Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1962 год

Мы здесь первые

«Товарищ Ленин!

Мы приехали сюда, чтобы работать и жить так, как учили Вы, — по-коммунистически.

Владимир Ильич! Мы строим дорогу в Саянской тайге.

Сейчас мы здесь первые, но скоро за нами придут другие, поднимутся новые города, станции, заводы и фабрики. Мы строим коммунизм, как учили Вы.

Бригада коммунистического труда строительно-монтажного поезда № 237. Москвичи: бригадир В. Наседкин, В. Изотов, Н. Мурашкин и др.».

Такая запись есть в книге отзывов посетителей в Доме-музее В.И. Ленина в Шушенском. Я вспомнил один эпизод из жизни этих ребят, которые первыми на трассе заслужили почетное право именоваться бригадой коммунистического труда.

* * *

Ночью ударил сильный мороз. Вышел утром Наседкин на крыльцо и словно в белую стену лбом уткнулся. Густой тяжелый туман лег на тайгу. Такой тяжелый, что пройдет автомашина, а дым из выхлопной трубы долго еще лежит на дороге, придавленный этим туманом.

Поглядел Владимир на градусник, висевший у дверей на стене, и ахнул: пятьдесят!

Такие дни на стройке называют «актированными». Составляют акт на виновницу погоду и сидят дома. А зарплата идет.

Но нельзя сейчас сидеть без дела ребятам. Уже февраль. Скоро весна нагрянет. А до начала паводка надо уложить все трубы в тело насыпи.

Обязательно надо! Если они не уложат, вся работа пойдет насмарку. Хлынут с гор вешние воды, снесут насыпь и надолго задержат путеукладку…

Начальник стройпоезда категорически запретил выходить на работу.

— Вы что, с ума спятили?! — рокотал в трубке его густой бас.

У начальника была звонкая фамилия — Сагайдак. У него были самая мощная фигура на трассе Южсиба и самый зычный бас. Ребята шутили: «В Абакане слыхать, когда он у себя в Минусинске кого-нибудь распекает».

Побаивались ребята начальника, но любили. Если уж он распекает, так за дело. Зря не накричит.

— Загорай, братва! — мрачно сказал Наседкин и первым повалился на кровать.

День тянулся медленно и нудно.

Стекла окон обледенели, будто их облили снаружи водой. Темень.

То один, то другой выбегали на улицу. Красная ниточка градусника будто примерзла к цифре пятьдесят...

В мучительном ожидании поводы прошел день, потом еще.

— Восемьдесят пять! — вскричал на третий день Валька Изотов.

Ребята заворочались на кроватях.

— По Фаренгейту! — добавил Валька. — А по Цельсию всего-навсего пятьдесят один!

Но никто даже не улыбнулся шутке. Все стали злые, раздражительные. Бригадир часами лежал на кровати, уставившись в потолок. График срывался.

Утром четвертого дня все попеременно опять сбегали к градуснику. Ничего утешительного...

Чтобы не видеть кислые лица ребят, Наседкин решил побродить по лесу с ружьем. Оделся, вышел на крыльцо. По привычке скосил глаза на градусник — 52! А недавно было пятьдесят.

Вскинул ружье, прицелился и ударил по градуснику дуплетом из обоих стволов. Брызнули осколки стекла.

Выбежали ребята, поглядели на разбитый градусник и всё поняли.

— Одевайся! — весело скомандовал Валька, кинувшись за полушубком.

...Начальник приехал, когда ребята уже опускали железобетонные  балки на дно котлована.

— Кто разрешил? — загремел его мощный бас над головами ребят. — Где бригадир? Три нос, чертяка, чего на меня уставился?!

Взял в оборот ребят, ругает на чем свет стоит, а глаза добрые. Работу остановить уже нельзя: зальет вода блоки — начинай все сначала. И бетон уже размесили.

— Развести костры! — бушевал начальник, неожиданно появляясь из тумана то на одном, то на другом конце площадки.

Вокруг котлована ярко запылали костры из сухих смолистых бревен, поплыли, подхваченные краном, огромные бетонные кольца труб, похожие на гигантские бусы.

— Майна! Вира!

Ночью, когда все уже было готово, начальник потер озябшие большие руки и начал шарить фонариком по стене, отыскивая градусник.

— А мы его расстреляли! — невинно ухмыльнулся Валька. — Чтобы не врал...

Паша Фомин

Паша Фомин не успел еще износить форменную гимнастерку с эмблемой трудовых резерзов на пуговицах, а побывал уже на четырех больших сибирских стройках. Больше месяца на одном месте он не задерживался.

— За длинным рублем гоняешься? — строго поглядел на него начальник отдела кадров строительно-монтажного поезда Василий Прохорович Дуванов. Пожилой, седоусый, в стареньком, выгоревшем на солнце кителе с двумя железнодорожными почетными значками на груди, он отложил Пашины документы.

— Видно птицу по полету. Летун высшей марки!

— Я для повышения образования езжу, — развязно сказал Паша, обиженный таким приемом. — Путешествия, говорят, расширяют кругозор...

— Рабочие нам не нужны, — сказал начальник. Это уже было ни на что не похоже. Какой же

стройке не нужны люди? Паша даже опешил, но быстро пришел в себя.

— Этот номер вам не пройдет, товарищ начальник, — он решительно пододвинул документы снова к Василию Прохоровичу. — Имею я право на труд? Имею! Пишите приказ.

Короче говоря, хотя и со скандалом, но Пашу на работу приняли. На другой день он был уже своим человеком в бригаде монтажников.

Бригада заканчивала строительство большого жилого дома в станционном поселке. Крановщица Неля Сорокина, круглолицая девчонка в серой кепке, подняв на крышу последнюю балку, спустилась по лесенке.

— Начнем перебазироваться, ребята?

Надо разобрать кран, перевезти к другому дому, потом опять собрать. Двадцать два дня займет эта перебазировка...

Паша, задрав голову кверху, долго глядел на железную громадину.

— А что, если в целом виде его перетащить? — сказал он задумчиво. — Трактором?

Неля хихикнула и дотронулась ладонью до его лба.

— Температура вроде нормальная!

— Мы буровые вышки по тайге тягали, — отведя ее руку, продолжал Паша. — А они чуть поменьше твоего башенного...

Пошли к главному инженеру. Инженер сказал, что вообще-то кран не должен упасть, если опустить стрелу. Но никто ведь до сих пор краны не перевозил на санях. Рискованно.

— Риск — благородное дело! — кипятился Паша. — Никто не перевозил, а мы возьмем да перевезем. Надо же кому-нибудь начинать!

Решили везти. Уж очень он нужен был, этот кран, на новом объекте...

Весь поселок сбежался поглядеть. Два запряженных в сани трактора тихонько тронули кран с места. А ребята шли по сторонам дороги, поддерживая его для страховки тросами.

— Пошел! Пошел! — ликовал Паша.

Вместо двадцати двух дней монтажники переправили кран за два часа!

На другой день Пашу Фомина вызвали в контору.

— Ты? — удивленно уставился на него Василий Прохорович.

— Я! — самодовольно приосанился Паша.

— Ну, садись, будем оформлять документы на рационализаторскую мысль, — пригласил его к столу начальник отдела кадров и собственноручно пододвинул стул. — Фамилия, имя, отчество? Образование?

— Ремесленное училище, — сказал Паша и, подумав, добавил: — Да четыре стройки. Эта — пятая.

На пятой Паша осел основательно. Сперва все говорили, что его держит премия. Но вот получена и премия, а Паша не уезжает. И только, пожалуй, Неля Сорокина да монтажники догадываются, почему...

Пропуск

Леша Бутаков везет цемент. Ночью бушевала метель, и дорогу сильно завалило снегом. Чуть свернешь с колеи — доставай лопату!

Тесно машинам на такой дороге, не разминешься. Ползет Леша со скоростью пешехода. То и дело приходится залезать колесом в глубокий снег и останавливаться, пропуская встречные автомашины.

А цемент ребятам нужен позарез. Без него все дело стоит. На трассе теперь только и разговоров, что о цементе...

— Ты там не чухайся! — наказывали бетонщики.

«Не чухайся!» Как будто от него зависит!

А тут еще, как назло, метель разгулялась.

В зубах у Леши с утра навязли стихи Коли Сытенького, дружка, тоже шофера из двенадцатой мехколонны.

Стороною бегут перелески,

Вдали синеет тайга.

Нелегко шоферу в поездке,

Коль застигнет в пути пурга...

Вот из-за пурги и вспомнились эти стихи. Наворожил вчера Колька, выстукивая их одним пальцем на машинке. Купил недавно пишущую машинку, чудила, и теперь даже письма домой печатает. А ошибок делает уйму!

Вот дьявольщина, опять ползут навстречу два «ЗИЛа».

Занесет, забросает вьюга

Колеи чуть заметный след,

И машины идут с натугой

Без дороги. Дороги нет.

Была бы дорога, так он теперь уже не одну ходку сделал. А тут, дай бог, только к вечеру до дому добраться...

— Эй ты, чучело! — зло окликнул Лешу толстогубый детина из кабины «ЗИЛа». — Сворачивай! Не видишь — золото везу!

Артемовская машина. Золотой концентрат на обогатительную фабрику.

— А у меня цемент! — обиженно огрызнулся Леша.

— Цемент? — шофер явно смягчился. — Ну, проскакивай скорее!

И сам свернул в снег, уступив дорогу.

Лешу вдруг осенило. Он открыл багажник, вынул тетрадь, в которой подсчитывал расход горючего, и, вырвав листок, остановился за поворотом дороги.

«Цемент», — вывел он крупными буквами. Поставил три длинных, как пики, восклицательных знака, приклеил листок на лобовое стекло.

Едет дальше. Навстречу бежит самосвал. Леша сигналит, не снижая ходу. Требовательно. Властно.

Шофер читает: «Цемент!!!» — и сворачивает, уступая дорогу.

Еще одна машина беспрекословно пропускает Лешу. Цемент! Цемент сам себе пробивает дорогу!

«Вот приеду домой, — думает Леша, — и расскажу Кольке. Пусть напишет про цемент стихи. Хорошие стихи получатся. Это уж точно».

Mopж

Автогрейдер залетел в грязь чуть не по самую кабину. Эта огромная машина выглядит сейчас беспомощной и неуклюжей. Кажется, нет такой силы, которая могла бы сдвинуть ее с места.

Гриша Саенко вылез из своей кабины. Он длинный, как жердь, костлявый.

— Эй, друзья милые, помогите! — кричит он ребятам, размахивая шапкой. — Дерните меня малость!

Трактористы подходят к автогрейдеру и молча топчутся возле лужи.

Ничего себе «малость»! Скоба, за которую цепляется трос, глубоко ушла в грязную жижу. Как до нее доберешься?

— Чего вы глаза вылупили? — с досадой бросает Гриша. — Тащите буксир!

И начинает расстегивать промасленный ватник. А холодно. Снег валит. Пушистые хлопья падают Грише на рубаху, набиваются в волосы.

— Нырять хочешь? — наивно спрашивает Володя Самсонов, зябко передернув плечами.

— Нет, дрова рубить! — хмуро роняет Саенко, стягивая сапог. — Не зимовать же мне здесь?

На теле у Гриши проступают пупырышки. Между лопаток стекает струйка воды от растаявшего снега.

Гриша берет трос и лезет с ним в лужу, погружаясь по пояс. Потом набирает побольше воздуха и ныряет с толовой. На снегу черной змеей извивается трос.

Секунд через сорок из лужи показываются Гришина голова, плечи... Он делает ребятам знак рукой тянуть машину, а сам бежит к Сисиму обмываться. От ног его во все стороны летят ошметки грязи.

— Морж! — восхищенно произносит Володя, когда Саенко начинает плескаться в реке.

Кантата о Джеке Лондоне

У экскаватора, устало уронившего тяжелый хобот на кучу камней, сидит щупленький парнишка в матросском бушлате и уплетает колбасу, запивая молоком из бутылки. Подходит старик в фуражке лесника с дубовыми ветками на околыше. Сапоги у него густо смазаны дегтем, на плече висит двустволка.

— Хлеб да соль! — весело приветствует он парня, присаживаясь рядом.

— Ты бы мне, дед, хоть аппетит не портил! — отодвигается тот, косясь на дедовы сапоги. — Как сяду обедать, ты тут как тут. Неужели, кроме меня, язык почесать не с кем?

Ворчливый тон экскаваторщика нисколько не обескураживает старика. Он, видимо, уже привык к подобному приему. Положив ружье, он протягивает руку за книгой, лежащей на траве. Это Джек Лондон.

— Всё Жека читаешь?

Старик молча перелистывает страницы книги, старательно расправляет смятые углы, сдувает набившиеся песчинки.

— Надо бы ему Ленинскую премию дать, — пытается он втянуть парня в разговор. — В списках его почему-то нет.

— За что премию-то? — спрашивает экскаваторщик, расправившись с колбасой.

— За то, что вашего брата к нам в тайгу агитирует, — продолжает старик. — Сколько уже вас перебывало на перевале, и не один ты, смотрю, с Жеком. Надо бы, надо его премировать. Если уж не Ленинской, то хоть от начальника дороги.

Да он же, дед, буржуй! Американец! — восклицает парень. — И к тому же давно уже умер!

— Но?! — вырывается у деда. Но потом, сощурившись, он спрашивает: — Разыгрываешь опять, окаянная душа? Ну, скажи, разыгрываешь?

Товарищ за товарища

Вася Тихомиров вез на тракторе горючее.

Видит — у дороги навалена большая куча мешков со взрывчаткой. Ребята на горбу носят их на перевал.

— А ну, братва, — крикнул Вася, — сбрасывай бочки, грузи свое барахло!

Перевез им всю взрывчатку. Стемнело. А трактор у Васи без глаз.

— Как же ты теперь ночью доберешься? — забеспокоились взрывники.

— Ничего, доеду! — весело бросил Вася. — Я, как кошка, в темноте вижу!

Но не доехал. Наткнулся в чаще на какой-то валунник, подмяв толстую березу. Береза попала между гусениц, оторвала от земли трактор, и он как в капкан залетел — ни вперед, ни назад.

«Пойду звать кого-нибудь на помощь», — решил Вася, вылезая из кабины.

Дело было в конце осени. Снег повалил, ветер поднялся. Ничего не видать. Уже в полночь наткнулся Вася на избушку 71-й мехколонны. Ребята спали, развесив у печки мокрые спецовки. Вася в нерешительности остановился возле нар. Кого будить? Кому охота в такую непогоду по тайге мотаться? А ехать надо. Бензин должен быть утром у плотников.

Разбудил Вася одного парня наугад. Так и так, мол, выручай. И тот, не говоря ни слова, начал одеваться. А как его фамилия, Вася не помнит.

Знает, что Петром звать. Да в 71-й все такие. И в 77-й и в 80-й.

Жизнь здесь сама сортирует людей. Одних заносит в Саяны, на передний край трассы, других — назад, в Абакан, к вокзалу.

Н. Горбунов Трасса Абакан—Тайшет

Человек с "Кон-Тики"

Жил человек по имени Кнут. Он родился в местечке Рьюкан в тысяча девятьсот семнадцатом году, когда Рьюканский водопад, свергающийся с высоты в двести сорок пять метров, еще не был запрятан в трубы и по праву назывался дымящимся. Кнут был сын... Так начинались древние саги, но нам сейчас неважно, чей он был сын. Человек по имени Кнут жив. И мы сидим за столом у него в кабинете.

Кнут Хаугланд, мой собеседник, — директор музея «Кон-Тики».

— Тур Хейердал написал хорошую книгу, — говорит Кнут, — и сделал нас всех героями. Я никогда не был жуиром, но вот теперь из-за него получаю любовные письма от девиц в возрасте до двадцати лет со всего мира. Из Америки... И даже из России. Впрочем, из России не любовные. Вот, — Хаугланд открывает ящик стола и роется в нем. — От паренька с Камчатки. Он пишет: «Я полностью согласен с Хейердалом и прошу взять меня с собой в следующую экспедицию».

Сюда, в музей «Кон-Тики», еженедельно приходит писем двести пятьдесят в адрес участников экспедиции...

— Наверное, точно так же норвежские мальчишки просят включить их в ваши космические полеты, — говорит Хаугланд.

Мой собеседник, которому лишь немногим за сорок, голубоглазый, со светлыми, с рыжинкой волосами, невысокий, сухощавый, не похож на киногероя, но я уже видел два фильма о его невероятных приключениях — «Битва за тяжелую воду», «Кон-Тики». А куски последней картины — «В кольце», еще не совсем законченной, на днях мне показывал талантливый норвежский писатель и кинорежиссер Арно Скоуэн, известный советскому зрителю по фильму «Девять жизней».

— Три фирмы предлагали мне поставить картину об этом эпизоде моей жизни, но я решительно отказывался... Хотелось начисто забыть про войну, про стрельбу, про кровь. Я не желаю стать персонажем американизированных боевиков. Но когда за дело взялся Скоуэн, я согласился, потому что он замыслил картину психологическую, гуманную, обращенную к юношеству. Скоуэн как бы подслушал некоторые мои мысли. И я решил: молодежь должна знать, через что мы прошли, что пережили, чтобы никогда не повторялось безумие войны... Если бы вы знали так, как теперь знаю я, сколько любви, заботы, страданий вложено в то, чтобы появилось на свет крошечное розовое тельце! Но вот свинцовая капля — и все это прах.

Однажды я вышел из «трубы», чтобы проинструктировать товарищей, как обращаться с рацией, — вам ведь известно по фильму, что я со своей радиостанцией скрывался в центральном родильном доме Осло! И у двери чуть не столкнулся с человеком, который, увидев меня, отпрянул и быстро пошел прочь. Уходя, он то и дело оглядывался. Это меня насторожило. Вечером я вернулся поздно... И опять чуть не столкнулся с тем же человеком. Все стало ясно — меня выследили. Я зашел к главному врачу, который приютил меня, и сказал:

— Нужно бежать. Шпик дежурит у дверей.

— А как он выглядит?

Выслушав мой ответ, врач подвел меня к окну и в щелочку показал:

— Этот?

По тротуару взад и вперед ходил человек, с которым я дважды чуть не столкнулся.

— Он!

Тогда врач засмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Погоди, придет время, и ты будешь так же ходить под нашими окнами! Это отец ребенка, который с часу на час должен родиться!..

...И вот сегодня я сам бродил под окнами этого дома. У меня родилась дочка — доктор позвонил час назад. Это тот же самый врач. Я тогда сказал ему, что если доживу до часа, когда родится мой ребенок, то доверюсь лишь ему... Так и получилось, он принимал и мою первую дочь. Удивительная все-таки вещь — жизнь! Я надеюсь, вы простите меня за то, что наша беседа будет короче, чем предполагалось. Ровно в четыре я должен быть в родильном доме.

Простить его! Да ведь просиди мы с ним целые сутки, вряд ли он смог бы «подбросить деталь», которая лучше и органичнее завершала «сюжет», чем это неожиданное известие о том, что его дети впервые открыли глаза в том же месте, где Хаугланд выполнял в годы войны смертельно опасное задание. И воспреемником был тот самый врач, который, рискуя жизнью, прятал от нацистов их отца!..

Радист Кнут Хаугланд

Когда 10 июня 1940 года норвежская армия по приказу правительства прекратила сопротивление на территории Норвегии, двадцатидвухлетний сержант-радист Кнут Хаугланд находился на севере, неподалеку от Тромсё... Вместе со своей частью он успел эвакуироваться в Англию, где и поступил в специальную школу.

Там Кнут изучил все премудрости работы в подполье.

И вот наступил час, когда потребовалось применить полученные знания. Их, четырех норвежцев, должны были выбросить на высокое плоскогорье Хардангер-видда для подготовки нападения на завод тяжелой воды близ Рьюкана, чтобы уничтожить его.

Выбросили их глухой ночью. Стояла поздняя осень 1942 года. Европа была захвачена нацистами. Казалось, немцы вот-вот прорвутся к Волге. Войска союзников отступали в Ливийской пустыне...

Ветер рвал парашюты, дождь, перемешанный со снегом, сек глаза.

Хардангер-видда — это, как говорится в учебнике географии, «наиболее выраженное равновысотное плоскогорье с холмистым рельефом, массой озер и болот, неглубоких речек, среди которых подымаются горные вершины. Самая высокая из них Хардангер-скулен (1 876 метров) покрыта ледником почти округлой формы общей площадью около девяноста квадратных километров».

Самолет был маленький, и, кроме летчиков, места хватало только для четверых с рацией, запасными батареями для нее и запасом пищи на несколько дней.

Мешки с боеприпасами и продовольствием должен был сбросить другой самолет, но его сбили в пути.

По рации сообщили, что мешки сбросят следующей ночью. Но в эту ночь погода была еще хуже, чем накануне... А вторая за ней — штормовая. Поздняя осень клубила над океаном туманы, ставила на пути самолета бесконечные заграждения — дождевые завесы. К тому же немцы забеспокоились: то ли они что-то узнали, то ли их станции засекли рацию Хаугланда. И через несколько дней, оставшись без продовольствия, люди получили приказ: немедля уходить в горы, к леднику...

На лыжах прошли они большую часть пути — до одной из заброшенных пастушьих хижин в горах, вблизи от границы вечного льда. Там они жили и готовили нападение на химический завод «Норшкгидро», находившийся в глубокой долине в семи километрах от Рьюкана и в тридцати от их хижины.

Установили, что немцы заминировали все подходы к заводу. Не заминированы были только подъездные железнодорожные пути: значит, проникнуть на завод нужно через железнодорожные ворота, которые заперты на замок и железную цепь. Караулы сменяются каждые два часа: значит, вся операция должна занять не больше полутора часов. Между машинным отделением и электролизной установкой — барак, в котором живут пятнадцать немецких охранников: значит, к тому моменту, когда подрывники займутся своим делом, группа прикрытия должна блокировать этот барак, чтобы никто не помешал подрывникам... Так постепенно вызревал план операции.. И каждая деталь его утверждалась за морем, в штабе.

Еда, что была в рюкзаках, пришла к концу.

О еде было запрещено говорить, но когда они засыпали, их радовали сны, в которых они вовсю уписывали самые вкусные в мире яства. И так было до тех пор, пока случай не послал им отбившегося от стада оленя!..

— Это был не олень, а настоящая спасательная экспедиция, без него мы погибли бы... Это ясно... Мы съели его без остатка, — вспоминает Кнут... — Мы выпили его кровь... Сварили все — глаза, рога, кожу. И съели. И все, что находилось в желудке... Еще бы, это была зелень, витамины. А у нас уже начиналось нечто вроде цинги.

В феврале они получили «с неба» пищу и боеприпасы, доставленные самолетом вместе со второй группой в шесть норвежцев.

Все было подготовлено к удару.

Некоронованный царь-воздух

В Суоми мой друг финн убеждал меня, что некоронованная царица Финляндской Республики, первооснова ее промышленного развития, — ель, а кронпринцесса — сосна.

В Норвегии, казалось мне, некоронованная царица — селедка, кронпринцесса — треска...

Разве помыслы большинства героев норвежской литературы не вращаются вокруг рыболовства, разве их благосостояние не зависит от удачного лова у Бергена, на Лофотенах или вдали от берегов, в открытом море?

В большинстве повестей и романов — о чем бы ни говорили, чем бы ни занимались герои их — в конце концов Римом, к которому вели все пути, всегда была рыба...

Сельдь. Треска. Улов. Сети.

Редко в каком романе Ионаса Ли, Гарборга, Бойера нет речи о них.

Норвегия, думалось, — это изображенные Кристианом Крогом рыбаки в зюйдвестках... Это женщины на берегу, с надеждой и с тревогой вглядывающиеся в морскую даль — с уловом или без него вернутся мужья, и вернутся ли?..

Да и в самом деле — чем жить?! Клочки земли среди скал... Камень. Леса на горах, и горы-то нерудоносные.

Одним воздухом — как бы он ни был чист и прозрачен, — даже если запивать его ключевой водой, не прокормишься. Воды здесь много. Кристально-чистая, она срывается с гор многоступенчатыми уступами, бесчисленными водопадами... Реки, короткие и быстрые, порожисты и несудоходны. Даже там, где они несут воду в морские заливы, около устья не построишь пристани, потому что устья эти, как и сами притоки, «висячие». С большой высоты, где сверкающей стеной, где узкой непрерывной струей, а где и искрящейся влажной пылью — радуга стоит над ними, — срываются реки в море... Красива здесь, но бедна природа. Одно море — кормилец. Рыба — хлеб насущный.

Так это и было на самом деле. Литература не обманывала.

Когда в 1903 году встретились инженер и промышленник Самуил Эйде и выдающийся ученый-физик Кристиан Еиркеланд, никто не думал, что их случайный разговор станет началом новой страницы экономического развития Норвегии.

Эйде был тогда очень увлечен опытами получения азотной кислоты из атмосферы.

Наступит день, когда будут исчерпаны природные запасы селитры в Чили. Как тогда вести культурное земледелие?! Этот вопрос волновал не только земледельцев.

Азотная кислота в свободном состоянии встречается в природе очень редко и в небольшом количестве — в дождевой воде после грозы. Весь вопрос был в том, как дешево получить ее из воздуха.

— Если спросить, что стоит воздух этого зала, — обращался Тимирязев к своим слушателям в лекции «Точно ли человечеству грозит гибель», прочитанной в 1898 году, — то, конечно, всякий ответил бы — ничего. А между тем оказывается, что его азот, превращенный в селитру, представил бы ценность в 2 500 рублей.

Этой задачей — найти способ дешево извлекать из атмосферы азотную кислоту — безуспешно занимались в Швейцарии и в США...

— Чтобы получить азот из воздуха, мне нужна настоящая молния — сказал инженер Эйде Кристиану Биркеланду...

— Молнией я могу вас снабдить, — ответил Биркеланд.

За неделю до этого, изучая закономерности электричества на небольшой установке, он получил ответ на эту загадку... Здесь не место вникать в технические подробности. Достаточно сказать, что, прогоняя под давлением через вольтову дугу переменного тока атмосферный воздух при соблюдении строго определенных условий, из него можно получить селитру... А если электрический ток, создающий чрезвычайно высокую температуру, будет стоить дешево, то и селитра обойдется недорого...

Итак, молния снова была похищена с неба современным Прометеем-ученым. Горные реки и водопады Норвегии таили в себе огромнейшие запасы дешевой электроэнергии, надо было только строить гидростанции. А сырья, то есть воздуха, — безграничное количество. И вскоре в Норвегии, сначала в Нутоденне, а затем в Рьюкане, началось производство азота из атмосферы. Было специально создано акционерное общество «Норшкгидро».

Через шесть лет после той лекции Климент Аркадьевич Тимирязев поместил статью в «Русских ведомостях». То, о чем шесть лет назад он только мечтал, ныне свершилось! «Произошло важнейшее завоевание науки и техники, все благодетельное значение которого для будущности человечества едва ли еще можно оценить».

Первая установка Эйде—Биркеланда давала по 500 килограммов азотной кислоты на каждый киловатт.

Так человеческий разум сумел превратить бесплодную каменистую землю, ревущие потоки, сметающие все на своем пути, самый воздух в источник благосостояния и обилия, в норвежский Клондайк.

Наука снова разбила доводы мальтузианцев. Но не в одной дешевой энергии водопадов тайна успеха норвежской техники — та же водная сила в распоряжении швейцарцев и американцев.

«Главная причина, — писал Тимирязев в «Русских ведомостях», — конечно, в знаниях и таланте Биркеланда, сумевшего своим чисто теоретическим исследованиям найти практическое приложение».

Не только удобрения стали предметом вывоза из Норвегии, но и электроэнергия, трансформированная в электрометаллургию. Из-за границы, из Гренландии, Канады, везут сюда сырье — бокситы, чтобы на алюминиевых заводах, работающих на гидроэнергии, превратить их в алюминий, в предмет экспорта. По вывозу алюминия Норвегия занимает первое место не мировом рынке.

Строятся все новые и новые гидростанции, и все же в некоторых областях электрическая энергия нормирована, ее не хватает. В 1958 году использовалось уже немногим меньше четверти всей потенциальной мощности рек и водопадов...

Одну пятую всей вырабатываемой гидроэнергии потребляет концерн «Норшкгидро», имеющий мировое значение.

Десять тысяч рабочих трудятся на заводах, фабриках, электростанциях этого концерна, сорок тысяч людей занято на так называемых подсобных работах. Рыболовством же во всей стране занято тысяч шестьдесят людей.

А ведь «Норшкгидро» — самый большой, но не единственный концерн в Норвегии. Сколько тысяч рабочих занято на электростанциях, на стройках гидростанций, в электрометаллургии!

Так изменилось лицо Норвегии, занятия ее людей, источник их существования со времен Бьернсона, Ли, Бойера и других классиков норвежской литературы, по произведениям которых мы и познавали эту страну.

