Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №02 за 1967 год

Шли на битву партизаны

Осень. Прозрачный и светлый день. Дубы, сосны, березы. Огненно-золотые вперемешку с сине-зелеными узоры леса пропадают далеко-далеко в туманной дымке. Стоит лишь раз взглянуть на эти леса, поля, реки, вдохнуть чистый воздух, узнать здешних людей, и приходит удивительное и ясное чувство Родины, ее трудной и светлой судьбы.

Тишина полян, малинников, бора... Может быть, эти тысячелетние дубы помнят татарское иго, литовских рыцарей, польских шляхтичей, шведов. А эти тонкие деревца, которым еще не исполнилось двадцати пяти, не забыли свирепое лихо, приползшее вслед за немецкими танками... И потому на старой лесной тропе нежданно приходит на память: «Враг просчитался. Не только люди русские, сама природа русская не приемлет окаянного фашиста. Вместе с людьми борются против захватчиков и старинные брянские рощи, и глубокие реки, и чарусы на болотах, и морозы русской зимы». Рапорт брянских и орловских партизан Родине.

Да, помнят деревья взрывы самодельных партизанских мин, поднимавших в воздух поезда и мосты, помнят трескотню пулеметных и автоматных очередей (какая звонкая стояла после них тишина!), пожары брянских деревень, боль и ярость народную...

Добрую Корну гитлеровцы тоже спалили. Никогда не забудет подпольщик Степан Костяной (фото вверху) высокого кровавого зарева. В отряд бы уйти и бить, бить фашистов, но приказ был — остаться здесь. И пошли по деревням листовки и газеты, а партизаны всегда знали о вражеских засадах. Уцелел чудом. Дважды «выхватывался» из облав, так что и на конях догнать не могли. Лес его выручал, родной Брянский лес...

Кружатся золотые листья. Тишина. Новая Корна встречает осень. А дальше все тот же могучий, суровый и добрый лес, глухие тропинки, крики птиц. «...Люди русские, сама природа русская...» Редко найдешь теперь пулеметную ленту, гильзу, каску. А лес шумит, шумит... Святой, вечный Брянский лес.

Воевал и в первую мировую и в гражданскую. Отечественную встретил на пятьдесят пятом году колхозным председателем — и снова взялся за оружие... Не сразу, однако.

Золотится, зреет ржаное поле, как в мирный полдень, и в руке сорванные колосья. Успеть бы только, не отдать хлеб захватчикам!..

— Да, кругом война разлилась, фашист уже к Москве, к Волге рвется, а у нас тихо. Вот и сеем рожь на нашем «острове».

Шесть колхозов входило тогда в Пролысьвенский сельсовет в лесах Брянщины, а его председателем был вот он, Гаридов Павел Григорьевич.

— Как же так?

— Да уж получилось... Фашисты вначале у нас, правда, денька с четыре пробыли. А потом крушанули мы их — и ушли восвояси до осени сорок второго. Ну, и жили мы по советским законам.

Хлеб успели собрать, переправили партизанам. Да и сам, наконец, к ним...

Командир партизанской роты. Проводник, минер. При его участии взлетели в воздух два вражеских эшелона с «тиграми», рвались мосты.

А на последнюю операцию понесли его на носилках: ранен был в ногу, а другого проводника нет. По лесам, по топям, по открытым лугам пробирались три дня, бережно прижимая к телу не мины даже — простые артиллерийские снаряды. Наконец мост... Как томительно ожидание! С рассветом фашисты оставляли на мосту одного часового, остальные уходили отсыпаться, чтобы ночью быть начеку. Не дождались они следующей ночи! Часового партизаны сняли из «бесшумки», а фашистский блиндаж забросали гранатами. Видел с берега Павел Григорьевич темное облако взрыва, слышал его далекое раскатистое эхо...

— Много лет утекло с тех пор, а все в памяти как живое. Да, как живое. Как все это забыть хоть и за восьмой десяток перевалило? И рассказывать много приходится. Молодежи. Много ее приезжает сюда... И вот расскажи да расскажи... как воевали, как что. Рассказываю, вспоминаю — и, кажется, годы снимает. Ну, а когда спрашивают: «Как здоровье, как жизнь?» — отвечаю: «Ничего, мол, спасибо, хорошо!..»

Брянские села... Вытянувшиеся на старый русский манер вдоль пыльных трактов, они медленно и неохотно выступают серебристо-серыми некрашеными бревнами стен из седого утреннего тумана. Лик крестьянских жилищ строг и прост.

Молчаливая угроза смотрела на врага темными окнами изб. И враг становился еще более оголтелым и преступным от страха и от предчувствия неминуемого возмездия. Он убивал, насиловал, уничтожал. И это село — Святое — сжег дотла.

Сожженные села давно восстановлены. И Святое тоже. Только теперь оно носит другое название — Партизанское.

Время рушит, сравнивает с землей истлевшие лесные землянки — обиталище партизан, приют жителей сожженных сел. Мало где уцелели партизанские наблюдательные пункты — обветшалые лестницы из поперечных планок, набитых на стволы самых высоких сосен.

Но время бессильно перед памятью и благодарностью людской. Вновь протаптываются заросшие партизанские тропы, восстанавливаются партизанские землянки. В них все как когда-то: железная печурка, у которой лишь и было тепло, столик с медной гильзой и фитилем в ней, нары, устланные еловыми ветками; только пахнет нежилым — землей, сыростью.

А ведь здесь жили, ждали ушедших на бой отцов, мужей и сыновей. Здесь рождались новые граждане советской земли — дети непокоренных.

Теперь это своеобразный музей — память о тех, кто не дожил, но за кого отомстили. И о тех, кто выстоял и узнал счастье победы. Сюда приезжают каждый год ветераны, прошедшие сквозь огонь, вынесшие все муки и дождавшиеся светлых дней, о которых мечтали в этих землянках...

Иду по лесу с Александром Николаевичем Барановым. Молод — на вид не дать тридцати, но уже председатель сельсовета. В войну был совсем птенцом. Но когда он ведет свой мотоцикл по глухим, заросшим высокой травой партизанским тропинкам, когда просто стоишь с ним у старой бронзовеющей сосны, думаешь, что и он воевал в этих местах.

Тихо говорит:

— А вот здесь была переправа, тут — землянки, где-то вой у тех деревьев столкнулись с вражеской засадой, лоб в лоб, жестокий бой был... Братская могила — тоже бой...

А потом о другом:

— Бобры дерево спилили... А то кричит желна, большой такой дятел, — и вслушивается в пронзительный резкий голос.

И снова о землянках, заставах, боях. Далекое, близкое, нетленное... Все знакомо, любимо до кустика.

Жизнь — и память... Одни неразрывный узел. То высокое, светлое, гордое, что передается от отца к сыну, из одних чистых рук в другие, как священный огонь.

Священный огонь. Я вижу, как пламенеет он на одной из лучших площадей Брянска у памятника воинам. Стоят около него и убеленные сединой и совсем юные — те, кто идет маршрутами Всесоюзного молодежного похода по местам славы отцов. И говорят так же тихо, и так же подолгу молчат, как под сенью Брянского леса, на боевых тропах партизан.

А у меня в памяти прекрасные леоновские слова: «Когда стихнет военная непогода, и громадная победа озарит дымные развалины мира, и восстановится биение жизни в его перебитых артериях — лучшие площади наших городов будут украшены памятниками бессмертным»

Валерий Орлов, наш спец. корр.

Дорога Генриха Гейне

Мусорная вода около нашего парохода зашевелилась, будто кто-то сильно подул на мусор, и из-под него вылезла стальная серая черепаха — американская подводная лодка.

Лодка двинулась малым ходом к причалу. Она шла неуверенно, как слепая. Она слишком близко прошла около нашего парохода.

Пассажиры в испуге сбились к одному борту.

Тогда лодка вдруг взвыла и завизжала так зло и пронзительно, будто ей начисто отдавили хвост. Старый рыбак, ехавший с нами на остров Капри, плюнул в сторону лодки и сказал:

— Бешеная дура!

Лодка забурлила винтами и медленно втиснулась в строй таких же серых американских подводных лодок. Они тесно стояли у каменной стенки в Неаполитанском порту.

После этого наш маленький белый пароход — «алискаф» (так здесь зовут пароходы на подводных крыльях) — начал осторожно выбираться из порта.

Налево чернел замок Кастель-Нуово, за ним — остров Искья — родина красивых открыточных рыбачек, а впереди начали подыматься берега Капри.

Этот остров, сложенный из сиреневого гранита, нехотя выползал из воды, пока не стали обозначаться на его береговых скалах обсохшие водопады, илн, вернее, «цветопады», желтой бугенвиллеи.

Этот удивительный цветок привез в Европу с островов Тихого океана французский капитан Бугенвиль.

Следует с уважением относиться к памяти Бугенвиля. То был бескорыстный колониальный моряк. Он возил не золото, не жемчуг, не рабов, а нежные цветы, особенно не надеясь нажить себе на этих цветах состояние.

У меня давнишнее пристрастие к картографическому описанию разных мест земли. И в этом рассказе я тоже не могу уйти от картографии, в частности от разговора о географических названиях.

Иные названия пленяют своей красотой, иные вызывают отвращение — главным образом те, что были рождены человеческой глупостью, тщеславием или сентиментальностью.

Вы, возможно, встречались в своей многострадальной жизни с такими пошлыми названиями, как «долина грез», «храм воздуха» или «дворец бракосочетаний». Пошлость обладает могучим свойством проникать под самые крепкие черепные коробки и разрастаться в ядовитые лишаи. Чем дальше, тем больше пошлость затопляет землю мутными волнами.

Пошлость — удел недалеких и самодовольных людей.

На Капри я встретился с явлением, которое было не только пошлостью, но и оскорблением всему расстилавшемуся вокруг прекраснейшему миру. Дело тоже было в названии. Но в каком! Для этого нужно кое-что разъяснить.

Остров пересекала с востока на запад — от гавани Марина-Гранде до гавани Марина-Пиккола — выбитая в скалах дорога.

У этой дороги, кроме ее разнообразной красоты, были свойства самого приятного в мире заповедника. Заповедника не растений и редких минералов, а заповедника запахов — то густых, то свежих, как только что выпавший легкий весенний снег.

Эти запахи побеждали своей смолистой целебной силой все, что до тех пор встречалось на земле, побеждали, должно быть, даже мифические запахи рая. Если бы нам было дано хоть раз надышаться райским воздухом, то мы надолго унесли бы на своих губах радостную и жадную улыбку.

Только великий поэт, такой, как Гёте, мог описать этот воздух. Гёте сумел рассказать о том времени суток, когда «не пылит дорога, не дрожат листы», — иными словами, рассказать о всемирном молчании вечера, созданном для успокоения измученного человеческого сердца.

На этой дороге вы могли почувствовать себя Икаром. Вы могли мысленно проноситься в струях воздуха над блаженной страной. Вы могли остановиться на мгновение, чтобы дотронуться до слабо пахнущих листьев лимона, но тут же увидеть на обочине дороги отвратительную табличку — указатель с черной надписью колючими готическими буквами: «Дорога имени Круппа».

Дорога имени Круппа! Тогда гасло небо. Сжималось в комок беспомощное сердце.

Дорога имени Круппа! Одного из величайших убийц, фабриканта «стальной смерти», сносившей тысячи голов простым щелчком осколка. Крупп построил эту волшебную дорогу для своих прогулок — немецких филистерских «шпациров». Построил на свои нечистые деньги и в свою честь. Это было невыносимо, невозможно, цинично. Европа вся еще была в крови и гари после недавней войны. Бесноватый и взвинченный голос Гитлера как бы звучал еще на каждом повороте этой дороги.

И мне вдруг вспомнился встреченный на днях в ресторане на Марина-Пиккола грузный человек. Ему прислуживал веселый темноглазый мальчик Паскуале.

В глазах Паскуале я заметил в тот день страх и почтительную злобу. За столиком сидел, положив на скатерть сжатые жилистые кулаки, рыжий старик с лицом завоевателя.

Пальцы его были покрыты твердыми рыжими волосами. Фазанье перо, заткнутое за ленту его шляпы, дрожало от ветра. Старик все время сжимал и разжимал кулаки. Он, очевидно, сердился.

Внезапно он вырвал фазанье перо и выбросил его за окно.

Спутница старика — молоденькая женщина-итальянка, почти девочка, в коротких и сильно измятых лиловых шортах — вздрогнула и опустила глаза.

Ложечка с мороженым задрожала и забилась в ее руке. Старик сжал ее кисть своими косматыми пальцами и грубо осмотрелся вокруг, как единственный владетель этого синего мира и этой девчонки.

За дальним столиком засмеялся длинный негр, а я усмехнулся. Тогда старик ударил с размаху кулаком по столику, что-то пробормотал по-немецки, встал и, не дожидаясь своей спутницы и не оборачиваясь на нее, промаршировал военным шагом к выходу. Он был, видимо, взбешен.

Молодая женщина испуганно опустила голову. Она испугалась не только ярости старика, но и хохота молодых загорелых рыбаков. Они удили со скал около ресторана маленьких беспомощных осьминогов.

Когда старик проходил мимо рыбаков, они начали подсвистывать ему вслед, как возницы подсвистывают лошадям, чтобы заставить их скорее помочиться. Глаза рыбаков были черными от злобы.

Ко мне подошел хозяин ресторана — маленький сутулый итальянец, гордившийся передо мной своим знакомством с Максимом Горьким, и сказал вполголоса, показав глазами на старика:

— Говорят, что это один из сотрудников Круппа. Опасный человек.

Я хотел ответить ему, что мне наплевать на всех сотрудников Круппа, и поодиночке и вместе взятых, но у меня, к сожалению, не хватило итальянских слов, чтобы выразить эту мысль. Но хозяин, очевидно, понял и, пятясь, поспешно закивал головой.

Девушка в лиловых шортах пересела за дальний столик, закрыла глаза рукой и заплакала. И мне вдруг стало жаль эту беспомощную и, очевидно, неопытную наложницу. Она недавно еще радовалась, что устроилась при этом старике на фешенебельном Капри хоть на несколько дней. Ей было жаль до слез тех тысяч рваных, разбухших лир, которые давал ей рыжий старик, — они даже не помещались в ее сумочке. Ей было жаль ежедневных катаний в Анакапри или на Виллу Тиберия, жаль ужинов на Монте Соляре или в самом дорогом ресторане «Квисясана», жаль роскошных купальных халатов с рисунками художника Дали.

Тогда бывшая с нами русская спутница — мы звали ее «русской иностранкой», — изъездившая весь мир, сказала:

— Какая гадость эта дорога Круппа! Надо переиначить ее.

— Переименовать?

— Ну да! — согласилась она и покраснела. Она сердилась на себя за то, что начала забывать русский язык. И тут же спросила, как будто все уже было решено: — Как мы ее назовем? Дорогой Гёте?

Я не согласился. По-моему, гораздо лучше было назвать эту горную дорогу именем Генриха Гейне. Гёте был слишком величав. Недаром Гейне, обращаясь к Гёте, называл его «наше высокопревосходительство».

Дорога эта, хотя и кремнистая, была весела и лирична. Казалось, что по ней непременно проходила некая порывистая красавица в зеленой шляпе и обронила здесь спою узкую перчатку, пахнущую жасмином. Та женщина, с которой так смущенно познакомил нас Гейне. Где? Когда? Давным-давно в старой гостинице на водах, в городе Лукке.

Глаза ее от цвета шляпы приобрели легкий зеленоватый перелив. Никто не мог сказать, как называется цвет ее глаз, кроме старого суфлера из Луккского театра. Он утверждал, что это цвет хризопраза — драгоценного камня, приносящего счастье только одним актрисам.

Мы решили назвать Дорогу именем Гейне за удивительные стихи, похожие на его искрящийся взгляд, за смертельный яд его слов, за их беспредельную нежность, за убийственный смех над глупцами всего мира, за его беспокойное сердце.

И мы тотчас принялись разрабатывать фантастический план действий. Прежде всего надо было выбрать на скалах вблизи дороги гладкие места, небольшие плоскости, на которые можно было бы нанести масляной краской новое имя дороги. Таких плоскостей мы нашли много.

Было решено, что Паскуале прочистит эти гладкие места шкуркой, я «русская иностранка» напишет на них новое название дороги: «ВИА ГЕНРИХ ГЕЙНЕ». Старые дощечки надо было убрать в течение одной ночи.

Затем события начали бы разворачиваться очень быстро. Через день ранним утром у нового названия дороги уже толпились бы в недоумении первые прохожие.

Потом по дороге промчались бы на мотороллерах чины городской полиции.

У каждого столба, где уже не было табличек, а только зияли дыры от гвоздей, они останавливались бы, качали головами, потом долго искали бы в кустах старые таблички, но ни одной бы не нашли. Все таблички мальчишки побросали в море.

Полицейские прокричали бы мальчишкам несколько угроз и уехали, а мальчишки свистели бы им вслед.

А через несколько дней приехал бы из Рима известный итальянский писатель, он подсел бы к нам в ресторане на Марина-Пиккола, и глаза его смеялись бы. Он бы обнял Паскуале: «Ты настоящий итальянец. Даже старый Гарибальди угостил бы тебя за это мороженым».

И он заказал бы для Паскуале три порции мороженого — фисташкового, ананасного и миндального.

И мы, взрослые, позавидовали бы Паскуале.

Вскоре я уехал. Вблизи дороги я увидел совершенно неожиданный в этой сухой земле голубой цикорий. У нас в России он цветет целыми полями. Но здесь я обрадовался этому невзрачному цветку.

Подчиняясь какому-то неясному чувству родственности, я сорвал несколько стеблей и засунул их между страницами книги, как напоминание о Капри, печальном Генрихе Гейне и лазурной жаре Средиземного моря.

Ялта, декабрь 1966 Константин Паустовский

Мустанг лежит в Гималаях

Французский путешественник М. Пессель побывал в 1964 году в одном на отдаленнейших и малоизвестных уголков Гималаев — в непальской провинции Мустанг. Автор называет Мустанг княжеством; в действительности же в 1961 году статут князей ликвидирован, и Мустанг является одним из 75 административных округов Непала. Лишь в силу традиции «князь», или раджа, сохранил почетную приставку к имени. Целью прогрессивного закона 1961 года было покончить с раздробленностью страны, оставшейся со времен господства колонизаторов и ненавистного непальскому народу феодального рода Рана. А в 1963 году непальским правительством были предприняты первые решительные шаги по ликвидации патриархального уклада этого далекого края — кастовости, полиандрии и полигамии.

Похвала яку

Целых два года готовиться, поднять на такую высь 400 килограммов продовольствия и снаряжения, и после всего забыть о «ката»!

Таши, мой проводник, смотрел на меня с явным неодобрением. Что делать? Два пони, присланные за нами, уже ждали седоков.

К счастью, один старый монах согласился продать мне «ката», белый шелковый шарф, совершенно необходимый для аудиенции. Сунув его под халат, я взобрался на пони и вместе с Таши выехал через единственные ворота из Ло Мантанга, столицы княжества Мустанг. Миновав ряд молитвенных флагов, мы пустили наших пони в галоп по бесплодной равнине и два часа спустя прибыли в летний дворец князя. В тот день я узнал, что Ангун Тенцинг Трандул, двадцать четвертый по счету раджа Мустанга, не ведает того, что Земля круглая.

