то там, вдали, хотя и окружает тебя со всех сторон. В Иерусалиме почти нет многоэтажных зданий, хотя гид сказал, что практически все старые дома надстроены. Все равно, даже с надстройкой выходило этажа по три-четыре, не больше. Сложенные из местного розовато-бежевого камня дома казались Вере аккуратно нарезанными и чуть обжаренными сухариками, накрошенными по зеленым холмам для птиц небесных.

Когда подъехали к Стене Плача, выяснилось, что мужчины и женщины могут подойти к ней только порознь. Вера растерялась. Ей не хотелось отпускать сына одного. К счастью, они познакомились в автобусе с пожилой супружеской парой, эмигрантами из СССР, уехавшими в Америку еще в середине 70-х. Теперь они решили все-таки побывать в Святой земле. Ее звали Стеллой, его — Шломо. Типичные американские старички — сухощавые, подвижные, с фарфоровыми зубами и пергаментной кожей, оба в шортиках. Оба уже с заметным акцентом говорили по-русски, поминутно вставляя английские слова. Оба почему-то то и дело срывались в вопросительную интонацию даже там, где она не требовалась.

— Дай мне бэг? — попросила Стелла мужа.

Он снял с полки и передал ей легкий рюкзачок. Стелла извлекла оттуда тончайшее парео — на вид не больше носового платка, — развернула и обвязала себя по талии. В таком виде уже можно было идти к Стене Плача.

Шломо пообещал Вере, что присмотрит за Андрейкой, глаз с него не спустит, вернет маме в целости и сохранности.

При входе на площадь мужчинам раздавали бумажные ермолки, и Вера велела сыну тоже взять такую. Мальчик послушно нахлобучил смешную бумажную шапочку и вместе с Шломо отправился к Стене.

— А что надо делать? — спросил он.

— Вспомни, кого ты любишь? — посоветовал Шломо.

— Маму!

— Правильно, маму. А папу?

— Мой папа умер, — потупился мальчик, — я его совсем не знаю.

— А еще кого любишь?

— Бабушку, — принялся перечислять Андрейка, — Шайтана…

— Шайтана? Сатану?

— Это мой пес, — засмеялся Андрейка. — Он черный, вот мы его Шайтаном и назвали.

— Ладно, запишем Шайтана. А еще?

— Тетю Зину, — старательно припоминал Андрейка, стараясь никого не забыть, — дядю Илью и маленького Илью Ильича, Лёку, моих друзей — Олежку, Петю и Толика, и еще мне нравится одна девочка из класса…

Тут он смутился и замолчал.

— Вот и хорошо, — сказал Шломо, когда они подошли к Стене. — Можешь не говорить. Теперь всех их еще раз назови про себя и всем пожелай здоровья и счастья.

Вера тем временем пошла к Стене на женской половине.

— А бумаги и ручки у вас нет? — спросила ее Стелла.

Вера протянула ей блокнот и ручку, но, когда они подошли к Стене вплотную, Стелла со вздохом вернула и то, и другое, так ничего и не написав. То ли ее просьбы к богу были столь обширны, что не умещались на бумаге, то ли она просто не смогла их сформулировать.

Сама же Вера первым делом втиснула среди ноздреватых, отполированных бесчисленными прикосновениями камней обращенную к Всевышнему «шпору» Доры Израилевны. Это стоило ей немалых трудов и двух сломанных ногтей: все мыслимые и немыслимые трещинки, зазубринки, щелки примитивной древней кладки были забиты записками. Но Вера все-таки ухитрилась пристроить «шпору» так, чтобы она не падала.

Потом Вера вспомнила всех, кто был ей дорог, — Андрейку, Антонину Ильиничну, Зину, Илью, маленького Илью Ильича, Леокадию-Лёку, коллег по Вышке, Дору Израилевну и еще кое-кого из сослуживцев, даже вечно ворчливого Альтшулера и его безмозглую Веронику — и поблагодарила за них бога. Для всех попросила здоровья и исполнения заветных желаний.

Вот и все, на этом можно было и закончить. Но у нее само собой вырвалось еще одно имя: Коля. Неожиданная встреча месяц назад в ресторане «Прага» все это время не шла у нее из головы. Как он постарел! Куда девался веселый, заводной, уверенный в себе москвич, в которого она когда-то влюбилась? Озорные цыганские глаза потухли, не было больше подкупающей улыбки, лицо осунулось и помрачнело, в волнистых черных волосах уже заметно проступала седина. А ведь ему… Господи, да ему всего тридцать два! Вера попросила у бога удачи и для него.

Из музея Яд ва-Шем Вера и Андрейка вышли с побелевшими лицами. Вера крепко держала сына за руку. Стелла и Шломо так и не решились зайти внутрь, ждали их на лавочке в саду Праведников.

— Ну зачем было тащить туда ребенка? — спросила Стелла, сочувственно глядя на Андрейку.

— Там погибали дети младше его, — сухо ответила Вера. — Пусть знает.

— Мам, ну почему все так ужасно? — спросил он по дороге домой. — За что их так не любят?

— Потому что люди глупы и жестоки. Когда что-то в жизни не ладится, гораздо проще объяснить свои неудачи происками врагов, чем искать причины в себе. Когда евреев изгнали из Палестины, они стали для европейцев универсальным врагом. Им не давали владеть землей, их отовсюду гнали, всячески притесняли. Я хочу, чтоб ты понял, сынок: евреи такие, какими их сделали христиане. Христиане обращались с ними, как мачеха с Золушкой. Вот они и научились выживать.

— А почему… Вот у меня друзья — Петя Щухман и Толя Брук. Я за них бога просил у Стены Плача, как дядя Шломо научил. Но их же никто не притесняет?

— И слава богу. Но у нас в стране тоже много антисемитов. Это люди, которые не любят евреев и возводят на них всякую напраслину, — добавила Вера, не дожидаясь вопроса. — Среди евреев тоже попадаются всякие, но в большинстве своем это прекрасные люди. Мудрецы, философы… врачи, учителя, юристы… И банкиры. — Она улыбнулась при мысли о грозном Альтшулере.

В эту ночь Андрейка никак не мог заснуть.

— Тащи свое одеяло и подушку, — скомандовала Вера и уложила его на своей необъятной кровати.

А через день после экскурсии Вера с сыном вернулись в Москву.

ГЛАВА 16

Непросто было решиться вот так сразу порвать с телевидением, где у него было множество знакомых, приятелей, где у него был, наконец, такой верный друг, как Кла. У него там были обязательства. Но Николай понимал: если уж рвать, так именно сразу.

Ему до смерти надоело «Останкино». Осточертели эти протянувшиеся как кишки, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, низкие потолки, елозящие под ногой плитки пола, убогие шкафы с незакрывающимися дверцами. Наверное, парижские клошары, спавшие под мостом, и те жили не так нищенски, как останкинский телекомплекс, достроенный наспех к Олимпиаде-80.

Надоели и рекламные студии, оборудованные неизмеримо богаче, чем «Останкино», но от этого не менее тошнотворные. Надоели окружавшие его со всех сторон гигантские, идиотски счастливые лица рекламных персонажей. Надоели прежние приятели, надоел треп ни о чем и вся вообще полууголовная атмосфера рекламного бизнеса.

К счастью, в ожидании грандиозного госзаказа от Звягинцева Николай успел в основном доделать работу, «разгрузил свой портфель», как это называлось. Остались главным образом заявки. Он всем решительно отказал, даже Никите Скалону, просившему создать новую рекламную линейку. Сказал, что уходит работать в театр. Никита не обиделся, даже пожелал удачи.

Удача привалила, да еще какая! Словно кто-то замолвил за него словечко перед богом. Как и советовала Вера, Николай обратился в один из некогда почтенных, но переживающих глубокий кризис театров, и ему неожиданно повезло: очередной режиссер встретил его, как своего спасителя. Режиссеру было поручено ставить спектакль к приходившемуся на 2003 год 180-летию Островского, но у него «горели съемки», куда более интересные ему, чем «Бедность не порок».

— Старик, — сказал он Николаю, мгновенно перейдя на «ты», — текст — полный отстой. Разведи их по кулисам, проследи, чтоб выучили реплики, а я потом вернусь и пройдусь рукой мастера. Бабки пополам. Хотя… какие это бабки? Это слезы. Ну, хорошо, шестьдесят на сорок, идет?

Николай ответил, что готов уступить все сто процентов гонорара, но в афише должна стоять его фамилия. С этим не согласился режиссер.

— У меня с ними контракт, понимаешь? Даже две фамилии в афише поставить не могу. Ладно, ты пока работай, а там разберемся.

Труппа была деморализована, и, как всегда бывает в таких случаях, ее раздирали склоки. К счастью, при театре существовала студия. Николай пригласил студийцев на роли молодых героев, а они были рады любому шансу выйти на сцену. Ему дали крохотный зал на сто мест, без занавеса, без оркестровой ямы, но он сказал себе, что бедность не порок, и обратил недостаток в достоинство.

И сцену, и партер (никакой галереи и уж тем более лож в зале не было) Николай затянул серым сукном и превратил в уютный, заставленный мебелью дом купца Гордея Торцова. Зрители, по его замыслу, становились прямыми участниками театрального действа. Никакого зазора между ними и актерами не было.

Заразившись энтузиазмом студийцев и очарованием сценического решения, штатные актеры театра тоже понемногу подтянулись, перестали халтурить, начали вкладывать душу в свои роли. Особенно хорош был актер, игравший Любима Торцова. Правда, исполнитель роли Гордея Торцова оказался безнадежен, но Николай решил не гневить судьбу: актерских удач в спектакле было больше, чем провалов.

На сцену с ряжеными он пригласил фольклорный ансамбль, исполнявший подлинные старинные песнопения, и у него получился очаровательный спектакль — веселый, трогательный и без единой капли умилительной приторности, нередко свойственной постановкам ранних пьес Островского. Работал он быстро, премьеру сыграли уже в июне, на излете сезона.

У спектакля не было никакой рекламы, никакой «раскрутки», он задумывался как дежурное мероприятие к юбилею никому не интересного классика, но… сработало «сарафанное радио», и зритель пошел. Окрыленный успехом, Николай обратился в РАТИ с просьбой, чтобы этот спектакль ему зачли как выпускной. Администрация пошла навстречу, спектакль зачла, и ему наконец-то выдали полноценный диплом. На афише стояло только его имя.

На один из премьерных спектаклей Николай пригласил Веру. Он уже знал, где она работает, и отправил прямо в банк пригласительный билет на два лица в конверте на ее имя с пометкой «Личное». Почти не надеялся, что она придет, но Вера пришла. Прячась за декорациями и опасаясь стронуть что-нибудь с места — закулисное пространство было страшно тесным, — Николай все-таки ухитрился разглядеть ее в полутемном зале. У него так колотилось сердце, что он не сразу понял, кто сидит рядом с ней. Какой-то мальчик лет десяти.

Ему хотелось встретиться с Верой после спектакля. Он вновь увидел ее, когда актеры вытащили его на поклоны: Вера стояла и хлопала вместе со всем залом. Но потом она исчезла, и Николай не успел ее догнать.

Тогда он незаконным путем добыл ее рабочий телефон. Ему ответила секретарша и попросила представиться. Николай назвал себя, и его соединили.

— Спасибо за билет, — зазвучал в трубке голос Веры, — спектакль был прекрасный. Я сама должна была позвонить, но не знала куда. А как ты узнал этот номер?

— Пошел на преступление, — признал Николай. — Попросил Владика пробить по базе. Ты помнишь Владика?

— Конечно, помню! Я его не раз вспоминала. Его ноутбук все еще у меня. Я сделала несколько «апгрейдов», но он до сих пор работает безотказно. Передай Владику от меня спасибо и скажи, что мой ноутбук никогда не попадет на аукцион «Сотби».

— Я передам. Может быть, запишешь мой телефон? Мы могли бы сходить куда-нибудь, посидеть…

Телефон Вера записала, но «сходить куда-нибудь посидеть» отказалась.

— Нет, вряд ли, — сказала она. — Извини, меня работа ждет. Еще раз спасибо за прекрасный спектакль. Желаю тебе новых успехов.

И она отключила связь.

А Николай так и застыл с трубкой в руке, словно сирота у витрины кондитерского магазина с расплющенным о стекло носом. Лишь много позже до него дошло, что он так и не спросил про мальчика, сидевшего с ней рядом.

Но сдаваться он не собирался. Он опять окунулся в работу как одержимый, только теперь это была любимая работа. Свой следующий спектакль — «Двенадцатую ночь» Шекспира — Николай ставил уже на главной сцене театра. Эта постановка, решенная в духе театральных капустников, тоже вышла удачной и имела успех, но она была сделана на скорую руку, Николай счел ее проходной для себя и не позвал Веру.

Вера ничего не понимала. Коля вроде бы послушался ее совета и ушел из рекламы в театр. Даже пригласил ее на дебютный спектакль. Она, не задумываясь, взяла с собой в театр сына. Увидит — увидит. Поймет — поймет. Постановка им с Андрейкой очень понравилась. После спектакля Коля ей позвонил, но… и все. С кем она приходила, даже не спросил. А потом исчез. Может, он увидел, все понял и решил не связываться? Его звонок — пустая формальность. А что, очень даже похоже на правду… Нет, напомнила себе Вера, он же на Лоре женился ради ребенка. А впрочем, кто его знает? Они — с Марса, мы — с Венеры, а вселенная одна. Она подала сигнал со своей планеты, а он не уловил. Не захотел уловить.

Как всегда. Вера никому ничего не сказала. Не могла преодолеть что-то в себе и рассказать даже задушевной подруге Зине. Хотела с ней посоветоваться, но в последний момент промолчала. Страшно было признаваться в столь призрачных надеждах.

Вера стала следить за Колиной карьерой по газетам, по афишам, по Интернету… Он поставил «Двенадцатую ночь» и ее не позвал. Ну что ж, она не гордая. Взяла да и купила билеты сама. Опять сходила с Андрейкой. А с кем еще идти на полудетскую пьесу Шекспира?

…Николай тем временем «горел» в новом проекте. После «Двенадцатой ночи» его пригласили в другой, еще более почтенный театр ставить комедию Островского «Тяжелые дни». Это же был год Островского!

Не раз Николай шутил про себя, что название пьесы оказалось пророческим. В борьбе с обветшалыми традициями этого академического заповедника дни его были поистине тяжкими.

Ему и без того было нелегко. На телевидении у него выработалось «клиповое мышление», он привык, как выразился его друг Миша Портной, «играть рваным смычком». Вернувшись в театр, Николай то и дело ловил себя на этом. Правда, при постановке комедии Шекспира привычка к стремительной смене планов сослужила ему добрую службу, — спектакль представлял собой чехарду веселых розыгрышей, — но в работе над Островским она только мешала. Впрочем, он и здесь обратил недостаток в достоинство: стилизовал постановку под комедию немого кино.

За годы работы на телевидении Николай сильно отстал от театрального процесса, но то, что он видел, ему решительно не нравилось. Особенно разочаровала его театральная антреприза, утвердившая на подмостках модный «гламурный» стиль. Режиссера сменил «креативщик». Вместо декораций — дизайн, вместо грима — макияж.

Когда-то — вот вроде бы совсем недавно — Смоктуновский во МХАТе гримировался на роль Иудушки Головлева чуть ли не час. Нервничал, жаловался, что лицо чужое, непослушное, непластичное, боялся, что его ждет провал. Потом выходил на подмостки и играл гениально. А тут по сцене вместо актеров расхаживали вылизанные визажистами манекены — длинноногие существа, давно забывшие, какого они пола, — и что-то лепетали денатурированными голосами. Да и сам театр все больше смахивал на ночной клуб с раздеванием.

Особенно поразила Николая антрепризная постановка «Дамы с камелиями», виденная им еще года полтора назад, когда он вовсю работал в рекламе и на клипах. Им двигало любопытство. Конечно, он не думал, что это будет похоже на легендарный спектакль Мейерхольда 1934 года, где вместо обычного реквизита была использована подлинная мебель и утварь XIX века, а каждый шаг, жест, поворот головы, каждое слово актеров были выверены и проработаны ювелирно. Тот спектакль, невероятно, фантастически красивый, стал театральной легендой, но режиссер заплатил за нее жизнью. А тут Николай увидел парики из пакли и кружева из марли. Актеры играли на откровенно любительском уровне, как в самодеятельности, и при этом один билет стоил вдвое больше стариковской пенсии.

Николаю никогда раньше не нравились старые советские спектакли «большого стиля», но в сравнении с «обезжиренной версией» антрепризы они стали казаться ему чуть ли не романтически прекрасными. Однако, приступив к работе над «Тяжелыми днями», он понял, что крайности сходятся. Замшелый «монументальный» стиль актеров академического театра был ничем не лучше дешевого антрепризного «гламура».

Чванливые народные артисты, отягощенные регалиями, косо смотрели на мальчишку-пришлеца, а Николай не мог сказать им напрямую, что их тяжеловесное премьерство убивает остроумную и легкую пьесу Островского. Когда он пришел в театр, оказалось, что все роли уже распределены. Его поставили перед фактом. И он смолчал, решил не начинать со скандала. Впрочем, будь роли распределены по-другому, это ничего бы не изменило.

Актер, игравший Василиска Перцова, пытался представить своего героя зловещим и роковым. Он принимал наполеоновские позы и демонически заламывал бровь. Лишь с большим трудом Николаю удалось втолковать исполнителю, что такая трактовка идет поперек авторского замысла. В том-то и соль, говорил Николай, что Василиск Перцов жалок и смешон с момента своего появления на сцене. В том-то и смысл, что лишь такой невежественный и суеверный дурак, как Тит Титыч Брусков, мог принять угрозы Василиска всерьез и поддаться на шантаж.

Исполнитель роли Харлампия Гаврилыча Мудрова, напротив, усиленно комиковал, шаржировал образ, всячески «тянул одеяло на себя». И с ним тоже Николай вынужден был бороться. Он догадался, что за этим кривлянием стоит уязвленное самолюбие. Видимо, актеру недодали театральных лавров, каких-то званий или премий, вот он и решил доказать, что он круче всех. Пришлось убеждать его, что роль только выиграет, если он будет вести себя сдержанно, доверится автору.

— Текст так «стреляет», — сказал Николай актеру, — что роль может стать очень выигрышней. Но дайте же зрителю расслышать этот текст, не форсируйте его.

Вроде уговорил.

Но больше всего он намучился с исполнителем центральной роли — Досужева. Сквозной и любимейший персонаж Островского выпало играть одному из ведущих актеров театра. Мысленно Николай окрестил его велеречивым болваном. Актер произносил текст, упиваясь обертонами и модуляциями своего — надо было признать, и впрямь красивого! — голоса, а вот смысл сказанного интересовал его в последнюю очередь. Блистательные реплики Островского о «тундрах севера» тонули в этом потоке самолюбования.

Любую критику в свой адрес, любое режиссерское замечание этот актер — да не только он один! — воспринимал как личное оскорбление. Этот мальчишка вздумал его учить!

И все же Николай сумел настоять на своем. Он сразу дал понять этой труппе трупов, что не держится за место и готов все бросить, но если постановке суждено выйти под его именем, она должна воплощать его понимание, его сценическое видение пьесы.

В маститых, зачарованных собственной «заслуженностью» людях ему пришлось будить детское озорство и непосредственность. Он воевал с ними, спорил, ругался, даже скандалил, но в конце концов заставил к себе прислушаться.

У него получился искрометный спектакль, полный выдумки и фантастических трюков. Текст, сопровождаемый множеством чисто театральных гротесковых эпизодов в духе гэгов немого кино, «стрелял» так, что у Николая дух перехватывало от наивной гордости за Островского. Он как ребенок радовался, что публика реагирует смехом и аплодисментами на реплики персонажей. А ведь его спектакль не был сплошным комикованием. Смех смехом, но Николай добился, чтобы в паузах этого веселого балагана зиял ужас бытия.

На спектакль повалили толпы. Ничем подобным академический театр не мог похвастаться на протяжении многих лет. Впоследствии Николай, пряча улыбку, читал в газетах и слушал в телевизионных интервью, как прославленные актеры уверяли, будто это они сами настаивали на усилении водевильного начала и буффонады.

Когда Коля поставил «Тяжелые дни», Вера не стала ничего дожидаться, сама взяла билеты на один из премьерных спектаклей. Как раз разворачивалось дело ЮКОСа, и шутки Досужева о «тундрах севера» звучали удивительно свежо и актуально. Злободневно. А Вера к тому же вспомнила Аллу Кирилловну с ее гадалками, суевериями и шестью пудами купеческого серебра.

После спектакля она решилась и сама позвонила Коле. Что тут такого? Она его поблагодарит, а там видно будет. Если он забыл ее, что ж, ладно, она поймет.

Ничего она не поняла. Вдруг оказалось, что он ей страшно рад. Вера решила ни в чем его не упрекать, просто сказала, что спектакль ей очень понравился.

— Я бы тебя пригласил, — растерялся Николай.

— Что ж тогда не позвал на «Двенадцатую ночь»? — не утерпела Вера.

Он совсем смешался.

— Я как-то не думал, что тебе это интересно… Я думал тебя позвать на «Тяжелые дни»… Хотел только подождать, пока спектакль немного обкатается… Он еще сыроват…

— А по мне, так в самый раз, — сказала на это Вера. — Честно говоря, я в восторге. В жизни так не смеялась. Когда он вывалился из тарантаса… В общем, поздравляю с успехом.

— Тебе вправду понравилось? — переспросил Николай. Безумно приятно было слушать комплименты из уст любимой женщины.

— Ты что, мне не веришь? Говорю тебе, я умирала со смеху. Из-за дверей могло показаться, что в зале крутят ранние фильмы Чаплина.

У Николая замерло сердце. Никто, кроме Веры, не уловил в спектакле из купеческой жизни стилевого сходства с трюками немого кино. Никто ему этого не говорил, ни в одной рецензии он об этом не читал. И опять он предложил встретиться, и опять она вежливо отказалась, сославшись на занятость.

…Значит, вовсе он ее не забыл, думала Вера, опуская трубку на рычаг. А Андрейку, видимо, не заметил, раз ничего о нем не спросил. Ну и ладно. Теперь он понял, что она ходит на все его постановки, авось еще когда-нибудь позовет. Правда, когда Коля пригласил ее «где-нибудь посидеть», Вера отказалась. К этому она еще не была готова. У нее так страшно билось сердце, пока она набирала номер и говорила с ним, запершись дома у себя в кабинете… Нарочно выбрала такой час, когда Андрейка с Антониной Ильиничной смотрели по телевизору «Свою игру»: эта передача нравилась им обоим. Если бы Коля увидел, как она волнуется… Нет, не надо ему этого видеть.

* * *

Вера спокойно работала в банке. Ее считали удачливой, она в ответ лишь пожимала плечами. Ей нравилась работа, нравилась та особая холодноватая чистота жизненного стиля, которого ей удалось для себя добиться. Дело было не только в деньгах, хотя денег наконец-то стало хватать на все ее нужды. Возможно, их хватало как раз потому, что Вера всегда была очень осмотрительна в денежных вопросах. Главное было в другом. Секретарша ограждала ее от мелочовки, от общения с людьми типа Аллы Кирилловны или ее подруги Галины Викторовны. Алла Кирилловна больше не работала в банке, Галину Викторовну перевели в филиал, но дело было не в них, а в принципе. Мелкие дрязги больше не могли задеть Веру.

От служебной машины она часто отказывалась, предпочитая свой верный маленький «Вольво». Ей особенно хорошо думалось за рулем. Но она знала, что в любую минуту может набрать служебный номер — и, пожалуйста, автомобиль с водителем к ее услугам.

Дом был ее крепостью. Она никогда не звала в гости никого из сослуживцев. Андрейка, Антонина Ильинична, Шайтан. Зина с мужем и ребенком. Дружелюбная, энергичная, всегда готовая услужить Лёка. Вот ее семья. Больше ей никто не нужен.

На самом деле ей, конечно, был нужен еще один человек. Вот стоило ему появиться — и все ее несмелые и неискренние мысли о замужестве, о том, чтобы «устроить свою судьбу», разлетелись в прах. Сами эти слова — «устроить свою судьбу» — казались ей нестерпимо фальшивыми и имели привкус Аллы Кирилловны. Или давно забытой, оставленной в Долгопрудном «Анны Иоанновны». Или Елизаветы Петровны, которую Вера изредка вспоминала с содроганием.

ГЛАВА 17

Вера думала, что ничего более важного, чем новая встреча с Колей, в ее жизни уже не случится. Случилось. Премьера спектакля «Тяжелые дни» состоялась в ноябре, а в конце декабря, в канун католического Рождества, произошло непредвиденное и страшное. Впрочем… почему непредвиденное? Подспудно она что-то такое ощущала.

Смутную, неявную угрозу. Но происшествие застало ее врасплох.

В тот вечер Вера немного задержалась на работе. Она частенько так задерживалась, ожидая показателей нью-йоркской биржи, чтобы включить в очередной отчет самые свежие данные. Перед уходом она на минуту переключилась на валютную биржу Форекс, и вдруг экран компьютера мигнул, на нем замелькали подозрительные числа и знаки. Незнакомые… нет, знакомые реквизиты… номера счетов… коды СВИФТ… Цифры стремительно менялись, Вера ничего не успевала сообразить, поняла только, что произошло несанкционированное подключение.

Корсчета… Биржевая строка… И цифры, цифры… Они… уползали, пришло в голову Вере. Утекали. Таяли. Она выскочила из кабинета и бросилась бежать по коридору, сама не зная куда. Банк работал круглосуточно, но на втором этаже головного здания, разместившегося в перестроенном старинном особняке, куда посторонним доступа не было, лампы в коридоре горели в четверть накала. Где светится? Вот. Вот, кажется, здесь. Вера рванула на себя дверь, метнулась в узкий простенок, страшно, до хруста, ударившись бедром об угол стола, и выдернула штекер из разъема. А распрямившись, оказалась лицом к лицу с человеком, отравлявшим ей жизнь с тех самых пор, как она пришла работать в банк. И он отрезал ей путь к выходу.

В глубине души Вера уже знала, что это будет он, и почти не удивилась, увидев именно его. Будь на ее месте старый, многоопытный, всего на свете повидавший американский шериф вроде того, которого играл Шон Коннери в фильме «Неприкасаемые», он все понял бы гораздо раньше и, понаблюдав за этим человеком, сказал бы: «Мой клиент». Когда человек слишком много выпивает, пребывает в постоянном возбуждении, азартно играет и то и дело просит денег взаймы, вывод напрашивается сам собой. Но Вера не была американским шерифом и не подумала, насколько он может быть опасен. Так и прибежала с голыми руками, даже сотового телефона не захватила.

— Ты! — рыкнул Гоша, увидев ее. — Ну конечно, ты, кто же еще. Дерьмо всплывает. Как тебя сюда занесло?

Бедро пульсировало, наливаясь болью. Впрочем, бедро — это еще не самое страшное.

— Что вы делаете? — спросила Вера, стараясь не думать о подступающем страхе. Надо было позвать охранников, кого-нибудь из админов…

Он гадко засмеялся. Его блудливые глаза разъезжались в разные стороны, говорил он, как всегда, половиной рта, словно интимно делился непристойным анекдотом не для чужих ушей.

— А на что похоже? Ты же у нас гений недоделанный, вот и догадайся с трех раз.

Она и раньше его боялась. Боялась мутной немотивированной злобы, разнузданности, бесстыдства. Но раньше они всегда встречались на людях, и Вера, ощущая его подспудную готовность к агрессии, все-таки понимала, что он не бросится на нее на глазах у свидетелей. А теперь ее обуял страх. Не такой, как раньше, доктор Кречмер тут был ни при чем. От этого страха она не могла спрятаться, нырнув глубоко в подкорку головного мозга. Страх стал острым, прицельным. Сфокусированным. Он заглушал даже боль в бедре. Вот сейчас Гоша будет ее убивать, Вера видела по глазам. Надо заставить его говорить, надо… тянуть время.

— Вы проигрываете на Форексе активы банка.

— «И ты получаешь приз!» — изобразил Гоша голос телеведущего. Но его настроение сменилось мгновенно, лицо снова перекосилось. — Нет, какого хрена тебя принесло? Что ты тут забыла? Ты хоть понимаешь, во что вляпалась, дура? Теперь меня не вини, сама напросилась.

И он двинулся к ней, поигрывая кистями рук с растопыренными и слегка скрюченными пальцами.

«Не показывай, как тебе страшно. Говори с ним. Отвлеки его. Господи, как больно».

— Это вы подложили мне на стол докладную Иллевицкой?

Неожиданный вопрос сбил его с толку. Гоша остановился и опустил руки. Новая перемена. Он расхохотался.

— Классный был прикол! Я глядел на эту суку, думал, она обделается прям на месте. А что, тебе ее жалко?

— Жалко.

— Надо же, жалостливая какая, — презрительно фыркнул Гоша. — Жалко у пчелки под хвостом. Ты не об ней думай, крыса, ты об себе подумай. Она-то жить останется, а вот ты… — Он опять угрожающе поднял руки, повертел пальцами прямо перед ее носом.

Кажется, им нельзя перечить… Где-то она читала… Кажется, с ними нельзя спорить…

— Я не могу умереть, — ровным голосом проговорила Вера, — у меня сын…

— Кто ж тебя трахнул-то спьяну в темноте? — оборвал ее Гоша и снова загоготал. — Ладно, мне по барабану. Ты у меня вот где сидишь, — он похлопал себя по затылку.

— Что я вам сделала?

Глупо было обращаться к нему на «вы», но у Веры никак не получалось перейти на «ты».

— Что?! Ты еще спрашиваешь! Она еще спрашивает! — Гоша огляделся по сторонам, словно обращаясь к невидимой публике.

Ну, слава богу, опять отвлекся. У него за спиной на стене висели часы. Модные настенные часы, стилизованные под наручные. «Ремешок» в полметра шириной, «колесико» завода… Вере было слышно, как щелкает, передвигаясь по циферблату, секундная стрелка. Но проверить время, не привлекая внимания Гоши, она не могла. Заметит — кинется на нее тут же. Приходилось смотреть, не отрываясь, в его дергающееся, жутко кривящееся лицо.

Гоша между тем излагал, чем она его «достала»:

— …ты нам тогда еще всю игру с ГКО поломала.

— Банк мог рухнуть… — тихо и робко возразила Вера.

— Да не свисти, много ты понимаешь?! Такие люди играли… а ты влезла. Кто тебя просил? — распалялся Гоша. — Кто тебя звал? На хрен тебя поперло под «КапиталГруп» копать, кретинка? Ты хоть просекаешь курьей своей башкой, кому дорогу перешла? Да тебя за одно это убить мало, сука. Давно надо было ребятам сказать, они б тебя оприходовали по-тихому, и никто б не подкопался. Вот так и страдаю — через доброту мою. Теперь придется самому.

В начале каждого часа охранники обходят помещения. Такой порядок завели с тех пор, как банк перешел на круглосуточную работу. Кажется, Гоша об этом забыл. Знать бы только, когда оно — это начало часа. Вера не могла взглянуть ни на настенные часы у него за спиной, ни — тем более! — на свои наручные.

— Не надо меня убивать, — попросила она, лихорадочно соображая, когда в последний раз проверяла время. Как раз перед несанкционированным подключением. Да, она взглянула на экран своего компьютера, а там, в правом нижнем углу циферки… Восемнадцать сорок четыре.

— «Не надо меня убивать», «не надо меня убивать», — писклявым голоском передразнил ее Гоша. — А что прикажешь с тобой делать? Ты ж меня враз заложишь, стукачка! У тебя ж все на роже на твоей поганой написано, крыса!

— А куда вы труп денете? — почти автоматически продвинула диалог Вера все с той же ровной интонацией здорового любопытства.

Так далеко Гошины мысли не заходили. Ему не хватало воображения. Опять его лицо задергалось, он шмыгнул носом, не в силах отреагировать словами. Утерся рукавом. Зрачки у него были неестественно расширены, нос воспален, ноздри пламенели. «Кажется, он не пьян, — с ужасом думала Вера. — Тут кое-что похуже».

Гоша и раньше нередко ругался матом в ее присутствии. Вот и теперь, справившись с непонятным пароксизмом, он неизобретательно послал ее по известному короткому адресу:

— Да иди ты на х…

— Он у вас с языка не сходит, — вырвалось у Веры.

Наверно, не надо было этого говорить… Их же нельзя злить… Но она опять не угадала. Шутка вызвала у Гоши приступ буйного веселья.

— Вы не сможете скрыть труп, — упрямо повторила Вера.

— Твой сиреневый трупик? — заблажил он, отсмеявшись. — А-а, плевал я на это. Меня пахан отмажет.

Вера догадалась, что так Гоша называет отца.

— От убийства не отмажет. — Сколько же времени прошло? Экран переключился, она не сразу поняла, что случилось. Пока сообразила… Да нет, меньше минуты. Вскочила, побежала… От силы минуты две. Ну, три. Сколько же они тут беседуют? Пять минут? Семь? Боже, как страшно стучит эта секундная стрелка! — А вот я могла бы вам помочь.

— Ты?! — Гоша опять расхохотался. — Помочь?! Как? Чем?

— Я могла бы взять вину на себя.

— Вину? Какую вину?

Хорошо, что он рассеян, ни на чем не может сосредоточиться. Можно еще немного потянуть время.

— Я могла бы сказать, что это я вышла на Форекс. Мне поверят. Ваш компьютер… — Когда же она перестанет ему «выкать»? — …подключился к моему.

— Да? — ехидствовал Гоша. — А коды где взяла? Думаешь, выйти на Форекс — все равно что в твой гугл гребаный? Нет уж, я тебя отсюда живой не выпущу. Сама виновата.

— А как вы деньги возмещать будете? — Это был последний отчаянный вопрос.

— Что? Деньги? Какие деньги? — До Гоши не сразу дошло. — Да если б не ты, крыса, я б уже отыгрался! Никто бы ничего не узнал!

И он бросился на нее, схватил за горло…

— Помогите!

Ей казалось, что ее голос набатом прокатится по всему коридору, что она выплеснет в этом крике весь свой ужас, всю ненависть к ублюдку, но из горла вырвался только жалкий писк, а на новую попытку времени уже не хватило. Пальцы сомкнулись, перекрывая воздух.

Голова Веры запрокинулась, и она увидела в невероятной, как показалось, высоте циферблат тех самых часов. И различила время: восемнадцать пятьдесят девять. Значит, она додержалась до обхода, мелькнула мысль в угасающем мозгу. А толку? Она не может позвать на помощь. Охранники пройдут мимо и ничего не заметят.

Дверь… Кажется, она не закрыла дверь, когда вбежала. Охранники заглядывают в двери или нет? Она не помнила. Легкие горели от нехватки воздуха, сознание мутилось без кислорода. Последним запредельным усилием Вера перестала отрывать от горла Гошины пальцы, загребла рукой воздух, пытаясь нащупать хоть что-нибудь. Лампу… Пальцы коснулись лампы на столе, но захватить не сумели. Она… свалила лампу со стола? Опрокинула?

Сама Вера уже ничего не слышала, кроме гула крови в ушах, но, как потом выяснилось, и этого оказалось довольно. Хватка у нее на горле вдруг ослабла, и она сползла на пол, снова стукнувшись обо что-то все тем же многострадальным бедром. Сидела на полу, ничего не видя, не слыша, и дышала… дышала…

Потом до нее издалека донеслись вопли. Гошин голос. Тонкий, истерический, злобный…

— Гады! Гады!

Вера попыталась оглядеться. Она сидела в простенке, зажатая между торцом стола и шкафом. Кажется, о ключ, торчащий из скважины в шкафу, она и стукнулась… второй раз. Это не страшно. Главное, жива. Из сидячего положения ей ничего не было видно, и она попыталась подняться. Ее тут же подхватили чьи-то сильные руки.

— Как вы, Вера Васильевна? Как вы?

В голове шумело, Вере никак не удавалось сфокусировать взгляд. Это ведь ее спрашивают? Она облизнула губы, открыла рот и… не издала ни звука.

— Это у вас шок. Ничего, ничего, пройдет, давайте сядем. Идемте-ка лучше в приемную к Альтшулеру, там диван… Ничего, ничего, потихоньку.

Веру вывели из кабинета. Напоследок, оглянувшись через плечо, хотя шеей двигать было больно, она в последний раз увидела Гошу. Несчастный, избитый — охранники сгоряча здорово его помяли, — со скованными за спиной руками, он трясся всем телом, захлебывался соплями и слезами и как попка повторял: «Гады! Гады!» И еще Вера увидела то, чего не успела заметить, когда ворвалась в кабинет и сразу бросилась разъединять компьютер. Следы белого порошка на столе.

Вот почему он говорил про сиреневый трупик. Это же песня Вертинского. «Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы…»

Эстет сопливый.

Ее отвели в приемную Альтшулера и усадили на мягкий, весь простеганный кожаный диван темно-вишневого цвета.

— Сейчас-сейчас, — хлопотал над ней охранник. — Я Степан Григорьичу позвонил, сейчас он будет. И доктора привезет.

Вера стала ждать. Ей было очень страшно, хотя все вроде бы обошлось, она осталась жива. Ушибленное бедро болело адски, но она даже радовалась, что хоть что-то чувствует. Шея тоже болела, но если ею не двигать, тогда терпимо. Больше всего Веру беспокоило отсутствие голоса. Как хотя бы позвонить домой и сказать родным, что она задерживается? Попросить кого-нибудь? Они еще больше перепугаются. Сидя в приемной Альтшулера, Вера несколько раз пробовала откашляться, но у нее ничего не получалось.

Приехал Степан Григорьевич Маловичко, начальник службы безопасности банка. Это был человек-гора, бывший «афганец». В банке о нем ходили легенды. Он привез с собой доктора, да не просто доктора, а молодого энергичного врача с чемоданчиком, на пухлом боку которого красовался логотип Центра медицины катастроф.

Доктор разгреб полушубки охранников, которыми они щедро забросали Веру, чтоб согрелась (она не могла даже попросить их принести из кабинета ее шубу), осмотрел горло, надавил осторожно шпателем на язык, посветил внутрь каким-то необыкновенно сложным ларингоскопом.

— Ну-ка скажем: «А-а-а…»

Вера попыталась, но у нее ничего не вышло.

— Все понятно. Афония. Стеноз гортани, отек и несмыкание связок. Вы, главное, не волнуйтесь, это пройдет. Болит?

Вера машинально кивнула и тут же поморщилась от боли.

— Ничего, ничего… — приговаривал доктор.

Он навертел на тонкую стальную палочку марлевый тампон, окунул его в какую-то баночку и смазал ей горло изнутри. Вера закашлялась. Мазь оказалась холодной и горькой.

— Ничего, ничего… — повторил доктор. — Потерпите. Это болеутоляющее. И вот еще… — Он смазал синяки на шее уже какой-то другой мазью, на этот раз из тюбика. — Это очень хорошая мазь, с ментолом. Вот, даю вам тубу. Мажьте каждый день по несколько раз. Запомните, вам нужен холод. Ни в коем случае не тепло. Холодный компресс. Сейчас я наложу и еще один в запас дам. Положите в холодильник. В морозилку не надо, в обычную камеру. Сперва мазью, а поверх нее — компресс. Надо бы давящую повязку, но… я думаю, хватит с вас.

Вера нашла в себе силы улыбнуться ему в ответ.

Он достал из своего фирменного чемоданчика нечто в упаковке, упаковку разорвал и свернул извлеченную оттуда пухлую, начиненную каким-то гелем полосу в круг. В свернутом виде она напоминала кольцо ливерной колбасы, только поплоще. Это кольцо доктор надел Вере на шею. Кольцо оказалось эластичным, с хорошим прилеганием. Оно приятно холодило пылающую болью шею.

— Ну вот, завтра поменяете на запасной. Этот положите в холодильник, они многоразовые. Менять раз в шесть-восемь часов. На ночь не снимайте. Можете замотать шею шарфом. Лучше шелковым: шерстяной кусается. Давайте-ка я вкачу вам успокоительное.

Вера знаками показала, что не хочет успокоительного. Ей казалось, что нужно непременно оставаться в сознании. Было нечто важное даже помимо боли, волнений, страха, помимо мыслей о родных. Что-то важное сказал Гоша… Она никак не могла сосредоточиться.