Воздух и вода стали некоронованными царями страны, оттеснив на второй план треску и селедку...

Развитие гидроэнергетики и электрохимии привело к тому, что на Рьюканском заводе как побочный продукт электролиза появилась тяжелая вода — триста граммов в день. И эта тяжелая вода, которая до второй мировой войны, казалось, не имела никакого практического значения, оказалась насущно необходимой. Это обстоятельство предопределило и вызвало к жизни подвиг Кнута Хаугланда и его товарищей.

Битва за тяжелую воду

Тяжелая вода необходима для атомного котла... Ни Кнут Хаугланд, ни его друзья, сброшенные промозглой осенней ночью на Хардангер-видда, ничего не знали ни о свойствах этой тяжелой воды, ни о том, что такое атомное оружие. Это было сверхтайной сверхсекретных лабораторий. Но именно группа Хаугланда должна была помешать нацистам создать атомную бомбу.

Люди из группы, в которую входил Кнут Хаугланд, не знали и того, что девятого марта сорокового года, перед вторжением германской армии в Норвегию, на аэродроме Форнебю близ Осло стояли рядом два готовые к взлету аэроплана. Один должен был лететь на Амстердам, другой — в Шотландию. Перед самым стартом к ним подъехало такси, и пассажир погрузил в самолет, идущий в Амстердам, два тяжелых чемодана. За минуту до отлета пассажир незаметно перенес оба чемодана в соседний самолет.

Пассажир этот был капитаном французской разведки, а в чемоданах — баллоны со 165 килограммами тяжелой воды, тайком привезенные из Рьюкана.

За французом следили немецкие разведчики, но в последние мгновения ему удалось их провести.

Обе машины одновременно поднялись в воздух. Вызванные по рации немецкими разведчиками гитлеровские самолеты заставили машину, летевшую на Амстердам, приземлиться в Гамбурге. И там они обнаружили, что самолет пуст. А французский разведчик в это время был уже в Шотландии, и на следующий день бесценный груз доставили в Колледж-де-Франс в Париже в распоряжение Фредерика Жолио-Кюри, который и настоял перед французским правительством на проведении этой операции.

Но немцы уже рвались к Парижу, и в тот день, когда Петэн подписывал в Компьене капитуляцию Франции, тяжелая вода благодаря предусмотрительности Жолио-Кюри находилась на пути в Англию...

Почему именно французской разведке удалось осуществить эту операцию? Не только потому, что на этом настаивал Жолио-Кюри. Контрольный пакет акций концерна «Норшкгидро» находился в руках французского капитала, принявшего деятельное участие в очень прибыльной для него эксплуатации норвежской воды, норвежского воздуха, норвежского гения и норвежских рабочих рук.

Даже сейчас, когда концерн национализирован и считается государственным, 39 процентов акций принадлежат французскому капиталу, тесно связанному с американскими монополиями.

Когда немцы оккупировали Норвегию, одним из первых экономических мероприятий стало срочное расширение химической промышленности, необходимой для большой войны.

В 1942 году Рьюканский завод должен был произвести почти в десять раз больше тяжелой воды, чем похитила французская разведка. Установка, производящая тяжелую воду, давала немцам гигантское потенциальное преимущество в работе над атомным оружием. Вот почему союзники решили любой ценой произвести диверсию на «Норшкгидро». В этом и состояла задача группы, участником которой был сержант Хаугланд и его товарищи.

И, слушая подробный рассказ Хаугланда об этой операции, я вспоминал звучащую с экрана взволнованную речь Жолио-Кюри: «Надо сделать все, чтобы тяжелая вода не досталась нацистам!»

После войны Жолио-Кюри консультировал фильм «Битва за тяжелую воду» и даже сам снимался в нем.

...Наступил день операции.

27 февраля, в восемь часов вечера, покинули хижину во Фьесбюдалене. Шли на лучших в мире горных лыжах марки «Телемарк» (Рьюканский завод находится в области Телемарк, известной всему миру горнолыжным спортом и рекордсменами-лыжниками). Спускаться в темноте с горы на лыжах даже на отлично разведанном пути не так-то легко и для опытного лыжника. А тут еще разыгралась пурга, облепила все вокруг мокрым снегом. Шли в воинском обмундировании, без маскировочных халатов. Пришлось снять лыжи.

Рьюкан разместился внизу, в ущелье, около железнодорожной линии. Местоположение домов в городе точно отражает социальную лестницу. Рабочие живут в низине, люди с достатком — повыше. На самом верху — дома местных воротил. Участки там намного дороже. Ведь наверху раньше, с утра, солнце, и ввечеру его лучи еще золотят верхние склоны, в то время как внизу сумрак давно заполонил ущелье и улицы.

Но темнота в февральскую метельную ночь была союзником людей, двигавшихся к заводу.

Спустившись к реке, группа прикрытия пошла вдоль железнодорожного пути, а за ней шагах в двухстах — подрывники.

По дороге все время шарили прожекторы, и приходилось пригибаться, чтобы не попасть в их лучи.

А около моста через реку и вовсе пришлось залечь в снегу и замаскироваться — по дороге, прорезая фарами метель, навстречу двигались из Рьюкана два автобуса с немецкой охраной...

Незадолго до полуночи норвежцы были уже в полукилометре от завода. Сильный западный ветер доносил шум непрерывно работающих заводских машин.

Метель улеглась, людям были хорошо видны дорога и завод.

После смены караула один из подрывников, проделав в ограде отверстие, прополз во двор и открыл железнодорожные ворота.

Наступило двадцать восьмое февраля. 0.30 минут.

Стояла глухая тишина.

Четверо подошли к двери электролизного цеха, которая должна была быть открыта. До сих пор все шло так, как намечал план. Но тут — осечка. Дверь оказалась запертой.

Вторая дверь на первом этаже тоже наглухо заперта. Вахтер, который, уйдя с поста, должен был оставить двери открытыми, то ли сдрейфил, то ли не понял чего-то.

Решили, разделившись по двое, обойти здание и найти тоннель для кабеля, чтобы через него проникнуть в здание.

Операция, которая была так прекрасно задумана и так тщательно подготовлена, каждую секунду могла провалиться...

Через окошко был виден зал с концентрационной установкой. Около нее стоял охранник-норвежец в очках.

Через минуту-другую — минуты эти то съеживались до мгновения, то казались часами — обходившие здание справа нашли место, где кабель, змеясь, вползал в тоннель, и проникли в этот лабиринт перепутанных труб и проводов. Сквозь отверстие вверху они видели «объект»... Прокрались из подвала в комнату. Рядом зал с концентрационной установкой... Дверь туда была открыта... Как скупо сообщалось потом в донесении, «обезвредили охранника»... На самом деле тот и не сопротивлялся. Он был настолько близорук, что обезоружить его было очень просто. Отняли очки — и делу конец.

Командир группы Клаус стал закладывать взрывчатку. Это было легко. Модели, на которых они «практиковались», были точной копией здешней установки.

Но вот зажгли запалы. Охраннику приказали бежать, а сами через окно выскочили во двор.

Они не успели отойти метров тридцать, как раздался взрыв.

Выбежав через раскрытые железнодорожные ворота, остановились и прислушались. По-прежнему тишину нарушал только глухой шум работающих машин.

Снова начался снегопад, укрывающий следы... Нужно было скорее уходить!

Трое отправились обратно, к горной хижине. Шестеро пошли на лыжах к шведской границе. Перед самой границей они сняли воинские мундиры и перешли ее s одном белье.

...Немцы сразу же арестовали всех часовых на заводе.

Когда на другой день после взрыва туда прибыл командующий немецкой армией Фалькенхорст и осмотрел все на месте, у него невольно вырвалось:

— Отличная работа!..

Рация Кнута Хаугланда передала в штаб, за море, сообщение о потрясающем успехе: уничтожено три тысячи фунтов тяжелой воды и важнейшие части концентрационной установки. Ни одной жертвы...

Побег

К осени сорок третьего года в штабе союзников стало известно, что на заводе «Норшкгидро» снова заработала установка и тяжелая вода начала поступать в баллоны.

16 ноября крупная эскадрилья восьмой бомбардировочной дивизии9 воздушных сил США атаковала силовую станцию и электролизную установку вблизи от Рьюкана.

Но если горстке норвежцев без потерь удалось взорвать три тысячи фунтов тяжелой воды, то в результате дорогостоящего налета с воздуха, из которого не вернулось несколько бомбардировщиков, уничтожено было только сто двадцать фунтов!..

Как раз в ночь бомбежки километрах в восьмидесяти от Рьюкана сержант-телеграфист Кнут Хаугланд, пропоров свинцовые осенние тучи на парашюте, приземлился вблизи от Конгсберга... Немногим больше года прошло с ночи первой «выброски». Он считал себя уже опытным в этом деле человеком, и задание казалось ему не слишком сложным — связаться с командующим силами Сопротивления на норвежской земле.

— После приземления, — рассказывает Хаугланд, — я пошел в горы и быстро нашел хижину, где должен был ночевать.

Заснул крепким беспечным сном, как спят люди, когда опасность уже позади. Но стоит на войне забыть о ней — и она уже здесь.

Проснулся я от толчка, открыл глаза. На меня было направлено оружие. Больше я ничего не видел — ударили по глазам, потом чем-то тяжелым по голове. Прежде чем успел опомниться, три немца скрутили меня. Сорвали пистолет. Взяли рюкзак. Они сразу поняли, что я за парень. Но не убили потому, что получили приказ доставить в гестапо в Осло... Зато в комендатуре Конгсберга избили и поиздевались надо мной вдоволь.

Из комендатуры вывели меня в три часа ночи, чтобы к рассвету доставить в Осло. Четверо сопровождающих — с пистолетами. По охраннику с каждого бока, один впереди, другой со спины.

Когда мы вышли на лестницу, на площадку второго этажа, я вдруг рванулся вперед и сделал такой прыжок вниз, который в других условиях сочли бы рекордным. Раздались выстрелы... Я выскочил на улицу и побежал. Было так темно, как бывает на севере только в безлунную ноябрьскую ночь!.. Городок я знал отлично, а они — здесь чужаки. Я бросился в горы.

Откуда только взялись силы... Правда, я успел отлично выспаться в хижине!.. Шел весь следующий день без остановки. Встретил в условленном месте товарищей... Рассказал обо всем... Впрочем, моя одежда и лицо были достаточно красноречивы.

Друзья спрятали в укромное место все, что могло навести на след. Выхаживали меня, пока совсем не оправился. И лишь после Нового года, в начале января, я попал в Осло.

В родильном доме

—Хотя я и не женщина, но меня поместили в центральную женскую больницу, в родильное отделение, к доктору Финну Бё...

Вместе с доктором Хаугланд прошел по всем этажам больницы, чтобы в случае опасности знать, куда бежать. На чердаке он обрадовался, увидев вентиляционную трубу, которая проходила вдоль всего здания и заканчивалась крошечной каморкой. Она-то и стала его резиденцией.

— Отсюда я регулярно передавал сведения «за море», — рассказывает Кнут.

Немцы забеспокоились, начали отыскивать неизвестную рацию. Пришлось менять и время работы и шифры. Но все ближе и ближе подбирались они к родильному дому.

— Однажды явились с облавой. Доктор быстренько облачил меня в белый халат, и я как его ассистент принял участие в появлении на свет человека... Тут я впервые по-настоящему понял, что это такое. Воочию я увидел цель борьбы: мир, семью, спокойствие детей — словом, то, из-за чего я рисковал собой. «Имею ли я право остаться здесь и ставить под угрозу их жизни и наше будущее? — спрашивал я себя. — Нет! Я должен уйти!» И еще я думал о том, выпадет ли на мою долю когда-нибудь счастье самому стать отцом.

Доктор уговаривал остаться. Говорил, что предупредит, когда действительно надо будет уйти... Но... первого апреля случилось то, чего мы все так опасались... В тот день радиопередача шла как обычно. Но прием то и дело срывали странные помехи, которые означали, что где-то очень близко работает пеленгатор. Вы понимаете, что это значит?

Даже если бы я не понимал, что это такое, то со вчерашнего дня, когда Скоуэн показывал мне отрывки из своего будущего фильма, я отлично представлял себе, как по ночным пустынным улицам Осло медленно идет немецкая машина с пеленгатором. Как она засекает работу неизвестной радиостанции. Как немецкие контрразведчики на плане города чертят линии. Помню, как в волнении я сжал ручки кресла, когда все эти линии перекрестились. Точка!.. Хаугланд, не тот, который сейчас сидит со мной за столом, а другой, совсем еще молодой паренек, с досадой выключает рацию. Помехи!..

«Уходи, уходи»,— хочется крикнуть ему.

И вот сейчас, слушая Хаугланда, я нахожусь еще под впечатлением картины Скоуэна и так живо представляю себе все, о чем он рассказывает, что, кажется, могу обойтись без переводчика. — Дальше ждать было нельзя! Я поспешно открыл люк из трубы и вылез на чердак.

Но гестаповцы были уже тут. В темноте они осторожно пробирались вперед. Хаугланд бесшумно приближался к немцам, не видя их. Вдруг его ослепил свет электрического фонарика, и он увидел пятерых в штатском.

— Стой!

Но Хаугланд уже бросился назад к люку и запер его за собой. Он начал подыматься по железным скобам лестницы наверх, но в середине здания труба оказалась забитой. Пришлось ползти назад. И тут он заметил железную дверцу. Перочинным ножом открыл ее. Между тем гестаповцы тоже открыли люк. Хаугланд выбрался через дверцу на крышу.

— Я побежал по крыше, кто-то бежал за мной. Не оглядываясь, я выстрелил из автомата... Перескочил на крышу пониже... На стену... Ясный апрельский день. На улице девушки в ярких платьях. Позванивали на рельсах трамваи. Хочу спрыгнуть на тротуар — передо мной немецкие солдаты. Оцепление. Я нажимаю спусковой крючок, выпускаю в них целый магазин...

Картина кончалась на этом месте. Что же было дальше?

— Они никак не ожидали моего появления сверху... Держа автомат наперевес, прыгаю прямо на них... Они отпрянули: наверное, решили, что вслед за мной прыгнут другие. А я перебежал через улицу, бросил в подворотню автомат, смешался с прохожими. За углом вскакиваю в трамвай... Проезжаю остановку. И около кладбища Вольфрельсенграулунд прыгаю на ходу, перемахиваю через кладбищенскую стену...

А там много людей. Из кладбищенских ворот выхожу на улицу вместе с другими и иду к Гуннару Сёнстеби, где все уже наготове... Он вместе со мной прыгал с парашютом еще в первый раз!.. Гуннар достает из шкафа комбинезоны строительно-ремонтных рабочих, мы садимся на велосипеды и едем по шоссе на восток, в Швецию...

Ехали мы спокойно. Когда издалека видели подозрительных людей, сходили с велосипедов, садились у обочины с лопатками и молоточками — делали вид, что проверяем или чиним дорогу... У Гуннара были на этот случай и документы заготовлены.

Я вспоминаю слова Хейердала: «Кнут всегда выходил сухим, шла ли речь о тяжелой воде или о бурунах».

Вот и вся моя история... Снова Швеция, снова Англия.

Лейтенант Хаугланд — звание это он получил тогда, когда жил в роддоме, — вернулся домой после освобождения вместе с частями норвежской армии.

Постскриптум к путешествию на «Кон-Тики»

— С тех пор потянулась спокойная армейская жизнь — хотя я чувствовал себя уставшим от войны и у меня пошаливали нервы, — до того дня, когда пришла из Лимы депеша от Тура Хейердала, с которым мы подружились в Англии во время войны:

«Собираюсь отправиться на деревянном плоту через Тихий океан, чтобы подтвердить теорию заселения южных морей выходцами из Перу, — телеграфировал Хейердал. — Хочешь участвовать? Гарантирую бесплатный проезд до Перу, а также хорошее применение твоим техническим знаниям во время плавания. Отвечай немедленно».

«Бот отличная разрядка для нервов», — подумал я и пошел к начальству попросить отпуск для отдыха и лечения нервов на два месяца. А на следующий день телеграфировал:

«Согласен. Точка. Хаугланд...»

Дальнейшее известно. Правда, отпуск пришлось продлить — сто один день были мы на «Кон-Тики»... Но нервы мои успокоились. Знаете, великая вещь переменить на время занятия...

Я вспомнил о Нансене, который за пятнадцать месяцев, проведенных во льдах, прибавил в весе десять килограммов, и легко поверил Хаугланду в том, что сто один день и сто одна ночь на плоту «Кон-Тики», отданном в безбрежную власть Тихого океана, могут укрепить самую расшатанную нервную систему.

— Решающую роль в таких предприятиях играет руководитель, который даже при плохой команде может сделать многое, — говорит Хаугланд. — Хейердал — прекрасный организатор... Амундсен говорил, что для успеха в подобных экспедициях должна быть всегда дистанция между командиром и подчиненным. И на «Фраме» и на «Мод» все были с ним на «вы». У нас же ничего подобного. Все на «ты». Говорят о суровых законах Дракона, но, знаете ли, законы Хейердала на плоту были страшнее, — улыбнулся Хаугланд,— он не обо всем написал. Так вот, важнейшим законом было запрещение кого-нибудь бранить за проступок или оплошность, которые совершены вчера, и даже вспоминать о них. Если кто-нибудь вспоминал о старом, ему дружно затыкали рот... Мы все не только не рассорились на плоту — ведь за сто один день на такой малой площадке можно и возненавидеть друг друга, — а, наоборот, стали еще большими друзьями, чем были до тех пор... А когда мы теперь собираемся вместе, то говорим не о «Кон-Тики», а о том, как дальше пошла у каждого жизнь. Правда, нам редко удается собраться... Хейердал живет сейчас в Италии. Вы спрашиваете, почему там? — В улыбке Хаугланда я улавливаю хитринку. — Тур так много работал в южных морях, что в Норвегии ему, вероятно, холодно... К тому же надо скорее писать новую книгу, чтобы заработать деньги на экспедицию. А здесь мешает популярность, бесконечные посетители... Ведь он и предыдущую книгу написал, чтобы рассчитаться с долгами за свою первую экспедицию и получить деньги на вторую. А она стоила так много, что мы все залезли по уши в долги... А строительство музея, перевоз экспонатов... На это не получено дотации ни от государства, ни от муниципалитета. Частный музей... Приходите еще, я вам покажу приходо-расходную смету. На плоту, когда неизвестно было даже, доплывем или нет, мы решили в случае удачи создать этот музей, весь чистый доход от которого пойдет в пользу студентов, на их экспериментальные работы. Расплатившись с долгами, годика через два мы, вероятно, сможем уже субсидировать студентов. Все, чем Хейердал владел, плюс гонорары за книгу он вложил в «Аку-Аку». Случись авария, он стал бы «банкротом»... Это в его характере — сразу «делать всю ставку», — с одобрением говорит Хаугланд о своем друге.

— А где сейчас Эрик Хессельберг? Я хотел проехать к нему в Боре на берегу Осло Фиорда, но узнал, что и его нет здесь.

— Да, Эрик покинул цивилизацию, — смеется Хаугланд. — Вы знаете, что он не только штурман, но и талантливый художник. Так вот, он купил яхту, назвал ее «Тики» и вместе с женой, дочкой и прочими домочадцами живет на ней, курсирует вдоль берегов Средиземного моря. Изредка пристает и к вилле Хейердала. А главное, пишет и пишет картины. В прошлом году он их выставил в Париже, и выставка эта имела успех... Герман Ватцингер — заместитель командира на «Кон-Тики» — сейчас в Перу. Он инженер, специалист по холодильникам, работает по специальности, а заодно является норвежским генеральным консулом... Телеграфист Торстейн Робю после экспедиции учился в Швейцарии, стал инженером-радиоэнергетиком: он то проектирует электростанции в Норвегии, то вдруг едет в Африку читать лекции. До сих пор не женат. Нет гнезда — перелетная птица... Что касается Бенгт-Эмерика Даниельссона — тот сейчас на Таити. В отличие от Торстейна — женат. На местной девушке. Он недавно получил в Упсале докторскую степень по этнографии... Целый год Бенгт прожил на острове Рароиа, куда течение выбросило наш плот... И написал интереснейшую книгу об острове и его жителях.

— А Даниельссон рассказывает, как вы были главным врачом-хирургом на этом острове.

Но мой собеседник бросает беглый взгляд на циферблат... Скоро четыре, надо торопиться, и, препоручив меня девушке, которая ведет экскурсию по музею, Кнут Хаугланд отправился на первое свидание с дочерью.

На прощание я подарил ему ленинградское издание «Кон-Тики», которого в книжном собрании музея еще нет.

Дня через три мы снова встретились с Хаугландом у крепости Акерхюс, под стенами которой на площади разместились дощатые выставочные павильоны.

Сегодня здесь открывалась наша промышленная выставка...

В толпе я увидел Хаугланда. Поздороваться было куда легче, чем пробраться к нему.

— Как здоровье жены, как назвали малышку? Старшую свою дочь Кнут назвал Турфин, именем, соединявшим имена двух его лучших друзей — Хейердала и доктора-воспреемника. У новорожденной же — пусть судьба пошлет ей счастье! — в тот день имени еще не было.

Геннадий Фиш Рисунки М. Клячко

Звездными трассами

Беседа четвертая

Вслед за отважными астронавтами грядущих лет мы попытались заглянуть мысленно в освещенные солнцем небесные просторы. Человек пойдет в эти дальние края — повторяю еще раз — не ради одной любознательности, а по-хозяйски, с постоянной мыслью о том, что космос — если применить слова великого русского писателя — не храм, а мастерская, и человек в ней работник!

И я рассказывал уже о том, что в этой «мастерской» (после того как наука потрудится в ней) найдется все, решительно все, что нужно людям, чтобы создать для себя просторный и счастливый дом. Будет там, в занебесном пространстве, и твердая почва под ногами — почва планет и лун. Отыщутся там в конце концов и вода, и полезные металлы, и горючие газы — все, из чего можно будет создать пищу, одежду, кров над головой...

Сейчас еще трудно предугадать, как повернутся события на последних и завершающих этапах освоения солнечной системы. Вопрос этот обсуждается в науке. Вот для примера мысль, высказанная совсем недавно одним из известных современных физиков-теоретиков.

Я имею в виду профессора Фримэна Дайсона, работающего в Принстоне, в Соединенных Штатах, в том институте, где в последние годы своей жизни трудился Альберт Эйнштейн. Статья Дайсона опубликована в июне 1960 года в журнале «Сайенс» («Наука»). В этом журнале печатаются серьезные статьи по вопросам естественных наук, принадлежащие перу видных ученых. Дайсона интересует вопрос о том инженерном сооружении, которое должно будет увенчать век космоса. Что это за сооружение? Пробьет час, пишет Дайсон, когда ученые Земли займутся разборкой планеты Юпитер (я не обмолвился, речь идет о разборке по частям целой планеты!). Юпитер — самое крупное и массивное (в 300 раз больше Земли) небесное тело в околосолнечном мире. Расположено оно не слишком далеко от Земли, и, по расчетам Дайсона, его удобнее всего будет расчленить и, если можно так выразиться, «демонтировать»... Для какой цели?

На это Дайсон отвечает так. После «демонтажа» массу Юпитера можно будет обратить на создание куполообразного искусственного свода — нечто вроде скорлупы! В нее, как в футляр, окажется заключен весь объем пространства — от Солнца до Земли и еще дальше. Если строить свод на двукратном (по сравнению с удаленностью Земли) расстоянии от Солнца, тогда, по расчетам Дайсона, массы Юпитера как раз хватит на сооружение «скорлупы» толщиной в три метра. Внутри «скорлупы» и на внутренней ее поверхности, пишет Дайсон, расположатся поселения людей, солнечные электростанции, оранжереи, пастбища, заводы — все, что требуется для жизни человека. Чтобы построить такое сооружение, подсчитывает Дайсон, придется затратить ни много, ни мало — десять в тридцатой степени (то есть миллион, помноженный на триллион и еще раз на триллион) киловатт-часов энергии. Но энергию эту сможет обеспечить Солнце (и, кроме того, намечается еще один источник, о котором я скажу несколько позже).

А что даст такое сооружение? Зачем оно нужно? О, тут перспективы совершенно ясные! Все солнечное излучение потоки тепла и света, в миллиарды раз более мощные, чем те, которые получает сейчас Земля, — окажется запряженным в работу. Ведь Солнце после сооружения свода оказалось бы в полном смысле слова взятым «под колпак»! Ни один солнечный лучик не просочился бы наружу. Все, все до последней капли было бы отведено в русло, использовано, пущено на службу человеку. (И это привело бы, между прочим, к тому, что для внешних наблюдателей, то есть для астрономов, обитающих где-то на других звездах, Солнце после завершения этой космической стройки перестало бы светить как звезда. Солнце тогда попросту нельзя было бы увидеть — ведь оно, повторяю, было бы заключено в непрозрачный «футляр». Впрочем, не совсем непрозрачный. Какая-то остаточная часть солнечной энергии после переработки ее людьми просочилась бы наружу. Дайсон указывает, что наружу в этом случае будут излучаться невидимые глазом инфракрасные лучи с длиной волны от 10 до 20 микрон. Солнце превратилось бы тогда для наших соседей в точку на небе, испускающую инфракрасные лучи.)

Запомним все это. Отсюда, как будет видно дальше, проистекут совершенно неожиданные и поистине необычайные выводы... Но прежде всего заметим, что исследование профессора Дайсона в главных своих чертах повторяет мысли, высказанные гораздо раньше Циолковским и еще раньше Федоровым (об идеях Циолковского и Федорова подробно рассказывалось в первых беседах). И в самом деле. У Константина Эдуардовича строительным материалом для его «эфирных городов» служил пояс малых планет-астероидов. У Дайсона этот материал заимствуется у планеты Юпитер. Но это различие второстепенное. Все же остальное, весь ход мысли и даже многие численные расчеты и выкладки совпадают у Циолковского и Дайсона почти полностью! Это факт замечательный. Он говорит не только о величии гения Циолковского, но и о том, как быстро движется вперед век космоса. То, что шестьдесят лет назад — в годы, когда творил Циолковский, — воспринималось многими как безобидное чудачество, сегодня — в 1961 году — стало предметом конкретного и делового научного анализа.

Да, сегодня уже не подлежит ни малейшему сомнению, что идеи эти отнюдь не прихоть безудержно разыгравшегося воображения, не маниловщина и не так называемая научная фантастика. Нет, строительные работы в масштабах космоса предстают перед нами опять и опять как неизбежная, как закономерная стадия в будущей истории людского рода. Они, эти работы, будут продиктованы - естественным свободным ростом человеческого общества, не стесняемым эксплуатацией, голодом, гонкой вооружений... Да, вопреки истошным воплям мальтузианцев, человечеству не грозят никакие беды от свободного и беспрепятственного размножения людей. В их распоряжении весь космос! Мракобесы-мальтузианцы кричат, что если человечество будет размножаться нынешним темпом — полтора процента прироста в год, — то пройдет, мол, не так уж много столетий — и на Земле окажется более миллиарда миллиардов человеческих существ. Тогда, мол, на поверхности суши не хватит места, даже если люди будут стоять спина к спине, плечо к плечу, все равно-де не хватит площади. Допустим на минуту, что темпы роста населения останутся на нынешнем уровне (хотя, как знают ученые-демографы, законы роста населения гораздо более сложны и не укладываются в простую арифметику). Итак, пусть в течение ближайших тысяч лет численность людей достигнет величины, обозначаемой единицей с восемнадцатью нулями. Что ответит на это век космоса? Он ответит: «Ну и что же!» Ведь на внутренней поверхности одного только межпланетного купола, по расчетам Циолковского; и Дайсона, сможет разместиться удобнейшим образом число людей, выражаемое единицей не с восемнадцатью, а с двадцатью тремя нулями! Исходя как раз из этих соображений, Дайсон и считает, что «демонтаж» планеты Юпитер и постройка «скорлупы» вокруг Солнца встанут на повестку дня техники не позднее чем через три-четыре тысячи лет. Сами же строительные работы займут, по его мнению, около 800 лет...

Не будем гадать сейчас ни о темпах, ни о сроках, ни о том, по какому инженерному варианту пойдет «межпланетное строительство». Все это пока совершенно неясно. Ясно другое. Ясно то, что общество свободно развивающихся и счастливых людей, общество зрелого коммунизма неизбежно перешагнет рано или поздно за пределы своей планеты. Так могучая река несет свои воды в океанские просторы, сам океан разливается вширь и вглубь, пока не заполнит всю предоставленную ему природой геологическую впадину. «Геологическая впадина» для человеческого рода — это весь космос! Люди расселятся по всему залитому светом солнца межпланетному простору. Люди заполнят весь этот простор. А дальше? Дальше — путь к другим солнцам. К звездам.