Но разве не удивительней, подумал я, что внешний мир так мало знает о существовании Мустанга? Спрятавшись за восьмитысячник Дхаулагери, защищенный великим горным массивом Аннапурна, лежит Мустанг—крохотное княжество площадью в 2 тысячи квадратных километров. Мустанг взгромоздился на совершенно ошеломляющую высоту: пять тысяч метров над уровнем моря. Только три горные тропы соединяют его с остальной частью Непала.

Возможно, потому, что я говорю по-тибетски, я был первым европейцем, получившим разрешение на сравнительно долгое пребывание в Мустанге.

Найти носильщиков, слуг и проводника для опасного путешествия оказалось не так-то просто: на базаре в Катманду ходили слухи, что на дороге полно разбойников. Сначала мне удалось нанять повара по имени Калай. Он сопровождал меня в экспедиции в район Джомолунгмы в 1959 году.

Хотя я так и не смог заставить себя отведать его «фирменное» блюдо — шоколадный торт, начиненный чесноком, — я знал, что это исключительно честный и добросовестный человек, сохраняющий хладнокровие в минуты опасности.

Что касается моего молодого проводника Таши, то он вообще ничего не боялся. «Через 99 лет все, что сегодня живо, умрет, — заметил он бодро. — Немного раньше, немного позже — какая разница?» Лично я предпочел бы, чтобы со мной это случилось попозже.

Наша экспедиция была сформирована в Покхаре, недалеко от границы Мустанга, откуда с Калаем, Таши и десятью носильщиками я и отправился в Ло Мантанг.

Через семь дней носильщики отказались идти дальше. К счастью, я встретил четырех крестьян из Мустанга, гнавших домой маленькое стадо яков. За непомерно высокую плату они согласились погрузить на яков мое снаряжение и продовольствие и отвезти нас в столицу.

Як — «многоцелевое» животное. Из его шерсти делают одежду. Самка, которую называют «драй», дает молоко. Раз в году якам делают кровопускание, и их засохшую кровь едят. На яке можно вспахать поле, на нем можно ездить, возить вьюки. Его навоз — это топливо. За мохнатый хвост яка в Индии можно получить довольно высокую цену — там из него делают метелочки от мух. И наконец, если як свалится с утеса в пропасть, его счастливый владелец (которому закон не разрешает убивать животное) получает не менее 350 килограммов мяса. Но у яка есть и весьма существенные недостатки: длинные рога, скверный характер и невероятная медлительность. К этому еще нужно прибавить, что перевозка грузов на яках в Мустанге обходится чрезвычайно дорого. Только поистине астрономические цифры могут заставить пастуха подвергнуть себя и своих драгоценных животных риску нападения со стороны бродячих разбойников. Я подсчитал, что на последнем этапе километр пути обходился нам в два с половиной доллара.

Через 15 дней трудного и опасного путешествия по немыслимым тропам Гималаев, после встречи с двумя вооруженными бродягами, при воспоминании о которой дыбом встают волосы, мы, наконец, добрались до верхней точки горного перевала. И здесь нам открылось зрелище, которого мне еще не доводилось видеть. Среди лунного пейзажа глубоких ущелий и голых хребтов вознеслась громада города-крепости. За крепостными стенами виднелись красные здания монастырей и белый княжеский дворец. Перед нами лежал Ло Мантанг, столица таинственного Мустанга.

На юге, за спиной, поднимались величественные белые вершины горного массива Аннапурна, часть «невидимой» северной стороны Гималаев, которую столь редко доводится наблюдать европейцу. Я повел свой маленький караван вниз, к городу. Из монастыря раздались звуки трубы, когда мы миновали массивные ворота — единственный проход в огромной стене, окружающей Ло Мантанг. Горожане каждую ночь запирают их, чтобы в город не проникли разбойники племени кхамра, наводящие страх на всю округу.

Четыре недели крепость будет моим домом. Затем я отправляюсь дальше, чтобы посетить все 23 деревни и два остальных города этой удивительнейшей страны.

Меня принимает раджа

Внутри городских стен мы остановились. Пока мы снимали вьюки, вокруг собралась толпа любопытных горожан. Один из ло-ба — так называют себя жители Мустанга — предложил мне свободную «квартиру» на третьем этаже дома, принадлежавшего вдове князя. Дома в Мустанге делают из земли, смешанной с глиной: ее набивают между деревянными досками, которые потом снимают.

Княжеский посыльный сообщил о моем прибытии радже, находившемуся в своем летнем дворце в Тренкаре. И тот прислал за мной и Таши двух тибетских пони под серебряными седлами, с разукрашенной сбруей.

Пока мы ждали, Таши инструктировал меня, как преподносить шарф, как протягивать правую руку «сдержанно и скромно». Приветствовать высокопоставленное лицо в Гималаях, не говоря уж о князе, без «ката» было бы «грехом, большим грехом».

В тускло освещенном тронном зале дворца сидело человек тридцать. Одни были одеты в халаты из грубой овчины, другие — в превосходную шелковую парчу. Это и был двор, который проводит большую часть дня, прислуживая князю или обсуждая с ним государственные дела. В стороне, поджав под себя ноги, на ковре из овчины, положенном на сиденье деревянного трона, разрисованного красными и золотыми драконами, сидел сам раджа Ангун Тенцинг Трандул, важный мужчина лет шестидесяти пяти на вид. Его длинные волосы были заплетены в косички и обмотаны вокруг головы. Ярко-красная лента придерживала их. Такого же цвета плащ был накинут на плечи.

Когда я вошел, все замолчали. Вынув «ката», я отвесил королю низкий поклон и протянул шарф жестом, который, как мне хотелось надеяться, выражал «сдержанность и скромность». Старик улыбнулся и, не говоря ни слова, указал на покрытую оранжевым ковром подушку рядом с собой. Я сел.

Наступило томительное молчание. Не существует книг, которые могли бы ознакомить меня с этикетом этого княжеского двора, где я был одним из первых европейцев.

Длинные волокна ячьей шерсти превратятся в руках мастериц в прочные нити.

Долгие пять минут висела мертвая тишина. Князь и его придворные не двигались, уставившись на меня. Я, в свою очередь, смотрел на них и удивлялся тому, что видел вокруг. Полдюжины собак бродили по тронному залу, куры входили и выходили через открытую дверь, голубка ворковала в клетке у ног короля, а низкие столы были уставлены богато украшенными серебряными чашами — поразительное сочетание богатства и примитивности.

Князь наклонился и поднял серебряный тонкогорлый кувшин с превосходной чеканкой. Поднеся узкое горлышко на расстояние полуметра от лица, он, к моему удивлению, не без изящества сплюнул в него. Прочистив таким образом горло, он произнес: «Каре ре?» («Что вам угодно?»)

— Мы прибыли засвидетельствовать вашему высочеству свое почтение, — робко произнес Таши.

Мы заранее условились, что он заговорит первым. Дело в том, что, несмотря на все старания, я никак не мог постичь высокопарную фразеологию, которую употребляют в Мустанге при обращении к важным монахам, знати и членам княжеской семьи.

— Простите, мне очень стыдно, — сказал я, в свою очередь, — но я говорю по-тибетски, как дикарь.

Князь был одновременно и шокирован и доволен. Шокирован, потому что я обратился к нему на диалекте, который считается вульгарным жаргоном, и приятно поражен тем, что я вообще говорю на его языке.

Однако это растопило лед. Улыбаясь, раджа спросил меня, откуда я приехал. «Я француз», — сказал я. Князь был явно озадачен моим ответом. «Страна, откуда я приехал, лежит очень, очень далеко, — объяснил я. — Я приехал из Франции».

— А Франция близко от острова Америка? — спросил князь.

Тогда-то я и узнал, что он не подозревает о том, что Земля круглая.

Князь задал мне бесчисленное множество вопросов. Он спрашивал обо мне и о том, что привело меня в его страну.

— Я приехал, чтобы изучить историю вашего княжества и его обычаи, чтобы увидеть ваши книги и посетить монастыри, — сказал я.

Все присутствующие закивали головами в знак одобрения. Князь подал знак одному из придворных. Выйдя вперед, тот дотронулся до колен, затем до земли и, наконец, распростерся на полу перед князем. После всего этого он уселся у подножия трона. Вынув заостренную палку и склянку с чернилами из складок своего плаща, он начал писать на большом куске самодельной коричневой бумаги под диктовку князя:

«Мы желаем, чтобы этим двум чужеземцам (Таши и мне) оказывали помощь и отвечали на их вопросы во всех монастырях нашего королевства». Князь приложил серебряную печатку к нижнему краю листа. Затем он указал на человека лет тридцати пяти, который сидел напротив меня:

— Это мой сын. У него болит живот. У тебя есть лекарство?

Я задал старшему сыну раджи несколько вопросов и узнал, что тот только что вернулся из Катманду. Вне всякого сомнения, у него была дизентерия — это часто случается с горцами, которые попадают в более низкие и теплые края. Я дал ему патентованное желудочное средство.

Старый князь, как мне потом стало известно, тоже совершал путешествия за границу. Он привез оттуда очки в пластмассовой оправе. Это единственная неожиданно современная деталь в его облике.

Неожиданные детали быта

Эта земля настолько высоко расположена и настолько бесплодна, что ни одно дерево не растет на ее обдуваемых ветром холмах. Во всем королевстве найдется лишь несколько деревьев в садах с искусственным орошением. Деревья там поливают и холят, как диковинные цветы.

Сложная система оросительных каналов поднимает воду из глубоких горных ущелий лишь в несколько деревень. Окруженные зелеными полями ячменя и гречихи, они выглядят словно оазисы на Луне.

Основу скудной диеты ло-ба составляет молотый ячмень с добавлением ячьего молока и сыра.

Пещерный город, выбитый в недоступных скалах, ждет разгадки своих тайн.

Мужчины и женщины, как я узнал, едят по-разному приготовленную пищу. Что хорошо для мужчин, считается неподходящим для женщин, и наоборот.

Вскоре после того как я обосновался в Ло Мантанге, на улице ко мне подошла старуха и ущипнула за руку. Я понял, что она и еще несколько женщин хотят узнать, из чего сделана моя одежда.

Единственные промышленные товары, которые попадают в Мустанг, — это роскошная золотая парча, ввозимая из Китая караванами яков. Из этой парчи монахи и богатая знать шьют себе яркие рубашки, которые надеваются по особым случаям под грубые шерстяные халаты, подбитые овчиной. Всю остальную материю для одежды ткут из шерсти коз, которые в огромном количестве пасутся в горах. Женщины прядут и ткут козью шерсть, мужчины же, особенно в зимние месяцы, сбивают шерсть яков в густые пряди, из которых делают сапоги.

Спичек здесь не знают, каждый носит свое огниво и трут.

А ведь в реках, которые протекают по бесплодным ущельям Мустанга, лежит скрытое богатство — золото. Но, как ни странно, жители горной страны считают добычу этого драгоценного металла недостойным для себя делом. Бирюзу, однако, жадно ищут все.

На высоких утесах я нашел сокровище куда более интересное, чем любой драгоценный камень. Я обнаружил там множество пещер-жилищ, вырубленных в недоступных скалах. Кто и когда жил в них, не могу сказать. Чтобы добраться до этих городов в скалах (некоторые из них насчитывают до 200 каменных келий), потребовалось бы сложное альпинистское снаряжение. Всего я насчитал 29 таких пещерных «городов». Когда-нибудь я надеюсь разрешить тайну этих необычных селений...

«Демоны» являются ночью

Название этой страны происходит от слов Мон Танг, что означает «Долина молитвы». Около 600 человек из 8 тысяч, населяющих эту страну, — монахи.

— Князь, 60 монахов, 8 практикующих колдуний и 152 семьи проживают в Ло Мантанге. Поскольку единственные ворота города на ночь плотно закрываются, я предполагал, что все будут спокойно спать. Отнюдь нет. Все население ложится спать, объятое мучительным страхом. Жителей города беспокоят не разбойники, как могло бы показаться, а 416 демонов земли, неба, огня и воды.

Используя тысячи средств, чтобы отогнать злых духов, приносящих 1080 известных болезней, а также вызывающих 5 видов насильственной смерти, монахи, князья и крестьяне целыми днями читают молитвы. Тысячи молитвенных флагов трепещут на шестах. Везде, где есть место, ставят молитвенные колеса и воздвигают молитвенные стены.

И все же злые духи тайком проникают в город, особенно по ночам. Даже хитрые ловушки для демонов, которые ставят в каждом доме, и лошадиные черепа, что тайком закапывают под каждым порогом, не могут их остановить. Когда солнце садится за вечными снегами на западе, ни один житель Мустанга не чувствует себя в полной безопасности.

В первый день четвертого лунного месяца (10 мая 1964 года) меня разбудил пронзительный свистящий звук. Его издавала флейта, сделанная из бедренной кости человека, — инструмент, на котором часто «играют» монахи. С плоской крыши моего дома я смотрел вниз, на развертывающуюся на городской площади церемонию. Она продолжалась три дня. Три дня в воздухе раздавались унылые звуки цимбал и меланхолическое гудение барабанов, некоторые из которых были сделаны из человеческих черепов. Монахи сидели на красных коврах, часть помогала верховному ламе Ло Мантанга совершать богослужение. На нем были яркий парчовый халат и шляпа с изображениями двух драконов и нескольких человеческих черепов. Рослый «полицейский»-монах патрулировал в толпе зрителей, вместо дубинки держа пучок павлиньих перьев.

На третий день церемония достигла апогея. Три танцора, одетые в костюмы демонов, издали пронзительный крик. Размахивая саблями, они стали пускать «злые чары» на собравшихся. Все повскакали с мест и с криками бросились к городским воротам. За воротами лама выпустил священную стрелу в символическую жертву — одного из дьявольских танцоров. Толпа закричала от восторга, когда стрела поразила цель, и «демон» убежал прочь. Подобная сцена повторилась с пращой и камнем, и еще один «демон» бросился прочь. Затем 15 человек, вооруженных старинными мушкетами, которые заряжаются с дула, выстрелили в третью жертву, и последний «демон» исчез.

«Ты дал ему отраву»

В Мустанге родственникам умершего предоставляется выбор из довольно большого числа похоронных обрядов. По обычаю, покойника или кремируют, или бросают в реку, или хоронят в земле, или рубят на маленькие кусочки и скармливают грифам. Считается, что так человеческое тело возвращается к первоначальным четырем элементам, из которых оно состоит: огню, воде, земле и воздуху.

Кроме этих традиционных способов захоронения, в Мустанге имеется еще один — для мужчин, которые но оставили после себя ни сыновей, ни внуков. Тело несчастного кладут в соль и оставляют в стенах его дома. Когда, наконец, в каком-то поколении рождается мальчик, мертвеца ночью вынимают из гроба и тайком уносят на ближайшую гору, где труп «продают» злым духам.

В один прекрасный день я обнаружил, что в домашней часовне, которую мне, как почетному гостю, предоставили на ночь, лежит труп. В дальнейшем мне все время казалось, будто я ночую в могиле.

На восьмой день мой новый друг Пемба принес тревожную весть. «Сын раджи очень болен и скоро умрет, — проговорил он, не успев перевести дух. — Люди говорят, что это ты дал ему отраву...»

Эта новость поразила меня, как удар грома, Я быстро вынул флакон с антибиотиками из походной аптечки. Это должно помочь, подумал я, посылая Таши нанять пони.

Вскоре наши пони уже цокали по каменным ступеням, ведущим к летнему дворцу князя. Перед дверьми горел маленький костер из ячьего навоза, а рядом были поставлены друг на друга три выкрашенных красной краской камня. Сердце у меня упало. Это означало, что в доме кто-то опасно болен, и даже близкому родственнику нельзя входить внутрь.

Когда я вернулся в Ло Мантанг, мне сообщили, что местные доктора еще накануне были вызваны к больному. В их «медицинских сумках» должны были содержаться высушенные лягушки и другие столь же эффективные снадобья.

Целых три недели перед воротами дворца тлел костер из ячьего навоза: три недели княжеский сын находился между жизнью и смертью. Мне ничего не оставалось, как размышлять, что будет со мной, если он умрет.

В ожидании сообщений о состоянии высокочтимого больного я отправился обследовать близлежащие монастыри. Стены этих святилищ внутри покрыты фресками, каждый уголок — произведение искусства. С потолков свешиваются расписанные на священные темы полотнища, на алтаре стоят позолоченные медные статуи — знаменитые ламы и божества. Наиболее поразительной из всех была гигантская фигура Майтрейи — «Будды, который должен прийти», — статуя, высотой с трехэтажный дом, в одном из главных храмов Ло Мантанга.

Поджав под себя ноги, Таши и я сидели на полу в тускло освещенных залах монастырей, погрузившись в бесчисленные книги, хранящиеся на полках, разделенных вертикальными перегородками. Монахи, которым мы показали королевское рекомендательное письмо, грудой сваливали перед нами большие тома в шелковых переплетах, некоторые из которых весили не меньше 20 килограммов. Огромные книги с глухим стуком падали на пол.

Некоторые книги были очень древними, в простых переплетах. На других были переплеты из серебра, инкрустированные толстыми золотыми буквами. Однажды нам повезло: мы натолкнулись на рукопись, описывающую историю Мустанга от 1380 года до наших дней. Из этого уникального документа я узнал, что в прошлом Мустанг, несомненно, был довольно богатым княжеством. Я узнал, что основан он был в 1380 году Ама Палом, жестоким военачальником, захватившим 20 больших крепостей, впечатляющие развалины которых смотрят со склонов гор на нынешние деревни.

Через четыре недели Таши принес, наконец, хорошую весть: «Костер потушили. Сыну раджи стало лучше». На следующий день, на сей раз пешком, я отправился во дворец. Мои опасения оказались напрасными, меня приняли очень любезно. Князь охотно отвечал на все вопросы.

Пока мы сидели, слуга вновь и вновь наполнял мою чашку тибетским чаем. Его варят из жестких листьев, заправляя маслом и солью. Мой высокий хозяин, дабы угодить гостю, даже приказал разбить мне в чай сырое яйцо. Пытаясь одобрительно улыбаться, я с усилием глотал странную жидкость из моей бездонной чаши.

Мое имя — «прозрачная хрустальная гора»

На каждой семье в Мустанге лежит обязанность, которую она должна выполнять. Некоторые крестьяне служат княжескими посыльными. Другие обязаны обеспечивать своего князя топливом, третьи — вести его домашнее хозяйство. В Мустанге имеются крепостные крестьяне, люди, обрабатывающие княжеские земли; у них нет личной собственности, и они не имеют права уйти от своего хозяина.

Детей обучают дома или в монастырях. Если в семье два сына, один из них принимает духовный сан, когда ему исполняется восемь-девять лет.

Именно так случилось с младшим сыном князя, который сейчас живет, удалившись от людей, в большом монастыре в городе Царанг. Хотя он монах, он нарушил обет безбрачия и женился. За год до моего приезда его жена умерла. Чтобы искупить грех молодости и вновь заслужить уважение соотечественников, он добровольно заточил себя на три года в келье.