Доктор отошел от нее и, понизив голос, заговорил с Маловичко. Вере вспомнилось, как шептались военные на похоронах отца. «Бензобак взорвался…» «Опознавали по зубам…» Здесь тоже говорили страшное: «Чуть не сломал гортань…» «Гнида…» «Я б его…» «Еще немного и…»

«Папа, а что такое „отродье“?»

Кажется, она задремала… Нет, куда-то провалилась. А Маловичко спросил:

— Вася, когда она сможет говорить?

Надо же, доктор — Вася. Василий. Какое чудное, уютное имя… Надо было сына назвать… Господи, как в голове шумит… И поташнивает. Это от мази. Или… Вера изо всех сил попыталась сосредоточиться на том, что скажет сейчас доктор Вася.

— Лучше бы поберечь горло… Но если очень надо, можно выпить холодного шампанского, тогда голос вернется.

Кажется, Степан Григорьевич не поверил. Глаза вытаращил, как, впрочем, и сама Вера.

— Безотказное средство. На себе испытанное, — уверял доктор. — Сам бы не поверил, если б не попробовал.

Степан Григорьевич оглянулся на бойца, стоявшего на страже у двери.

— А ну сгоняй в «Седьмой континент» за шампанским, — приказал он и вытащил из бумажника купюру.

— Степан Григорьевич! — доложил боец. — У нас с позавчерашнего осталось, как с «Барклаем» корсчет гуляли.

Вера знала, о чем он. Как раз за день до происшествия было подписано соглашение об открытии корреспондентских счетов с английским банком «Барклайз». Выпивали в таких случаях всего по бокалу, но шампанского заказывали на всякий случай целый ящик.

— Живо тащи. Мухой! — отрывисто приказал Маловичко.

Боец бегом кинулся исполнять поручение и мигом вернулся с двумя бутылками шампанского. Даже бокал не забыл.

— Из холодильника? — придирчиво спросил Степан Григорьевич.

— Обижаете.

Орудуя быстро и ловко, Степан Григорьевич сорвал уздечку, открыл бутылку, наполнил бокал и поднес его Вере.

— Может, все-таки не надо? — вмешался доктор Вася. — Вся мазь смоется…

Вера схватила бокал и выпила. Горечь мази душила ее. Нет уж, хватит с нее Гоши Савельева. Она залпом глотнула холодного новосветского «брюта». Пузырьки кололись, но не больно.

Голос прорезался странный: хриплый, сорванный… Звонкие согласные не выговаривались.

— Мне нато посфонить томой…

Это было почти смешно.

— Потом, — сочувственно глянул на нее Степан Григорьевич. — Да, — обернулся он к доктору Васе, — ты еще можешь что-нибудь сделать?

Доктор Вася наклонился к Вере.

— Вот вам моя визитка, если что — звоните. Вот, я номер запишу, по этому всегда найдете. Пейте шампанское, прикладывайте компрессы, вашим травмам нужен холод. Не ешьте горячего, питайтесь мороженым. И вот еще… — Он вынул из чемоданчика крохотную ампулку и шприц в упаковке. — Это только сегодня, прямо на ночь. У вас есть кому вколоть? Да вы сами сможете, это проще простого. Вот смотрите.

Доктор Вася нашел на столе блокнот, оторвал верхний листок, нарисовал кружок и разделил его крестом на четыре сектора.

— Представьте, что это ягодица. Мысленно разделите ее вот так и колите сюда, вот в эту верхнюю наружную четвертинку, тогда не заденете седалищный нерв, он проходит вот тут, ниже. Главное, следите, чтоб не остался пузырек воздуха в шприце. Это снотворное, — пояснил доктор Вася и, увидев, что Вера собирается возражать, сделал строгое лицо: — Обязательно. Предписание врача. А то приеду и сам вколю. Поймите, есть такая вещь, как запоздалый шок. Это сейчас вы держитесь молодцом, а потом накатит. Не надо геройствовать. Здоровых мужиков ломает так, что смотреть страшно, а вы хрупкая барышня.

Вера покорно кивнула и спрятала ампулку со шприцем в карман жакета, но про себя решила, что обойдется без снотворного.

Доктор Вася попрощался и ушел.

— Расскажите мне вкратце, что произошло, — попросил Степан Григорьевич.

Вера задумалась, подбирая слова.

— Я, — у нее получилось «хя», — рапотала… Потключилась, сама не снаю, как… Кто-то протафал наши актифы на Форексе… Хя не срасу поняла… Попешала… Фытернула профот… А он стал меня тушить… Хя не снаю, сколько он проикрал…

— Это мы выясним. Теперь послушайте меня внимательно, Вера Васильевна. Я вызвал начальство, сейчас они приедут. Но я уже знаю, что они скажут. Вы ни в коем случае никому не должны рассказывать, что произошло. Домашним скажите, что простудились. Вера Васильевна, это крайне важно.

Вера была категорически против такого варианта, но решила поберечь горло, как советовал доктор Вася, и высказать все Альтшулеру, когда тот приедет.

Первым приехал Михаил Аверкиевич Холендро. Начальник службы безопасности для конспирации послал за ним самую скромную и неприметную из служебных машин, но Михаил Аверкиевич не стал ее дожидаться: как услышал, что произошло, прыгнул в свой «Ламборгини» и прибыл — на полной скорости, с визгом тормозов, с заносами, со всеми делами. Вера видела по лицу, что Маловичко ужасно недоволен, но он промолчал. Он никогда не тратил слов понапрасну.

— Где он? — Таков был первый вопрос Михаила Аверкиевича.

Но не успел Маловичко ответить, как Холендро заметил Веру, и что-то в лице у него дрогнуло. Наверно, вид у нее и вправду был тот еще.

— Вера Васильевна…

Холендро бросился к Вере, и ей на миг даже показалось, что сейчас он рухнет на колени, но нет, слава богу, он просто сел рядом с ней на диван. Зато схватил ее за обе руки, сжал их. Вера брезгливо высвободилась.

— Я прошу вас, я вас умоляю… Знаю, вы меня не жалуете… — Вера сделала нетерпеливое движение, давая понять, что это не имеет отношения к делу. — Прошу вас, умоляю, — заторопился Михаил Аверкиевич, — мы эту историю, конечно, замнем, но вы же можете подать в суд за нападение… я вас прошу этого не делать. Мой сын… это мой крест, мое горе. Я рано ушел из семьи, он рос без меня… Мать его страшно избаловала, а я… я чувствовал себя виноватым. И вот… — Холендро беспомощно развел руками, как бы говоря: «Что выросло, то и выросло». — Но если он попадет в тюрьму… Вы же понимаете, что с ним будет. Милая, дорогая, добрая моя, хорошая, обещайте мне! Не надо подавать в суд. Иначе все выйдет наружу, Гоша погибнет, и банк погибнет. Хотя бы ради банка, банк же надо спасти.

Вере не хотелось ему отвечать. Она молча оттянула край холодной «ливерной колбасы», сжимавшей ей шею, и Холендро увидел кровоподтеки.

— Я не снаю, как фернуться томой, — с трудом заговорила Вера, отхлебнув из бокала и доливая себе еще шампанского, — что скасать ротным… Как опъяснить… Кто меня ократит от фашефо сына? Фы мошете карантирофать, что это не пофторится?

Она говорила как немец Вральман из фонвизинского «Недоросля», и внутри у нее закипала истерика, она готова была разрыдаться, до того невыносимым казался ей собственный голос. Может, это и есть запоздалый шок?

— Я вам обещаю, — заговорил Холендро, — я клянусь вам, он к вам больше и близко не подойдет. Он в банке больше работать не будет…

— Натеюсь. Фы снаете, что он наркоман? — перебила его Вера.

— Нет, — растерялся Холендро, — нет, я не знал.

— А вы зайдите к нему в кабинет, полюбуйтесь, — пробасил Маловичко. — Мы нарочно ничего не трогали до вашего прихода.

— Да-да, я сейчас пойду… Вера Васильевна, обещайте мне!

Вера понимала, что он не уйдет, не добившись своего. Она смертельно устала, у нее вдруг все заболело, заныло — спина, плечи, ноги… Как будто это ее, а не Гошу Савельева охранники били дубинками. Если не считать материнских подзатыльников в детстве, ее никто и никогда в жизни не бил. Специально об этом не задумываясь, Вера очень остро ощущала свою… ей пришло на ум слово «суверенность». И вот, один миг, один шаг, одно движение никчемного наркомана Гоши Савельева, и она — суверенный, мыслящий, состоявшийся в жизни, уважающий себя и уважаемый окружающими человек — превратилась в извивающегося червяка.

— Остафъте меня ф покое… Я не путу потафать ф сут…

Михаил Аверкиевич снова сжал ее руки — дались ему эти руки! — и вышел.

ГЛАВА 18

Гоше Савельеву было плохо, как никогда в жизни. Ой, как же ему было плохо! Он старался бодриться и не думать о самом страшном. Расправы он ни капельки не боялся. Пахан его отмажет. Да куда они денутся, вон как все забегали! Они его боятся больше, чем он их. Ничего они ему не сделают, он еще их всех продаст и купит. Какой-то хмырь из админов пришел и унес процессор его обесточенного компа. Брезгливо так, даже не глядя на Гошу. Ну и хрен с ними. Ничего они ему не сделают, твердил себе Гоша.

Но ему было муторно и скверно. Он сидел со скованными за спиной руками и даже нос не мог почесать. А нос… Нос зудел нестерпимо, хлюпал, приходилось дышать ртом. Болела спина, болели ребра, охранник, этот сукин сын, здорово его огрел. И не сядешь поудобнее с руками-то за спиной!

Гоша храбрился, но скверные мысли сами лезли в голову. Все этот сучонок Жорка, это все он виноват. Когда-то, вроде бы совсем не так давно, Гоша баловался «травкой». Нормально так, «травка» — это же не страшно, на нее не подсядешь. Правильно? Правильно. Зато какой кайф! Пара затяжек, и вспыхивает золотое свечение внутри и вокруг, и торчать можешь без продыху хоть пять суток подряд, и даже начинает казаться, что люди — не все сплошь сволочи, и хоть смотришь без тошноты на их поганые рожи.

Все шло нормально, Гоша баловался, никто не жаловался. Все были довольны. И вдруг… Нет, Гоша не подсел, просто в один нехороший день оказалось, что «травка» больше не «вставляет». Куришь-куришь — и по нулям. Не стало золотого свечения внутри и вокруг. Он решил, что Жорка впарил ему некачественный товар, и пошел морду бить. А Жорка засмеялся так гадко и сказал, что Гошу поздравить надо: «травку» он уже перерос, вот она и не «вставляет». Надо переходить на следующий уровень.

Гоша перешел на следующий уровень, стал баловаться коксом. Жорик-мажорик авторитетно ему объяснил, что к коксу привыкания нет, разве что психологическое… Ничего, само пройдет. Ты что, не мужик? Справишься. Психология — вообще фигня.

Психология-то, может, и фигня, но кокс стоил куда дороже «травки», тем более качественный кокс без разных там примесей, раздражающих гортань, а Гоше в последнее время ну просто катастрофически не везло ни в карты, ни в рулетку. Он принял солидный аванс от «КапиталГруп», пообещал протолкнуть для них кредит. Все сделал, как обещал, надавил на пахана… а кредит не выдали. Аванс пришлось вернуть, а Гоша уже успел спустить все дочиста. Хорошо, пахан помог. Но до чего же обидно отдавать свои и навсегда!

И тогда они с Борюсиком из комп-группы придумали гениальную схему. То есть вообще-то придумал схему Борюсик, а Гоша только идею подал, но доход решено было поделить по-братски. Борюсик, конечно, жуткий зануда и ботаник, общаться с ним — такое стремалово, что сдохнуть можно на лету, но в компах сечет резко, это Гоша вынужден был признать. Если б не эта крыса Нелюбина, он бы выпутался. А теперь…

А теперь он сидел со скованными за спиной руками и маялся «колумбийским насморком». Зависимость-то, может, и психологическая, но корячит вполне реально. Все тело ломило, суставы выворачивало. Эх, Жорик-мажорик, подсадил на кокс… Тоже мне, друг называется. Господи, до чего ж погано! Нюхнуть бы… До зарезу нужен «приход». Сколько еще сидеть? Почему никто не идет?

Михаил Аверкиевич Холендро вошел в кабинет сына и с порога увидел кокаиновые разводы на столе. Подошел и с размаху ударил несчастного, скорчившегося Гошу по щеке. У него была сильная рука теннисиста.

— Пап, ты чего? — захныкал Гоша. — Мне и так плохо, у меня кумары, мне эти костоломы все почки отбили, а тут ты… Развяжи меня. Сними эти штуки.

— У меня ключа нет, — проговорил Михаил Аверкиевич, задыхаясь от бешенства. — Ты… ты понимаешь, что натворил, убоище?

— Ты сам меня учил.

От возмущения Михаил Аверкиевич не сразу нашелся с ответом. Первую порцию захваченного воздуха пришлось проглотить молча. Не находя слов, он еще раз ударил сына по физиономии открытой ладонью. И еще, и еще раз.

— Я тебя учил воровать активы? — приговаривал Михаил Аверкиевич. — Я тебя учил душить женщину? Я тебя учил кокс нюхать? Отвечай!

Гоша согнулся в три погибели под сыплющимися на него ударами. Наконец Михаил Аверкиевич опомнился и остановился, тяжело дыша. Гоша с трудом разогнутся. По его лицу текли слезы, он хлюпал носом и запрокидывал голову, стараясь глотнуть воздуха ртом.

— Ты меня учил ловить момент, — заговорил он, отдышавшись. — Я и ловил. Мне надо было перекрутиться, я и зареповал кое-что…

— Зареповал? — снова взвился Холендро. — А выкупал бы на что, идиот?

— Мне надо было перекрутиться, — канючил Гоша. — Я задолжал. Да все бы обошлось, если б не эта крыса… Чего она лезла? Кто ее звал?

— Да, я вижу, случай безнадежный, — вздохнул Михаил Аверкиевич.

— Да брось, пап. Ты же сам ее костерил, когда она нам кредит сорвала.

— И поэтому ее надо было убить?

— Да на хрен мне ее убивать? Если б она не полезла, все было бы тип-топ. Кто ж знал, что ее комп к моему подцепится?

— А деньги как собирался вернуть? — уже устало, безнадежно, почти безучастно спросил Михаил Аверкиевич. — Ты кем себя возомнил? Ником Лисоном note 11? Так он срок отмотал. Ты тоже хочешь мотать?

— Да ладно, пап, ничего они нам не сделают, — оправдывался Гоша. — Я их знаю, не захотят шум подымать.

— Нам? — Опять Михаил Аверкиевич задохнулся от возмущения. — Нам? Ты понимаешь, кретин, что мне теперь придется из банка уйти?

— Как уйти? — испугался Гоша. — Ты, это брось. А на что ж мы жить будем?

— На что ты жить будешь, меня больше не волнует. Вот отправлю тебя в Свердловск, к Ройзману, будешь там… от вредных привычек избавляться. А мне придется банку деньги возвращать. И я не смогу больше здесь работать. Как я людям в глаза посмотрю?

Гоша больше не слушал. Слова «Свердловск» и «Ройзман» напугали его до смерти. Он знал, что предприниматель Ройзман создал в Екатеринбурге, который его отец по старой памяти называл Свердловском, фонд «Город без наркотиков» и какой-то стремный центр для наркоманов, где привязывали к койке и практиковали электрошок. Но ведь он, Гоша, не наркоман. Он просто балуется. Он с опаской взглянул на отца. Михаил Аверкиевич присел за стол и, найдя местечко, свободное от разводов белого порошка, что-то писал на листе бумаги.

…В приемную пушечным ядром влетел Альтшулер.

— Доигрались, мать вашу? — Его налитые бешенством глаза уперлись в Веру. Она сидела в расслабленной позе, потягивая шампанское. Бокал красиво поблескивал в ее длинных пальцах. — А это что еще такое?

Степан Григорьевич Маловичко загородил дорогу главному начальнику. Забавное это было зрелище: Альтшулер низенький, Маловичко громадный. Альтшулер в ярости, Маловичко невозмутим. Вера знала, что он ей симпатизирует. Что ж, пусть расскажет, что к чему, а она еще немного передохнет.

— Вера Васильевна без шампанского говорить не может, он ее душил, — спокойно доложил Степан Григорьевич. — Шампанское ей доктор прописал, считайте, это лекарство.

— Ко мне в кабинет, — отрывисто приказал Альтшулер.

Вера встала и, стараясь не покачиваться — лечебные порции алкоголя все же не были гомеопатическими, — прошла в роскошно обставленный кабинет. Маловичко вошел следом, прихватив по дороге бутылку шампанского.

— Что, все уже в курсе? — наступательно осведомился Альтшулер, утверждаясь в начальственном кожаном кресле с высокой спинкой и по привычке закуривая сигару.

— Никак нет, Натан Давыдович, — Маловичко был все так же невозмутим. — Знает Вера Васильевна, четверо моих ребят, но им я доверяю, дежурный сисадмин, ну и Холендро я вызвал. Да, и он сам. Савельев. Все. Я даже менеджеру по рискам решил пока не звонить. Вы его сами вызовете, если сочтете нужным.

— Сколько?

— Пять миллионов семьсот девяносто три тысячи восемьдесят шесть. Долларов, — зачем-то уточнил Маловичко.

— Ясно, что не рублей, — огрызнулся Альтшулер. — Выношу вам благодарность, — повернулся он к Вере. — Извините, что не в приказе, но вы же понимаете… Все должно остаться между нами.

Вера выпрямилась.

— Я катекорически протиф, Натан Тафытофич. Сафельефа нато сутить.

— Да вы с ума сошли! Взять с него нечего, разве что убить, да и то больше для блезиру, а банк потеряет клиентов. Вмиг! Сумму мы возместим, спасибо вам, она не так велика, но все должно остаться между нами. Это не обсуждается. Считайте, это приказ. — Альтшулер заглянул ей в лицо и сбавил тон: — Вот что, поезжайте-ка вы домой. Завтра не выходите. И послезавтра… вообще, посидите дома до седьмого числа. Можете даже до четырнадцатого: все равно народ работать толком не будет, пока старый Новый год не отгуляет. Только, ради бога, не обращайтесь к врачам, не берите больничный, считайте, что вы в отпуске. В деньгах не потеряете. Но никому ни слова даже дома. Дадите утечку… я вас сам задушу, — неловко пошутил он.

Вера готовилась возражать, спорить… Все это время, пока Альтшулера везли в банк с Новой Риги — для конспирации в бронированной инкассаторской машине, что, понятно, не улучшило ему настроения, — она мысленно репетировала свою речь. Нельзя потакать мошеннику: он станет шантажистом. Нельзя показывать ему свою слабость и страх, будет только хуже. Она собиралась приводить примеры.

Вот взять такой эпизод из «Войны и мира»: в Павлоградском полку обнаружился вор — поручик Телянин. Гусары решили сберечь честь мундира и дали ему уйти, а он сделал карьеру и начал воровать уже не частные кошельки, а казенный провиант. Васька Денисов, любимый толстовский герой, из-за него чуть не погиб. Если бы его разоблачили вовремя…

После поездки в Израиль Вера стала объяснять сыну, что такое бог и совесть, добро и зло. Этот отрывок из «Войны и мира» они с Андрейкой недавно разбирали. Кстати, Андрейка тоже сказал, что гусары поступили правильно: не надо выносить сор из избы. Вера с ним спорила. А теперь, глядя на Альтшулера и Маловичко, она даже «Тараканище» вспомнила. Большие сильные мужчины, а побоялись противостоять такой «жидконогой козявке», как Гоша Савельев!

Но Вера вдруг почувствовала, что не сможет ничего сказать, тем более с примерами, нет у нее сил. Шампанское уже почти не помогало. «Уйду отсюда, — подумала она с тоской. — Уволюсь». Уж теперь-то ей точно нечего бояться. К ней уже не раз подступались так называемые «охотники за головами», сманивали в другие конторы, сулили и зарплату побольше, и должность посолиднев. Правда, в другой конторе может обнаружиться своя Алла Кирилловна, но ничего, это она как-нибудь переживет. Лишь бы там не нашлось второго Гоши Савельева.

Ее размышления прервал вошедший в кабинет Михаил Аверкиевич Холендро. Вид у него был убитый. Куда делся импозантный, по-гречески знойный мужчина? Он словно выцвел. «С лица сбледнул», как говорила Зина.

Холендро молча положил на стол Альтшулеру листок бумаги. «Заявление об уходе», — догадалась Вера. Альтшулер пробежал глазами листок.

— Надо же, как благородно! «Не считаю возможным…» А кто дерьмо разгребать будет?

— Я верну эти деньги, — тихо сказал Холендро.

— Да уж, вернешь, никуда не денешься Ты, главное, растолкуй своему обалдую, чтоб язык прикусил. Да, а откуда он коды взял? — спохватился Альтшулер.

Именно этот вопрос не давал Вере покоя. Откуда сотруднику бэк-офиса note 12 знать биржевые коды? Как он сумел обойти службу безопасности и риск-менеджмент, как получил доступ к активам?

— Не знаю, — растерялся Михаил Аверкиевич. — Ты что, Натан? Что ты на меня так смотришь? Думаешь, это я?!

— А кто?

— Я… я не знаю. Это не я! Зачем мне красть у себя деньги? Ты что, мне не веришь? — В голосе Михаила Аверкиевича слышалось подлинное отчаяние. — И что мне теперь делать? Застрелиться, чтоб ты мне поверил?

— А почему я должен тебе верить? — холодно продолжал Альтшулер.

— Я думал, мы друзья…

— Ну и я так думал. А кто продавливал тот тухлый кредит «КапиталГруп»? Что они тебе посулили взамен, а? Какой откат? Только дело не выгорело, вот ты и решил…

— Я не брал никаких откатов! Как ты можешь так говорить? На меня давили. Чечеткин, замминистра. Это он стоит за «КапиталГруп».

— А вот Вера Васильевна говорит, что какой-то ростовский уголовник! — неприятно засмеялся Альтшулер.

Холендро затравленно огляделся.

— Какой уголовник? Я не знаю… Я имел дело с Чечеткиным.

— А что у него на тебя есть?

— Неважно. Я с ним работал когда-то в ЦК…

— Ты мог бы прийти ко мне, — безжалостно гнул свое Альтшулер. Сигара так и ездила у него во рту. — А ты тупо выбивал кредит для Чечеткина. Он гнида редкостная, и ты это знал. А теперь хочешь, чтобы я тебе верил…

— Я фам ферю, Михаил Аферкиефич, — вдруг вмешалась Вера. — Посфольте мне уйти, — обратилась она к Альтшулеру. — Мне нушно томой.

— Да, конечно. Надеюсь, мы с вами договорились. Никому ни слова. Сидите дома, пока все не пройдет. Выздоравливайте.

— Мне нушен шофер, — обратилась Вера к Маловичко. — Я не смоку фести машину.

— Не беспокойтесь, Вера Васильевна, водитель вас уже ждет.

— Я только томой посфоню…

— О том, что тут было, — ни слова! — крикнул ей вслед Альтшулер.

Обернувшись на самом пороге, Вера холодно на него посмотрела и перевела взгляд на Холендро:

— Тершитесь!

Добравшись наконец до своего кабинета, Вера налила себе еще шампанского и позвонила домой.

— Верочка, где ты? — тревожно спросила Антонина Ильинична. — Мы уже с ума сходим! Звоним-звоним, телефон не отвечает. А что у тебя с голосом?

— Хя простутилась, — прохрипела Вера. — Колос сел.

— Езжай скорей домой, я тебе молока вскипячу.

— Нет, мне нато еще сатершаться… У нас тут спой, нато тайные сохранить.

— А что, без тебя никак не справятся? У тебя голос совсем больной, я тебя еле слышу…

Тут в трубку ворвался Андрейкин голосок:

— Мам, ты где? Ты заболела?

— Фее ф порятке, — ответила Вера. — Слушайся папушку, лошись спать. Я скоро приету…

Она отключила связь, взяла со стола чистый блокнот и спрятала его в сумку.

— Мне нушно саехать к Торе Исраиелефне Курефич, — сказала Вера шоферу, усаживаясь в машину. — Это ф Чертанофе.

— Так это ж через весь город пилить! — удивился шофер. — А до завтра не подождет? Вы ж с ней завтра на работе увидитесь.

— Я сафтра на рапоту не фыйту. Отфесите, пошалуйста, мне очень нушно.

— Да наше дело солдатское, — пожал плечами водитель. — Нужно, значит, нужно. Только вам, Вера Васильевна, лучше бы сейчас домой.

— Тумаете, я не хочу томой? — вымученно улыбнулась Вера.

— А если чего надо передать, можно ж по телефону.

— Это нелься по телефону, только лично.

— Посылка, что ль? Ну тогда давайте мне, я потом завезу, — предложил водитель. — Вот доставлю вас домой и завезу.

— Нет, я толшна сама. И это срочно.

— Ладно, поехали.

Вера начала было говорить адрес, но водитель ее перебил:

— Вы горло поберегите, Вера Васильевна. Я там бывал, адрес знаю.

Вера молча откинулась на спинку сиденья. Пару раз она бывала у Доры Израилевны в гостях. Приходила, жалея несчастную женщину, но чувствовала себя при этом, как в больнице. Мужу Доры Израилевны, Осипу Моисеевичу, тяжелому диабетику, ампутировали ногу из-за начавшейся гангрены, он почти ослеп и передвигался по дому в инвалидной коляске. Никаких интересов у него в жизни не осталось, кроме тяги к сладкому. Сидеть с ним за столом было сущим мучением: Осип Моисеевич как ребенок выпрашивал сладкого, а когда ему отказывали, доходило до слез. Дора Израилевна извинялась за мужа и увозила его на кресле в супружескую спальню. Осип Моисеевич сидел там целыми днями, бессмысленно следил полуслепыми глазами за мельканием на экране телевизора и время от времени начинал беспричинно плакать.

Еще неприятнее оказался сын Доры Израилевны Борис. Талантливый программист, он страдал почечнокаменной болезнью, как и Верин любимый учитель. Но Евгений Дмитриевич Горегляд нес свой крест мужественно, никогда не жаловался и даже подшучивал над собой, а Борис Гуревич, казалось, винил в своих несчастьях весь белый свет.

Вечно уязвленный, начисто лишенный чувства юмора, он на полном серьезе называл себя «компьютерным богом». Общение с ним было еще большей мукой, чем с его отцом. Оба раза Вера просто попила чаю с Дорой Израилевной, поблагодарила и ушла. Из вежливости пригласила Дору Израилевну к себе, но та, к тайной Вериной радости, отказалась: не могла надолго оставить мужа одного.

За этими печальными мыслями Вера и не заметила, как шофер подвез ее к кучке безликих железобетонных коробок. В Чертанове даже улиц не было: микрорайон два, дом шесть, корпус шестьсот пять — вот и весь адрес. Вера выбралась из машины и вошла в подъезд.

Внутри огромный корпус шестьсот пять представлял собой зрелище в духе театра абсурда. Ковры, фикусы, большое зеркало, лифтер — все признаки советской роскоши налицо, но стены при этом обшарпанные, панели покоробились, пол под ногами ходуном ходит. А ведь в этом доме были роскошные апартаменты, в том числе и дуплексы. Вера прошла ко второй группе лифтов, поднялась на двенадцатый этаж и позвонила в квартиру.

К счастью, Дора Израилевна открыла дверь, не спрашивая, кто там: Вериного ответа она могла бы и не услышать.

— Вера? — удивилась она. — Что случилось? — Тут она глянула Вере в лицо. — Господи, что с вами?

— Корло полит, — прохрипела Вера. — Мне нато покофорить с Порисом.

— Боря! — позвала сына Дора Израилевна. — Иди сюда, быстро!

Борис вышел из своей комнаты, и по его настороженному виду Вера сразу поняла, что ее догадка верна.

Из супружеской спальни выехал в кресле на колесиках полуслепой, безногий Осип Моисеевич.

— Дора, кто пришел? Что происходит?

— Это Верочка Нелюбина пришла. Поезжай, Ося, к себе, она по делу.

Дора Израилевна с трудом развернула коляску в узком коридоре — все стены были исшарканы черными следами резины — и вкатила обратно в спальню.

— Вам чего? — угрюмо спросил Борис, не здороваясь с Верой.

— Я тумаю, фы снаете, — отозвалась Вера. — Не мокли пы мы сесть?

Вернулась Дора Израилевна.

— Идемте в кухню. Снимайте шубу, давайте я повешу.

Когда Вера разделась, Дора Израилевна увидела у нее на шее компресс.

— О боже, что это?

Вера решила, что тут можно не церемониться и ничего не скрывать.

— С Кошей Сафельефым поопшалась, — сказала она, не сводя глаз с Бориса.

Дора Израилевна в испуге оглянулась на сына.

— Что это значит?

— Откуда я знаю, — буркнул он. — Что ты ко мне пристала?

У Доры Израилевны была пятикомнатная квартира, как и у самой Веры. Планировка только другая: так называемая «распашонка». Пройдя в кухню, Вера остановилась и вынула из сумки блокнот и ручку.

— Мошно мне сесть? Мне проще писать.

— Да-да, садитесь, — рассеянно отозвалась Дора Израилевна, не сводя глаз с сына. — Боря, что ты натворил?

Борису, как и Гоше Савельеву, было уже под сорок, но он заканючил как капризный ребенок:

— Ну почему всегда я? Я ничего не делал!

«Это вы дали Савельеву биржевые коды?» — написала Вера и повернула к нему блокнот.

— С чего вы взяли? Это он вам сказал?

«Вы мне скажите».

— С какой стати?

Дора Израилевна смотрела на сына с ужасом.

— Боря… Ты… что ты наделал? Верочка, я вас умоляю, скажите, что случилось?!

«Савельев проиграл около шести миллионов долларов на Форексе, — написала Вера, — Я случайно его застала. Он меня чуть не задушил. Хорошо, охрана вмешалась. Приехали Холендро и Альтшулер. Они уже все знают».

— И про меня? — спросил Борис. — Вы и на меня настучали?

— Боря! — одернула его мать.

— Ладно, мам, помолчи.

«Я никому не говорила. Вы сами должны сказать правду, Борис». Вера оторвала от блокнота очередной листок и протянула Борису.

— Ничего я никому не должен.

— Боря, зачем ты это сделал? — опять вмешалась Дора Израилевна. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

— Ничего не будет… если она не скажет! — Борис неприязненно дернул подбородком в сторону Веры.

«Я скажу обязательно, — ответила Вера, — но лучше вы сами скажите. Сейчас же. Сию же минуту».

— Верочка, а может, не надо? — умоляюще проговорила Дора Израилевна. — Гоша мерзавец, бог с ним совсем. Но Боря… он так болен… его почки…

«Вас не привлекут, — вновь обратилась Вера к Борису. — Они решили спустить дело на тормозах. Но вы должны во всем сознаться. Все равно Гоша вас заложит, лучше признайтесь сами. Альтшулер подозревает Холендро. Михаил Аверкиевич хотел руки на себя наложить. Звоните сейчас же, или я позвоню».

Борису ужасно не хотелось сознаваться.

— Ну почему я должен?.. — протянул он.

«Потому что вы виноваты. Потому что из-за вас человек может пострадать».

— Да ничего с ним не будет! Откуда вы знаете, что это я? С чего вы взяли?

«Догадалась. „Bog9651“ — это же ваш логин? Я его расшифровала. Ваши инициалы и цифры года рождения по убывающей».

С Борисом Гуревичем Вера когда-то познакомилась по электронной переписке, еще не зная, что имеет дело именно с ним. Для нее это был всего лишь электронный адрес, по которому пришлось передать открытое ею число Мерсенна. Лишь много позже Вера поняла, что стоит за компьютерным логином с буквами B, о, g — Борис Осипович Гуревич. Правда, по-английски слово «bog» означало «болото», но зато по-русски — «бог».

— Ну и что? — спросил он угрюмо.

«Вы сделали из логина что-то вроде логотипа или колонтитула. Мне Гоша как-то раз подсунул компьютерный текст вместо отчета. И там по верхнему полю шел этот логотип. Я догадалась, что это вы. Гоша сам не мог сгенерировать такой текст. Вы же компьютерный бог, а не он. Но вы с ним знакомы, выходит, даже дружны».

Дора Израилевна прочитала этот текст из-за Вериного плеча.

— Боря, как ты мог? Верочка — мой единственный друг! Она меня защищала, в отдел к себе взяла, а ты…

— Я же не знал, что это для нее! Гошка хотел кого-то разыграть. Это была просто шутка. Откуда мне было знать?

«Зачем вы дали ему коды? — упорно строчила Вера. — Это уж точно не шутка».

— Я в очереди стою на пересадку почки, — зло заговорил Борис. — А там все блатные, я в этой очереди околею, пока дождусь. Хотел взятку дать, чтоб меня вперед протолкнули.

«Вы могли обратиться в банк. Вам дали бы ссуду».

— На взятку? Я уже брал ссуды, мне две операции делали. И все без толку! От почки вот, — он показал фалангу мизинца, — что осталось. Теперь сижу в долгах по уши. По-вашему, я должен под суд идти?

«Суда не будет, они уже решили. Вам нечего бояться. Учтите, Гоша вас покрывать не станет. Глупо было надеяться, что он даст вам денег. Он наркоман. Вам лучше его опередить. Звоните».

— Куда? — Борис по-прежнему канючил. — Куда звонить?

«В приемную Альтшулера».

Борис стал нехотя набирать номер.

— Теперь меня уволят, — вздохнула Дора Израилевна. — Точно уволят!

Вера взяла новый листок.

«Не волнуйтесь, не уволят. Они больше всего боятся огласки».

— Алло! — сказал Борис в трубку. — Кто это? А Натан Давыдович там? Уехал?

Он обрадовался и уже хотел было опустить трубку на рычаг, но Вера ее перехватила.

— Попросите Малофичко, он там. Скашите ему. — Она поднялась из-за стола. — Исфините, я пойту. Мне нато томой.

Дора Израилевна проводила ее до дверей.

— Даже не знаю… Наверно, мне надо вас благодарить, но… — И тут раздался стук в стену. — Это муж, у него сахар поднялся от волнения. Извините, Вера, я пойду, надо сделать ему укол. Просто захлопните дверь.

Вера молча вышла. Пока она одевалась, из кухни до нее доносился ноющий и обидчивый голос Бориса, заунывно повествующего о своих «подвигах».

Домой она вернулась в двенадцатом часу ночи, но Андрейка выскочил в прихожую ей навстречу вместе с Антониной Ильиничной и Шайтаном. Он был уже в пижаме, черные глазищи — круглые от испуга, волосы растрепаны… «Надо его к Зине свозить постричься…» — подумала Вера.

— Мама!

Он бросился к ней и обнял. Вера обхватила его обеими руками. В руку ей ткнулся длинный черный нос, пришлось обнять и Шайтана. И тут, как и предупреждал доктор Вася, на нее «накатило». В банке, дожидаясь приезда Альтшулера, она держалась стойко, мужественно выдержала поездку через весь город в Чертаново, а теперь вдруг на нее напала нервная дрожь. Сколько Вера ни напрягалась, стараясь сдержаться, все было безрезультатно.

— Мам?

Вера умоляюще взглянула на Антонину Ильиничну.

— Андрюша, марш в кровать! — скомандовала Антонина Ильинична. — Тебе давно спать пора. Шайтан, место!

Пес, понурившись, отошел, а вот мальчик все никак не мог оторваться от мамы. Впервые в жизни он так испугался.

— Мам, что случилось? Почему тебя так долго не было? Почему ты дрожишь? Ты заболела?

Вера выбрала для ответа самый простой вопрос.

— Я — «штуток».

Была у них такая домашняя шутка. Когда Андрейка простужался, Вера просила его: «Скажи „шнурок“.» Если получалось «шдудок», значит, в школу можно не ходить. Значит, мама посидит с ним, даст сладкого сиропу с ложечки и почитает вслух. Андрейка обожал эту игру. Иногда даже пытался симулировать, но Вера его на этом ловила: «Никакой ты не „шдудок“, просто в школу идти не хочешь. Что у вас там? Диктант или контрольная по арифметике?» Андрейка уверял, что не боится никаких контрольных.

Он и вправду хорошо учился, просто ему хотелось посидеть дома с мамой. С мамой было так хорошо! Она даже горчичники ставила не больно. Чтобы проверить, нет ли жара, она клала ему на лоб прохладную ладонь, а потом еще для верности пробовала губами. Но больше всего Андрейка любил мамин голос. Недавно они читали из «Войны и мира»… Детские сцены и немножко про войну. И все было понятно, а если что непонятно, мама объясняла. И Андрейке казалось, что нет на свете книжки интереснее, чем «Война и мир».

А в этот раз шутка вышла несмешная. Вера даже не смогла толком произнести «шдудок».

— Меня снопит, — добавила она. — И корло полит. Ити спать, фсе пройтет.

— Иди, Андрюша, маму надо слушаться. Тебе завтра в школу, — напомнила Антонина Ильинична.

— А можно я завтра в школу не пойду? Я лучше с мамой побуду.

— Это еще что за новости? — удивилась Антонина Ильинична. — Ну-ка живо спать!

Вера наклонилась и поцеловала сына, но успела перехватить его руки, когда он хотел обнять ее за шею.

— Спи, сынок. Фсе путет хорошо.

Когда Андрейка скрылся в своей комнате, Вера трясущимися руками сняла шубу.

— Давай я повешу, — подхватила шубу Антонина Ильинична. — Легкая какая! Я все никак не привыкну. Всякий раз готовлюсь тяжесть поднимать, а она ничего не весит. Ой, а что это у тебя на шее? — спросила она, заметив «ливерную колбасу».

— Компресс.

— Ну идем. Я молоко уже раз десять подогревала, а ты все не идешь.

— Нет, я путу лечиться холотом. — Вера подняла пакет, который привезла с собой, прошла в кухню, спрятала в холодильник неоткрытую бутылку шампанского и запасной компресс. — Есть не хочу. Пойту туш приму и ляку.

— Вера, что происходит? А ужинать? Что значит «лечиться холодом»? И вообще, что случилось?

— Сафтра, — прошептала Вера. — Фсе сафтра.

Она сполоснулась под прохладным душем и ушла к себе. Синяк на бедре выглядел страшно. Вера намазала его волшебной мазью с ментолом, которую вручил ей доктор Вася. Пожалуй, тут тоже можно обойтись без давящей повязки: к синяку страшно было притронуться даже кончиками пальцев.

Дрожь все не проходила. Вера поняла, что придется воспользоваться ампулой со снотворным. Руки так и прыгали, но она все-таки сумела втянуть в шприц прозрачную жидкость, выдавить пузырек воздуха и вколоть иглу, куда было велено. Слева. Слева было неудобно, но справа красовался синяк. А потом она упала в постель, уронив шприц и ампулу на столик у кровати, и мгновенно заснула.

Никогда в жизни Вера не спала так крепко и сладко. Впервые за много лет не взяла в постель свою любимую обезьянку. А вот Антонина Ильинична места себе не находила. Уже глубоко за полночь она вышла в кухню, открыла холодильник и взяла коробку с компрессом. На коробке было написано «Колд-Пак. Компресс холодный, готовый к употреблению. Внимательно ознакомьтесь с инструкцией». Инструкция была внутри, и Антонина Ильинична не стала открывать коробку. Завтра так завтра.

Выходя из кухни, она увидела выкрадывающегося из своей комнаты Андрейку.

— Это что еще такое?

— Бабушка, я только к маме загляну. На минуточку! — умоляюще попросил мальчик. — Я только посмотрю, как она. Пойдем со мной?

— Ладно, идем, только тихо.

Антонина Ильинична взяла его за руку, и они вместе пошли смотреть, как она. Вера спала.

— Бабушка, а мама не умерла?

— Фу, Андрюша, какие глупости!

Но Антонина Ильинична на цыпочках подошла к постели и осторожно пощупала Верин лоб. Ладонью, а потом губами, как делала сама Вера. Температуры не было.

— Все в порядке, — прошептала Антонина Ильинична.

— А это что такое?

Глазастый Андрюша поднял со столика шприц и ампулу, блеснувшую стеклом в неярком свете, падавшем из коридора. Антонина Ильинична страшно смутилась. Впервые в жизни она рассердилась на Веру. Рассердилась не из каких-то там высоких политических соображений, а потому что испугалась. Она осторожно вывела мальчика из спальни.