Очень далеки от нас эти солнца! Самые ближние из них расположены на таком расстоянии, что ракетному кораблю, летящему в сто раз быстрее, чем нынешние «лунники», понадобилось бы пять тысяч лет, чтобы достичь цели.

Остановится ли человечество перед этой новой бездной? Совершат ли люди очередной прыжок, на этот раз через бездонный океан межзвездья?

Может ли быть хоть малейшее сомнение в этом! Ничто не остановит свободное человечество. Нет пределов для его мощи. Путь к звездам будет открыт.

Сейчас еще гадательны те конкретные пути, по которым пойдет движение людских потоков по звездным трассам. Будут ли плыть туда караваны гигантских ракет, где нашлось бы место для сотен и тысяч пассажиров и где ядерные генераторы обеспечили бы теплом и светом жизнь на протяжении тысяч лет? В пути будут рождаться дети, потом внуки и правнуки правнуков тех, кто отправился в путь. Лишь далекие потомки звездоплавателей достигнут заветной цели... Об этом задумывался Циолковский. Но мы не можем скрыть наших тревог и сомнений, размышляя над этим вопросом. Чем больше вдумываешься в идею «звездных ковчегов», тем менее приемлемой кажется она в человеческом, гуманном плане. Примут ли люди будущего моральную ответственность за судьбу тех, кто должен родиться и умереть в пути? Обрекут ли они на жертвенный подвиг тех, кто еще не успел родиться? Могут сказать, конечно, что нам трудно и даже невозможно составить сейчас представление о душевном складе людей будущего. Может быть, и так. Но мне кажется все-таки, что эта идея «звездного ковчега», странствующего тысячи лет в космосе, смахивает больше на невольную карикатуру, чем на подлинную оценку возможностей прогресса науки. Я лично убежден, что техника будущего найдет совсем другие пути для преодоления, звездных расстояний.

Ведь уже сегодня мы располагаем — пусть пока еще теоретически — кладезем энергии еще более грандиозной, чем энергия ядерного распада и термоядерного синтеза. Я говорю о так называемой «полной эйнштейновской энергии, связанной с массой покоя». Эти слова для нефизиков прозвучат непонятно. Но я ограничусь сейчас тем, что скажу: согласно закону природы, открытому великим ученым двадцатого века Альбертом Эйнштейном, в каждом грамме вещества в любой его форме — будь то осколок стекла или камня, железо или глина — незримо скрывается запас энергии, равный 28 миллионам киловатт-часов. В одном грамме, стало быть, шесть часов работы Братской гидроэлектростанции! А в ста тоннах соответственно содержится столько энергии, сколько ее было израсходовано за все двадцать последних веков человеческой истории.

Но вот вопрос: как эту энергию извлечь? В ядерных реакторах освобождается пока что не более тысячной ее доли. А если бы удалось извлечь все сто процентов и вовлечь в этот процесс достаточно большие массы материи? Тогда можно было бы создать реактивную струю, гигантски мощную и столь быструю, как самая быстрая вещь в природе — свет. Тогда и скорость ракетного корабля могла бы быть доведена почти до скорости света. Ракеты такого рода — они существуют пока лишь в теории — получили название фотонных ракет (по-гречески «фотос» значит «свет». И хотя расчеты показывают, что для заброски экипажа из пятидесяти человек к ближайшей звезде понадобилось бы построить фотонную ракету с начальной массой примерно в полмиллиона тонн, в самой той цифре нет еще ничего запретного. Ведь строят же сегодня океанские корабли-танкеры с водоизмещением в сто тысяч тонн. Из полумиллионной стартовой массы звездолета не меньше четырехсот девяноста семи тысяч тонн отняло бы рабочее вещество. Оно было бы истрачено ракетой в пути (а на обратный путь пришлось бы добавить топливо из «местных ресурсов»!).

Но, как всегда, слышны голоса скептиков. Скептики предупреждают, что никаких технических, физических способов для полного использования «эйнштейновской» энергии пока не существует. Я согласен с этим. Говорят также, что единственный известный физикам способ так называемой «аннигиляции частиц и античастиц» (я не буду сейчас объяснять его сущность) вряд ли удастся когда-нибудь применить в технике. Я готов согласиться и с этим. Но я уверен также, что если сейчас решение неизвестно, то завтра оно будет найдено. Ибо все, что не противоречит законам природы, все, что подсказывается этими законами, обязательно реализуется рано или поздно человеком. И в то есть самый точный и самый верный закон прогресса науки!

Сколько бы ни было трудностей, они будут преодолены. Я укажу сейчас на одну из таких трудностей. Она состоит в том, что нос звездного корабля будет находиться все время под сильнейшей ядерной бомбардировкой. Ведь как бы ни был разрежен межзвездный газ, в нем всегда блуждает по нескольку штук атомов на кубический сантиметр объема. И подобно тому как для курьерского поезда, не говоря уже о самолете, воздух становится как бы плотнее (попробуйте высунуть руку из открытой кабины самолета!), подобно этому о переднюю стенку фотонной ракеты будет все время хлестать частый дождь атомных частиц. Мчаться они будут (относительно передней стенки ракеты) как раз с той самой чудовищной скоростью, с какой летит (относительно них) ракета. Подсчитано, что доза радиации, которую получит фотонный корабль, во много раз превзойдет все, что наблюдается в зоне термоядерного взрыва! Однако вывод отсюда может быть только один. Перед пассажирской кабиной придется расположить слой из нескольких тысяч тони защитного материала...

Я не буду сейчас углубляться в теорию межзвездных полетов. Да и полеты эти находятся еще далеко за обозримым горизонтом космического века. Я хочу отметить только одно. Чем глубже вникает наука в проблему дальнего звездного плавания, теп яснее становится неизбежность падения последних «барьеров», за которые цепляются скептики. Вот, скажем, был когда-то (и давно уже рухнул) «звуковой барьер». Он якобы должен был лимитировать скорость реактивных самолетов. Потом возник (и был взят штурмом) так называемый «тепловой барьер». Его перешагнули летчики и ракетчики. Но вот в качестве последнего и «самого страшного» барьера для звездоплавателей предсказывали еще недавно барьер «световой». Скорость света, как известно, является предельной скоростью. Это закон природы, открытый современной физикой. И как раз отсюда и делался тот (поспешный) вывод, что полетам в космосе положен-де самою природой определенный предел. Доказывалось это просто. Человек живет 80-100, самое большее 160 лет. А большая часть звезд отстоит от нас так далеко, что даже и свет не покрывает этих расстояний за срок человеческой жизни. Значит, пилотам звездных кораблей придется всегда топтаться, в круге строго определенного радиуса?..

В том-то и дело, однако, что не придется!

Теория относительности Эйнштейна, как это понятно сейчас физикам, открывает совершенно новые законы измерения пространства и времени. Эти законы вступают в силу при движении с быстротой, близкой к скорости света. Сто лет, прошедшие на Земле, могут стать для пассажиров фотонного корабля одной минутой, даже секундой. Время на ракете как бы «растягивается». Часы на звездолете идут медленнее, чем на Земле. А миллионы километров пространства за окнами фотонной ракеты — те, в свою очередь могут превратиться в немногие километры или даже метры (если вести счет расстояний с борта ракеты). Не меняется, при этом только скорость света. Мерки же пространств и времен, повторяю, непостоянны. Это нелегко представить себе наглядно, но так же трудно (а может, и еще труднее) было в эпоху Коперника осознать, что на противоположной стороне земного шара люди способны ходить «вниз головой»... Итак, затратив несколько месяцев жизни на борту ракеты, пилоты звездных кораблей смогут покрыть за это время расстояния, которые во земным часам не преодолеть и за сто, тысячу или даже за миллион дет!

В этом открытии и состоят второй великий вклад Эйнштейна в эру космоса. (Первым вкладом, напоминаю, была находка неслыханно огромного кладезя энергии, дремлющей в самых малых крупинках материи.) Оба этих теоретических вклада, по существу, расширяют до беспредельности перспективы труда человека в «мастерской» космоса.

Полной «эйнштейновской энергии» (мы помним, ее содержится 28 миллионов киловатт-часов в грамме любого вещества), этой энергии было бы достаточно, например, чтобы сдвинуть с места земной шар. Да, да, сдвинуть и перебазировать на любое место в солнечной системе и за ее пределами! Может быть, эту операцию и понадобится когда-нибудь совершить, например, после того, как через миллиарды лет похолодает Солнце. Может быть, жителям Земли потребуется тогда придвинуть свою планету ближе к Солнцу?

Или, наконец, созреет план перенестись к другой звезде, предварительно облюбованной и обследованной человеком... Нетрудно подсчитать, что для превращения земного шара в реактивный корабль понадобилась бы полная «эйнштейновская энергия», которая таится приблизительно в миллионе тонн вещества. Миллион тонн — это примерно масса здания университета на Ленинских горах в Москве. Масса, что и говорить, солидная, во по сравнению с масштабами операции (я говорю об изменении орбиты Земли) поистине исчезающе-малая!

Поэтически вдохновенная мечта Брюсова:

...Знаю, дерзкий, ты поставишь

Над Землей ряды ветрил

И по прихоти направишь

Бег в пространстве,

меж светил! —

обретает, таким образом, вполне определенную теоретико-физическую базу.

Идея управления движением Земли по воле человека еще сто лет назад волновала (я рассказывал об этом в одной из бесед) русского мыслителя Николая Федорова. Эта мечта была дорога сердцу и Константина Эдуардовича Циолковского.

Имена Циолковского и Эйнштейна сочетаются, стало быть, и, как два ярких светоча, освещают нам путь в самую дальнюю даль космической эры. Это поистине вдохновляющее сочетание! Оно подчеркивает величие двух гениев — русского и западноевропейского. Оно символизирует международное братство науки, без которого не может быть мим и счастья на нашей планете. Век космоса начинается под счастливой звездой. Он начинается в стране, освещающей путь для всех людей на Земле.

«…высоко поднятым флагом строящегося коммунизма являются первые в истории человечества "триумфальные полеты советских людей в космос».

Это сказал Никита Сергеевич Хрущев на XXII съезде партии, принявшем Программу КПСС — великий манифест коммунизма.

В. Львов

В. Сапарин. Пыль приключений

1

Человеческая, нога не ступала да и не могла ступать на эти вершины и скользкие склоны. Горную страну выкопали из-под слоя льда толщиной в два, а где и в три километра, прорубив в нем каньон с отвесными стенами. На дне каньона длиной в добрую полусотню километров сверкали, выглядывая из тени, пики, а пониже темнели хребты, похожие на черных гусениц.

— Внимание, — сказал голос.

Никто из сидевших не тронулся с места. Современный человек не стоит у пульта, управляя могучими силами, которые ему подвластны; исполнительная машина — математика, воплощенная в электронике, осуществит сейчас замысел, над которым люди работали много лет. Просто наступило молчание.

Легкий балкон, на котором сидели люди, опоясывал зал — пол его представлял собой экран объемного изображения. Казалось, они парят в воздухе над страной лилипутов. В следующий момент создалось впечатление, что балкон поплыл: присутствующие как бы пронеслись над ледяным каньоном к тому месту, где он начинался. Здесь во льду был вырублен круг, в центре его располагалась широкая, похожая на заклепку, загнанную глубоко в тело планеты, рыжая, словно ржавая, гора. На склоне горы темнело овальное пятно.

Пятно вдруг засветилось. Казалось, там, внутри горы, кто-то раздувает пламя. Крупные искры вылетали из отверстия и проскакивали на несколько километров по ледяному ущелью, расширяющемуся к противоположному концу.

— Скальные обломки, — сказал кто-то.

Послышался легкий шум — грохот, приглушенный в тысячу раз. Потом гора вздрогнула. Некоторые из сидевших невольно сдвинулись в креслах. На худом лице Манташева заиграл желвак. Вот он, миг, которого так ждали! Архимед тысячелетия назад сказал: «Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю». Человечество нашло, наконец, силу, способную сделать это, опираясь на саму планету. Реактивный двигатель, встроенный в тело материка около полюса, сдвинет земную ось.

Гора словно выстрелила. Из жерла на ее склоне выметнулся длинный огненный язык. Он занял почти половину каньона, потом стал вытягиваться. Словно желая избавить наблюдателей от жара бушующего пламени, ущелье отодвинулось и стало теперь видно во всю свою длину. Огненный язык все вытягивался и вышел за пределы ущелья. Его конец лизал воздух уже над поверхностью земли.

— Ну что ж, форсунка заработала, — с удовлетворением произнес Забелин. — С точностью до секунды.

— Что скажет Земля? — возразил Маиташев. Желвак на его щеке продолжал шевелиться, как бы в такт каким-то невысказанным мыслям.

— Сто раз прикидывали!

— На счетных машинах. И на модели. А на планете ни разу.

— В конце концов опыт может быть приостановлен. Достаточно произнести слово «стол».

Ледяная броня возле ущелья таяла. Потоки воды хлынули в каньон. Клубы пара закрыли картину: в глубине волнующейся белой завесы лишь изредка появлялись и исчезали розовые пятна.

Забелин включил инфракрасный экран. Язык пламени стоял ровно, почти не шевелясь.

— Процесс идет нормально, — сказал он. Стрелки на циферблатах, кривые на экранах осциллографов докладывали, что все идет как надо. Никто не смотрел на них; они фиксировали данные для истории. Если бы что-нибудь отклонилось от нормы, автоматический контролер немедленно доложил бы. За всеми приборами, кроме того, следил особый сверхприбор, который поднял бы шум, если бы что-нибудь с чем-то не сходилось.

— Ну, вот и все, — почти разочарованно произнес один из собравшихся, откидываясь в кресле. — Вот так и будем сидеть пять суток.

Но тут сверхприбор неожиданно произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Материк сдвинулся с места!

Можно было и не глядеть на приборы, на разные голоса подавшие сигналы тревоги. Даже простой глаз видел, что гора, изрыгающая пламенный язык, медленно уходит вместе с каньоном и ледяным плато из поля зрения.

— Верните ее! — крикнул кто-то, не выдержав. Манташев тронул рукоятку. Гора остановилась.

Потом двинулась назад и заняла прежнее место.

— Нет, не на экране, а в действительности, — потребовал тот же голос. В нем прозвучали нервические нотки.

— Мы можем только выключить двигатель, — спокойно сказал Забелин.

Но сверхприбор, прикинув за это время показания всех других приборов, равнодушно и громко объявил:

— Опыт останавливать нельзя!

2

Планета жила своей жизнью. Люди работали, писали стихи, забивали голы на футбольном поле, слушали музыку, ходили и ездили в гости, воздушные лайнеры переносили тысячи пассажиров через океаны и материки, а на трассе Земля — Луна в назначенный час отходили ракеты... Ничто не изменилось, но в сознании каждого, где бы он ни находился, в самой глубине билось ощущение необычайного. И разговор, на какую бы тему ни зашел, невольно касался того, что всех интересовало.

Пассажиры одного из трансокеанских лайнеров узнали о начале опыта по табло в салоне: голубая линия маршрута, радовавшая глаз геометрической прямизной, вдруг изогнулась, и звездочка, обозначающая местоположение корабля, поползла по кривой.

В окнах виднелась все та же высотная, почти черная синь. Только солнце, задернутое невидимым фильтром, желтое и плоскокруглое словно блин, передвинулось и торчало теперь не сбоку, а сзади. Земля внизу была затянута облаками.

— Теперь уж ни одна душа не проникнет в зону, — произнес с удовольствием седовласый пассажир. Он ни к кому прямо не обращался. — Только автоматы увидят, как это выглядит.

— Мы с вами тоже, — быстро откликнулся молодой человек с открытым взглядом, сидевший напротив. — Если захотим!

— Да, конечно, — согласился седовласый, искоса взглянув на собеседника. Что-то в лице юноши заинтересовало его. Пассажир решил продолжить разговор. — Это верно: мы можем видеть, что происходит на Венере, или на дне Тихого океана, или в кратере вулкана, не вставая с кресла. Наши глаза разбросаны по всей солнечной системе. Но вам не кажется, что одно дело — смотреть почти осязаемое, объемное, в натуральных красках изображение, представлять себя среди стада разъяренных слонов, слышать их дыхание и шелест ветра от их движения, и совсем другое дело — подвергаться настоящей опасности, рисковать быть раздавленным или поддетым клыком, вдыхать пыль, поднимаемую стадом, пыль приключения? Ведь вулкан, на вид самый настоящий, мечущий пылающие бомбы, совершенно безопасен. Метеориты, нацеленные в вашу голову, когда вы будто бы стоите под открытым небом на Луне, бесплотны. Сознайтесь: вам хотелось бы самому побывать хоть раз на месте действительного происшествия?

— Один раз со мной это случилось. — Юноша вдруг посерьезнел. Он не замечал легкой иронии собеседника. — И, знаете, без этого приключения мне чего-то очень недоставало бы. Вы правы: настоящее приключение, хотя бы одно, должно быть в жизни каждого. Я даже думаю, что характер людей прошлого века — я имею в виду тех, кто строил мир, в котором мы живем, — складывался таким волевым и напористым именно потому, что на пути к осознанной цели их подстерегали многие приключения. Ведь даже прокладка дороги в тайге требовала в ту пору подчас самого настоящего героизма.

— А в наше время? — лукаво прищурил глаз его собеседник.

— Сами знаете, — вздохнул юноша. — Контроль безопасности трясется за благополучие каждого из нас от рождения и до глубокой старости. Приключения теперь...

— Исключены? Или почти исключены. Не так ли? Ну, так вот, представьте себе, я переживаю сейчас, да, да, в этот самый момент, сильнейшее приключение моей жизни. А в ней, знаете, многое бывало.

Юноша невольно обвел взглядом салон. Люди спокойно сидели в креслах: кто читал, кто смотрел в экран блок-универсала, кто поглядывал в окно.

Собеседник чуть насмешливо наблюдал за юношей.

— Я — один из авторов математической завесы. Не понимаете? Ну, той самой, что заставила только что свернуть с курса наш лайнер.

— Математической?

— Ну да, состоящей из цифр. Попросту говоря, наши счетно-решающие машины сообщают штурманам-автоматам цифры, — пассажир говорил сейчас деловито, — и самолеты обходят запретный район кратчайшим и удобным путем. Транспортный механизм планеты продолжает бесперебойно действовать. Это гораздо лучше магнитной завесы, электрической и прочих, которые применялись раньше.

— А если... — юноша замялся. Он не знал, как лучше спросить. — Если какой-нибудь... Если какая-нибудь цифра...

Седовласый пассажир понимающе кивнул.

— Наш институт дал слово Контролю безопасности, что система абсолютно надежная. А я руководитель института. Значит, мое слово и моя совесть подвергаются в этот момент такому испытанию, что стой я сейчас на поверхности Луны и сыпься на меня самые настоящие метеориты, мне было бы гораздо легче. Вот почему я называю это сильнейшим приключением моей жизни. Ведь что главное в приключении? Испытание духа прежде всего.

Юноше показалось, что лицо его собеседника вдруг изменилось. Подбородок очертился тверже, западины щек стали заметнее, точно на них упала тень, все черты выглядели жестче.

— Идем на посадку, — объявил автомат, — на запасный аэродром «Новая Зеландия Третья». По новому, временному расписанию отсюда можно проехать...

3

Как всегда в последнее время, Костя и Оля встретились на берегу моря.

Мальчишки, игравшие на пляже, подняли страшный крик. Одни бегали по гальке в игрушечных скафандрах, другие, голые, бросались в воду и лихо плыли, держа в руках дротики, — видимо, охотясь на воображаемого зверя.

— Играют в экспедицию на Венере, — сказала Оля. — Вон тот, загорелый, наверное, Лоо. А этот, в голубом скафандре, конечно, изображает Нгарробу.

Чего ж ты хочешь! Следующие поколения мальчишек будут играть в перемещение планет или в поворот земного шара, или...

Оля взглянула на Костю. Каменная беседка, в которой они сидели, напоминала о прочности, незыблемости и даже вечности.

— Все-таки это очень рискованно, — сказала она. — Опыт с целой планетой! С человечеством в конце концов.

— Ты права и не права, — возразил Костя. — Опыт действительно грандиозный, — он положил руку на теплый парапет. — Ты только подумай! Лето, осень, пожелтевший лист, снег, весеннее пробуждение, дожди сменяются по вековечным законам природы. И все это в конечном счете зависит от простой математической величины — того угла, под которым планета наклонена к орбите. Угол этот образовался когда-то стихийно — силы, которые в то время действовали, не имели в виду интересов человека. В течение тысячелетий человек привык к своему дому — планете. Ведь и наш далекий предок, живший в пещере, тоже свыкся с ней и с теми близкими окрестностями, которые составляли его тогдашний мир. А потом он принялся изменять его... И вот мы продолжаем начатое.

Юноша оглядел море, волны, тихо набегающие на гальку, медуз, раскрывших зонтики у берега.

— Все может остаться, — сказал он, словно это зависело сейчас от него, — и смена времен года, и весна, и снег, но только все это может быть лучше, чем сейчас. Для этого надо изменить немного наклон земной оси. Только и всего!.. В науке об этом пишут давно, — продолжал он более серьезным тоном. — Теоретическая мысль подошла к такой ступени, что требуется уже конкретный опыт, иначе она не может развиваться дальше. Теория и практика человеческая сошлись, — он пожал плечами. — Одно логично вытекает из другого. Когда-то наш предок грелся у костра, поворачиваясь к огню стынущим боком. А сегодня мы беремся за земную ось и собираемся повернуть матушку Землю к Солнцу той ее стороной, которая, по нашему мнению, больше нуждается в тепле. Это очень сложный план. Двенадцать специально созданных институтов разрабатывали его. Сюда входит и начатое уже регулирование океанских течений. И новые большие планы переделки климата планеты. В результате, как твердо рассчитано, зона, наиболее благоприятная для жизни, значительно расширится. В дальнейшем она охватит всю Землю.

— Но ведь если растают льды, — покачала головой Оля, — произойдет тысяча катастроф.

— Ничего не произойдет. Вот тут-то ты и ошибаешься. Нынешнюю сенсацию заметят только астрономы. — Костя рассмеялся. — Все таблицы звездных координат придется им переделывать! Хорошо, что существуют счетные машины... Мы же с тобой ничего не заметим. Но пусть земная, ось сместится по воле человека на тысячную долю градуса, — добавил он с волнением. — Пусть так будет сегодня. Пусть! Это значит, что человек может управлять положением планеты в пространстве. Значит, со временем он сможет поставить ее под любым углом к орбите. Конечно, сначала будут долго изучать все последствия сегодняшнего поворота оси, сравнивать с расчетами, составлять новые, еще более точные прогнозы. Затем будут изменять ее положение постепенно — может быть, на один градус в десять, а то и в двадцать лет, так же постепенно переделывая и всю поверхность Земли, пока планета не станет такой, какой ее хочет видеть человек.

— А вдруг что-нибудь я произойдет не так? Смотри! — Девушка схватила Костю за руку. — Вода прежде доходила только до того камня, а сейчас он мокрый. Море перемещается...

Юноша внимательно посмотрел на камень. Интерес, удивление, потом легкое сожаление промелькнули на его лице. Он рассмеялся.

— Это прилив. Не волнуйся: там все рассчитали.

— Мне не совсем ясно одно, — уже успокаиваясь, заметила девушка. — Почему именно сейчас поставлен опыт? Есть в этом какая-нибудь особая необходимость?

— Когда-нибудь надо начинать. Не начинать — значит никогда не свершить. Человечество созрело для таких задач.

Они помолчали с минуту.

— Ну, а как твоя картина? — спросила она другим тоном.

— Это труднее, чем я думал. Мне иногда кажется, что не легче, чем поворачивать земную ось.

— Ты задаешься! В прошлом таких называли пижонами.

— Нет, я просто признаюсь в своей слабости. Раньше мне все представлялось очень ясно. Даже, пожалуй, слишком. Спокойная, как солнечный восход, картина: тайга, трасса, прорубленная среди заросших соснами сопок, уставшая машина и полный еще не растраченных сил молодой тракторист. Геркулес, совершивший подвиг и не подозревающий об этом. Простой парнишка, протянувший руки к струе воды, которую льет из кувшина девушка...

— Я видела эскиз. Еще три года назад.

— Что поделаешь... Знаешь, чего мне не хватало до сих пор? Зрелости. Обыкновенной человеческой зрелости. Я не понимал, что героизм той эпохи не кончился. Он и сегодня с нами. Сегодня, когда я летел к тебе, я встретил одного человека, просто попутчика... И вот в случайном разговоре нечаянно он раскрыл передо мной мир приключений духа, о котором я просто не подозревал. Я подумал: сколько же сильнейшего душевного напряжения связано с осуществлением сегодняшнего эксперимента! И я понял, что в моей картине недоставало главной нити, той, что идет от паренька с трактора и девушки к нам с тобой, ко всем сегодняшним делам. Получалось простое «счастье двоих, извечно существующее и никогда не умирающее, чистое, как солнечный луч. Но ведь мои герои не просто он и она, и их время не равнозначно всяким другим временам. В юноше и девушке гам, в тайге, заключено будущее человечества. Значит, наше сегодня. Более того — и наше завтра тоже. Именно это-то и делает простого юношу и простую девушку, рядовых людей своей эпохи, героями! Как я этого не понимал...

Он даже поник головой.

— Так хочется изобразить то легендарное время, ту героическую эпоху, когда день за днем строилось коммунистическое общество, — продолжал он тихо.

— Ты очень разбрасываешься, — с суровой заботой произнесла девушка. — Вместо того чтобы заняться чем-нибудь устремленно, меняешь профессию за профессией! Восемь месяцев работал в группе по проектированию планетного двигателя, а сейчас, когда начался эксперимент, разъезжаешь по всей планете. Наверняка ищешь новое «интересное занятие».

— То мое дело сделано. Теперь я должен отойти в сторонку. Разъезжаю же я не зря. Хочется посмотреть еще раз на планету, окинуть взглядом объект, над которым проделывается такой опыт. В некотором роде с моим, пусть и маленьким, участием. И, конечно, я ищу нового приложения своих сил. Тут ты права. Академик Нестеров говорит, что настоящим художником может стать только человек, перепробовавший своими руками всяких человеческих дел, много испытавший в жизни. Чтобы отдать людям, надо иметь, — говорит он.

— А что еще говорит академик Нестеров? Костя откинулся на спинку скамьи.

— Он говорит, что прописную истину наших дней — «каждый может стать Ломоносовым или Леонардо да Винчи» — нужно понимать глубоко, в историческом развитии. Что он имеет в виду? Гениальные одиночки, одновременно ученые и художники, люди многих направлений творческой мысли долгое время служили исполинскими маяками в развитии науки и культуры. Потом решили, что время Ломоносовых прошло. Наука, одна какая-нибудь отрасль ее требовала всей жизни человека, и этого было еще мало. Науки стали дробиться, и все равно человеческой жизни не хватало: ученый уходил, не свершив многого из того, на что был способен. Ему просто недоставало времени: часов в сутках и самих суток. В то же время нарождались новые науки, они быстро развивались, и требовалось охватить их взглядом не только глубоким, но и достаточно широким. Некоторые склонны были видеть в этом противоречии кризис человеческого ума. Но человеческий ум разрешил это противоречие. То был просто-напросто очередной этап его развития. — Костя остановился, оглядел горы на берегу, башню в форме километровой иглы на самой высокой вершине, окруженной снегом, станцию релейной связи, перевел взгляд на мальчишек на берегу и в раздумье продолжал: — Человек придумал машины, которые так же в несчетное число раз усиливают возможности человеческого мышления, как электронные микроскопы и радиотелескопы обостряют наше зрение. Машины разгрузили мозг человека от чисто механической умственной деятельности и предоставили больше возможностей для творческой работы. Рядовой современный исследователь, пользующийся электронными картотеками всего мира и сотнями, если нужно, лаборантов-автоматов, которые добывают необходимые факты, обобщают их и делают логические выводы, обладает практически большей работоспособностью, чем любой гений-одиночка прошлого. А ведь работоспособность — это девяносто девять процентов гениальности, так по крайней мере всегда утверждали сами гении. Добавь к этому, что в распоряжении любого исследователя сегодня вся наука человечества в доступной и удобной для пользования форме и все лучшие умы, гении современности, которые либо придут ему быстро на помощь, либо разовьют его идеи на самом высоком уровне, если он сам не в состоянии это сделать. То есть коллективная мысль, организация совместного творчества людей в масштабе целой планеты и полный простор для творчества всех людей в самых разных областях и делают каждого из нас подобным Ломоносову или Леонардо да Винчи. Мы как бы часть коллективного гения, все — и самые великие и самые скромные. Каждый может, а значит и обязан, развивать все свои способности. И у нас на все хватает времени.