Однако молодой лама принял меня и даже пригласил разделить с ним его уединение. Мы провели много часов, сидя перед роскошным алтарем в его келье.

Сотни масляных ламп мерцали перед задумчивыми лицами позолоченных святых. Лама весь день читал молитвы, затем, проведя ночь в размышлении, вручил мне сложенный листок бумаги. На нем было написано мое новое имя.

Эти новые имена держат в секрете. Я мог бы спрятать этот листок в маленький мешочек и носить на шее. Если бы я умер, монах, совершающий похоронный обряд, открыл бы секретный мешочек, посмотрел на меня, шепотом произнес имя в своих молитвах, а затем сжег бы бумажку. Ни один демон тогда не узнал бы, как меня звали при жизни.

Моим новым именем стало Шекагари, или «Прозрачная Хрустальная Гора», что звучало несколько более поэтично, чем Мигсер Снарингпо — «Желтоглазый Длинный Нос», как некоторые ребятишки неуважительно называли меня...

Незадолго до отъезда возле одной деревни я увидел странное зрелище: все мужчины сидели на поле. Некоторые пили чанг — ячменное пиво из серебряных чашек, другие сбивали шерсть яков, остальные вращали молитвенные колеса.

Я спросил, что происходит. К моему удивлению, я узнал, что это местный суд. Члены суда совещались. Преступления и проступки в Мустанге разбираются либо деревенским судом, возглавляемым выборным «мудрецом», либо самим князем. С печальным юмором население называет княжеский суд «золотым ярмом», поскольку дело обычно кончается тем, что и та и другая сторона платят большие штрафы князю.

В Царанге я спросил о том, что делают с ворами. Меня отвели в большой замок раджи, возвышавшийся над городом, и показали маленькую темную комнату. Там я увидел огромные древние мечи, луки и стрелы, старинные мушкеты и кольчуги. Человек, сопровождавший меня, поднял какой-то предмет и протянул его мне. К своему ужасу, я увидел, что это была сморщенная человеческая рука.

— Вот, — сказал он, — что мы делаем с ворами... Во время прощального визита к ламе Царанга, младшему сыну князя, выяснилось, что я, несомненно, обладаю многими «отвратительными привычками».

— Неужели вы действительно едите кур и рыбу? — спросил лама недоверчиво.

Когда я признался, что это так, он рассмеялся, считая, что я шучу.

— Я уверен, — сказал он, — что нельзя есть такую мерзость!

И я так и не посмел сказать ему, что во Франции мы едим даже улиток, лягушек, а иногда и конину.

Ло-ба избегают убивать живые существа. Они спасают мух, когда те попадают в чашку с чаем, а блох осторожно собирают и выбрасывают живыми...

В день, когда я уезжал, лама Царанга подарил мне маленького мохнатого тибетского терьера.

— Пожалуйста, прими этот подарок. Возьми собаку в свою страну, — сказал он. И затем добавил с грустью: — Не странно ли, что эта собака полетит в воздушной лодке и увидит так много далеких стран, а я останусь здесь, в Ло?

Мишель Пессель Сокращенный перевод Ю. Николаева

Десять тысяч моих земляков

Бурый уголь — темный, а вода, что выделяется из него в процессе сушки, поднимается из труб брикетного завода белоснежным паром. Хлопья ваты плывут по светло-голубому небу поздней осени. Я замираю пораженный. Ощущения, накопленные еще в первые годы жизни, не сохранили в памяти столь волшебного калейдоскопа красок.

Только трех труб не хватает до круглого числа «сто» над корпусами коксогазового завода Лауххаммер. Когда добрый десяток лет назад над установками комбината поднялись первые стальные трубы, мне в голову пришло сравнение: «Корабль, поднимающий якорь, чтобы плыть в будущее...»

А в те времена, когда я бегал в коротких штанишках, здесь было захолустье. Но для нас название Эльстерверда сливалось с романтическими мечтами, хотя времена были далеки от романтики. Мы ездили на велосипедах в поля искать таинственный голубой цветок. Вечерами сидели на сеновале, играли на губной гармошке и подсвистывали перелетным птицам. И вдруг замолкали, прислушиваясь к глухим ударам и ощущая дрожание земли. Холодный ветер обдувал наши голые ноги. Хозяйка дома, старая крестьянка, ворчала себе под нос: «Они нас еще всех угробят», и нам становилось не по себе...

Дорога к городу моего детства ведет через деревни Плесса, Кала, Краупа, Била, Все названия здесь кончаются на «а» — это отзвук далекого прошлого, а для моего учителя-латиниста — палочка-выручалочка, которая помогла вдолбить в наши головы латинское склонение.

«Процветание города заключается не в том, чтобы собирать большие сокровища, а строить прочные стены, красивые дома, делать множество ружей и лат...»

Знал ли Лютер о существовании моего Эльстерверда, который сейчас лежит всего в часе езды на автомобиле от его родного Виттенберга? Во всяком случае, он сказал это в утешение всем жителям таких же захолустных поселков. И вот сегодняшний Эльстерверда. Ни ворот, ни достопримечательностей, ни памятников. Так тесно, что дома в центре города пришлось надстроить на пороге века на один этаж. Ратуша скромно стала вровень с домами.

Только рыночная площадь выглядит солидно. Во времена моего детства она была вполовину меньше. Пожар последней войны поглотил целый квартал. Но жители оказались настолько мудрыми, что обратили несчастье во благо. Они убрали развалины, посеяли траву и посадили кусты роз. И вот возник настоящий центр с красивым цветовым «пятном». Сделав несколько шагов, попадаешь в переулки, названия которых говорят об их сельском происхождении: здесь и Полевая дорога и Луговая улица. В свое время в центре города был даже Свиной переулок, который магистрат, подумав о престиже, в конце концов переименовал в Бондарную улицу.

Два-три поворота, и опять открываются дали. Бумажный змей поднимается с луга в шелковую голубизну неба. Картофелекопатель убирает на поле урожай. И резкий запах паленой травы вновь навевает воспоминания.

Лет тридцать назад большие телеги еще ездили по центру города. В десяти шагах от ратуши крестьяне сгружали сено и картофель, мычали коровы, кудахтали куры. Три раза в год устраивалась скотная ярмарка. В первый день мы пропускали занятия в школе и бегали глазеть на визжавших поросят, А однажды я попал под упряжку, которая ушла от своего кучера, засидевшегося в пивной.

В городском совете я нашел архивариуса — подвижного человека восьмидесяти пяти лет. В сумрачной комнатушке ратуши он раскапывает историю. Этот человек, несколько десятилетий проработавший учителем, человек, которого первый советский военный комендант рекомендовал директором школы, прочел мне маленький доклад о нашей общине, насчитывающей ни много ни мало — уже больше 750 лет.

«В течение столетий Эльстерверда подчинялся помещику, который вершил суд и по своему хотению назначал бургомистра и муниципалитет. Как же могли тогда осуществляться городские права?»

При этих воспоминаниях у архивариуса, любезного Пауля Мюллера, и сейчас вздрагивают очки от возмущения.

Прежде чем добраться до настоящего, я вновь глубоко ныряю в прошлое своего маленького города; иду в замок, который стоит на Шварц-Эльстере — нет, не так... — тянется вдоль Эльстера. В этом здании благородного саксонского барокко, с гордым коньком на крыше жили юнкера, сдиравшие семь шкур со своих вассалов. Единственное, что они оставили после себя, это две французские лилии в гербе города.

В XVIII столетии барон фон Певендаль перестроил крепость в замок. По документам, он был человеком, склонным к роскоши. Верноподданные жители с трудом сколачивали для этого ничтожества деньги, занимаясь сплавом леса, земледелием, скотоводством, ловлей раков и рыбы. Они искали утешения среди этой непомерной нужды и находили его... в пиве. Более чем в 70 домах варили этот напиток и неустанно рекламировали его в окрестных деревнях как лекарство против почти всех болезней:

«Не хочешь ты подагры и колик в почках тоже, Вкушай напиток сей, и он тебе поможет».

(Таким образом, под покровом милосердия развелось бесчисленное количество трактиров.) Известнейший саксонский строитель Матеус Даниэль Перрельманн — творец дрезденского Цвингера — по заданию своего короля переделал замок Эльстерверда в летнюю резиденцию кронпринца.

Но вместо того чтобы следовать указаниям путеводителя и восхищаться «пышными формами порталов барокко», я не спускаю глаз с расположенного слева окна. В марте 1940 года я выдавил его школьным портфелем. «Преступник» улизнул, но был пойман и наказан. Он оказался «не настоящим немецким мальчиком». Этот ярлык еще долго висел на мне, что, однако, не помешало властям отправить меня заряжающим на зенитную батарею, и я с грехом пополам избежал судьбы многих сотен юношей, окончивших это «воспитательное учреждение».

Теперь из актового зала доносится звонкое пение мощного школьного хора. Эти мальчишки и девчонки только что вернулись из турне по Польше. Ветер словно аккомпанирует им, играя в ветвях огромного тиса...

Я стою на мосту через Эльстер, который сыто и лениво несет в Эльбу угольную пыль с брикетных заводов. Прошлое не покидает меня. В нашем «местечке» жили стойкие борцы, которые не дали нацистским надругателям оторвать себя от Германии. Хроника, найденная архивариусом, не нуждается в комментариях:

«Весной 1934 года можно вновь отметить активизацию партийной работы, вновь восстановлены связи с подпольными группами других городов. Обыски, аресты. Арестованы товарищи Игнац Кнопп, Вильгельм Энгельман и Вальтер Хофманн...»

«7 сентября 1935 года общая тревога в районе. 26 эльстервердских товарищей притащили к ратуше. После двух дней непрерывных допросов их отвезли в Галле. Товарищи, сумевшие избежать этой волны арестов, пытаются смягчить участь своих друзей и распространяют листовки. Их преследуют. В марте 1936 года Берлинская судебная палата выносит приговор руководству КПГ района Эльстерверда...»

Так, совсем неожиданно город приобретает новое лицо. Резки контрасты его истории.

Даже природа делает здесь скачки. К северу от города кончается приятная гладь лугов и полей. Начинаются холмы, леса.

Вдали, словно караул, выстроились трубы сталелитейного и прокатного завода Грёдиц, но и Эльстерверда не дает себя в обиду. Шесть больших народных предприятий и не меньшее количество средних, маленьких и совсем маленьких заводов зажаты между линиями железных дорог Берлин — Дрезден, Фалькенберг — Котбус и Эльстерверда — Риза.

Давно исчезли ворота маленького городка, те запоры, которые были призваны хранить ночной покой города. Зато теперь вокруг города наставлены красно-белые шлагбаумы железных дорог.

Ах, ирония судьбы! Прапрадеды сегодняшних жителей Эльстерверда и слышать не хотели об огненных паровых конях. Поэтому главный вокзал выглядит, как памятник. Если бы у нас в ГДР был транспортный музей, я бы предложил поместить вокзал на колеса и отвезти туда. Такой вокзал из дерева, в два этажа невозможно описать — его нужно видеть. И если присядешь на стоящие у стен скамейки и ощутишь смолистый запах старинных панелей, тебя вновь подхватят волны воспоминаний...

Поскольку уж мы заговорили о курьезах в маленьких городках, то нам, наверное, придется вспомнить и о городском кинотеатре.

Он почти такой же, как в те времена, когда мы мальчишками смотрели немые фильмы: «Римские автогонки» или «Девушка в лесу». Сейчас герой молодежи — Манфред Круг, но и теперь, если случайно будет открыт запасной выход, после заключительных кадров фильма «За мной, канальи!» ты попадешь... на кладбище. Редко смех и слезы, радость и боль, жизнь и смерть стоят вот так рядом. Но если, к сожалению жителей Эльстерверда и вопреки всем планам и дискуссиям, здесь пока еще не построен Дворец культуры, кое в чем другом город перегнал даже Берлин. Вот, пожалуйста, «Ледяной дворец» — милое кафе, место свиданий молодежи. В праздничные дни сюда стекаются жители окрестностей. И действительно, такое мороженое, как здесь, можно получить, лишь пролетев две тысячи километров, в Москве. Кондитер Пауль Строцки довольно улыбается в ответ на похвалы.

Еще в начале века изделия богатых на выдумку жителей Эльстерверда обошли весь мир. Три автомобиля, сконструированные и построенные в этом маленьком городе, стояли в международном салоне 1900 года рядом с автомобилями Даймлер-Бенца. Правда, они не могли стать их серьезными конкурентами.

Их конструкторы Бруно и Камилло Хайнрих пересели на других «коней»: начали строить специальные ткацкие станки для самых тяжелых парусных и асбестовых тканей. Сейчас это предприятие выпускает продукцию на экспорт.

За три дня до прихода Советской Армии пятьсот американских тяжелых бомбардировщиков разбили почти все заводы маленького города. Жители Эльстерверда выкапывали из-под обломков остатки машин. Я был при этом и помню, какой это ужас: потерять навсегда промышленность — большую гордость маленького города. Вернувшиеся из гитлеровских концлагерей и тюрем товарищи, истощенные и больные, возглавили работу.

Это было время, когда в разбитые окна заводских цехов еще со свистом врывался ветер. Но уже в те дни, воодушевленный упорством моих сограждан, я писал оптимистические статьи. Конечно, многое было преувеличением. Но затем время догнало, а вскоре и обогнало все мною написанное.

Бургомистр Феликс Кокш — мой ровесник. Он сидит напротив меня в своем скромно обставленном кабинете, и в нем совсем не чувствуешь солидности «отца города».

«Жители Эльстерверда известны как ворчуны, — прищурясь, говорит он. — Это значит, что они беспокоятся обо всем, волнуются из-за каждой мелочи. Разве это плохо? Главное, что жители готовы трудиться».

Конечно, думаю я, они своего добьются, десять тысяч моих земляков. И я вновь вспоминаю слова Лютера, обращенные к жителям маленьких городков, и переписываю конец фразы старого виттенбергца, которая только в наше время приобрела свой истинный смысл: «...Основой первостепенного процветания, благополучия и силы города является преобладание тонких, грамотных, трезво мыслящих и хорошо воспитанных граждан; только они способны собирать сокровища и богатства, сохранять их и правильно расходовать».

Клаус Бойхлер Перевел с немецкого А. Власов

Объединяющий полюс

Капитаны, нет нужды представлять вам сегодняшнего гостя «кают-компании». Вы, отважный Бомбар, и Вы, не ведающий усталости Даниельссон, Вы, покоритель арктического неба Аккуратов, и Вы, исследователь океана Зенкович, — все вы капитаны, в разное время рассказывавшие читателям «Вокруг света» о своих прошлых путешествиях и будущих планах, встречались не раз с сегодняшним гостем на страницах его книг. Впрочем, и постоянные читатели нашего журнала знают его. Достаточно назвать эти книги: «Люди оленьего края», «Отчаявшийся народ», «Испытание льдом». Сегодня за стенами «кают-компании» не ревут океанские волны, не поет в снастях ветер, сегодня мы «плывем» посуху, по бескрайним равнинам канадского Севера. С нами наш верный проводник и давний спутник Фарли Моуэт.

«Вокруг Света»: Откуда вы сейчас, мистер Моуэт? Расскажите о последней экспедиции.

Фарли Моувт: Работа над последней книгой — «Западные викинги» занесла меня к заливу Унгава. Это на севере Лабрадорского полуострова. По моему предложению группа археологов начала там раскопки «довикинговых» поселений. Мы уже нашли около ста предметов; эти находки подтверждают гипотезу о том, что еще до викингов в Америке появились ирландцы и жители Фарерских островов. Обнаружены остатки домов европейского типа, а выше по течению реки, впадающей в залив, — целое поселение. Как я слышал, на Аляске также найдены предметы обихода, не принадлежавшие ни эскимосам, ни американским индейцам. Безусловно, эти сообщения работают на гипотезу, о которой я говорил и сторонником которой я себя считаю, но их еще надо проверять. Что же касается наших раскопок на Лабрадоре, то они продлятся еще года два-три. Вы, кстати, первыми слышите о результатах нашей экспедиции.

«Вокруг света»: Надолго ли вы приехали к нам и каков ваш маршрут по Советскому Союзу?

Ф. Моуэт: Кроме Москвы, я хочу посмотреть Тбилиси, побывать в Сибири, ну, а самое главное — познакомиться с вашим Севером... Я вижу, вы улыбаетесь, тут, конечно, и года не хватит, но я все же через месяц собираюсь вернуться домой. Тем более что дома ворох работы.

«Вокруг света»: Новые книги?

Ф. Моуэт: Да, я собираюсь выпустить пять книг. «Канада, Север» будет представлять собой строго научное обозрение наших арктических районов. При этом я хочу заметить, что эта книга и выходящие вместе с ней шесть альбомов зарисовок и фотографий ни в коей мере не будут гимном канадскому Северу, скорее это будет книга критическая. Ее стержень — сравнение того, что сделано в Советском Союзе для северных народов, с тем, что еще не сделано Канадой.

Вторая книга будет для детей. Ее, пожалуй, не перескажешь: лучше скажу, почему мне захотелось ее написать. Дети мечтают о путешествиях. Я спрашивал мальчишек — у одного, пятого, десятого: «Куда ты хочешь отправиться?» Мне отвечали — в джунгли, в Африку, в Бразилию. А я хочу, чтоб они смотрели не только на Юг, но и на Север.

Еще три книги составят трилогию о полярных северных исследователях. «Испытание льдом» уже переведена в вашей стране. Вторая — «Полярная страсть» и третья — «Тундра» — будут составлены во многом из дневников исследователей разных времен.

Все это планы на этот год. В этом году, кстати говоря, исполняется столетие Канады. Поэтому и на свою работу я смотрю, как на агитационную кампанию по привлечению внимания всей страны к ее собственному Северу.

«Вокруг света»: Вы рассказывали о ваших археологических работах. По книгам мы знаем, что вы этнограф, в какой-то степени социолог, биолог, ну и, конечно же, писатель. Какая же профессия значится в вашей визитной карточке?

Ф. Моуэт: Писатель, и прежде всего писатель. Все остальное, можно сказать, писательская специализация.

«Вокруг света»: Вопрос несколько традиционный — как вы стали писателем?

Ф. Моуэт: Занялся я этим делом, наверное, потому, что мне казалось, будто писать легче, чем работать. Прослужив шесть лет в пехоте и «попутешествовав», таким образом, по Сицилии и Апеннинскому полуострову, я после войны поступил в университет, на факультет искусств. Он рассчитан как раз на тех, кто не знает, чем заняться. Ну, а потом мне ничего не оставалось, как стать писателем.

(Дело это действительно «легкое». Мы это и по книгам самого Моуэта знаем: гуляй себе по тундре, дыши свежим воздухом, благо мороз градусов под пятьдесят, забавляйся с волками, а устал — отдохни где-нибудь в забытом всеми поселении эскимосов. И главное, помни — этот маленький вымирающий народ, назвавший тебя другом, и его трагическая судьба — отныне твой крест и твоя совесть. Помни, что всю жизнь тебе надо бороться за его будущее, иначе ты не писатель. «Есть такие у нас на Севере оводы, которые жизни не дают оленям, — говорит Моуэт. — Некоторые люди, из тех, что решают, стоит ли помогать эскимосам и как помогать, утверждают, что я им чем-то напоминаю этих въедливых оводов. Ну что ж, главное, что они теперь так просто от меня отмахнуться не могут».)