— Идем на кухню.

В кухне она зажгла яркий свет и осмотрела находку.

— Это какое-то лекарство. Ну-ка, у тебя глаза молодые, прочти, что тут написано.

— Дор-ми-кум, — по складам прочитал Андрейка латинскую надпись. — А что это такое?

— Не знаю, — ответила Антонина Ильинична, хотя прекрасно поняла, что речь идет о снотворном. — Иди спать, завтра у мамы спросим.

ГЛАВА 19

Назавтра Вера впервые в жизни проспала. Антонина Ильинична встала, покормила Андрюшу…

— Бабушка, а где мама?

— Дай ей поспать. Иди погуляй с Шайтаном, вон он уже просится.

Шайтан и впрямь приплясывал у двери, выразительно поводя чуть кривоватой шеей: пора, дескать, у меня уже полные штаны!

Андрейка пошел выгуливать «пёса», хотя Антонина Ильинична видела, что глаза у него полны слез. Сама она тем временем осторожно разбудила Веру.

— Вера, проснись! Андрюша плачет, я с ума схожу! Что случилось?

Вера с трудом разлепила веки, протерла глаза и вдруг почувствовала на шее уже неприятно потеплевшую «ливерную колбасу». Она хотела стащить компресс, но вовремя спохватилась.

— А где Андрюша?

Голос все еще был сорванный и хриплый, но, слава богу, звонкие согласные стали выговариваться.

— С Шайтаном пошел. Вера…

— Потом. Сейчас я умоюсь, оденусь…

— Иди, тебя завтрак ждет.

— Нет, позвоните, пожалуйста, Лёке, пусть купит мороженого.

— Мороженого? Вера, что с тобой? Кто, простудившись, ест мороженое? Что происходит? Ты никогда меня раньше не обманывала.

— Я не простудилась. — Опять, как и вчера, Вера оттянула «колбасу» на шее. Антонина Ильинична чуть не лишилась чувств от ужаса. — Но Андрюша не должен знать. Скажите ему, что я уже позавтракала.

Вера быстро встала и, пока сына не было дома, переменила компресс. Когда Андрейка вернулся, она была уже умыта, одета, а шею замотала шелковым шарфом. То, что доктор прописал. Доктор Вася.

— Мам, а можно я в школу не пойду? Буду тебе читать. Ты мне всегда читала, теперь я тебе почитаю.

— Спасибо, милый, но ты все-таки иди в школу. Я и так поправлюсь.

— А что это за шприц?

— Это? — Вера совсем забыла про шприц. — Это лекарство. Быстро собирайся в школу! Олег тебя уже ждет.

— А ты…

— Я сегодня на работу не пойду. И завтра тоже. Вот вернешься из школы, тогда мне и почитаешь.

Когда они остались одни, Антонина Ильинична устремила на Веру вопрошающий взгляд.

— Кто это сделал? Что это было? Нет, я все-таки не понимаю, как это — завтракать мороженым!

— Не только завтракать, — устало улыбнулась Вера. — И обедать, и ужинать. Вы Лёке позвонили?

— Позвонила, она скоро будет. Верочка, да расскажи же, что произошло?

— Об этом никто не должен знать, — предупредила Вера. — Ни Андрюша, ни Зина, ни Лёка… Вот разве что Шайтан. — Вера ласково провела ладонью по густой собачьей шерсти, но отогнала пса, когда он ткнулся носом ей в больное бедро. — Антонина Ильинична, обещайте мне. Если кто-нибудь узнает, это мигом разлетится, будет страшный скандал, и меня уволят. И больше никуда не возьмут. Вы, главное, Зине не рассказывайте, а то она перескажет всему салону. И не пускайте ее ко мне. Скажите, что это заразное, чтоб она Илью Ильича поберегла.

— Да говори уже, не томи душу! Никому я не скажу.

Вера уже успела обдумать и мысленно подредактировать свой рассказ. Она не любила врать и решила, насколько возможно, придерживаться правды.

— На меня напал наркоман.

— Где? На работе?!

— То-то и оно. У нас один сотрудник оказался наркоманом, а я его нечаянно застукала, пока он кокаин нюхал. Но если об этом узнают, из банка уйдут клиенты.

— Верочка, лучше ты оттуда уйди. Это не банк, это притон!

— Да я уже сама думала… Но это хороший банк, еще неизвестно, что в другом месте будет.

— Ну, в одну воронку, как говорится… А что это за лекарство ты себе колола? Могла бы меня позвать.

— Да, я вчера была очень голосиста… — горько усмехнулась Вера. — А лекарство это снотворное. В жизни так хорошо не спала! Никогда больше не буду принимать снотворных.

— Что-то я тебя не понимаю, — нахмурилась Антонина Ильинична.

— Я вчера переволновалась, у меня были причины не спать. И вдруг такая маленькая ампулка… Я не хочу, чтобы лекарства имели надо мной такую силу. Хочу сама справляться, без всякой химии. На химию я вчера насмотрелась, спасибо большое.

Вера просидела дома больше двух недель: питаясь мороженым и шампанским, она натуральным образом простудилась. Пришлось отправить Андрейку на елку с Антониной Ильиничной. На работу она вышла уже после Нового года и даже после Рождества. Альтшулер сразу пригласил ее к себе в кабинет. Вере все еще приходилось закрывать шею, и он первым делом хмуро уставился на шелковый свитер-водолазку.

— Ну что? Тоже шлепнете мне заявление на стол?

— Почему «тоже»? Кто еще шлепнул? А-а, Холендро, — не сразу догадалась Вера.

— Ну почему же только Холендро? Вот и Маловичко тоже решил поиграть в принципиальность. Не могу, дескать, не считаю возможным, мое упущение и так далее.

— Степан Григорьевич? — ахнула Вера. — Вы его уволили?

— Вот прям щас! — засмеялся Альтшулер, но тут же снова помрачнел. — Никого я пока не уволил, даже этого гада Гуревича… формально. Надо минимизировать ущерб, приходится делать вид, что все идет как было.

— Не трогайте его, Натан Давидович, — попросила Вера. — Он умирает.

— А что мне — благодарность ему объявить в приказе? — взорвался Альтшулер. — За то, что не продал коды конкурентам? Вы хоть понимаете, чем это могло обернуться? Между прочим, все ваши труды, ваше число Мерсенна — все пошло псу под хвост.

— Он умирает, — повторила Вера. — Ему нужны были деньги на операцию.

— И по-вашему, это его оправдывает?

— Нет.

— Вот и я так думаю. Но вы мне так и не ответили. Хотите уволиться?

— Да, мне хотелось бы уйти, — честно признала Вера.

— А я вас прошу остаться. Не знаю, за что вы меня так не любите…

— О чем вы говорите, Натан Давыдович? Мне не за что вас любить или не любить. Вы — трудный человек, но, мне казалось, мы с вами прекрасно ладили…

— Вот и мне так казалось, — вздохнул Альтшулер. — Хотите, возьму вас на место Холендро?

— Я не тяну на вице-президента. У меня капиталов нет, и вложить в банк мне нечего.

— Зачту ваш интеллектуальный вклад, — буркнул Альтшулер. Вечно он так разговаривал, что было непонятно, сердится или хвалит. — Никто не сделал для банка больше вас. Между прочим, Холендро со мной согласен.

— Сколько мне помнится, — осторожно возразила Вера, — по уставу это выборная должность. Что скажет совет директоров?

— Ничего. Если я вас рекомендую, а Миша поддержит, все проголосуют как надо. А хотите, — Альтшулер хитро прищурился, — эти двенадцать лимонов переведу на ваше имя? Чтоб вы не дергались, что у вас капиталов нет.

— Какие двенадцать миллионов?

— А те самые, что нам с Холендро за Гошу пришлось внести. Что вы на меня так смотрите?

Вера ничего не понимала.

— Почему двенадцать? Он растратил около шести.

— Он зареповал активы, чтоб на Форексе играть, Сорос хренов, — выругался Альтшулер — А тут вход — руль, выход — два. Пришлось выкупать за двенадцать.

— И вы помогли Холендро эти деньги внести? — уточнила Вера.

— Половину взял на себя, — подтвердил Альтшулер. — Он хоть и мультимиллионер, а двенадцать лимонов разом собрать нелегко. Все вложено, все крутится… Так что — да, я ему помог.

— Но потом вы с него взыщете.

— Не буду я с него взыскивать. — Альтшулер мрачно покачал головой. — Мы с ним все-таки вроде как друзья. Вместе банк создавали. И потом, может, я тоже принципиальный? Вы не допускаете такой мысли? Это у меня в банке ЧП случилось, значит, мне и отвечать.

— Что с ним теперь будет? — спросила Вера.

— С Холендро? — Альтшулер вскинул на нее удивленный взгляд. — Вы за него не впрягайтесь, он не пропадет. Будет числиться у нас в совете директоров, дивиденды с капиталов получать.

— А что с Гошей?

— Вас это волнует? Отец отправил его лечиться. Здесь он больше не появится, не бойтесь. Ну так как? Пойдете ко мне в замы?

— Нет. Извините, Натан Давыдович, это место не для меня. Нет у меня начальственной жилки.

— А вот уж это, извините, мне виднее. — Альтшулер помолчал, что-то обдумывая. — Ну хотите, я вашим «тюбетейкам» деньги дам?

Это последнее замечание больно задело Веру. В феврале только что миновавшего года она побывала на заседании Ассоциации представителей малого бизнеса и выслушала несколько докладов. Это был бесконечный поток жалоб на притеснения и поборы. Один из предпринимателей рассказал, как трудно таким, как он, получить кредит в банке.

— Я беру кредит, — говорил он, — закупаю товар, продаю и кредит сразу возвращаю. И мне тут же нужен новый кредит — закупить новую партию товара. Так и кручусь. Моей прибыли только на жизнь хватает да на выплату процентов. Но вы не представляете, каких трудов мне это стоит — каждый раз кредит выбивать. До инфаркта доходит.

То же самое с несущественными вариациями говорили и другие.

Вера не стала ничего обещать, но пришла с предложением к своему начальству: открыть для малого бизнеса такие краткосрочные кредиты. По ее расчетам выходило, что это очень выгодно, но тогда, в феврале 2003-го, никто ее не поддержал, в том числе и Альтшулер. Ни ему, ни другим директорам не хотелось возиться с этой мелочовкой, с этими, как он тогда выразился, «тюбетейками». Среди представителей малого бизнеса в самом деле было много выходцев из южных республик России и СНГ, но, по мнению Веры, это никому не давало права отзываться о них так пренебрежительно.

Сам Альтшулер как-то раз на корпоративной вечеринке расслабился и рассказал под настроение такую историю. Еще в советские годы он публиковался в экономических журналах, и однажды его острую проблемную статью решила перепечатать газета «Правда». Он внес сокращения, кое-что уточнил, подправил, добавил новых данных, а когда все было уже готово, его как-то стыдливо попросили взять псевдоним.

— Любой по вашему выбору, — уговаривал редактор.

— Ладно, — согласился Альтшулер, — пусть будет псевдоним. Записывайте: Рабинович.

И вот — назвал деловых людей «тюбетейками».

— Я думала, уж кому, как не вам, знать, что такое предубеждение, — попрекнула его Вера.

— Контингент ненадежный, стоящего обеспечения у них нет, — отмахнулся Альтшулер. — Наберут кредитов, и поминай как звали. На кой нам эта морока?

Сколько Вера ни уговаривала, сколько ни убеждала совет директоров, что при такой высокой оборачиваемости кредиты малому бизнесу крайне выгодны, все было без толку. Она поняла, что имеет дело с государственной политикой.

На словах поддерживая малый бизнес, государство смотрело на него косо. Ведь речь шла о людях по-настоящему независимых, тертых, битых, на жизнь глядящих трезво, без верноподданнического обожания. К тому же малый бизнес являлся дойной коровой для армии чиновников, а кого обираешь, того и презираешь. Но ее поражало, что Альтшулер, человек агрессивно независимый и чрезвычайно дальновидный, тоже занял начальственную позицию.

А теперь он решил, что называется, «кинуть ей кость».

— Хочу, — ответила она сухо. — Только не считайте, что делаете мне одолжение. Малый бизнес — выгодная инвестиция, она принесет банку прибыль. А я…

— А вот я вас и поставлю курировать эти кредиты, — злорадно перебил ее Альтшулер. — Вы за них ратовали, вы с ними и нянькайтесь. Проштрафятся — будете покрывать из своих денег. Может, хоть теперь заглянете ко мне в гости, — добавил он ворчливо. — Мне Вероника уже всю плешь проела.

Вере не хотелось ехать к нему в гости. Одно дело пообщаться с Вероникой на корпоративной вечеринке, и совсем другое — ехать к ней домой. Вера считала, что если уж ходишь к кому-то в гости, значит, надо приглашать к себе. Но приглашать к себе безмозглую Веронику и вечно чем-то недовольного Альтшулера с его сигарами…

— Простите, — сказала она вслух, — у меня семья, сын… У меня просто времени нет дружить домами.

— Да не бойтесь, — Альтшулер словно читал ее мысли, — я не набиваюсь к вам в гости. Как говорится, «уж лучше вы к нам». Ничего, отмучаетесь разок с моей Вероникой, отбудете номер и можете считать себя свободной. Ну как, по рукам?

И он протянул ей руку.

— По рукам, — вздохнула Вера.

— Да, я вас еще вот о чем попрошу, — озабоченно хмурясь, заговорил Альтшулер. — Нам все коды приходится менять, вы же понимаете. Мне порекомендовали пару электронщиков вместо Гуревича, но они мне доверия не внушают. Один — хиппарь, другой — мальчишка-сопляк. Компьютерный гений, видите ли… Гуревич тоже был… гений.

— А кто рекомендовал?

— Скалон из «РосИнтела». Вы с ним знакомы?

— Шапочно. Но, я думаю, ему можно доверять.

— Да ему-то можно, а вот этим гениям… Не знаю, не нравятся они мне. Не то что не нравятся, а… не внушают доверия, — повторил Альтшулер. — С ними работает наш сисадмин, он в тот вечер дежурил, так что все равно в курсе, вот я его и приставил. Но я настоял, чтобы они работали вслепую. Так вы уж присмотрите за ними, я вас очень прошу.

Вера согласилась. А куда было деваться? К тому же ей было любопытно взглянуть на компьютерных гениев из компании Никиты Скалона. Она отправилась в компьютерную группу. Одним из гениев оказался хорошо знакомый ей Владик. «Хиппарь», — сказал про него Альтшулер. У Веры защемило сердце, когда она его увидела и вспомнила, как двенадцать лет назад… К счастью, Владик не стал ей ни о чем напоминать. Рассеянно кивнул и уткнулся в работу.

Еще больше поразил Веру второй гений: «мальчишка-сопляк». Вот уж кто был совсем не похож на Бориса Гуревича! Веселый, беспечный, на вид — и вправду подросток, азартный фанатик своего дела. Звали его Даня Ямпольский. Как ни странно, он ничуть не рассердился на Альтшулера за недоверие.

— На сердитых воду возят, — ответил Даня Вере на прямой вопрос. — Я с вашего Альтшулера таких бабок слупил за эту работу — любой моральный ущерб окупится. Ничего, он же у вас бобур, не обеднеет.

— Бобур? — невольно улыбаясь, переспросила Вера.

— Богатенький Буратино, — расшифровал Даня. — Я как раз тачку приглядел — на миллион!

— «Феррари»?

— Нет, «Феррари» — не моя тема, — пренебрежительно отмахнулся Даня. — Тачка — сильно так себе. На любителя. Нет, у меня «Порш». Зверь машина! — добавил он азартно, но тут же, забыв о тачке, с тем же жадным азартом заговорил о деле: — Вот посмотрите, мы использовали новый нелинейный ГСЧ note 13 со счетчиком тактов. Суперкруто!

Вере понравился этот мальчик. Вот бы Андрейка стал таким, когда вырастет! Что ж, не исключено, что так оно и будет. А пока Вера сказала Альтшулеру, что порядочность электронщиков не вызывает сомнений. Надо бы выдать им премию за качественную работу и за нанесенную обиду. Бобур Альтшулер согласился не моргнув глазом.

Пока не разработали новые коды, приходилось пользоваться прежними, хотя они были скомпрометированы Гошей и Борисом Гуревичем. Вера считала, что все эти предосторожности вообще ни к чему: вряд ли Гоша помнит коды наизусть, к тому же он далеко и ему теперь вообще не до банковских спекуляций. Бориса Гуревича тоже можно было сбросить со счетов. Его лишили доступа к аппаратуре и фактически держали под домашним арестом. Но денег на операцию Альтшулер ему дал. Непостижимый человек.

Вера энергично взялась за работу вместе с компьютерщиками. Они генерировали новые коды, она с сисадмином Виталием их распределяла. Когда все внутренние операционные коды банка были заменены, Вера по настоянию Альтшулера разослала клиентам стандартные электронные письма с предложением сменить коды их счетов: «В целях повышения надежности и сохранности Ваших активов предлагаем Вам заменить Ваш прежний шифр на… Для подтверждения нового шифра просьба перейти по ссылке… В случае отказа от подтверждения нового шифра прежний шифр остается действительным». Эту нудную секретарскую работу мог бы сделать любой, но Альтшулер заявил, что доверяет только ей. Наверно, это можно было считать комплиментом.

Так Вера, неожиданно для себя, стала миллионершей. Альтшулер сдержал слово и оформил на ее имя банковские ценные бумаги, причем на сумму, втрое превышающую двенадцать миллионов долларов. Вера отнеслась к такой перемене участи спокойно. Для мультимиллионера Альтшулера, ворочающего миллиардами, это действительно была не сумма, а Вера не считала эти деньги своими: они были вложены в банк и крутились без всякого ее участия. Но они приносили ей доход.

Вера переехала в более просторный и дорого обставленный кабинет, у нее появился не только персональный водитель, но и охрана, хотя она предпочитала обходиться без эскорта. У нее стало гораздо больше денег, чем она могла истратить. Она купила машину побольше и теперь могла бы, пожалуй, «потянуть» дом на Новой Риге, где-нибудь по соседству с Альтшулером, но душа у нее не лежала к такому варианту.

Конечно, хорошо жить за городом и дышать чистым воздухом, но… Возить сына в школу каждый день?.. Перевести в другую школу? Нет, у него здесь друзья, привычная обстановка. Всего четыре года назад они уже совершили один переезд. Хватит с него. Да и самой Вере не хотелось торчать в пробках по дороге на работу и с работы. Пожалуй, лучше выстроить дачу где-нибудь в менее престижном, но более доступном месте. Главное, подальше от Альтшулера и Вероники. Хорошие они люди, но утомительные.

Стремительный взлет Вериной карьеры сильно всколыхнул «офисный планктон». Курилки полнились самыми невероятными слухами. Еще бы! Все коды вдруг поменяли… С чего бы это? Говорят, была DoS-атака note 14. Но при атаке второго рода защита должна была сработать, систему заблокировать, а операционисты говорят, все шло штатно… Говорят, несанкционированная подключка. Кого к кому? Пароли, явки, адреса? Виталька-сисадмин знает, но молчит как партизан.

Холендро куда-то слинял в одночасье со своим стремным сыночком… А его место заняла эта выскочка… Кто-то ей ворожит. Кто? Да не иначе как сам Альтшулер! Что он в ней нашел? А вот не скажите. Что-то в ней есть. Офисные мальчики вдруг открыли для себя, что Вера Нелюбина — интересная и притом одинокая женщина. Они начали подкарауливать ее в банковских коридорах, прохаживались как павлины, бросали многозначительные взгляды, напрашивались на прием. Втайне посмеиваясь, Вера вежливо давала понять, что им ничего не светит.

Новогоднюю корпоративную вечеринку Вера пропустила, о чем не сильно горевала. Но всему бывает конец: синяки у нее на шее постепенно побледнели, из лиловато-багровой стадии перешли в желто-зеленую, а потом и вовсе исчезли. Голос восстановился, к вящей радости Андрейки.

Однажды, пока Вера еще сидела дома, к ней зашла Оксана Терентьева. Вера отправилась было на кухню варить кофе, выкладывать на стол опереточные сигареты «Собрание» и пепельницу, но гостья ее остановила. Оглядевшись по сторонам, Оксана не сразу поняла, чего ей не хватает, но в конце концов сообразила: телевизора.

— А чего телик не работает? — спросила она.

— Ну, ты же ко мне пришла, а не телик смотреть.

Но Вера знала, что Оксане плохо без телика. У Оксаны телевизор работал круглые сутки. Как-то раз она даже призналась:

— Мне нужен телик, чтобы казалось, что я не одна. Что, кроме меня, в квартире еще кто-то есть.

Веру ужаснуло это признание.

— У тебя же дети…

— А что дети? Что дети? Сидят по своим комнатам, — Оксана сделала ударение на последнем слоге — «комнатам», — в наушниках и уроки делают. А тут хоть чей-то голос.

Позабыв и про кофе, и про пепельницу, и про сигареты «Собрание», Вера нашла пульт и включила телевизор, привычно настроенный на канал «Культура». Как раз шли новости. Оксана вновь нахмурилась, увидев на экране симфонический оркестр, но тут изображение сменилось.

— Ой, смотри! Ты только посмотри, какой красавец!

Вера глянула на экран и обомлела. На экране был… Коля. Ее Коля.

— Как вы сами оцениваете свою работу? — спрашивала у него молодая кокетливая репортерша.

— Это были тяжелые дни, — без улыбки ответил Коля.

Вера поняла, что речь вдет о спектакле, который она видела в ноябре. И действительно, на экране мелькнула нарезка из сцен спектакля.

— Слушай, вот ты все знаешь. Это кто? — спрашивала между тем Оксана.

— Режиссер, — не своим, механическим голосом ответила Вера. — Дай послушать.

— Но вы рады, что получили номинацию? — продолжала репортерша и, не дожидаясь Колиного ответа, развернулась прямо на камеру: — Напоминаем нашим зрителям, что «Тяжелые дни» в постановке Николая Галынина выдвинуты на соискание премии «Золотая маска» в номинации «Лучший комедийный спектакль».

— Это, конечно, приятно, — говорил с экрана Коля, — но давайте дождемся результата.

— А каковы ваши творческие планы? — задала репортерша следующий ожидаемый вопрос.

— Меня пригласили в тот же театр ставить «Недоросля». Но есть и другие предложения.

Вера невольно поморщилась, вспомнив, как разговаривала голосом немца Вральмана.

Когда сюжет закончился, Оксана забросала ее вопросами. Вера выключила телевизор.

— У меня горло болит. Я не могу его перекрикивать.

— Ну, Вер, ну, расскажи! Ты его знаешь?

— Я была на его спектаклях. Он выходил на поклоны. Кстати, советую тебе детей сводить.

— Да ну, я театр не люблю. Я больше кино люблю. А он такой красавец — мог бы сам сниматься.

Вера слушала ее вполуха и рассеянно кивала в ответ. Она не подавала виду, но ей хотелось, чтобы Оксана, выпив ритуальную чашку кофе и выкурив ритуальную сигарету, ушла поскорее. Едва простившись затем с Оксаной, Вера заперлась у себя в кабинете. На душе было тоскливо, тревожно…

Коля… Ты думаешь обо мне? Вспоминаешь меня? Я тебе еще нужна? Ужасно было неловко, когда я сама позвонила, но оказалось, что не зря. А может, все-таки зря? Ладно, что толку об этом думать? Если ему будет нужно, он сам проявится, решила Вера.

Он проявился.

* * *

Получив номинацию, Николай набрался смелости, снова позвонил Вере на работу и пригласил на церемонию присуждения и вручения наград. На этот раз, к его удивлению, она согласилась.

— Давай я за тобой заеду, — предложил Николай.

— Спасибо, но давай лучше встретимся прямо там, на месте, — возразила Вера.

Конечно, где ему возить ее на своей подержанной «Тойоте», с горечью подумал Николай, хотя в глубине души понимал: дело вовсе не в классе автомобиля. Ей дорога ее независимость от него.

ГЛАВА 20

Они встретились в вестибюле Театра имени Моссовета, и опять, даже издали его поразила ее красота. Черное вечернее платье с длинным, но узким вырезом подчеркивало воздушную стройность фигуры. Жемчужное ожерелье придавало ее облику изысканность и аристократизм, гладко зачесанные назад волосы были уложены каким-то сложным, испанским, как он потом узнал, узлом на затылке. Сам Николай почувствовал себя неловко рядом с ней в смокинге, взятом напрокат. Но Вера улыбнулась ему, взяла под руку, и он забыл обо всем.

— Над чем ты сейчас работаешь? — спросила Вера. — Я видела тебя по телевизору, там сказали, что ты будешь ставить «Недоросля».

Николай состроил гримасу комического мученичества.

— Сорвалось. Я им предложил поставить мюзикл — знаешь, есть такие чудные зонги Юлия Кима? Они не захотели.

— Значит, ты сейчас в простое? Ты говорил, что есть и другие планы.

— Да, есть у меня один проект… Пойдем, уже начинается. Потом расскажу.

Премию он получил. Его все поздравляли, он благодарил и жал руки, растягивая губы в резиновой улыбке, но потом признался Вере, что его тяготит закрепившаяся за ним слава комедийного режиссера.

— Мне хочется сменить амплуа, — начал Николай уже на приеме а-ля фуршет по окончании церемонии. — У меня есть серьезный проект. Если бог даст…

— Вот голубки и встретились, — раздался знакомый ненавистный голос у них за спиной.

Они оба обернулись, и оба вздрогнули. Вера не видела сестру двенадцать лет, Николай чуть меньше, но то, что они увидели, шокировало обоих. Лора раздобрела. От «девяносто — шестьдесят — девяносто» не осталось даже воспоминаний. В своем очень открытом платье телесного цвета она напоминала колбасное изделие с перетяжками в нужных местах. И она была не одна. Ее держал под руку немолодой господин восточного типа, а по другую руку от нее стоял Звягинцев.

— Здравствуйте, Руслан Гаджиевич, — поздоровалась Вера с восточным господином, упорно игнорируя Лору.

— Вера Васильевна, — поклонился он и повернулся к Николаю: — Поздравляю.

Николай молча поклонился в ответ и сделал движение уйти.

— И мои поздравления, — тут же встрял Звягинцев. — Что-то ты последнее время стал избегать меня, Николай. Нехорошо, нехорошо. А у меня как раз появился новый проект, он мог бы тебя заинтересовать. И вас, Вера Васильевна, тоже.

— Вряд ли, — холодно ответил Николай, решительно намереваясь уйти, но Звягинцев ловко заступил ему дорогу.

— Это не имеет отношения к телевидению, — торопливо заговорил он. — Это чисто театральный проект. Вот Руслан Гаджиевич заинтересовался. А вы, Вера Васильевна, — Звягинцев обвел масленым взором обоих, — тоже ведь интересуетесь театром. С некоторых пор. — Он покосился на Лору, словно ссылаясь на источник информации. — Кстати, вас тоже можно поздравить! Вы стали вице-президентом банка. Должен признать, это был блестящий пиаровский ход.

Николай впервые слышал о том, что Вера стала вице-президентом банка, но сразу понял, что Звягинцев пытается ее оскорбить. Увы, как ответить наглецу, он не знал. За Веру вступился неведомый ему Руслан Гаджиевич.

— Пиар тут ни при чем, — нахмурился он. — Вера Васильевна — прекрасный экономист. Она достойна этой должности.

— Спасибо, я могу сама за себя постоять, — невозмутимо откликнулась Вера.

— Виноват! — вскричал Звягинцев. — Я ничего такого не имел в виду. Так вот, вернемся к проекту. Мы хотим поставить мюзикл по русской классике. Наш, так сказать, ответ «Горбуну из Нотр-Дама».

Вера с улыбкой взглянула на своего спутника. «Бывают странные сближения», — подумала она. Они же только что говорили о мюзикле по русской классике, от которого отказался академический театр. Но Николай не ответил на ее улыбку. Он был предельно мрачен.

— Руслан Гаджиевич готов стать спонсором, — продолжал между тем Звягинцев. — Вы, Вера Васильевна, тоже могли бы подключиться. А Николай мог бы нам это поставить.

— Меня это не интересует, — отрезал Николай.

— Вера Васильевна! — умоляюще вскричал Звягинцев. — Вы могли бы его уговорить. Внесите хотя бы посильный вклад.

— Он не маленький, чтобы его уговаривать. А меня ваш проект тоже, честно говоря, не вдохновляет.

— Что, Верочка, все воешь на луну? — вступила в разговор Лора. Восточный господин дернул ее за руку, но она лишь упрямо тряхнула головой и продолжила: — Она ни за что не даст вам денег, Леонид Палыч. И ему ставить не даст. Просто из вредности.

— Но почему? Вы что-то имеете против мюзиклов? Мюзикл — это великолепный жанр!

— Да, когда ставит Боб Фосс или Кэрол Рид note 15, — согласилась Вера.

— А мы должны доказать, что наши не хуже. Мюзикл, если хотите, — это своего рода показатель уровня развития страны. Деньги в стране есть, экономическая ситуация изменилась. Россия встает с колен, а мюзикл — идеальный жанр, чтобы это отразить. Народ устал от линялых джинсов так называемого демократического театра, — Звягинцев уже рубил воздух ладонью, как Ильич на броневике. — Публику надо ослепить. А чтобы ее ослепить, надо вывалить перед ней на сцене, ну, скажем, четыре миллиона долларов.

— Простите, я всего лишь бухгалтер, — перебила его Вера. — У меня несколько иное отношение к деньгам. А хотите ослепить, — добавила она с усмешкой, — ставьте «Мастера и Маргариту». И пусть каждый вечер четыре миллиона слетают с потолка. Но только чтобы каждый вечер новые. Публика будет в восторге.

— Напрасно вы так, — обиделся Звягинцев, и Руслан Гаджиевич тоже укоризненно покачал головой. — Мы хотим поставить что-нибудь из Островского. Ты же у нас специалист по Островскому, правда, Коля? Как насчет «Последней жертвы»? А потом и твой проект можно было бы пропихнуть. Им ведь пока никто не заинтересовался?

— Что за проект? — спросил Руслан Гаджиевич.

— Вот, дошли до меня слухи, — как в восточной сказке заговорил Звягинцев, — что наш новоявленный лауреат хочет ставить «Евгения Онегина» — заметьте, не оперу! — да только ни один театр не берется.

— Отстой, — томным, чуть гнусавым голоском протянула Лора, видимо, вспомнив школьную программу. — Кому это нужно?

Николай почувствовал, как его захлестывает волна бешенства. Конечно, в театральных кругах невозможно что-либо удержать в секрете, но до чего же противно сознавать, что о его замысле пронюхал именно Звягинцев, да еще собирается так откровенно его шантажировать.

Ему вдруг вспомнился помощник депутата, приглашавший его снимать порнуху. Николай тогда еще спросил, кто рекомендовал его на эту престижную работу, и тот ответил: «Одна чува». Он не отрицал, что это Лора! Да нет, он прямо подтвердил… И вот… выходит, Лора знакома со Звягинцевым? Тогда, два… нет, уже почти три года назад, Николай, испугавшись, что помощник депутата вздумает давить на него через родителей, бросился за помощью именно к Звягинцеву. А если это была разводка? Что, если за помощником депутата с самого начала стоял Звягинцев со своим тогдашним проектом, в котором Николай отказался участвовать?

Николаю пришлось напомнить себе, что, если бы не Звягинцев с его клипами из русской классики, он не встретил бы Веру в ресторане «Прага». Вера тоже, видимо, почувствовала, что он готов взорваться, и вмешалась:

— «Последняя жертва»? Боюсь, вы на этом не остановитесь. «Последних-то жертв может быть много, — привела она слова Дульчина из пьесы, — да потом еще несколько уж самых последних». — Вера бросила лукавый взгляд на Николая, потом на Звягинцева. — Мой вам совет, уж если хотите Островского, ставьте лучше «Бешеные деньги». Они к теме ближе. К четырем миллионам. Всего хорошего, Руслан Гаджиевич. Желаю успеха.

Она повернулась, потянув за собой Николая, и они ушли.

— Что это за Руслан Гаджиевич? — хмуро спросил Николай, немного отдышавшись.

Ему ужасно не понравилось, что Вера за него вступилась при всей честной компании, а сам он стоял дурак дураком и слова не мог сказать. Ему хотелось на ком-нибудь сорвать досаду.

— Уразбаев, — невозмутимо ответила Вера. — Банкир. Президент банка «Золотой стандарт».

— Ясно. Только такой и мог польститься на Лору, — язвительно заметил Николай. — У них там считается, что любимого тела должно быть много.

— У кого это «у них там»? Мне такие выпады не нравятся. Кстати, ты тоже в свое время… польстился, — сухо напомнила Вера. — Давай лучше поговорим о другом. Расскажи о своем проекте. Ты ведь о нем собирался рассказать, когда нас прервали?

— Да. — Николай нахмурился, стараясь сосредоточиться. Встреча с Лорой и компанией выбила его из колеи. У него было ощущение, что его обложили со всех сторон, как на охоте, причем Лора тоже внесла посильный вклад. — Но, собственно, ты все уже знаешь. Я хочу сделать инсценировку «Онегина».

— Наш ответ английскому фильму? — улыбнулась Вера.

— Английский фильм был типичной дешевкой, — горячо заговорил Николай, стряхнув с себя наконец дурное настроение. — Но они хоть это сделали к двухсотлетию Пушкина, а у нас вообще никто ничего не смог. Никто даже не пытался. Я хочу сделать философский спектакль, не иллюстративный, как английский фильм, а динамичный, игровой. У меня автор будет вмешиваться в действие… я уже нашел актера на эту роль. Но главное, у меня будет само действие, диалоги, характеры, я задумал быструю смену сцен и декораций. И это не будет стоить четыре миллиона долларов… я надеюсь. Я все построю на ширмах и поворотном круге… Извини, это уже профессиональный жаргон.

— Сон Татьяны будет? — задумчиво спросила Вера.

— Обязательно!

— С медведем?

— Да, с медведем. Ну, не с живым, конечно, будет актер в костюме, но не чучело. Пожалуй, это будет самая дорогая часть постановки, — вздохнул Николай.

— Я все-таки не представляю, как ты из пушкинского текста сделаешь пьесу, — призналась Вера.

— Это мой секрет. Между прочим, пьеса — сама текстовая часть — уже готова. Мне мама помогала. Она у меня пушкинист, — добавил Николай с гордостью.

О том, что его мать, Наталья Львовна Стефанович, пушкинист и профессор Института русской литературы, Николай рассказывал Вере еще при первом знакомстве двенадцать лет назад. Хотя она и жила с мужем и сыном в Москве, Наталья Львовна была настоящей петербурженкой.

Она часто ездила в Питер на научные конференции, работала в архивах… Николай говорил о ней с такой гордостью, с такой сыновней любовью, что Вере становилось немного грустно: сама она ничем подобным похвастать не могла. Очнувшись от воспоминаний, она спросила:

— Можешь составить мне бизнес-план?

— Я не умею составлять бизнес-планы.

— Изложи сценарный план или как там у вас это называется, укажи, какие именно приспособления тебе понадобятся и их примерную стоимость. Мой банк профинансирует проект.

— Ты уверена? В наше время все театральные проекты убыточны.

— Есть такое понятие, как репутационная выгода. — Вера заглянула ему в глаза и улыбнулась. — Покажи мне проект, и, если ты сумеешь убедить меня, я сумею убедить наш совет директоров. Если в афише будет указано: «Спонсор — банк „Атлант“», если спектакль будет иметь успех, мы свои деньги, как говорится, отобьем. Извини, тоже профессиональный жаргон.

* * *

Николай принялся за работу со своим обычным самозабвенным рвением. На этот раз речь шла не о приглашении поставить то-то и то-то к такой-то дате. Это было его собственное детище, его замысел, который он втайне разрабатывал давно, пожалуй, еще до знакомства с Верой. Банк деньги выделил, причем даже больше, чем он просил. Вера велела ему забыть о «линялых джинсах так называемого демократического театра» и не экономить на костюмах и спецэффектах.

Но с самого начала Николаю пришлось столкнуться с препятствием, которого он не ожидал, хотя мог бы предвидеть. Его пригласил на беседу директор театра Исидор Абрамович Кацнельсон.

Это был тот самый влачивший жалкое существование театр, где Николай делал первые режиссерские шаги. Своим бедственным положением театр был не в последнюю очередь обязан именно Исидору Абрамовичу. Под его чутким руководством режиссеры в театре сменялись едва ли не чаще, чем правительства в Италии. Некоторые не выдерживали и сезона. Да что там! Некоторые не выдерживали пары месяцев. Актеры писали докладные и коллективные письма, так называемые телеги, на режиссеров и друг на друга. В этой трясине дрязг, склок, тяжб, скандалов, интриг, истерик, выяснения отношений, хлопанья дверьми и битья по щекам Исидор Абрамович чувствовал себя как рыба в воде. Это была его стихия.

Во время работы над первыми двумя постановками в этом театре Николаю практически не приходилось сталкиваться с директором. Он не работал в штате, был всего лишь очередным приглашенным режиссером. Он и теперь остался очередным приглашенным режиссером, но теперь банк выделил деньги на постановку именно ему, Николаю Галынину. Ему принадлежало право подписи. Этого Исидор Абрамович выдержать не мог.

Очень мягко, «вазелиновым», как определил про себя Николай, голосом директор предложил передать распоряжение деньгами ему.

— Зачем вам такая обуза? — вкрадчиво говорил он. — Ваше дело — творчество, а о материальной, стороне позабочусь я. Доверьтесь мне.

«Заходи ко мне ты в гости», — муху

пригласил паук, —

вспомнился Николаю английский детский стишок.

Николай света невзвидел при одной мысли о том, что человек, которого он глубоко презирал, считал самодуром и жуликом, возьмет в свои руки управление денежными потоками. Это же были деньги банка «Атлант», Верины деньги!

— Банк доверил деньги мне, — недовольно возразил он, даже не потрудившись изобразить «благодарность за заботу».

— И что вы будете с ними делать? — столь же мягко и вкрадчиво продолжал Кацнельсон. — У вас есть связи с мастерскими, с костюмерами, с осветителями? Вы знаете, как с ними общаться? Да вы накладную грамотно оформить не сумеете. Предоставьте это мне.

Николай наотрез отказался. И тут же получил ответный удар: группа актеров театра написала на него коллективную жалобу в Министерство культуры. Он, дескать, привел в свой спектакль актеров со стороны, а штатные артисты театра остались не у дел. Впрочем, эти актеры в любом случае нашли бы повод. Они привыкли кляузничать. Это было единственное, что они умели делать мастерски.

Николая вызвали в министерство. Пришлось ехать в Китайгородский проезд объясняться. Для начала его помариновали в приемной, чтоб дошел до кондиции.

— Мне назначено на одиннадцать, — напомнил он секретарше.

Блондинистая секретарша, чем-то неуловимо похожая на Лору, молодая, но уже чуть подернутая жирком, подняла на него равнодушный взгляд.

— У Вадима Владиславовича совещание.

— И сколько продлится это совещание?

Он видел, что она, выдвинув ящик стола, читает какой-то роман.

— Вам сообщат, — бросила ему секретарша, не отрываясь от чтения.

Так прошло сорок минут. Учинить скандал? Ворваться в кабинет силой? Нет, так ничего не добьешься. Николай сразу понял, что все это делается нарочно, чтобы он трепету набрался к начальственной заднице. Наконец на столе у секретарши мелодично прогудел интерком, и она повернулась в ярко-красном винтящемся креслице, похожем на подставку для яйца.

— Можете войти.

— Странно, — заметил Николай, поднимаясь с диванчика, обтянутого «кожей молодого дерматина», от которой штаны прилипали к ногам. — Совещание закончилось, но оттуда никто не вышел.

Секретарша залилась негодующим румянцем, в тон ярко-красному креслицу.

— Это было совещание по телефону. И вообще я не обязана вам объяснять!

— Приятного чтения, — кивнул он ей, заходя в кабинет.