Вот почему, — добавил он, — у многих не одна профессия, не говоря уже о смежных специальностях. Даже тот, кто почти целиком отдается одной большой страсти, обыкновенно хоть крохотную частицу души оставляет еще какому-нибудь маленькому увлечению. И я вовсе не мечусь, я пробую себя. Пробую во всех областях, к которым у меня появляется интерес. В прошлом случалось, что люди обнаруживали у себя таланты на склоне лет. Сейчас, как ты знаешь, это рассматривается как серьезная вина самого человека.

— Ты так увлечен прошлым...

— Это помогает мне лучше понять настоящее. Девушка помолчала.

— У Леонардо да Винчи, помнится, были и другие увлечения, — сказала она вдруг.

— Да, он увлекался очень многим. Воздухоплаванием, например. Потом... что ты смеешься?

— Ничего.

Теперь она смотрела на Костю лукаво, совсем как та девушка на эскизе его картины, что помогала умываться трактористу, и как та, что столько веков усмехалась на картине самого Леонардо.

Костя посмотрел на Олю.

— Я дурак! — произнес он убежденно. — Выражаясь языком прошлого, — добавил он, пытаясь еще шутить.

В его глазах отразилось чувство глубокого страха: несколько мгновений он смотрел на девушку, словно боялся, что ее сейчас отнимут у него. Губы его шевелились, но он не мог вымолвить ни слова.

— Нет, просто мальчишка, — возразила Оля. Она была проницательнее, чем он, хотя он и больше знал.

Она провела рукой по его волосам.

— Ты даже такой же растрепанный, как те мальчишки, что играют в экспедицию на Венере.

4

Зрелищу нельзя было отказать в красоте. Чуть подсвеченная изнутри модель планеты с нежно-голубыми океанами и золотистыми материками вращалась в такт с ходом суток. Вокруг макушки Земли ползали жуки — то зеленые, то красные, меняя цвет при подходе к черте. Многие жуки, даже не приближаясь к запретной линии, заранее изменяли курс.

— Вы, собственно, зачем сюда явились? — спросил Свиридов. — Все идет как надо.

— А если какой-нибудь тупой автомат?

— В тупости автоматов их сила, — возразил Свиридов. — Они не знают неповиновения.

— Но какая-нибудь отказавшая деталь...

— В аварийных устройствах все детали повышенной надежности. Наиболее ответственные дублируются. Вы позабыли азы Контроля безопасности? Я не узнаю вас. Что с вами?

Седовласый человек с нервным лицом вздохнул.

— Сам не знаю. Мне все кажется, что может произойти какой-нибудь нелепый случай. Один самолет с неисправной антенной, и...

— Самолеты с неисправными антеннами не выпускаются в рейс. У них не запускаются моторы. Вы же знаете. Если в оборудовании хоть малейшая неисправность, стартовый автомат не срабатывает.

— Неисправности могут появиться в полете!

— Тогда срабатывает посадочный автомат. И это вы знаете.

— А если!..

— Хватит ваших «если», — рассердился Свиридов. — Для чего, по-вашему, мы сидим здесь? Чтобы обезопасить эти «если» и чтобы вы были спокойны. Вы и Контроль безопасности. Знаете, сколько несчастных случаев произошло на планете с начала года? Шесть. Изучение показало, что устранить их или предвидеть заранее человек был не в состоянии. И все же мы считаем, что человек проиграл со счетом 6:0. Почему? Да потому, что в прошлом году за то же время происшествий случилось в полтора раза больше. Значит, в конечном счете что-то зависит и от человека. Я привожу ваш эту статистику, чтобы вы поняли, насколько снизилась вероятность несчастных случаев вообще. А такие операции, как сегодняшняя, проходят под особым наблюдением.

— Но один случай всегда может выпасть...

— Теория вероятностей на вашей стороне. На нашей стороне — техника, — Свиридов кивнул на стеклянную стену, за которой стояли две аварийные машины в полной готовности к вылету. — Восемь аварийно-спасательных станций подкарауливают этот ваш математический случай. Вы успокоились? Теперь отправляйтесь спать.

— Можно я посижу с вами? Сам не знаю, что со мной. Всего несколько часов назад я был совершенно спокоен. А сейчас...

— Ладно, — Свиридов повернулся во вращающемся кресле. — Устраивайтесь на диване. В конце концов мы с вами обеспечиваем вспомогательные операции. На главном направлении наступаем не мы. Вы ведь слышали, опыт идет совсем не так, как ожидали.

— Да, Антарктида сдвинулась. — Чернов уселся на диване. Глаза его машинально следили за цветными жуками на табло. — Совет заседает непрерывно. Собственно, сейчас нельзя даже просто прекратить эксперимент. Раньше считалось, что его могут приостановить в любой момент, а оказалось, что нет.

— А как же расчеты?

— Ну вот. Не все подвластно расчетам человека. До каких-то явлений наши цифры еще не дошли. Риск есть в любом опыте. Иначе это не опыт. Все считали, что Антарктида выдержит. Какую-то слабину в глубине недоглядели — примесь в породе, изменение в расположении кристаллов, мало ли что. Какой-то брак в работе природы. Ведь материк вовсе не монолитный, а сила приложена к Земле истинно космическая. Материк треснул, и кусок его там, где находится двигатель, пришел в движение. Теперь трудно сказать, что лучше: оставить оторвавшийся кусок Антарктиды там, где он есть, остановив опыт, или перегнать в такое место, где его влияние на размещение массы Земли будет наименьшим. Вы знаете, сейчас планету взвешивают очень скрупулезно — приборы могут заметить чуть ли не ваши шаги по Земле. Представляете, какую приборы подняли панику! Счетные машины пересчитывают все заново. Но им нужны точные сведения об оторвавшемся куске материка.

— Ну что же, роботы их дадут.

— Готовых автоматов для такой именно работы нет.

— Значит, их быстро изготовят.

— Боюсь, что просто не успеют. Резкий звонок прервал разговор. Свиридов поднял глаза к табло.

Два рубиновых жука пересекали красную линию.

Звонок умолк и тут же затрещал снова.

Еще два жука в другом месте словно шилом проткнули красную нить.

Звонок зазвенел в третий раз. Еще одна пара жуков решительно и прямо нацелилась на линию обороны.

Чернов приподнялся с места.

— Станция «шесть»? — послышался голос начальника спасательной службы. — Машины готовы?

— Вылетаем, — откликнулся Свиридов. — Готовность...

— Обождите, — прервал Ван Гульден. — Это машины «скорой помощи» пошли на задание. Что случилось? Ничего. Вернее, слишком многое... В общем через семь минут и к вам прибудут ученые, отдайте им машины. Ничего не поделаешь: только машины «скорой помощи» снабжены устройством, позволяющим проникать за математическую завесу. Ученые полетят к месту действия. Да, им необходимо там побывать. Самим. Продолжайте нести дежурство, — добавил он. — Получите запасную машину со станции «восемь».

— Ну! — воскликнул Свиридов, поворачиваясь в кресле. — Вот случай, которого даже вы не предусмотрели! Кажется, сегодня мы с вами поработаем!

5

Машина шла на высоте двенадцати километров. Три слоя облаков отделяли наблюдателей от Земли.

— Видишь, меньше, чем на командном пункте,— пожаловался Манташев.

Действительно, после эффектного ощущения полета над Южным полюсом, которое создавали видо-устройства командного пункта, когда людям казалось, что они парят в воздухе и могут переноситься в мгновение ока в любое место, реальный полет выглядел скучным. За окнами пустота. Табло в кабине самолета напоминало картину в рамке, повешенную на стенку.

— Как странно получилось! — подумал вслух Забелин. — Казалось, все абсолютно взвешено.

— Процент неведомого всегда велик там, где что-нибудь делается впервые, — возразил Манташев. — Вы думаете, первому полету человека в космос не предшествовали опыты без людей? Их было столько, сколько требовалось, чтобы получить достаточную уверенность, хотя риск все же оставался... То, что мы делаем, тоже опыт. Не на модели уже, как было до сих пор, а прямо на Земле. И, наверное, потребуется еще не один такой опыт, пока операция в окончательном виде не предстанет как абсолютно надежная. Ведь какая силища прикладывается! Земля ничего подобного еще не знала...

— Раз Контроль безопасности разрешил наш полет в зону, значит он считает положение достаточно серьезным.

— Он, как и все мы, считает, что немногие могут и даже должны рисковать в интересах миллиардов. Кроме того, он исходит из принципа: человек не должен уступать без боя обстоятельствам. В этом залог безопасности людей: в том, чтобы они были сильные и смелые. Наконец, здесь есть и дальнее предвидение: если мы с вами, вообще ученые, вообще люди, в состоянии справляться с непредвиденными случайностями, находить, не упуская золотого времени, выход из любого положения, значит можно идти на продолжение подобных опытов. Так сказать, измеряется сила ума и воли человечества. Контроль безопасности все учитывает. Ведь это очень тонкая организация.

Он взглянул на табло.

— Повторим для ясности условия задачи. Выключить двигатель мы можем в любой момент. Здесь нет никакой проблемы. И если бы двигатель оставался на месте, а не кочевал вместе с оторвавшимся куском Антарктиды, никаких осложнений не произошло бы. Сейчас, выключив двигатель, мы не восстанавливаем статус-кво. Значит, возникает необходимость иметь возможность включить двигатель после остановки. То есть это уже не вулкан, а мотор, который мы включаем, выключаем и снова включаем, что раньше не предусматривалось. И возможности тут...

Он взглянул на Забелина.

— Я уже докладывал, — пожал тот плечами. — Двигатель не рассчитан на повторное включение. Он активно работает восемь часов в сутки. Мощность его за этот срок меняется. Наибольшая — когда реактивная отдача действует прямо в сторону поворота Земли. Остальные шестнадцать часов идет тихое горение, но с очень высокой температурой. Земля делает оборот, и двигатель снова начинает извергать мощную струю раскаленных газов. Это переключение нами не управляется. Просто горючее заложено перемежающимися слоями: активный слой, слой поддержания реакции. Это сделано именно потому, что включать его заново очень трудно. Камера должна охлаждаться месяца полтора. Только потом туда смогут проникнуть автоматы, чтобы установить новый запал и подвести провода на место тех, что сгорели. Там все накалено. Ведь это на самом деле вулкан, только в тысячи раз более сильный, чем настоящий. Заглушить его мы можем легко, впрыснув в жерло вещество, останавливающее реакцию. Ракеты стоят наготове.

Манташев покачал головой:

— С точки зрения механики самое неприятное, если возникнут биения. Ведь сошедший с места кусок материка нарушил равновесие земного шара. Он превратился в эксцентрик. В конце концов все, конечно, снова уравновесится, но чтобы это произошло, придется, может быть, подвинуться на какие-то метры, а то и километры и другим материкам.

— Пожалуй, лучше всего было бы вернуть оторвавшийся кусок на прежнее место.

— Каким образом? Ваша форсунка ведь работает только в одном направлении.

Машину тряхнуло. Забелин больно стукнулся плечом о стенку кабины.

— Восходящие токи, — пояснил кто-то, — Уж очень разогрело макушку планеты.

Солнце на миг заглянуло в кабину, осветило взволнованные, напряженные лица.

Тысячи людей в разных местах планеты думали, вычисляли, искали решение. Заседание Совета ученых шло непрерывно. Никого, кроме председателя, в зале, разумеется, не было. Он обязан был в таких случаях сидеть на своем месте за столом президиума, вернее — за пультом диспетчера. На больших экранах, составляющих стены и безмерно их расширяющих, можно было видеть участников Совета, занятых в своих лабораториях, у анализирующих машин, в глубинных шахтах, врезанных в тело планеты, в астрономических обсерваториях. Летевшие в самолете тоже занимали один из экранов. Находясь на месте события, они должны были представить не только данные приборов, которые захватили с собой вместо роботов, но и свои мысли для принятия решения. Каждое произнесенное ими слово фиксировалось автоматически секретарем председателя. Наиболее важное он докладывал Совету.

Машину тряхнуло снова. На этот раз гораздо сильнее.

— Придется взять выше, — сказал Забелин.

— А я предлагаю — ниже. Манташев говорил спокойно.

— Это безумие!

— Это необходимость. Манташев не изменил тона.

— Поясните по крайней мере!

— Да что тут пояснять, — Манташев говорил медленно, словно лениво. — Три пары самолетов с учеными на борту исследуют оторвавшийся кусок материка во всех направлениях, кроме центра. Центр предоставлен нам. Здесь вся загвоздка. В конце концов здесь наш двигатель. Словом, мы должны спуститься ниже летающих автоматов и все прощупать непосредственно.

— Ну что ж, — Забелин думал не больше секунды. — Нам дано право решать.

Он продиктовал приказание.

Автоматы не удивляются и ничем не выражают своего отношения к тому, что слышат. С точки зрения электронного мозга приказание было безрассудным. Но люди всегда в чем-то существенно отличаются от своих технических созданий. Они позволяют себе даже не совсем логичные действия. Машина круто пошла вниз. Ее трясло и подбрасывало, словно на ухабах. Солнце исчезло. Лохматые полосы косо потянулись за иллюминаторами. Потом забрезжил бледный свет. Затем опять серая стена возникла за окнами. Но свет, сменивший ее, имел уже розовый оттенок.

Когда машина пробила нижний слой облаков, ее отбросило в сторону. Клубы пара заволокли все вокруг. Создалось впечатление, что самолет снова вошел в тучи. Среди багрового пара мелькнул огненный язык и исчез.

Плотные клубы пара залепили окна.

— Ничего не видно, — вздохнула прибористка.

— А тут нечего смотреть, — возразил Манташев. — Надо измерять. Мы находимся в зоне, в которой не летают даже роботы.

На экране в салоне, и правда как на картине, все казалось миниатюрным и неопасным. Однако, когда машина пошла поперек огненного ущелья, порывом горячего воздуха ее вознесло так, что она вылетела в нижний слой облаков.

— Пойдем вдоль каньона, — сказал Манташев. — Поперечный разрез взять не удается.

Пройдя вдоль ущелья во всю его длину, самолет сделал несколько параллельных галсов. Чем дальше от пламени, тем спокойнее шла машина. Последний галс она проделала почти нормально.

— Теперь перекинемся на ту сторону. Манташев всматривался в карту. Густые брови под широким лбом шевелились. Желвак на щеке опять заходил.

— Дайте-ка все данные о рельефе, — потребовал он у прибористки, — того района, где мы сейчас побывали. И о мощности льдов... Маловато, — сказал он разочарованно, взглянув на диаграммы. — Но, может быть, по ту сторону лучше! Не знаю, — обратился он к Забелину, — как будет обстоять дело с чисто инженерной стороны, не берусь судить, но одно предложение я, кажется, сделаю. Только надо сначала обследовать зону по ту сторону пропасти.

— Скажите сейчас, — потребовал Забелин, — Как вам не совестно!

— Хорошо! — он схватил Забелина за руку. — Если наклон рельефа с той стороны ущелья достаточно...

Он не успел кончить Машина, не сумев пересечь ущелье, скользнула вниз и, словно с горки, покатилась к пылающему языку, который занимал теперь весь экран, не вмещался в рамки.

«Вверх! — хотел крикнуть Забелин, но тут же сообразил, что автоматы и сами это сделают, если это только возможно.

«Если эти дурацкие автоматы выбросят нас на парашютах, мы сгорим, — пронеслось в голове. — Они ведь не понимают, что выброс в этих условиях несет гибель. Сработают, как... как автоматы!»

— Отставить аварийный выброс! — крикнул он как можно громче.

(Окончание следует)

Среди зеленой саванны

У парома

На переправе через Вольту скопилось несколько десятков машин. Они вытянулись длинной колонной — легковые автомобили, грузовики и маленькие, с брезентовым верхом автобусики. Паром ушел на тот берег, водители и пассажиры автобусов разбрелись по местечку.

Было около часа пополудни. У обочины дороги женщины жарили рыбу, торговали лиловато-красными орехами кола, толстыми серыми корнями ямса. Среди торговок и пахучих сковород, подбирая что-то, прыгали грифы со страшными розовыми голыми черепами.

И птицы и люди двигались медленно, тяжело. Здесь, на подступах к саванне, словно чувствовался «вес» солнца, его знойная тяжесть сковывала движения, замедляла шаг.

Где-то неподалеку слышались глухие удары по металлу. Выйдя из машины, я увидел за колонной автомобилей небольшую кузницу — легкий навес на четырех высоких кольях, а под ним глиняную печь с мехами и наковальню. У горна стоял мальчуган лет двенадцати. Мастер внимательно рассматривал нарезку, которую он только что сделал на толстом железном пруте.

Кузнец оказался интересным человеком. Он ничем не напоминал знакомых по этнографическим описаниям кузнецов Западной Африки — отщепенцев, окруженных страхом и презрением односельчан. В рубашке хаки, в брезентовых шортах он был похож на рабочего из крупного города. За стеклами его очков в проволочной оправе поблескивали умные, живые глаза.

Он поселился здесь недавно, а до этого работал шофером, колесил по всей Африке, побывал и в Кано, и в Абиджане, и в Ломе, водил машины в Бамако.

— Наверное, потому вы и сейчас у дороги обосновались, что можете встретить здесь старых друзей? — спросил я его.

— Тут нужен кузнец. Едут крестьяне, берут с собой ножи, мотыги. Иной раз в машине какую-нибудь мелочь надо починить. Конечно, и старых друзей часто встречаешь, — добавил он.

К передним столбам навеса была прибита доска, на которой лежали голубоватые от окалины мотыги, длинные ножи, которыми крестьяне в этих краях выкашивают траву, капканы. Торговля шла довольно бойко, и кузнец ежеминутно отходил, чтобы показать свои изделия и поторговаться с покупателем.

«Куда только не попадут изготовленные в этой кузне орудия!» — думал я. Крестьянин-моси в конусовидной, плетенной из соломы и отделанной кожей шляпе отвезет купленные ножи в свою деревню где-нибудь в верховьях Вольты. Торговцы-хауса из Северной Нигерии закупят несколько мотыг, которые с выгодой перепродадут в окрестностях Сокото или Кано.

В колонне автомашин началось движение — паром подошел к берегу. Два сильных, ловких парня закрепили его тяжелыми цепями у причала, и машины медленно поползли на трап. Минут через десять паром был уже снова далеко от берега.

Местечко Еджи, где находится переправа, расположено километрах в восьмидесяти ниже слияния Черной и Белой Вольты, образующих собственно Вольту. Река здесь широка и полноводна. Было время паводка, река вздулась от идущих над саванной ливней, и вода побурела от смытой земли. Стремительное течение быстро приближало паром к левому берегу.

И вот остались позади Еджи, рока, паром. Прямая дорога идет через саванну.

В стране Дагомба

Всего час тому назад я ехал среди тропического леса. Узкая лента дороги была как дно глубокой зеленой пропасти. Две стены леса, тонкая полоса голубого неба, исчезавшая, когда кроны сорокаметровых деревьев сливались над головой, мокрый, холодный воздух — таким остался позади лес.

В лесу деревни прижимались к самой дороге. Дома были низкие, глинобитные, иногда покрашенные в белый или розовый цвет. Рядом с деревнями мелькали небольшие поля кукурузы. Вдоль дороги сидели неизбежные торговки — с мисками, полными бананов, очищенных апельсинов и кукурузных початков. Кое-где уже собрали урожай какао-бобов, и у домов ярко поблескивали груды больших оранжевых плодов.

Как не похожа саванна на этот мир тропического леса!

Сам воздух стал другим — сухим и горячим. Деревья расступились, голубое небо перестало быть узкой полоской, оно широким теплым покрывалом раскинулось над землей. В высокой густо-зеленой траве ярко-желтым пламенем полыхали кустарники. Стайку опустившихся на придорожную мимозу алых птичек «солдатиков», или, как их еще называют, «кардиналов», можно было опутать с цветами.

Появились первые баобабы. С началом дождей на их толстых, корявых ветвях распустились белые цветы. Они свисали на длинных цветоножках, как большие снежные шары. Некоторые отцвели, и на их месте обнаружились пока что небольшие плоды.

Выйдя из машины, я долго смотрел на раскинувшиеся вокруг просторы. Рыхлая земля была горяча и насыщена влагой. Поля ярко зеленели. В этих местах они невелики: три-четыре вооруженных мотыгами человека не могут поднять большого поля.

На каждом поле виднелось по нескольку деревьев — опыт научил крестьян, что их ветви защищают посадки от солнца и смягчают палящий ветер пустыни — харматтан, а корни деревьев удерживают плодородный слой от размыва во время страшных летних ливней.

Земля дорога здесь, дорога вложенным трудом и пролитым на ней потом. Ее и много — потому что крестьяне не могут освоить всех свободных участков, и мало — потому что уже освоенная земля не способна прокормить всех. Крестьяне сеют просо, сорго, кукурузу, а в низинах, где застаивается дождевая вода, — рис. Когда приходит пора полевых работ, от восхода до заката солнце обжигает согнутые крестьянские спины. У крестьянской мотыги короткая ручка — чтобы ближе к земле были крестьянские глаза, чтобы не упустили они побега сорняка или комка ссохшейся, закаменевшей земли.

По мере того как развертывалась дорога, постепенно исчезали прямоугольные или квадратные в основании дома народа акан. Их сменили круглые хижины. Из-за высокой травы или побегов сорго выглядывали их островерхие соломенные конусы. Дорога шла по стране Дагомба.

Несколько островерхих хижин образуют здесь двор, заселенный одной, так называемой «большой» семьей. Дома соединены невысоким тростниковым или глинобитным забором, и пройти внутрь двора можно только через хижину, предназначенную для встреч и приема гостей. Справа от входа в этой хижине устроено небольшое возвышение для старейшины — главы семьи. В центре внутренней площадки, расположенной между жилищами, также небольшое возвышение; оно предназначено для костра, на котором готовят пищу для всех членов семьи и вокруг которого собираются на вечернюю трапезу. Эти часы у костра — время отдыха, воспоминаний о прошлом и планов на будущее — лучшее время дня.

Десятки, если не сотни, легенд о далеких годах живы в народе. Особенно много преданий сложено о вожде На-Гбева, потомки которого якобы образовали государства Моей, Мампруси и Дагомба. Это народный герой, мужественный, мудрый, справедливый. Одна из этих легенд — о смерти На-Гбева — была записана англичанином Д. Джон-Парсонсом.

У На-Гбева было много сыновей и одна дочь. Под старость На-Гбева ослеп. Он знал, что жить ему осталось недолго, и боялся, что вождем станет его старший сын Зирли, жестокий и злой человек.

Однажды На-Гбева позвал гонца:

— Ступай к матери моего сына Куфого, — сказал он, — и вели сейчас же прийти ко мне.

— Иду, — ответил гонец, а сам подумал: «Вождь стар, он посылает за матерью Куфого, чтобы сказать ей, что вождем будет ее сын. Я ненавижу мать Куфого, она не раз обижала меня. Я позову мать Зирли. Конечно, Зирли даст мне денег, когда услышит меня».

Зирли, узнав о планах своего отца, придумал хитрый план. Он прикрыл шкурами глубокую яму, положил на них подушку и приказал своим женам сварить пиво — пито. Когда все было готово, Зирли и его друзья сели вокруг ямы, стараясь не задеть шкур. Затем Зирли послал за Куфого.

Ничего не подозревавший Куфого охотно пришел. Когда он появился, Зирли сказал:

— Привет, мой брат, привет! Ждем тебя. Посмотри, мы оставили тебе место на этой подушке.

Куфого ступил на шкуры, они раздвинулись, и он упал в яму. Зирли закричал:

— Сюда, мои жены! Несите ваши горшки с пито и выплескивайте в яму.

Куфого умер, захлебнувшись горячим пито.

Старики племени, услышав об этом, решили оповестить о смерти Куфого На-Гбева. Для этого старик Гуши-Наа пригласил музыкантов. Он собрал в оркестр высоко звучащую дудочку виа, большую низкозвучную трубу бани и гулкий барабан. Гуши-Наа попросил виа петь «Зирли ку Куфого» — «Зирли убил Куфого», бани — с болью стенать, а барабан — гудеть «мбайе, мбайе»— «отец, отец».

На-Гбева сидел у своего дома, когда оркестр начал играть. Он услышал плач виа и стенания бани. В горе На-Гбева натянул на голову свои одежды, но крик «Зирли ку Куфого! Зирли ку Куфого!» продолжал доноситься до него. Сидящие вокруг вождя люди плакали, а оркестр продолжал играть. Наконец земля не смогла больше нести тяжесть горя На-Гбева. В ней открылась большая щель и На-Гбева соскользнул туда. Земля же вновь сомкнулась...

От прежней славы государства Дагомба остались предания... и потомки давних вождей.

Английские колонизаторы тщательно сохраняли некоторые выгодные для них пережитки общественного строя Дагомба, особо оберегая от потрясений феодальную верхушку края. Подчинив вождей своему влиянию, англичане проводили их руками свою политику, а неугодных свергали. Новая власть Ганы навела порядок в этом живом «музее» пережитков далекого прошлого. Права вождей были решительно ограничены.

В Тамале, административном центре Северной области, меня принял главный вождь города и округи Алассан Дагомба. Он сидел на помосте между двух кожаных подушек. На ступенях помоста расположились приближенные, а у стен — старейшины. Перед началом приема вождь оделил некоторых из них орехами кола, что было знаком его особого расположения.

Это был старик с желтым, морщинистым лицом и маленькими хитрыми глазками. Минутами он распрямлял спину, поднимал голову и бросал на окружающих высокомерные взгляды, изображая горделивого владыку. Но потом его спина снова изгибалась, и он опять становился просто усталым и старым человеком. Переходы от одного состояния к другому были быстрыми, и потому вождь казался человеком суетливым и неуверенным.

На голове вождя была черная шапка, обшитая кожаными и серебряными прямоугольниками — ладанками. Они должны были защищать вождя от злобы стихий и от людских происков. Из таких скромных шапчонок и возникли со временем пышные королевские и императорские короны. Одни из корон пали, другие еще держатся, хоть и неустойчиво, на головах своих владельцев. Среди ладанок на шапке сидящего передо мной старого вождя не было такой, которая бы могла защитить от самой большой для него опасности — от прогресса, от воли людей, преобразующей общество.

В окрестностях Болгатанги

Сейчас на крайнем севере Ганы, как и по всему африканскому западу, едва ли не каждый куда-то едет или собирается ехать. На дорогах Ганы можно встретить путников из соседней Верхней Вольты, из Нигерии, Берега Слоновой Кости и Того, из Мали, Гвиней и даже из далеких стран Экваториальной Африки. Когда вспоминаешь о дорогах северной Ганы, то прежде всего перед глазами встает фигура мерно шагающего человека с дорожной палкой, закинутой на плечи. Тысячи людей бредут сегодня по африканским дорогам, проходят сотни и тысячи километров в поисках работы, в поисках новой, лучшей жизни.

В окрестностях Болгатанги, небольшого городка на границе с Республикой Верхняя Вольта, живет небольшое племя фра-фра, родственное моей и дагомба.

От внешнего мира деревня племени фра-фра Зуарунгу-наба отгорожена массивной глинобитной стеной, некогда превращавшей деревушку в укрепленный форт. Старейшина деревни Адукура охотно показал мне свои владения. Отдельные жилища деревни слились в нечто монолитное, единое, как пчелиные соты. В лабиринте узких проходов и небольших площадок без помощи Адукуры я бы заблудился. Чтобы войти в крестьянскую хижину через маленькую аркообразную дверь, нужно низко наклониться.

Из слов Адукуры я понял, что все мужчины деревни — члены возглавляемого им рода. Все они или его братья, или сыновья, или внуки. Но особенно много правнуков, еле переступающих своими ножками по земле или только выглядывающих из-за спин матерей. Когда я сказал об этом Адукуре, он засмеялся:

— Земли и воздуха хватит всем.

После осмотра деревни Адукура пригласил меня отведать пито — местное пиво, приготовляемое из кукурузы.

Уже вечерело. Мы сели под деревом на маленькой площадке в центре деревни. Одна из женщин принесла большой кувшин пито и, разлив его по чашкам, сделанным из маленьких тыкв — калебас, подала сначала главе рода, а потом остальным мужчинам.

Под общий смех на площадку выбежал деревенский шут. Стуча в зажатый под мышкой барабан, он приплясывал и пел что-то такое, что заставляло смеяться всех — от мала до велика. Морщинистое лицо шута было на редкость выразительно.

На площадке собралось едва ли не все мужское население деревни — сам патриарх, старейшины, молодежь. Старики держались строго, со сдержанным достоинством, молодые шутили, смеялись. Многие из деревенских парней побывали на юге Ганы, жили в больших городах и лишь недавно вернулись домой. Однако среди стариков, мне рассказывали, были и такие, что не ездили дальше Тамале.