«Вокруг света»: Скажите, как сложилась жизнь героев вашей книги «Отчаявшийся народ»? Мы знаем, что герои эти не были вымышленными фигурами, а трагичная смерть одних и столь же трагичная жизнь других не были лишь эпизодами придуманного сюжета. Что стало с племенем ихал-мютов?

Ф. Моуэт: Наверное, вы помните, что от большого и сильного племени ихалмютов, когда-то насчитывавшего несколько тысяч, осталось в живых лишь сорок девять человек. Сорок девять, добравшихся сквозь пургу, мороз и многомесячный голод до фактории «Падлей». Этим летом я снова был там. Снова видел Кийкик — помните, какие муки приняла на себя эта женщина: смерть мужа, детей, долгий суд, обвинявший ее в убийстве самых близких? Сейчас Кийкик замужем за отличным охотником. Снова я увидел это жалкое поселение, его бедные иглу, палатки, домишки, его нищие семьи, снова осознал трагедию этого племени, безысходность его существования, порожденную тощими подачками и несправедливостью «терпимого, гуманного общества».

Конечно, я ездил не только «посмотреть». Результаты наблюдений были опубликованы в канадских газетах и журналах.

«Вокруг света»: И еще одни традиционный вопрос, мистер Моуэт. Мы его задаем всем гостям «кают-компаиии». Расскажите о каком-нибудь недавно происшедшем с вами приключении.

Ф. Моуэт: Вообще-то я обычно наблюдаю за приключениями, происходящими с другими людьми. Так что приключений у меня, строго говоря, не бывает. Или, если подойти к этому с другой стороны, все — Приключение. Впрочем, это теория. А на практике у меня вышел прошлым летом такой вот забавный случай. Летели мы по своим делам на крошечном арендованном гидросамолете. Дело происходило над северо-западной Канадой, над Юконом. Погода была неважнецкой, но самое неприятное в ней было то, что она и не собиралась исправляться, облака все ниже прижимали к земле. Это еще хорошо сказано: «к земле», на самом деле земля там — сплошные горы. Так мы и летели, как горы хотели, — вдоль ущелий. Кончилось, конечно, тем, что мы заблудились. Это тем более легко было сделать, что ориентироваться мы могли только по карте шоссейных дорог. Твердо мы знали лишь одно: если лететь все время на запад, то непременно выскочишь на магистральное шоссе Аляска — Канада. Прошло какое-то время, как вдруг мы слышим в наушниках голос: «Внимание, внимание! Неопознанный самолет, немедленно приземляйтесь! Сообщите, кто вы!» Оказывается, мы перелетели границу США! Снова слышим, как нам предлагают «немедленно приземлиться», но как нам это сделать, если под поплавками у нас земля? Посовещавшись между собой, решаем молчать — скоро уже должно быть спасительное шоссе. Не прошло, однако, и минуты, как голос вновь, раздается: «Немедленно приземляйтесь, или мы высылаем перехватчиков». Мы, естественно, испугались и сообщили, что так и так, мы канадский самолет, номер такой-то, а если сказать правду, то и не самолет даже, а так, жалкий и неопытный самолетик. Наше обращение успеха, к сожалению, не имело, «голос» любезно проинформировал нас, что «на перехват вылетела эскадрилья, «старфайтеров». Скорость у этих истребителей около тысячи миль в час, у нас — около восьмидесяти. Высота у них — десять тысяч футов, у нас — пятьдесят. Чувствуем, они носятся где-то над облаками. Не берусь угадывать возможный финал этой охоты, но тут мы как раз увидели наше шоссе. По шоссе бежал автобус, нам было по пути, и мы повернули за ним, налево. Летели мы в неизвестности недолго — вскоре увидели на шоссе пограничную полосу и канадский флаг. Мы были дома. Пилот взял микрофон и сказал: «Эй вы, там, наверху! Можете теперь отдохнуть».

Вот вам современное приключение с человеком, попавшим на современный Север.

«Вокруг света»: Скажите, что, по-вашему, сейчас главное в освоении Севера?

Ф. Моуэт: Главное — это выйти на «магистральное шоссе» сотрудничества и развития. Я мечтаю сделать книгу о всем земном Севере, о людях, живущих в одинаковых условиях, но живущих по-разному. Я хочу вызвать зависть у канадцев, рассказав им о том, что сделал для своих северных народов Советский Союз. Как видите, я эгоистичен, ну да я и не скрываю этого — Канада и канадцы только выиграют от сотрудничества с вашей страной. Канадцы обретут самосознание великой нации, если они поймут, что у света четыре стороны, что они соседи не только США, смотрящих на Канаду как на свои задворки.

Это мое главное убеждение, и это то главное, что я хотел бы сказать.

Записал И. Горелов

Страна варпетов

Случайный попутчик в опустевшем поезде угадывал маленькие станции, вглядываясь в тусклые ночные огоньки на перронах — Сейчас Алаверди, — сказал он, — Там сойдете, да?

Он не сомневался, что мы сойдем в Алаверди. Там, неподалеку, Санаин и Ахпат. «Посмотрите их — и можете делать дальше свои дела»,— так он сказал и, чтобы мы не передумали, стащил сверху наш чемодан и быстро пошел к выходу. В другой руке он нес свой собственный командировочный потертый портфель и продвигался по коридору вагона так быстро, что наши слова о том, что мы здесь уже бывали, и неоднократно, просто не успевали долететь до него.

Поезд фыркнул и остановился. Мы скатились вниз, на серый камень перрона, — и тут же поезд ушел, оставив нас в свежей ночи, полной звездами, ворчанием близкой реки, горами, черными и слишком крутыми, гулом завода, примешавшего к запахам листвы и воды свои городские, сухие запахи.

Мы снова в сердце армянских гор, за которые спорили вавилоняне и ассирийцы, греки и персы, парфяне и римляне, арабы и византийцы, в тех краях, где сотни лет назад отсиживались в очередную осаду за стенами монастырей армянские князья, монахи и крестьяне, поливая воинов Чингисхана или Тимура расплавленной смолой...

Впереди башней средневекового замка подымалось здание гостиницы.

Утром, с солнцем, забравшимся в комнату гостиницы, суровая старина ночи начисто пропала. Из-за склонов гор выползли трубы и замахали языками разноцветного дыма, а площадь у гостиницы, уставленная ларьками, подпертая скалой, показалась почему-то итальянской — то ли из-за флорентийских очертаний гостиницы, то ли из-за шума южной толпы, вливавшейся под арку и растекавшейся среди домов, сложенных из туфа. К самым окнам подступали деревья, а дальше, у реки, толклись автобусы и грузовики. Алаверди, один из старых промышленных центров Армении, оказался современным городком, уютно устроившимся между рыжими и серыми скалами. И ничто, ровным счетом ничто в нем не указывало на соседство с чудесами средневекового армянского зодчества.

И только у самой реки древность Армении неожиданно ложится под ноги — удивительным, легким и смелым мостом, почти восемьсот лет назад перекинутым аркой через реку. Каменные звери на ступенях парапета равнодушно смотрели на грузовики, что карабкались мимо них. Они уже давно привыкли к грузовикам.

...А дорога, что перешагнула через мост, кажется бесконечной. Понемногу Алаверди проваливается вниз, открываются новые дома, трубы, подвесные дороги, дымы. А сверху все те же нависшие скалы и витки неровной дороги.

Все ближе побледневшее от солнца небо, а дорога не кончается. И вдруг, будто ей надоело вертеться среди скал, она выпрыгивает на широкую террасу, выпрямляется среди полей и ведет между рядами невысоких деревьев, как будто и никаких гор здесь не было, будто она самая настоящая равнинная проселочная дорога. И трактор в поле, и мягкие на вид вершины, отступившие вдаль, и мальчишки, бредущие не спеша из школы, — все это рождает солнечное ощущение мирной земли, земли людей, которые даже скалы сровняли для того, чтобы удобнее было растить хлеб.

Дорогу замыкает конический шлем храма. Рядом еще один и еще... Санаин — одно из тех чудес света, которых не видел великий Геродот, оно было построено уже потом, когда Геродот стал классиком и каждое новое чудо человеческого гения звали восьмым...

Говорят, Григорий Просветитель в IV веке установил на этом месте крест — «здесь будет воздвигнут!»... На самом же деле монастырь был воздвигнут много лет спустя, и строился четыре долгих века — с десятого по тринадцатый. Строили его и армянские монахи, приехавшие из Греции, и полузабытая царица Хосровануш, и архимандрит Ованес, царевна Рануш, и другие. Конечно, строили не они, но так уж повелось в истории, что настоящих строителей помнят редко. Народ Армении всегда бережно относился к прошлому, книги по истории Армении писались уже с III века, и не только писались — некоторые сохранены по сей день. Но имена архитекторов и строителей — варпетов, как до сих пор называют в Армении искусных мастеров, — в основном забыты. Мы знаем о зодчем Трдате, об одном из зодчих храмов Звартноца, о строителе пещерного храма в Гегарде, но сколько еще неизвестных! Да и вряд ли кто-нибудь из строителей думал, что создает чудо искусства, когда обтесывал камни, высекал ажурные узоры на каменных стенах, клал толстую черепицу.

Монастырь стоит на краю плато, где оно полого спускается к пропасти. Здесь, в вышине, горы кажутся округлыми, мягкими и сливаются со схожими по формам облаками. Деревья — какое уж по счету поколение их1 — вросли между тесно прижавшимися друг к другу зданиями. Только родник, прикрытый двумя круглыми арками, отступил в сторону. Деревья затеняют дворы, и горный ветер колышет дырявую лиственную тень по длинному ряду невысоких каменных скамей.

...На скамейки взбираются, будто на мостики кораблей, ребятишки из детского сада, который стоит под самым монастырем, и молоденькие воспитательницы в белых халатах собирают малышей, как цыплят...

Монастырь построен так, что столетия оказались бессильными перед его вытесанными с ювелирной точностью глыбами стен. Лишь упоминаниями в древних книгах дошли до нас многие дворцы, поражавшие современников своей пышностью и богатством. Но этот монастырь остался. Остался, потому что монастыри Армении были не только храмами молитв. Каждый еще был центром знаний, культуры, искусства.

В Санаинском монастыре преподавал Григорий Магистр — один из самых образованных людей средневековья. Он говорил ученикам о геометрии Эвклида и началах высшей математики. Здесь специальное здание было отведено библиотеке — в большом квадратном помещении в стенах вырублены ниши для книг.

И каждая книга была на вес серебра. Рассказывают, что к Тимуру, прошедшему по Армении, грабя и уничтожая все, пришла делегация армян, которые предложили именно такую цену за каждую армянскую книгу, попавшую Тимуру в руки. Тимур был оскорблен: неужели его воины плохо очистили Армению, неужели у армян еще остались деньги, чтобы платить за книги? Он не знал, как собрали эти деньги — для спасения книг отдавали все...

Уже в V веке в Армении было написано несколько исторических трудов. В V—VII веках на армянский язык были переведены труды Аристотеля, Зенона, Филона Александрийского, Платона и десятков других греческих авторов. Часто эти переводы — единственные дошедшие до нас «издания» этих трудов. В те же годы в Армении уже трудились свои ученые — такие, как «трижды великий философ» Давид Анахт. В VII веке прославленный в народе мудрец, путешественник и звездочет Ширакаци создает «Географию», в которой подробно рассказывает не только о Кавказе и Европе, но и об индийцах, китайцах, народах Африки. И он же тысячу двести лет назад писал безоговорочно и уверенно (и его в Армении никто не сжигал и не преследовал): «Земля похожа на яйцо — в круглой оболочке желток, вокруг — белок, а с четырех сторон их окружает оболочка: так и в середине земля, вокруг воздух, а небо окружает их». «Млечный Путь, — говорил он же, — не что иное, как густые скопления звезд». Ширакаци считал, что Луна отражает солнечный свет, а не светит сама, он объяснил причины солнечных и лунных затмений и даже составил таблицы затмений. Ширакаци был не одинок, и его не считали сумасшедшим или еретиком.

Библиотека Санаинского монастыря — словно памятник любви армян к своей истории, знакомясь с которой понимаешь, что возрождение было не только в Италии, но и здесь, в сердце армянских гор. И начиналось оно в пламени и крови навязанных чужеземцами войн.

«Враги полонили и ограбили... отец разыскивал сына, а мать разыскивала дочь, горе и несчастье народу! Счастливы умершие, горе живым», — так закончил свой труд переписчик Израэл. Другой вторит ему: «Многие села обезлюдели, чтобы внести налоги, люди продавали своих сыновей и дочерей». Но переписчики работали и порой только добавляли: «Извините меня за крупные буквы, ибо писал я в горести и муках горьких...»

Сквозь горести и муки несли армяне драгоценные зерна своей культуры...

...Мы сидели на каменной скамье у храма и смотрели на горы. Здесь время течет ровнее и медленнее, чем внизу. Здесь можно сидеть долго, очень долго, прислушиваясь к своим мыслям, неторопливым, как облака.

Вдалеке, за узким ущельем, разрезавшим плато, виднелся еще один храм — Ахпат. Он почти ровесник Саиаину — тоже строился с X по XIII век повелением разных князей, царей и архимандритов. Но удивительно, до чего различны эти монастыри! Санаин прямоуголен, тесиоват, коренаст — весь, как кулак, готовый отразить пришельцев, прохладен даже в жару, прикрыт деревьями и величествен.

Ахпат же, к которому ведет дорога еще круче, чем к Санаину, построен по-другому. Ни геометрической правильности, ни суровости Санаина в нем нет. Он вольно раскинулся на холме посреди плато, будто кто-то щедро разбросал храмы, часовни и строения, не думая, как получится, уверенный заранее, что получится красиво. Особенно хороша ажурная колокольня. И деревья здесь отбежали от монастыря — не затеняют его, не мешают солнцу расцвечивать к вечеру фиолетовыми, розовыми, охристыми мазками.

Это тоже Армения, тоже армянское зодчество — многообразное, щедрое на выдумку и в то же время узнаваемое с первого взгляда.

...В Бирме, в Рангуне, недалеко от порта, в деловом районе, стоит небольшая деревянная церковь, построенная немногочисленной армянской колонией. За много тысяч километров от Армении она сохраняет пропорции и логику армянского зодчества. Стоят такие храмы и в других странах, куда недобрая судьба забрасывала армян...

Архитектура Армении, насчитывающая тысячелетия, продолжается в античный период — развалины храма в Гарни напоминают о том, что Армения соперничала с Грецией и Римом. Храм Звартноц, построенный в VII веке нашей эры, был настолько великолепен, что византийский император, увидев его, приказал построить такой же в Константинополе. Храмы армянского средневековья неповторимы...

Но почему же облик храма в Мугни, построенного в XVII веке, начинает вызывать чувство какой-то неудовлетворенности? Вроде все на месте. Так же традиционны и продуманны пропорции храма, так же тщательно он построен. Что же здесь не так?

И тут снова — в который раз! — сталкиваешься с трагедией.

...На Армению обрушиваются орды завоевателей. Книги еще удавалось сохранить в монастырях, вывезти в Венецию или Дамаск. Но кто будет строить новые величественные здания? Куда идти архитектуре, которая практически запрещена?

И вот на столетия зодчество Армении замирает. Те храмы, что строятся, повторяют старые, и чаще всего они хуже, чем оригиналы. У зодчих были самые лучшие намерения — они старались сохранить армянский стиль и облик построек. Но новое им создать было не по силам.

К XVIII веку какое бы то ни было серьезное строительство в Армении почти прекращается.

Казалось, чудо армянского зодчества умерло...

Еще недавно, ну, скажем, сорок с лишним лет назад, Ереван — один из старейших городов нашей страны — был большой деревней, городом неустроенным, разномастным, в котором мало что напоминало о его почтенном возрасте и традициях.

Но произошла Октябрьская революция. Кончилась гражданская война. Ереван стал столицей социалистической Армении. И началась новая история города, достойная светлых традиций...

Александр Таманян приехал в Ереван в первые годы Советской власти.

В 1924 году Таманян разработал первый генеральный план реконструкции Еревана. Мало кому из архитекторов выпало счастье мыслить и строить в таких масштабах. И дело не только в Таманяне. Его место мог занять и другой армянский зодчий, ибо в истории народов бывает время, которое само требует взрыва, подъема творческих сил, само ищет людей, которым по плечу выполнить требования эпохи.

Если сегодня приезжаешь в Ереван, обязательно попадаешь на площадь Ленина, спланированную Таманяном и построенную им и его учениками. Площадь, да и не только площадь — весь новый Ереван построен из туфа, чудесного строительного материала — розового, охристого, сизого. Дома на площади Ленина разноцветны. Каждый блок туфа чуть-чуть отличается цветом от соседей. Но это не утомляет глаз, а как-то оживляет здания, одновременно величественные и человечные. Площадь Ленина — удивительное создание архитектуры. Никакая фотография не даст полного представления о ней — здесь надо быть, видеть ее своими глазами и своим сердцем проникнуться ее солнечностью и радостной чистотой.

Таманян создал новую школу архитекторов, он дал тот толчок, действие которого явно ощутимо и сегодня.

То, что построил Таманян, и то лучшее, что строят сегодня, куда ближе к тысячелетним шедеврам, чем к ереванским постройкам последних трехсот лет. Площадь Ленина — произведение искусства, продуманное и прочувствованное до последнего камня, — рождает воспоминание о легкости линий Ахпата, хотя ничем не повторяет древних монастырей, ни в чем не подражает им. Она, как и другие лучшие произведения армянского социалистического зодчества, продолжение той цепи, что начали ковать многие столетия назад строители, мудрецы и землепашцы.

...Неслышно наступает вечер. Рыжими и лиловыми волнами колышутся в жарком воздухе вершины гор — нагретая солнцем земля отдает близкому небу свое тепло. Чуть потемнели молодые виноградные лозы, что подобрались к подножию храма. И еле проглядываются зеленые пятна кустов и пышные подушки деревьев далеко внизу, под узким каменистым выступом, нависшим над ущельем, как нос корабля...

Фото авторов и В. Егорова К. Сошинская, архитектор

Игорь Можейко

Мажино — в продаже

Все подходы к бункеру заросли земляникой. Когда наступает страда, сборщики ягод в одиночку и целыми отрядами ведут наступление на доты, надолбы и противотанковые заграждения линии Мажино. В остальные дни здесь тихо, бетонные глазницы глядят на молчаливые поляны угрожающе и грустно. Да, грустно, потому что ни деревья, ни трава, ни сами поляны, сколько бы они ни существовали, никогда и никому не покажутся анахронизмом, а огромные лысые лбы бетонных страшилищ уже сейчас кажутся созданием средних веков.

По меркам истории все это случилось недавно.