Если обстановка приемной была игрушечно пластмассовой, то кабинет, напротив, поражал солидностью. Здесь были и белые шторы поперечными сборками, как в Кремле, и старинный письменный стол, затянутый зеленым сукном, и лампа под зеленым абажуром, и совершенно бесполезный бронзовый прибор с чернильницей, особенно нелепый рядом с современным ноутбуком…

За столом сидел куратор — еще молодой, но располневший мужчина с ранней лысиной, похожий на целлулоидную куклу-голыша. У него были пухленькие, а может, и одутловатые, слегка оттянутые книзу щечки, и весь он был гладкий, обтекаемый, этакий окатыш. «Главначпупс», — вспомнилось Николаю.

— Что же это вы, Николай Александрович, — заговорил он с мягким укором, — актеров не уважаете… Да вы садитесь, садитесь!

— Я использую этот театр как площадку для постановки, — начал Николай, усаживаясь на стул, обитый настоящей кожей, распятой желтенькими латунными гвоздиками. — Я не обязан занимать штатных актеров в своей постановке.

— Нет, вы не можете использовать театр как площадку, — возразил куратор.

— Почему? — удивился Николай. — Все так делают. Я вам могу привести сколько угодно примеров…

Главначпупс смотрел на него с жалостью.

— Вы никого не представляете. Вернее, вас никто не представляет. Чтобы ставить, как вы хотите, чтобы управлять, так сказать, денежными потоками, — Вадим Владиславович для наглядности помусолил пальцами воображаемые деньги, — вы должны заключить контракт с каким-нибудь театральным агентством или создать антрепризу, если ни одна из существующих вас не устраивает. Может, вы и гениальный режиссер, Николай Александрович, — куратор всем своим видом дал понять, что сам он так не считает и вообще режиссеров много, а он один, — но вам нельзя самому заниматься финансовыми делами.

— А если я переключу денежные потоки на Кацнельсона, тогда можно? — спросил Николай.

— Исидор Абрамович Кацнельсон — уважаемый человек, — веско отчеканил Вадим Владиславович. — Директор театра. Мы знаем его много лет. А вы, при всем моем уважении, — осклабился он, — физическое лицо. За вами нет структуры.

«Может, Кацнельсон ему тоже отстегивает», — подумал Николай, с отвращением глядя на великовозрастного пупса с младенческим румянцем во всю щеку. И этот тоже был в костюме от Армани. У государственных людей это уже считалось униформой. А рэкет — чем-то вроде хобби, добавил он мысленно.

Так он и ушел из Китайгородского проезда, где располагалось Министерство культуры, ни с чем. Напоследок куратор посоветовал ему «хорошенько подумать и пересмотреть свои приоритеты».

Николай ощутил нечто вроде паники. Ему не давали работать. Как оформлять накладные, он и вправду не знал. Просить помощи у Веры? Она его высмеет, и правильно сделает. Здоровый байбак шагу не может ступить самостоятельно! Да он и сам перестал бы себя уважать, если бы не сумел справиться своими силами. Поэтому за помощью, точнее за советом, он обратился к Никите Скалону.

Николай и сам не знал, на что надеялся, но Никита принял его и выслушал очень внимательно. От одного этого Николаю стало немного легче. Опять они сидели в изумительном белом холле с мозаичным полом и пили пиво у стойки бара. Подсознательно Николай ждал появления гламурной блондинки, но она на сей раз так и не вышла.

— Я айтишник, — смущенно признался Никита, — театр знаю на уровне пользователя, да и то… — он виновато взглянул на Николая, — с тех пор как ты меня приохотил. А что он собой представляет, этот твой директор? Откуда у него столько власти?

Николай рассказал, что Исидор Абрамович Кацнельсон директорствует в этом театре с незапамятных времен. Оброс связями, сумел выбить себе звание не заслуженного работника, а заслуженного деятеля искусств…

— Тут есть какая-то разница?

— Разница — как между лейтенантом и генералом, — пояснил Николай. — Должность у него на «деятеля» не тянет, только на «работника». Вот ты сравни: какой-нибудь скромный учитель музыки и композитор Кабалевский, который тоже с детьми работал. Первый — работник, второй — деятель. А наш Кацнельсон тоже пробился в деятели. Но черт бы с ним, пусть будет деятель, хоть к пенсии прибавка погуще. Только он на пенсию не уходит. Он съедает режиссеров. Это его любимая диета.

— А зачем ему это нужно? — удивился Никита.

— Рыбку лучше ловить в мутной воде. А еще проще — глушить ее динамитом.

— Погоди, ты говоришь, на пенсию не уходит. Значит, он старик?

— Ему за восемьдесят.

— Ну и ну, — протянул Никита.

— Ему бы о душе подумать, — с горечью продолжал Николай, — но нет, он за свое место держится руками и ногами. Психологически я его понимаю. Он властолюбец. Уйдет и сразу загнется от безделья, а так — свеж как огурчик. Но мне-то от этого не легче.

— Ну, властолюбец — это понятно. Но я, честно говоря, не представляю, как можно нажиться на театре…

— Помнишь, у Жванецкого была такая шутка: «Что вы воруете с убытков, воруйте с прибылей»? Вот это — точно про нашего Кацнельсона. Птичка по зернышку клюет. У него жена заведует пошивочным цехом, сын сидит на декорационных мастерских…

— Знакомая схемка, — засмеялся Никита. — Я бы даже сказал, до боли знакомая…

— Между прочим, они приватизировались, от театра отделились и теперь дерут за свои услуги — ой-ей-ей, — закончил свою мысль Николай. — Но его много раз проверяли самые разные ревизии и уходили ни с чем. Я точно знаю. Уж что-что, а оформлять накладные он умеет. Как и припрятывать остатки на счетах.

— Надо искать связи в Министерстве культуры, — задумчиво заметил Никита. — Ты там кого-нибудь знаешь?

— Только нашего куратора, — покачал головой Николай. — Он меня уже вызывал на ковер с этой жалобой.

И он рассказал о беседе с Главначпупсом.

— Ладно, будем искать ходы, — Никита потер ладонью щеку. — Есть у меня один кадр… начальник службы безопасности. У него всюду свои люди, авось и там найдутся. А ты пока создавай антрепризу, в этом он прав. Да это ерунда, фирму за два часа зарегистрировать можно, тут я тебе помогу. Главное, присмотри себе… я не знаю. Кого-нибудь. Кто-то же должен оформлять накладные! У тебя кто-нибудь есть на примете?

— Я подумаю.

Николай обратился к Ефиму Мирошнику, своему однокурснику по РАТИ. Фима Мирошник тоже пришел в РАТИ из команды КВН, только одесской. В отличие от Николая, он спокойно окончил курс, поставил спектакль и получил диплом, но режиссером не стал, предпочел административную работу. После разговора с Никитой Николай пригласил его поработать над постановкой «Онегина», и Фима, к его удивлению, сразу согласился. У него уже была своя антреприза, ничего создавать не пришлось.

Фима энергично взялся за дело, и работа закипела. А Исидор Абрамович Кацнельсон тихо ушел на пенсию. Правда, перед уходом нанес Николаю прощальный визит.

— Вот я хочу понять, — философически начал он издалека, — почему люди такие сволочи? Ну вот что вы против меня имеете? Что я вам плохого сделал? Может, вы евреев не любите? В этом все дело?

Больше всего на свете Николай боялся, что его заподозрят в антисемитизме. Долго медлил, прежде чем обратиться за помощью к Никите Скалону, у которого, похоже, и впрямь нашлись ходы в Министерство культуры. Ему казалось, что в театре его подозревают, что на него не так смотрят. Он даже порывался что-то кому-то объяснить, хотя никто его ни о чем не спрашивал. На душе было невыразимо погано. И вот — Исидор Абрамович задал ему прямой вопрос.

— Я вообще не делю людей по национальному признаку, — ответил Николай. — Мне без разницы, кто еврей, кто не еврей.

— Да ладно! — отмахнулся Кацнельсон. — Уж мне-то не рассказывайте. Я сразу понял…

— Не знаю, что вы там поняли, а чего не поняли, — перебил его Николай, — но могу вам ответить словами Жаботинского note 16: «Каждый народ имеет право на свою порцию мерзавцев».

— Это я у вас мерзавец? Да вы сопляк, у вас еще молоко на губах… — возмутился было Исидор Абрамович, но Николай опять его перебил:

— Давайте про сопляков не будем, я уже на «Тяжелых днях» наслушался. И вообще не будем переходить на личности. Вы прекрасно поняли, что я имел в виду. Вернее даже, не я, а Жаботинский. Я хотел только одного: чтобы мне не мешали работать. Мне спектакль сдавать к октябрю, я не знаю, как актеров летом в Москве удержать! У них сериалы, у них чес по провинции, у них летний день год кормит, а тут я со своими репетициями. Мне и без вас забот хватает, у меня просто сил нет разбираться еще и с вашими интригами! Только не говорите, что это не вы организовали кляузу, я все равно не поверю.

— Театр должен жить, — тяжело вздохнул Кацнельсон. — Вы еще молоды, вы не понимаете. А я в этой каше варюсь много лет. Думаете, я тут царь и бог? — визгливо, по-бабьи, зачастил он. — Да я кушетку продранную в предбаннике сменить не могу, на нее фонды не выделяют! Пять рублей с одной статьи на другую перебросить не могу! Я лучше вас знаю, что нужно театру! Для вас это площадка, вы тут ставите свой «шедевр»…

— А для вас — дойная корова. — Николай вдруг успокоился, перестал горячиться. — Думаете, вы лучше меня распорядились бы деньгами банка? — иронически улыбнулся он. — Так бы прямо и сказали. Только это неправда. Я прекрасно знаю, какие деньги вы откачиваете себе в карман.

Кацнельсон возмутился и даже пригрозил судом, но Николай больше не слушал.

— Пожалуйста, можете подать на меня в суд. — Он встал. — Но вам многое придется объяснить. Про остатки на счетах, не ушедшие в бюджет, про завышенные расценки, про мастерские под вашими родственниками… Вы давным-давно уже могли бы сменить кушетку в предбаннике за свой счет, а вы все на бедность плачетесь! Извините, у меня репетиция.

Николай опасался, что Фима Мирошник начнет вмешиваться в творческий процесс. Как выяснилось, напрасно.

— Я нашел себя, старик! — радостно объявил Фима, когда Николай принялся осторожно расспрашивать его о «творческих планах». — Вот оно, мое дело! Вымучивать из себя «творческие планы»… Нужен мне этот халоймес, как дыра в голове! — Фима считался знатоком одесского говора и старательно поддерживал марку, хотя давно уже жил в Москве. — Это я оставляю таким, как ты. А вот выбить какой-нибудь интересный реквизит… светодиоды, подъемники, лазерную подсветку… м-м-м… Тебе этого не понять.

— Выбей мне лучше глушилки для сотовых.

— Легко! — согласился Фима. — А что, достали?

— Не то слово. Чего только я не делал! — Николай принялся загибать пальцы. — Объявления вешал, капельдинеров просил, чтоб напоминали, сам бегал от входа к входу, как крот у Кафки, просил, требовал, умолял, чтоб выключали мобильники. Со сцены перед спектаклем объявлял. Эффекта — ноль! Прямо посреди спектакля раздаются трели. И, главное дело, отвечают, гады, на эти звонки, начинают разговаривать прямо в зале. Одну девицу вывели со скандалом с «Тяжелых дней». Я к ней в фойе подхожу, спрашиваю: «Объявление видели? Просьбу со сцены слышали?» А она мне: «Я должна всегда быть в контакте!»

Фима усмехнулся, оценив двусмысленность.

— Ну а ты ей что сказал?

— Что на контакт есть антракт. Она деньги за билет обратно требовала…

— Но ты не дал, — догадался Фима. — Ладно, поставлю я тебе глушилки, дерьмо вопрос. Вообще-то это не вполне кошерно — глушилки в театре, — он лукаво покосился на Николая, — но у меня, где надо, все схвачено, выбью разрешение. Ты работаешь с профи, цени!

— Ценю. А что ж ты, профи, не пошел сразу на экономический? — поинтересовался Николай.

— Ну, я же кавээнщик, как и ты… Поперся сдуру на режиссуру, — срифмовал Фима, весело подмигивая, — да так и завяз. Но я не жалею. Чего я там не видел, на экономическом? Рисовать накладные — это я тебе и без экономического нарисую. А с режиссерского мне моя работа даже виднее.

Николай решил задать прямой вопрос:

— И не тянет в режиссуру?

— Это ж с какого переляку? — удивился Фима. — Ты лучше посмотри, какие я тебе бебехи надыбал!

Среди «бебехов», надыбанных Фимой для постановки «Онегина», был костюм медведя. Костюм, как и предполагал Николай, оказался дорогим удовольствием, его пришлось заказывать в Италии у какого-то уникального дизайнера, но дело того стоило: медведь получился одновременно и фантастическим, и достоверным. Мастер изготовил две шкуры — запасную на тот случай, если основная износится, — и приложил к заказу целый чемоданчик всяких средств по уходу за мехом.

— Дорого или дешево — это неправильная постановка вопроса, — назидательно заметил Фима. — Вопрос надо ставить так: стоит оно этих денег или не стоит.

— Стоит, — согласился Николай.

Кроме того, Фима нашел модельера, который сделал стилизованные костюмы — красивые, но облегченные по сравнению с реальной одеждой девятнадцатого века. Дорого обошлось и оборудование для спецэффектов, его тоже пришлось закупать за границей. В компании Никиты Скалона «РосИнтел», самой продвинутой компьютерной фирме Москвы, для Николая разработали специальную программу включения световых и шумовых эффектов.

Вера порекомендовала ему свою подругу Зину Мухамедшину как консультанта по прическам. Встретившись с ней, Николай узнал ту самую рыженькую девушку, которая тогда, двенадцать лет назад, пришла в загс и принесла ему страшную Верину записку. Оказалось, что она перебралась в Москву и стала парикмахером, мастером международного класса. Она сделала для спектакля несколько роскошных, очень дорогих париков из натуральных волос.

Николай заикнулся было о достоверности, и она, рассмеявшись, заверила его, что история прически входит в обязательный курс обучения, но, если он сомневается, она принесет ему справочную литературу. Он сказал, что вполне ей доверяет.

Очень хотелось поговорить с ней о Вере, но чутье подсказало: пытаться не стоит. Он лишь спросил, она ли делает Вере прически. Зина ответила утвердительно и прочла ему целую лекцию о разнице между французским, испанским, «ракушкой» и так называемым «чеховским» узлом. Николай всю эту массу совершенно не нужной ему информации выслушал и даже запомнил, потому что это касалось Веры.

Фима Мирошник твердо пообещал Николаю, что из бюджета не выйдет. В обход фирмы Кацнельсона он нашел мастеров-декораторов, которые сделали по эскизам Николая легкие театральные ширмы на рамах и движущиеся задники. Это была самая лаконичная и самая недорогая часть сценического решения, но именно она определила весь облик спектакля. Она же навела Николая на мысль устроить театр в театре — сцену с Истоминой. Он обратился за помощью к Великой Балерине.

* * *

Знакомство с этой удивительной женщиной заставило Николая на многое взглянуть другими глазами. Первая и любимейшая ученица Вагановой, ставшая театральной легендой, в 20-е годы она практически в одиночку выволокла на своих плечах громоздкую телегу имперского балета, доказала, что его рано «сбрасывать с корабля современности». Она наполнила классический танец бездной новых смыслов. Ее техника просто не поддавалась осмыслению. Техники как будто и не было: там, где другие делали гимнастические упражнения под музыку, она давала непрерывно льющуюся кантилену танца.

Страна Советов щедро вознаградила ее за все. С 30-х годов, после триумфальных гастролей в Париже, она стала «невыездной». Ее мужа репрессировали. На сцене ее «душили» конкурентки. У нее отняли любимую партию всего после двух спектаклей. Даже звание народной СССР ей дали лишь за выслугу лет, когда она уже ушла со сцены, а ушла она в сорок четыре года. Иные ее соперницы считали этот возраст годами расцвета, а она ушла — с величавой легкостью, как делала все и всегда.

Ее облик называли «царственным», ее танец — «героическим». Это не мешало ей сохранять пленительную женственность и на сцене, и в жизни. На фоне унылых, безликих и бесполых «образов советского человека», заполонивших и экран, и сцену, и страницы книг, она демонстрировала открытую сексуальность. В нее влюблялись. Оркестранты по очереди брали отгулы, когда она танцевала «Раймонду»: никто не хотел смотреть в ноты или на дирижера, всем хотелось любоваться красавицей балериной. Она не была бестелесной. Напротив, у нее были роскошные формы. В первом акте, когда она выходила в длинном платье и поворачивалась спиной к публике, по залу проносился стон.

А теперь, незаслуженно забытая, она скромно доживала свой долгий век в должности репетитора в Большом театре и на балетмейстерском факультете РАТИ.

При первой встрече с ней Николай пережил острое разочарование. Он увидел коренастую, грузную старуху в тяжелом шевиотовом костюме партийной тети. Трудно было поверить, что это та самая Великая Балерина, о которой он столько слышал. Но поверить пришлось. Первое впечатление забылось очень скоро. Она заставила его забыть.

Войдя в класс, Николай какое-то время наблюдал, как она учит трех своих учениц на пуантах делать нечто под названием «пор-де-бра».

— Нежнее, девочки, мягче, — уговаривала Великая Балерина, но, как девочки ни старались, у них не выходило то, чего она добивалась.

Николая она встретила приветливо: обрадовалась предлогу прервать урок. Когда он изложил ей свой замысел, Великая Балерина пришла в восторг. Он заметил, как молодо заблестели ее глаза.

— Я всю жизнь бьюсь над этой загадкой, — призналась она. — Пытаюсь воссоздать этот пушкинский танец. Поначалу кажется, что все вроде бы просто. «Одной ногой касаясь пола, другою медленно кружит…» — это рон-де-жамб ан л’эр. Круг ногой в воздухе. Сейчас девочки нам покажут, — добавила она, заглянув в его растерянное лицо.

Три «девочки» вышли на середину зала и показали рон-де-жамб ан л’эр.

— Но это только кажется, что все так просто. Можно сделать соте — небольшой подскок с двух ног на две — с рон-де-жамб ан л’эр. Девочки?

Девочки послушно выполнили прыжок, махнув ножкой в воздухе.

— Но у Пушкина не так, — продолжала Великая Балерина. — У Пушкина рон-де-жамб на полу: «Одной ногой касаясь пола…» А уж дальше начинается совсем непонятное. «И вдруг прыжок, и вдруг летит…» Куда летит? Вверх? Вбок? «Летит, как пух от уст Эола». Значит, высокий и длинный прыжок. Но его невозможно сделать сразу после рон-де-жамб ан л’эр. Нужны какие-то промежуточные движения, нужен препарасьон note 17, нужен разбег.

— Ну, Пушкин не мог фиксировать все промежуточные движения, — осторожно возразил Николай. — Думаю, он и слов-то таких не знал. Но он создал в стихах образ романтического танца. Главное, передать прихотливую смену темпов. То «медленно кружит», то «вдруг прыжок». А дальше? «То стан совьет, то разовьет». Как вы это понимаете?

— Вот это как раз просто, — откликнулась Великая Балерина. — Это один из видов пор-де-бра. Мы только что это репетировали. Девочки, покажите.

Девочки показали, но преподавательнице опять не понравилось.

— Ты что, не видишь? Смялся локоть, — сказала она одной из учениц. — В зеркало смотри!

Та виновато потупилась.

Потеряв терпение, Великая Балерина сама вышла на середину зала, кивнула таперше, округлила руки над головой, низко наклонилась боком, словно зачерпывая воздух этими округленными руками, и снова выпрямилась.

Николай невольно и шумно ахнул. Она не просто наклонилась и выпрямилась, ему показалось, что она кончиками пальцев, трепетно, затаив дыхание, снимает тончайший покров с какой-то хрупкой драгоценности. Нет, даже не с драгоценности, с реликвии. С какого-то… «цветочка аленького», от которого жизнь зависит.

Ничего этого не было. Просто маленькая грузная старушка в тяжелом шевиотовом костюме и в ботинках на высоком, но толстом каблуке стояла посреди репетиционного зала, и зеркала отражали ее коренастую фигуру. Но она переживала то, что делала, она видела это нечто, от которого жизнь зависит, и Николай видел вместе с ней. Она заставила его увидеть. Ее корпус уже распрямился, а голова на длинной шее еще плавно «допевала» движение, взгляд был устремлен на «цветочек аленький», словно она хотела убедиться, что не повредила его, снимая покров.

Только теперь он заметил, какие тонкие у нее запястья, какие фантастически длинные пальцы. Николай от души зааплодировал, и ученицы подхватили. Великая Балерина, вновь ставшая маленькой грузной старушкой, насмешливо поклонилась и вернулась на свое место у стены.

Они договорились, что она поставит ему вариацию Истоминой, которая, кстати, тоже не была бестелесной, судя по сохранившимся портретам. Николай придумал мизансцену: ряды ширм, повернутых торцом друг к другу, образуют две стороны подковообразного зала. На торец каждой ширмы надевается вызолоченная накладка из легкого пластика, изображающая лепнину лож императорского театра. А в глубине сцены — сцена, и на ней танцует Истомина. «Блистательна, полувоздушна…»

Увы, когда все было уже готово, от замысла пришлось отказаться. Он оказался слишком громоздким и заметно утяжелял действие, а Николаю хотелось, чтобы спектакль развивался в ритме пушкинской речи. К тому же он не мог зависеть от исполнительницы: сегодня она есть, завтра нет. Ряды ширм, образующих подковообразный зал, Николай сохранил, но на сцене этого театра в театре вертелись только пушкинские «амуры, черти, змеи».

Когда Николай, обмирая от стыда, пришел сказать, что вариации не будет, Великая Балерина поняла его и сразу простила. Она беспечно рассмеялась и царственным взмахом руки отмела все его извинения.

— Это же ваш спектакль. Делайте, что считаете нужным. Главное, чтобы это работало на ваш замысел. А мне уже поздно обижаться, — добавила она с улыбкой. — Я все всем прощаю.

Этот разговор с Великой Балериной потом еще долго не шел у него из головы. Вот если бы Вера проявила такое великодушие! Неужели для этого нужно дожить до девяноста? Николай чувствовал, что начинает всерьез злиться на Веру. Почему она так упорно его отвергает? Сколько это будет продолжаться?

Ты скажи, скажи мне, вишня… —

снова всплыла у него в уме назойливая фраза из песни. Николай тряхнул головой, отгоняя ее, как муху.

Он заикнулся было, что должен хотя бы заплатить за работу, но Великая Балерина и от этого отказалась.

— Не беспокойтесь, танец не пропадет.

«Вариацию Истоминой» она подарила своей любимой ученице на выпускной вечер. Получился эффектный и стильный концертный номер. После выпускного вечера он зажил своей жизнью. Многие удивлялись: как это до сих пор никому в голову не приходило перевести слова Пушкина на язык танца? А Николай, добиваясь от актеров образного движения, обязательно приводил в пример Великую Балерину, поднимавшую волшебный покров с невидимой реликвии.

Он все-таки сумел привлечь ее к сотрудничеству и расплатиться с ней хотя бы деньгами. И не только деньгами: ее имя было указано в афише. Встреча с Великой Балериной вдохновила его на постановку одного из ключевых моментов спектакля — сна Татьяны, решенного во фрейдистском духе. Медведь, высвеченный лунным контуром, вовлекал Татьяну в некий мистический танец наподобие контрданса. Николай попросил ее поставить этот танец, и Великая Балерина, хранившая в памяти забытые па, показала актерам движения. Символику уловили не все, но сцена вышла впечатляющая.

Столь же символичны были и чудовища в избушке, поданные в специальной подсветке контражуром. Этот момент оказался таким эффектным, что после него спектакль неизменно прерывался аплодисментами.

Вообще это были три часа непрерывного волшебства.

Николай все лето работал как одержимый и к октябрю представил премьеру под названием «Заветный вензель».

Спектакль получился стильный, элегантный и динамичный, как он и хотел. С самого начала автор — главное действующее лицо — закручивал некую интеллектуальную карусель. Он свободно входил во все мизансцены, задавал реплики персонажам, они перехватывали у него текст, начинали жить собственной жизнью, но он снова вмешивался, мизансцены сменяли друг друга, герои скакали на лошадях, танцевали на балах, стрелялись, создавая впечатление непрерывного калейдоскопического действа.

Волшебные ширмы превращались то в театральный зал, то в решетку Летнего сада, то в «куртины, кровли и забор» деревенской усадьбы во второй картине. Часто они при этом обретали внесюжетный символический смысл, не связанный с декорациями.

В первом акте Онегин лихо лавировал между ширмами, которые непринужденно таскали за собой сами актеры. Но когда зазвучали строчки «Нет, рано чувства в нем остыли», две ширмы, сцепленные друг с другом рамами посреди сцены, превратились в ступальное колесо. Онегин и Автор с трудом вращали эту конструкцию с разных концов, договаривая строчки, разбитые на реплики.

Сцена гибели Ленского, кошмаром преследующая Онегина, повторялась многократно:

И слышит голос: что ж? Убит.

Ни одной ноты из оперы Чайковского, Ленский погибал под космическую музыку «Пинк Флойд». Но была дана и реалистичная версия его жизни:

А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел…

Финальная часть тоже была решена неожиданно и интересно. Заговорила Муза, которую Автор привел на петербургский бал. Когда толпа принялась гадать, чего ждать от Онегина по возвращении в столицу после многолетних скитаний:

Чем ныне явится? Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой,

Иль маской щегольнет иной?

Именно Муза, она же Татьяна, «барышня уездная», ставшая дамой, вступилась за героя:

Зачем же так неблагосклонно

Вы отзываетесь о нем?

Николай позволил себе маленькую вольность: передал часть реплик «светской черни», создал диалог. Онегин, гордый и непонятый, проходил сквозь толпу «нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих, стариков, дряхлеющих над вымыслами, вздором», словно посылая привет другому современнику, такому же гордому и непонятому, — Чацкому.

В финале Онегин уже не лавировал с цирковой ловкостью между ширмами. Они сомкнулись шеренгами и теснили его, буквально выталкивали со сцены. Он стал чужим. Лишним.

Несмотря на обилие сценических эффектов, несмотря на всю эту чисто театральную магию, Николаю удалось добиться главного: в спектакле господствовало пушкинское слово — свободное, непринужденное, естественное, как дыхание.

Сценарий, как он и говорил Вере, ему помогала писать мама. Он настоял, чтобы имя Натальи Львовны Стефанович было указано в программе, хотя она долго отказывалась и согласилась наконец, чтобы ее упомянули только в качестве консультанта.

Жанр Николай сам для себя определил как «интеллектуальную феерию» и потом страшно удивился, прочитав эти слова в заголовке одной театральной рецензии. Он ни с кем ими не делился, даже с мамой.

Зритель повалил валом. Все удивлялись: как этот избитый и банальный, всем со школы надоевший «Евгений Онегин» с его «лишними людьми» и «типичными представителями» вдруг оказался таким захватывающим зрелищем?

ГЛАВА 21

А режиссеру было не до славы. Помня о своих ошибках, Николай послал Вере пригласительный билет на два лица на первый же премьерный показ, и она опять пришла с тем же мальчиком лет десяти. Это ее сын! — догадался Николай. Вторая догадка была — это… его сын! Мальчик был даже похож на него самого в детстве: Николай хорошо помнил бережно хранимые мамой альбомы со старыми фотографиями.

Вера опять ускользнула от него после спектакля, пока он вместе с актерами выходил на аплодисменты, но на следующий день она позвонила, чтобы его поздравить, и Николай, не слушая лестных для себя слов, нетерпеливо спросил:

— Что за мальчик был с тобой?

— Это мой сын, — спокойно ответила Вера.

— Наш сын?

— Нет, — повторила она с нажимом, — это мой сын.

— Вера, нам надо поговорить.

— Тут не о чем говорить, — сказала она и повесила трубку.

Николай дождался выходного дня и поехал к ней домой. В свое время Владик добыл ему все ее данные, включая домашний адрес. Вера жила в доме с охраняемой территорией на Ленинградском проспекте. Добротный кирпичный дом был выстроен, как неприступная крепость с бастионами. К шумному проспекту он развернулся административным корпусом, но в глубине имелась и жилая пристройка, связанная с фасадной частью пуповиной крытого перехода.

Николаю даже пришло в голову, что этот дом немного похож на саму Веру. Если бы ему нужно было определить ее одним словом, он выбрал бы слово «неприступная». А ведь он помнил ее робкой, стеснительной девочкой, она ловила, раскрыв рот, каждое его слово, смеялась его шуткам, верила ему… Как все это вернуть?

Когда он попытался проникнуть внутрь, охрана его, разумеется, не пропустила, но связала с Верой по внутреннему телефону.

— Нам нужно поговорить о сыне, — твердо заявил Николай. — Позволь мне войти.

— Давай лучше я к тебе спущусь, — ответила Вера после долгого молчания. — Сегодня прекрасный день. Тут по соседству парк.

Выбора у него не было.

Вера спустилась через несколько минут в брючках и тонком свитере, поверх которогонакинула незастегнутый жакет.

— Ну, что ты хотел мне сказать? — спросила она, когда они вошли в парк.

День и впрямь выдался прекрасный. Маленький парк, от которого строительство небоскреба «Триумф-Палас» и другие затеи городского начальства отъели уже больше половины территории, стоял весь в золоте осенней листвы, октябрьское небо сияло ослепительной синевой, в прозрачном воздухе ощущалась тютчевская хрустальная хрупкость, а нежаркое солнце приятно пригревало кожу. Николай всей этой красоты не замечал.

— Вера, это же мой сын, — повторил он. — Как ты могла от меня скрыть?

— Ничего я не скрывала. Я же ходила с ним на твои спектакли! Ты нас видел! И я тоже могла бы в свое время спросить, «как ты мог», но мне не хотелось унижаться. Ты же тогда нянчил виртуального ребенка Лоры.

— Ты не дала мне ничего объяснить, исчезла из дому и улетела в Москву. Мы так и не повидались… Если бы я знал, что ты ждешь ребенка…

— Тогда что? Ты выбрал бы меня, а не ее? Я подумала, что ты свой выбор уже сделал.

— И теперь ты мне мстишь? Я же нашел тебя в институте! Почему ты ничего не сказала? К тому времени я уже порвал с Лорой. Я тебе так и сказал. А ты промолчала.

Вера и теперь надолго замолчала.

— Было уже поздно, — ответила она наконец. — Я уже устроила свою жизнь без тебя. Ты ведь хотел, чтобы мы помирились. Я считала, что это невозможно. До сих пор считаю! — бросила она с вызовом, вскинув на него гневный взгляд прекрасных серых глаз.

Настал черед Николая замолчать надолго.

— Ну, хорошо, — глухо заговорил он после паузы, — меня ты простить не можешь. Но наш сын… он же ни в чем не виноват! Почему он должен расти без отца? Что ты ему сказала? Он же спрашивал, где его папа. Что ты ему ответила?

* * *

Вера вспомнила, как это было. Еще в Долгопрудном. Еще до Шайтана. Андрейке было пять лет. Он вернулся с гулянья на детской площадке какой-то подозрительно тихий и задумчивый. Обычно он, не слушая окликов Антонины Ильиничны, призывавшей его раздеться и переобуться, мчался к маме и выкладывал ей новости, а тут послушно разделся, прошел в их с мамой комнату, где Вера сидела за компьютером, и сел на ее кровать. Вера удивленно оглянулась на него.

— Мам, а где мой папа?

Она бросила работу и села рядом с ним. Ответ на этот вопрос был у нее давно готов, но сам вопрос все-таки застал ее врасплох.

— Твой папа умер, сынок.

Андрейка тут же забросал ее своими «А почему?», «А где?», «А как?».

— У всех есть папы, а у меня нет, — горько пожаловался он под конец.

— Твой папа был очень хороший, — продолжала Вера, подавив в себе ответное горькое чувство. — Очень добрый. Он погиб, когда ты был еще совсем маленький… Такой маленький, что помещался у меня в животике. Он поехал на машине, но шел дождь, был град, машину занесло и…

Она рассказывала сыну о гибели своего отца, а он слушал, привалившись головой к ее плечу, как всегда слушал, когда она читала ему сказки. Вера и сейчас как будто рассказывала сказку, ей самой так было легче.

— А где? — перебил ее Андрейка. — Где он жил?

— В Сочи, — ответила Вера. — Это такой город на юге, у Черного моря. Я тебе на карте покажу.

— Я знаю, где Сочи, — обиделся Андрейка. Он увлекался географией, рисовал очень правдоподобные карты и составлял точные планы города Долгопрудного. — Мы жили в Сочи? А почему, мам? Почему мы там больше не живем?

— Мне нужно было учиться. Я уехала в Москву.

— А почему мы не живем в Москве?

— Потому что бабушка живет в Долгопрудном. Это почти Москва.

В тот раз разговор на этом и кончился. Но это был лишь первый разговор. В следующий раз, придя с гулянья, Андрейка спросил, была ли она замужем за папой.

— Нет, не была, — спокойно ответила Вера. — Он обязательно женился бы на мне, если бы не попал в аварию. Он просто не успел. Он даже не знал, что ты у меня будешь.

Сам Андрейка довольно смутно представлял себе ситуацию «замужем — не замужем». Вера прекрасно поняла, что на подобное любопытство ее сына провоцируют дети постарше. А может, и их родители.

— Многие дети растут без отцов, — сказала она. — Бывает, родители разводятся. Слишком часто так и бывает. Наш папа любил нас, Андрюша. Он ни за что бы нас не бросил, если бы не разбился. Помни об этом.

Мальчик послушно кивнул и спросил, нет ли у нее папиной фотографии. Вера с грустью покачала головой.

— Мы не успели даже сфотографироваться. Но ты можешь увидеть его лицо, если посмотришь в зеркало. Ты очень на него похож.

* * *

Очнувшись от воспоминаний, Вера мрачно взглянула на Николая.

— Сказала, что его отец умер еще до его рождения. А что я должна была сказать? — нахмурилась она, поймав его полный ужаса взгляд. — Что его папа — человек слабый и безвольный — променял нас с ним на мою дешевую интриганку-сестрицу?

— Я бы никогда… Давай сядем, — тихо попросил Николай, и они сели на скамейку. — Ладно, я не буду спорить. Это я во всем виноват. Мне даже в голову не пришло, что ты можешь забеременеть. Я думал, с первого раза это почти никогда не бывает. Но прошло уже двенадцать лет! Сколько еще ты будешь меня наказывать? Если бы ты знала, как я уже наказан! Ты даже не представляешь, что я перенес! Как я мучился!

— Ты мучился? — Вера вскочила со скамьи, ее серые глаза потемнели почти до черноты. — Да ты понятия не имеешь, что это значит — мучиться! Посмотрела бы я на тебя, как бы ты разрывался между ребенком, работой и учебой, как ездил бы каждый день в Долгопрудный!

— При чем тут Долгопрудный? — машинально вырвалось у Николая, когда она снова села. Впервые в жизни он почувствовал, что у него болит сердце, и начал растирать грудь рукой.

— Там жила одна женщина — Антонина Ильинична Поливанова. Она меня приютила — беременную, без всяких условий, даже деньги не хотела брать за квартиру. А ведь она меня совсем не знала, я ей свалилась как снег на голову. Ты хоть представляешь, каково нам тогда было? Жить с ребенком на ее пенсию да на мою стипендию?

— Как же вы жили? И как ты ухитрилась родить, не прерывая учебы?

— Ну, рожала я в конце апреля, зачетную сессию сдача, а уж экзамены — никак. Написала заявление, чтобы перенесли на осень. Мне разрешили. А жили как? Меня, нет, вернее сказать, нас всех троих спас ноутбук Владика. Я все время находила надомную компьютерную работу. — Вера поморщилась, вспомнив «Анну Иоанновну» с ее скандалами и душевными откровениями. — И платили мне тогда черным налом, в конверте. Никаких налогов, — добавила она мрачно.

— А ведь я мог бы тебе помочь, — напомнил Николай. — Я был бы счастлив тебе помочь! Если бы ты сказала мне тогда, в институте… Я ненавидел свою тогдашнюю работу, считал и считаю ее дешевкой, но платили мне более чем прилично. Тоже в конверте.

— И что? Ты платил бы мне алименты? — Веру передернуло от отвращения. — Нет уж, спасибо. Кстати… я только потом сообразила… Ведь ноутбук Владика на самом деле оплатил ты? Ну, стало быть, ты мне больше ничего не должен.

— Вера, прошу тебя. Не надо меня ненавидеть.

— У меня нет к тебе ненависти. В общем, что теперь об этом говорить? Мы сами справились. Антонина Ильинична помогала мне с ребенком, пока я училась и подрабатывала. И теперь она живет здесь со мной. Для меня она — член семьи, ближе родной матери. — Вспомнив о матери, Вера опять поморщилась. — А моему сыну она стала бабушкой.

Эти слова навели его на новую мысль.

— А как быть с моими родителями? — спросил Николай. — Ну, хорошо, меня ты считаешь никчемным негодяем, но мои мама и папа… Это же их внук! Они порядочные, интеллигентные люди! Они же ни в чем не виноваты!

— Мне очень жаль, но теперь уже поздно что-то менять. Я не могу представить сыну воскресшего вдруг отца. Что я ему скажу? «Вот твой папа»?

Николай задумался.

— Хорошо, представь меня как своего друга. Уж друзьями-то мы сумели стать за последнее время? Пригласи меня в дом, скажи ему, что я — тот самый дядя-режиссер… Он же был на моих спектаклях! — Николай пристально заглянул ей в глаза. — Чего ты боишься, Вера? Думаешь, я отберу у тебя сына? Не такое уж я чудовище, — криво усмехнулся он. — Да и шансов у меня никаких.

— Я не знаю… — нерешительно начала Вера. — Вдруг ты не сдержишься, что-нибудь ляпнешь…

— Не бойся, я буду вести себя как «дядя Коля». Кстати, как ты его назвала?

— Андреем.

— Хорошее имя. А в честь кого?

— А почему обязательно в честь кого-то? Ну, хорошо, если хочешь знать, в честь Андрея Болконского. Я была в него влюблена в школе. И ничего тут смешного нет! — прикрикнула на него Вера.

— Да я не смеюсь, — с невольной улыбкой принялся оправдываться Николай, — Между прочим, Болконского звали Андреем Николаевичем.

— Это ты к чему?

— Ни к чему, так просто. А отчество какое указала?

— Николаевич. В конце концов, это же правда.

Все это время, начиная с первой встречи после расставания в Сочи, Николай явственно ощущал, что Вера отделена от него как будто ледяным стеклом. Он не знал, как растопить этот лед, как продышать хотя бы окошечко, как согреть ее сердце. Ему казалось, что, если он прикоснется к Вере, если обнимет ее, лед растает. Вера, видимо, тоже это чувствовала и старалась держаться от него на расстоянии. Но на этот раз он твердо решил растопить лед и схватил ее за плечи.

— Вера, я тебя умоляю, прости меня. Ну… постарайся простить. Мне было не так тяжело, как тебе, разве я спорю? Но, поверь, я жил в аду и получил свое сполна. Ты тогда сказала, «это всегда будет стоять между нами»… Видишь, я запомнил. Но давай попытаемся преодолеть это вместе. Хотя бы ради сына.

Он обнял ее. Она воспротивилась, уперлась руками ему в грудь, но Николаю с легкостью удалось сломить ее слабое сопротивление. Он притянул ее к себе. Они долго сидели молча, он чувствовал в ней внутреннее отчуждение, но ему показалось, что оно потихоньку тает.

— Я очень тебя люблю, — прошептал Николай на вдохе, словно втягивая слова вместе с воздухом. — Все эти годы не было ни дня, ни минуты, чтобы я не думал о тебе. Проклинал свою вселенскую криминальную глупость… Просто не знаю, что на меня тогда нашло. Какой-то лунатизм… Безумие… Сколько боли я тебе причинил… Клянусь тебе, я бы пожертвовал чем угодно, отказался бы от «Онегина»… — Он запнулся.

— Что за глупости! — возмутилась Вера и вдруг, отстранившись, пристально вгляделась в его побледневшее лицо. — Что с тобой? Тебе плохо?

— Да уж чего хорошего!

И опять эта кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли… Он вновь принялся растирать себе грудь с левой стороны.

— Сердце? — встревожилась Вера.

— Не знаю. Никогда такого раньше не было.

— В левую руку отдает? Или под лопатку?