Глядя на этих людей, я думал, как не соответствует внешний вид африканской деревни характеру ее нынешней жизни. Эти стены, узкие проходы — ее прошлое, когда жизнь была замкнутой, когда кругом жили враги, когда домашний очаг, костер в центре деревни были и центром всех крестьянских интересов. Обособленность каждой этнической группы резко проявлялась и в одежде, и в стиле деревенских построек, и в языке.

Конечно, многое из этих различий сохранилось и сохранится еще долго. Но главное другое. Сейчас в африканской деревне неудержимо действуют силы, разрушающие обособленные, замкнутые мирки, взламывающие глинобитные и тростниковые стены вокруг поселений.

На деревенском рынке врач рассказывает крестьянам о действии различных лекарств.

Вот этот парень, что сидит напротив, носит ашантийское кенте. Значит, он работал или на плантациях какао, или на золотых рудниках юга Ганы. Его сосед одет, как обычно одеваются торговцы-хауса из Северной Нигерии, — в длинный белый халат с вышивкой на груди и на спине. Мне рассказывали, что на севере Ганы, в этом мире двунадесяти языков и наречий, общими языками стали языки хауса и тви. Первый принесен торговцами из Нигерии, второй — с юга из страны ашанти сезонными рабочими, возвращающимися в родные деревни. Это ли не знамение конца извечной замкнутости деревни северной Ганы?

Попрощавшись со старейшиной Зуарунгу-наба и его сородичами, я поехал к расположенному неподалеку священному озеру. Невдалеке три мальчугана пасли стадо коров. Завидев меня, они подошли. Один из них вызвался выманить на берег живущих в озере крокодилов.

Пастушонок, паренек лет двенадцати, начал во весь голос кричать: «Хоэ, хоэ!» Товарищи ему вторили. Мы медленно шли вдоль берега, когда из воды вынырнула первая черная голова. Затем с плеском выполз на берег второй крокодил.

Самый маленький из ребят отломил от куста ветку, нацепил на нее клочок бумаги и начал дразнить крокодила — так, как у нас играют с котятами. Крокодил с неожиданной быстротой бросился на паренька. Тот не испугался, а, забежав сзади, схватил крокодила за хвост. К счастью, все обошлось — крокодил, видно, просто оцепенел от этой вольности.

Изображения крокодилов мне не раз приходилось видеть на стенах домов дагомба мампруси. Обычно они находились у входа в дом. В деревне Зуарунгу-наба над входом в хижину матери патриарха деревни Адукура были изображены четыре крокодила, тянувшиеся к солнечному диску. Сейчас жители деревни мусульмане, но это изображение является, возможно, напоминанием о временах, когда крокодил считался здесь тотемом, покровителем племени, когда еще сохранялся среди фра-фра и родственных им племен культ солнца.

Дорожные встречи

«Упорно работай. Будущее Ганы в твоих руках!» — гласил плакат на главной улице Болгатанги.

Этим словам верят в народе. Мне не раз приходилось видеть, с каким упорством ведется работа по обновлению севера Ганы. Пока это самый бедный край страны, здесь больше больных и меньше грамотных, чем в других областях. Возможно, поэтому на севере больше всего и настоящих энтузиастов.

В Навронго я встретился с двумя активистами организации пионеров Ганы Патриком Алаалем и Юлианом Лирайре. Они рассказали мне, что в марте прошлого года в Наврэнго была создана первая пионерская ячейка. А сейчас в городе около полутора тысяч пионеров.

Перебивая друг друга, Патрик и Юлиан рассказывали, как были организованы первые кружки радио, первые занятия по технике, первые лагеря, первые экскурсии. Все было здесь первым, все начиналось с нуля, и ребята чувствовали гордость первооткрывателей, гордость архитекторов, создающих прекраснейшее здание — новый детский мир.

Не менее интересная встреча состоялась у меня на рынке одной маленькой деревушки недалеко от Тамале. Еще издали я заметил высокого человека в халате врача. Он энергично названивал в колокольчик, вокруг толпились любопытные.

Оказалось, человек в белом халате был не один. У машины стоял его спутник — совсем еще молодой, в темных очках, горячо объяснявший собравшимся вокруг крестьянам основы санитарии и гигиены. В руках он держал книгу с иллюстрациями. На багажнике машины лежали медикаменты, действие которых он описывал. Некоторые крестьяне, шевеля губами, про себя повторяли непривычные названия, стараясь их запомнить.

Я не решился прерывать молодого врача и подошел к человеку в белом халате. Он охотно рассказал мне, что они едут от базара к базару, организуя беседы на медицинские темы. Направило их министерство здравоохранения, и вот уже несколько недель они в пути.

— Врачей еще не хватает, — объяснял он. — Мы надеемся, что хотя бы немного поможем людям.

— А почему вы проводите беседу на рынке?

— Сюда приходят со всей округи. Лучшего места для наших бесед не выбрать.

Спустя несколько дней я познакомился с агрономом Деймом.

Этот невысокого роста, нервный, горячий человек работает одним, из руководителей агротехнической станции в Ньянкрала.

На станции селекционируются новые сорта сорго, кукурузы, земляного ореха, риса. Показав тракторы, сеялки, плуги, комбайны, Дейм объяснил, что станция изучает возможности использования современной техники в условиях саванны, что они стремятся к тому, чтобы достижения станции стали доступны всему крестьянству. На созданных в Ньянкрала курсах учатся несколько десятков юношей из соседних деревень.

Дейм не скрывал, что агротехническую станцию можно пока сравнить с оазисом, затерявшимся в пустыне, — так далеки применяющиеся здесь методы от уровня обработки земли в соседних крестьянских хозяйствах. Но он уверен, что с каждым годом этот разрыв будет уменьшаться.

Уже стемнело, когда после осмотра станции и долгих бесед с Деймом я возвращался в Тамале.

Ночь была безлунной, черной, почти невероятно спокойной. Тишину еще явственнее делали странные мелодии ночных птиц, к обычному стрекотанью цикад прибавились тяжелые басы оживших после недавних дождей лягушек. С мягким шелестом проносились где-то рядом большие летучие мыши.

Я думал: что же главное в тысячах моих впечатлений, в частично приоткрывшейся мне народной жизни? Вновь и вновь вспоминались беседы и встречи, высказанные при мне мысли стариков и мечтания молодежи. О чем говорили люди, что больше всего волновало их? Конечно же, великая ломка старой жизни, начавшаяся на зеленых просторах саванны, — вот главный предмет народных дум. Одни со страхом, но огромное, преобладающее большинство — с надеждой ждут на севере Ганы завтрашнего нового дня.

И этот день становится ближе и ближе.

Вл. Иорданский, фото автора

От моря до моря

XXII съезд Коммунистической партии — вершина, с которой видно далеко-далеко вперед. В открывшейся с этой вершины дали такие значительные свершения, которые под силу только народу, живущему под солнцем социализма и созидающему коммунистическое общество. Масштабы намеченных съездом дел и проектов поражают воображение. Людям нашего поколения выпало на долю воплотить в жизнь самый грандиозный проект всех времен — построить коммунизм, И многочисленные великие технические сооружения нашей эпохи — уже готовые или запланированные — лягут составными частями в материально-технический фундамент коммунизма.

Вот один из строительных проектов — только часть больших планов.

Соединить многосоткилометровым глубоководным путем два моря — Черное и Балтийское! Шутка ли? В прошлом воплощение подобного проекта в жизнь составило бы славу нескольких поколений целого народа. В нашу эпоху на стройку новой водной системы придут люди, в трудовых биографиях которых Волго-Дон и канал имени Москвы, энергетические колоссы на Ангаре и Оби, на Енисее и Волге...

Долгим водным путем приходится идти сейчас грузам с Черноморья в Калининград, Ригу, Ленинград, а с Балтики — в Одессу, Новороссийск, Батуми.

Но пройдет несколько лет, и водная магистраль соединит северное и южное моря. По украинским, белорусским и литовским рекам суда повезут к северу донбасский антрацит, металл Криворожья, фрукты Болгарии, маслянистую нефть Румынии. А навстречу потекут богатства Балтики — пахнущий хвоей лес, контейнеры с машинами, химические удобрения. Суда пойдут через шлюзы гидроэлектростанций, многие из которых уже построены, по спрямленным и углубленным притокам Днепра и Немана, по новому 70-километровому каналу.

Но Днепро-Неманская система — это не только речная дорога. Это и миллионы киловатт-часов электричества и сотни тысяч гектаров орошенных либо осушенных земель, а значит, эшелоны зерна, картофеля, овощей.

Воплощение нового проекта станет еще одним крупнейшим усовершенствованием природы, которую советский человек заставит служить себе.

Каменная книга

Мне очень хотелось увидеть Ильмены сверху — простирающиеся почти строго по 60-му меридиану горы, укутанные в шубу сосен и лиственниц, увидеть ржавые пятна болот, реки и речушки, скатывающиеся то в Европу, то в Азию. Об этом заповеднике вдохновенно писал академик А.Е. Ферсман: «Кто из любителей природы не слыхал об Ильменских горах?.. Кто из минералогов не мечтает посетить этот природный музей, «этот минералогический рай» единственный на земле по богатству, разнообразию и своеобразию своих ископаемых?»

Лететь не пришлось: до Миасса меня довезла прозаическая электричка. Я сошел на этой небольшой станции и, расспросив дорогу в заповедник, побрел по шпалам, даже не обратив внимания на серое здание вокзала. А между тем оно было сложено из примечательного камня, которым знатны и славны Ильмены — из знаменитого миаскита, серого в крапинку минерала, впервые открытого в Ильменах.

Я шел мимо холма, полого спускающегося к Ильменскому озеру. Озеро лежало справа, холодное и величественное. Ленивые волны лизали обледенелые камни и корявые корни подмытых сосен. Должно быть, вот в такую пору глубокой глухой осени, с хмурым небом, голыми дрожащими березами, клочьями тумана, запутавшегося в чаще леса, и родилась легенда, будто на дне этого озера лежат самоцветы, но смерть настигает каждого, кто протягивает к ним жадную руку.

Это уже были заповедные места. То навстречу, то обгоняя, мчались составы — единственное напоминание о бурной жизни, которая кипела совсем рядом. А здесь, в заповеднике, шумело холодное озеро, шумел ветер, срывая последние листья с прибрежных кустов.

Вспомнилось описание этих мест, сделанное в прошлом веке: «Трудно представить себе ту глушь, которая встречает вас в этом краю. Едва проходимые места, бездонные болота с грудами осыпей из остроконечных валунов и целыми кострами валежника, часто совершенно истлевшего и носящего свежие следы медведя, топи, обманчиво покрытые мхом, — вот все, что находит наблюдатель в этой пустыне».

Может быть, в этом было повинно настроение, может быть, погода, может быть, осень, силящаяся перейти в зиму, — но я как-то зримо ощутил совпадение описанного ландшафта с тем, что открывалось перед глазами. И странно, это совпадение не пугало, не отталкивало, а наоборот, радовало: значит, удалось людям сохранить в неприкосновенности этот редчайший природный уголок русской земли.

Навернем, в другую пору года, летом, когда голоса тысяч туристов оглашают окрестности, когда белеют палатки, пестреют цветами луга, все выглядит совсем иначе, обжитым, немного будничным. Сейчас ничего подобного не было и в помине. Была глушь, безлюдье. И я впервые почувствовал благодарность и к этому хмурому небу, и к ледяным волнам, и к свирепому ветру, бьющему в лицо, за то, что они сообща создали для меня именно ту неповторимую картину, которая связана с представлением о местах заповедных, где властвует и правит природа.

...В двухэтажном рубленом здании конторы гудели раскаленные печи, как бы напоминая о том, что работа уже перенесена с копей, с поля в теплые кабинеты и лаборатории.

— Однако, поздненько вы к нам, — встретил меня ученый секретарь заповедника Николай Тимофеевич Смирнов. — Конечно, хотите все посмотреть собственными глазами? Что ж, это трудновато, но не исключено. Вот отремонтируют машину — и в путь вместе с геологами. Им как раз осталось кое-что завершить.

Ученый секретарь повел меня в музей, разместившийся на горке. Когда мы шли: раздвигая плечами кусты, обледенелые ветви с тысячами блестящих бусинок льда провожали нас сухим тихим звоном.

Музей тоже выглядел пустынным. Большой зал уже не отапливали. Броский плакат гласил, что здесь каждый год бывает двадцать тысяч посетителей. Я был, очевидно, двадцать тысяч первым.

На столе лежала безработная указка, ее хозяйка, заведующая музеем, уехала в город, и я бродил один между собранными здесь сокровищами.

В тусклых и ярких кусках горных пород блестели, пестрели, отливали то серебром, то золотом, то кармином вросшие в них минералы, драгоценные и не драгоценные камни. Одни из них лоснились, как шкура тюленя, другие пламенели, третьи, стоило чуть перевести взгляд, искрились сотнями светящихся точек, напоминали причудливые картины. Я дал волю воображению и увидел в отшлифованной поверхности змеевика зеленую тундру, усеянную желтыми пятнами кочек. Несколько пегматитов походили на ковры сумрачных ржавых тонов. Друза полевого шпата представилась средневековым городом с бесчисленными башнями и домами, прижатыми друг к другу.

Ничтожные по величине кристаллы соседствовали с великанами. Я стоял возле одного из них — огромной шестигранной призмы топаза, когда скрипнула дверь и в музей вошел сухощавый человек, подвижный, с быстрыми глазами.

— Макарочкин Борис Александрович, научный сотрудник заповедника, — отрекомендовался он и тут же начал рассказывать удивительные истории ильменских камней.

Знал он их превосходно. Кристалл топаза, возле которого мы стояли, он сам добыл из развалов копи и сдал в музей. Кристалл был настолько велик — 2,6 килограмма, — что его описание попало в научную литературу. Поодаль лежал, нет, скорее высился еще один гигант, напоминавший слоновую ногу. И это тоже был один кристалл черной слюды, весивший почти два пуда. Но и этот феномен меркнул перед другим, о котором рассказал Макарочкин: нашли когда-то в Ильменах кристалл амазонита таких размеров, что в нем заложили целую каменоломню!

Я увидел в серой породе гранаты, подобные капелькам крови, и услышал рассказ о том, что возле Златоуста, на горе, так много обломков этого камня, что после дождя трудно взбираться на склон — ноги скользят по гранатовой гальке.

Сам Борис Александрович много лет изучает очень редкий и нужный минерал чевкинит. Удивительна судьба этого камня.

В 1829 году на глухих ильменских дорогах появился необычный кортеж — длинный ряд экипажей, впереди и сзади которых красовался казачий конвой. В каретах ехали приглашенные русским правительством «в интересах науки и страны» известный немецкий естествоиспытатель и путешественник Гумбольдт и свита ученых специалистов. Гумбольдт уже познакомился с Сибирью и средним Уралом, он вез подаренные ему великолепные коллекции минералов и девятифунтовый самородок золота, скромно положенный хозяином Сысертского завода на обеденный прибор гостя. Великий естествоиспытатель торопился домой, ему было не по пути, но он все же решил завернуть в Ильмены, ибо о них к тому времени разнеслась слава в научном мире.

Ильмены сразу же покорили Гумбольдта. Он очень заинтересовался разработками полевого шпата, тех чудесных разновидностей его, которые называются амазонским, солнечным и лунным камнем.

По дороге спутнику Гумбольдта, знаменитому немецкому минералогу профессору Густаву Розе, показали несколько черных кристаллов красивого смолянистого блеска — их нашел русский ученый К. Лисенко. Розе очень заинтересовался находкой и увез камень с собой в Берлин. Там он и обнаружил, что черные кристаллические зернышки оказались совершенно новым минералом, до того неизвестным. Его назвали «чевкинит» в честь начальника штаба корпуса горных инженеров К.В. Чевкина, много сделавшего для развития русской минералогии.

Но здесь история нового ильменского камня неожиданно и таинственно оборвалась. Пользуясь данными химического анализа, чевкинит обнаружили на Цейлоне, Мадагаскаре в Норвегии, а русское месторождение в Ильменах «потеряли». Историки до сих пор не установили, как это случилось, но факт таков, что в Ильменах забыли то единственное место, где Лисенко обнаружил чевкинит. А между тем здесь было чем заинтересоваться: новый минерал наполовину состоял из редких элементов.

Шли годы, ильменские геологи и старатели закладывали новые копи, но черные кристаллики словно канули в воду. Лишь в 1915 году молодой ученый Владимир Ильич Крыжановский, наконец, встретил в одной из выработок пропавший минерал. Много лет, чуть не до начала Отечественной войны, эта выработка считалась в Ильменах единственной, пока Макарочкин не обнаружил еще две точки. После войны он снова принялся за поиски и вместе с другими геологами нашел еще несколько месторождений чевкинита. Борис Александрович показывал мне в лаборатории чудесные черные кристаллики, готовые к отправке в Москву, в институт редких элементов Академии наук СССР.

Затем он познакомил меня с Василием Антоновичем Дмитриевым, одним из немногих оставшихся в заповеднике рудознатцев. Василий Антонович делает шлифы, без которых нельзя изучать ни одну горную породу. Я пришел к нему в маленькую мастерскую на следующее утро.

Четверть века назад, подростком, приехал Дмитриев в Ильмены к работавшему тут брату. В те времена здесь часто бывал академик А.Е. Ферсман, и Дмитриеву довелось ездить со знаменитым ученым в качестве кучера. Ферсман часами просиживал в копях, отбивал геологическим молотком образцы, прослеживая жилы, и думал вслух, рассказывая удивительные истории о камнях, о далеком прошлом Земли. Дмитриев слушал, запоминал, потом стал задавать вопросы... С той поры он и полюбил камень на всю жизнь (на меньшее время его не любят), стал учеником геолога, затем коллектором, а с 1950 года принялся за шлифы.

Я не знал, что камни могут пахнуть. В мастерской они пахли, наверное, каждый по-;воему, но я улавливал какой-то сложный общий букет — результат тончайшего измельчения минералов на шлифовальном станке. На стеклышках красовались приклеенные канадским бальзамом пластинки камня. Они были сточены настолько тонко, что стали прозрачными и просвечивали на свет, как стекло.

Тут же, в мастерской, — но не по плану, а урывками — Дмитриев готовил «маленькие полировочки», чудесные «подарочные» образцы минералов. Я увидел сияющий солнечный камень. Он совсем не походил на тот буроватый, ничем не примечательный кусок породы, который лежал на музейном стенде. После того как к нему прикоснулась рука мастера, камень ожил, засветился теплым, словно зажженным изнутри светом, засверкал красными пятнами, похожими на солнечные блики.

Через несколько дней состоялась поездка на копи. Машину правда, не удалось исправить, но, кроме автомобилей, вертолетов и мотопедов, есть в мире такое испытанное средство передвижения, как простая, безотказная в работе лошадь. У дверей конторы дремала прикрытая рогожной попоной одна лошадиная сила по кличке «Корунд». «Сила» оказалась довольно резвым жеребцом, даже как будто сыном прославленной кобылы, возившей по копям Ферсмана.

Шарахаясь от встречных грузовиков, он вез нас на знаменитую пятидесятую копь.

Справа и слева по пути виднелись «популярные ямки»: за двести с лишним лет все Ильменские горы были изрезаны множеством выработок. Старейшие из них относятся ко времени «уральского фарта», когда вдруг закипела золотая лихорадка и промышленники начали поспешно ставить заявочные столбы.

Потом казак Прутов нашел топазы, и золотая лихорадка сменилась самоцветной. Сотни людей тайком копали землю, долбили жилы в надежде на удачу. Так появились копи — то неглубокие, в человеческий рост выемки, то системы ходов, напоминающие окопы.

Десятки минералов найдены в Ильменах впервые в мире... Двадцать восемь — редчайшие на земле... Шесть названы именами людей, связавших свою жизнь с этими местами.

У ничем неприметной обочины мы оставили лошадь на произвол судьбы, а сами двинулись по глубокому снегу в лес. Там, в сосняке, уже виднелась самая крупная и самая популярная в заповеднике пятидесятая, или иначе — Блюмовская копь. В этой копи найдено пятьдесят два редких минерала!

Несколько сот шагов — и я увидел внизу тесное ущелье, сложенное из пестрых трещиноватых камней, со скалистыми отвесными боками, разукрашенными бликами, мазками. Снег не задерживался на крутых склонах, и они были видны великолепно. Не без труда спустились по скользким камням на дно траншеи.

На одной из глыб проступали, будто нарисованные художником, четкие восточные письмена. Это письменный гранит. Я смотрел на испещренный клинописью край скалы и думал, что будь на нашем месте востоковед, он, возможно, начал бы искать какой-то скрытый смысл в случайном сочетании острых черточек.

На одном из склонов в глаза бросились пятна черной слюды с темно-вишневыми крапинками граната. Говорят, что граната здесь очень много, как и топазов, аквамаринов. Эти самоцветы находили в заполненных глиной пустотах, занорышах, как назвал их Ферсман. Там, словно в упаковке, хранились чистейшей воды кристаллы горного хрусталя, берилла, очень красивой шелковистой слюды с темными бликами внутри.

Сосновой веткой я разгреб снег на дне копи и увидел, что оно выложено голубовато-зеленым амазонским камнем. Таким бывает Черное море в ясную тихую погоду.

Уже дома я отмыл кусочек подаренного мне камня и ахнул от удивления и восторга. Камень теплился красками необыкновенно чистых тонов, чередующихся друг с другом. Тут был набор, букет разных полевых шпатов — белого, лиловатого, желтого, розового, зеленого. Казалось, сама радуга отразилась и застыла в этом случайно отбитом камне. И я понял, почему после осмотра этой копи геологи словно пьянеют от счастья.

Издавна ученых всего мира поражало огромное количество горных пород Урала на всем его двухтысячекилометровом пути — от заполярных широт до Казахстана. Но еще большее удивление вызывали Ильмены. В маленьком, протянувшемся всего на шестьдесят километров хребте скопилось около двухсот минералов. Словно добрый русский богатырь сгреб сюда с разных мест руды и самоцветы. Поднатужившись, швырнул глыбы серого миаскита, набросал меж ними зеленый амазонский камень, подсыпал пригоршню-другую топазов и изумрудов, вытряхнул из карманов гранаты и опалы. Нефелин-камень, колумбит-камень, лабрадор-камень... Помните, у Бажова: «Против нашей Ильменской каменной кладовухи, конечно, по всей земле места не найдешь. Тут и спорить нечего...»

В нашей стране есть немало мест, где одна и та же единственная порода камня сопутствует путешественнику сотни верст подряд. В Ильменах же стоит ступить несколько шагов, чтобы встретить новый минерал, наткнуться на новую жилу. И не где-нибудь в темной глубине, а на самой поверхности, под тонким слоем почвы. Через сто метров картина меняется полностью, горные породы, только что властвовавшие здесь, исчезают, и им на смену приходят совершенно другие. «Кажется, минералы всего света собраны в удивительном хребте сем», — писал Менге, прозванный «горным Колумбом» за то, что открыл миру «минеральную Америку» — Ильмены.

Чем же объяснить эту не виданную нигде скученность самых разнообразных минералов? Почему именно в Ильменах, как в музее, как в кладовой, лежат в тесноте, касаясь боками друг друга, те самые «камушки», которые в других местах отстоят один от другого на сотни километров?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужна прежде всего детальнейшая геологическая карта Ильмен. Сейчас она составляется группой сотрудников под руководством директора заповедника Владимира Михайловича Басова.

...А снег тем временем шел и шел, засыпая копи, лесные тропы и кладя белые заплаты на глубокие складки гор. Тем неожиданнее возник на этом белейшем фоне памятник Ленину, чье имя носит заповедник. Владимир Ильич стоял на высоком миаскитовом пьедестале и смотрел вдаль, на щедрые горы, эту каменную книгу природы, сохраненную навек для науки мудрым ленинским декретом.

Г. Метельский

Лицо Бомбея

Триумфальная арка

Морской вокзал в Бомбее ничем не примечателен с виду — бетонная коробка с широкими пролетами.

На прилавке газетного киоска сложенные книжечками красочные листы-путеводители для туристов — многобашенный Бенарес, храмы Эллоры и Аджанты, горные реки и озера Кашмира...

Я покупаю «Таймс» — толстую газету на английском языке. Трудно отойти сразу от ларька с цветником обложек. Рассматриваю названия. Одних только газет в Бомбее выходит два десятка, из них пять — на английском, остальные на языках Индии. Бомбей — ворота Индии, ворота огромной и многоликой страны.

Из полумрака вокзала попадаем в солнечное полымя, в такое слепящее сияние, что прохожие в белом, кажется, сейчас растворятся в нем и исчезнут.

Идем к набережной. Когда мы причаливали, ее загораживал узкий, далеко уходящий в море мыс. Пересекаем этот мыс, застроенный ровными прямоугольниками кварталов: подъезды банков и акционерных обществ, золотые буквы английских вывесок. Строгий бронзовый джентльмен на гранитном постаменте — лорд или, во всяком случае, «сэр», доблестно служивший Великобритании, о чем сообщает обстоятельная надпись.

Английский подстриженный сквер. Эта часть города называется фортом. Укрепления и пушки — вот первое, что требовалось на индийской земле «самоотверженным мореплавателям» и «цивилизаторам».

На набережной — широкой «Марин Драйв», что значит «Приморский проезд», дышится вольнее. Но и здесь путник не сразу отыщет тень. Зелень лишь местами оживляет желтизну зданий, почти всюду пятиэтажных, в стиле двадцатых и тридцатых годов нашего века. Каждый этаж опоясан балконом, а весь ряд домов напоминает батареи парового отопления, положенные набок.

Единственная постройка у самой воды — Ворота Индии. Ворота не в переносном, а в прямом смысле слова. Это триумфальная арка с башенками-минаретами, сложенная из розоватого камня. Арку возвели в 1911 году, к приезду английского короля.

История посмеялась напоследок над колониальными разбойниками: сквозь эти триумфальные ворота ушел к пароходу последний английский солдат.

Шеренга домов с балконами ведет все дальше. «Парекх махал», «Нагин махал» — чернеют латинские буквы. Каждый дом сообщает имя своего владельца.

Поднимаемся в гору. Мы на Малабар хилл — Малабарском холме. Здесь богатые особняки, сады, извилистые улицы, сбегающие к морю. Ярко-сиреневым прибоем плещут в стену цветущие деревца, точь-в-точь такие, как на полотнах Рериха-сына.

По вечерам толпы бомбейцев гуляют в «Висячих садах», среди цветников и искусно подрезанных кустарников. Садовники-скульпторы придают им форму причудливых ваз с букетами, слонов, колесниц. С высокого обрыва открывается чудесный вид на гавань и «Жемчужное ожерелье», как бомбейцы любовно именуют свою набережную.

Если спуститься с холма и ехать дальше, можно увидеть другие картины. Дома станут меньше и беднее. Попадется саманная хижина без окон, а то и шатер из старого одеяла на двух кольях. Город кончится, откроется бухта." Во время отлива рыбачьи суда торчат на обнажившемся песке, опираясь на подпорки, а люди бродят с корзинами, выискивая крабов, креветок, моллюсков, водоросли.

Потом город возникнет опять. Вонзится в небо заводская труба, мелькнет шеренга новых коттеджей для рабочих. Бомбею давно стало тесно на своих семи островах, трехмиллионный город шагнул через протоки, вобрал в себя десятки селений материка, преобразовав их в фабричные поселки.

Чтобы увидеть старый Бомбей, надо вернуться на набережную и направиться к географическому центру города, где расположены коренные индийские кварталы. И здесь дома в четыре-пять, даже шесть и семь этажей. Но какие дома, удивительной красоты, словно целиком завернутые в кружева! Стены охвачены балконами и верандами, закрытыми от солнца ставнями, жалюзи, циновками. Если где искать шедевры индийской резьбы по дереву, так именно здесь! Стоишь перед фасадом, стоишь долго — и открываешь все новые чудесные детали в кружеве, все новые ухищрения умельца.

Не меньшей фантазией обладали и мастера, сооружавшие в Бомбее фонтаны. Фонтанов в городе множество и нет среди них двух одинаковых. Вода бьет из пасти льва или тигра, из кувшина в девичьей руке или из утеса, ее охраняют крылатые быки Ассирии или боги древнего Египта, сказочные воины, птицы, нимфы...

Не только восточное уважение к воде, дарующей жизнь, вложено в фонтаны, но и уважение к бедняку, который пьет из него или полощет свою рубашку, а потом уснет тут рядом, на асфальте, под шепот струй.

Хлеб насущный

Разносчик стоит на солнцепеке. Он в чалме, на нем поношенная, но опрятная белая холщовая одежда. Что же он предлагает прохожим? Меню состоит всего из двух кушаний, и помещаются они в большом круглом решете, на треноге. Тут арахис и зерна гаоляна.

У лотка покупатель. Он тоже в белом — самый бедный человек не забывает стирать свою единственную рубашку. Деньги у него в узелке — несколько медных ромбиков. Он вынимает один. Лоточник берет щепотку зерен и кладет в ситечко с песком. Под ним — тощее пламя коптилки. Две-три минуты, и еда готова. Лоточник просеивает обжаренные в горячем песке зерна и высыпает их в кулек или прямо на ладонь клиента.