В 1929 году по предложению военного министра Франции Андре Мажино, под руководством Поля Пенлеве в пограничной с Германией и Люксембургом полосе стал создаваться оборонительный рубеж. В 1934 году линия была готова: сотни километров заграждений, бетонных сооружений, дотов, капониров. Лишь пять процентов устрашающей военной инженерии, расставленной вдоль восточной границы Франции, вытолкнуты на поверхность земли. Остальные девяносто пять уходят вниз на глубину до тридцати пяти метров: галереи, протянувшиеся на сотни километров, полтора миллиона кубических метров железобетона, сто пятьдесят тысяч тонн чугуна и стали, четыреста пятьдесят километров шоссейных и железных дорог. И вся эта техника в любую секунду была готова отразить нападение.

Прошла война. Сначала на запад, к Атлантическому океану, а потом на восток, к фашистскому логову, прокатились через линию лавины армий. И оба раза линия Мажино молчала. Сначала солдаты фашистского вермахта, нарушив нейтралитет Бельгии, обошли линию с тыла, и пушки молчали — ведь они смотрели на восток. «Ни я, ни мой штаб не захвачены в плен противником», — телеграфировал командующий пятой армией генерал Бурре с линии Мажино. Но безопасность генерала была в те дни скорее его личным делом: танковые армады Гитлера давно уже катились по земле Франции. В конце войны сила линии Мажино не помогла и отступавшим фашистским войскам — пушки Мажино по-прежнему смотрели на восток.

И вот недавно во Франции объявлено о продаже линии Мажино.

— Франция может стать ведущей мировой державой по производству грибов. Тоннели линии Мажино как нельзя лучше подходят для выращивания шампиньонов, — такое мнение высказали некоторые деловые люди, узнав о распродаже Мажино. — Пора ей вернуть хотя бы часть миллионов, которые она в свое время проглотила.

А. Алдан-Семенов. Красные и белые

Рейд Каппеля — Савинкова начинался удачно.

Полковник разработал несложный, но дерзкий план операции. Каппель решил обойти городок и станцию Свияжск и перерезать железнодорожный путь из Казани в Москву. А потом стремительным налетом захватить штаб Пятой армии, станцию, важнейший Романовский мост через Волгу. Отряд Бориса Савинкова должен был нанести удар по левобережной группе красных. Части левобережной группы размещались по линии железной дороги от Красной горки до Романовского моста. Отряд Савинкова в операции Каппеля играл вспомогательную роль — он лишал левобережную группу красных возможности прийти на помощь правому берегу.

Глубокой августовской ночью отборные офицерские батальоны Каппеля с полевыми орудиями и пулеметами осторожно, бесшумно проселочными дорогами обошли городок Свияжск и кинулись на станцию Тюрлему. Красные части, занимавшие станцию, были захвачены врасплох и полностью уничтожены. Командир Второго офицерского батальона поручик Листовский расстрелял и повесил всех пленных красноармейцев.

На запасных путях Листовский обнаружил два состава с орудийными снарядами.

— Салют в честь большевиков! Пусть знают, что пришли белые мстители! — Поручик приказал взорвать поезда.

В огневых вихрях и металлических громах разваливались вагоны с артиллерийскими снарядами. От взрывов гудела и вздрагивала, уходя из-под ног, земля, срывались с вязов и сосен тела повешенных...

Чудовищное рыканье взрывов прокатилось по ночным полям, «ад сосновыми борами, над завернутой в туманы Волгой. От Тюрлемы до Свияжска было почти тридцать верст. Утробный гул вздрагивающей земли, лиловые вспышки, рвущие небо, донеслись до Свияжска. Для выяснения обстановки со станции Свияжск в сторону Тюрлемы отправился бронепоезд...

Каппель прискакал в Тюрлему, когда станция уже превратилась в дымящиеся развалины. Бешенство охватило полковника. Он вскинул над головой Листовского нагайку, заорал, задыхаясь:

— Как вы смели, поручик! Кто вам позволил взрывать снаряды? Надо же иметь башку на плечах! Салют в честь большевиков? Это же идиотизм, поручик! Вы предупредили красных своим салютом! Я вас расс...— Каппель не договорил.

Из соснового борка появился бронепоезд. Он шел тихо, неуверенно, как бы на ощупь.

— Вот противник, достойный вашего азарта. Сокрушайте его как вам угодно.

Полковник, окруженный связными, помчался к станции Свияжск...

В штаб Пятой армии поступали тревожные донесения:

— Бронепоезд сожжен каппелевцами под Тюрлемой... Офицерские батальоны штурмуют Романовский мост... Савинков захватил Красную горку...

Со всех сторон станцию Свияжск осаждал опытный противник. Силы каппелевских батальонов превышали силы коммунистов в двенадцать раз. Казалось, не было никаких шансов отбросить Каппеля, прорваться и выйти из пылающего смертного круга. В ночной темноте вскипали огненные фонтаны, скрежетали гранатные осколки, повизгивали пули. Воняло гарью, кровью, расплавленным металлом...

Каппель нервно ходил по речному обрыву, тиская в руках бесполезный бинокль. В предрассветной мгле едва угадывались горбатые фермы моста. Что там сейчас происходит? Военный опыт подсказывал полковнику, что он уже утратил преимущество внезапного удара. Романовский мост он думал взять в три часа ночи, теперь — половина пятого. Каждая минута приближала рассвет и отдаляла Каппеля от цели.

Из зыбкой полумглы вынырнул всадник. По удрученному виду связного Каппель понял — мост по-прежнему в руках красных, но все же спросил:

— Мост взяли?

Ничтожная географическая точка — Романовский мост — выросла до исключительной величины. В ней как в фокусе пересеклись для Каппеля военные, политические, личные интересы. Мост был главным козырем в затеянной операции: Каппель поставил ва-банк не только судьбу Казани и белой армии, но и свой военный авторитет, свои надежды на стремительное движение к Москве.

— Это же мой Аркольский мост, — бормотал он, шагая по речному обрыву. — Мой, мой Аркольский мост!

Из глубины памяти всплыло ослепляющее видение: Наполеон с растрепанными волосами, с разорванным знаменем в руках штурмует Аркольский мост...

— Отправляйтесь снова и привезите хорошие вести, — бросил Каппель связному.

Каппель присел на обгорелый пень. Поднял бинокль — серая мгла и черный дым закрывали Волгу и Левобережье. Где-то там, за луговыми рощами, действует Савинков. Оттуда не доносится шум боя: значит — все. Значит — победа! И вдруг новая тревожная мысль овладела полковником: «Выше Романовского моста стоит красная флотилия. Она молчит. Почему? И долго ли она будет молчать? Может, красные не догадываются, что я потерял все свое преимущество? Господи, помоги мне!»

Наступило седое утро 29 августа.

Могучий металлический звук широко, властно и как-то торжественно раскатился по Волге. И сразу наступило мгновение угрожающего покоя: Каппель слышал лишь шелест волжской воды под обрывом. Он вскочил с пенька, кинул бинокль к глазам. «Стреляет морское орудие. Красная флотилия вступает в дело!..»

Эхо еще скользило по воде, и, как бы настигая его, раздался короткий ошеломляющий рык. Рассветающее небо, Волга, мост пронзительно вспыхнули и погасли.

Залп миноносцев красной флотилии накрыл офицерские части, штурмующие предмостные укрепления. Плавучий форт «Сережа» шрапнелью косил каппелевцев: их черные ряды отхлынули за волжские обрывы.

Форт «Сережа», буксиры «Ваня» и «Добрый» высадили на правый берег десант. Балтийские моряки и волжские матросы бросились в штыковую атаку. Душою атаки был Маркин — комиссар флотилии обладал удивительным чутьем угадывать слабости врага. Он почувствовал — офицеры залегли за обрывом. Обойти их с обеих сторон обрыва, закидать гранатами, погнать к Волге — вот что необходимо сейчас, в эту минуту. Там, на берегу, офицеров встретят шрапнелью... Матросы говорили о Маркине — он появляется в самых опасных местах в самый нужный момент. И Маркин появился на обрыве — тяжелый, стремительный, страшный, великолепный в своем гневе. Связка гранат, описав кривую, рухнула в гущу залегших офицеров...

Можно назвать это случайностью, можно объяснить происшедшее тактической ошибкой Каппеля, или преждевременной его успокоенностью, или другими такими же резонными причинами, но ход событий был изменен.

Ночное сражение под Свияжском показало не только мужество и не только духовную стойкость коммунистов. Это была победа дисциплины над стихийностью, классового сознания над мелкобуржуазными страстями, воинского долга над страхом и трусостью. Бойцы революции поняли, как они могут сражаться и побеждать.

5

В молочном тумане — зыбком и скользком — влажно стучали копыта, позвякивали стремена. Сивые полосы тумана ползли между дубами, пузырились над кустарниками. Азин поеживался под набухшей от сырости буркой. С каждой ее волосинки стекали капли, к рукам липли жухлые листья, запах гниющих желудей щекотал ноздри. Роща была и таинственной и угрожающей: чудились притаившиеся враги, мочажины казались бездонными ямами, лощинки — обрывистыми логами.

— Мы не заблудились? — спросил Азин.

— Думаю, что нет, — неуверенно сказал Северихин.

Подъехали Вестер и Бандурин, в бурках они походили на монахов. Азина обозлил непролазный, неожиданно павший туман.

Азин не спал двое суток, выматывая себя и командиров перед ожидаемым, уже скорым наступлением. Его коротенькие распоряжения, как тревожный звон, разносились по всем батальонам и ротам. Пешне и конные разведчики непрерывно следили за всеми переменами в расположении неприятеля, и все же, не удовлетворенный их сведениями, Азин решил осмотреть позиции сам.

Они отправились еще засветло. Осмотрели позиции Вятского батальона Северихина, побывали на батарее Бандурина.

— За этой дубовой рощицей окопы белочехов, — показал Северихин на лесок. — Я утром там был — в роще ничего подозрительного.

— А мы еще прощупаем. Под покровом темноты заглянем к ним в гости, — ответил Азин.

Они долго блуждали по роще, пока навалившийся туман не запутал их. Заехали в какую-то лощину, заросшую орешником.

— Подались слишком влево, — предположил Северихин.

— Вправо-влево, вперед-назад! Разведчик из тебя... Может, мы очутились в тылу противника? Вот будет весело...

— Я предупреждал о ненужности этой поездки, — недовольно проворчал Вестер, поворачивая к Азину блестевшее мелкими каплями лицо.— Да ты разве послушаешь. Неосторожность к добру не приводит.

— Девка осторожничала, да все равно забрюхатела, — отшутился Азин, понимая неуместность этих слов. Понимал он и опрометчивость своего поступка. — Вестер, ты всегда прав. А я — дурак! Между прочим, дураки бывают и зимние и летние. Зимний дурак пока шапку не снимет, да полушубок не сбросит, всем кажется — умница явилась. А летний дурак — он ясен, как солнышко. Я из породы летних...

Все уныло рассмеялись, отряхнули бурки, закурили. Огненные зрачки цигарок осветили мокрые усы и подбородки. Азин коротко рассмеялся и заговорил на другую, совершенно неожиданную тему:

— Странное у меня, друзья, ощущение. Прошел всего месяц, как мы покинули Вятку, а будто бы пронеслось десять лет. А что ожидает нас завтра? Если бы можно было заглянуть в собственное будущее!.. Ведь, смешно, нам всем не больше ста лет. Мы еще молокососы. Странно устроена жизнь — давно ли мы не знали о существовании друг друга? А теперь у нас и беда одна и мечта одна — Революция. И если я погибну, то за это единственное слово. Помолчи! — строго остановил он Северихина.— Знаю, скажешь — для революции надо жить.

— Вот именно!

— Но кто-то должен погибнуть?

— Почему обязательно ты?

— А почему другой?

— Спорить с тобой, Азин, да на пустой желудок— зряшное дело.

— А жить хочется, — печально согласился Азин. — И девок любить охота, и самогонку пить, и хороших людей слушать. Учиться у них уму-разуму. А самое главное — делать что-то такое, что не пахнет кровью и порохом. Одним словом, хочется жить...

— Время-то — одиннадцатый. Надо же выбираться из рощи, — напомнил Бандурин.

Туман понемногу рассеивался, в небе появились звезды. Из вязкой мглы потянуло дымом, деревья поредели. Всадники выехали на опушку и натолкнулись на сторожевой пост противника. Вокруг костра сидели легионеры — дымные тени их раскачивались. Еще можно было повернуть и скрыться в роще, но, сдвинув на затылок папаху, отряхнув бурку, Азин направился к костру. Северихин, Вестер и Бандурин последовали за ним. Легионеры повскакали с земли, предостерегающе зазвякали винтовки, вислоусый фельдфебель подозрительно спросил:

— Кто такие?

— Что за часть? Где командир? — не отвечая на вопрос, весело крикнул Азин. — Что ж вы, черти зеленые, расселись, как в кабаке? Десять минут наблюдаю за вами, а вы хоть бы хны! Ты старший поста? — надвинулся он на фельдфебеля. — Почему не вижу часового?

— Вой часовой, и подчасок с ним, — слегка оробел фельдфебель.

— Ну и дурацкое место выбрали! От красных спрятались, а что творится кругом, ни хрена не видите. С дозорами соседей связь установлена?

— Так точно! Левее, на берегу Казаики, — дозор. И вправо за рощей охранение двадцатой роты. Место у них глухое, того и гляди азинцы пролезут. Может, вы верхами сумеете проскакать, узнаете, что у них делается? Только позвольте узнать, кто вы такие? — уже смелея, спросил фельдфебель.

— Хорошо, хорошо, старина! Азиным не пугай. Лучше не спи, зорче посматривай! Сейчас в двадцатую роту слетаю. Проверю, как они там.— Азин пришпорил свою лошадь и поскакал в рощу.

На обратном пути он выговаривал своим спутникам, обвиняя их в легкомысленном отношении к разведке.

— Привели в волчье логово. К счастью, в нем оказались неопытные волчата...

Азин часто бывал несправедлив к своим даже самым близким друзьям. Он требовал от них большей изворотливости в действиях и большего военного умения, чем они обладали. Вчерашние рабочие и крестьяне, они не решались порой действовать так же бесшабашно, как Азин. А ему помогали и ум, и отчаянная, иногда нахальная смелость, и та врожденная сообразительность, что выводит человека из самых рискованных положений.

Друзья Азина видели, как рос и креп полководческий талант их командира.

Азин быстро и решительно подавил мятеж левых эсеров и анархистов в Вятке. Азин остановил у станции Вятские Поляны бегущие части Второй армии. За двое суток он сумел создать дисциплинированную группу войск Арского направления. Его маленький Коммунистический батальон сразу вырос до 5 тысяч бойцов. Азин разгромил белочехов под Высокой горой и Киндерью, отбросил в Казань отборные офицерские батальоны...

Друзья Азина понимали и принимали его превосходство как военного начальника. А удивительная храбрость, воля и ум молодого командира увлекали их, потому что сами они были молоды и отважны.

6

Миноносцы, впаянные в вечернюю гладкую воду, казалось, дремали, равнодушные ко всему, но покой их был обманчив.

С ровным маслянистым гулом работали машины, кочегары поднимали пары, озабоченно сновали боцманы. Пулеметчики проверяли свои «максимы» и «виккерсы», подносили ящики с пулеметными лентами, матросы рассовывали по карманам гранаты. Все делалось быстро, но несуетливо, тревожно, но без страха.

Флагман красной флотилии миноносец «Прочный» жил особенно напряженной жизнью. К миноносцу то и дело причаливали катера и шлюпки, по трапам взбегали капитаны, комиссары, матросы, прибывающие со всех судов.

Лариса Рейснер с неугасающим интересом женщины и поэта наблюдала за всем происходящим на флагмане. Штаб Пятой армии откомандировал ее на работу в красную флотилию. Но счастье встречи с друзьями поблекло от общей беды, словно орудийным выстрелом ударившей в сердце каждого матроса. Телеграмма о покушении на Ленина потрясла всех, вызывая боль и тревогу за Ильича, ненависть к эсерам. Само слово «эсер» теперь как бы впитало в себя кровь и предательство.

Рейснер знала, что во всех частях Пятой армии проходят гневные митинги. Сейчас на флагмане тоже начнется митинг...

За бортом со стеклянным шорохом всплескивала вода. Лариса посмотрела в черную глубину реки и поежилась. Вода шла неудержимо — волжская, все видящая и ничего не помнящая вода. Но те события, что происходят сегодня и произойдут завтра, не смоет, не заметет своими песками Волга. Рейснер чувствовала, как сиюминутные события становились необыкновенно значительными. Были значительными не только травленные ветрами, прокаленные солнцем матросские лица, но и блеск их глаз и их позы, полные ожидания. Рейснер видела тяжелые спины, мускулистые ноги, упершиеся в палубу. Ноги эти напоминали узловатые корни, вросшие в землю. Балтийские моряки, штурмовавшие Зимний, и волжские матросы, готовящиеся штурмовать Казань, выросли на русской почве. В их жилах струится жаркая, перемешанная с древесными соками кровь, земная сила таится в их мускулах.

Перед Ларисой Рейснер проходили разные люди. Вот спокойный, теплый коричневый профиль боцмана. «Его лицо отчетливо и просто, как парус, наполненный ветром», — подумала Рейснер. Вот пулеметчик — угловатый, остроносый, с желтым пушком на щеках. Рейснер невольно улыбнулась ему. Вот и еще курносое широкоскулое восемнадцатилетнее лицо. Юноша весь в пока неосознанном им полете. Рейснер нахмурилась, стараясь проникнуть глазами в голубые, дышащие гневом глаза паренька. И поняла: матрос испытывает то же состояние горя и страха, гнева и мести, что и она.

К флагману причалил новый катер. По трапу взошел Николай Маркин — и все на флагмане пришло в движение. Моряки построились в ряды легко и беззвучно. Серые, глаза Маркина, вся его плотная, словно вырубленная из гранита, фигура приковывала внимание.

Маркин шагнул к неподвижному строю матросов. Сдернул с головы бескозырку.

— Боевые друзья! Вы уже знаете — враги революции хотели убить нашего Ленина. Ильич тяжело ранен, но борется с болезнью. Наша любовь к нему сильнее всяких лекарств. Взятием контрреволюционной Казани мы поможем Ленину больше, чем, может быть, доктора. Пусть офицерские батальоны Каппеля вооружены лучше, чем мы! Пусть так! Тем больше чести для нас. И мы не станем ждать, пока адмирал Старк нападет на нас. Мы будем искать с ним встречи, найдем его первыми и первыми сокрушим его. Бойцы Волжской флотилии! Многие из нас не увидят завтрашнего солнца. Вы знаете это не хуже меня. Но революция требует победы, — голос Маркина дрогнул, но тут же приподнялся и зазвенел. — Мы все добровольцы революции. Она ценит героев и стыдится трусов. Поэтому, поэтому, — дважды повторил он рыхлое, податливое слово, — кто боится сражаться за революцию, пусть сойдет на берег...

Ряды матросов не шелохнулись.

Маркин вскочил на снарядный ящик и сразу приподнялся над своими товарищами. Они знали, и любили его, и величали «неистовым комиссаром». Он тоже знал в лицо каждого из них, и тоже любил, и молчаливо восторгался ими. С этими самыми балтийскими моряками он штурмовал Зимний...