— Не знаю. Да ладно, пройдет. Давай не будем отвлекаться. Я…

Вера вмиг позабыла все свои обиды и сомнения.

— Пойдем домой, — решительно скомандовала она. — У Антонины Ильиничны есть валидол.

— Погоди… Само пройдет. Я не хочу в первый раз подниматься к тебе в квартиру за валидолом. Сейчас просто посижу, подышу глубоко, и все пройдет.

Николай вытащил пачку «Давидофф», взял сигарету и жадно затянулся. Он действовал механически, по привычке, и не сразу заметил, как округлились глаза у Веры.

— Ты куришь?

— Да, пристрастился. Прости. Я брошу, — пообещал Николай и затушил сигарету о нижнюю планку скамейки с внутренней стороны. — Ты только прости меня, и я брошу.

Вера смутилась:

— Да нет, кури, если тебе нравится. У нас на работе многие курят… Шеф сигары курит… Ко мне соседка одна приходит… Я привыкла.

Но Николай твердо решил хоть чем-нибудь пожертвовать ради нее. Сигареты показались ему самой легкой, даже ничтожной жертвой.

— Нет, я больше не буду курить. Это не страшно. Я курил только потому… только потому…

Он умолк. Ему хотелось сказать «…только потому, что без тебя мне было плохо», но побоялся. Вдруг она скажет: «А с чего ты решил, что теперь тебе будет хорошо?» Ничего еще не известно.

— В общем, это неважно. Лишь бы ты… меня простила, — закончил он свою неуклюжую речь.

Теперь уже Вера обняла его, прижалась щекой к его щеке, несколько минут они молчали. Николай готов был сидеть так вечность, но в конце концов заставил себя оторваться от нее.

— Все нормально. Пойдем.

Они поднялись в квартиру.

— У нас собака, — предупредила Вера, и действительно, стоило им подойти к двери, как из-за нее раздался гулкий, как из бочки, басовитый лай.

Навстречу им в прихожую выскочил огромный черный пес и деловито обнюхал Николая.

— Шайтан, сидеть! — негромко прикрикнула Вера.

Пес сел, поглядывая на нее умильно и облизываясь.

— Не сейчас, — сказала она и скомандовала: — Место!

Пес скрылся в глубине квартиры, но тут же вернулся с пожилой женщиной и мальчиком.

Квартира радовала глаз уютной обстановкой, далекой от безликого евростандарта, но Николай поначалу воспринимал все как-то размыто. Сам он, если бы мог осмыслить свое состояние, назвал бы его спортивным термином «грогги»: так чувствует себя боксер, получивший удар в подбородок и с трудом стоящий на ногах. Он вежливо поздоровался с Антониной Ильиничной и, изо всех сил стараясь держаться как ни в чем не бывало, устремил взгляд на хорошенького, чистенького мальчика с такими же, как у него самого, черными вьющимися волосами и темными глазами.

На миг его охватило безумное желание сгрести этого мальчика в охапку и утащить. Куда? Какая разница! В свою берлогу.

— Я вас видел в театре, — говорил между тем мальчик. — Это вы придумали про Евгения Онегина?

— Ну, придумал Пушкин, но спектакль сделал я, — подтвердил Николай.

— Мне понравилось, — простодушно продолжал Андрейка, — особенно когда снег шел и они верхом скакали. Но когда медведь и уродцы, было немножко страшно.

— Так и было задумано, — улыбнулся Николай. — А хочешь, свожу тебя за кулисы и покажу, как это делается? Тогда не будет страшно.

— Ну зачем раскрывать ребенку театральную технику? — возразила Вера. — Пусть остается волшебством.

— Мне бы очень хотелось, — признался мальчик. — Я люблю технику. Я строю самолеты. Хотите посмотреть?

— Конечно, хочу! — обрадовался Николай. — Я сам когда-то строил самолеты. Самые настоящие. Но потом ушел в театр.

Андрейка повел его в свою комнату. У них за спиной Антонина Ильинична одними глазами спросила у Веры: «Он?» Вера кивнула.

В комнате Андрейки все было чисто, но разбросано как попало, а на полках стояли модели самолетов.

— Так, что тут у нас? — с наигранной бодростью спросил Николай.

Оказалось, что его сын увлекается моделями Второй мировой войны. Тут были и советские, и немецкие, и американские самолеты.

— Вот «Фокке-Вульф-189», его называли «рамой». Самолет-разведчик. А это «Юнкерс-87», это у нас «штука». Пикирующий бомбардировщик. «Хейнкель-219»… О! «Мессершмитт-109», модель «Густав». Отличная машина. А вот и наши… «У-2» поликарповский. Немцы называли его «рус-фанер». «ЛаГГ-3». Так себе машинка, «Ла-5» много лучше. «Ла-7» — следующий этап. Кожедуб летал на обеих. Семейство «Яков» в полном составе. Это «МиГи»… А вот и «Пи-39» — «Эракобра», самолет Покрышкина.

— Точно! — подтвердил восхищенный Андрейка.

К его восторгу, дядя-режиссер все до единой модели назвал правильно. Николай бодрился, вспомнил множество деталей из далеких времен обучения в МАИ, рассказал несколько забавных случаев, а сам все это время думал только об одном: как бы обнять этого мальчика, прижать его к себе и никогда не отпускать, стереть разделявшие их одиннадцать лет разлуки. Но он держался, помня о данном слове.

В полуоткрытую дверь просунулся хищный черный нос. Иноходью, змеистым движением хребта в комнату проник Шайтан. Он уселся возле двери как настоящий сторож, загораживая выход и всем своим видом давая понять Николаю: «Я с тебя глаз не спущу».

— Откуда он у тебя? — спросил Николай, покосившись на пса.

Андрейка с жаром пустился рассказывать, как нашел щенка в подъезде и притащил домой, как Шайтан все грыз и всех кусал, как не хотел идти гулять и воровал еду, а он, Андрейка, боялся, что мама с бабушкой не захотят его оставить, но они оставили.

Николай с гордостью отметил, что у сына грамотная и связная речь. Проскальзывали детские словечки вроде «здоровски», оборотики вроде «ну и вот», но мальчик не запинался, не подыскивал слова, а главное, горел азартом. Опять Николай вспомнил себя в детстве. Когда-то он был таким же. А каким стал?

Чтобы отвлечься от горьких мыслей, он, когда Андрейка закончил рассказ, еще раз оглядел комнату и заметил на застекленной лоджии профессионального вида многоцелевой тренажер. Николай перевел вопросительный взгляд на мальчика.

— Это любимый тренажер Чака Норриса! — с энтузиазмом доложил Андрейка. — Мы с мамой на нем вместе занимаемся.

— Одновременно? — улыбнулся Николай.

— Нет, по очереди, — Андрейка смущенно хихикнул.

— А не холодно зимой?

— Нет, мы специально обогреватель поставили! — И Андрейка показал ему настенный обогреватель, выведенный на лоджию. — А вообще у нас тут климат-контроль, давайте я покажу!

Они вышли из комнаты (Шайтану было велено вернуться на место), и Андрейка торжественно провел Николая по всей квартире.

Квартира показалась ему стильной, но обжитой, уютной. И обои английского мебельного ситца с неброским пастельным рисунком, и гора пестрых подушек на диване, и множество декоративных растений — все вплоть до смешного утенка Дональда на магните, прижимавшего к холодильнику список предстоящих покупок, — было рассчитано не напоказ, а для удобства обитателей.

Вернувшись в гостиную, Николай заметил фотопортрет в раме на стене. Опять у него страшно стукнуло сердце. Здесь почти не было видно шубы, а уж ног — тем более, только лицо, но это была та самая фотография.

— Значит, это все-таки была ты, — повернулся он к Вере.

— Это я, — подтвердила Вера.

— Правда, мама красивая? — ревниво спросил Андрейка. — Она тут прямо как артистка.

— Твоя мама лучше любой артистки. — Николай вытащил мобильник. — Я этот плакат на улице видел. В тот самый день два года назад, когда мы в «Праге» встретились. Пятого апреля. Я его на память снял. — Он открыл мобильник и показал Вере снимок. — А как ты попала в рекламу?

Она досадливо повела плечом.

— Меня подруга потащила шубу покупать, я примерила, а они предложили сфотографироваться. Пристали с ножом к горлу! — Вера чуть заметно поморщилась. — Я не смогла отвертеться.

— Нет, это было здоровски, — опять встрял Андрейка. — Суперкласс!

— Да, снимок отличный, — согласился Николай. — Я сам работал в рекламе, я в этом разбираюсь.

— Пригласи гостя сесть, суперкласс, — с ласковой насмешкой напомнила Вера сыну.

— Садитесь. — И Андрейка первый, никого не дожидаясь, плюхнулся в огромное черное с золотом кожаное кресло. — У нас это кресло называется «Уинстон», — затараторил он возбужденно. — Мы в нем с мамой вместе помещаемся. Одновременно. Мам, иди сюда.

Николай вполне оценил название «Уинстон». Это было не кресло, а скорее двухместный диван. Вера с Андрейкой помещались на нем свободно, не тесня друг друга.

— А кто у вас на рояле играет? — спросил он, усаживаясь в такое же громадное кресло напротив.

— Я, — сказала сидевшая на диване Антонина Ильинична.

— И я! — пискнул Андрейка.

— А вы правда работали в рекламе? — обратилась к Николаю Антонина Ильинична.

— Да, много лет. Так получилось, — добавил он, словно извиняясь.

— Я, грешным делом, рекламу не люблю, — призналась Антонина Ильинична, — хотя, конечно, бывает и хорошая. Вот племянница моя, Зина, говорит, что ее реклама подвигла ребеночка родить. Знаете, такая — с божьей коровкой. И вот — нашему Илюше три годика уже.

Николай смутился.

— Чувствую себя господином Загоскиным, — пробормотал он.

— А кто такой господин Загоскин? — тут же спросил Андрейка.

— Ты еще «Ревизора» не читал? — в свою очередь спросил Николай.

Мальчик покачал головой, а Вера и Антонина Ильинична уставились на Николая с веселым изумлением.

Первой заговорила Вера:

— Это твоя работа? Реклама с божьей коровкой?

— Моя.

— Кто такой господин Загоскин? — упрямо повторил Андрейка.

— Был такой писатель, теперь уже забытый, но когда-то он был знаменит. И вот у Гоголя в «Ревизоре» один герой решил присвоить себе чужую славу: похвастал, будто это он написал роман «Юрий Милославский», а на самом деле его написал Загоскин.

Андрейка все равно не понял шутки, но решил, что есть вещи поинтереснее.

— А еще? — продолжал он. — Еще что вы делали? Ну, какую рекламу?

— Про компьютеры, — старательно принялся вспоминать Николай, — про косметику… Ну, это тебе неинтересно. А вот мультяшную рекламу ты видел? Про барабаны в джунглях?

— Это моя самая любимая! Суперская! Это тоже ваша? Ну, отпад…

— Опять чувствую себя господином Загоскиным, — засмеялся Николай.

Вера позвала их обедать, но, отведя его в сторонку, все-таки велела принять валидол. Николай отказался.

— Терпеть не могу запах сердечных лекарств, — признался он. — Я его с детства боялся. У моего деда было больное сердце, и мне всегда казалось, что один этот запах вызывает приступ. У меня уже все прошло, честное слово.

Они сели обедать, пили чай с домашним печеньем, а он наблюдал за семейной жизнью, которой сам себя лишил. «Зависимость жизни семейной делает человека более нравственным», — вспомнились Николаю слова Пушкина. Его шатало. Вот только что он шутил и смеялся, а теперь опять на душе стало горько. Но он заставлял себя улыбаться и шутить, он должен был всем понравиться, должен был стать своим в этом доме.

Вера тоже наблюдала за ним со стороны. Ее поражало и даже немного пугало, с какой быстротой он сошелся с сыном. И как они были похожи! Куда-то вдруг исчез постаревший мужчина с угрюмым взглядом и горькими складками у рта. Перед ней был прежний Коля, красавец и весельчак с пленительной улыбкой и плутовскими цыганскими глазами, тот Коля, в которого она влюбилась без памяти на слете в Кремле. Глядя, как он общается с сыном, Вера обругала себя за глупую бабью ревность.

На нее вдруг со страшной силой накатило чувство вины. «Что я наделала? — с ужасом спросила себя Вера. — Разлучила сына с отцом — ради чего?» Собственные доводы, еще час назад казавшиеся ей столь несокрушимыми, развеялись как дым. Она же все это время любила его по-прежнему. Он дал ей такое счастье, о каком она и мечтать не могла. Он первый разглядел лебедя в гадком утенке и помог ему выбраться на свет из темной пещеры. Он заставил ее поверить в себя, перестать стесняться. Он разбудил в ней женщину. Он подарил ей сына. А она все эти годы просидела, как холодный мальчик Кай в снежной крепости, перебирая льдинки своих обид, из которых никак не складывалось слово «вечность».

Вера никогда не плакала, даже в самые трудные и страшные минуты. С детства, живя с не любившей ее матерью, она научилась скрывать свои чувства и держать себя в руках. Но сейчас она сидела сама не своя и думала только о том, как бы не разреветься.

А Николай с Андрейкой тем временем уже с головой ушли в нечто святофутбольное и ничего вокруг не замечали. У обоих сделались углубленно-сосредоточенные лица, какие всегда бывают у мужчин, занятых делами государственной важности. Их возбужденные голоса доносились до Веры ровным гулом, из которого ее слух изредка выхватывал утешительно знакомые слова: Дрогба… Плетикоса… Левый край… Офсайда не было… Пробил угловой… Чистый гол… Роналдо… Зидан… Шева…

— А ты разбираешься, — уважительно заметил Николай. — Кто тебя научил?

— Мама. Правда, мам?

— Любишь футбол? — удивился Николай, взглянув через стол на Веру.

— Меня папа научил. — Вера улыбнулась ему в ответ. Улыбка вышла невеселая, вымученная. — Мой папа. Твой дедушка, — обратилась она к сыну. — Ты его не знал. Он умер… В этом году было двадцать лет. Ладно, давайте не будем о грустном.

И мужчины вновь погрузились в свой азартный разговор. Они вовсю строили планы, как пойдут на футбол, как будут запускать какого-то необыкновенного воздушного змея, как поедут на авиасалон в Жуковском, как Николай все-таки проведет Андрейку за кулисы и покажет ему механизмы театральной магии, если мама разрешит.

— Можно, мам? Можно, мам? Можно? — снова вывел Веру из задумчивости голос сына.

— Конечно, можно. Но меня с собой не зовите. Я хочу верить, что это настоящий медведь.

— Но видно же, что ненастоящий!

— Так и задумано, — повторила она слова Николая. — Он же ей снится.

Шайтан последовал за ними в кухню. Николай заметил, что Андрейка потихоньку скармливает ему под столом все, что не хочет есть сам.

— Ну да, растлили, — улыбнулась Антонина Ильинична, перехватив его взгляд. — Он так оголодал на улице, когда мы его взяли, никак наесться не мог. И попрошайничал, и тащил. Синдром тяжелого детства. Андрюша его садиться-ложиться научил по команде, так наш Шайтан… Андрюшенька, расскажи сам.

— Мы, когда сюда переехали, — охотно заговорил Андрейка, — пошли с бабушкой с Шайтаном гулять, ну, чтоб он сориентировался на местности. Он у нас такой следопыт — сам дорогу находит. Ну и вот, мы пошли, а Шайтан мясо учуял и потащил нас дворами в шашлычную, прямо к «Ленинграду». Это кино такое, — пояснил он. — Тут недалеко, но, в общем, все-таки далеко, и улицу переходить надо. Хорошо, воскресенье было, машин мало. А Шайтан так и дунул прямо через улицу, мы с бабушкой за ним еле поспели. Прибегаем в эту шашлычную, а он уже перед кем-то выступает: лечь — сесть — встать — лечь — сесть — встать… И облизывается. Мясо выпрашивает.

— И что? — заинтересовался Николай. — Дали?

— Дали, — подтвердила Антонина Ильинична. — Хорошие люди попались, с юмором. Поставили перед ним полные тарелки! И даже деньги взять не захотели.

— Главное, Шайтан сам их нашел! — не унимался Андрейка. — Он такой умный!

— Иди сюда, Шайтанушка, — позвала Антонина Ильинична. — А ты, Андрюша, ешь как следует. — Пес послушно подошел к ней, положил огромную черную голову ей на колени. Она погладила его. — Колени у меня что-то ноют, не иначе к дождю.

— Наш Шайтан — прямо как реактор, — гордо сказал Андрейка. — Ужасно горячий. Но мама говорит, что это «живое тепло». Да, мам?

— Да, милый.

ГЛАВА 22

После чая Николай стал прощаться. С него взяли клятвенное обещание скоро прийти опять. Вера сняла с вешалки жакет.

— Я провожу Николая Александровича, — объявила она и уже на улице спросила: — Ты на машине?

Он кивнул.

— Может, тебе сейчас не стоит садиться за руль? Что-то ты мне не нравишься.

— Очень жаль, — улыбнулся Николай. — Я так хотел тебе понравиться!

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — нахмурилась Вера. — Давай я тебя отвезу. Где ты живешь? — Она властно отобрала у него ключи и села за руль. — Говори адрес.

Это давно уже была не та квартира, которую Николай когда-то делил с Лорой. Эту — двухкомнатную в старом доме в Глинищевском переулке — он купил, когда еще халтурил на телевидении. Купил по случаю: прежний владелец уезжал за границу, и ему срочно требовались деньги. После расставания с Лорой траты Николая сильно уменьшились, ему удалось кое-что отложить. К тому же на рекламе зарабатывал он прилично. Лучше было бы все деньги потратить на сына, подумал сейчас Николай, но об этом поздно жалеть.

Квартира была маленькая и тесная, со смежными комнатами, но когда Николай ее покупал, его устраивало любое жилье, а теперь, когда он наконец стал режиссером, в ней обнаружились скрытые достоинства. Отсюда можно было добраться пешком до любого московского театра, кроме разве что расположенных на окраине.

— Поднимешься? — спросил он Веру, когда она поставила машину во дворе.

— Давай, — кивнула она, — посмотрю, как ты живешь. Заодно вызовешь мне такси.

Но когда они поднялись на восьмой этаж и вошли в квартиру, Вера не стала осматривать помещение, не стала заглядывать в зеркала и прихорашиваться, как сделала бы на ее месте любая другая женщина, не стала задавать вопросы или отпускать замечания. Она прошла в бОльшую из двух комнат и повернулась к нему лицом.

Николай подошел к ней, вынул у нее из рук сумочку и бросил на ближайший стул. Они обнялись. Их губы встретились. Страсть, пролежавшая под спудом двенадцать лет, вырвалась на волю, как магма из жерла вулкана, и смела их обоих. Они и не заметили, как оказались в меньшей комнате, где стояла широкая низкая тахта, заменявшая кровать.

Их руки жадно и нетерпеливо срывали одежду, но чья это была одежда, ни один из них не сознавал. Руки, локти, колени, ключицы… Они мешали друг другу, но остановиться и упорядочить свои действия не могли. Николай целовал каждый кусочек обнажающейся кожи, ему хотелось проглотить ее целиком.

— Ты такая… сладкая, — проговорил он, задыхаясь.

Вера остановилась лишь на минуту, чтобы спросить, правда ли у него больше не болит сердце, и он ответил:

— Честное пионерское, под салютом всех вождей!

И они радостно расхохотались.

О, как давно они не смеялись вместе! С тех счастливых дней в Москве, а потом в Сочи, когда были предоставлены самим себе и им никто не мешал. Но сейчас между ними тоже не осталось преград, и они рухнули на постель. Вера обнимала и любила Николая не как робкая, неопытная девушка, а как женщина, подарившая ребенка любимому мужчине. Она больше не зависела от его умения и опыта, она дерзко требовала и брала, что хотела, она ничего не боялась. Взяв руками его ожившую плоть, она смело посмотрела ему в глаза и втянула его в свою таинственную влажную глубину.

Их тела сплелись, они самозабвенно и азартно перекатывались друг через друга по постели и упали с нее на ковер, но Николай смягчил ее падение.

Приподнявшись над ним на локтях, Вера спрашивала:

— Ты не ушибся? Тебе не больно?

А он лишь смеялся в ответ и, подняв голову, ловил губами нежные розовые соски ее грудей. Они остались такими же маленькими и упругими, как ему запомнилось.

— Я хочу целовать тебя всю, как тогда, помнишь?

Вера кивнула. Еще бы ей было не помнить!

— В тот раз ты спрашивал, не больно ли мне, и, кажется, даже обиделся немного, когда я сказала, что нет. Но ведь ты все сделал, чтобы мне не было больно.

На миг перед ними промелькнуло страшное воспоминание о том, как он сделал ей больно, и они прочли его в глазах друг друга, но Николай тут же опустил голову и прижался губами к ее влажному лону, а Вера подалась ему навстречу. Он ласкал ее очень медленно, а ей хотелось, чтобы эта сладкая мука длилась вечно.

Наконец он довел ее до высшей точки наслаждения и опять, как когда-то, вошел в нее, а она обхватила его ногами, радуясь, что он такой большой и сильный. Двигаясь вместе с ним, теперь уже она толкала его к самой вершине, а когда он сорвался вниз, настал ее черед смягчить для него падение. Она не дала ему разбиться.

Потом они долго лежали неподвижно.

— Знаешь, — заговорила Вера, — а ведь я страшно перед тобой виновата. Я только теперь это поняла. Не надо было отгораживаться от тебя столько лет.

— Нет, это я виноват. Надо было сразу рассказать тебе правду еще тогда, в Сочи. Повиниться, попросить прощения… Может быть, ты и простила бы, если б я сразу сказал. А я струсил. Мучил тебя целый месяц, и вот чем все кончилось. Нет, ты права, что не захотела тогда со мной разговаривать…

— Ты не понимаешь. Все эти годы я думала, что оберегаю от тебя сына, а выходит, я просто мстила. Просто хотела сделать тебе больно, потому что ты сделал больно мне. Если бы я сказала раньше…

— Нет, ты не могла сказать раньше. Вспомни, что я собой представлял еще два года назад! Вымогал у тебя деньги на какую-то идиотскую аферу. Разве два года назад ты могла пригласить меня к себе? Я был проходимцем. Я бы сам не захотел предстать перед сыном в таком виде.

Они долго спорили, виня себя и оправдывая друг друга, они устроили целую оргию самобичевания, и от этого им стало немного легче. А потом — они и сами не заметили, как это началось, — их тела опять слились воедино. Они занимались любовью, на этот раз медленно, неспешно и сладко, словно перетекая друг в друга, пока совсем не выбились из сил. В какой-то момент Вера даже уснула минут на десять. Просто провалилась в большое уютное гнездо, устланное внутри теплым пухом. Никогда с ней ничего подобного не случалось, сон всегда был проблемой, а тут… словно и не было двенадцати лет отчуждения, разделявших их подобно океану.

«Они с Марса, мы с Венеры… И никогда нам эту пропасть не преодолеть, не заделать, мост не перекинуть…» Так думала она еще совсем недавно. А теперь… так ей стало хорошо! На этой широкой и крепкой груди, в кольце сильных мужских рук можно укрыться от любых невзгод. С ним вообще все можно, ничего не стыдно, ничего не страшно. Как она могла думать, что они друг другу чужие, когда у нее сын растет, похожий на него как две капли воды, такой же сложный, сильный, умный и тоже с Марса?

— У нас замечательный сын, — прошептал Николай, приподнявшись на локте, словно подслушал ее мысли. — Такой умный, такой… воспитанный…

— Мне столько нужно тебе рассказать… Я дневник вела, все записывала… Но это все не то, — расстроилась Вера. — Этого не передать.

— Ничего, — утешил он ее, — я домыслю. Нам надо как можно скорее пожениться…

— Не надо, — встревожилась Вера, — я тебя очень прошу, не надо жениться!

— То есть как? — изумился Николай.

— Не надо расписываться. Я… можешь думать обо мне, что хочешь, но я не хочу отдавать сына в армию. Сейчас я считаюсь матерью-одиночкой, значит, у него отсрочка есть, его не заберут. А если я выйду замуж…

— Ясно. Но мы должны пожениться, чтобы все было официально. Я хочу его усыновить, пусть носит мою фамилию. Не бойся, — торопливо добавил Николай, увидев, что она собирается спорить, — мы не отдадим его в армию. Поступит в МАИ, там военная кафедра. У меня там отец преподает.

— Говорят, военные кафедры скоро закроют.

— Отсрочки тоже, говорят, скоро отменят. Вера, не бойся, мы не отдадим его в армию. Хотя мой папаша в этом смысле идейный…

— Но ты же не служил!

— Я учился в МАИ. Прошел военную кафедру. Ничего, мы что-нибудь придумаем. Но мы обязательно должны пожениться, — упрямо повторил Николай. — Все будет хорошо.

Он крепко поцеловал ее, а потом заглянул ей в лицо.

— А ведь мы опять не предохранялись.

— Ну и что?

Он улыбнулся и спросил:

— Родишь мне дочку?

* * *

Она родила ему дочку в мае, буквально в годовщину их первой встречи. Все это время Николай ходил, не касаясь земли: не мог поверить своему счастью.

Ему не суждено было забыть, как он — наконец, после стольких лет! — привел Веру в старую, милую квартиру на Земляном Валу, которую до сих пор называл и считал своим домом.

— Мама, папа, — выпалил он, задыхаясь от нетерпения, еще в прихожей, — вот, познакомьтесь, это моя девушка!

Поздоровались, показали квартиру, прошли в столовую-гостиную, сели… Завязался разговор. Лопаясь от гордости, Николай ловил каждое Верино слово и ревниво посматривал на родителей: оценили?

Наталья Львовна и Александр Николаевич задавали вопросы, Вера спокойно и с юмором рассказывала о своей карьере в банке, а он радовался как ребенок каждой интересной детали и каждой уместной шутке. Все шло чудесно, но ему почему-то казалось, что этого мало. Будто он, как Пигмалион, сам Веру задумал и создал, а они не ценят. Он еле удерживался от глупого детского желания спросить: «Ну как? Правда, здорово?»

Вера незаметно перевела разговор на него самого. После триумфального успеха «Заветного вензеля» и ухода Исидора Абрамовича Кацнельсона на пенсию тот самый Главначпупс из Министерства культуры, что мариновал его в приемной и внушал, что он физическое лицо, то есть никто и звать его никак, неожиданно предложил Николаю возглавить театр. Тот самый театр. Правда, тут же, не переводя дыхания, призвал вступить в партию. В какую — не уточнил.

— Если это обязательное условие… — неприязненно начал Николай.

— Нет-нет, — успокоил его Главначпупс, — это просто… пожелание.

— Чье? Ладно, неважно. Я — человек сугубо беспартийный. И не будем больше заводить этот разговор.

Николай переговорил с Фимой Мирошником, пригласил его на место директора. Он почти не надеялся на успех, но Фима согласился. Тогда и Николай принял предложения Главначпупса, но поставил непременным условием, что директором театра должен стать Ефим Самойлович Мирошник. Главначпупс утвердил назначение. И теперь у Николая были грандиозные планы.

— Я тебя обязательно с Фимой познакомлю, — пообещал он Вере. — Мировой парень!

На минуту Николай помрачнел и задумался. Его уже официально представили труппе. Тем самым актерам, что писали на него кляузы. Как с ними работать, он не представлял. Дело было не только в этих жалобах. Актеры исхалтурились. Они снимались в мыльных операх, переползали, не приходя в сознание, из сериала в сериал, а потом с этими же, как говорил Николай, «мыльными мордами» бестрепетно возвращались на родную сцену изображать Макбетов, Тузенбахов и князей Мышкиных.

— Я никого не буду увольнять, — объявил он при официальном знакомстве, — но предупреждаю: я собираюсь держать труппу в состоянии полной загрузки, и, если кто-то хочет на вольные хлеба, прошу сказать прямо сейчас.

Ему уже положили на стол несколько заявлений. Увы, уходили далеко не самые плохие актеры. С некоторыми Николай расстался бы охотно, но они-то как раз никуда не стремились. Пока. Он решил сделать ставку на молодежь, на студийцев, выручивших его еще при первой постановке. Теперь Николай рассказал об этом родителям и Вере.

— Театрариум, — подытожил он мрачно. — Просто не представляю, с какого конца браться.

— Ничего, сынок, ты справишься, — подбодрила его мама. — До сих пор как-то справлялся? Вот и теперь все обойдется. А что ты собираешься ставить?

— «Короля Лира».

— Модно, — заметил отец. — А почему именно «Лира»?

— Мне кажется, самое для него время. Но я не буду с этого начинать. Мы с Фимой посоветовались и решили, что было бы неплохо поставить «Закат» Бабеля.

— Одесский вариант «Короля Лира», — подсказала Вера.

— Точно! — обрадовался Николай. — И еще один проект у меня есть. «Карьера Артуро Уи».

— А это не слишком опасно? — встревожилась мама.

— В смысле аллюзий? Нет, не думаю. Был такой исторический анекдот… Его рассказывали еще во времена короля Луи-Филиппа, а может, и того раньше, потом он благополучно перекочевал к нам. В общем, идет пьяный и на всю улицу горланит: «Как же мне надоел этот проклятый старикашка! Житья от него нет! Дохнуть не дает! Шагу ступить! Когда же он сдохнет наконец?» Его арестовывают и спрашивают, кого он имел в виду. Он говорит: «Моего тестя, чтоб ему провалиться. А вы на кого подумали?»

Все засмеялись.

— Я вам больше скажу, — продолжал Николай. — Для начала — так, для разогрева — я поставлю «Недоросля». Тот самый мюзикл. — Он весело подмигнул Вере. — В том театре не дали, а здесь я теперь хозяин-барин. Как пожелаем, так и сделаем.

После ужина Наталья Львовна позвала Веру к себе в кабинет.

— Вот, — она достала из орехового секретера ювелирную коробочку, — это принадлежит вам, Вера.

Открыв коробочку, Вера увидела кольцо — четырехгранный сапфир в обрамлении мелких бриллиантов.

— Но… — начала было она.

— Даже не спорьте, — улыбнулась Наталья Львовна. — Думаете, это мое кольцо? Нет, это переходящий вымпел. В семье Галыниных оно принадлежит жене сына. Когда-то его вручили мне, теперь я передаю его вам.

* * *

Вера помрачнела, вспомнила о неприятном. Вернулась в прошлое. Когда-то, еще при папе, у мамы появилось похожее кольцо, да плюс к тому еще и серьги — сапфиры, усыпанные бриллиантами. Целый гарнитур или, как говорила мама, «сет». Папа с мамой из-за него поссорились.

— Откуда? — спросил папа, увидев «сет».

— Да это я купила по случаю у Яшки-ювелира, — небрежно отмахнулась мама.

— И сколько это стоит? — допытывался папа.

— Да ерунду, не бери в голову.

Папа тогда маме не поверил. Он взял одну серьгу — мама на него страшно кричала — и отнес знакомому ювелиру. Ювелир сразу определил, что сапфир не настоящий. То есть это сапфир, а не стекляшка, тот же оксид алюминия, та же формула — AI2O3, — но не природный, а искусственно выращенный. Проще говоря, оказалось, что он ничего не стоит. А вот бриллианты были настоящие, вся поделка вместе с металлом стоила тысячи полторы советскими деньгами.

Папа молча вернул серьгу маме. Они потом долго не разговаривали, а это было ничем не лучше скандала. В конце концов история забылась, но Вера заметила, что мама боится надевать свой «сет» при папе. Они редко ходили куда-то вместе, но, уж когда ходили, мама надевала что-то другое, а «сет» оставляла дома. Вера знала, что на самом деле Яшка-ювелир тут ни при чем: «сет» подарил маме ее друг, секретарь горкома партии. Однажды, в папино отсутствие, мама громко ему выговаривала по телефону, что он «кинул ей дешевку».

Потом папа умер, и мама стала надевать «сет» при каждом удобном случае. В конце концов, рассудила она, никто ж не знает, что сапфиры не природные, смотрится все равно богато. Все мамины подруги восхищались и завидовали ей. Одна даже умоляла продать, но мама не соглашалась.

И вот однажды, когда Вера училась уже в седьмом классе, мама ушла куда-то отмечать Новый год. Вернувшись домой под утро, она, по ее собственным словам, сняла серьги и кольцо и вдруг подумала, что в доме нет места, где такие драгоценности можно было бы спрятать. Обвела глазами комнату… Кажется, это было в гостиной. Мама называла ее салоном. Она точно не помнила, но вроде бы это было в салоне. Больше она не помнила ничего. Она куда-то спрятала «сет», а потом — сколько ни искала, сколько ни ломала голову — не смогла вспомнить куда.

Опять был крик, скандал, слезы, мама перевернула весь дом, но «сет» так и не нашелся. Прошло еще два года. Казалось, «сет» исчез бесследно. Но как-то раз Вера делала уборку и решила обтереть книги. Вынимая том за томом, она обнаружила на верхней полке бархатный мешочек. Мама книгами не интересовалась. Тогда, в новогоднее утро, ей показалось, что это самое подходящее место: никто туда не полезет. И в самом деле, на этой полке стояли отцовские книги по морскому праву. После его смерти их никто не читал.

Вера нашла сапфиры и отдала маме. Тогда же, правда, в другом месте, она нашла и родительское свидетельство о браке и кое-что для себя уяснила, но до поры до времени молчала. И вот — неприятное воспоминание вернулось.

* * *

— Примерьте, — попросила Наталья Львовна. — В чем дело? Оно вам не нравится? Носить все равно придется, — добавила она со смехом, — раз уж вы выходите замуж за моего сына.

— Нет-нет, мне очень нравится, — торопливо пробормотала Вера.

Ей не нравился мамин «сет». Во-первых, из-за скандала, во-вторых, она уже тогда понимала, что это безвкусный новодел. Бриллианты были слишком крупны, золотая оправа — массивна и сделана так топорно, будто ее в кузне молотом ковали. А тут в оправе тонкой работы светился темно-синим огнем настоящий сапфир, словно кусочек ночного неба, осыпанный, как звездами, крохотными бриллиантиками, не затмевающими, но лишь оттеняющими его красоту. И все-таки у нее душа не лежала носить это кольцо.

«Вам пойдут холодные камни», — промелькнуло в памяти.

— Скажите спасибо, — прервала ее тягостные размышления Наталья Львовна, — что я не отдала это кольцо вашей сестре. Зацените, как говорят мои студенты.

Вера примерила кольцо.

— Мой одиннадцатилетний сын употребил бы слово «пролайкать», — улыбнулась она и тут же смутилась до слез, вся съежилась и виновато опустила голову.

— Все в порядке. — Наталья Львовна ласково обняла ее. — Я все понимаю.

— Ему одиннадцать, а вы его даже не знаете. Это все я виновата…

— Ничего, мы это исправим. Главное, не затягивать. И вы ни в чем не виноваты. Я вам честно скажу, Вера, в этой истории я на вашей стороне. И уж совсем-совсем по секрету: я вам даже завидую немного. Мне тоже в свое время хотелось уйти, но я не решилась. А вы проявили характер. Ладно, забудем. Не стоит портить такой чудный вечер. Идемте, а то мужики там заскучали.

— Нет, вы не понимаете. — Вера мучительно подыскивала слова. — Я не говорила сыну, что Коля его отец. Он не знает. И теперь…

— Ничего, вы поженитесь, и я стану бабушкой ex officio note 18.

Вера сказала, что не хочет официальной регистрации.

— Мы этот вопрос как-нибудь по-другому уладим, — заверила ее Наталья Львовна. — И в любом случае, что за дело мальчику до этих тонкостей? Нет уж, я твердо вознамерилась быть бабушкой и баловать внука самым бессовестным образом. А для начала… Не перейти ли нам на «ты»?

— Ой, я не смогу, — испугалась Вера.

— А мы выпьем на брудершафт.

И, весело подмигнув, Наталья Львовна увела ее обратно к мужчинам.

Когда женщины вернулись, Николай высказал вслух то, что поразило его с самой первой минуты. Он вспомнил, как в фильме Феллини «Восемь с половиной» герой отыскивает свою мать. Подбегает то к одной женщине, то к другой, поворачивает их лицом к себе… Все не то!

— Посмотри, пап, — Николай легонько толкнул отца локтем в бок, — как они похожи! Вы прямо как сестры! — обратился он к вошедшим женщинам.

— Спасибо, Коленька, заходи еще, — с ласковой насмешкой отозвалась его мама.

Они и впрямь были похожи. Обе высокие, стройные, волосы почти одного цвета, правда, у Веры совсем прямые, а у Натальи Львовны слегка вьющиеся, но у обеих узкие, чуть вытянутые книзу лица, большие серые глаза, длинный тонкий нос… Словом, будь Николай героем фильма Феллини, — кстати, тот тоже был режиссером! — он взял бы Веру на роль своей матери.

Самого Николая это открытие слегка смутило — старик Фрейд небось сплясал бы джигу на его комплексах! — и все же втайне ему было приятно, что он выбрал себе женщину, похожую на маму. Как же он раньше не замечал?

Вечер прошел дружно, мирно, только Александр Николаевич посетовал, что сына назвали Андреем: в семье Галыниных была традиция чередовать имена Николай и Александр. Но ему тоже понравилась новая невестка, а когда они познакомились семьями, когда он увидел Андрейку, дедовские чувства взыграли в нем с неистовой силой.

Узнав, что Андрейка собирает самолеты, он принес внуку несколько новых моделей и показал фигуры высшего пилотажа. Надо было видеть, как этот высокий, представительный, все еще очень красивый мужчина и мальчик, тянущийся вверх молодой травкой, далеко еще не выбравший свою норму по части роста и мужской привлекательности, ведут воздушные бои игрушечными самолетиками.

— Ну, эти при деле, — любовно констатировала Наталья Львовна. — А мы лучше чайку попьем. Вот видишь, Верочка? Саша теперь костьми ляжет, но в армию Андрейку не отдаст. Он горазд рассуждать о долге, когда все абстрактно и отвлеченно, а тут внук родной. Кровиночка.

Вера провела с Антониной Ильиничной специальную беседу, с корнем уничтожив в ее душе опасения насчет новых родственников и всей их будущей жизни. Да та и сама вскоре убедилась, что никто не покушается на ее первородство в качестве Андрюшиной бабушки.

Андрейка только спросил:

— А почему дядя Коля зовет бабу Нату и деду Сашу папой и мамой, а ты бабушку мамой не зовешь?

— Наша бабушка, — чтобы не было путаницы, Андрейка с Верой стали называть Антонину Ильиничну «нашей бабушкой», — мне не мама. Ты же знаешь, она Зинина тетя, сестра ее мамы. А мы с тобой у нее, считай, приемные. Самое главное, она нас любит, остальное неважно. И мы ее любим. Ты ведь любишь нашу бабушку?

— Очень! Очень-очень-очень! А где твоя мама? — стал допытываться Андрейка.

— Осталась в Сочи, — ответила Вера и, упреждая следующий вопрос, попросила: — Давай не будем о ней говорить.

— А почему? — тут же спросил любопытный Андрейка. — Ты о ней никогда не рассказывала.

— У нас сложные отношения, — сказала Вера то единственное, что можно было сказать. — Расскажу, когда вырастешь.

В душе она понадеялась, что к тому времени он забудет.

Проще всех к внезапной перемене участи отнеслась Зина. Вера пригласила в гости все семейство, чтобы разом представить им мужа.

— Ну, мы уже дважды знакомы, — заметила Зина, поздоровавшись с Николаем, и с веселой улыбкой повернулась к Вере: — Я же всегда говорила:

Никуда не денется,

Влюбится и женится!

Ничего такого она не говорила, но Вера не стала спорить.

— А вам, ребятки, надо расширяться, — деловито продолжала Зина. — В этой квартирке вы все не поместитесь.

Действительно, в семье прибавились сразу два новых члена, хотя один из них еще сидел глубоко у мамы в животе. Но Вере с Николаем повезло: они сменили квартиру на еще более просторную в том же доме на Ленинградском проспекте. Как раз достроили «Триумф-Палас», небоскреб в неосталинском стиле на «Соколе». Муж Оксаны Терентьевой, один из боссов строительной компании, застолбил себе там квартиру, как оказалось, еще на этапе закладки фундамента. На свою квартиру в доме на Ленинградке он смотрел как на прорабскую.