Спросите этого человека, и он скажет вам, что никогда не покинул бы деревню, если б не наводнение. Постоянного жилья в Бомбее у него нет. Сегодня он думает пойти на Майдан. Это обширная зеленая площадь, окаймленная пальмами. Днем она заполнена играющей детворой, а вечером никто не запретит лечь там на траву газона. Вон тому парню повезло — ночью он получил работу в порту. Сейчас он спит на тротуаре, подстелив газету.

Вечер. Вспыхивает малиновый неон ресторана «Волга» с лихой русской «тройкой» в витрине. У хозяина-индийца для гостей, кроме жаркого и бифштекса, есть «яичко по-русски» — крутое, в салате и с майонезом.

Рядом с ярким огнем неоновых реклам тоненькое пламя горелки на лотке с зернами едва заметно, И все же оно горит и, возможно, из всех огней Бомбея погаснет последним. Но и тогда торговец не уйдет отсюда, он раздвинет помятую железную кровать и ляжет тут же, рядом с лотком.

Ветер шевелит листву, блики падают на строгого бронзового джентльмена в шлеме. Он как будто презрительно усмехается.

Может быть, он недоволен тем, что многие из этих людей получили работу в независимой Индии?

При англичанах не строилось, верно, и десятой доли того, что воздвигается сейчас в Бомбее, первом промышленном городе республики. Достаточно назвать новые поселки для рабочих и служащих, Технологический институт с корпусами общежитий, атомный реактор на острове Тромбей...

Да, работы много, и все же ее пока не хватает для тысяч крестьян, устремляющихся в Бомбей. Трудно за несколько лет устранить зло многих веков угнетения.

Человек из Гоа

Бомбей многоязычен, но я не ожидал, что мой собеседник вдруг ответит мне по-португальски. Оборвав фразу, он произнес английское извинение и умолк.

— Продолжайте, — попросил я его по-испански. Он покачал головой.

— Нет, нет... Я хочу забыть... Забыть все тамошнее... Я из Гоа...

Гоа! Кусок индийской земли.

— Как вам жилось там?

— Жилось?

Нанандал был согласен на любую работу. Он был готов добывать марганец на рудниках, где индийцы от непосильного труда погибают, не дожив до двадцати пяти лет. Нанимался собирать соль — едкую, отложенную океаном соль, которая прожигает кожу на ногах. Но не удалось получить и такую работу.

— Я думал о детях. Там они выросли бы неграмотными... Если бы выжили вообще. Ради них я и решился... Португальцы ведь выдумывают всякие гнусности про республику... Про нашу республику, как я могу сказать теперь.

Теперь Нанандал работает, получает не ахти сколько, но голод ему не грозит. Дети бесплатно учатся. И сам он учился — освежил в памяти полузабытую грамоту. Сейчас он читает газету и на английском языке и на родном маратхи. Он в курсе всех новостей! Иначе и нельзя — такая у него должность.

— Какая же? — полюбопытствовал я. Что за должность, обязывающая читать газеты?

— Вы собираетесь совсем отменить у себя налоги, верно? У вас семичасовой рабочий день, — он довольно улыбнулся. — Уж кто-кто, а кондуктор обязан знать.

— Кондуктор?

— Да, я кондуктор автобуса. Видите ли, у нас считается, что кондуктор человек образованный. Газету выписывает не всякий...

На автобусном кольце раздался свисток, и Нанандал, пожав мне руку, побежал к машине.

Больше я не видел Нанандала — человека, нашедшего в Бомбее свой новый дом. Позднее индийские друзья подтвердили: да, желто-красные бомбейские автобусы каждое утро становятся своего рода политическими клубами. Горожанин, спешащий к станку или к портовому крану, слышит свежие новости прежде всего от кондуктора.

«Каста безразлична»

Видите ли, я брамин, — сказал мне мой спутник.— Мы высшая каста.

Об этом я знаю. Браминам предписано учить, учиться и подавать милостыню. Удел кшатриев — военная служба. Есть еще десятки каст. На последней ступени кастовой лестницы, ниже уборщиков нечистот, находятся неприкасаемые.

— Я брамин, — повторил бомбэец, — но пошел работать на завод. Среди моих товарищей есть и кшатрии и... Всякие есть.

— И неприкасаемые!

— Конечно. Брамину бывает труднее поступить на работу, чем им.

— Почему?

— Это естественно. Надо же, наконец, поднять их. Конституция республики не признает каст. Браки между людьми разных каст — очень частое явление в городах. Понятно, что быстрее всего исчезают кастовые преграды в фабричной среде. Места для неприкасаемых, забронированные в учреждениях, на предприятиях, — это одна из мер, которые проводятся государством для ликвидации зловещего пережитка.

— Конечно, не все сразу... В деревне вы можете видеть такую картину: у колодца сидят неприкасаемые, сидят и ждут доброго человека, который согласится дать им воды. Ведь им не дозволенно взять самим. Да и в Бомбее... У нас при заводе небольшой сад. Один садовник мог бы вполне ухаживать за цветами и убирать мусор. Так нет, не хочет убирать, и даже прибавкой к плате не соблазнишь. Я, мол, не мусорщик, моя каста выше. Он боится, что будет опозорен перед своими, что ему больше не дадут работы.

В отделе объявлений газеты «Таймс» можно прочитать:

«Молодой человек 24 лет, брамин, из состоятельной семьи, рост пять футов пять дюймов, здоровый, желает завязать переписку с девушкой той же касты, образованной, любящей литературу. Возможен брак».

Ниже — еще предложение в таком же роде, но с примечанием «каста безразлична». И еще и еще находишь эти слова: «каста безразлична».

Касты сложились в Индии давным-давно. И все же не только феодалы-раджи, но и английские колонизаторы ответственны за трагедию пятидесяти миллионов неприкасаемых, за несчетные страдания, причиненные изуверскими кастовыми запретами и кастовыми привилегиями.

Теперь изгнанные джентльмены делают вид, что они тут ни при чем. А между тем, будучи властителями Индии, они объявляли кастовую систему национальным достоянием Индии, «скелетом» индийского общества. Об этом же твердили и историки, экономисты, этнографы, служившие англичанам.

Колонизаторы оберегали все то, что разделяло народ. Лицемерно ратовали за национальные традиции и сеяли семена раздора. Приманивали брамина, пинком отгоняли неприкасаемого. Помогали в спекуляциях богатому парсу, а фанатичному, воинственному сикху, давали оружие. Рабочего-сикха, индуиста натравливали на рабочего-мусульманина.

Колониализм оставил тяжелое наследие. Но многие пережитки ушли в прошлое, жизнь меняется быстро.

...Я иду по мусульманской части Бомбея. Вязь арабских надписей, кое-где древнееврейские — вместе с «сынами Пророка» тут мирно живут и евреи. Не так давно, всего полтора десятка лет назад, здесь лилась кровь, кипели братоубийственные схватки между индийцами разной веры.

Не увидел я и женщин с закрытыми лицами — экзотики, ради которой сюда еще спешит турист.

— Раньше они попадались, — сказал мне мой знакомый. — Правда, я уже полгода сюда не заглядывал.

Остров каменного слона

Катер чуть подбрасывает на мелкой волне, впереди медленно вырастает маленький остров, похожий на полузатопленную гору. Вот уже два часа, как мы оставили Бомбей. За кормой виден только его дым, повисший черной полосой.

Стукаемся о дощатый причал среди густых мангровых зарослей. Сейчас прилив, и они похожи на наш русский боярышник, захваченный половодьем. Мы на острове. Больше того, мы в другом мире...

У берега высокобортные парусные ладьи. На каменистых уступах, оплетенных зеленью, — легкие постройки с широкими навесами на столбах, покрытые соломой или ветками. Одежда женщин иная, не такая, как в городе, — это рабочая одежда, не стесняющая движений. Блузки нет, ткань, обвитая крест-накрест, закрывает грудь и спускается до колен.

Не только цвет кожи, но и речь этого маленького племени рыбаков особая.

Свой остров они называют «гарапури», что значит «город-крепость». Вероятно, крепость когда-то здесь была. Португальцы, высадившиеся на острове три столетия назад, уже не застали ее. Их поразил слон, вытесанный из темно-серого камня. Большой, грозный, он стоял на выступе горы.

Сейчас слон украшает один из скверов Бомбея. На остров Элефанта ездят из города в выходные дни — отдохнуть, поиграть с пушистыми, почти ручными обезьянками макаками и, конечно, посетить древний храм, высеченный в толще горы.

От причала прямо вверх ведут каменные ступени, по ним ступает, нет, лучше сказать, возносится на редкость стройная островитянка с медным кувшином на голове.

Лестница ведет к храму. Квадратное отверстие чернеет в базальтовом откосе, в просвете между деревьями, на которых резвятся макаки. Мы входим в храм, и из сумрака выступают боги и герои древней Индии. Они окружают нас в просторном, гулком зале, смотрят на нас из широких ниш, вырезанных в стене. Странная мысль приходит в голову: эти фигуры превратились в камень только сейчас, когда мы вошли. Застыли, умолкли...

В глубине зала огромная трехликая голова бога Шивы. Она еще скрыта темнотой. Несколько шагов, и на вас в упор смотрит Шива-созидатель. Скульптор, трудившийся здесь двенадцать веков назад, придал ему выражение смелости и решимости. Вправо и влево обращены еще два лица. Сурово-спокойное — Шивы — хранителя содеянного; гневное, с губами, искривленными яростью, — Шивы — разрушителя всего враждебного, злого. Три лица, три выразительных, мастерски воплощенных характера.

В храме девять скульптурных групп. Некоторые сильно повреждены. Португальцам статуи служили мишенями для стрельбы. На смену португальцам явились англичане и тоже громили подземный храм, шедевр искусства, не уступающий пещерным храмам Эллоры и Аджанты.

Разрушало камень и время. И все же изваяния живут! Почти стерлась улыбка миловидной полнощекой Парвати — супруги Шивы, но мы ощущаем эту улыбку, она озаряет все лицо. Там отбита рука Шивы, но ее все-таки видишь, эту руку, поднятую для удара, потому что все тело в напряжении боя. Фигура демона Андхака, которого побеждает Шива, уничтожена европейскими вандалами или украдена, но достаточно поглядеть на сражающегося Шиву, чтобы представить себе всю картину схватки.

Вот Шива — король плясунов. Он исполняет «танда-ву» — мистический танец созидания. Скульптура поразительно динамична. А вот тоже очень человечная сцена: Шива и Парвати отдыхают на вершине горы. Парвати развлекалась игрой в кости и проиграла. Муж сердится на нее...

Хорошо сохранилась сцена сошествия Ганги. Было время, говорит легенда, когда Ганга, река-богиня, обитала в небесах. А на земле свирепствовала засуха, реки иссякли. Недобрый бог спалил индийское царство, и людям угрожала гибель. Тронутая мольбами людей, Ганга согласилась спуститься на землю. Но как бы не затопить города и селения! Шива, спасая людей, принимает Гангу в свои волосы. Так возникла священная река индийцев.

Каменный Шива склонил голову. К ней устремляется поток, чудесно сотворенный резцом безымянного мастера. Ясно видишь, какие чувства вдохновляли его. Наводнения — извечное бедствие Индии. В легенде живет народная мечта — подчинить бурные воды. Мечта, постепенно осуществляемая теперь, в независимой Индии.

В зале, среди величавых четырехгранных колонн, уходящих в темноту, звенят голоса детей. Это бомбейские школьники, пришедшие с учителем.

— В сказаниях о Шиве заложена идея могущества нации, силы народа, — говорит он. — Стремление к добру, к справедливости...

Я вышел на солнце. Обезьянки раскачивались на ветвях, как акробаты на трапециях. Ловко выхватывал из рук туристов куски банана, отскакивали, быстро-быстро жевали, следя за нами с любопытством. А за деревьями, за нешироким синим проливом зеленел соседний остров Тромбей, и на нем, у самой воды, сверкало белизной здание атомного реактора. Кажется, туда и смотрит из полумрака древнего храма созданный неведомым скульптором Шива-созидатель...

Океан отхлынул, обнажились голые воздушные корни мангровых кустов — они теперь словно на подпорках, воткнутых в ил.

С кормы бросаю последний взгляд на зеленую гору острова. Крыши из веток, словно птичьи гнезда, рисовое поле, ступенькой врезанное в заросли, и на нем — крошечные фигурки людей.

В. Дружинин Фото Е. Волкова и Л. Путермана

Вольная грамота

В те времена, когда звери умели разговаривать, все они жили в мире с Человеком. Но самым верным слугой Человека уже тогда был Пес.

Так вот, в те далекие времена, Кот, Пес и Мышонок были неразлучными друзьями.

Почтенные и уважаемые звери Кубы любили собираться во дворе большого дома на Аламеде. В разноцветных стеклах этого дома каждый вечер умирали отблески синего моря. Там, у подножья старого лавра, звери проводили за мирной беседой тихие вечера.

Однажды, когда Кот и Мышонок (а надо вам сказать — был он большой дока по части книг, ну, прямо, что называется, ученый) всячески восхваляли свободу, рассуждая о правах зверей и птиц. Пес, который все это слышал, вдруг подумал: «А ведь я-то настоящий раб». И очень огорчился... На следующий же день он отправился к мудрецу Олофи и попросил у него вольную грамоту.

Старый Олофи, который был древнее самого неба, почесывая за ухом, хитро поглядывая своими проницательными глазками, задумался: стоит ли ублажать Пса?

Думал мудрый Олофи, думал и, наконец, начертал свое имя на листе пергамента и передал вольную грамоту Псу.

В тот же вечер Пес хвастливо показывал вольную друзьям.

— Береги ее, Братец Пес, как зеницу ока, — посоветовал Кот.

А Пес, поискав, куда бы понадежней спрятать грамоту (карманов-то у него ведь не было), решил, что лучше всего положить ее под хвост. Но вольная уж очень там ему мешала. И ходить стало неудобно, и хвостом даже не пошевелить, не то чтобы махать, как прежде. Да вдобавок, видя, как он ковыляет, все кругом стали смеяться над ним. Одним словом, пытка! И Пес, не зная, что лучше — свобода или такие мучения, отнес грамоту на хранение Коту.

А Кот, подумав, что негоже хранить такую драгоценную бумагу где-то на чердаке под крышей, — чего доброго, испортится в непогоду, — понес вольную Братца Пса Братцу Мышонку, у которого был хороший сухой дом...

Приходит он к Мышонку, а тот только что отправился в ближайший погребок купить сыру. Кота встретила жена Мышонка. Объяснив ей все как положено, Кот отдал ей грамоту. А Мышь в то время как раз собиралась обзавестись потомством. Она взяла вольную, изорвала в клочки и подстелила себе в гнездышко.

А Пес в тот самый вечер повздорил со своим хозяином. Он сказал:

— Дай мне еще одну кость. А хозяин ему в ответ:

— Хватит с тебя и одной. Пес опять кричит:

— Мне надо больше есть, я теперь вольный!

А Человек ему в ответ:

— Ты будешь есть столько, сколько я тебе дам. Ты ведь мой слуга.

— Нет, дорогой хозяин, я не раб, — сказал Пес, виляя хвостом, — у меня есть вольная.

— Если это так, покажи мне ее. Пес выбежал во двор и позвал

своего друга Кота:

— Братец Кот, принеси скорей мою вольную!

Кот тут же позвал Мышонка:

— Братец Мышонок, неси скорей вольную Братца Пса, которая хранится у Мыши.

Мышонок со всех ног бросился домой. Мышь и ее семеро Мышат сладко спали на обрывках пергамента.

Скорбя душой, Мышонок вернулся во двор и шепотом рассказал обо всем Коту. Услыхав весть, Кот в ужасе схватился лапами за голову. И вот тогда, первый раз в жизни, Кот, фыркнув: «Пуф»,— выпустил когти и вонзил их в Мышонка. И первый раз в жизни Пес кинулся на Кота и вцепился ему в загривок своими острыми клыками.

С позеленевшими от ужаса глазами Кот отражал удары Пса. Все сцепились клубком, только шерсть летела. Наконец ловкий Мышонок выскользнул из кучи-малы и шмыгнул в норку. Кот, весь взъерошенный и ободранный, забрался на лавр, оттуда перескочил на крышу — и ну фыркать и шипеть на Пса.

А Пес подошел к своему хозяину, лизнул ему руку и, не говоря ни слова, улегся у его ног.

Перевод с испанского Р. Похлебкина

807 идет на задание

Лейтенант! Вы похожи на барабульку! На вывернутый овечий тулуп! На фазана с выщипанным хвостом!

Капитан второго ранга ходил из угла в угол и громко ругал Никишина. Лейтенант был одет в телогрейку без хлястика, широченные ватные брюки. На голове торчала серая солдатская шапка, на которой нелепо красовался морской краб. Никишин переминался с ноги на ногу и чувствовал, как из валенок выжималась жирная трюмная вода.

Капитан второго ранга служил на всех флотах. Поэтому его сравнения были пропитаны колоритом многих мест.

А Никишин до войны работал инженером, в МТС и на флот попал по ошибке торопливого райвоенкома. Ни ростом, ни здоровьем, ни характером он никак не подходил к морской службе. За это и послали его, как он сам считал, на рыбацкий катер, который безропотно возил для камбузов треску и капусту, оставаясь в самом глухом обозе.

— Ну, вот что... — Капитан второго ранга задержался, глядя в лицо Никишину. — Вы пойдете в море.

И подумал: «Другого бы послал, да некого, у тебя хоть машина на ходу».

— Пойдете далеко, на важное дело. Одним словом, поступите в распоряжение офицера из особого.

Катер «807» стоял у самой захламленной части пирса. По доскам, пустым ящикам и бочкам тяжело прыгали крысы.

Матросы делали приборку, обкалывали лед с лееров. Над заливом висел сырой туман. Похожая на огромный утюг, с моря плыла лиловая туча. Ее заметили только в полдень, когда солнце едва-едва поднялось над горизонтом.

Никишин следил, как падали за борт горящие махоринки. Рядом с ним стоял офицер из особого отдела — капитан Голованов. Худое нервное лицо капитана рассекали морщины. Они странно тянулись от глаз к подбородку.

Капитан часто кашлял. Его лицо напрягалось, на скулах вспыхивал румянец. Он торопливо выхватывал платок и прижимал его к высохшим губам.

— Климат здесь неподходящий, — произносил Голованов каждый раз, будто оправдывался.

— Никудышный климат, — соглашался Никишин, глядя, как махоринки, кружась, падают на воду и тонкая масляная пленка разрывается, образуя дрожащий круг.

— Если все будет благополучно, мы дойдем туда на пятые сутки. У вашего катера мотор не громкий. Мы должны подойти, как мышь. Для нас неясно — кто там и много ли. Люди у вас надежные?

— Вроде бы ничего. Третий год вместе.

— Можете охарактеризовать каждого?

— Почему же? Вон тот, у кнехтов, — Никишин кивнул на мичмана в длинном дождевике, — боцман Лазарев. Добровольно ушел из мореходки на Северный флот. Вежливый, жалостливый до людей.

— А деловые качества?

— Мотор знает. Он у него вроде как за брата. Только разговаривать с ним стесняется. И, между прочим, — Никишин поднялся на носках к уху капитана, — сочиняет стихи. Ничего стихи, смешные.

Из люка выбрался матрос с ведром ржавой воды. Он брезгливо держал дужку, обернутую рукавицей. Несмотря на холод, матрос был в одном бушлате и отутюженных «клешах». Он поставил ведро на леер и торопливо опрокинул за борт.

— А это Зяблик. Попал из Одессы. Настоящая фамилия его Кориенчик. Но он утверждает, что это по маме. А папа у него был Зяблик, тот знаменитый водолаз, который нашел затонувший «Черный принц». Ну, а деловые... — Никишин вздохнул. — Моторист. Вахту несет исправно, только души к мотору не имеет. Просится на настоящий корабль или в морскую пехоту.

Никишин посмотрел на огромного матроса в солдатском ватнике. Матрос с остервенением сбивал лед с палубы. Изредка тыльной стороной ладони он вытирал лоб и заталкивал под шапку выпадающий льняной чуб.

— Старший матрос Якушкин. Помор. До войны работал рулевым на этом же катере. Тогда он назывался «Колгуевым». А сейчас вместо «Колгуева» поставили просто «Восемьсот семь», по реестру. Мотор не знает, но никогда не «расписывается», ведет по ниточке.

Никишин затянулся папироской.

— Есть еще один — моторист Синцов. Нам с вами дедушка. Он сейчас в трюме с Зябликом. Потешный дед. Изучил всю эволюцию мотора, начиная с первых «керосинок». С Зябликом в вечной ссоре. Да вот он!..

Из люка показалась всклокоченная черная голова, потом два сверкающих глаза и черная борода вразлет. Синцов, как и Зяблик, был в одном бушлате, накинутом на тельняшку, в брюках «клеш». Клинья искусно вставил в них Зяблик в одно из перемирий.

— Я тебе покажу такого «дьявола лохматого»! — гаркнул Синцов и в сердцах вырвал за собой ведро. Увидев Никишина, старик выпрямился и, прошагав на прямых ногах по скользкой палубе, вылил воду за борт.

— Синцов тоже с этого катера. Стар он для военного флота. Командующий оставил для традиции. Вот и весь личный состав...

Никишин бросил окурок и глянул снизу вверх на Голованова.

Сил было явно мало. Никто из матросов не держал оружия. Не нравился капитану и сам Никишин — сугубо штатский человек.

— Слышь-ка, Лазарев! — крикнул лейтенант своему боцману. — Пора выходить. Давай-ка запускай движок!

Голованов чуть не заскрежетал зубами, услышав, как командир отдает приказание, но кашель снова подступил к горлу.

— Климат здесь...

— Никудышный климат, — Никишин не спеша перелез через трапик, направляясь к рулевой рубке.

Катер вздрогнул, окутавшись черным дымом.

Со звоном посыпались с бортов сосульки. У горла бухты замигал маяк, разрешая проход.

Шли с потушенными огнями. Голованов ушел в кубрик. Тонкая, покоробленная от старости переборка вздрагивала и жалобно скрипела. Один угол кубрика был отделен ситцевой в горошинку занавеской. За ней потрескивала печка. Зяблик уже готовил обед, яростно размешивая борщ большим медным черпаком. Борщ попадал на печку и шипел, расшвыривая капли.

И вдруг стало так тоскливо, что к горлу подкатил комок и стал душить. Голованова не тревожила неизвестность. Ему всегда приходилось иметь дело с загадками, подбирать к ним ключи, оставляя иной раз право открывать замки другим. Волновало что-то иное. Может быть, туча, похожая на тяжелый кровоподтек? Или этот камбуз и медный черпак, который перешел флоту от рыбаков вместе с Синцовым и ситцевой занавеской?

Через час стемнело. Снова наступила ночь. Голованов пошел в рулевую рубку. За штурвалом стоял Якушкин. Изредка он посматривал на компас, освещенный крохотной лампой-невидимкой в металлическом колпаке. Такая же лампа освещала карту, перед которой сидел Никишин. На жирной красной линии курса он делал пометки.

— От банки триста полрумба влево. Слышь-ка?

— Слышу, — недовольно буркнул Якушкин.

— А-а, капитан! Проходите... Вот тут Леонтий говорит — шторм будет. Волна крупная идет. Накатом.

— Выдержит катер?

— Должон выдержать, — Якушкин покосился на капитана зеленоватым глазом. — До войны мы на нем до Ян-Майена, а то и до Шпицбергена слабо доходили.

— Вам когда-нибудь приходилось испытывать шторм? — спросил Никишин.

— Да. В Бискайском был шторм, — сухо ответил Голованов.

Жуткий был тогда шторм. Ни разъяренных волн, ни неба, ни туч, цепляющихся за море, — трюм. В трюме полтысячи людей: испанцев, русских, чехов, французов — недавних бойцов разгромленной республики. В трюме задыхались от духоты и жажды. В трюме пахло йодом, потом и ржавчиной. Умерших нельзя было поднять наверх. Люки крепко задраили гулявшие по палубе волны.

— Пять дней был шторм, — сказал Голованов и отвернулся к иллюминатору — черному, без зрачка, глазу, в котором отражались сутулая фигура Якушкина, бесстрастное крупное лицо.

«О чем он думает? У этого жизнь плыла просто и прямо. Ходил в море. Встречали, наверное, такая же суровая, молчаливая жена и дети... Море и дом, море и дом — на одной амплитуде...»

Катер пробирался на ощупь, перемолачивая слабенькими винтами милю за милей. В антенне тоненьким альтом попискивал ветер. По глянцевому стеклу ползли пугливые слезинки брызг.

За обедом собрались все матросы, кроме Якушкина. Ели, держа в руках алюминиевые миски.

— Котел мыл палубной шваброй, идол безрукий, — ругал Зяблика Синцов, вылавливая из борща бурые прутики.

— Це ж корица, темный вы человек! И щё вы, дедуня, такой ерепенистый, ну прямо как бичок на удочке!

— Ленивый ты, вот что! — Синцов хватил полную ложку кипятка и обжегся. — Лежат два одессита. Кепки на глазах. Сел одному на ногу воробей. Тот и говорит: «Жора, шугни горобца». А Жора, вместо того чтобы ногой дрыгнуть, шипит: «Киш, сволочь!».

Синцов так ловко передразнил Зяблика, что все за столом рассмеялись.

— Глупый анекдот, без соли, — надменно проговорил Зяблик.

На следующий день разыгрался шторм. Катер кряхтел, скрипя всеми своими шпангоутами. В кубрике было слышно, как обрушивались на палубу волны и клокотали между надстройками.

Сначала издалека шел ровный гул. Потом, разбежавшись, он с хряском вламывался в борт. Катер ложился на бок, проваливаясь в пустоту. Вода заливала выхлопную трубу дизеля. Грохот обрывался. Но, собрав в своих легких весь воздух, мотор выплевывал воду, кашляя горячим паром.

Спать Голованов не мог. К горлу с каждой волной подкатывала тошнота. Из всех болезней только морская болезнь не поддается лекарствам. Она излечивается усилием воли. Он узнал об этом в Бискайском. Нужно только не думать о шторме.

— Выпейте спирту. Будет легче, — проговорил лежащий рядом Лазарев.

— Вместо пилюль? — Да, вместо пилюль.

«Если выпью, сделаю первую уступку болезни», — подумал Голованов и вслух произнес:

— Не люблю в голове тумана. Мерзость это.

— А я о шторме думаю. Вы замечали, в нем есть какое-то очищение?

Катер почти встал на дыбы. Лязгнули цепи коек. Откуда-то сорвался ящик и с разлета влепился в печку камбуза.

— Когда окончится война, — как ни в чем не бывало проговорил Лазарев, — я обязательно напишу поэму и назову ее «Песня шторма». В шторме я вижу уйму частностей, слышу запах моря и покоробленного сурика, звон реи и писк уставшей чайки, обнимку ветра и особый вкус брызг. Этими скромными частностями я расскажу о великолепной музыке шторма. Эх, только бы дожить...

Капитан вспомнил Синцова. Тот однажды сказал, что у него должен родиться внук. Окончится война, и тогда он уйдет на «пензию» (так и сказал — на «пензию»), и двинет с внуком в Печору, к бабке Анне. Она рада будет внуку, да и сам Синцов непременно должен увидеть жену, с которой его на шестом десятке разлучила война.

И чем ближе знакомился Голованов с матросами, тем сильней чувствовал громадную ответственность перед белобрысыми ребятишками Якушкина, перед неродившимся внуком Синцова, перед ненаписанной песней о шторме.

Ветер утих только на четвертый день. Тучи скатились к краю моря и застыли там плотной горой. На зеленоватом небе показались звезды: рассыпанные бусинки, дрожащие от беспокойного ветерка. Почти над головой висела Полярная звезда, выпавшая из опрокинутого ковша Большой Медведицы. Арктос... Эту звезду видели древние греки. И, глядя на нее, Голованов четко ощутил всю длину охваченного войной пространства. Тысячи миль — от кремнистых берегов Крита до ледяного острова Медвежьего.

Катер деловито пенил чернь воды. Волны незлобивым шелестом переругивались между собой. На небе переливались робкие сполохи сияния. Они отражались на стволе маленькой пушки, сонно смотревшей вдаль. Из встревоженной винтами глубины поднимались медузы, черви, рачки. Они тоже светились в бурлящей пене, и за катером, казалось, тянулся широкий млечный след.

— На траверзе остров Эдж, — Никишин махнул обледеневшей рукавицей, будто этот остров, лежащий далеко к северу, можно было увидеть.

— Значит, скоро, — проговорил капитан, опершись грудью на скользкий леер. И прибавил: — Если бы Эдж светился сейчас, как американская армада, мы бы видели зарево.