Лариса Рейснер помнила неистового комиссара по метельным ноябрьским дням Петрограда. Уже тогда Маркин очаровывал ее романтическую душу, сейчас он вырастал в символ революционного действия.

— Друзья! Боевые товарищи!— вскинул Маркин руку со скомканной бескозыркой. — Пошлем телеграмму нашему Ленину. Пожелаем ему скорейшего выздоровления. Пусть знает он, что мы готовимся к взятию Казани...

Гул, равносильный гулу прибоя, развалил вечернюю тишину. Слабый голосок Ларисы Рейснер утонул в этом море шума. Ее прежние представления о популярности, славе, величии распадались перед этой яростной силой любви. В этих ошеломляющих криках было не слепое поклонение, а естественная любовь, и надежда, и почти детское доверие людей к человеку, ставшему необходимым, как хлеб...

Переполненная звездами ночь повисла над Волгой. Стволы орудий блестели от лунного света и мелкой росы. Флагманский миноносец с погашенными огнями бесшумно рассекал волжские воды.

Рейснер едва различала на мостике фигуры капитана, штурмана. За «Прочным» чуть обозначались движущиеся силуэты «Прыткого» и «Ретивого» — буксирных пароходов, переделанных под канонерские лодки. На всех этих «Ванях», «Ольгах», «Ташкентах» замерли в нетерпеливом ожидании десантники Маркина.

Для Ларисы Рейснер тоже наступило мучительное ожидание сигнального выстрела. С этим выстрелом красная флотилия откроет ураганный огонь по судам адмирала Старка.

Сигнальный выстрел не был оглушительным. Пронзительная вспышка в ночи — и миноносец содрогнулся всем корпусом. Лариса качнулась, ухватилась за край борта...

Налет красной флотилии был страшным в своей неожиданности. Черные стволы дымов росли над Волгой.

Напряжение боев под Казанью нарастало.

7

«Благодарю. Выздоровление идет превосходно... Лучшие приветы». Торопясь, оставляя на бумаге чернильные кляксы, Лариса Рейснер переписывала ленинскую телеграмму. Маркин выдергивал из ее пальцев листок, совал вестовому:

— На канонерку «Олень»! Прочесть бойцам ответ товарища Ленина...

Перо запиналось и прорывало шершавую бумагу, глуховатый голос Маркина поторапливал, жилистая рука его мелькала перед глазами.

— На плавучий форт «Сережу»! Зачитать всем от командиров до кочегаров. Быстрее же, Лариса Михайловна!

Рейснер слышала, как новый вестовой соскальзывал с трапа в шлюпку, как взбрызгивалась под веслами вода, и принималась за очередную копию. За ее спиной тихо, но возбужденно спорили пулеметчики Серега Гордеев и Всеволод Вишневский.

— Как по-твоему, окаянный ты мой приятель, можно через головы наших ребят лупить из пулемета по белым?

— Можно, но осторожно.

— Вся загвоздка в том, чтобы своих не покрошить.

— С комиссаром разве потолковать?

— Совершенно даже необходимо. Маркин — он собаку съел на всяких выдумках.

Рейснер с необычной остротой почувствовала тревожную атмосферу последних часов перед штурмом Казани. Атмосферой ожидания охвачены сейчас Маркин, пулеметчики Гордеев и Вишневский, все бойцы волжской флотилии, она сама. В Москве Ленин тоже переполнен ожиданием. Сколько еще остается до штурма? Пять часов, или триста минут, или восемнадцать тысяч секунд... Чернеют ряды бойцов на палубе миноносца. Командоры стоят у своих орудий, пулеметчики — у «максимов» и «виккерсов».

Лариса Рейснер на мгновение прикрыла глаза. Представила, как на всех боевых и вспомогательных судах проходят митинги. Вполголоса читается телеграмма — простые ленинские слова... И как бы в ответ своим мыслям услышала приглушенный голос Маркина:

— Друзья! Мы запрашивали Москву о самочувствии нашего Ленина. И вот пришла телеграмма. От самого Владимира Ильича. — Маркин вытащил из нагрудного кармана телеграфный бланк, вскинул руку. — Вот она, телеграмма от Ленина-Лариса Рейснер уже наизусть выучила текст телеграммы. И все же мысленно повторяет слова, произносимые Маркиным: «Благодарю. Выздоровление идет превосходно. Уверен, что подавление казанских чехов и белогвардейцев, а равно поддерживавших их кулаков-кровопийцев будет образцово-беспощадное. Лучшие приветы. Ленин»...

Лариса Рейснер знает: на этот раз не разразится буря восторженных криков — нельзя привлекать внимание противника. Рейснер только видит кулаки и бескозырки, вскинутые над головами, да Маркина с трепещущей телеграммой.

До штурма Казани осталось четыре часа...

— Телеграмма Ленина — боевой приказ. Все мы горим волей к победе и будем сражаться как львы. Белая Казань доживает свои последние минуты, — сияя бледным от бессонницы лицом, говорил Азин.

Командиры слушали, замкнув его плотным кольцом. Азин передохнул и, уже смеясь, добавил:

— Когда враг побежит, не давайте ему опомниться. Гоните его и в хвост и в гриву!

Отшутившись, стал отдавать короткие приказании:

— Вятский коммунистический батальон атакует войска, прикрывающие реку Казанку. Задача Северихина — уничтожить их, переправиться через Казанку и соединиться с Оршанским полком Пятой армии. Оршанцы сейчас находится у деревни Сухая Речка. Задача ясна, Северихин?

— Совершенно ясна. Я сделаю все возможное, — ответил Северихин.

— А ты сделай и невозможное. Атаку Северихина поддерживают батареи Бандурина и Екамасова...

— Есть! Есть! — отозвались командиры обеих батарей.

— Полтавский полк обходит и уничтожает белочехов. Его поддерживает эскадрон Турчина.

— Победа или смерть! — воскликнул Турчин.

— Только победа! Добровольческий отряд Дериглазова окружает батальон поручика Листовского. Смотри, Дериглазов, каппелевцы дерутся как черти...

— Мои татары по Казани соскучились, командир...

— Все! — Азин положил руку на кобуру маузера. — Патронов не просить, снарядов не требовать. Их нет. Резервов тоже нет. Дополнительных приказов не ждать — каждый командир действует по обстоятельствам и своему усмотрению. Друзья, помните — героев ждет признательность революции, трусов и дезертиров — позор.

До штурма Казани оставалось три часа...

Разведчик Оршанского полка Кузьма Долгоруков испуганно озирал крутые обрывы, опоясанные белыми стенами, и над ними желтую узорчатую башню Суумбеки.

— Мать честная, сколь всяких препон! Казанку переплыви, на обрыв влезь, стены одолей. А они тебя из пулеметов, а они тебя из гаубиц. Пять раз убьют, пока доберешься, — жаловался он своему дружку Фоме Березкину.

— Иван Грозный Казань брал? — строго спросил Березкин.

— Когда это было! При Иване-то кулаками дрались, а беляки такие гостинцы приготовили, упаси бог и помилуй!

— А ты вдоль обрыва глянь. Видишь, в него Проломная улица уперлась. Под этот самый обрыв Иван-то Грозный тыщу пудов пороха закатил — и стены в небо. Через пролом и пошли наши мужики — и пошли до самой башни.

— А все-таки нету во мне смелости на такую штурму...

— Чудной ты, Кузьма, мужик! Страховито не тебе одному. Мне ведь тоже не до пляски. А что Ленин бает? Забыл? Ленин аж по телеграфу отбил — истребить белую контру...

С кремлевского обрыва над головами разведчиков шарил прожекторный луч — мертвенно-бледный, холодный, безжалостный.

До штурма Казани оставалось два часа...

Шпионы приносили Каппелю самые неприятные известия. Под Свияжском обнаружены эскадроны красной конницы. Между станцией и городком скапливаются пехотные части. Дозорные катера красных замечены под береговыми обрывами Верхнего Услона. На Левобережье, у станции Красная горка, появились рабочие отряды. Каппель выслушивал эти известия и все сильнее проникался мыслью о возможном падении Казани. Генерал Рычков, капитан Степанов, поручик Листовский находятся в ловушке. Красные обложили город с трех сторон. Уйти в случае поражения могут только сам Каппель по правому берегу да флотилия адмирала Старка. И все же Каппель решил драться до последней пули. Он все еще надеялся на стихийность и случайные обстоятельства гражданской войны.

Идея психической атаки, такая соблазнительная и так славно разработанная Каппелем, сейчас отпала. «Нельзя идти в атаку парадным строем против орудий, пулеметов и конницы красных, — после долгого раздумья решил Каппель. — Это безумие! Я использую психическую атаку, но позже». Он только разослал по всем батальонам приказ, который заканчивался словами: «В плен не брать, самим не сдаваться».

В избу, где помещался штаб Каппеля, прибежал запыхавшийся лазутчик. Ему удалось заколоть штыком красноармейца, везшего на передовые позиции красных под Свияжском телеграмму Ленина. Каппель прочитал телеграмму и сразу оценил нравственное, политическое и вдохновляющее значение ленинских слов для красных.

Каппель вышел на крутой волжский обрыв. Было все еще темно, сыро и знобко. На Левобережье мигала одинокими рыжими огоньками Казань. Каппель посмотрел на реку — скрытые обрывами, притаились пароходы адмирала Старка. А где-то, выше Верхнего Услона, может, совсем рядом, стоят балтийские миноносцы. По обоим берегам Волги, в сосняке, в неубранной пшенице, в ивовых зарослях, в перезревших травах лежат красные. Ни костров, ни стука, ни вскриков. Во всей этой полновесной, но болезненной тишине только сурово шумит волжская вода.

Каппель не знал, что до штурма Казани осталось тридцать минут...

В пять часов утра красная флотилия открыла ураганный огонь по Верхнему Услону, городским пристаням и судам адмирала Старка. В пять часов со стороны Красной горки пошли в наступление рабочие полки левобережных войск Пятой армии. В пять часов Владимирский и Петроградский полки, роты латышских стрелков и волжских матросов ринулись на штурм позиций полковника Каппеля. В этот же час на восточной окраине города Азинская группа завязала бой с белочехами, офицерским батальоном поручика Листовского...

Штурм Казани продолжался весь день. К вечеру красные захватили высоты Верхнего Услона, на левом берегу заняли Красную горку. Белая флотилия отступила от города и укрылась под береговыми обрывами Нижнего Услона...

8

Наступило 10 сентября...

Белые орудия чуть не в упор били по судам красной флотилии. Короткие молнии вырывались из-за складов и дровяных поленниц, офицеры стреляли с чердаков, из окон обывательских домиков — и пули вскидывали пенистые клубки волжской воды.

Буксиришко «Ваня», виляя между фонтанами взрывов, метнулся к пассажирской пристани «Кавказ и Меркурий». Маркий прыгнул на дебаркадер, за ним повалили матросы. Буксир отскочил от пристани, уступая место «Ольге» и «Коноводу». Раздались крики ярости, восторга, отчаяния — их тут же приглушил зловещий треск пулеметов.

Полосатые тельняшки мелькали перед Маркиным, прятались за штабелями мучных мешков, выбегали на берег и падали подкошенные. Мимо Маркина проскочила Лариса Рейснер с растрепавшимися волосами, с гранатой, зажатой в кулаке. Пуля, сдернув с головы Ларисы платок, швырнула его на песчаную отмель. Маркий потерял Рейснер из виду.

За штабелями раздался взрыв. Густое облако муки взвилось над Маркиным, и вражеский пулемет замолчал. «Вот это баба!» — присвистнул Маркин и кинулся было вперед, но отступил, укрылся за железную бочку. На матросов, на Маркина беглым шагом двигались офицерские цепи.

Маркин оглянулся. «Олень», проскользнув между канонерками, приближался к берегу. «Скорей же, скорей!» Маркин ждал долгое мгновение, пока «Олень» разворачивался правым бортом. Маркин невольно вобрал голову в плечи, сжался за бочкой.

Торопливо, зло, весело заработал пулемет на «Олене». Перегоняя его, заговорили второй, третий... Широко шагающие офицерские цепи распались. Маркий прыгнул через бочку, вскинул наган. Побежал вперед, чувствуя тяжелое дыхание, слыша за собой грузный топот матросов...

— Только бы не искрошить своих! Только бы не подрубить. — Серега Гордеев выбросил пустую ленту, вставил новую. — Сева, — окликнул он Вишневского. — Сева, давай!

Увидел красное, вспухшее лицо приятеля, прильнувшее к пулемету. «Он тоже боится подрезать своих». Гордеев опять нажал на гашетку «максима» и вдруг почувствовал, что рядом Вишневского нет. Он повел глазами по берегу и узнал широкую полосатую спину друга. Бросив пустой пулемет, Вишневский мчался к белому офицеру, вскидывая на ходу охотничий нож.

Гордеев, ухватив единственную гранату, кинулся за Вишневским. Над ним повизгивали пули, и почему-то казалось — каждая пуля предназначена ему. Гордеев мгновенно растратил свое душевное равновесие. Ярость рукопашного боя стала его яростью, чужие стоны и проклятия вырывались из его глотки.

Гордеев забежал за угол склада. Он увидел, как орудие белых методично стреляло по кораблям красной флотилии. Номерные деловито подносили снаряды, артиллерист спокойно ждал команды. Молоденький прапорщик покрикивал рыженьким тенорком:

— Па са-вец-кой влас-ти — агонь!..

Сжимая потную гранату, Гордеев дико смотрел на прапорщика, слышал его щупленький голосок. Это был голос гордеевского врага, слова, произносимые им, подавляли для Гордеева все грохоты боя. Его до сих пор бессмысленная ярость обрела, наконец, осязаемую форму, стала цельной и ясной.

— Па ка-мис-сарам — агонь! — повторил прапорщик.

— Ах ты, гнида! — Гордеев с острым восторгом ненависти швырнул гранату в зеленую спину прапорщика.

...Азин дернул поводья, пришпорил гнедого горбоносого кубанца. Повернул голову к полусотне всадников: поварам, санитарам, связистам — единственному своему резерву, своему обозу.

— За мной, орлы, за мной!

В смрадном дыму мелькали магазины, дворянские и купеческие особняки. Перед Азиным возникла гигантская бронзовая фигура Державина, вросшая в красный гранит. Азин промчался мимо, вскинув холодно и сухо блестевшую шашку. Все, что называется самосохранением или страхом, померкло в нем. Все было придавлено новым, необычным «рефлексом цели». Целью являлся Казанский кремль. Перед целью этой не существовало ни страха, ни боли, ни гнева — было лишь ощущение огромного физического препятствия, которое необходимо как можно скорее преодолеть.

— За мной, за мной, за мной!— надрывался он, видя всеобщее стремительное оживление.

«Обозники» врезались в скопище белых. Азин взмахивал шашкой, нанося во все стороны удары, сам увертываясь от чьих-то ударов. С балкона соседнего дома в него выстрелили — острая боль вспыхнула в локте левой руки. Как ни странно, боль придала Азину новую силу. Он даже не заметил, что кто-то бросил гранату — балкон с офицером обрушился на тротуар. Подавляя боль в руке, Азин рывком послал своего кубанца вперед.

Горящий, визжащий, воющий бесконечный коридор улицы кончился. Перед Азиным открылись белые стены с зияющим полукругом ворот. В дымной перспективе надвигалась башня Суумбеки...

Кремль оказался пустым. Генерал Рычков со штабом бежал на пароходы адмирала Старка. Белая флотилия, потеряв половину судов, ушла вниз по Волге, а потом повернула на Каму.

Полковник Каппель со своими батальонами отступил по правому берегу к Симбирску.

9

Казань праздновала освобождение.

Хотя все население и бойцы азинской группы второй день тушили пожары, убирали убитых, расчищали улицы и площади от завалов, Казань торжествовала победу. Гремели военные оркестры, над городом лился могучий поток колокольного звона. В Кремле, на площади, перед башней Суумбеки, толпились люди — ожидался митинг. Все повторяли имена Владимира Азина и Николая Маркина. У шаткой трибуны Азин и Маркин впервые увидели друг друга. Грязные и потные, они все же сияли, и улыбались, и казались свежими от зеленой своей юности.

— Целуй руку врага, если не можешь ее отрубить! Казанские попы встречали белых малиновым звоном. Вернулись красные — и для нас такой же перезвон. Великолепна диалектика поповского лицемерия!— раздался мягкий, искрящийся иронией женский голос.

Азия обернулся. У трибуны стояла молоденькая женщина. Высокие, со шнуровкой ботинки, пестрая юбка, гимнастерка, подпоясанная солдатским ремнем, метили юную красоту женщины строгостью гражданской войны.

— Кто это? — спросил Азин у неистового комиссара.

— Ты не знаешь Ларисы Рейснер?

Лариса уже подходила к ним, протягивая маленькую ладонь. Серые глаза остановились на Азине; он смутился под этим светлым, проницательным взглядом.

— Вы сегодня — как рыцари Революции, — улыбнулась Рейснер милой улыбкой. — Слышите, как приветствуют нас попы?

— Это не попы. Это бойцы по моему приказу звонят на всех колокольнях, — смутился Азин.

— Вот не думала, что Азин любит шумовые эффекты! — расхохоталась Рейснер. — А трезвонить в честь собственной победы нескромно.

Азин уже справился со своим смущением, хотел что-то возразить, но его робко дернули за рукав.

— Командир Азин, это же я...

— Володька! — Азин приподнял мальчишку, прижал к груди. — Где ты пропал? У белых, что ли, в плену, что ли?

— Не-е! Беляки меня не словили. А к тебе пробиться не сумел.

Рейснер и Маркин удивленно разглядывали оборванного, грязного Володю. «Где я встречала этого мальчугана?» — пыталась вспомнить Рейснер.

— А я знаю эту буржуйку. Она в штаб к белякам часто ходила, — шепнул Азину мальчик.

— Хорош санкюлот революции! — гордо сказал Азин, придвигая парнишку к Рейснер. — Володя работал по моему поручению в Казани.

— Продавец семечек! — Рейснер наклонилась и поцеловала Володю в облупленные щеки. — Если бы я знала тогда, что ты мой собрат по профессии... — И по неистребимой уже привычке мыслить образами она подумала: «Мальчик похож на воинственного ангела Византии».

Члены Реввоенсовета, красноармейцы, командиры, комиссары, казанские рабочие — освободители и освобожденные — шумели вокруг трибуны.

Был сентябрь. Было четыре часа пополудни. Солнце все еще не могло пробиться сквозь дым, гарь и пепел, и все еще горела нефть на Волге. Но Казань бушевала на митингах.

Квели-квели — гроза полей

На деревню опускаются сумерки, и все население, включая малышей, выходит на окрестные поля. И тут-то развертывается настоящее сражение с применением взрывчатки, огня и ядов... война с квели, маленькими, симпатичными на вид птичками, близкими родственниками нашего серого воробья.