Вера эту квартиру купила. Тут было вдвое больше места, чем в ее прежней. Правда, без недоразумений не обошлось. У Оксаны кухня была переделана в «студию»: внутреннюю стену обрушили и соединили кухню со столовой. Зачем это понадобилось Оксане, не прикасавшейся к плите, Вера даже не пыталась понять. Просто считалось, что так модно.

Вере «студийный» вариант не понравился, но она решила, что это еще можно пережить. Хуже было другое: кухонная мебель. Комнаты Оксана освободила, а вот кухонную мебель не взяла, сказала, что оставит ее Вере. Мало того, ясно намекнула, что за эту мебель надо заплатить.

Вера поняла, что Оксана просто хочет завести небольшую заначку от мужа за ее, Верин, счет.

Но эта мебель Вере ужасно не нравилась. Всегда не нравилась, с самого начала, когда она пришла к Оксане с ответным визитом и впервые увидела кухню. Оксанину кухню, как и все остальные помещения, оформлял дизайнер, и Вера не понимала, кто в здравом уме и твердой памяти мог такую кухню выбрать. Кто мог ее замыслить и создать! Мебель была двухцветная: сочетание рыжеватой древесины в темных прожилках с горизонтальными поверхностями, выложенными мрамором «цвета трупной синюшности», как определил Николай. Вера поморщилась, услышав эту шутку, но признала, что он прав.

Вид у этой мебели, несмотря на ее дороговизну, был дешевый и неопрятный, казалось, она собрана кое-как из разных кусков и вот-вот развалится. Конечно, это было не так, и Вера это понимала, но впечатление оставалось именно такое. И за это платить? Но Вера заплатила. Заплатила, не сказав никому ни слова, как и просила Оксана. Просто чтобы не ссориться напоследок. Все-таки Андрейка дружил с Оксаниным сыном, а Оксанин шофер все эти годы исправно возил его в школу.

К тому же Вера понимала, что больше она Оксану Терентьеву не увидит. Пятьсот метров, отделявшие дом на Ленинградке от «Триумф-Паласа», для Оксаны были непреодолимы. Не машину же раскочегаривать, если вдруг захотелось забежать к соседке на чашку кофе! А пройти эти пятьсот метров своими ногами… Нет, на такое Оксана не способна.

Они договорились, что шофер Терентьевых будет по-прежнему заезжать за Андрейкой по пути в школу и завозить Маринку, уже превратившуюся в юную барышню, на занятия музыкой.

Сама Оксана простилась с Верой так, словно уезжала на Северный полюс. А кухонную мебель, когда Терентьевы уехали окончательно, Вера продала за бесценок. Практически за вывоз. Охотники нашлись: все-таки кухня была дорогая, роскошная, в хорошем состоянии.

Когда квартира освободилась, опять пришли ремонтники, все та же семейная пара, Лёкины земляки. Опять Вера переделала все по-своему: обои, английская мебель, шторы в тон, хорошие картины. Она хотела заделать кухонную стену, но домашние ее отговорили: пусть остается «студия». Прилавок, отделявший кухню от столовой, оформили как стойку бара с высокими круглыми табуретами. Вере это не нравилось, зато Андрейке страшно понравилось, и она уступила.

В новой квартире нашлось место для Лёки.

— Зачем вам снимать, зачем деньги тратить? — сказала ей Вера. — Живите у нас.

Лёка согласилась. Заикнулась было, что будет вносить свою долю за электричество и воду, но Вера велела ей раз и навсегда выбросить из головы эти глупости.

Вере снова пришлось взять ссуду в банке на покупку квартиры. Николай предложил свои сбережения, но от этого она деликатно отказалась. Пусть у него будут собственные деньги. Тогда он предложил продать свою двухкомнатную квартиру в Глинищевском переулке, но Вера посоветовала ее сдавать, прекрасно понимая, что он непременно начнет комплексовать: она ведь зарабатывала больше, чем он. А так он сможет каждый месяц приносить в семейный бюджет приличные деньги. Вслух она, конечно, об этом не сказала, просто заметила, что сдавать выгоднее. На том и порешили.

Однако Николай и без того начал комплексовать. Вера предложила ему купить машину подороже взамен его «Короллы», на что он заявил, что для него и так сойдет. Тогда Вера стала чаще пользоваться услугами шофера, а ему отдавать свой мощный «Вольво», но он упорно уклонялся.

И еще она уговаривала его не отказываться от курения.

— Зачем тебе мучиться? — удивлялась Вера. — Я привыкла, что все кругом курят. Да что там, твоя мама курит!

Наталья Львовна любила выкурить после еды папиросу в длинном мундштуке. Вера попыталась привлечь ее на свою сторону.

— Скажите Коле, — у Веры никак не получалось перейти на «ты», — чтоб не истязал себя ложным героизмом. Честное слово, мне это не нужно. Что человек чувствует, когда хочется курить?

— Хочется курить! — хором ответили мать с сыном, и все трое дружно рассмеялись.

Но Вера не оставляла эту тему:

— Я читала, что, когда вот так резко бросаешь курить, прорезаются всякие скрытые хронические хвори.

— Нет у меня никаких хворей, — отвечал Николай. — У меня все нормально. Да что там нормально, я… ладно, лучше не стоит. Сглазить боюсь.

Еще бы не бояться! Наладилась та самая семейная жизнь, о которой он не смел и мечтать, а ему все казалось, что кто-то придет и отнимет у него это счастье — не заслуженное, а свалившееся на него внезапно, как будто выигранное в лотерею.

Андрейка привязался к «дяде Коле» и бегал за ним хвостиком. Вера изобрела для них общее имя: Никандр. Так и звала: «Никандр, обедать!» Им ужасно нравилось.

Ее опять настиг токсикоз, но на этот раз все прошло как-то легче. Правда, Вера, боясь повредить ребенку, категорически отказалась принимать лекарства, но взяла отпуск, много гуляла, лежала, отдыхала днем. Вообще эта и та беременность были как небо и земля. Николай не мог надышаться на нее, не ходил — парил в воздухе, а Веру готов был целый день носить на руках.

Сама Вера тоже изменилась. У нее наладился сон — впервые с тех пор, как она себя помнила. Ее перестали мучить кошмары. Спать в одной постели с Николаем… Это было неописуемо. Ее тело словно само знало, что рядом с ним ей ничто не грозит. Они занимались любовью, а потом, успокоившись, насытившись, согревшись, она засыпала, со всех сторон окруженная его теплом, его любовью, а он обнимал ее сзади, и она чувствовала его близость даже во сне. Его тело было послушным и гибким: если ей хотелось повернуться на другой бок, он поворачивался вместе с ней, снова обнимал ее сзади, и она опять спокойно засыпала. Тень доктора Кречмера словно испарилась куда-то.

ГЛАВА 23

Как только позволил срок, они узнали по ультразвуку, что на сей раз обойдется без черепашьего хвостика. Девочка — как на заказ. С Андрейкой Николай провел «мужской разговор».

— Скоро у тебя будет сестренка. Но запомни: ты мой любимый Андрюша. Всегда был и всегда будешь. Лучший парень на свете. А сестренку надо беречь и защищать. Ты же у нас Андрей! Это значит «мужчина». То есть защитник.

Мальчик внимательно выслушал его и вдруг спросил:

— А можно я буду называть тебя папой?

Николай крепко обнял сына, чтобы тот не видел его слез. Больше всего на свете ему хотелось крикнуть: «Я и есть твой папа!» Но как объяснить ребенку, что они с мамой расстались на долгие двенадцать лет? И все по его вине. Он поклялся себе, что расскажет всю правду позже, когда сыну будет шестнадцать… нет, это трудный возраст, подумал он, лучше пусть будет восемнадцать. Или двадцать один. Английский возраст совершеннолетия.

Николай тут же устыдился своих трусливых мыслей.

— Ты мой сын, — сказал он. — Я очень любил твою маму. Любил и люблю. И у нас уже был ты, только я этого еще не знал. И мама не знала. Ты был очень маленький, вот как твоя сестренка сейчас, даже еще меньше. Но тут приехала твоя тетя, мамина сестра, и разлучила нас с мамой… Ты «Три мушкетера» читал?

Андрейка с важностью кивнул.

— Помнишь, там была миледи? Она использовала людей. Разлучила д’Артаньяна с мадам Бонасье… — Тут Николай вспомнил, как именно миледи разлучила д’Артаньяна с мадам Бонасье, и решил привести другой пример, попроще. — Или вспомни «Золушку». Ты же видел фильм «Золушка»? Вот и у нас так получилось. Злая старшая сестра тоже хотела выйти замуж за принца. Я, конечно, не принц, — горько усмехнулся Николай. — Но, в общем, у нас все вышло, как в этой сказке. Мы с мамой расстались а потом снова встретились, и она меня простила. А ты простишь меня? — спросил он.

Ему было совестно нагружать сына своей виной, да еще в такой трудный момент, но Андрейка воспринял его рассказ на удивление просто.

— Это здорово, что ты вернулся… А почему мама говорила, что ты умер?

— Она считала, что я умер. Для нее я умер, когда пришла та злая тетя.

— А ты правда мой папа? Самый-самый настоящий? По-всамделишному?

— По-всамделишному, — с улыбкой подтвердил Николай. — Самый-пресамый. Можешь не сомневаться.

Но Андрейку что-то мучило.

— Вот наша бабушка — мамина неродная мама… Я точно знаю. Я маму зову мамой, а мама бабушку — по имени-отчеству. Мама мне сама говорила, что наша бабушка — это тети-Зинина тетя, а мама с тетей Зиной — просто подруги.

— Ну и что? Все равно она твоя бабушка. Она маму любит, в тебе души не чает… Но у нас с тобой все по-другому. Я твой родной папа. Железно. Смотри, как мы похожи. — Он подвел сына к зеркалу. — Давай я покажу тебе свои фотографии. Там мы еще больше похожи. Когда мне было столько, сколько тебе сейчас… Вот увидишь: как будто это тебя снимали.

— А почему ты сразу не сказал?

— Я не мог. Мама просила тебе не говорить. Она не знала, как ты это воспримешь.

— А та тетя больше не придет? — ревниво спросил Андрейка.

— Нет, она больше не придет. — Николай облегченно рассмеялся. — Вот уж о чем, о чем, а об этом точно можешь не беспокоиться. Я больше никуда не уйду. Здесь с тобой жить буду. И с мамой, и с бабушкой, и с сестренкой твоей. Только маме не говори, что я рассказал тебе про ту тетю, хорошо? Пусть это будет наш мужской секрет.

Когда пришла пора отправляться в роддом. Николай проделал все, что положено молодому отцу: нервничал, психовал, метался по приемной, томился под окнами, донимал персонал бесконечными вопросами. Отказался только присутствовать при родах, хотя ему предложили. Вера тоже сказала, что не нужно, и акушерка одобрительно кивнула.

— Вот и слава бету. А то иной папаша захочет поучаствовать да и хлопнется в обморок в самый ответственный момент. Сколько раз бывало! Так мы — нет чтоб роженицей заниматься! — вокруг него пляшем, в чувство приводим. Предложить я обязана, но… не нравится мне эта новая мода. Не мужское это дело, — добавила она со вздохом и выразительно закатила глаза.

На этот раз Вера рожала не в обычном роддоме, а в дорогой частной клинике, где над ней трудилась бригада врачей. Роды прошли благополучно, и на следующий день Николая допустили к ней в палату. Вера, все еще бледная и усталая, улыбнулась ему.

— Ну что, ты всех там замучил?

— Я сам измучился! Как ты? — Он наклонился и поцеловал ее.

— Нормально. Сейчас принесут нашу дочку.

И действительно, дверь открылась, и медсестра вкатила каталку с белым свертком, из которого выглядывало сморщенное красное личико. Вера бережно взяла сверток.

— И почему у всех младенцев такой недовольный вид? — спросил Николай, склоняясь над ней.

— А как же! Им было так уютно у мамы в животике, а их потревожили, заставили вылезти наружу, все вокруг незнакомое, непонятное… Да, маленькая? — с улыбкой спросила она у малышки.

Девочка раскрыла беззубый ротик и яростно заревела.

— Вот видишь, она со мной согласна.

Вера дала девочке грудь, и крик смолк, как по волшебству.

— Я понимаю, что это инстинкт, — заметил Николай, — и все-таки поражаюсь: откуда они вот так сразу знают, что надо делать?

— Сам же сказал, инстинкт. «Сосательный» называется. Здесь другого не требуется. Но вообще-то они очень умные. Нет никого на свете умнее новорожденных. На них обрушивается сразу столько информации, что никакой компьютер пятого поколения не справится. А они справляются. — Вера нежно коснулась губами лобика девочки.

— Как ты ее назовешь? — спросил Николай.

— Наташей.

— В честь Наташи Ростовой?

— В честь твоей мамы, дуралей. Или ты против?

— Нет, конечно, я не против, но я думал, может, назвать ее Верой? В честь тебя.

Вера нахмурилась и покачала головой.

— Мне кажется, это неудачная идея. Когда мать и дочь зовут одинаково, это только сбивает ребенка с толку. Нет, пусть будет Наташа.

— Хорошо. Пусть будет Наташа. Красивое имя.

— Главное, редкое.

И оба рассмеялись.

Еще через день Веру с дочкой выписали домой. Через четыре месяца она снова вышла на работу, а повседневную заботу о девочке взяла на себя верная Антонина Ильинична. Жизнь пошла своим чередом.

— Я на вас не намолюсь, Антонина Ильинична, — как-то раз сказал ей Николай. — Вы растите обоих моих детей. Я ваш должник по гроб жизни, и мне этот долг никогда не вернуть.

— И не надо, — тихо откликнулась она. — Мне это в радость. Не думала я, не чаяла, что когда-нибудь еще доведется детей понянчить, и вот… Что, мое солнышко? — склонилась она над кроваткой, где Наташа, уже не красная и не сморщенная, а гладкая, розовая и хорошенькая, как куколка, весело сучила ручками. — Хочешь погремушку?

Девочка хватко сжала в пальчиках красно-белую погремушку, Антонина Ильинична улыбнулась ей, и малышка в ответ засмеялась. Она уже умела смеяться!

Николай не уставал поражаться дочке. Она казалась ему чудом, нежданным подарком судьбы, которого он не заслужил. Он мог наблюдать за ней часами, это даже мешало ему работать, но он не протестовал. Прелестная бело-розовая куколка стала для него важнее любимой работы.

— Мне пора на репетицию, — вздохнул он.

— Вот и прекрасно. Вы поезжайте, Николай Александрович, я с ней сама управлюсь.

В театре, где он был уже главным режиссером, Николай поставил «Закат» Бабеля. Он опять задумал грандиозную игру света и опять обратился за помощью в компанию «РосИнтел» к Никите Скалону. У Никиты работал замечательный программист, или, как в последнее время стали говорить, «программер», умевший делать самое сложное компьютерное обеспечение. Николай пригласил Никиту на премьеру, а потом и на банкет в ЦДРИ.

Никита пришел один.

— Ты без жены? — спросил Николай.

— Как видишь, — сухо отозвался Никита.

До Николая доходили слухи о его жене. В светских журналах писали, что супруги давно уже на грани развода: сигнал гламурным девушкам о скором появлении нового богатого жениха. При этом сам Никита ухитрился даже не засняться ни разу на глянцевых страницах.

— Ну извини. Но с моей-то уж позволь тебя познакомить.

Никита застыл как вкопанный, когда Николай подвел его к Вере.

— «Так ты женат? Не знал я ране», — продекламировал он. — Здравствуйте, Вера Васильевна.

— Вы знакомы? — удивился Николай.

— Надо говорить: «Ты ей знаком?» — поправил его Никита.

— Да я текст еще не забыл… — усмехнулся Николай.

— Дайте же мне слово вставить! — шутливо возмутилась Вера. — Здравствуйте, Никита Игоревич. Знакомство у нас одностороннее, — повернулась она к мужу. — Никита Игоревич бывал на моих лекциях.

— Бывал? — обиделся Никита. — Да я не пропустил ни одной!

— А почему вы ни разу не подошли? Я даже не знала, что вы — это вы, пока мне не сказали. Я с Никитой Игоревичем, — снова обратилась Вера к мужу, — знакомилась поэтапно. Знала, что есть такой, знала, что его фирма держит активы в нашем банке. Видела на лекциях, но не знала, кто такой. Мне только потом сказали. Зато я знакома с вашим Даней, — опять обратилась она к Никите. — Чудный мальчик!

— Гений всех времен и народов! — с гордостью подтвердил Никита.

— Простите, а Даня у нас кто? — иезуитским голоском вмешался Николай.

— Сисадмин, — хором ответили Вера и Никита.

— Кстати, — продолжал Никита, — я так до сих пор и не знаю, что там у вас стряслось. Даня вернулся весь такой таинственный и ни гугу.

— У нас была DoS-атака, — объяснила Вера. — Вся защита полетела. А ваш Даня нам новую установил. Кстати, он не один работал, был еще твой Владик, — улыбнулась она мужу.

— Ну, Владик — это, можно сказать, наш общий Владик, — засмеялся он в ответ.

— Вы так и не сказали, почему ни разу не подошли, — повторила Вера, глядя на Никиту.

— Я не хотел мешать, — принялся оправдываться Никита. — Вас каждый раз забрасывали вопросами…

— Сейчас я забросаю вас вопросами, — весело перебила его Вера. — Как вам понравился спектакль?

— Я потрясен, — признался Никита.

— Ты необъективен, — вставил Николай. — Это Никита устроил мне всю эту сказочную красоту, — пояснил он Вере.

— Я только сделал компьютерную программу, — скромно потупился Никита. — Кстати, делал не я, а этот самый Даня. Все остальное ты сделал сам. Я только не представляю, как вы дальше будете это играть. — И Никита глазами показал на знаменитого украинского актера, исполнявшего на премьере роль Менделя Крика, одесского «короля Лира». — Он что — будет приезжать на каждый спектакль?

— Нет, у меня есть дублер, — ответил Николай и назвал имя великого русского актера. — Только это пока секрет.

— Да, старик, знаешь ты толк в спецэффектах. А он? — Никита опять указал кивком на украинского актера.

— Пригласил меня перенести спектакль на киевскую сцену.

— Грандиозно! — В голосе Никиты звучала искренняя радость. — Только бы все получилось!

— Он у них там — царь и бог. Министр культуры, — пожал плечами Николай. — Мы такие штуки проходили в начале 90-х, они идут с легким отставанием. Хотя кое в чем нас опережают. Прошу прощения, вы тут немного потолкуйте о своем, о банковском, а мне надо еще кое с кем поздороваться.

Он отошел, но, даже разговаривая с другими людьми, старался ни на минуту не терять из виду Веру. Тоненькая и прелестная в новом, еще незнакомом ему, но тоже черном вечернем платье, она невольно притягивала взгляд. Она о чем-то оживленно беседовала с Никитой Скалоном, но вдруг, словно ощутив его взгляд, оглянулась и встретилась с ним глазами. И улыбнулась, как улыбалась только ему одному. После их примирения, заметил Николай, она повеселела, стала чаще улыбаться, исчез этот больно ранивший его печальный взгляд.

Он извинился перед собеседниками и пробился к ней в толпе.

— Соскучился.

— Тебе надо занимать гостей, — напомнила Вера.

— Да ну, они и так неплохо себя чувствуют. Я хотел спросить, что у тебя со Скалоном? У меня есть повод для беспокойства?

— Мы что, ставим «Отелло»? — прищурилась Вера и, зловеще понизив голос, продекламировала:

Ты подарила Кассио на память подарок мой, платок?

Николай счастливо рассмеялся.

— Нет, кроме шуток?

— Кроме шуток? Я познакомилась с ним сегодня в твоем присутствии. Но он мне нравится. По-моему, он очень славный. А почему он пришел без жены?

— Они на грани развода, — помрачнел Николай. — Если верить прессе.

— Бедняга. Какая жалость.

— Нет, не скажи… Может, это к лучшему.

— Ты знаешь его жену?

— Видел как-то раз мельком. Чума. Люксовое издание одной нашей общей родственницы. Давай пригласим его к нам.

— Давай, — радостно согласилась Вера. — Я его приглашу, а ты все же иди гостей занимай.

Никита Скалон сделался своим человеком у них в доме. Вера с интересом наблюдала за своим несостоявшимся поклонником. Он был умным и обаятельным собеседником, с ним было весело и легко общаться, но всякий раз Вера невольно переводила взгляд на мужа и еще острее чувствовала любовь к нему, еще больше радовалась, что он вернулся, что он здесь, с ней рядом, и никакие призраки прошлого их больше не потревожат.

ГЛАВА 24

Увы, призраки на то и призраки, чтобы возникать в самый неожиданный момент. Николай съездил на два месяца в Киев, перенес туда постановку бабелевского «Заката», вернулся и с головой ушел в новую работу: он решил, что настало время вернуть на сцену «Карьеру Артуро Уи». Он дневал и ночевал в театре, Вера работала, дети росли под присмотром Антонины Ильиничны. И ничто, казалось бы, не предвещало…

В тот день в рабочем кабинете Веры раздался телефонный звонок. Она просматривала биржевые сводки, когда в интеркоме у нее на столе послышался голос ее секретарши Лены:

— Вера Васильевна, вам звонит Антонина Ильинична.

Вера встревожилась. Антонина Ильинична никогда не беспокоила ее на работе, если только речь не шла о чем-то чрезвычайном. Может, Наташа заболела?

— Соедините ее, Леночка.

— Верочка, — послышался в трубке расстроенный голос Антонины Ильиничны, — прямо не знаю, как тебе и сказать.

— Что-то с Наташей?

— Нет, что ты, с ней все в порядке. Эта девочка — сущий ангел. Нет, это твоя мать. Она здесь.

— Здесь? Где здесь?

— Она позвонила снизу, с поста охраны. Я не знаю, что делать. Николай Александрович на репетицию уехал.

— Не волнуйтесь, Антонина Ильинична, вы все сделали правильно. Я этим займусь. Напомните мне телефон нашей охраны.

Косо записав номер на листке из блокнота, Вера тут же набрала его на своем сотовом. Ей не хотелось, чтобы разговор, пусть даже случайно, услышала секретарша. Когда в трубке раздался знакомый голос охранника, она поздоровалась и попросила соединить ее с нежданной визитершей.

— Вера? — Да, это она, ее мать. — Что за фокусы? Кто там у тебя сидит? Прислуга? Почему меня не пускают?

Вера тоже решила не здороваться.

— Потому что это охраняемый дом и туда пускают только с разрешения жильцов.

— Ну, так скажи, чтоб меня пустили!

— Зачем? Ты ведь приехала ко мне, мама? Вот и приезжай ко мне. Я сейчас на работе. Передай трубку охраннику, будь так добра.

Лидия Алексеевна была так потрясена, что даже не стала спорить.

— Окажите мне услугу, — попросила Вера. — Вызовите этой даме такси и дайте мой рабочий адрес. — Она продиктовала. — И заплатите, пожалуйста, водителю, я с вами потом рассчитаюсь.

— А зачем такси? — удивился охранник. — У нас есть разгонная машина, сейчас я ее посажу, а напарник мой отвезет.

— Огромное вам спасибо. Она с вещами?

— Да, с чемоданом.

— Хорошо. Вот пусть с вещами и приезжает.

— Понял вас. Сейчас сделаем.

Вера бросила взгляд на часы и нажала кнопку интеркома.

— Лена, у меня на три часа назначена встреча с Овчинниковым из ММВБ. Перенесите ее, пожалуйста, на пять. Если это невозможно, извинитесь за меня и перенесите на любой день, когда ему будет удобно. Предупредите на входе, что ко мне приедет Нелюбина Лидия Алексеевна, выпишите ей пропуск. Больше того, прошу вас встретить ее лично. И закажите мне, пожалуйста, малую переговорную, я буду говорить с ней там. Она приедет с чемоданом, позаботьтесь, чтобы охрана к ней не придиралась. В чемодане никакой бомбы нет, — задумчиво добавила Вера, когда секретарша уже отключила связь.

Вскоре Лена доложила, что с Овчинниковым договорилась на пять, охрана предупреждена, а малая переговорная комната зарезервирована. Видно было, что секретарша изнывает от любопытства. У них были хорошие отношения, но делиться с ней личными заботами Вера не собиралась.

Дожидаясь появления матери, она вспомнила о неожиданном событии, которое до сих пор скрывала от родных.

* * *

Это случилось через полгода после того, как они с Антониной Ильиничной и Андрюшей перебрались из Долгопрудного в Москву, в этот самый дом на Ленинградском проспекте. В тот раз тоже все началось с телефонного звонка.

Женщина, представившаяся Ольгой Владимировной Домбровской, сказала, что звонит из Сочи и что у нее для Веры письмо. Из сбивчивых объяснений незнакомки Вера поняла, что письмо — от ее покойного отца.

— Мы вас искали, искали, — говорила Ольга Владимировна. — Запросы посылали: нет, говорят, такой в Москве, не числится!

— Вы знали моего отца? — спросила Вера.

— Отец мой, Домбровский Владимир Максимович, с вашим отцом дружил, — начала рассказывать Ольга Владимировна. — Он капитан, как раз в рейсе был, когда с Василь Петровичем несчастье случилось. Возвращается, и тут нам письмо заказное по почте и посылка. От Василь Петровича. А самого-то уж на свете нет, отец и на похороны не успел. Он конверт открыл, а там другой конверт и записка ему: «Конверт и посылку прошу передать моей дочери Нелюбиной Вере Васильевне по достижении совершеннолетия, а до того хранить в тайне». Как будто знал, — добавила Ольга Владимировна уже от себя. — Как будто смерть свою чуял.

— У него было больное сердце. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, мы и хранили все восемь лет. А как пришло время отдавать — у отца инсульт. Мы с мамой захлопотались, а как спохватились, вы уже в Москву уехали. Кинулись искать — найти не можем.

— Я в Подмосковье жила, — вставила Вера. — Отца-то выходили?

— Выходили, но пришлось ему на пенсию идти, по инвалидности. Списали на берег вчистую. Только письмо это ему покою не дает. Мы сколько раз пытались, и все никак. Я уж хотела у матери вашей спросить, но отец запретил.

— И правильно сделал. Передайте ему за это от меня отдельное спасибо.

— Да время-то идет, отец, как вспомнит о письме, волноваться начинает, ну и мы с мамой тоже. Вот я и решила: дай, думаю, еще разок попробую. И представьте, выдают в справочной адрес и этот телефон!

Вера обдумала услышанное.

— Вот как мы поступим, — сказала она наконец. — Я оплачу пересылку экспресс-почтой. Отсюда, из Москвы. Продиктуйте мне, пожалуйста, ваш адрес.

— Что вы, это же дорого! — испугалась Ольга Владимировна. — Давайте я вам с проводником передам.

— В данном случае, — успокоила ее Вера, — расходы значения не имеют, зато экспресс-почта гораздо надежнее.

Так и договорились.

Через сутки Вера получила письмо и посылку прямо на дом. Она взяла их и заперлась у себя в кабинете. Сначала вскрыла крупноформатный белый, уже пожелтевший от времени конверт и, отложив юридические документы, прочла краткое письмо. Ей стало не по себе. Перед ней лежала предсмертная записка.

Прости, дочка, не сумел я тебя защитить. Ты хорошая девочка, ты справишься. А я и рад бы помочь, да вижу: только хуже будет. Прости, что бросаю тебя, знаю, что нехорошо, да, видно, пришел мой край. От большего греха убегаю. Знай одно: как мог, я любил тебя.

Твой отец

Василий Нелюбин

Вера несколько раз перечитала коротенькое страшное письмо, потом вскрыла посылку. Под бумагой оказалась картонная коробка, а в ней. Первым делом из коробки выпал папин самодельный ножик. Тот самый, оставшийся от дедушки. Острый-преострый. Потом Вера вынула награды с орденскими книжками, и не только отца, но и деда, героя войны. Он умер уже после войны, но до Вериного рождения: она никогда не видела ни его, ни бабушки.

Еще в коробке были старые семейные фотографии, фронтовые письма и скромные, непритязательные бабушкины украшения. Тоненькая золотая цепочка. Сережки золотыми колечками. Золотые часики с браслетом-крабом, модные, кажется, в середине прошлого века. Обручальное кольцо и еще пара колец с полудрагоценными камнями. Потом Вера взяла в руки сберкнижку с оттиснутым на обложке лиловым штампом «Вклад завещан». На книжке лежало двадцать пять тысяч рублей — неслыханные по тем временам деньги. Отец так и не узнал, что они сгорели.

Вера начала перебирать фотографии. Вот дед в Новороссийске еще до войны, бравый моряк в бескозырке, обнимает за плечи невесту. Глядя на бабушку, Вера сразу поняла, от кого унаследовала свою внешность. Даже косички заплетены точно так же — высоко над висками. Вот они уже с первенцем, тридцать второй год. Вера знала, что до войны у деда с бабушкой родилось еще двое детей, но они погибли в поезде, разбомбленном немцами под станицей Абинской, когда семья эвакуировалась из Новороссийска. Папа — он был самый старший, ему доверили чайник — побежал за кипятком, и тут поезд вдруг тронулся. Бабушка бросилась за ним, оставив малышей в вагоне. Папа и бабушка остались живы, а его младшие братик и сестренка погибли…

А вот послевоенный снимок. Всего пятнадцать лет прошло, но дед превратился в старика. Вот он — сидит на стуле, грудь в орденах, нашивки за ранения, пустой рукав кителя, волосы уже седые, горький, тяжелый взгляд. Бабушка стоит рядом, положив руку на спинку его стула. Тоже постарела, но спину держит прямо. Дальше шли фотографии отца в разные годы. И нигде он не снят с матерью или с Лорой. Но на последнем снимке он держал на коленях ее, Веру. Судя по дате на оборотной стороне, здесь ей пять лет.

Отложив фотографии, Вера вынула из конверта документы. Постановление горсовета о выделении земельного участка под частное строение, скрупулезно сохраненные счета на стройматериалы и оплату услуг рабочих. «Строительство завершено 27 октября 1949 года», — прочитала она на последнем листе. Дом был построен за год до рождения матери, заметила Вера. Патент на гербовой бумаге и целая пачка синек: папин выносной причал. Тоже завещан ей. Наконец она взяла в руки нотариально заверенную копию завещания, в котором отец все движимое и недвижимое имущество, нажитое до брака, включая дом, отписывал ей в исключительное и безраздельное владение по достижении совершеннолетия.

Вера вновь перечитала предсмертную записку отца. «От большего греха убегаю». Что он имел в виду? Неужели хотел поднять руку на свою неверную жену?

Мать, конечно, знала о завещании. Наверняка существовал другой экземпляр, у нотариуса осталась запись. Что же она сделала? Подкупила нотариуса? Отец хорошо ее изучил и решил подстраховаться, переслав дочери завещание через старого друга.

Но чего он добивался? Чтобы она выгнала из дому мать-мачеху с ее кукушонком? Если так, то выполнить его волю Вера не смогла бы. Нет, скорее всего, он просто хотел дать ей преимущество перед ними, защиту от них. Тряхнув головой, Вера заставила себя сосредоточиться. Надо понять, почему он так поступил.

Стыдное воспоминание о том, как она крутила мясо в мясорубке, а папа ей помогал, ярко вспыхнуло в памяти. Почему именно об этом? Папа с мамой все время ссорились. Были и более поздние, более страшные воспоминания, но Вера гнала их. А это возвращалось само собой.

Спор на этом не кончился. Пока мама жарила котлеты, а папа с Верой чистили картошку он вспыхнул с новой силой.

— Если и дальше будет так продолжаться, учти, я с тобой разведусь. И вылетишь ты отсюда, — пригрозил папа.

Мама отвернулась от сковородки и посмотрела на папу, воинственно подбоченившись.

— Ох, как напугал! Давай, разводись! Я плакать не стану. Только помни: при разводе дети остаются с матерью. Ты меня понял?

— Вера останется со мной.

— А вот это мы еще посмотрим! — злорадно проговорила мама. — У меня все схвачено! Весь суд, все горкомовские, все исполкомовские у меня в бане парятся. Массаж делают!

Папа промолчал.

Да, мама умела «налаживать связи». Это Вера уже потом поняла. Мама оборудовала в санатории роскошную баню «для своих», а в «своих» у нее ходило все городское начальство. Главным преимуществом бани считались не секции с сухим и влажным паром, не бассейн с прохладной проточной водой, не обшитые эвкалиптом стены, не богатый бар, хотя все это в санаторской бане имелось и всячески приветствовалось. Выше всего и тогда, в советские годы, и после ценилась эксклюзивность. Понежиться всласть, напозволять себе довольно-таки сомнительных и рискованных удовольствий — ничего, все под врачебным присмотром! — и чтоб никаких посторонних глаз. «Вот — счастье, вот — права!» — могли бы воскликнуть вслед за поэтом городские чиновники.

Такие скандалы повторялись у родителей не раз и не два. Мама грозила, что отнимет Веру по суду.

Неужели он только поэтому… Вера почувствовала, как накатывает головная боль. Виски заломило так, что глаза заслезились. Неужели папа тогда испугался угроз? Бросил ее, оставил одну с матерью и Лорой…

Нет, он не мог, остановила себя Вера. Было что-то еще. Что же? Она думала об этом, когда папу хоронили, но так ничего и не придумала. Все-таки она тогда была еще маленькая. Но потом, позже… Ходили же разговоры…

Из порта отправляли и в порт доставляли какие-то неучтенные грузы. Папа ругался с секретарем горкома. Тот кричал — прямо у них дома! — чтобы папа не корчил из себя христосика. Вера тогда не поняла, что это значит, но запомнила. И мама секретаря поддержала, тоже кричала что-то, но папа отказался наотрез.

Через два года после папиной смерти затонул в Цемесской бухте «Адмирал Нахимов», а у Веры все перемешалось в голове.

Она сидела, обхватив голову руками, сжимая виски, словно пытаясь выдавить из себя воспоминания. Когда же это было — до или после? До. За несколько дней до папиной смерти. Поздно вечером столкнулись в море два судна: сухогруз, шедший в Новороссийск, и прогулочный теплоход. Обошлось без жертв, и вообще все было не так страшно, как на «Адмирале Нахимове», но пострадавшие были.

В городе шептались, что это не несчастный случай: суда опасно сблизились неспроста. И не в первый раз. С борта сухогруза что-то перебросили в мешке на мостик прогулочного теплохода. Налаженный канал. Ясное дело: сухогруз идет неведомо откуда, и в порту его будет крепко шмонать таможня. А прогулочный теплоход в нейтральные воды не выходит и досмотру не подлежит.

Но в тот раз контрабандисты не рассчитали расстояние, борта сблизились слишком сильно и, как говорилось на официальном языке, «вошли в соприкосновение». Сухогруз бульбом — расширяющейся подводной частью — зацепил теплоход и сильно накренил на левый борт, по инерции таща его за собой. На теплоходе люди попадали, многие переломали ноги, а кое-кто — позвоночник. У папы, вспомнила Вера, опять было крупное объяснение с секретарем горкома.

Это был всего лишь третий секретарь, отвечавший за туризм и спорт, но он славился умением хлебосольно, на широкую ногу принять в Сочи московское начальство, потому и пользовался большим влиянием. Ей было больно слушать, как он — еще молодой человек, лет на десять, если не больше, младше папы — кричит папе: «Сам виноват! Под суд пойдешь!» А папа… Вот тогда он и «развязал», снова запил.

Вера включила компьютер и нашла в Интернете ссылки на ту давнюю аварию. Их было немного, но ей и нужна-то была всего лишь одна. Это случилось двадцать второго апреля 1984 гола, а через четыре дня папы уже не было в живых. Значит…

Значит, он мог пойти под суд за то столкновение. Он же начальник порта, ему и отвечать. Мог и в тюрьму сесть.

«От большего греха убегаю». Что же он хотел этим сказать? Теперь уже не узнать. «Как мог, я любил тебя».

Вера так долго сидела в кабинете, что Антонина Ильинична встревожилась и робко постучала ей в дверь.

— Верочка, с тобой все в порядке?

— Все в порядке, — решительно ответила Вера.

Она бережно сложила бумаги и вещи, спрятала их в домашний сейф и вышла. Чего бы ни хотел от нее отец, подумала она, теперь было уже слишком поздно. Она навсегда покинула тот дом.

О самоубийстве отца и о его странной последней воле Вера не решилась рассказать даже Николаю после примирения. Но зато теперь у нее было прошлое, и она могла с гордостью рассказать о нем своим детям.

* * *

Лидия Алексеевна появилась в банке на удивление быстро: видимо, охранник-водитель знал, как объезжать пробки. Вера пошла встречать гостью с высоко поднятой головой. Только теперь она по достоинству оценила завещание отца.

Умирая, он вложил ей в руки мощное оружие, и не важно, что оно попало к ней с опозданием. Главное, оно оказалось у нее в самую нужную минуту. Теперь она знала, как противостоять матери.

Введя Лидию Алексеевну в переговорную комнату, секретарша Лена сказала:

— Водитель спрашивает, ему ждать?

— Нет, не ждать, — ответила Вера и вручила Лене пятисотрублевую купюру. — Поблагодарите его, пожалуйста, от меня и отпустите. — Она выждала, пока за секретаршей не закрылась дверь. — Здравствуй, мама. Проходи, садись. Чему я обязана таким визитом?

На Лидию Алексеевну явно произвели впечатление и размеры помещения, и обстановка. Малую переговорную комнату никак нельзя было назвать тесной. Здесь стояли два стола, составленные буквой «Т», и не менее дюжины глубоких удобных кресел. Стены были обшиты панелями натуральной древесины, на дальней, напротив председательского места, висела большая и яркая абстрактная картина в тяжелой раме. Это была картина трагически погибшего художника Бориса Татарникова — одно из приобретений, сделанных банком с Вериной подачи. Обстановку оживляли и прекрасно ухоженные растения в горшках. В углу стоял двухкамерный охладитель воды. Когда дверь закрылась, в комнате наступила особая «начальственная» тишина, какая бывает лишь в помещениях с хорошей звукоизоляцией.

«Сет» из искусственных сапфиров на месте, в свою очередь, отметила Вера и порадовалась, что не надела в этот день кольцо Галыниных. Сравнение было бы не в пользу Лидии Алексеевны.

Вера не стала садиться во главе председательского стола, а выбрала себе кресло сбоку и указала матери место напротив.

— Да оставь ты этот чемодан, садись.

Лидия Алексеевна села. Она не видела дочь тринадцать лет и теперь не узнавала свою серую мышку. Перед ней сидела уверенная в себе, элегантно одетая, прекрасно причесанная женщина с безупречным маникюром на длинных, точеных пальцах. Заметив обручальное кольцо, Лидия Алексеевна наконец нашла, что сказать:

— Так ты все-таки вышла за него замуж.

Ого! Выходит, Лора в курсе ее дел? И даже информирует мать? Любопытно.

Вера взглянула на изящное колечко, выполненное по ее заказу дизайнером-ювелиром: два тонких ободка, золотой и платиновый, спаянные вместе.

— Ты приехала меня поздравить?

— Я приехала поговорить о Лоре.

— О Лоре? А что с ней?

— Лора попала в ужасное положение. Знаю, ты ее не любишь…

— Она все сделала, чтобы я ее не любила.

— Но она все-таки твоя сестра. Ты должна ей помочь.

— Да что случилось-то?

— А то ты не знаешь!

— Извини, мама, я за светской хроникой не слежу. Говори толком.

— Выгнал ее этот чучмек!

Вера поморщилась.

— Давай обойдемся без подобных выражений. Если ты имеешь в виду Руслана Гаджиевича Уразбаева, то он уважаемый человек, солидный банкир. Я не знала, что они расстались.

Про себя Вера мельком подумала: что же такое должна была натворить Лора, чтобы он ее выгнал? Но спрашивать у матери, конечно, не стала. Лидия Алексеевна сама выложила, не дожидаясь вопроса:

— Детей ему, видите ли, захотелось!

Вот как далеко прокатилось эхо Лориных ранних абортов! «Надо будет поговорить с Вероникой, — подумала Вера, — чтоб срочно рожала. Она славная девочка, не подлая и не вредная. Жаль будет, если пропадет».

— И что я могу для нее сделать? — спросила Вера. — Да, кстати, почему она не обратилась ко мне сама?

Лидия Алексеевна взглянула на младшую дочь с ненавистью.

— Ты же прекрасно понимаешь: Лора слишком горда.