Перед походом капитан смотрел трофейную хронику. С немецкой педантичностью она рассказывала об операциях подводных лодок. Угрюмые коробки транспортов «Либерти», охраняемые английскими и американскими авианосцами, линкорами, крейсерами, катерами, всей массой боевых кораблей, нашпигованные бомбами и торпедами, вспыхивали с легкостью игрушечных фейерверков и шли на дно. Немцы знали о караванах все и стремились топить транспорты, не допуская их до советских берегов. Голованов наносил на карту трассы судов и районы, в которых подлодки нападали на транспорты союзников. Чаще всего это происходило на линии 20-го меридиана: фиорд Тромсё — остров Медвежий. И тогда он подумал, что на арктическом острове существует станция, оборудованная радиолокационными и световыми средствами, откуда немцы оповещают свои подводные лодки, базирующиеся, как сообщала разведка, в бухте Тромсё. Найти эту станцию и, если можно, уничтожить — вот какая задача стояла перед маленьким катером и его людьми.

— Вы любите море? — неожиданно спросил Голованов Никишина.

— Пожалуй, нет. Море мне все еще непривычно.

Голованов направился в кубрик. Там хоть тесно, но тепло.

На ступеньках трапика, обхватив руками колени, сидел Лазарев. Поодаль, у лампочки, перебирал струны гитары Зяблик.

Ты теперь далеко-далеко,

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага...

У Зяблика на берегу осталась невеста. Ее видели, когда катер уходил в море. Он пел, видимо вспоминая ту маленькую девушку, которая робко махала ему платком.

Перед утром в кубрик спустился Никишин, стуча обледенелыми валенками.

— Доехали, братцы. Товсь!

На пепельном горизонте Медвежий отсвечивал сиреневым светом. На карте маленький клочок заброшенной в океан земли предстал сейчас длинной тонкой пилой. Из темноты вырвалась чайка. Она закружилась над палубой, конвульсивно махая крыльями. По борту застучала ледяная крошка от разметанного волнами припая. Совсем низко над водой висел туман, начиненный колючими иголками обледеневшей влаги.

Вскоре туман как будто перемешался со снегом и стал настолько плотным, что невозможно было разглядеть вытянутую руку. Опасаясь скал, которых особенно много с норд-оста, Никишин решил дрейфовать.

Дизель выключили. По бортам встали Лавров и Якушкин с шестами. Через час их сменили Синцов и Зяблик.

— Тут, на западном краю, норвежцы живут, человек триста, — шепотом объяснял Синцов.

— Чудаки! Им-таки теплой земли мало?

— Холодная или теплая — все одно родная.

— Сентиментальный вы, дедуня. Тюлень тут, вот они к нему и жмутся.

— Ш-ш, — Синцов вдруг сорвал шапку и прислушался. — Слышишь?

— Не нагоняйте страху, дедуня. Примерещилось.

— Молчи! Слышишь?

Из глубины тумана теперь явственно донесся разговор.

Зяблик сбегал за Никишиным и Головановым. Говорившие приближались, как будто шли навстречу по шуршащей крошке.

— Ручаюсь, до берега не меньше трех миль. Висят они, что ли?

Голованов прислушался. Говорили по-немецки. Несколько фраз удалось разобрать. Один голос сказал, что туман должен рассеяться к ночи. Другой выругался и спросил в переговорную трубу о глубине.

— Это подлодка! — капитан до хруста сжал пальцы Никишина. — Роковая случайность! Одна из миллиона случайностей, что мы без надобности, но наткнулись на иголку в стоге сена.

— О чем они говорят?

— Собираются погружаться и выходить из льдов под водой.

— Ударим! А? Прямой наводкой! До них не больше кабельтова. Свалимся прямо на голову! Экипаж — в отсеках, на мостике — двое!

— А станция?

— На Медвежьем не услышат.

— Могут услышать...

Через минуту захлопнулся люк, и лодка стала погружаться.

Никишин тихо выругался.

Глубокой ночью катер прибило к берегу. В разведку пошли Голованов и Лазарев. Они карабкались по скалам, поднимаясь на вершину, где не было тумана. Голованов предполагал, что с вершины можно увидеть утес где-нибудь на южной стороне острова, где немцы скорее всего устроили станцию.

Между камней лежал серый, обглоданный туманами и моросью лед. Корка под ногами проваливалась, и тогда в следах сверкал белизной вечный, никогда не таявший снег. Здесь уже не слышно было ни шороха волн, ни крика чаек. Мертвые скалы, мертвый снег, заколдованный стерильной тишиной... Невысоко над землей висел прозрачный серп луны. Он бросал слабенький голубоватый свет, углубляя тени.

С вершины капитан ничего не увидел. Пошли по гребню вдоль берега.

— В лунном свете есть какое-то беспокойство, — прошептал Лазарев. — Чувствуете?

Капитан ничего не ответил. «Неужели, — думал он, — никого здесь нет? Неужели эта операция — погоня за призраками? Немцы могли следить за караванами и с подводных лодок. А еще проще — узнавали о них в Галифаксе, в Бостоне или в Рейкьявике». Доводы, которые в штабе не вызывали сомнений, с каждым часом поисков представлялись до обидного шаткими.

Капитан посмотрел на часы. Фосфорическая стрелка показывала пять. Шли уже семь часов.

— Вы устали, Лазарев?

— Не прочь бы отдохнуть.

Они сели на снег, привалившись спиной к камню. Капитан закрыл глаза. В сплошной темени вспыхивали, исчезали радужные крути. «Скоро мыс кончится. Берег потянется на север. Там нет смысла ставить станцию». Он, кажется, незаметно задремал. Вдруг кто-то осторожно и крепко сжал сердце.

«Здесь! Где-то здесь! Голая интуиция? Но она никогда не подводила. Так бывает у людей с обостренными нервами. Необъяснимая загадка. А может быть, опыт...»

Капитан вскочил на ноги и торопливо стал спускаться с гребня. Он шел, не разбирая пути, увязая по пояс в снегу, скользя по обледеневшим камням.

— Стойте! — окликнул его Лазарев. — Там!

Он показал на скалу, освещенную луной. На фоне звезд и слабо тлеющего неба капитан различил антенну локатора. Рядом стояли два темных предмета. Видимо, прожекторы.

— Останьтесь здесь!

Голованов исчез в тени. Он крался бесшумно, с беспокойством прислушиваясь к стуку сердца. У них могут быть собаки. Стоп! Близко подходить нельзя. Заметят следы.

Минутная стрелка не торопясь обошла круг. Шесть. И сразу послышалась музыка. Почти такая же, как у московского радио. Подумалось даже, что сейчас веселый диктор скажет: «Доброе утро, товарищи! Сегодня двадцатое марта тысяча девятьсот сорок третьего года»... Но музыка вдруг оборвалась, хлопнула дверь.

— Reks, komm zu mir!

К вышедшему подбежала лайка. Немец прошел немного вперед и остановился возле метеорологической будки. На мгновение вспыхнул фонарик. Не больше ста метров отделяли его от капитана. Потом он прошел дальше, снова засветил фонариком и что-то записал в блокнот.

Голованов тихо попятился назад к Лазареву. Он приказал привести всех матросов, а сам остался наблюдать.

За день удалось рассмотреть всю наблюдательную станцию, устроенную добротно и скрытно.

Жилая палатка располагалась в пещере с небольшим входом. Около нее стоял станковый пулемет. На высокой скале у локатора и прожекторов капитан заметил бетонный дот, замаскированный камнями. Одна амбразура выходила к морю, из второй просматривалось побережье. С тыла этому доту ничто не угрожало. По отвесной круче, метров тридцать высотой, огражденной острыми зубьями скал, ни подняться, ни спуститься, видимо, нельзя.

У маленькой бухточки тоже был дот, прикрывающий подходы с моря.

Солдаты выходили редко. Доты и палатка, возможно, связаны телефоном. Капитан насчитал девять человек. Они вели наблюдение за погодой и морем.

Словом, станция представляла крепость, которую можно одолеть большими силами, измором или внезапностью. Немцы хотя и вели себя осторожно, но были уверены в своей безопасности. Откуда знать им, что лишь один человек высказал догадку о существовании на далеком арктическом острове наблюдательной станции?

Итак, внезапность. Ночью. Забросать доты и палатку гранатами. Двое — Синцов и Зяблик — возьмутся за дот на берегу. Сам капитан и Якушкин — за жилую палатку и станковый пулемет. Никишин и Лазарев взорвут дот на скале.

Встретившись с матросами, капитан подробно изложил свой план. Голованова несколько удивило настроение матросов. Они совсем не волновались и слушали так, будто им читают политинформацию.

Синцов с Зябликом распутывали просмоленный шкертик и связывали гранаты.

— Зачем вам, дедуня, гранаты? Вы всех фрицев бородой распугаете.

— Дедуня да дедуня! Для тебя я Матвей Игнатьевич, а не дедуня! — сердился старик.

— Проверим часы, — сказал капитан. — Запомните, в два тридцать. Разом!

Якушкин шел сзади капитана, держа четыре связки гранат, как дрова.

Синцов и Зяблик медленно подбирались к доту у моря.

— Может, шугнем сначала? Хоть на живых поглядеть.

— Насмотришься. Замри! Никишин и Лазарев карабкались по скале, ощупывая каждый камешек. Они поняли, что дот, заваленный тяжелыми камнями, гранаты не пробьют. Надо только в амбразуру. Спереди близко подходить рискованно. А если попытаться обогнуть с тыла?

Туда двинулся Лазарев. В скале он находил едва заметные щели и пробирался медленней улитки, почти повиснув на руках над обрывом, где зубьями торчали острые гранитные скалы.

С каждой минутой автомат, заброшенный за спину, и связка становились тяжелей и тяжелей. Лазарев держался онемевшими пальцами буквально на трех сантиметрах выступа.

Дот рядом. Черное — это вход. Если взрыв? Значит... значит, волна собьет вниз. На камни.

Лазарев прижал потный лоб к холодной и колючей, как наждак, скале. Он не может посмотреть на часы. Левая рука вцепилась в щель. В правой связка. За спиной — обрыв. До входа два метра. Он услышит выстрелы и бросит туда связку.

Лишь бы хватило сил удержаться до начала. А потом бросить гранаты.

Не пугает нелепость смерти. Чудно: первый бой — смерть. Война. Кому-то суждено умереть, кому-то жить...

Вдруг взвыла от испуга собака. Тяжело, с натугой грохнул взрыв. Всплеснулся рыжий огонь. Оттуда, где был Лазарев, вырвался луч прожектора и впился в упавших ничком капитана и Якушкина.

В доте что-то зазвенело. Кто-то сонно вскрикнул. Длинная очередь трассирующих пуль сорвалась со скалы.

— Только бы сил!

И на скале почти одновременно взметнулись два взрыва. Один близко — перед амбразурой — ослепительно яркий. Другой — придавленный камнями.

У вспыхнувшей жилой палатки глухо затрещали автоматы, скрестили сверкающие линии, как шпаги. Через секунду залаял станковый пулемет, взметывая каменистую пыль. Якушкин поднялся и как-то боком, обхватив двумя руками связку гранат, двинулся к пулемету. Он шел вперед. На лице дрожал отблеск пулеметного огня. Шаг. Еще шаг. Еще...

Teufel! Das ist Teufel! Шаг. И страшный взрыв заглушил треск пулемета...

От связки, брошенной Синцовым, дот на берегу разрушился, но автомат не замолчал. Зяблик метнулся к нему, скользнул вдоль камней в траншею, вышиб ногой покосившуюся дверь. И тут наткнулся на дуло автомата. Прямо в лицо тяжело дыхнул враг. Может быть, так близко они были секунду. В следующую автоматы, упершиеся друг в друга, отбросили их в разные стороны.

И все смолкло. Оборвалось внезапно, как и началось. Над мертвыми- камнями и снегом, освещенным прозрачным светом луны, снова разлилась глубокая тишина.

* * *

Катер «807» пришел обратно. Никишин скончался в госпитале.

С него так и не успели снять новую форменную одежду, которую все моряки надели перед боем. Останки Лазарева. Зяблика и Якушкина похоронили в Мурманске, в братской могиле. Голованов по возвращении составил обстоятельный отчет. Его видели и читали. Но тогда еще шла война, и было много забот поважней. Молва иной раз дороже наград.

Капитан умер весной сорок пятого от туберкулеза, в тот день, когда над Заполярьем поднялось, чтобы несколько месяцев не спускаться, скуповатое, неласковое солнце.

А Синцов еще долго ходил в море. Надо полагать, легенда, которая ходит сейчас среди североморцев, обязана ему своим появлением. Он рассказывал, что будто тогда, у дота, Зяблик ему шепнул:

— Вы, дедуня, не серчайте на меня. Такой уж я насмешник.

«Ах ты, одесская душа!» — говорил старик и смотрел в сторону, чтобы не заметили слез.

Неизвестно, жив ли он сейчас — Матвей Игнатьевич Синцов. Может быть, жив. Тогда откликнется.

Е. Федоровский

Творцы радуги

Далеко на юг несет свои темно-зеленые воды Марица. В них отражаются облака, утренние зори, оранжевые отблески заката. Долгие века Марица спокойно текла среди плодородных полей, нежно обнимала острова, тихим шепотом рассказывала людям о своих печалях и радостях. Эта легендарная река воспета поэтами и летописцами.

В последние годы в ее водах начали появляться отражения новых, обновленных берегов. Теперь с древней рекой связано новое имя, символ промышленной мощи Болгарии — ТЭЦ Марица-Восток.

Эта стройка дает работу семи тысячам человек. Вокруг будущей ТЭЦ целая околия изрыта тракторами, бульдозерами, экскаваторами, снесены древние холмы — геологи открыли здесь несметные запасы бурого угля, измеряемые миллиардами тонн.

Скрытая мощь реки словно отдала силы мускулам фракийцев, вселила бодрость в их песни и танцы. Эти дети Марицы издревле носили белые платки на голове, фартуки и грубую самодельную обувь. Теперь они по утрам садятся в поезда, отправляясь на строительную площадку!

Рядом с жителями долины Марицы — стройные горцы, синеокие жители равнин, плечистые северяне. Здесь, на строительстве ТЭЦ, в местные наречия вошли новые слова — «производительность» и «монтаж», «водопровод» и «бригада». И люди здесь вершат дела, вести о которых передаются уже в наши дни из уст в уста, а для будущих поколений станут романтической легендой.

Восьмой участок. Падает откуда-то сверху, как дождь, мелкая коричневая пыль. На головокружительную высоту поднялись громадные конструкции. Новичок невольно теряется в этом кажущемся хаосе. По монтажным столбам взбираются рабочие.

Начинается дождь, его потоки обрушиваются на работающих людей. Если бы было солнце, то из миллионов капель, разбивающихся о железобетон, родилась бы огромная радуга. Но солнце за тучами, и вместо него сияют голубой радугой огни электросварки. Люди, облаченные в зеленые комбинезоны, в светло-красных кожаных рукавицах, с защитными щитками на лицах, сосредоточенно склонились над свариваемыми трубами. Вот они, создающие радугу.

Время от времени сварщики заходят в барак. Вот один — у него черное от пыли, блестящее от пота лицо. Глаза светятся, в улыбке сияют белые зубы. Это Приматоров, сварщик высшей квалификации.

Попив воды из бутыли, стоящей среди кучи электродов и щитков, он несколько секунд молчит и, взяв шлем, отправляется назад. Под двойным дождем — пыльным и водяным — он взбирается на свое место. Снизу видны лишь подошвы его ног. Еще минута — и над ним засиял голубой ореол электросварки.

Рядом с ним работает его бригада. То согнувшись, то присев на корточки, иной раз лежа на спине или повиснув над бездной, они забывают обо всем, кроме электродов и стали. Они связывают артерии-паропроводы в гигантском теле теплоэлектроцентрали. Я смотрю, как спокойно работают они на этой высоте, как уверенны и просты их движения, словно с самого рождения им всем приходилось делать это: Тодору Стоянову из села Петричи, Даскалову из Плевны, Приматорову из Златицы, Арабаджиеву из Стрелчи, Костадинову из Бисера, Колеву из Димитровграда. За два года бригада социалистического труда под руководством Тодора Стоянова произвела 36 тысяч сварок в котельной и турбинном цехе теплоцентрали, на трубопроводе, сушильном заводе. День за днем они словно ставят своими электродами печати на коммуникациях теплоцентрали, выдавая гарантию на столетнюю прочность новорожденного гиганта.

У этих людей сосредоточенные лица творцов, серьезных, молчаливых, хотя они и не прочь посмеяться и поговорить в свободное время. На них лежит огромная ответственность за то, чтобы вовремя завертелись лопасти турбин.

Идут дожди. Один — настоящий, небесный дождь. Другой — ржавая коричневая пыль. Под их потоками работают тысячи людей самых разных специальностей. Они сваривают, укладывают, монтируют, строят...

Ведь эти люди приезжают сюда на поезде каждый день из деревень? Ведь это они еще совсем недавно носили платки и фартуки до колен? Нет, это какие-то другие люди.

На арматурном дворе я разыскал Евтима Крыстева, бригадира ударной комсомольской бригады, прославленного мастера-арматурщика.

Мы здороваемся. На его широком лице добродушная улыбка. Шея борца. Под одеждой перекатываются сильные мускулы. Евтим чертит мелом какой-то сложный чертеж и задумывается.

— Ошибка, — наконец произносит он.

— Где?

— В чертеже...

Он зовет одного из своих людей, показывает ему чертеж и долго что-то объясняет.

Евтим часто проверяет проектировщиков на практике. В его голове, как в оперативном штабе, рождаются сотни чертежей — ведь бригада работает на ТЭЦ, на расширении брикетной фабрики, в депо.

— Во всем надо уметь разобраться, — поясняет он. — Если опалубщик не разберется в чертеже, ему объясняет бригадир. Они все работают в одном месте. А наши — у каждого самостоятельное задание, каждый должен принять самостоятельное решение. Если опалубщик ошибется, он может переделать свою работу. У нас другое дело. Ошибешься — и все идет к дьяволу. Помню, однажды Генчо... Да вот и он сам. — Евтим показал на высокого человека, в котором я узнал известного верхолаза Геннадия Милованова.

Он миновал ограду и остановился у дымовой трубы высотой в 153 метра, самой высокой на Балканах.

— Глядите на него, — произнес Евтим. — Генчо скоро будет строить еще одну трубу, высотой в 250 метров. Такой здесь еще никогда не видели.

Теперь стройка уже не казалась мне хаосом. Каждый лист железа, каждая голубая дуга электросварки, каждая бетонная плита — все начинает сливаться в одно, получает какой-то определенный смысл, превращается в один подвижный, беспрестанно изменяющийся чертеж.

Меняющийся для того, чтобы в ближайшие годы турбины ТЭЦ Марица-Восток дали 2,5 миллиарда киловатт электроэнергии.

А река Марица течет на юг, рассказывая о том, что люди на ее берегах решили добыть солнце из земли — превратить уголь и человеческий труд в электрическую энергию.

Васил Попов Перевод Л. Прохоровой

В подводном каньоне

Солнечным июньским утром, напутствуемые добрыми пожеланиями товарищей, отошли мы на маленьком катере от причала Сухумской спасательной станции. Один из нас — морской геолог, другой — гидролог. Наш катер пересек Сухумскую бухту и, наконец, остановился в море против местечка Келасури. Там, как показал эхолотный промер, дно прорезано узкой и глубокой ложбиной — каньоном.

Каньоны — грандиозные подводные ущелья — тянутся по дну там, где подводные продолжения континентов круто спускаются к ложу морей и океанов. Нередко начинаются они вблизи самой суши и уходят перпендикулярно к линии берега на глубины более двух километров. Крутые стены подводных ущелий бывают врезаны в дно моря на 200 и более метров.

Каньоны океанского дна грандиозны и могут конкурировать с крупнейшими долинами и каньонами суши, такими, например, как Большой каньон Колорадо в Северной Америке. В Черном море каньоны поменьше. Они пересекают материковый склон кавказского побережья. Многие из них начинаются у самого берега на глубине 20—25 метров и заканчиваются на глубине 500— 700 метров.

В науке о строении морского дна тот раздел, что посвящен подводным каньонам, неизменно вызывает горячие споры. До сих пор для ученых остается загадочным их происхождение.

Какая сила могла создать эти глубокие и длинные ложбины на дне? Судя по тем отложениям, в которые врезаны каньоны, образовались они, видимо, в четвертичное время, то есть немногим более миллиона лет назад. На суше подобные ложбины создаются реками. Но на дне океанов рек не существует. Океанические течения обычно не проникают на большую глубину, захватывают только поверхностные воды. Да большинство течений и не обладает скоростью, достаточной для того, чтобы размывать дно так сильно.

Некоторые ученые выдвинули такую гипотезу: подводные каньоны образовались на суше и лишь затем были затоплены морем. Но против этих утверждений восстали геологи: такого грандиозного, не менее чем на 100 метров, сравнительно недавнего и повсеместного повышения уровня океана произойти не могло; оно не осталось бы незамеченным, а следов таких изменений геологи не встречают.

Тогда стали выдвигать иные, иногда курьезные и фантастические, предположения. Их изложение, наверное, заняло бы несколько толстых томов. Была предложена, например, такая гипотеза: подводные каньоны образуются волнами, которые возникают при подводных землетрясениях. Эти гигантские волны, цунами, действительно производят огромные разрушения на берегах. Всему миру известно, какой ущерб причинили недавно цунами побережью Чили. Однако эти волны довольно редко возникают на одних и тех же участках побережий и воздействуют в основном на берег и на мелководье дна. На глубине более 100 метров цунами практически не ощущаются. Эта гипотеза опровергается и таким простым фактом, что много больших каньонов расположено в районах, где цунами не наблюдается, и, напротив, там, где часты цунами, нередко отсутствуют каньоны.

Американским ученым Джонсоном была высказана мысль, что каньоны образуются в тех местах, где на дне выходят артезианские источники. Грунтовые воды, по мнению Джонсона, выходя под давлением на материковом склоне, размывают или растворяют породы, слагающие дно. Но и эта теория не выдерживает серьезной критики, так как каньоны располагаются подчас в таких геологических условиях, где нельзя предположить растворение пород материкового склона.

Наибольшей популярностью сейчас пользуются две гипотезы: первая — о тектоническом происхождении каньонов, вторая — об образовании их под действием так называемых мутьевых, или суспензионных, течений. Сторонники первой заявляют, что в результате оседания ложа океана материковый склон растрескался и каньоны представляют собой грандиозные тектонические трещины. Известно, что подобные трещины возникают и на суше при опусканиях или поднятиях земной коры. Поэтому утверждения сторонников тектонического происхождения подводных ущелий звучат весьма правдоподобно.

Однако некоторые ученые, и среди них такие крупные геологи, как американец Ф. Шипард и француз Ж. Буркар, все-таки не признают тектонической теории. По их мнению, против нее свидетельствуют многие геологические факты. Например, между каньонами и геологическими структурами морского дна не наблюдается подчас соответствия. Многие каньоны извилисты и по своим очертаниям напоминают скорее выработанные потоками долины, чем тектонические трещины.

А что говорят сторонники теории образования каньонов под действием мутьевых течений? Морская вода, обогащенная частицами ила, опускается на дно и потоками стекает по материковому склону, прорезая глубокие ущелья.

Однако и эта теория, так же как и тектоническая, имеет много противников, которые с фактами в руках, и, надо сказать, довольно вескими, опровергают ее. Словом, создалось положение, когда чуть ли не каждый ученый стал выдвигать свою собственную гипотезу происхождения загадочных каньонов и опровергать все остальное.

Когда представилась возможность посетить один из каньонов, увидеть его собственными глазами, мы, конечно, не могли отказать себе в таком удовольствии. Нас волновала и важная проблема, которая имела практическое значение. Известно, что кавказское побережье Черного моря сильно разрушается волнами. Спасти берега от разрушения могли бы широкие пляжи, которые образуются у подножья береговых уступов из песка и гальки, выносимых реками. Но пляжи на Кавказе не увеличиваются, а, напротив, уменьшаются; размыв берега становится все более грозным явлением. Перед учеными возник вопрос: куда исчезает весь тот обломочный материал, который выносят реки? Было высказано предположение, что виновника следует искать в глубине, на дне моря: видимо, галька и песок, двигаясь под действием волн вдоль берега, попадают к вершинам каньонов и по их руслам скатываются на большую глубину. Так ли это?

Первая попытка спуститься в каньон была неудачной. На глубине 25 метров сплошной черный мрак обступил нас со всех сторон. Не видно было ни пузырьков воздуха, вырывавшихся из акваланга, ни фигуры товарища, плывшего рядом. Держась за веревку, спустились мы до дна и буквально провалились в жидкий липучий ил. Оставаться на глубине было бесполезно: ничего не видно. Неужели все черноморские каньоны окутаны мраком? Или неудача постигла нас оттого, что мы погружались в потийский каньон, куда стекают мутные воды Риони? И вот мы решили спуститься в другой каньон — Келасури.

Надеваем толстые водолазные свитеры и акваланги. Взят глубомер и подводный компас. Рулевой Дима последний раз сверяется с ориентирами на берегу и кричит: «Ребята, готово! Ни пуха ни пера!»

Взявшись за руки, мы начали быстро погружаться. Сквозь мутно-молочную воду с трудом различаем друг друга.

Чем ниже — тем вода холоднее и прозрачнее. Неожиданно уткнулись в илистое дно, подняв облако мути. Однообразная светло-коричневая равнина. Поверхность дна испещрена множеством круглых отверстий, прорытых в иле червями-полихетами. Определив направление по компасу, плывем на север в полуметре от дна.

Наконец на глубине 25 метров — резкий перегиб донной поверхности. Мы устремляемся вниз, и внезапно перед нами открывается крутой склон подводного каньона.

От холода захватывает дух. Но вместе с понижением температуры воды резко улучшается видимость.

Так бывает, когда из полутемной комнаты выйдешь наружу в светлый весенний вечер.

На глубине сорока пяти метров видимость стала совсем хорошей. Фиолетово-синий цвет воды остро воспринимался, казалось, не только глазами, но и всем существом, давая реальное ощущение большой глубины. В прозрачной толще словно парят небольшие медузы. Их ажурные купола движутся медленными толчками.

В 10 метрах от нас — склон каньона. Он расчленен небольшими, но глубокими рытвинами. Склон очень крутой, местами отвесный, и в отвесных уступах из-под мягкого ила обнажаются тонкие слои уплотненного ила. Видны полукругом врезанные в склон небольшие цирки. Видимо, они возникли на местах обвалов. Отдельные глыбы плотного ила выступают причудливыми острогранными ребрами.

Мы медленно скользим вниз к дну каньона. Он круто уходит в чернильную бездну. Чертовски холодно. Температура воды здесь около семи градусов по Цельсию. Внимание все больше сосредоточивается на собственных ощущениях. Резко обостряется слух. Каждый незначительный звук приобретает резкий металлический оттенок. Отчетливо слышно, как звонко срабатывают части легочных автоматов и как воздух со свистящим шумом проходит воздушные магистрали и заполняет легкие.

Склон каньона становится менее крутым, и вот мы на дне ущелья. Тусклая стрелка на темном циферблате глубомера пересекла отметку 70 метров (На такие глубины опускаются только подводники, прошедшие специальную подготовку.).

Почти плоское дно каньона, шириной метров 15, зажато между крутыми склонами. Оно выстлано слоем полужидкого ила. Вот среди ила лежит небольшая раковина мертвой рапаны, далее — валун диаметром около 20 сантиметров и несколько отдельно лежащих галек.

Вдруг наше внимание привлекает ярко-желтый предмет, лежащий на дне. Уж не стали ли мы жертвой глубинного опьянения? Полуметровый желтый крокодил на 4 дне каньона. Что за наваждение! Мираж не исчезает. Мы подплываем к крокодилу с чувством глубочайшего изумления, хватаем его за туловище. В руках — самый обыкновенный детский Крокодил Крокодилович, сделанный из целлулоида. Вот это неожиданный трофей!

Пока один прячет этот забавный подарок моря, другой пытается определить плотность донного ила: рука с небольшим усилием входит в него по локоть...

Когда мы поднялись наверх, рулевой Дима взглянул на часы: погружение продолжалось 17 минут.

Что же нам удалось выяснить в каньоне? Нет, галька с черноморских пляжей не уходит в каньоны в массовом количестве. Правы оказались те, кто размыв берега объяснял не подводными, а сугубо наземными причинами. Зарегулирование речных систем Кавказа привело к тому, что реки стали маловоднее. Они слабее размывают берега в верховьях и меньше приносят гальки к морским берегам. В то же время на самих пляжах галька интенсивно истирается. Очень много ее вывозится с пляжей хозяйственными организациями для нужд строительства. О том, какой огромный вред приносит неразумный вывоз гальки с пляжей, уже неоднократно говорилось в нашей печати. Значит, основным методом борьбы с размывом берегов должно явиться не ограждение вершин каньонов, а искусственное закрепление пляжей и охрана их от расхищения.