Имя квели наводит ужас на крестьян: тучи птиц, опускаясь на поля созревающих зерновых, уничтожают урожай. Население засушливых районов Африки — от Мавритании до Сомали, и некоторых районов Южной Африки считает, что квели, или ткач красноклювый, страшнее саранчи, которая нападает раз в десять лет; птички же круглый год начеку. На карте черным обозначены районы, которые постоянно подвергаются нашествию красноклювых вредителей, а штриховкой — районы, где квели появляются время от времени. Урон, который они наносят хозяйству, огромен. В Нигерии, например, только в одной провинции, по данным 1957 года, ущерб, причиненный прожорливыми птицами, исчислялся суммой свыше миллиона фунтов стерлингов.

За последние десять лет было проведено несколько международных симпозиумов по борьбе с красноклювыми грабителями. Но кардинального решения проблемы найти пока не удается. Истребление не приносит желаемых результатов: птицы быстро размножаются, а в брачный период селятся в труднодоступных районах. Где же выход?

В некоторых районах Африки отчаявшиеся фермеры увеличивают вдвое засеваемую площадь: зерно для себя, зерно для красноклювых нахлебников. Не слишком ли щедро?

Есть еще одни вариант: подгадывать сроки сева так, чтобы злаки вызревали одновременно с дикими травами, семена которых птицы предпочитают.

А пока квели, красноклювый ткач, не знает жалости...

И. Стам

Ихтиандры с мыса Тарханкут

Вы уже знаете из сообщений газет и радио о них — энтузиастах из донецкого клуба «Ихтиандр». Летом прошлого года хирург Александр Хаес и его друзья — инженеры, врачи, студенты, шахтеры — сконструировали подводный дом и установили его на глубине одиннадцати метров у мыса Тарханкут на Черном море.

В этом номере впервые публикуются фотографии, сделанные молодыми советскими акванавтами.

5 августа. Сегодня большой день — дом перенесен на берег моря...

15 августа. Начались планомерные работы по оборудованию дома. За один день сделано столько же, сколько за три дня на прошлой неделе. Заново установлены кассеты с балластом — по три блока каждая. Дом заводится на первую кассету. Вода очень холодная. Работаем по 20 минут, затем час отогреваемся.

19 августа. Дом на месте. Он выведен на глубину и затоплен. Ушел вниз очень быстро. Место погружения дважды облетел на небольшой высоте самолет, салютовали из охотничьего ружья.

22 августа. Если не будет ничего непредвиденного, завтра во второй половине дня Саша пойдет в дом...

(Из дневника экспедиции)

«Первые сутки под водой.

В доме не холодно, хотя и сильная влажность. Я довольно удобно расположился на нарах.

Я так устал там, наверху, что с удовольствием отдыхаю в одиночестве.

Да, отдыхаю, и моя искренность неподдельна, когда по телефону туда, на берег, я говорю, что чувствую себя превосходно.

Время летит быстро. За иллюминаторами густые сумерки, прошу выключить свет и наблюдаю наступление ночи под водой. Близко видна скала, поросшая подводными джунглями. Там кишит жизнь. На выступе, ближе всего к дому, почти постоянно висит серо-коричневая зеленушка, окрещенная мною Рыжей Машкой. В углублении, под Машинным выступом, пристроился краб Митька. Он иногда выходит из своего укрытия, флегматично проползает по скале и при этом все время что-то жует.

...Наступила ночь. То в одном, то в другом иллюминаторе полыхают молнии — это светятся простейшие микроорганизмы. Интересно, что с берега подобные вспышки смотрятся в виде искорок, а здесь расплывчатым пятном, как зарницы.

Всю ночь раскачивало дом. Несколько раз с ужасом просыпался — я терял ощущение пространства; иногда мне казалось, что вот-вот лопнут тросы, придется стремглав бросаться к выходу, но где он, с какой стороны? И где потом искать скалу, под которой лежат аварийные акваланги?! Каждый раз звонил на базу с тревогой, но уверенный голос неизменно повторял: «Саша, все в полном порядке...» Теперь все сомнения позади.

Эксперимент, наш эксперимент, удался...»

(Из дневника Александра Хаеса)

Когда ломаются копья

Джордж Лейн опустил забрало. Кристофер Ховард тоже.

Прижав локтями копья, рыцари ринулись друг на друга, цели остриями в круглые щиты с вычурными гербами. Удар! Разворот, взмах рукой в сторону деревянной ложи, где в окружении именитых гостей сидит, полуприкрыв лицо букетом, хозяйка турнира, Прекрасная дама, — и тяжелые кони вновь мчат всадников в бой. Удар! С хрустом ломается копье. Рыцарь вылетает из седла. Зрители-мужчины, столпившись вокруг, басовито выкрикивают: «О!» Женщины машут батистовыми платочками.

Однако бой не кончен, далеко нет. Спешивается второй всадник, и начинается единоборство на кистенях. Тяжелый железный шар взлетает вверх и вот-вот обрушится на соперника...

Все ясно, скажет искушенный читатель, идет киносъемка. Сейчас режиссер крикнет: «Стоп!» — и рыцари, обмахиваясь доспехами, затеют привычный разговор о том, как мало стали платить статистам, да еще за такие тяжелые сцены.

Но на сей раз искушенный читатель не угадал. Это не съемки очередного «исторического» боевика. На фотографиях подлинное костюмированное состязание, освященное давней британской традицией. Как русская масленица, как венецианский и бразильский карнавалы, как американское родео и испанская коррида, так и турнир английских рыцарей Круглого стола, сподвижников лихого и лукавого короля Артура, не одно столетие тешит и зрителей и участников.

Особенно любят турниры в Средней Англии. Вот повод достать доспехи и латы — нет, нет, не карнавальные, а самые что ни на есть настоящие; это случай покрасоваться женщинам в пышных платьях, столь оригинально контрастирующих с модными «мини»-юбками. Накануне праздника выбирают королеву турнира — Прекрасную даму. Она царит на трибуне, где пестрят шитыми камзолами «герцоги» бакалейной торговли, «принцы» от фармакопеи и «графы» — железнодорожные кондукторы. Серьезность на лицах им, конечно же, удается сохранить лишь благодаря особому складу британского юмора.

Герольд выкликает первую пару. Рыцари отвешивают поклон и разъезжаются по концам зеленого луга. Прекрасная дама кивает головой в белых локонах.

Джордж Лейн опустил забрало. Кристофер Ховард тоже...

М. Мариков

Р. Брэдбери. Вино из одуванчиков

Первого августа в полдень Билл Форестер уселся в свою машину и закричал, что едет в город за каким-то необыкновенным мороженым и не составит ли ему кто-нибудь компанию. Не прошло и пяти минут, как повеселевший Дуглас шагнул с раскаленной мостовой в прохладную, точно пещера, пахнущую лимонадом и ванилью аптеку и уселся с Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, чтобы им перечислили все самые необыкновенные сорта мороженого, и, когда официант дошел до лимонного мороженого с ванилью, «какое едали в старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам и давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они медленно поворачивались на своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, приглушенно жужжащие вентиляторы, что мелькали под потолком, зеленые шторки на окнах, плетеные стулья... Потом они перестали вертеться. Они увидели мисс Элен Лумис — ей было девяносто пять лет, и она с удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала она Биллу Форестеру, — вы, я вижу, наделены и вкусом и воображением. И силы воли у вас, конечно, хватит на десятерых, иначе вы не посмели бы отказаться от обычных сортов, перечисленных в меню, и преспокойно, без малейшего колебания заказать такую неслыханную вещь, как лимонное мороженое с ванилью.

Билл Форестер почтительно склонил голову.

— Подите сюда вы оба, — продолжала старуха. — Садитесь за мой столик. Поговорим о необычных сортах мороженого и еще о всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости и пристрастия. Не бойтесь, я за вас заплачу.

Они заулыбались и, прихватив свои тарелочки, пересели к ней.

— Ты, видно, из Сполдингов, — сказала она Дугласу. — Голова у тебя точь-в-точь как у твоего дедушки. А вы, вы Уильям Форестер. Вы пишете в «Кроникл», и совсем неплохо. Я о вас очень наслышана, все даже и пересказывать неохота.

— Я тоже вас знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы Элен Лумис. — Он чуть замялся и прибавил: — Когда-то я был в вас влюблен.

— Недурно для начала. — Старуха спокойно набрала ложечку мороженого. — Значит, не миновать следующей встречи. Нет, не говорите мне, где, когда и как случилось, что вы влюбились в меня. Отложим это до другого раза. Вы своей болтовней испортите мне аппетит. Смотри ты какой! Впрочем, сейчас мне пора. Раз вы репортер, приходите завтра от трех до четырех пить чай; может случиться, что я расскажу вам историю этого города с тех далеких времен, когда он был просто факторией. И оба мы немножко удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, вы напоминаете мне одного джентльмена, с которым я дружила семьдесят... да, семьдесят лет тому назад.

Она сидела перед ними, и им казалось, будто они разговаривают с серой, дрожащей, заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, из недр старости и увядания, из-под праха засушенных цветов и давным-давно умерших бабочек.

— Ну что ж. — Она поднялась. — Так вы завтра придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер.

И она отправилась в город по своим делам, а мальчик и молодой человек неторопливо доедали свое мороженое и смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сообщения для своей газеты, после обеда съездил за город на рыбалку, но поймал только несколько мелких рыбешек и сразу же беспечно швырнул их обратно в реку; а в три часа, сам не заметив, как это вышло, — ведь он как будто об этом и не думал — очутился в своей машине на некоей улице. Он с удивлением смотрел, как руки его сами собой поворачивают руль и машина, описав широкий полукруг, подъезжает к увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, и тут оказалось, что машина у него мятая и обшарпанная, совсем как его изжеванная и видавшая виды трубка, — в огромном зеленом саду перед свежевыкрашенным трехэтажным домом в викторианском стиле это особенно бросалось в глаза. В дальнем конце сада что-то колыхнулось, донесся чуть слышный оклик, и он увидел мисс Лумис — там, вдалеке, в ином времени и пространстве, она сидела одна и ждала его; перед ней мягко поблескивало серебро чайного сервиза.

— В первый раз вижу женщину, которая вовремя готова и ждет, — сказал он, подходя к ней. — Правда, я и сам первый раз в жизни прихожу на свиданье вовремя.

— А почему? — спросила она и выпрямилась в плетеном кресле.

— Право, не знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала, что вы думаете о нашем подлунном мире?

— Я ничего о нем не знаю.

— Говорят, с этого начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все — значит, ему все еще семнадцать.

— Вы, видно, многому научились за свою жизнь.

— Хорошо все-таки старикам — у них всегда такой вид, будто они все на свете знают. Но это лишь притворство и маска, как всякое другое притворство и всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, мы подмигиваем друг другу и улыбаемся: дескать, как тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве жизнь не игра? И ведь я недурно играю?

Они оба посмеялись. Потом мисс Лумис обеими руками взяла свою чашку и заглянула в нее.

— А знаете, хорошо, что мы встретились так поздно. Не хотела бы я встретить вас, когда мне был двадцать один год и я была совсем еще глупенькая.

— Для хорошеньких девушек в двадцать один год существуют особые законы.

— Так вы думаете, я была хорошенькая?

Он добродушно кивнул.

— Да с чего вы это взяли? — спросила она. — Вот вы увидели дракона, он только что съел лебедя; можно ли судить о лебеде по нескольким перышкам, которые прилипли к пасти дракона? А ведь только это и осталось — дракон, весь в складках и морщинах, который сожрал белую лебедушку. Я не вижу ее уже много-много лет. И даже не помню, как она выглядела. Но я ее чувствую. Внутри она все та же, все еще жива, ни одно перышко не слиняло. Знаете, в иное утро весной или осенью я просыпаюсь и думаю: вот сейчас побегу через луга в лес и наберу земляники!

Или поплаваю в озере, или стану танцевать всю ночь напролет, до самой зари! И вдруг спохватываюсь. Ах ты, пропади все пропадом! Да ведь он меня не выпустит, этот дряхлый развалина-дракон. Я как принцесса в рухнувшей башне — выйти невозможно, знай себе сиди да жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой мой мальчик, я и писала. Что еще оставалось делать старой деве? До тридцати лет я была легкомысленной дурой и только и думала, что о забавах, развлечениях да танцульках. А потом единственному человеку, которого я по-настоящему полюбила, надоело меня ждать, и он женился на другой. И тут назло самой себе я решила: раз не вышла замуж, когда улыбнулось счастье, — поделом тебе, сиди в девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала я в Париже, в Вене, в Лондоне — и всюду одна да одна, и тут оказалось: быть одной в Париже ничуть не лучше, чем в Грин-Тауне, штат Иллинойс. Все равно где, важно, что ты одна. Конечно, остается вдоволь времени размышлять, шлифовать свои манеры, оттачивать остроумие. Но иной раз я думаю: с радостью отдала бы острое словцо или изящный реверанс за друга, который остался бы со мной на субботу и воскресенье лет эдак на тридцать.

Они молча допили чай.

— Вот какой приступ жалости к самой себе, — добродушно сказала мисс Лумис. — Давайте поговорим о вас. Вам тридцать один, и вы все еще не женаты?

— Я бы объяснял это так: женщины, которые живут, думают и говорят, как вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог ты мой, — серьезно промолвила она. — Да неужели молодые женщины станут говорить, как я! Это придет позднее. Во-первых, они для этого еще слишком молоды. И во-вторых, большинство молодых людей до смерти пугаются, если видят, что у женщины в голове есть хоть какие-нибудь мысли. Наверно, вам не раз встречались очень умные женщины, которые весьма успешно скрывали от вас свой ум. Если хотите найти для коллекции редкостного жучка, нужно хорошенько поискать и не лениться пошарить по разным укромным уголкам.

Они снова посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет ужасно дотошный старый холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, так нельзя. Это будет неправильно. Вам и сегодня не надо бы сюда приходить. Эта улица упирается в египетскую пирамиду — и только. Конечно, пирамиды — это очень мило, но мумии — вовсе не подходящая для вас компания. Куда бы вам хотелось поехать? Что бы вы хотели делать, чего добиться в жизни?

— Хотел бы повидать Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень много курить. Упасть со скалы, но на полдороге зацепиться за дерево. Хочу, чтобы где-нибудь в Марокко в меня раза три выстрелили в полночь в темном переулке. Хочу любить прекрасную женщину.

— Ну, я не во всем смогу вам помочь, — сказала мисс Лумис. — Но я много путешествовала и могу вам порассказать о разных местах. И, если угодно, пробегите сегодня вечером, часов в одиннадцать, по лужайке перед моим домом, и я, так и быть, выпалю в вас из мушкета времен Гражданской войны — конечно, если еще не лягу спать. Ну как, насытит ли это вашу мужественную страсть к приключениям?

— Это будет просто великолепно!

— Куда же вы хотите отправиться для начала? Могу увезти вас в любое место. Могу вас заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, вы так и просияли! Ладно, значит едем в Каир. Не думайте ни о чем. Набейте свою трубку этим душистым табаком и устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся в кресле, закурил трубку и, чуть улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир... — начала она.

Прошел час, наполненный драгоценными камнями, глухими закоулками и ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи. Нил катил свои мутно-желтые воды, а на вершине пирамиды стояла совсем юная, порывистая и очень жизнерадостная девушка, и смеялась, и звала его из тени наверх, на солнце, и он спешил подняться к ней, и вот она протянула руку и помогает ему одолеть последнюю ступеньку... а потом они, смеясь, качаются на спине у верблюда, а навстречу вздымается громада сфинкса... а поздно ночью в туземном квартале звенят молоточки по бронзе и серебру, и кто-то наигрывает на незнакомых струнных инструментах, и незнакомая мелодия звучит все тише и, наконец, замирает вдали...

Мисс Элен Лумис умолкла, и оба они опять были в Грин-Тауне, в саду, с таким чувством, точно целый век знают друг друга, и чай в серебряном чайнике уже остыл, и печенье подсохло в лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся и снова вздохнул.

— Никогда в жизни мне не было так хорошо!

— И мне тоже.

— Я вас очень утомил. Мне надо было уйти уже час назад.

— Вы и сами знаете, что я отлично провела этот час. Но вот вам-то что за радость сидеть с глупой старухой...

Билл Форестер вновь откинулся на спинку кресла и смотрел на нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, что в глаза проникала лишь тонюсенькая полоска света. Осторожно наклонил голову на одни бок, потом на другой.

— Что это вы? — недоуменно спросила мисс Лумис.

Билл не ответил и продолжал ее разглядывать.

— Если найти точку, — бормотал он, — можно приспособиться, отбросить лишнее... — а про себя думал: «Можно не замечать морщины, скинуть со счетов годы, повернуть время вспять».

И вдруг встрепенулся.

— Что случилось? — спросила мисс Лумис.

Но все уже пропало. Он открыл глаза, чтобы снова поймать тот призрак. Ошибка, этого делать не следовало. Надо было откинуться назад, забыть обо всем и смотреть словно бы лениво, не спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то секунду я это увидел, — сказал он.

— Что увидели?

«Лебедушку, конечно», — подумал он, и, наверно, она прочла это слово по его губам.

Старуха порывисто выпрямилась в кресле. Руки застыли на коленях. Глаза, устремленные на него, медленно наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал он наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она по-прежнему сидела, выпрямившись, стиснув руки на коленях, и не смахивала слез. — Теперь вам лучше уйти. Да, завтра можете прийти опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, и ничего больше не надо говорить.

Он пошел прочь через сад, оставив ее в тени за столом. Оглянуться он не посмел.

Прошло четыре дня, восемь, двенадцать; его приглашали то к чаю, то на ужин, то на обед. В долгие зеленые послеполуденные часы они сидели и разговаривали об искусстве, о литературе, о жизни, обществе и политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня никогда не интересовало, что болтают люди, — сказала она однажды. — А они болтают, да?

Билл смущенно поерзал на стуле.

— Так я и знала. Про женщину всегда сплетничают, даже если ей уже стукнуло девяносто пять.

— Я могу больше не приходить.

— Что вы! — воскликнула она и тотчас опомнилась. — Это невозможно, вы и сами знаете, — продолжала она спокойнее. — Да ведь и вам все равно, что они там подумают и что скажут, правда? Мы-то с вами знаем — ничего худого тут нет.

— Конечно, мне все равно, — подтвердил он.

— Тогда мы еще поиграем в нашу игру. — Мисс Лумис откинулась в кресле. — Куда на этот раз? В Париж? Давайте в Париж.

— В Париж. — Билл согласно кивнул.

— Итак, — начала она, — на дворе год тысяча восемьсот восемьдесят пятый, и мы садимся на пароход в Нью-Йоркской гавани. Вот наш багаж, вот билеты, там — линия горизонта. И мы уже в открытом море. Подходим к Марселю...

Она стоит на мосту и глядит вниз, в прозрачные воды Сены, и вдруг он оказывается рядом с ней и тоже глядит вниз, на волны лет, бегущие мимо. Вот в белых пальцах у нее рюмка с аперитивом, и снова он тут как тут, наклоняется к ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя в зеркалах Версаля, над дымящимися доками Стокгольма, они вместе считают шесты вывесок цирюльников вдоль каналов Венеции. Все, что видела она одна, они видят теперь снова вместе.