— И поэтому она вызвала сюда тебя? Странная гордость. Так что же я все-таки могу сделать?

— Ты могла бы пристроить ее куда-нибудь.

— Куда, например?

— Ну, я не знаю. — Лидия Алексеевна обвела глазами комнату. — У вас тут в Москве масса возможностей.

Опять провинциальный комплекс. Они с Николаем почти не говорили о Лоре, но он как-то раз упомянул, что Лора требовала от него того же самого, причем теми же самыми словами.

— Банковскому делу Лора не обучена. Да и никакому другому, если на то пошло, тоже. Всю свою жизнь она была профессиональной красавицей. Я не спорю, есть теперь и такая профессия: декоративная девушка. — Вера опять вспомнила Веронику Альтшулер. — Но Лоре тридцать шесть лет! В таком возрасте декоративные девушки обычно выходят на пенсию.

— Ты могла бы пристроить ее в театр!

— Я в театре не служу, — заговорила Вера, никак не выдавая своих мыслей, — но дело даже не в этом. В театре тоже нужно уметь что-то делать. Актерских способностей у Лоры нет, хотя «по жизни», как теперь говорят, она комедиантка. Костюмером или гримером ей не стать: это тоже искусство, этому тоже надо учиться. Вот возьми Зину Мухамедшину. Ты помнишь Зину? Она стала парикмахером экстра-класса. Но только я, заметь, никуда ее не пристраивала, она всего добилась сама.

Судьба Зины Мухамедшиной Лидию Алексеевну не волновала.

— Хватит читать мне мораль. Повторяю: Лора твоя сестра. Ты просто обязана ей помочь.

— Но я действительно не представляю, кем Лора могла бы работать в театре. Билетершей? Буфетчицей? Боюсь, ее не устроит зарплата. К тому же она не умеет считать и будет ошибаться со сдачей.

— Издеваешься, да? Лоре и без того трудно было к тебе обратиться, а ты еще издеваешься!

— Просто пытаюсь объяснить, что мои возможности ограничены. А вернее, Лорины. Я вижу только один выход: забирай ее к себе в Сочи. У вас есть дом. Кстати, он принадлежит мне. Но вы можете жить в нем. И это все, что я могу вам предложить.

Глядя на мать в эту минуту, Вера поняла, что должен был чувствовать граф Монте-Кристо. Лидия Алексеевна побелела, словно увидела призрак, и даже не сразу смогла заговорить.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? — прохрипела она.

Вера ответила чистую правду:

— Мне сказал папа.

— Прекрати…

— Но это правда. Папа написал мне письмо, и я его получила. Там есть заверенная копия завещания. А ты думала, я никогда не узнаю?

— Это завещание недействительно. Все сроки вышли.

— Ошибаешься. Завещание можно предъявить когда угодно. В нотариальной книге сохранилась запись, уничтожить ее невозможно. Если дело дойдет до суда, я докажу, что ты пыталась уничтожить завещание, а это уже статья и срок. Но ведь мы не будем доводить дело до суда, правда, мама?

Лидия Алексеевна не нашлась с ответом.

— Да успокойся, не собираюсь я тебя выселять. Я каждый месяц высылаю тебе деньги, их вполне достаточно для вас обеих. Ты еще работаешь и пенсию за отца получаешь. Сдаешь комнаты курортникам. Да, я и об этом знаю. Ты превратила дом в гостиницу, но уж для своей любимой Лоры авось найдешь местечко. В общем, я за вас спокойна. Как-нибудь проживете. Но помни, мама: завещание у меня, и если вы с Лорой еще хоть раз попытаетесь осложнить мне жизнь, я пущу его в ход. И еще одно: времени на раздумья у вас нет. Где Лора?

— Остановилась у какой-то подружки. Ты же ее к себе не пустишь!

— Нет, не пущу. Поезжай за ней сейчас же, я дам тебе машину и устрою вам билеты на самолет. Если не хочешь, чтобы она оказалась на панели, делай, как я говорю.

— Значит, ты останешься шиковать в Москве, а нам велишь убираться в Сочи? — все-таки не утерпела Лидия Алексеевна.

— Лора прошиковала в Москве тринадцать лет, и к чему ее это привело? Извини, мама мне надоела эта басня про стрекозу и муравья. Мне работать надо, меня люди ждут. А Сочи, кстати, тоже неплохой город, его даже называют третьей столицей. Вдруг в Сочи устроят Олимпиаду? У Лоры опять появится масса возможностей. Если она сбросит килограмм пятнадцать.

Удар попал точно в цель: Лидия Алексеевна еще не видела любимую дочь, но поняла, что Лора стала некондиционным товаром. Она решила пустить в ход последний козырь.

— Послушай, Лора много знает. Она там такого насмотрелась и наслушалась у этого своего… — От слова «чучмек» Лидия Алексеевна на этот раз удержалась.

— Ты предлагаешь мне купить информацию? У Лоры? Может быть, компромат на ее бывшего мужа?

— Он же твой конкурент!

— Ну и что? Конкуренция — основа нашей работы. И — ты не поверишь! — мы не опускаемся до шантажа. Лорина информация меня не интересует, в чем бы она ни состояла. В банковском деле Лора ничего не смыслит, а из личной жизни… Тем более уволь. И не советую ей даже пытаться шантажировать Уразбаева, для нее это может кончиться скверно. Очень скверно. — Вера подалась вперед над столом и пристально заглянула в глаза матери. — Если она задумала идти со своими разоблачениями в какое-нибудь бульварное издание… отговори ее. Мне не за что любить Лору, но я бы не хотела, чтобы ее нашли в канаве с проломленной головой.

Лидия Алексеевна поняла, что проиграла. Она тяжело поднялась с кресла.

— Неужели я ехала в такую даль только для того, чтобы все это выслушивать? Неужели у тебя совсем сердца нет? Вот так выгнать мать и сестру…

— Мама, я только хочу помочь. Но это все, что я могу для вас сделать.

Вера попросила секретаршу Лену заказать билеты на самолет, чтобы их можно было забрать прямо в аэропорту, и на минуту задумалась, понимая, что кто-то должен сопровождать мать и Лору в аэропорт: отпускать эту парочку в свободное плавание по Москве нельзя ни в коем случае. С просьбой она обратилась к Степану Григорьевичу Маловичко.

Она знала, что на него можно положиться. Одним своим видом он мог привести в трепет кого угодно. Он ей никогда ничего не говорил, но с тех самых пор, как она поступила работать в банк и наделала шуму своей аналитической запиской, Вера знала, что Маловичко питает к ней какие-то чувства. Помнила, как он примчался в банк в тот страшный вечер, когда на нее напал Гоша Савельев, как привез с собой доктора Васю, как защищал ее перед Альтшулером.

Теперь она была замужем, родила второго ребенка, никогда, ни словом, ни намеком, не подавала ему надежды, но по-прежнему, изредка сталкиваясь с ним по работе, читала в его глазах все ту же упорную, молчаливую, тяжелую преданность. Ей страшно не хотелось его просить, но другого выхода она не видела. Тащить Лору силком в самолет? Спору нет, это ее родственники, ей и разбираться, но Вера как-то слабо представляла себе такой вариант. А поручив проводы Маловичко, она могла не сомневаться: все будет исполнено в точности. Вера позвонила ему по внутреннему телефону и попросила зайти в малую переговорную комнату.

— Извините, Степан Григорьевич, мне неловко вас тревожить по личному делу, — начала Вера, когда он пришел, — но у меня просто безвыходное положение. Это моя мать — Лидия Алексеевна Нелюбина. Где-то в городе ее ждет моя сестра, Елена Васильевна Нелюбина. У нее неприятности, их обеих необходимо срочно отправить домой, в Сочи, билеты я уже заказала. Но дело в том, что сестра не хочет уезжать из Москвы. Она может устроить скандал, еще попытается сбежать по дороге… От моей сестры всего можно ждать. А мама ей во всем потакает.

Маловичко бросил на Лидию Алексеевну взгляд, ясно говоривший: «У меня не забалуешь», и повернулся к Вере:

— Не беспокойтесь, Вера Васильевна, все будет сделано. Обращайтесь, когда что нужно. В любое время.

— Нет уж, по такому поводу не дай бог. Прошу вас, проследите лично, чтобы они сели в самолет.

— Дождусь взлета.

— Огромное вам спасибо.

— Не за что. — Он подхватил чемодан, казавшийся в его громадных руках спичечным коробком, открыл дверь и отрывисто скомандовал: — Прошу.

Лидия Алексеевна вышла, не попрощавшись и даже не взглянув на дочь.

А Вера, оставшись одна, устало опустилась в кресло. Возвращаться в кабинет не имело смысла: вскоре в этой самой комнате у нее должна была начаться встреча с представителем Межбанковской валютной биржи.

— Леночка, заварите мне, пожалуйста, чаю покрепче и принесите прямо сюда, — попросила она секретаршу по внутренней связи.

Маловичко позвонил из аэропорта и застал ее еще на работе:

— Лично посадил в самолет. Пристегнул ремни. Дождался взлета. Все в порядке.

— Как же вас в самолет-то пустили без билета? — изумилась Вера.

— Волшебное слово знаю, — послышался в трубке басовитый смешок. — Не волнуйтесь, Вера Васильевна, обращайтесь, если что.

Вечером дома ее ждал встревоженный насмерть Николай. О визите тещи он уже знал от Антонины Ильиничны. Он обнял Веру так, словно она была шахтером, поднятым на поверхность из обвалившейся шахты. Вера тихонько засмеялась.

— Все оказалось не так уж страшно.

Она улыбнулась Антонине Ильиничне и поцеловала сына, смотревшего на нее испуганными глазами. Он был уже в том возрасте, когда мальчишки не выносят нежностей, но ради такого случая стерпел.

— А где там моя куколка? — спросила Вера, заглядывая в детскую.

Наташа мирно спала, причмокивая во сне пухлыми розовыми губками, и ведать не ведала о случившемся в доме переполохе. Андрейка, к счастью, был в школе, когда приехала Лидия Алексеевна, и тоже ничего не знал о визите сочинской бабушки. Вера никогда не рассказывала ему о своей жизни в Сочи. Если и суждено ему когда-нибудь столкнуться с жестокостью и подлостью, решила она, то пусть уж не в собственной семье.

— А что случилось-то, мам? — спросил он, обводя встревоженным взглядом физиономии взрослых.

— Была у меня одна неприятная гостья, но она уже уехала. Она нас больше не потревожит.

— А чего она хотела?

— Денег, сынок. Чего еще хотят люди от банкиров? — улыбнулась Вера.

— Это был шантаж? — оживился Андрейка. В последнее время он стал зачитываться детективами.

— Ну вот еще! Не такие мы люди, чтобы дать себя шантажировать. Нет, это просто был старый счет, его давно пора было закрыть, и я его закрыла. Идемте ужинать! Я такая голодная, слона готова съесть.

— Слон невкусный, — заметил Андрейка по дороге в столовую.

— И то правда. Авось у нас найдется что-нибудь получше.

Андрейка не забыл отцовского рассказа о коварной тете. Потянув отца за рукав, он спросил шепотом:

— Это та тетя приходила?

— Какая тетя? — не понял поначалу Николай.

— Та. Миледи.

— Не знаю. Нет, не думаю. Вряд ли, — шепнул он в ответ. — Забудь о ней. Пошли ужинать.

Позже, оставшись с мужем вдвоем в спальне, Вера рассказала ему все, умолчав только о завещании.

— А парень-то прав! — заметил Николай. — Это был чистой воды шантаж. Эмоциональный шантаж. Эх, жаль, меня дома не было!

— Шантаж? Это была попытка с негодными средствами, и я даже рада, что тебя дома не было. Антонина Ильинична правильно сделала, что не пустила ее в квартиру. Представляешь, моя мать даже не знает, что у меня дети есть! — Вера содрогнулась. — Она бы еще сглазила Наташеньку, как злая фея Карабос!

— Ну, нет, не такие мы люди, чтобы дать себя сглазить. — Они засмеялись, крепко обнявшись. — Думаешь, это навсегда? Злые феи нас больше не потревожат?

— Думаю, да, это конец. Я даже боюсь, не была ли я с ней слишком резка. Все-таки она моя мать.

— В том смысле, что она тебя родила? Это еще не значит быть матерью. Нет, я уверен: что бы ты ей ни сказала, этого было даже слишком мало.

— Надо же, какой ты кровожадный!

— Жутко кровожадный! Вот сейчас возьму и откушу это ушко.

И между ними завязалась веселая борьба, из которой он всегда давал ей выйти победительницей.

ГЛАВА 25

Вера знала, что этот телефонный звонок будет. Подсознательно она ждала его с тех самых пор, как в начале июля 2007 года было объявлено о проведении зимней Олимпиады в Сочи. Но она не думала, что звонок раздастся так скоро: в первых числах августа.

Она оказалась в квартире одна, дети с Николаем, Антониной Ильиничной и Шайтаном были на даче. Вера все-таки выстроила себе дачу на Клязьме, в поселке Шереметьевский недалеко от Долгопрудного. Сама она в тот день пошла на работу, но к вечеру собиралась уехать к семье, хотела только кое-что захватить из дому. И вот — звонок. Тот самый.

Ни «Здравствуй», ни «Как поживаешь». С места в карьер:

— Вера, у нас дом отбирают! Приезжай срочно!

— Успокойся, мама, еще даже не решено, где будут строить. Нас не тронут. И вообще, об Олимпиаде только объявили, а ты уже паникуешь.

— Да при чем тут Олимпиада?! — Голос был так визглив, что Вере пришлось отвести трубку подальше от уха. — Ты слушай, что тебе говорят. У меня дом отбирают. Приезжай немедленно!

— Кто отбирает?

— Кто отбирает?! — Децибелы зашкаливали. — Ты хочешь знать, кто отбирает?! Сестрица твоя! Лора!

Вера ответила не сразу. Такую новость надо было осмыслить. Значит, паучихи не ужились в одной банке. Этого следовало ожидать, но ей вообще не хотелось о них думать, и она не думала. В последние годы, когда у Веры наконец появилась полноценная семья, столько стало других забот, что на мысли о матери и Лоре, о сочинском доме времени совсем не осталось.

Муж — режиссер, и, когда у него на работе все ладится, в семье воцаряются радость и веселье. Когда он в духе, может расшевелить кого угодно. Увы, праздник не вечен. Чуть только в театре что-то пойдет не так, вся семья это чувствует, даже двухлетняя Наташа. Это Вера умеет «не приносить работу домой», а Коля не умеет. Мучается, стыдится, кается, но кому от этого легче?

Четырнадцатилетний сын — живое минное поле. Родители у него теперь — «предки», что они понимают? Он слушает «мощную» музыку, играет в серьезные компьютерные игры, катается на скейтборде и мечтает о мотоцикле. Водится с крутыми ребятами, сам уже крут, как яйцо или овраг. Срывается, нетерпелив — вылитый отец. Стал хуже учиться, дерзит, пару раз от него уже тянуло куревом.

Правда, Андрейка поклялся ей, что сам не курил, просто тусовался с ребятами. Вере хотелось надеяться, что это правда. Слава богу, в семейных спорах Николай всегда берет ее сторону. Не потому, что при детях полагается держать общий фронт, просто искренне, от души считает, что она права. И на том спасибо.

Антонина Ильинична год назад справила семидесятилетие. Хорошо посидели, дружно, но каких трудов Вере стоило положить ее в больницу на обследование, а потом отправить в Карловы Вары! Пришлось уговорить ее сестру Валентину Ильиничну, Зинину маму, составить ей компанию, иначе не поехала бы.

Наташа — солнышко, но она пуглива, как в свое время сама Вера. Надо бы уберечь ее от встречи с доктором Кречмером и его астеническим синдромом. Конечно, ее никто не терроризирует, как Веру в детстве…

— Алло! Алло! Вера, куда ты пропала?

Ну вот, мысли и сделали полный круг.

— Я тебя слушаю, мама.

* * *

Слушать не хотелось. Ужасно не хотелось вновь погружаться в скверные воспоминания, в гнусности и мерзости своего детства. Но от материнского голоса никуда не денешься. А рассказывает она о том, что Вере в общем-то хорошо известно. Это у мамы только что открылись глаза, а Вера давным-давно знает: у нее с Лорой был общий любовник. Иван Капитонович Коврижный. Тот самый третий секретарь горкома, отвечавший когда-то за туризм, спорт и прием столичных делегаций. Тот самый, что подарил маме ее «сет» с искусственно выращенными сапфирами. Тот самый, что погубил папу. Про его шашни с Лорой Вера знала еще тогда, в детстве. Но она была маленькой, многого не понимала и только потом выстроила в уме общую картину, а получив с опозданием на десять лет отцовское письмо и документы, начала вспоминать и сопоставлять.

В советские времена этот человек со сдобной фамилией метил очень высоко. Да, это он торговал наркотиками. Не лично, конечно, «толкал» — у него были исполнители. Неизвестно, какая доля шла этим исполнителям, сколько он выделял на «представительские расходы» — прием и ублажение московского начальства — и сколько оставлял себе. Уверовав в собственную неуязвимость, он отваживался на довольно-таки рискованные поступки.

Коврижный любил молоденьких. Сам в этом признался как-то раз, когда Вера, вернувшись домой из школы, застала его с Лорой. Они были полуодеты, растрепаны… Просто Вера была тогда еще слишком мала и не понимала, что это значит. И вдруг Коврижный, который был к тому же еще и подшофе, схватил ее и начал тискать. Вера так испугалась, что чуть не лишилась чувств.

— Ты чего, ва-а-аще, что ль, офонарел? — донесся до нее голос Лоры. — На хрен тебе сдалась эта страхуилка малолетняя?

Коврижный мгновенно отпустил Веру, по-отечески погладив ее по голове.

— Эх, девчуля, — вздохнул он мечтательно, — уж больно ты тощая, а то бы…

— Ва-а-аще озверел, — продолжала Лора. — А нарваться не боишься?

Коврижный, похоже, струхнул, но тут же снова взбодрился, добродушно развел руками.

— Ну что ж поделаешь, люблю свежатинку… Чем моложе, тем лучше. Так и тянет…

Лора вытолкала его из дома, а Вере подмигнула:

— Не бзди, это он… так… дурака валяет. Только маме не говори.

И Вера промолчала. В очередной раз. Может, если бы она сказала, папа бы не погиб? Но она была так напугана, что еще долго не могла опомниться. Да и не было у нее тогда слов все это описать. Она схоронила тот случай в глубине памяти, в самом темном углу, где скопилось много таких же страшных и гадких воспоминаний.

* * *

— Вера, ты меня слушаешь?

— Да, мама, я тебя слушаю.

— Я пригрела на груди змею! Я на нее, можно сказать, жизнь положила, а она… стакнулась с ним за моей спиной! — Лидии Алексеевне не хватило воздуха, пришлось всплыть из глубин негодования за новой порцией.

— Да, мама, я знаю, — вставила меж тем Вера.

— Они хотят выселить меня из дома… Что ты знаешь? — спохватилась Лидия Алексеевна.

— Что они стакнулась у тебя за спиной. Это началось еще тогда, в детстве. Он приходил, когда тебя не было дома. Я даже думаю, что первый аборт у Лоры был от него. Хотя теперь уже не докажешь…

Лидия Алексеевна не слушала:

— И ты только сейчас мне об этом говоришь?! Что ж ты мне сразу-то не сказала?

— Лора просила не говорить.

— А ты ее всегда слушала, — язвительно заметила Лидия Алексеевна. — Вы ж с ней были — не разлей вода. Ладно, что уж тут толковать… в пустой след… Вера, ты должна приехать. Я ничего не могу сделать, все документы у тебя. Ты же не хочешь, чтобы они устроили тут бордель?

— А ты что устроила в моем доме? Не бордель?

Впервые в жизни Вера чувствовала, как ее переполняет бешенство. И впервые в жизни поняла, что полнокровный, искренний, ничем не стесненный гнев куда лучше вечной подавленности и страха. Впервые в жизни ей хотелось даже не кричать, а орать, устроить скандал, швыряться вещами, выложить все, что накипело. Но она так привыкла владеть собой…

— Мне все равно, как вы с Лорой будете там разбираться. Не хочу в это встревать. Решайте сами как знаете.

— Вера… — Было заметно, что Лидия Алексеевна здорово перепугалась. — Я тебя умоляю… Ты должна приехать! Если вскроется то дело с завещанием… меня ж в тюрьму посадят, ты сама говорила! На меня уже анонимку написали! Сама ж небось, гадина, и написала…

— Мама, это ты мне?

— Что? Да при чем тут ты? Я думаю, это Лора.

— Вот оно что… — тихо, почти не обращаясь к матери, протянула Вера. — Вот почему ты так не хотела забирать ее из Москвы! Это же лишнюю комнату занимать. Такой убыток…

Лидия Алексеевна пропустила эти слова мимо ушей.

— Вера, я тебя умоляю, приезжай. Тут тебя чуть не с фонарями ищут… Помнишь, отец все с причалом с каким-то там выносным носился?

Да, Вера помнила. Папа разработал проект выносного причала для сочинского порта. И прислал всю документацию ей.

— Да, и что же?

— Они его теперь строить вздумали, а он запатентовал и патент завещал тебе! Без тебя — никак!

Вера приняла решение.

— Хорошо, мама, я приеду.

* * *

Ох, чего ей стоил разговор с мужем! Николай выслушал историю о завещании с каменным лицом, а потом ледяным тоном, так непохожим на его обычную экспансивную манеру, изрек:

— Одна ты не поедешь.

— Коля…

— Даже не начинай. Я еду с тобой.

— Ничего со мной не будет! Это не я их, это они меня боятся.

— Я еду с тобой, и точка. Кстати, где мы остановимся? Насколько я понял, в доме нам места нет.

— Ну что за вопрос, — рассеянно отмахнулась Вера. — Забронирую номер в гостинице… Но объясняться с матерью я буду сама, ты мне для этого не нужен. Еще вляпаешься в какую-нибудь уголовщину… И буду я тебе потом… передачи носить.

Николай обнял ее за плечи одной рукой.

— А знаешь, была у меня мысль задушить Лору… Просто руки чесались, душа зудела. Я тебе никогда не рассказывал… — И он рассказал, как приходил по Лориной наводке помощник депутата — урка с «корочками» — нанимать его на порносъемки, а потом оказалось, что за этой комбинацией стояли Лора со Звягинцевым. — Но я подумал: удовольствие минутное, а расплачиваться всю жизнь, — закончил Николай с кривой усмешкой.

— Вот зафиксируй эту мысль и оставайся тут с детьми, а я…

— Даже не надейся. Одну я тебя не отпущу. Да я тут со страху околею, голову ломаючи, что там с тобой да как. Ты учти: я бреюсь каждый день.

— А при чем тут это?

— А при том, что вслепую я не умею. Приходится в зеркало смотреть. А как я буду в зеркало на себя смотреть, если отпущу тебя одну к этим акулам?

— Все будет нормально, — начала было Вера, но он закрыл ей рот поцелуем.

— Бронируй номер на двоих, а то не пущу. За шасси самолета уцеплюсь и повисну.

— Не валяй дурака. Дай мне слово, что не будешь вмешиваться. Я сама разберусь.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! Люди мы маленькие, подневольные… Где уж нам, дуракам, чай пить! Но одну тебя не пущу. Я себя уважать перестану, как ты понять не можешь?

Вера привыкла действовать быстро. Приняв решение, она договорилась об отпуске на работе, взяла билеты на самолет, забронировала номер в «Рэдиссон-Лазурной»… Повезло: расстроилась чья-то свадьба, и ей достался люкс, предназначенный для новобрачных. Оставалось надеяться, что неудавшимся молодоженам тоже в конечном счете повезло.

* * *

Пятнадцать лет спустя она попала все в тот же тухлый город Сочи. С тухлой водой, скверной канализацией и чудовищной загазованностью. По сравнению с 1992 годом ситуация только ухудшилась. На Курортном проспекте стояли омертвелые пробки. Так называемая «точечная застройка» почти уничтожила пышную тропическую зелень.

Вера осматривалась с изумлением и не узнавала родного города. Не осталось ни одного свободного пятачка: куда ни кинь взгляд, всюду торчат многоэтажные башни. «Премьер». «Олимпик-плаза». «Миллениум-тауэр». «Орхидея-парк». Слава богу, она догадалась заказать лимузин с шофером, а то бы еще, пожалуй, и дороги не нашла.

Они с Николаем прилетели самым ранним рейсом. Прямо из аэропорта Вера попросила шофера отвезти их на кладбище.

Папина могила оказалась хорошо ухоженной. Явно мать тут ни при чем. А тогда кто? Старые друзья? Городские власти? Вера сняла и выбросила уже засохшие на беспощадном солнце цветы, положила у подножия гранитной плиты свежие, привезенные из Москвы белые розы.

Папу похоронили рядом с дедушкой и бабушкой. Потом Вера отыскала могилу любимого учителя. Они и там немного постояли.

По пути в гостиницу Вере захотелось заехать к родному дому. На душе стало немного легче, когда она увидела, что дом по-прежнему окружен садом. Столько в этом доме случилось плохого, скверного, ужасного, а как увидела, даже слезы на глаза навернулись.

На ограде словно оберег висела мраморная доска:

В ЭТОМ ДОМЕ С 1949 ПО 1967 ГОД

ЖИЛ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА,

ГЕРОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА,

ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН ГОРОДА СОЧИ

ПЕТР ФЕДОРОВИЧ НЕЛЮБИН

Но когда они подъехали к воротам, навстречу, заслышав машину, вышел пузатый, голый по пояс дядька. Весь его наряд составляли пляжные сланцы, шорты-бермуды в веселенький цветочек по ярко-оранжевому полю и такая же оранжевая бейсболка.

— Тут не сдается, — сообщил он неприязненно. — Все занято.

Не отвечая пузатому, Вера велела шоферу ехать в гостиницу. Она спрятала лицо на плече у мужа. Как тогда, при первой встрече Николая с сыном, на нее накатило чувство вины.

— Что с тобой? — встревожился Николай.

— Папа оставил этот дом мне. А я его бросила. Отвернулась и ушла. Всегда, всю жизнь отворачивалась, чуть что не по мне. Всю жизнь говорила, что меня это не касается, и уходила. Вот и от тебя тогда ушла. Только бы не объясняться, только бы не вмешиваться. Знаешь, как в метро на эскалаторе, — вдруг пришло ей в голову сравнение. — Увидишь впереди бабку с палочкой или кого-нибудь с чемоданами и норовишь обогнать. Случится затор — так пусть ступенькой ниже. Только бы мне успеть сойти вовремя. Только бы меня не затронуло.

— Вера… Ты ни в чем не виновата.

— Еще как виновата! Ну, тогда, допустим, я не знала. Но ведь узнала же! И ничего не сделала.

Он тихонько гладил ее по голове, по плечам, по спине…

— А теперь что будешь делать?

Вера выпрямилась.

— Я отберу у нее дом. Дедушка этот дом построил, чтобы здесь жила большая семья. Теперь у меня есть семья. Так почему бы нам тут не жить? Здесь даже зимой хорошо. Уж куда лучше, чем в Москве.

— У нас обоих работа, — осторожно возразил Николай.

— Ну и что? Есть твои родители. Есть друзья. Нину с Никитой пригласим. — Вера крепко сдружилась с новой женой Никиты Скалона и даже сейчас улыбнулась, вспомнив о ней. — Мы же были у Нины в Литве! Теперь мы ее пригласим. Зина может тут пожить с семьей. Зачем ей тесниться у родителей? Сюда даже Альтшулера не стыдно пригласить!

— Ладно, я не против. — Николай вздохнул с облегчением, увидев, что она улыбается. — Дом твой, поступай как знаешь.

Когда они наконец попали с палящего зноя в стандартную роскошь люкса, Николай спросил:

— Может, хочешь сперва отдохнуть?

Ему тоже пришлось нелегко: он живо вспомнил и дом, и вагончик съемочной группы, стоявший возле этого отеля пятнадцать лет назад, и всю ту кошмарную цепочку событий, что разлучила его с Верой. Он даже обнял ее в невольном испуге и крепко прижал к себе.

Вера мягко отстранилась.

— Для начала давай позвоним детям.

Они позвонили с мобильного, поговорили с Антониной Ильиничной и с обоими детьми. Но не успела Вера еще хоть что-нибудь сказать или сделать, как зазвонил телефон гостиничного номера. Неужели мама ее тут выследила? Нет, оказалось, не мама.

— Могу я поговорить с Верой Васильевной Нелюбиной? — осведомился мужской голос на другом конце провода.

— Я слушаю, — растерялась Вера, — а вы, простите…

— Вас беспокоят из мэрии Сочи, управление капитального строительства. Вера Васильевна, нам с вами срочно нужно повидаться. Дело не терпит.

— Если оно терпело до сих пор, потерпит еще пару часов. Я только что вошла в номер…

— Да-да, мне доложили. Вера Васильевна, я за вами машину пришлю.

— И все-таки позвольте мне хоть душ принять с дороги, — с досадой проговорила Вера. — Машина мне не нужна, у меня своя есть…

— На нашей быстрее, — перебил ее телефонный собеседник. — Вера Васильевна, у нас дело стоит. Полчаса вам хватит на сборы?

— Дайте мне час. А еще лучше полтора, — попросила Вера. — Как вы узнали, что я здесь? Я специально номер на фамилию мужа заказала, хотела сперва осмотреться.

— У нас есть свои каналы, — голос показался Вере слегка виноватым. — Вы ж свой паспорт тоже показывали на ресепшене… И билет брали на свою фамилию. У меня есть связи в Аэрофлоте.

— Вы могли бы служить в разведке, — усмехнулась Вера, вспомнив песню группы «Високосный год». — Что ж, это кстати. Мне нужна кое-какая информация. Меня интересует Коврижный Иван Капитонович.

— А в чем дело? — насторожился голос. — Коврижный давно не у дел…

— Мне нужна информация, — холодно повторила Вера. — Все, что сможете, включая текущий адрес и род занятий. Давайте встретимся через два часа.

— Вера Васильевна… — Голос стал просительным, даже жалобным. — А вы бумаги захватили?

Вера даже не стала спрашивать, что за бумаги.

— Да, они у меня с собой. Но вы тоже подготовьте бумаги.

— Вера Васильевна, у нас дело стоит! — повторил голос. — Нам выносной причал как воздух нужен, а в патентном бюро у нас только общий вид. Василий Петрович все вам переслал.

— Василий Петрович, — заговорила Вера с еле сдерживаемым негодованием, — жизнь положил на этот выносной причал. И вот — двадцать три года, как его на свете нет, а вам вдруг выносной причал понадобился. Как воздух. Сделайте то, о чем я прошу.

Телефонный собеседник счел нужным оправдаться:

— Вы понимаете, такое было время… не было возможности. Вы не думайте, мы вам за патент заплатим, мы причал его именем назовем…Так я подошлю машину?

— Ладно, присылайте. — Вера устала спорить. — Но не раньше, чем через полтора часа. И дайте мне информацию по Коврижному.

— А ты строгая, — заметил Николай, когда она положила трубку. — Впервые вижу, как ты работаешь. Надо сказать, выглядит чертовски сексуально.

И он обнял ее.

— Погоди, мне надо привести себя в порядок, переодеться. Они скоро приедут.

Николай ее не слушал.

— Сейчас… В течение час… — так он отвечал в детстве родителям, когда неохота было делать уроки или убирать за собой раскиданные вещи.

— Коля!

— Спокойно, мы все успеем. Жаль упускать такой момент.

Через час растрепанная, раскрасневшаяся Вера, сполоснувшись под душем, надела темно-синий сарафан в белый горошек и полагающийся к нему короткий, как болеро, белый пиджачок почти без рукавов — дизайнерское творение Нины Нестеровой. Эфемерный пиджачок превращал сарафан без бретелек во вполне деловой костюм с красивым вырезом каре. Вера торопливо сколола на голове волосы и кое-как подправила макияж. Но она была спокойна, сосредоточенна, и лишь тайная улыбочка, чуть трогавшая губы, выдавала ее внутреннее состояние. Когда раздался звонок, она на прощание прислонилась к мужу.

— Меня с собой не возьмешь? — спросил Николай.

— Нет, ты лучше останься здесь. Будешь прикрывать мой тыл.

— О, как я его обожаю…

И он легонько ущипнул ее попку. Вера шлепнула его по руке.

— Не скучай, я постараюсь поскорее.

— Буду скучать!

Так говорил Андрейка — обидчиво, с упором на первое слово. Николай усвоил его интонацию. Вера улыбнулась мужу, взяла портфель. Он проводил ее до выхода из отеля.

На подъездном кругу стоял целый кортеж: представительский «Мерседес» и два милицейских «газика» с мигалками и сиреной.

— «Бог ехал в пяти машинах», — машинально процитировал Николай. — Ну, хоть пробки тебе теперь не грозят.

В мэрии Веру тоже принимали сразу трое: заместитель мэра и два начальника управлений — капитального строительства и финансов.

Вера передала им документацию на строительство выносного причала и попросила помочь ей со вступлением в права наследства. Начальство слегка растерялось, даже «прибалдело», как сказала бы Зина.

— Дом числится за вашей матерью, — промямлил вице-мэр. — Правда, поступил сигнал…

— Да, я знаю, но с этим я сама разберусь. По завещанию дом принадлежит мне. — И Вера предъявила свой экземпляр завещания.

— Мы это оформим, — решительно заявил вице-мэр, пробежав глазами документ. — Я немедленно свяжусь с нотариусом. Но вам придется задержаться еще на несколько дней.

— Я приехала на неделю.

— Ну, недели нам за глаза хватит. Давно пора прикрыть этот гадюшник. Теперь вот — то, о чем вы просили. — Он протянул Вере папку с бумагами. — Но я бы вас очень просил, Вера Васильевна… Вся эта история с наркотиками — дело темное, ничего не доказано…

— Не волнуйтесь, я не пойду с этим в прессу, — успокоила его Вера. — С моего отца подозрения сняты?

— Помилуйте, Вера Васильевна, вы о чем? — Вице-мэр от полноты чувств прижал руки к груди. — Василий Петрович — святой человек, мы вот хотим улицу в его честь назвать… — И он показал Вере место на карте. — Может быть, приедете на открытие причала?

— Вы его сперва постройте, а там посмотрим. А насчет улицы… Вам, конечно, виднее, но я бы не стала называть отдельную улицу. У вас уже есть улица имени моего деда. Переименуйте ее в улицу Петра Федоровича и Василия Петровича Нелюбиных. А то люди путаться будут.

Начальству предложение понравилось. Они переглянулись и принялись объяснять друг другу, чем ее идея хороша. Вера оставила им свои московские координаты, и ее с теми же почестями, прокладывая дорогу сиреной и мигалкой, доставили в гостиницу.

По дороге она попросила завезти ее в агентство недвижимости, поговорила с риелтором о покупке квартиры. Риелтор. молодая женщина спортивного вида, распечатала для Веры несколько вариантов с адресами, фотографиями и другими подробностями.

— Хотите, я поеду с вами? — предложила она. — Некоторые объекты на замке. У меня есть ключи.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Вера. — Завтра мы уж сами.

Женщина-риелтор дала ей карточку с номером своего сотового.

— Если что — звоните. Я на машине, тут же подъеду.

Николай ждал ее.

— Даже прогуляться не пошел? — удивилась Вера.

— Ну, я же тыл прикрывал. И потом, без тебя не хотелось. Какие у нас планы? Нанесем визит любимой мамочке?

— Завтра, — решила Вера. — Я устала. И мне нужно еще немного поработать с документами.

— Ну чисто президент, — улыбнулся Николай. — Можешь мне объяснить, кто этот Коврижный?

Вера рассказала ему все, умолчав лишь о том, как Коврижный пытался приставать к ней: это было чревато.

— Значит, он окучивал и мать, и дочь? — Николая передернуло от отвращения. — Ладно, что нам это дает?

— Ничего, — покачала головой Вера. — Вряд ли он будет шум поднимать… Он теперь никто, карьера не сложилась, и едет он уже с ярмарки… Интересно, куда он деньги девал?.. А впрочем, бог с ним, не хочу о нем думать. Он погубил папу, но теперь его даже к ответу не призовешь. Доказать ничего нельзя.

— А с домом что решила?

— Есть несколько вариантов. Вот завтра съезжу, посмотрю, поговорю с мамой…

— Удивляюсь я тебе: ты до сих пор называешь ее мамой!

— Привычка, — пожала плечами Вера. — Я в это ничего не вкладываю. Пошли ужинать, я голодная.

После ужина Вера позвонила матери и договорилась о встрече на следующее утро. А потом прочла то, что собрали для нее в местном управлении ФСБ по Коврижному. Немного же они наскребли! Пока Коврижный Иван Капитонович был секретарем горкома КПСС, тогдашнему КГБ официально запрещалось собирать на него досье. В 1991 году он покинул Сочи, никаких сведений о его дальнейшей деятельности в деле не было вплоть до возвращения в город в конце двухтысячного года.

Вернувшись в Сочи, Коврижный занялся бизнесом. Гостиничным бизнесом, отметила Вера. Участвовал своими капиталами в нескольких проектах точечной застройки. Но и капиталы, и доходы с них, судя по вложенным в досье декларациям, были более чем скромными. Никаких других доходов, если верить этому досье, у Коврижного не было. Своей фирмы он не создал. Так, средней руки инвестор. Мелкая сошка. Вере эти сведения ничего не давали. Она выписала текущий адрес Коврижного и захлопнула папку.

* * *

Лидия Алексеевна предложила встретиться у нее на работе. Постояльцев тревожить не хочет, догадалась Вера. Она уже знала от Зины, что мать занимает в доме одну комнату, бывшую Лорину спальню. Лора когда-то приспособилась выходить из этой комнаты, расположенной в торце дома, на веранду, перемахивать через перила и тайно убегать по своим делам, а потом возвращаться тем же путем. Мама через перила не лазила, пристроила отдельный вход.

Вере хотелось осмотреть дом, но она решила, что еще успеет, и согласилась на встречу в директорском кабинете санатория. Они с Николаем сели на занозистые, еще с советских времен сохранившиеся казенные стулья. Хорошо, хоть в жару можно без чулок, подумала Вера, а то бы порвала.

Она глянула в лицо матери и вздрогнула. На нее смотрело из детства лицо крымской бабушки. Конечно, маме уже пятьдесят семь, но не так уж это много… Антонина Ильинична в свои семьдесят выглядит куда лучше. Дело не в возрасте. Это не возраст догнал маму, а нрав. Зависть, злоба, жадность.

— Ну? — нетерпеливо спросила Лидия Алексеевна. — Что ты молчишь?

— Я вчера была в мэрии, — спокойно ответила Вера. — Подала документы на вступление в права наследства. Не беспокойся, — добавила она, заметив страх в лице Лидии Алексеевны, — я не буду на тебя жаловаться. Но это мой дом, и я буду здесь жить.

— Как жить? Как это жить? — всполошилась Лидия Алексеевна. — А я где буду жить?

— Если это ты называешь жизнью… Я знаю, мама, ты ютишься в одной комнате. Зачем? Ради чего? Из жадности? Купи себе квартиру. Вот, я даже присмотрела тебе одну. — Вера вытащила из портфеля распечатку, которую ей дала женщина-риелтор. — Трехкомнатная квартира с гаражом, в хорошем месте, рядом со «Светланой». Это новая многоэтажка, значит, не снесут к Олимпиаде. Я даже готова купить тебе эту квартиру, чтоб ты деньги не тратила.

— Хочешь выселить меня из дома? Ну, спасибо! Я-то думала, как мне от Лоры избавиться с ее хахалем, но уж от тебя… От тебя я такого никак не ждала.

— Папа оставил дом мне.

— Ты же в Москве живешь! Тебе что, мало? Хочешь, чтобы дом стоял пустой? Ни себе, ни людям?

— Ну почему же пустой? — Опять Вера почувствовала, как ее захлестывает гнев, и бессознательно сжала руку Николая. Только ощутив ответное пожатье, она немного успокоилась. — Я буду сюда приезжать. У меня большая семья. Муж, двое детей, — перечисляла она с гордостью, — тесть с тещей, и есть еще одна женщина, она заменила мне мать. Как видишь, уже семеро, а у нас еще и собака. Друзей будем приглашать. В общем, за дом ты не беспокойся, мама, я его отремонтирую, он не будет пустовать.