Нам осталось еще сказать о том, что дали наши наблюдения для теории. Гипотеза о тектоническом происхождении каньона в данном случае неприемлема, так как она предполагает, что каньоны — это древние формы рельефа, сохранившиеся на дне моря. Но мы своими глазами видели, что склоны каньона имеют свежие уступы и рытвины и сохраняют большую крутизну, несмотря на то, что на них постоянно происходят обвалы. Если бы при современных условиях русло каньона постоянно не промывалось, то в течение десятилетий эта ложбина сплошь бы затянулась илом.

Нельзя объяснять образование каньонов в Черном море действием артезианских источников и волн цунами. Ни тех, ни других явлений в этом районе нет.

По нашему предположению, промывать каньоны могут особые природные течения, возникающие в прибрежной части моря. Эти течения действуют во время штормов, когда к берегу нагоняются массы морской воды, которые возвращаются в море по дну, причем в виде отдельных мощных струй.

С подобными течениями знакомь» некоторые пловцы. Если купальщик попадает в мощную струю течения, его непременно выносит далеко в море. В таких случаях бесполезно плыть к берегу, единственное спасение в том, чтобы пересечь поток и выплыть на берег в другом месте.

Изучение такого рода течений началось сравнительно недавно, и их роль в размыве дна не выяснена. Может быть, их мощность такова, что они, по крайней мере в условиях Черного моря, могут промывать каньоны? Однако подобное предположение сейчас можно высказать только как гипотезу. Нужно проводить дальнейшие исследования.

В. Богданов, П. Каплин

Лесли Гордон Бернард. Четверо и ящик

Четверо измученных, похожих на лунатиков людей вышли из первобытных джунглей. Они тащились вперед и вперед, словно подгоняемые беспощадным кнутом надсмотрщика. Бороды у них были спутаны, кожа в ссадинах, присосавшиеся пиявки пили их кровь день и ночь.

Они ненавидели друг друга, как только могут ненавидеть люди, связанные лишь узами невыносимого долга и заключенные в зеленую тюрьму джунглей, где тропинки ведут сквозь ад и кажутся бесконечными, как вечность. С каждым часом ненавистней становился и тяжелый ящик, который, однако, они несли бережно, словно бесценное сокровище.

— Мы должны доставить находку Маркграффа на побережье, — твердили они. — Хороший был парень. Мы обещали ему.

О награде в конце пути они ничего не говорили, но каждый помнил и думал о ней.

Они пошли за» Маркграффом в эту зеленую преисподнюю, потому что он хорошо заплатил вперед. Но потом он умер. Неизвестная им тропическая болезнь пресекла Маркграффову одержимость геологией.

Спутники Маркграффа скорей бы поняли его, если бы он искал золото. Но геолог сказал улыбаясь:

— Есть вещества, которые для науки ценнее золота. Позднее четверо решили, что Маркграфф потерпел поражение — нашел в джунглях только смерть. Но оказалось иначе: ящик, который он поручил им отнести на побережье, был очень тяжелым.

Ученый сколотил ящик из грубых досок, сам упаковал его и сам втайне от всех запечатал.

— Понадобится четыре человека, будете чередоваться и нести попарно, — сказал Маркграфф. — Я хочу, чтобы каждый из вас дал слово, что ящик будет доставлен в сохранности. Наверху написан адрес. То, что внутри, окажется ценнее золота, если вы донесете ящик на побережье и отдадите моему другу, профессору Макдональду. Сделайте это, и, ручаюсь, вы будете вознаграждены.

Они обещали, потому что ученый умирал и потому что они уважали его. Силой своей устремленности Маркграфф сдерживал их, заставлял жить в мире, в то время как, раздраженные невыносимой монотонностью джунглей, они готовы были броситься друг на друга.

Маркграфф улыбнулся им и умер. Он сделал это спокойно, как делал почти все, — этот пожилой ученый, к которому они были очень привязаны. Они похоронили его в сердце джунглей, обнажили головы, и студент Барри произнес несколько вспомнившихся ему слов погребальной службы. Когда в могилу полетели комья земли, непроходимый лес показался им еще мрачнее и громадней. Каждый из четверых будто стал меньше, сжался, ощутил одиночество и недоверие к товарищам; они словно предчувствовали, что теперь, когда нет Маркграффа, каждый будет думать только о себе.

Это было странное сборище: очкастый студент Барри, большой ирландец Маккриди — повар, забулдыга. Джонсон, которого Маркграфф выманил из портового кабака и уговорил следовать за собой, и Джим Сайке — матрос, часто рассказывавший о своей родине, но так и не побывавший снова дома.

У Сайкса были компас и карта, на привалах он вытаскивал и изучал ее. Он тыкал в карту корявым пальцем и говорил:

— Вот сюда мы должны добраться. На бумаге это казалось так просто...

Кольцо джунглей все теснее сжималось вокруг них. Им очень не хватало Маркграффа, который всегда подбадривал их; не хватало человека, который даже в непроходимом хаосе джунглей не падал духом и всегда умел убедить их в необходимости двигаться вперед. Сначала они разговаривали друг с другом: звук собственных голосов придавал им бодрости. Но скоро разговоры начали утомлять, превратились в обузу; теперь казалось, что проклятый ящик становится от них еще тяжелее.

И тогда на четверых спустилось гнетущее молчание. Стремясь в портовый кабак с такой же страстью, с какой погибшая душа жаждет воды в аду, Джонсон готов был соблазниться окольными тропками и подумывал о том, чтобы пробиваться в одиночку. Лицо Маккриди стало мрачным и суровым, он то и дело повторял:

— Пойду своей дорогой. Я больше не обязан идти с этой компанией. У меня хватит мужества пробиться.

И он в озлоблении смотрел на карту, которой строго следовал Сайке.

Что касается Сайке а, то у него появился какой-то ужас перед джунглями, перед этой ловушкой с зелеными стенами. Он стремился к морю, к широким горизонтам. Матрос бормотал об этом во сне, а днем проклинал смерть, поджидавшую неосторожных в виде ядовитого насекомого или смертоносного пресмыкающегося. Он говорил о доме, о том, как годами собирался вернуться к жене и детям... а теперь уж никогда не увидится с ними.

Барри, студент, говорил мало, но часто думал об одной девушке. Ночами он весь был во власти любимого, но далекого образа, который, как это часто бывает, не мог себе отчетливо представить. Мечтая о ней, он вспоминал университетский двор, зеленый весной и багряно-коричневый осенью, спортивный стадион и аудитории, танцы и поздние прогулки.

Время от времени все четверо начинали проклинать природу — эти беспощадные джунгли, невероятные деревья, цветы-великаны, по сравнению с которыми люди казались пигмеями.

По мере того как силы их падали, ящик становился тяжелее. И все же он неизменно оставался реальностью, в то время как остальное постепенно затягивалось дымкой неправдоподобности. Он поддерживал в них силу воли. Связывал их, когда они готовы были разойтись в разные стороны. Подгонял их, заставлял идти вперед.

И хотя они ненавидели его, как узник ненавидит кандалы, но тащили его, как того хотел Маркграфф.

Они тайно следили друг за другом, оберегая священный груз; к нему могли подойти двое лишь затем, чтобы поднять его и протащить еще одну мучительную милю.

И вот наступил день, когда зеленые стены леса расступились. И вот, наконец, они вчетвером несут ящик вдоль улицы селения, и люди смотрят им вслед. Все четверо шатаются, вконец измученные.

Теперь бы им только сбыть его с рук.

И все же, когда они узнали, где найти профессора Макдональда, и увидели сухонького человечка в потрепанном белом костюме, они торжествовали, поднявшись над узколичными мыслями и интересами и гордясь тем, что все вместе сдержали слово, сделали что-то очень важное.

Они отдохнули, профессор Макдональд дал им поесть, и они рассказали ему о Маркграффе, о его смерти и о своем обещании.

О награде первым заговорил Джонсон, жадно облизывая губы.

Старик смущенно развел руками.

— У меня ничего нет, — сказал он. — Мне нечем наградить вас. Маркграфф был моим другом. Он был умный человек. Больше, чем умный, — он был добрый человек. Вы не изменили слову, которое дали ему. Я благодарю вас за это.

Джонсон насмешливо посмотрел на него:

— В ящике, — произнес он. — В ящике.

— Ящик, — с надеждой, словно эхо, откликнулся Сайке.

— Наконец-то вы говорите дело, — сказал Маккриди.

— Откройте его, — потребовали они.

Открывали все вместе и вместе вынимали содержимое.

— Деревяшка, еще деревяшка. Что за шутки? — возмутился Джонсон.

— Тут что-то есть, — прервал его Сайке. — Я слышал, что-то гремело. Я слышал это, еще когда мы несли ящик.

Они наклонились над ящиком, мозг их лихорадочно работал, они перебирали в памяти открытые наукой вещества, которым нет цены. Старик вынул из ящика обломки камня и бросил их на землю.

— Мусор, — произнес он с удивлением, пытаясь разгадать, какой смысл вложил в это Маркграфф.

— Мусор! — повторил Сайке. Тогда взорвался Маккриди, повар:

— Я всегда думал, что он ненормальный. Говорил: то, что в ящике, дороже золота!

— Нет, — живо вмешался Барри. — Я помню его слова. Он сказал: «То, что здесь, будет ценнее золота, если вы доставите это моему другу, профессору Макдональду, на побережье».

Барри обвел их всех взглядом: большого ирландца повара; Сайкса, матроса, который когда-нибудь сможет отправиться домой к своим детям и жене; Джонсона, портового забулдыгу.

Потом подумал об университетском дворе, позелененном весной, о девушке, которая ждет; подумал и о джунглях, из которых они выбрались,— этой зеленой преисподней; вспомнил, с какой настойчивостью четверо людей боролись с джунглями, стремясь выполнить обещание, четверо, которых объединило и спасло порученное им дело. Это и был подарок Маркграффа.

Перевод с английского Е. Штих

Рисунки М. Горшмана

Остров птиц

Он лежит на западе самого большого в Китае соленого озера Кукунор. Веками этот остров, похожий на гигантского головастика, был окутан тайной. Ведь раньше на Кукуноре не знали лодок, и местные жители пробирались к острову только зимой по льду. Тогда пусто было на острове — ни зверя, ни птицы, только яичная скорлупа рассеяна повсюду. Поэтому и называли его яичным.

Только в мае 1959 года появилась здесь первая рыболовецкая джонка. Как только она пристала к берегу, целые тучи птиц взвились в небо, и их испуганные крики заглушили голоса рыбаков. На время путины рыбаки поселились в этом птичьем царстве. Они всячески оберегали пернатых его хозяев — старались не разрушать гнезда.

А вскоре весть об острове дошла до китайских орнитологов. И вот весной прошлого года на птичий остров прибыла экспедиция, организованная Пекинским зоологическим институтом Академии наук. Ученые стали систематически наблюдать за птицами. Власти провинции Цинхай объявили остров птиц заповедником.

Надо сказать, что обитатели острова прекрасно ладят друг с другом. Рыбы в озере хватает на всех, а отсутствие хищников делает остров идеальным местом для птичьего «процветания».

Гнезда птиц тесно соседствуют друг с другом. Среди них выделяются гнезда корморанов. Эти птицы-рыболовы строят новые жилища обязательно на месте прошлогодних. Судя по величине скоплений кормораньих гнезд, чтицы уже многие десятилетия высиживают здесь своих птенцов.

Другие обитатели острова — гололобые гуси — замечательны своим красивым оперением и тем, что легко приручаются. К тому же у них вкусное мясо и яйца, достигающие 150-граммового веса; а пух очень хорош для зимней одежды. Все эти качества привлекли внимание орнитологов, и они оставили 50 гололобых гусей зимовать на острове. Первый опыт прошел успешно, и, возможно, вскоре удастся превратить остров из «курорта» в место постоянного жительства ценных и полезных человеку птиц.

Чи Энь-Лан

Джон Стейнбек. Завтрак

Мысль об этом наполняет меня радостью. Не знаю, почему. Я могу восстановить в памяти все до мельчайших подробностей. Но часто ловлю себя на том, что снова и снова думаю, как все было, и воспоминания пробуждают во мне удивительное, теплое чувство удовольствия.

Раннее утро. На востоке горы были окрашены розоватым светом, который к западу становился холоднее, постепенно переходил в серый, а на далеких холмах совсем сливался с ночью.

Было холодно, правда, не мучительно, но все же очень холодно, и я потер руки, засунул их глубоко в карманы, вобрал голову в плечи и, поеживаясь, пошел дальше, волоча ноги. В долине почва приняла тот серовато-зеленый оттенок, который появляется на заре.

Впереди на дороге я увидел палатку; она почти сливалась с землей, только была чуть светлее. Рядом с палаткой стояла старая заржавленная печка, из щелей которой вырывались оранжевые языки пламени. Седой дым струился из короткой трубы и, прежде чем раствориться и исчезнуть, долго стоял в воздухе.

Около печки я заметил молодую женщину, скорее девочку. На ней были выцветшая хлопчатобумажная юбка и лиф. Подойдя ближе, я увидел, что она держит на руках ребенка. Дитя, засунув голову за лиф матери, сосало грудь. Мать хлопотала вокруг печки, раздувала огонь, передвигала заржавленные заслонки, чтобы лучше поддувало, открывала дверцу, а младенец спокойно сосал грудь. Матери это, по-видимому, не мешало работать, не стесняло ее быстрых и изящных движений, в которых были уверенность и точность. Оранжевые языки пламени, вырываясь из трещин в печке, бросали на палатку беспокойные, пляшущие тени.

Я подошел уже совсем близко, и до меня донесся запах жареного бекона и пекущегося хлеба — самые приятные из всех знакомых мне запахов. Приблизившись к печке, я протянул к ней руки. От хлынувшего тепла меня бросило в озноб. Тут край палатки приподнялся, и из нее вышел парень. За ним появился старик. На обоих были новые синие брюки из грубой бумажной ткани и такие же куртки с блестящими медными пуговицами. Черты лица у обоих резкие, мужчины очень походили друг на друга. Щетинистая темная борода торчала на щеках молодого, и такая же, только седая, была у старика. Головы и лица у них были мокрые, с волос стекала вода, капли дрожали на их жестких бородах, мокрые щеки блестели. Они стояли, спокойно вглядываясь в светлеющий восток, потом одновременно зевнули и посмотрели на резко вырисовывающиеся очертания холмов. Обернувшись, увидели меня.

— Доброе утро, — сказал старик. Лицо его ничего не выражало — ни дружелюбия, ни неприязни.

— Доброе утро, сэр, — ответил я.

— Доброе утро, — сказал парень. Вода медленно просыхала на их лицах. Они подошли к печке и стали греть руки.

Молодая женщина продолжала хлопотать, не поворачивая головы и не отрывая глаз от плиты. Волосы были связаны у нее на затылке шнурком и свисали на спину. Пучок волос ритмично покачивался в такт ее движениям.

Она поставила на большой ящик алюминиевые кружки и тарелки, разложила вилки и ножи. Вынула из кипящего сала куски жареного бекона и положила их на алюминиевое блюдо. Румяный бекон зашипел. Открыв заржавленную дверцу плиты, молодая женщина вынула квадратный противень с большими толстыми сухарями.

Аромат горячего хлеба хлынул из печки, и мужчины глубоко вдохнули его. Парень тихо произнес:

— О господи!

Старик обратился ко мне:

— Ты уже завтракал?

— Нет.

— Ну, тогда присаживайся с нами. Его слова послужили командой.

Мы подошли к ящику и расположились вокруг на земле. Парено спросил:

— Хлопок собираешь?

— Нет.

— А мы уже двенадцать дней работаем.

Молодая женщина ввернула, стоя у печки:

— Они даже новую одежду себе купили.

Старик и молодой посмотрели на свои новые брюки, и легкая улыбка тронула их губы.

Молодая женщина поставила на ящик блюдо с беконом, чашку с соусом и кофейник, насыпала румяных сухарей и тоже подсела к ящику. Младенец продолжал сосать, спрятав головку в лиф матери. Я слышал, как он причмокивал.

Мы положили еду на тарелки, полили сухари подливкой и положили в кофе сахар. Старик набил полный рот, долго жевал и, наконец, довольный, произнес:

— Ох, до чего же хорошо! — и снова набил рот.

Парень сказал:

— Двенадцать дней мы хорошо едим.

Все ели быстро, с усердием добавляли в тарелки и снова торопливо ели, пока не наелись досыта и по телу не разлилось приятное тепло. Выплеснув оставшуюся на дне гущу на землю, мы опять наполнили кружки.

Между тем стало светлее, в воздухе разлился красноватый отблеск, отчего казалось, будто стало холоднее. Мужчины посмотрели на восток, их лица были освещены зарей, в глазах старика я увидел отражение гор.

Старый и молодой выплеснули из кружек кофейную гущу и одновременно встали.

— Пора идти, — сказал старик. Парень повернулся ко мне:

— Если хочешь собирать хлопок, мы, может быть, могли бы и тебе помочь получить работу.

— Нет, я пойду. Спасибо за завтрак.

Старик сделал отстраняющий жест рукой.

— Ладно. Рад, что встретились с тобой.

Они ушли. На востоке горизонт зажегся ярким светом. Я пошел дальше по дороге.

Вот и все. Я, конечно, понимаю отчасти, почему эта встреча оставила во мне чувство удовлетворения и радости. Но, кроме того, была в этом какая-то большая красота, и когда я вспоминаю обо всем, на душе у меня становится тепло.

Перевод с английского Е. Штих

Человек и земля

Было это, когда на Земле жил всего лишь один Человек... Рядом с морем стояла гора Чече-Калунга. Калунга — так звали море. Человека звали Якара, а Землю — Энтото.

Когда всходило солнце, Чече-Калунга всегда видела Человека, который старательно ковырялся в Земле.

И вот как-то раз Большая Гора спросила у Энтото:

— Кто это там, у моих ног, ковыряет тебя, Земля, ворочает, топчет, поедает твои плоды, а потом еще распевает: «Я царь, я царь Земли!»?

И Энтото отвечала горе Чече-Ка-лунге:

— Это Якара, посланец бога Сам-биа.

Тогда в разговор вступило Море:

— Пускай этот Якара не обманывает тебя. Ему ни за что не справиться ни со мной, ни с тобой, Энтото.

Человек услыхал, о чем говорили между собой Море, Гора и Земля. Он подошел к Морю и сказал ему:

— Я посланец бога Самбиа.

А Море в гневе ему отвечало:

— Я ни признаю никакого повелителя. Плевать мне на него.

Когда Человек по своей привычке стал рыть ямы и рыхлить Землю, Энтото спросила его:

— Почему ты берешь то, что принадлежит мне?

— Я посланец Самбиа! — снова повторил Человек. Но на этот раз Земля сделалась твердой и сухой, и Человек ничего не смог сделать. Тогда Якара пошел к Чече-Калунге и попросил ее позволить забраться к ней на спину, чтобы поговорить с Самбиа.

— Забирайся! — позволила Чече-Калунга.

Якара забрался на Гору, позвал Самбиа и сказал ему:

— Земля не хочет ничего дать мне из своих запасов.

— Это ваше дело, — ответил Самбиа. — Разбирайтесь сами.

Человек спустился с Горы и сказал Земле:

— Самбиа велел нам договориться между собой. — И Человек попросил у Земли плоды, в которых нуждался.

— Хорошо, я дам тебе свои плоды. Они накормят тебя и всех твоих родичей. А что ты дашь мне взамен?

— У меня ничего нет, — ответил Якара. — А чего тебе хотелось бы?

— Тебя! — сказала Земля.

Якара согласился, уж очень донимал и мучил его голод.

— Пусть так и будет, — сказал он, — но только с одним условием. Ты будешь изо дня в день кормить меня своими плодами, а взамен... я буду принадлежать тебе, но лишь когда Самбиа сам передаст меня в твои руки.

Тогда они позвали Самбиа, и тот нашел их решение справедливым. Так был заключен договор между Человеком и Землей.

Через некоторое время Человек договорился с Огнем, потом со зверями, с Горой и Рекой. И только никак не мог он договориться с Морем и Ветром.

Перевод с испанского Р. Похлёбкина

Пещера Солнца

Антонио Нуньес Хименес — это имя хорошо знакомо читателям нашего журнала. О кубинском революционере и общественном деятеле, народном герое и ученом мы писали в 5-м и 9-м номерах за 1960 год. В этом номере публикуется сокращенный перевод очерка Антонио Нунъеса Хименеса об археологических находках в пещере Солнца недалеко от Гаваны.

Подойдя ко входу в пещеру, находящемуся на вершине холма, мы невольно замедлили шаги. У ног зияла темная бездна, взгляд не сразу различал в полутьме ее настоящие размеры.

Спустившись по крутому откосу, мы очутились в подземном зале длиной в 50 и шириной в 20 метров. В конце его виднелся портал такой безупречной формы, что, казалось, его могли создать только человеческие руки. Это впечатление усиливали высокие сталактитовые колонны, обросшие зеленым мхом. Сверху из круглых отверстий в своде пробивались лучи света.

Наклонный пол зала покрыт огромными камнями — наверное, они обвалились с «потолка» пещеры, и в результате образовалось отверстие, через которое мы попали сюда.

В «портальной части» пещера несколько сужается, пол становится довольно ровным. Стены, вздымающиеся местами на пять метров, испещрены именами набожных паломников, туристов и патриотов, скрывавшихся здесь от преследования.

Мы сворачиваем в галерею, приходится нагибаться, чтобы не удариться головой об острые сталактиты. Пещера опять расширяется, но чтобы войти в этот, второй зал, приходится карабкаться по очень крутым ярко-зеленым утесам. А чтобы попасть в третий зал пещеры, мы ложимся на глинистый пол и несколько метров продвигаемся ползком. В этом последнем зале нас приветствовали громким писком свисающие с потолка сотни летучих мышей, завернувшихся в темные перепончатые крылья.

Хильберто Сильва и Риверо де ла Кальер, мои товарищи по экспедиции, пытаются поймать нескольких мышей, сверчков и каких-то насекомых для своих коллекций.

Потом мы возвращаемся в большой зал. Солнечные лучи теперь падают в пещеру снопами, и они так резко выделяются в царящем мраке, что кажутся осязаемыми, как кристаллы. Когда солнечный луч сталкивается со сталактитом, поросшим зеленым мхом, или с блестящим камнем, они отбрасывают пестрые блики куда-то в глубь пещеры. Можно было часами наблюдать за этой удивительной игрой света и тени, за упорной борьбой солнца и мрака. По мере того как солнце на небе двигалось, пещера все время менялась. Внезапно оживали колонны, и сталактитовые светильники, бесформенные сталагмиты казались статуями. Но ненадолго: блестящий сноп, падавший сверху, переставал ласкать их, и они опять застывали в каменном безмолвии.

Горячие солнечные лучи нагревали влажные камни, и легкий туман волнами бродил по подземелью.

Я подумал о том, какое впечатление должны были производить эти вполне естественные явления на первобытных людей, которые жили в таких пещерах, устраивали в них храмы или склепы. Они видели в этих явлениях бесконечное молчаливое сражение двух сил — света и мрака, добра и зла. По верованиям древних, хорошие люди после смерти попадали на небо, а плохие — в ад, «эль инферус», что означает «подземелье». В написанной египетскими жрецами многие тысячелетия назад «Книге мертвых» говорится о том, что мертвецы должны пройти длинный подземный путь. Вавилоняне верили, что ад находится в огромном подземелье, где живет Ниргал, бог смерти, войны и ада. В «Махабхарата», индусской эпической поэме, созданной за двенадцать веков до нашей эры, рассказывается о том, что демоны, враждебные богам и людям, скрывались в пещерах.

Тот же самый мотив существует и в мифологии первобытных людей Америки. «Попол Вух», священная книга племени майя-кичес, содержит описание сотворения мира и борьбы между духами добра и зла. Там рассказывается о пытках, которым подвергали индейцев темные силы в пещерах Холода, Мрака, Летучих Мышей и Огня.

...С увлечением наблюдали мы за борьбой двух начал в пещере, и временами начинало казаться, что уже не солнце победоносно вторгалось в пещеру, а что свет сам бурными потоками устремлялся из пещеры наружу. И вспомнились легенды и мифы, в которых добро рождается злом. В священном египетском гимне богу солнца Ра жизнь словно рождается из смерти: «Ты создал Нил в мире подземном и ведешь его по своей воле, чтобы дать жизнь людям».

Мы собрались было уходить, но вдруг среди множества обычных надписей и изображений на стене пещеры заметили геометрическую фигуру, явно далекую от нашего времени. Рядом с ней стояла подпись автора и дата — 7 февраля 1943 года. Может быть, человек, нарисовавший эту фигуру, имел перед собой первобытную модель? Вместе с Риверо и Сильва мы начали жадно искать на стенах старые символы, нарисованные индейцами и полустертые временем и более поздними надписями. Не прошло и нескольких минут, как были найдены ромбы, полукруги, квадраты с крестами, замысловатые окружности и фигуры.

Фрагмент фрески, обнаруженной в пещере. Между вертикальными наплывами (серые линии) древние индейцы нарисовали фигуры, напоминающие тотемические столбы, щиты или барабаны.

Чтобы определить настоящую археологическую ценность рисунков, нужно было внимательно исследовать их.

На стенах возле квадратного портала мы обнаружили настоящую фреску длиной в два и высотой около метра. Слева виднелись многочисленные маленькие кружочки и параллельные линии красного цвета, справа чередовались различные геометрические фигуры черного цвета, имевшие определенное сходство с тотемическими столбами. С первого взгляда они напоминали не то колонны, не то барабаны, украшенные треугольниками, крестами, полукругами и квадратами. При этом неведомые художники частично использовали природные натеки и углубления на стене.

На другой стене рисунки уже более натуралистические — там художники изобразили нечто напоминающее лягушку с четырьмя лапами и треугольной головой. Туловище лягушки — обведенный контуром естественный наплыв.

Это изображение вряд ли случайно. Ведь у многих народов всех континентов лягушка издавна является символом плодородия и размножения.

Здесь же мы обнаружили одно из наиболее интересных изображений в пещере. Оно напоминает человеческое лицо, причем рот и правый глаз — природные углубления в стене. Вокруг впадины, изображающей глаз, нарисован концентрический круг, квадратное лицо и ухо ограничены искусственными линиями.

Мы покинули пещеру Солнца с ее древними чудесами, чтобы вернуться к сегодняшнему дню, к революционным задачам. По влажным камням поднялись мы к зияющему отверстию, через которое лился свет солнца.

Антонио Нуньес Хименес Перевод с испанского Татьяны Хаис

Поединок в ущелье орлов

Я был в горах Большого Кавказа.

Поднялся на каменистое плато, чтобы оглядеться вокруг. Впереди Сарыбаш подпирал снеговыми вершинами небо. Вровень с хребтами кружили орлы-ягнятники, грифы и беркуты. На скале неподвижно стоял большерогий тур.

Вдруг один из пернатых хищников сложил крылья и камнем полетел вниз. Только возле самой земли орел расправил свои широченные крылья и выпустил когти.

И тут я увидел: со скалы как ветром сдуло тура. Он прыгнул головой вниз. Пролетев метров десять, ударился рогами о землю, подскочил метра на два вверх и, встав на ноги, помчался к месту снижения орла. Рослый, сильный, он делал большие прыжки.

Как я понял, тур этот — дозорный, охранявший стадо, которое паслось на лугу. В стаде были детеныши, и на одного из них нацелился когтистый хищник.

Орел, видимо, не ожидал такой яростной атаки. Он спокойно подцепил свою жертву и расправил крылья, чтобы взлететь. Не тут-то было! Тур сделал еще один гигантский прыжок и ударил хищника рогами, отбросив его на землю. Выпустив из когтей добычу, орел перевернулся на спину и приготовился к защите. Этот маневр не испугал тура. Он снова бросился в атаку. Когда я добрался до места происшествия, орел был уже мертв.

Этот необычный поединок произошел в Картал-дара — ущелье орлов. Выходит, что пернатым хищникам, хозяевам ущелья, не так уж легко добывать себе пищу.

К. Хромов

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1962 год

Мы здесь первые

Человек с "Кон-Тики"

Звездными трассами

В. Сапарин. Пыль приключений

Среди зеленой саванны

От моря до моря

Каменная книга

Лицо Бомбея

Вольная грамота

807 идет на задание

Творцы радуги

В подводном каньоне

Лесли Гордон Бернард. Четверо и ящик

Остров птиц

Джон Стейнбек. Завтрак

Человек и земля

Пещера Солнца

Поединок в ущелье орлов