— А я должна убираться в квартиру, — мрачно подытожила Лидия Алексеевна. — После стольких лет! Я привыкла жить в доме!

— В этом доме ты занимаешь одну комнату, — повторила Вера. — А я тебе предлагаю три. Хочешь жить в доме? Пожалуйста, можно купить дом. Вон — объявлений полно. Только уж дом, мама, покупай себе сама. Все эти годы ты копила. Тебе хватит на дом и еще останется.

— Зачем покупать дом, когда этот есть?

— Нет, мама, — терпеливо вздохнула Вера, — этого больше нет. Надо было забрать его еще тогда, два года назад, когда ты в Москву приезжала. Но тогда я только и думала, как бы поскорее отправить вас с Лорой сюда, пока вы не наломали дров, А теперь… только не говори, что я выселяю тебя на улицу. Ищи себе дом, я подожду. Но не затягивай. Кто сейчас снимает, пусть уж срок добудут до конца августа, а новых не принимай.

— Да ты с ума сошла! Сентябрь-октябрь — это же бархатный сезон! Золотое время! Мне люди уже задаток внесли!

— Откажи им, — спокойно отозвалась на это Вера. — Задаток верни.

— Как отказать? Как это «отказать»? У людей планы…

— Меня это не волнует, — холодно перебила ее Вера. — Скажи… скажи им правду. Что у дома сменился владелец и их «малина» кончилась.

При слове «малина» Лидия Алексеевна вздрогнула.

— Ты просто не понимаешь. Это очень серьезные люди.

— Крутые уголовники? — насмешливо осведомилась Вера. — А ты отсылай их прямо в мэрию. Там уже в курсе. Говорят, ты развела тут гадюшник. Удивляюсь я тебе: ты же всегда ладила с начальством. Что пошло не так?

— Вера, зачем тебе это надо? — с тоской спросила Лидия Алексеевна. — Что я тебе сделала?

— Я тебе скажу, что. Вы с Коврижным убили папу.

— Что ты несешь? Он разбился на машине…

— Он покончил с собой, — проговорила Вера в холодном бешенстве. — И это вы довели его до самоубийства. С таким же успехом могли бы своими руками спустить его машину с обрыва. И не надо на меня так смотреть. Я не забыла, как Коврижный грозил папе судом, когда сухогруз столкнулся с «Кавказской Ривьерой». Весь город знал, что это из-за наркотиков…

— Да это были лекарства, — перебила ее Лидия Алексеевна.

— У меня двое детей, и я не хочу, чтобы они пробовали эти лекарства. То-то их контрабандой возят! А вы с Коврижным хотели повесить все на папу. Ты была с ним заодно. И я не забыла, как ты грозила папе разводом, как хотела меня отнять. С Коврижным я поквитаться не могу, разве что «заказать» его, — криво усмехнулась Вера, — но это не моя тема, как говорит молодежь. Все, что я могу, — это вернуть себе дедушкин дом. Невелико утешение, но уж от него-то я ни за что не откажусь.

— Я не могу вот так сразу съехать из дома, — тяжело заговорила Лидия Алексеевна. — Дай мне закончить хотя бы этот сезон!

— Нет, — повторила Вера. — Пусть уедут те, кто сейчас живет, но больше чтоб никого не было. Покупай дом и съезжай.

— Ты могла бы сама купить мне дом.

— Мама, я уже выкупила свой дом. Все эти годы я посылала тебе деньги, хотя ты жила богаче меня.

— Ты не представляешь, сколько у меня расходов! — Лидия Алексеевна принялась подсчитывать на пальцах: — Обслуге плати, налоги плати, тому плати, сему плати! Я септик установила, второй вход…

— «Одна побелка… купорос…» — иронически заметила Вера.

— Какой купорос?

— Да так, вспомнила одну хорошую книжку. Представь себе, мама, я тоже плачу налоги. И услуги у нас в Москве тоже платные. Но теперь я понимаю, почему ты так хотела оставить меня здесь. Я была бы тебе бесплатной прислугой, да? Только ты просчиталась, мама. Тебе пришлось бы выделить мне комнату, а это невыгодно. Бесплатная прислуга того не стоит. Ты ведь и Лору из-за этого не хотела к себе брать, верно? — Вера покачала головой. — Давно уже могла бы купить домик и жить припеваючи на накопленный капитал. А ты все крохоборствуешь.

— А вот ты поживи с мое в Джанкое, поглотай пылюки, потрясись над каждым куском, тогда поймешь.

— Мама, ты сбежала из Джанкоя в семнадцать лет. И до сих пор забыть не можешь? Замуж не вышла… Я все хотела спросить: почему ты второй раз замуж не вышла? Двадцать три года вдовеешь. Неужто тоже от жадности? Капиталами делиться не хочешь?

— Да я бы вышла, — сварливо огрызнулась Лидия Алексеевна, — но у нас ведь знаешь, как, — она бросила злобный взгляд на Николая, — спать-то он со мной спит, а замуж не берет.

Николай чуть было не сорвался, но Вера его опередила:

— Ладно, это твоя жизнь, живи как знаешь. Но…

Тут дверь открылась и в щель просунулась голова кастелянши.

— Ляхсевна, там сметану привезли! Будешь пробу снимать?

Лидия Алексеевна обрадовалась: появился законный предлог прервать неприятный разговор. Но Вера предвосхитила ее маневр.

— Нет, пусть диетврач снимет, — сказала она кастелянше. — Лидия Алексеевна занята. Здравствуйте, Полина Игнатьевна.

— Ой, Верочка! А я тебя и не узнала! — Знакомая старенькая кастелянша вошла в кабинет. — Красавицей стала! А это — твой?

— Мой, — подтвердила Вера. — Вы нас извините, у нас очень важный разговор.

— Ну-ну, не буду мешать, — кастелянша еще раз окинула всю компанию полным любопытства взглядом и вышла.

— Давай, мама, поедем прямо сейчас, — предложила Вера, — а то ты никогда не соберешься. У меня машина с шофером. Прокатимся, может, найдем тебе дом.

Они «катались» по жаре больше трех часов. Лидии Алексеевне все не нравилось. Дорого, нет гаража, плохой район, рискованное местоположение, далеко от моря…

— Сколько я помню, ты никогда не ходила на море, мама, — заметила Вера.

— Ничего, зато ее гости будут, — вмешался Николай.

Вера накрыла ладонью его руку. Они разместились на заднем сиденье, а Лидию Алексеевну посадили впереди, рядом с водителем. Вера назвала шоферу следующий адрес.

Ей сразу понравился этот дом на Анапской улице. На рекламной фотографии, снятый со слишком близкого расстояния, он выглядел грозным бастионом, а на самом деле оказался аккуратным беленьким особнячком.

— Тут гаража нет, — буркнула Лидия Алексеевна.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Вера. — Ты что, уже тут была?

Мать не ответила, но, когда они вышли из машины и их встретила хозяйка особняка, попыталась, встав к Вере боком, послать ей глазами какой-то сигнал.

Хозяйка, пожилая армянка, сигнала не уловила.

— Лидия Алексеевна! Вот и вы! Ну что, надумали?

— Надумали, — ответила за мать Вера. — Можно нам осмотреть дом?

— Проходите, хотите я все покажу? А хотите — в патио подожду. Может, вам надо посовещаться? Мы к сыну во Францию уезжаем, — словоохотливо пояснила хозяйка хорошо знакомым Вере, чуть гортанным армянским выговором, впуская их в дом, — и мебель, и все оставляем.

— Да, нам надо посовещаться, — любезно улыбнулась ей Вера. — Значит, ты здесь уже была, приценивалась, — повернулась она к матери, когда хозяйка вышла, — а мы по твоей милости четвертый час таскаемся по жаре.

— Мне этот дом не нравится. Здесь тесно.

— А мне так очень нравится. Три комнаты внизу, — Вера быстро прошлась по первому этажу, заглянула в кухню, находившуюся в полукруглой пристройке, и не поленилась подняться на второй этаж, — и три наверху. Чисто, ремонт делать не надо, въезжай и живи. И гараж есть, — добавила она, выглянув в окно.

— Не гараж, а навес, — буркнула мать. — И мне тяжело подниматься на второй этаж. Я уже не девочка — по лестницам бегать.

— Ничего, на втором этаже вы гостей своих поселите, — не выдержал Николай. — Вы же и здесь будете сдавать? От моря — двести метров. Вместо навеса поставьте «ракушку». Идеальный вариант.

Лидия Алексеевна смотрела на них исподлобья с хорошо запомнившимся ему выражением тяжелой злобы. «Надо будет актерам показать, — подумал Николай. — У нее лицо Гонерильи. Волчий оскал».

— Сколько стоит этот дом? — спросила Вера. — Сколько они хотят?

— Девятьсот пятьдесят тысяч евро. У меня таких денег нет.

— Вы решите что-нибудь одно, — посоветовал Николай. — Или денег нет, или тесно.

— Коля прав, мама, — поддержала Вера мужа. — Или дорого, или тесно, выбирай что-нибудь одно. Ты уже была здесь. Обещала подумать. Она же спрашивала, надумала ли ты. Вот пойди к ней и скажи, что надумала.

— У меня нет таких денег, — упрямо повторила Лидия Алексеевна. — Я что, должна все свои сбережения отдать?

— Есть у тебя деньги. Зачем бы ты обещала ей подумать, если б не могла себе позволить такой дом? Он стоит этих денег. Если б не стоил, я бы с ней поторговалась. Но это справедливая цена. Иди, мама, а то упустишь удачу.

Лидия Алексеевна молча вышла во двор.

— Мы согласны, — объявила за нее Вера.

— Могли бы скинуть тысяч сто, — сварливо добавила Лидия Алексеевна. — За наличные.

— Я… — смешалась хозяйка. — Нам наличные не нужны. Нам бы деньги за границу перевести. К сыну во Францию едем, — повторила она. — Он у нас работает в фирме «Тоталь». Женился там, внучка уже есть, а мы ее еще не видели. Не хотелось туристами ехать на две недели. Мы со стариком решили: уж лучше сразу дом продать и насовсем уехать.

— Вот тут я смогу вам помочь, — пообещала Вера. — Я работаю в банке, в Сочи есть филиал. Откройте у нас счет на символическую сумму, мы положим на него деньги за дом и переведем вашему сыну во Францию. Давайте съездим к риелторам прямо сейчас. Я позвоню.

И Вера начала набирать номер, который дала ей женщина-риелтор.

— Ой, мне надо мужу сказать, — испугалась пожилая армянка. — Он хозяин, он во всем этом разбирается.

Она вынула из кармана сотовый телефон и одной кнопкой вызвала номер.

— Несчастье мое! — заговорила она с добродушной ворчливостью и тут же перешла на армянский. — На стройку уехал, — добавила она, отключая связь. — Ушел на покой, фирму продал, а все неймется. Сейчас будет.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась ей Вера. — Подъезжайте прямо к риелторской конторе. Вы знаете, где это?

— Муж знает.

— Давайте встретимся в агентстве через час, — предложила Вера хозяйке дома. — Что ты там говорила про наличные, мама? — спросила она у Лидии Алексеевны уже в машине. — Ты что, держишь деньги в доме? Наличными?

— А тебе-то что за дело? — тут же окрысилась мать.

— Ничего. Просто это опасно. За миллион евро и убить могут.

— Ну и что? Ты же первая на моих костях спляшешь!

— Не говори так. Я не желаю тебе смерти, мама.

— А в банке держать — тоже не радость, — презрительно фыркнула Лидия Алексеевна. — На меня в сберкассе кто-то стукнул, вот и заставили налоги платить. Нет уж, лучше я так.

— Положи деньги в банк «Атлант», — посоветовала Вера. — У нас тайна вкладов соблюдается.

— Ты мне лучше вот что скажи, — не слушая, продолжала Лидия Алексеевна. — Вот ты мне хотела квартиру купить. Что за квартира, где? Может, купишь? Мне было бы где жить, а дом я бы сдавала.

— Нет, мама. Надо было соглашаться, когда я предлагала. А теперь поздно. Теперь у тебя есть дом — хороший, уютный. Хватит скопидомничать, живи в свое удовольствие! У тебя ж это не последние деньги.

До дому добрались в недовольном молчании.

— Ждите в машине! — отрывисто приказала Лидия Алексеевна.

— Нет, мама, я хочу войти. Дай хоть осмотреться.

— Чего осматриваться, чего людей тревожить?

— Как же ты их боишься, мама, — покачала головой Вера. — Ладно, я подожду. У тебя вся сумма здесь? Я охрану вызову.

— Какую охрану? — оторопела Лидия Алексеевна.

— Банковскую. Ты что, никогда не слыхала, как на улице деньги отнимают?

Мать, не отвечая, поднялась по лесенке на веранду и скрылась в доме, а Вера позвонила в свой московский офис, велела соединить себя с сочинским отделением в режиме конференции и потребовала охрану. Из банка выслали инкассаторскую машину.

— И опять ты выглядишь жутко сексуально, — шепнул Николай.

Вера еле нашла в себе силы улыбнуться. Она чувствовала себя измученной, выпотрошенной, как в тот страшный вечер, когда на нее напал Гоша Савельев. Она устало прислонилась головой к его плечу.

— Ничего, — ободрил ее Николай, — зато отмучаемся одним разом. Я даже не думал, что мы в один день управимся.

— Если бы мы случайно не заехали именно в этот дом… Ладно, вот она идет. Пойди помоги ей.

Николай взбежал по ступенькам и взял у Лидии Алексеевны две холщовые сумки с деньгами.

— Часть суммы в долларах, — предупредила она, садясь в машину.

— Ничего, я пересчитаю, — кротко отозвалась на это Вера. — Все равно охрана еще не подъехала.

Вера пересчитала деньги. Немного не хватало, но она решила не подавать виду. Если мать хочет выгадать на миллионной сделке девятьсот евро, ладно, пусть.

Приехала инкассаторская машина.

— Везите прямо в банк, — распорядилась Вера. — Пусть пересчитают и ждут. Я с ними потом свяжусь.

Опять разместились в машине с шофером.

— Коля, — повернулась Вера к мужу, — может, тебя в гостиницу подбросить?

Николай ответил на это лишь взглядом, полным оскорбленного достоинства.

Когда добрались до агентства недвижимости, Вера обратилась к водителю:

— Простите, мы вас совсем заездили. Поставьте машину и пойдите пообедайте, документы оформлять — долгая песня. Коля, ты уже умираешь с голоду? Сходи тоже перехвати что-нибудь.

— Ничего, я потерплю.

Армяне подъехали на большом джипе. Глава семейства, бывший директор строительной компании, чем-то напомнил Вере Альтшулера. Невысокий, энергичный, с хрипловатым голосом — видимо, привык кричать на стройках, — он и здесь, в прохладном зале риелторского агентства, по привычке то и дело переходил на крик. Просто так, от избытка жизненных сил.

Вера предложила, чтобы не терять время даром, сходить в банк и открыть счет. Но оказалось, что у главы семейства уже есть счет в банке «Атлант» и на нем лежит солидная сумма, вырученная за долю в строительной фирме.

— Деньги уже в банке, — сказала Вера. — У меня там есть некоторый вес, я помогу вам перевести вклад во Францию. Как только ваш сын подтвердит получение, можете спокойно собирать вещи и оформлять визы.

В банке Веру приняли как VIP-персону. Ей, разумеется, не пришлось ждать в очереди. Деньги пересчитали, Вера сняла с карточки и доложила недостающие до нужной суммы девятьсот тридцать евро, распорядилась, чтобы деньги перевели во Францию, и дала армянам несколько советов, как сделать это с минимальными потерями.

— У меня к вам просьба, — обратилась Вера к темпераментной армянской чете, когда все было кончено, — подвезите мою маму, куда она скажет.

Они охотно согласились, и Вера с Николаем сели в свой лимузин.

— Я даже есть не хочу, — призналась Вера по дороге в гостиницу. — Сейчас душ приму и на боковую.

— Ну хоть фруктов поешь, — встревожился Николай. — У нас еще корзина фруктов от молодоженов не до конца оприходована.

— Не могу. Еще семи нет, а у меня уже глаза слипаются.

Но когда они вошли в отель, с кресла в вестибюле поднялась и шагнула им навстречу женщина. Вера ее сначала не узнала. Не то что не узнала, ей показалось, что это мама успела переодеться, сменить прическу и добраться сюда… не иначе как на помеле. Но нет, это была Лора.

— Вера, послушай…

— Не сейчас. — Вера говорила севшим от усталости голосом. — Я с ног падаю, давай завтра.

— Нет, давай сейчас, мне очень-очень надо!

— Хорошо, — сдалась Вера, — идем к нам в номер.

— Мы могли бы поговорить и здесь, — неприветливо заметил Николай.

— Нет, давай в номере, — покачала головой Вера. — Там удобнее.

Она поднялись на лифте и вошли в люкс. Пока Лора оглядывалась по сторонам, Вера села.

— Принеси мне попить, — шепнула она Николаю.

— Может, чаю?

— Нет, воды. Холодной…

Вид у Лоры был потасканный и жалкий. Веки вымазаны какой-то ярко-голубой гадостью с жирным блеском, ресницы, слипшиеся от туши, заострились и напоминали ершик для чистки посуды, волосы у корней потемнели, щеки обвисли. В щедром декольте безвкусного пестрого платья проглядывала не просто увядшая, а прямо-таки дряблая кожа. Она выглядела куда старше своих тридцати восьми.

— Что тебе нужно? — спросила Вера.

Лора долго молчала.

— Мне нужен дом.

— О доме можешь забыть, — сухо сказала Вера. — Это мой дом, я буду в нем жить.

— Одна? — На миг в усталом лице постаревшей, вышедшей в тираж женщины проступила щучья натура прежней Лоры. — А личико не треснет? Попка не слипнется?

Николай двинулся было вперед, но Вера покачала головой:

— В таком тоне я вообще не буду разговаривать.

Она хотела встать, но Лора тут же заговорила снова, зачастила умоляюще:

— Ну, ладно-ладно, извини. Но зачем тебе этот дом? Ты в Москве живешь…

— Затем, что папа завещал его мне.

— Тебе? Тебе одной? А мне?

— Папа завещал дом мне, потому что я его дочь.

— А я не его дочь? — все еще не понимала Лора.

— Нет. Ты не знала? Удивляюсь я тебе. Ты ж у нас всегда была такая ушлая! Спроси у мамы.

— Мы с ней больше не общаемся.

— Ради такого случая можешь сделать исключение. Она мне говорила, что твой отец был женат и в больших чинах. Попробуй его разыскать. Вдруг он еще жив? Вдруг обрадуется дочери?

— Вряд ли, — вставил Николай.

Лора сердито покосилась на него, но тут же опять повернулась к сестре:

— Вера, послушай, тебе этот дом на хрен не нужен, а мне без него зарез. Коврижный хочет этот дом…

— Передай Коврижному, чтоб думать забыл. Да я этот дом скорее подожгу, чем Коврижному отдам.

— Ну зачем ты так? — Лора вскинула на Веру недобрый взгляд. «Она тоже похожа на крымскую бабушку», — отметила Вера. — Он из-за этого дома на всю голову сдвинулся еще тогда, сто лет назад. Только ради дома на мне и женился.

— Не понимаю, — удивилась Вера, — зачем ему этот дом. Ничего в нем особенного нет. Сам Коврижный тогда жил гораздо богаче нас.

— Коврижный? — изумилась Лора. — Да он на казенной даче жил, там ничего его не было! К коврам бирки жестяные прибиты с номерами. Он мне сам показывал — тогда еще — и говорил… ладно, хрен с ним. К этому дому этаж надстроить, ему цены не будет…

— Лора, — перебила Вера, — пока вы с Коврижным еще не надстроили этаж, послушай меня внимательно: дом — мой. Я буду в нем жить. И летом, и зимой приезжать буду, тут же на лыжах кататься можно. Я ни за что не отдам его тебе, а тем более Коврижному. Это ясно?

— Ну как ты не понимаешь? — Лора заплакала. — Если я не получу дом, Коврижный меня выгонит. И останусь я вообще на улице, понимаешь?

— Меня это не волнует.

И вдруг Вера спросила себя: «А ты не похожа на крымскую бабушку?»

— Ладно, давай сделаем так, — уступила она. — Я хотела купить маме квартиру. Она отказалась. Предлагаю эту квартиру тебе. Только чтоб ноги Коврижного там не было.

Лора осмысливала это довольно долго. Глаза у нее ожили, забегали, даже губы зашевелились: она что-то подсчитывала в уме.

— А на что я буду жить?

— А вот уж это точно не моя проблема. Квартира трехкомнатная, одну комнату или даже две, если хочешь, можешь сдавать курортникам.

— Ой, нет, я так не могу, — капризно заговорила Лора. — Мне надо выглядеть!

— Ты прекрасно выглядишь! — сорвался Николай. — Тебе больше пятидесяти никто не даст.

— Не надо, Коля, — мягко попросила Вера. — Лора, квартира — это все, что я могу тебе предложить. Ты и этого не стоишь, не хватало мне еще тебя содержать! Дарить тебе деньги? С какой стати?

— Ну, мы же все-таки сестры… — заискивающе протянула Лора.

— Наполовину. И ты уже украла у меня столько, что никакими деньгами не возместить.

— Чего это я у тебя украла? — взвилась Лора.

— Двенадцать лет жизни.

— А я виновата, что ты ждала двенадцать лет? Мы с ним давным-давно развелись!

Вера вздрогнула, как от удара. Сердце беспомощно заколотилось, она чуть не выронила стакан с водой. Привет, доктор Кречмер.

Николай, присев на подлокотник кресла, обнял ее.

— Ты прекрасно знаешь, в чем виновата, — заговорила Вера, овладев собой. — В общем, хватит, я устала. Весь день сегодня провоевала с нашей мамочкой. Соглашайся на квартиру. Даю на раздумье полминуты. — Вера демонстративно бросила взгляд на часы. — Время пошло.

— Ладно, — тяжко вздохнула Лора. — С паршивой овцы… А что за квартира?

— Завтра к девяти приходи в риелторский центр. Вот тебе карточка, не потеряй. Паспорт не забудь. И не опаздывай: опоздаешь — можешь вообще не приходить.

Лора заныла, что в девять — это слишком рано.

— Лора, уйди по-хорошему, — посоветовала Вера, — а то я попрошу Колю тебя выкинуть. Он режиссер, обожает спектакли.

Лора ушла.

— Я много чего мог бы сказать… — начал Николай.

— Лучше не надо. Я устала. Это самый простой способ от нее отвязаться.

— Думаешь, ты от нее отвязалась?

— Давай завтра, а? Мне нужно принять душ и лечь. А ты сходи в ресторан, поешь.

Когда Вера в купальном халате вышла из ванной, в спальне ее ждал роскошный стол, сервированный фруктами и сыром.

— Коленька, ну зачем?.. У меня глаза слипаются…

— Ты ложись, а я буду тебя кормить.

Он подавал ей на тонкой вилочке нарезанные кусочками бананы, дыню, арбуз, киви, сыр…

— А ты? — спохватилась Вера.

— Я себя не обижу, не беспокойся.

Вера не заметила, как съела все, запивая белым вином. Правда, Коля настоял, чтобы она легла, и ей приходилось висеть на локте.

— Не понимаю, что римские патриции в этом находили? Ужасно неудобно есть лежа. А теперь еще вставать и зубы чистить…

— Не надо. Завтра почистишь. Спи.

Вера задремала, но проснулась, когда он лег рядом.

— Коля, ты поел?

— А как же! Прости, я тебя разбудил…

— Ничего. Обними меня.

— Это мы всегда с нашим удовольствием, — засмеялся Николай.

— Давай выключим кондиционер, — попросила Вера. — А то шумит очень.

— Душно будет.

— Пусть.

Как хорошо с Колей, думала Вера, когда Николай, выключив кондиционер, снова лег и обнял ее. Когда жарко, душно, дышать нечем… И когда холодно, морозно, зуб на зуб не попадает… Всегда.

* * *

Наутро Вера, как и обещала, встретилась с Лорой в агентстве недвижимости.

— Вера-а-а, — не переставая ныла Лора, — ну у меня совсем денег нет! Мне даже вещи перевезти не на чем. Я сюда пешком пришла!

Не слушая ее, Вера обратилась к женщине-риелтору:

— Я могу купить квартиру, на себя, но прописать сестру?

— Да, конечно.

— Вы ведь арендой тоже занимаетесь?

Женщина подтвердила: да, занимаются.

— Давайте мы с вами заключим особый договор. Квартиру я покупаю. Вы ищете жильцов, берете с них деньги. Из этих денег платите за квартиру, телефон и прочее. Междугородную связь сразу можно отключить, а то жильцы злоупотреблять будут. Пусть звонят со своих мобильных или со станции. Что останется, отдавайте ей. Комиссионных с нее не берите, я открою вам счет и дам доверенность. Буду деньги переводить регулярно. Вы можете помочь ей переехать? Вещи перевезти и так далее?

— Вы у нас — почетная клиентка. Второй объект за два дня. Таких бы побольше — мы бы горя не знали. Как скажете, так и сделаем, — ответила риелтор, решив ничему не удивляться.

— Когда поможете ей переехать — я за это отдельно заплачу, — оставьте на столе… вот — десять тысяч рублей. Думаю, на первые полчаса ей хватит, а там уж вы жильцов найдете. Берите с них подороже, скажите, что могут пользоваться кухней и холодильником. И гаражом. Да, надо бы уборщицу нанять, а то грязью зарастет. Пусть хоть раз в неделю приходит. Можно это устроить?

Женщина-агент, стараясь не выдавать изумления, быстро и аккуратно набрала все это на компьютере и распечатала. Вера подписала и заплатила.

— Прощай, Лора.

Выйдя из агентства, они обнялись прямо на улице. Вера успокоилась. Зловещая тень доктора Кречмера, накрывшая было ее своими кожистыми, как у летучей мыши, шуршащими крыльями, смягчилась, стушевалась в сознании и растворилась в знойном мареве.

— Ну? Теперь мы свободны? — спросил Николай. — Мы здесь уже третий день и даже на море не были.

— Мне еще надо вступить в права наследства, к нотариусу сходить, но это завтра. А сегодня… Честно говоря, я хотела бы навестить друзей.

— Отличный план.

Они заехали на авторемонтную станцию, которой теперь руководил хорошо знакомый Вере Ванятка. Он ее расцеловал, подвел к постаревшему, но по-прежнему деловитому и измазанному тавотом дяде Вите. Тот тоже страшно обрадовался, пригласил вечером в гости. Вера вежливо отказалась.

— Вот верну дом, тогда всех у себя соберу разом, — пообещала она.

Старый сторож самшитовой рощи умер. Серега, ставший штурманом, был в рейсе. Вера навестила куратора музея и кое-кого из школьных друзей. Под конец они поехали к Ашоту.

Их приветствовал веселый одноглазый юнга. Вывеска светилась неоном, каждые пятнадцать секунд пиратская повязка приподнималась, а под ней лукаво мигал здоровый глаз.

Ашот встретил Веру как родную, порадовался, что она будет время от времени наезжать в Сочи, и покормил дорогих гостей обедом, причем решительно отмел все попытки расплатиться.

— Давай вернемся в гостиницу, — предложила Вера, когда она вышли из «Одноглазого юнги». — Сходим на море.

— Я всегда за.

Этот день кончился мирно, зато наутро… Наутро опять позвонили из мэрии.

— Вера Васильевна! Ну мы же с вами договаривались!

— О чем? — напряженно спросила Вера. Ей не понравился тон.

— О Коврижном. Вы же обещали ничего не давать в прессу.

— Я и не давала. А что случилось?

— Приезжайте. Все равно вам надо к нотариусу.

На этот раз встревоженная Вера поехала в мэрию вместе с мужем.

Расстроенный вице-мэр встретил ее в своем кабинете и протянул местную газету. На первой полосе была напечатана анонимная заметка о том, что бывший третий секретарь горкома партии, а ныне бизнесмен Коврижный И. К. является педофилом, а в принадлежащих ему мини-отелях устраиваются оргии для таких же, как он сам, любителей малолеток.

— Я к этому не имею отношения, — покачала головой Вера. — И вообще я думала, городская пресса у вас под контролем.

— За всем не углядишь, — сокрушенно вздохнул вице-мэр, не уловив иронии. — А теперь придется реагировать, раз сигнал поступил. А вы знали, что он… ну… того-этого?

— Я знала, что он того-этого, — брезгливо подтвердила Вера. — Но доказать ничего не могу.

— Кто ж тогда стукнул?

— Понятия не имею, — пожала плечами Вера, хотя об источнике примерно догадывалась. — Мне это вообще не свойственно — стучать. А вы действуйте, раз сигнал поступил, — добавила она насмешливо. — Думаю, собрать доказательства будет нетрудно. Если захотеть.

По лицу было видно, что вице-мэру до смерти неохота собирать доказательства. Он повздыхал, дал Вере адрес нотариальной конторы и даже уже заполненный и распечатанный бланк с суммой госпошлины, которую ей предстояло уплатить. Она простилась и ушла.

— Как думаешь, чьих рук дело? — спросил Николай по дороге к нотариусу.

— Маминых, можно даже не сомневаться. Лоре мозгов не хватит, да и не до того ей теперь. А мама… Наверно, она пошла в редакцию сразу, как я ей сказала. Еще в Москве, по телефону. Это просто совпадение, что именно сейчас напечатали, пока мы тут. Ладно, нас это не касается. — Вера поморщилась, вспомнив, что руководствовалась этим принципом всю жизнь. — Давно надо было его разоблачить. Скольким он жизнь поломал… Не все же такие, как Лора!

— Не думай об этом. — Николай обнял ее за плечи. — Ты не можешь в одиночку сражаться со всем мировым злом.

Пусть не со всем мировым злом, но с отдельно взятым Коврижным И. К. кто-то сразился после этой заметки. Прошло уже какое-то время, Вера с Николаем успели благополучно забыть о сочинской истории, но однажды, как и в случае с Салям — Вера узнала Салям, хотя в жизни с ней не встречалась, по рекламному плакату в магазине, — они случайно увидели в новостях по телевизору сюжет о жестоком убийстве сочинского бизнесмена. Кто-то навсегда лишил Коврижного возможности приставать к маленьким девочкам и оставил, привязав к креслу, истекать кровью. Вере не хотелось домысливать подробности, но она от души понадеялась, что на сей раз убийцу не найдут.

ЭПИЛОГ

Выполнив сочинскую программу за рабочую неделю, Вера с Николаем в субботу вернулись в Москву и сразу поехали к детям на дачу. Пока Вера обнимала дочку и Антонину Ильиничну, Андрей с угрюмой настороженностью наблюдал за родителями.

Он был, конечно, крут, но в глубине души, даже не признаваясь в этом самому себе, понимал, что предки у него — супер, грех жаловаться, как говорит бабушка. Папа — режиссер. Жаль, не киношный, но Андрей водил друзей на его спектакли, и все уходили с открытым ртом. А мама — вице-президент банка. Звучит! И вообще мама у него… суперклассная.

Правда, уж больно предки носятся с сестренкой Наташкой. Толку от нее — ноль. Ну, можно с ней поиграть под настроение, потаскать на закорках, хотя от ее визга еще долго потом в ушах звенит, но вообще-то вся эта малышня — что Наташка, что шестилетний Илья Ильич, глядящий на него с обожанием, — такие тупые! Наташка вообще тормознутая — Шайтана боится. А мама с папой смотрят на эту малявку, как на новенький «Харлей-спортсер»!

Ладно, это все фигня, можно пережить. Но в той же самой глубине души Андрей был закоренелым консерватором. Ясное дело, он обожал всякие новомодные гаджеты и девайсы, причем чем круче, тем лучше. Но он хотел, чтобы в его маленьком домашнем мирке ничего не менялось.

Вот зачем, например, прогнали Лёку? Ну, не прогнали, конечно, но мама ее зачем-то уговорила пойти на курсы поваров. И теперь Лёка работает вторым поваром в каком-то дурацком ресторане. А у них новая домработница, и Андрею она ужасно не нравится. Заставляет его есть рыбу, а он рыбу терпеть не может. Его от одного запаха мутит. Почему нельзя было оставить Лёку?

Да, он решительно уверен: пусть все остается как есть. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама». Это бабушка когда-то учила его петь такую песню, и — надо же! — запомнил.

А тут предки вдруг ломанулись в Сочи. Нет, заиметь дом в Сочи — это клево, тут и спорить не о чем. В Сочи крутая тусовка. Но Андрей не забыл папин рассказ о сочинской тете «Миледи». В позапрошлом году был какой-то переполох… Правда, папа тогда сказал, что сочинская тетя тут ни при чем, но почему-то Андрей ему не поверил. Не совсем поверил.

— А тетя тоже в Сочи живет? — не выдержал он и тут же прикусил язык.

— Какая тетя? — насторожилась Вера.

Вот блин, выдал отца. Папа же тогда просил маме не говорить!

Андрей, набычившись, промолчал. Вера перевела удивленный взгляд с сына на мужа и обратно. Николай шутливо сгреб в охапку их обоих.

— Ладно, проехали. Мы ужинать будем? Я голоден, как стая волков.

Он отпустил их и сделал вид, что хочет съесть сестренку Наташку. Схватил ее, подкинул… Она запищала, но весело: дотумкала мелкой своей башочкой, что это шутка.

После ужина Андрей молча потянул отца за рукав. Они вышли на веранду позади дома. Классно было бы закурить, солидно так, по-мужски, но папа не курит. «Завязал».

Андрей тоже пока не курит. Попробовал разок. Само собой, не при ребятах, что он, дурак, что ли? Стащил сигарету и попробовал, когда никто его не видел. И его так повело… Чуть не вырвало. Язык щипало, он потом еще долго отплевывался, как верблюд. Но предкам об этом знать не обязательно.

— Прости, пап, я нечаянно проболтался.

— Да ладно, не бери в голову. Я маме сам скажу. А насчет тети… Да, она там живет, но не в нашем доме. Мы ее даже видели, она к нам в гостиницу приходила. Забудь, она ни капельки не клевая. Как говорили в мое время, не фонтан. А вот ты опять курил. Только не надо врать, я же чувствую.

Вечно эти взрослые достанут!

— Да не курил я! С ребятами тусовался. Это они курили.

— А ты ни-ни? — насмешливо спросил Николай и вдруг заговорил горячо и страстно: — Андрюша, я тебя очень прошу, не кури. Я вот бросил, и ничего. Конечно, тебе сейчас кажется, что беречь здоровье — это не круто…

— Точно! — кивнул Андрей. — Беречь здоровье — это для ламеров.

— Ламеров? — переспросил Николай.

— Ну, для слабаков, — снизошел до него сын. — Все крутые ребята курят.

— Думаешь, начнешь курить и ты уже крут? Нет, — покачал головой Николай. — Вот ты попробуй не курить, когда все кругом курят, — вот это круто! Не пей, не нюхай всякую дрянь, не бери в рот никаких «колес», если будут предлагать… Пусть дразнят слабаком, ламером, терпи! Хочешь быть крутым — умей быть не таким, как все.

Ну что с предков взять?! Не въезжают.

— Какой смысл, раз все считают тебя ламером? — пробурчал сын.

— Давай возьмем, к примеру, Юламей Королеву, — хитро прищурился отец.

Это был расчетливо жестокий удар. На Юламей Королеву Андрей смотрел, как Илья Ильич на него самого, — с обожанием. Юламей Королева была папиной ученицей: он готовил ее в РАТИ, и она поступила. Иногда папа занимался с ней дома, она и на дачу не раз приезжала. Андрей, как ее увидел, ходил в тумане.

Он не строил иллюзий: Юламей на шесть лет старше, крутая жутко, на машине гоняет, как Шумахер, в стриптизе выступала, бандитского пахана положила, он для нее — малявка вроде Наташки. Кстати, Юламей — вот они все прямо как сговорились, эти взрослые! — уделяла Наташке куда больше внимания, чем ему.

Когда они с папой репетировали, Андрею разрешалось присутствовать, чтобы Юламей привыкала к зрителям. Она привыкла к зрителям сто лет назад: работала с папой, а его совершенно не замечала. Скользила глазами мимо и лишь кивала, милостиво улыбаясь, когда он потом говорил, что у нее выходит суперски.

Взгляд у Юламей особый, невидящий. Суперкрутой! Андрей пытался выработать у себя такой взгляд, но у него ничего не вышло. Налетел пару раз лбом на дверной косяк и бросил.

Словом, Юламей Королева была девушкой его мечты. Но Андрей надеялся, что никто, кроме него самого, об этом не догадывается. И вот — папа о ней заговорил.

— Ну? — мрачно спросил сын.

— Она, по-твоему, крутая?

— Ну… в общем… да.

— А она не курит. И никогда не курила. Вот и бери с нее пример.

Умеют же взрослые кайф портить! Лучший способ заставить человека возненавидеть другого человека — это привести того в пример. Конечно, Андрей не будет ненавидеть Юламей Королеву, но и того кайфа уже не будет. К тому же она недавно замуж вышла, а это, по его понятиям, не клево.

— Ты, — сжалился над сыном Николай, — лучше зубочистку возьми. Зажми в зубах и так… исподлобья… тухлым глазом… Все сразу отпадут.

— Думаешь? — с сомнением покосился на него сын.

— Стопудово. Я ж все-таки режиссер, кое-что соображаю. Про курево никто и не вспомнит. Сразу просекут, что в гробу ты их всех видал с их куревом.

Хорошо все-таки, когда папа — крутой режиссер!

Вера тем временем искупала и уложила дочку. Рассказала сказку, а когда девочка заснула, подошла к окну. Под окном на веранде стояли ее мужчины. Никандр. Вера сразу поняла: у них трудный разговор. Коля рассказал Андрейке о Лоре…

Ну и ладно. Вот Шайтан вышел на веранду: вся мужская компания в сборе. Значит, дверь не закрыли, комаров налетит полон дом… Ну что ты с ними будешь делать?

А может, это оно и есть — семейное счастье? Как город Иерусалим: вроде бы вот он — и в то же время маячит где-то впереди, разбросанный, как хлеб, на зеленых холмах. Надо будет к зиме кормушки для птиц в саду повесить…

КОНЕЦ

Внимание!

Данный текст предназначен только для ознакомления. После ознакомления его следует незамедлительно удалить. Сохраняя этот текст, Вы несете ответственность, предусмотренную действующим законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме ознакомления запрещено. Публикация этого текста не преследует никакой коммерческой выгоды. Данный текст является рекламой соответствующих бумажных изданий. Все права на исходный материал принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

Примечания

Note1

В полную меру (лат.).

Note2

Вокально-инструментальный ансамбль.

Note3

«Я не получаю удовлетворения», песня ансамбля «Роллинг Стоунз» (англ.).

Note4

Голые факты (англ.).

Note5

Николай Егорович Жуковский (1847–1921) — российский ученый, основоположник современной аэродинамики.

Note6

Фонограмма музыкального произведения, записанная с отсутствием одного из инструментов или голоса.

Note7

Анна Иоанновна (1693–1740) — российская императрица с 1730 года, племянница Петра I, известная своим тяжелым характером, злопамятностью и мстительностью.

Note8

Закон о свободе вероисповедания, введенный королем Генрихом IV в 1598 г. и отмененный Людовиком XIV в 1685 г.

Note9

Российский союз промышленников и предпринимателей.

Note10

Организованная преступная группа.

Note11

Сотрудник английского банка «Бэрингс», проигравший в 1995 г. активы банка на Токийской бирже.

Note12

Отделение банковской компании, не ведущее операций купли-продажи.

Note13

Генератор случайных чисел.

Note14

От английского «Denial of Service» («отказ в обслуживании»): атака на компьютерную систему с целью вывести ее из строя.

Note15

Боб Фосс (1927–1987), американский кинорежиссер, постановщик прославленных музыкальных фильмов «Кабаре» и «Весь этот джаз»; Кэрол Рид (1906–1976), британский кинорежиссер, постановщик оскароносного мюзикла «Оливер!» по роману Диккенса.

Note16

Владимир Жаботинский (1880–1940) — писатель, видный представитель сионистского движения.

Note17

Подготовительное движение или поза в балете (франц.).

Note18

В силу занимаемого положения (лат.).

Content

Наталья Миронова
Тень доктора Кречмера

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ЭПИЛОГ

Примечания