Как-то в середине августа они под вечер сидели вдвоем и глядели друг на друга.

— А знаете, ведь я бываю у вас почти каждый день вот уже две с половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня это огромное удовольствие.

— Да, но ведь на свете столько молодых девушек...

— В вас есть все, чего недостает им, — доброта, ум, остроумие...

— Какой вздор! Доброта и ум — свойства старости. В двадцать лет женщине куда интересней быть бессердечной и легкомысленной. — Она умолкла и перевела дух. — Теперь я хочу вас смутить. Помните, когда мы встретились в первый раз в аптеке, вы сказали, что у вас одно время была... ну, скажем, симпатия ко мне. Потом вы старались, чтобы я об этом забыла, ни разу больше об этом не упомянули. Вот мне и приходится самой просить вас объяснить мне, что это была за нелепость.

Билл замялся.

— Вы и правда меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много лет назад я случайно увидел вашу фотографию.

— Я никогда не разрешаю себя фотографировать.

— Это была очень старая карточка, вам на ней лет двадцать.

— Ах, вот оно что. Просто курам на смех! Всякий раз, когда я жертвую деньги на благотворительные цели или еду на бал, они выкапывают эту карточку и опять ее перепечатывают. И весь город смеется. Даже я сама.

— Со стороны газеты это жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: если вам нужна моя фотография, берите ту, где я снята в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, во время панихиды не открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, как все это было.

Билл Форестер скрестил руки на груди, опустил глаза и немного помолчал. Он так ясно представил себе эту фотографию. Здесь, в этом саду, было вдоволь времени вспомнить каждую черточку, и перед ним встала Элен Лумис — та, с фотографии, совсем еще юная и прекрасная, когда она впервые в жизни одна позировала перед фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было лицо весны, лицо лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, в глазах голубело полуденное небо. Коснуться этого лица — все равно что ранним декабрьским утром распахнуть окно и, задохнувшись от ощущения новизны, подставить руку под первые легчайшие пушинки снега, что падают с ночи, неслышные и нежданные. И все это — теплота дыханья и персиковая нежность—навсегда запечатлелось в чуде, именуемом фотографией: над ним не властен ветер времени, его не изменит бег часовой стрелки, оно никогда ни на секунду не постареет; этот легчайший первый снежок никогда не растает, он переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, и вот как он узнал мисс Лумис. Он вспомнил все это, знакомый облик встал перед его мысленным взором, и теперь он вновь заговорил:

— Когда я в первый раз увидел эту простую карточку — девушку со скромной, без затей, прической,— я не знал, что снимок сделан так давно. В газетной заметке говорилось, что Элен Лумис откроет в этот вечер бал в ратуше. Я вырезал фотографию из газеты. Весь день я всюду таскал ее с собой. Я твердо решил пойти на этот бал. А потом, уже к вечеру, кто-то увидел, как я гляжу на эту фотографию, и мне открыли истину. Рассказали, что снимок очаровательной девушки сделай давным-давно и газета из года в год его перепечатывает. И еще мне сказали, что не стоит идти на бал и искать вас там по этой фотографии.

Долгую минуту они сидели молча. Потом Билл исподтишка глянул на мисс Лумис. Она смотрела в дальний конец сада, на ограду, увитую розами. На лице ее ничего не отразилось. Она немного покачалась в кресле и мягко сказала:

— Ну, вот и все. Не выпить ли нам еще чаю?

Они молча потягивали чай. Потом она наклонилась вперед и похлопала его по плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вы хотели пойти на бал искать меня, за то, что вырезали фотографию из газеты, — за все. Большое вам спасибо.

Они побродили по тропинкам сада.

— А теперь моя очередь, — сказала мисс Лумис. — Помните, я как-то обмолвилась об одном молодом человеке, который ухаживал за мной семьдесят лет тому назад? Он уже лет пятьдесят как умер, но в то время он был совсем молодой и очень красивый, целые дни проводил в седле и даже летними ночами скакал на лихом коне по окрестным лугам. От него так и веяло здоровьем и сумасбродством, лицо всегда покрыто загаром, руки вечно исцарапаны; и все-то он бурлил и кипятился, а ходил так стремительно, что, казалось, его вот-вот разорвет на части. То и дело менял работу — бросит все и перейдет на новое место, а однажды сбежал и от меня, потому что я была еще сумасбродней его и ни за что не соглашалась стать степенной мужней женой. Вот так все и кончилось. И я никак не ждала, что в одни прекрасный день вновь увижу его живым. Но вы живой, и нрав у вас тоже горячий и неуемный, и вы такой же неуклюжий и вместе с тем изящный. И я заранее знаю, как вы поступите, когда вы и сами еще об этом не догадываетесь, и, однако, всякий раз вам поражаюсь. Я всю жизнь считала, что перевоплощение — бабьи сказки, а вот на днях вдруг подумала: а что, если взять и крикнуть на улице: «Роберт! Роберт! — не обернется ли на этот зов Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И я не знаю. Потому-то жизнь так интересна.

Август почти кончился. По городу медленно плыло первое прохладное дыхание осени, яркая зелень листвы потускнела, а потом деревья вспыхнули буйным пламенем, зарумянились, заиграли всеми красками горы и холмы, а пшеничные поля побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, точно писарь выводил ровным круглым почерком букву за буквой, строку за строкой.

Как-то раз Уильям Форестер шагал по хорошо знакомому саду и еще издали увидел, что Элен Лумис сидит за чайным столом и старательно что-то пишет. Когда Билл подошел, она отодвинула перо и чернила.

— Я вам писала, — сказала она.

— Не стоит трудиться — я здесь!

— Нет, это письмо особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу голубой конверт, только что заклеенный и аккуратно разглаженный ладонью. — Запомните, как оно выглядит. Когда почтальон принесет вам его, это будет означать, что меня уже нет в живых.

— Ну что это вы такое говорите!

— Садитесь и слушайте. Он сел.

— Дорогой мой Уильям, — начала она, укрывшись под тенью летнего зонтика. — Через несколько дней я умру. Нет, не перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я не боюсь. Когда живешь так долго, теряешь многое, в том числе и чувство страха. Никогда в жизни не любила омаров, может, потому, что не пробовала. А в день, когда мне исполнилось восемьдесят, решила: дай-ка отведаю. Не скажу, чтобы я их так сразу и полюбила, но теперь я хоть знаю, каковы они на вкус, и не боюсь больше. Так вот, думаю, и смерть—вроде омара, и уж как-нибудь я с ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, хватит об этом. Главное, что вас я больше не увижу. Отпевать меня не будут. Я полагаю, женщина, которая прошла в эту дверь, имеет такое же право на уединение, как женщина, которая удалилась на ночь к себе в спальню.

— Смерть не предскажешь, — выговорил, наконец, Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека я наблюдаю за дедовскими часами в прихожей. Когда их заводят, я могу точно сказать наперед, в котором часу они остановятся. Так и со старыми людьми. Они чувствуют, как слабеет завод и маятник раскачивается все медленнее. Ох, пожалуйста, не смотрите на меня так.

— Простите, я не хотел... — ответил он.

— Мы ведь славно провели время, правда? Это было так необыкновенно хорошо — наши с вами беседы каждый день. Есть такая ходячая, избитая фраза — родство душ; так вот, мы с вами и есть родные души. — Она повертела в руках голубой конверт. — Я всегда считала, что истинную любовь определяет дух, хотя тело порой отказывается этому верить. Тело живет только для себя. Только для того, чтобы пить, есть и ждать ночи. В сущности, это ночная птица. А дух ведь рожден от солнца, Уильям, и его удел — за нашу долгую жизнь тысячи и тысячи часов бодрствовать и впитывать все, что нас окружает. Разве можно сравнить тело, это жалкое и себялюбивое порождение ночи, со всем тем, что за целую жизнь дают нам солнце и разум?

Не знаю. Знаю только, что все последние дни мой дух соприкасался с вашим, и дни эти были лучшими в моей жизни. Надо бы еще поговорить, да придется отложить до новой встречи.

— У нас не так уж много времени.

— Да, но вдруг будет еще одна встреча! Время — престранная штука, а жизнь — и того удивительней. Как-то там не так повернулись колесики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно. Я чересчур зажилась на свете, это ясно. А вы родились то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, это мне в наказание—уж очень я была легкомысленной девчонкой. Но на следующем обороте колесики могут опять повернуться так, как надо. А покуда непременно найдите себе славную девушку, женитесь и будьте счастливы. Но прежде вы должны мне кое-что обещать.

— Все что угодно.

— Обещайте не дожить до глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, пока вам не исполнится пятьдесят. Я знаю, это не так просто. Но я вам очень советую — ведь кто знает, когда еще появится на свет вторая Элен Лумис. А вы только представьте: вот вы уже дряхлый старик, и в один прекрасный день в тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь по Главной улице и вдруг видите меня, а мне только двадцать одни, и все опять полетело вверх тормашками — ведь правда, это было бы ужасно? Мне кажется, как ни приятно нам было встречаться в эти последние недели, мы все равно не могли бы больше так жить. Тысяча галлонов чая и пятьсот печений — вполне достаточно для одной дружбы. Так что непременно устройте себе лет эдак через двадцать воспаление легких. Ведь я не знаю, сколько вас там продержат, на том свете, — а вдруг сразу отпустят обратно? Но я сделаю все, что смогу, Уильям, обещаю вам. И если все пойдет как надо, без ошибок и опозданий, знаете, что может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или девяностом, молодой человек по имени Том Смит или, скажем, Джон Грин, гуляя по улицам, заглянет мимоходом в аптеку и, как полагается, спросят там какого-нибудь редкостного мороженого. А по соседству окажется молодая девушка, его сверстница, и, когда она услышит, какое мороженое он заказывает, что-то произойдет. Не знаю, что именно и как именно. А уж она-то и подавно не будет знать, как и что. И он тоже. Просто от одного названия этого мороженого, у обоих станет необыкновенно хорошо на душе. Они разговорятся. А потом познакомятся и уйдут из аптеки вместе.

И она улыбнулась Уильяму.

— Вот как гладко получается, но вы уж извините старуху, люблю все разбирать и по полочкам раскладывать. Это просто так, пустячок вам на память. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. О чем же? Осталось ли на свете хоть одно местечко, куда мы еще не съездили? А в Стокгольме мы были?

— Да, прекрасный город.

— А в Глазго? Тоже? Куда же нам теперь?

— Почему бы не съездить в Грин-Таун, штат Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, не побывали вместе в нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась в кресле, Билл последовал ее примеру, и она начала:

— Я расскажу вам, каким был наш город давным-давно, когда мне едва минуло девятнадцать...

Зимний вечер, она легко скользит на коньках по замерзшему пруду, лед под луной белый-белый, а под ногами скользит ее отражение и словно шепчет ей что-то. А вот летний вечер — летом здесь, в этом городе, зноем опалены и улицы и щеки, и в сердце знойно, и куда ни глянь, мерцают — то вспыхнут, то погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, ветер шумит за окном, а она забежала в кухню полакомиться тянучкой и беззаботно напевает песенку; а вот она бегает по мшистому берегу реки, вот весенним вечером плавает в гранитном бассейне за городом, в глубокой и теплой воде; а теперь — четвертое июля, в небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка, и алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей на каждом крыльце, и, когда гаснет в небе последняя ракета, одно девичье лицо сияет ярче всех.

— Вы видите все это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там с ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, не открывая глаз. — Я вас вижу.

— А потом, — говорит она, — потом...

Голос ее все не смолкает, день на исходе, и сгущаются сумерки, а голос все звучит в саду, и всякий, кто пройдет мимо за оградой, даже издалека может его услышать — слабый, тихий, словно шелест крыльев мотылька...

Два дня спустя Уильям Форестер сидел за столом у себя в редакции, и тут пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, и лицо у него было такое, словно он знал, что там написано.

Уильям Форестер сразу узнал голубой конверт, но не вскрыл его. Просто положил в карман рубашки, минуту молча смотрел на мальчика, потом сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли по улицам и почти всю дорогу молчали, Дуглас и не пытался заговорить — чутье подсказывало ему, что так надо. Надвинувшаяся было осень отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака и начищая голубой металл неба. Они вошли в аптеку и уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул из нагрудного кармана письмо и положил перед собой, но все не распечатывал конверт.

Он смотрел в окно: желтый солнечный свет на асфальте, зеленые полотняные навесы над витринами, сияющие золотом буквы вывесок через дорогу... потом взглянул на календарь на стене. Двадцать седьмое августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул на свои наручные часы; сердце билось медленно и тяжело, а минутная стрелка на циферблате совсем не двигалась, и календарь навеки застыл на этом двадцать седьмом августа, и даже солнце, казалось, пригвождено к небу и никогда уже не закатится. Вентиляторы над головой, вздыхая, разгоняли теплый воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, смеясь, проходили женщины, но он их не видел, он смотрел сквозь них и видел дальние улицы и часы на высокой башне здания суда. Наконец распечатал письмо и стал читать. Потом медленно повернулся на вертящемся табурете. Опять и опять беззвучно повторял эти слова про себя, и, наконец, выговорил их вслух, и повторил.

— Лимонного мороженого с ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого с ванилью.

Перевела с английского Э. Кабалевская

На пиратских волнах

Ночь как ночь. Туман как туман. Кого он удивит в сентябрьском Ла-Манше? Белые клубящиеся облака разгладили волны на стеклянной поверхности моря, окутали неподвижно застывший корабль. Сверху, даже с малой высоты, его огней уже не различить, тем более не разглядеть странных башен и мачт, поднимающихся с его палубы. Если подплыть к кораблю вплотную, то можно увидеть надпись на корме: «Каролина», услышать разудалые звуки джаза.

...Ночь как ночь. Да и туман был обычным для экипажа пассажирского самолета, летевшего с континента в Лондон. Эка, в самом деле, невидаль — туман над Ла-Маншем! Вскоре самолет с его командой и восемьюдесятью пятью пассажирами возьмет в свои руки диспетчерская служба Лондонского аэропорта и точно выведет на посадочную полосу. Пора вызывать Лондон. Командир отдает приказание радисту установить связь. Проходит несколько секунд, но вместо привычного «Есть связь!» командиру докладывают, что аэропорт не отвечает, что на его волне слышны лишь разудалые звуки джаза. Под эти звуки самолет долетел до Лондона, под веселые песни в наушниках командир «на ощупь» нашел аэродром, под рекламу какого-то мыла, положенную на бодрую музыку, пошел на посадку, под дробь ударника он вытер капли пота с лица, снял со штурвала дрожащие руки и поздравил пассажиров с благополучным прибытием в Лондон. Их действительно стоило поздравить: Лондон в ту «обычную» ночь не принимал, и лишь мастерство пилота спасло пассажирам жизнь.

Не будем напускать лишнего тумана: корабль, о котором мы говорили вначале, был на самом деле плавучей радиостанцией. Именно он, нарушая международные соглашения о распределении радиоволн в эфире, забил голос диспетчера Лондонского аэропорта, не заботясь о судьбе самолетов, направлявшихся в английскую столицу. Ночная мгла, окружавшая раньше деятельность этих любителей легкой музыки, давно уже рассеялась. За ними твердо укрепилась кличка «пираты». И как всякие пираты, они признают лишь разбой и не гнушаются никакими средствами на пути к наживе.

Судя по сведениям американского журнала «Лайф», черный флаг радиопиратов был поднят еще в 50-х годах. Шведка Брит Ваднер именно в эти годы приобрела корабль и, установив на нем радиостанцию, стала передавать джазовую музыку. В нейтральных водах конкуренция со Шведским национальным радио вначале была для пиратки делом безопасным. Ваднер мало беспокоило, что ее передатчик мешал судоходству и дезориентировал пилотов, заглушая радиомаяки. Лишь в 1962 году шведское правительство поставило радиопиратку вне закона. Ваднер угодила в тюрьму.

В мае 1960 года недалеко от берегов Голландии появилось небольшое судно, на корме и носу которого можно было прочесть — «Вероника». На границе территориальных вод судно бросило якорь. Как пишет французский журнал «Констелласьон», береговая полиция недолго ломала голову над тем, что нужно «Веронике» в такой близости от голландских берегов. Все разъяснилось через несколько дней. На волне государственной радиостанции вдруг зазвучала реклама стиральных машин, за рекламой — музыка. Потом она неожиданно оборвалась, и диктор объявил: «Говорит «Радио-Вероника», мы ведем передачу из нейтральных вод. Мы радиопираты. Слушайте, слушайте нас!»

Все это, однако, было лишь «пробой голоса». Настоящий размах радиопиратству придал нынешний признанный глава и некоронованный монарх этого преступного бизнеса ирландец Роонан О"Рахилли. Хотя в Лондон он прибыл на судне, переполненном эмигрантами, никто даже в то время не решился бы назвать его нуждающимся. У себя на родине, у подножья зеленых холмов, О"Рахилли оставил роскошную виллу, а в ее гараже несколько спортивных машин. Банковский счет отца позволял ему вести жизнь денди. Но Роонан предпочитал охоту за деньгами, унаследовав вместе с родительскими капиталами ненасытность и волчью хватку. О"Рахилли не колебался долго в выборе поля применения своих способностей. Он нашел его в молодом и, как ему казалось, многообещающем бизнесе радиопиратства. После недолгих размышлений он пришел к выводу, что именно здесь существует вакуум, который с успехом можно заполнить. Передача всевозможных шлягеров вперемежку с рекламой подтяжек или кока-колы сулила баснословные барыши. Торговля рекламой, которой в наши дни занимаются радиотелестанции Запада, такой же доходный бизнес, как производство автомобилей или электротоваров. Оборот от торговли таким «эфемерным товаром» составляет, к примеру, у американских телевизионных компаний два миллиарда триста миллионов долларов в год. Не меньшую выгоду от рекламы получают и фирмы-производительницы. В самом деле, как еще можно внушить покупателям, что стиральный порошок «Люкс» лучше, чем его двойник «Персиль», если не шумной рекламой!

В первые же месяцы пиратской радиодеятельности О"Рахилли убедился в том, что ему не придется беспокоиться о клиентуре. Его агенты только успевали принимать заказы на рекламу от самых разных фирм. А ведь когда «Каролина» выходила в море, никто не мог предположить, что О"Рахилли добьется такого успеха, что «Радио-Каролина» возьмет за горло компании, занимающиеся производством грампластинок. В год эти компании выжимали из покупателей 22 миллиона фунтов стерлингов. Радиопираты заставили компании, не по их доброй воле конечно, «поделиться» доходами — продажа пластинок легкой музыки упала на 23 процента, проигрывателей — на 33 процента. Понятное дело, эти «проценты» перекочевали в карман ирландца. К чему, действительно, покупать пластинки, если самые последние новинки чуть ли не круглосуточно передавала «Радио-Каролина»?

Итак, танцевальные новинки обеспечивали пирату обширную аудиторию радиослушателей, те, в свою очередь, привлекали рекламодателей. В результате за два года частной пиратской деятельности Роонан О"Рахилли положил на свой счет миллион.

Закон, запрещающий частные рекламные передачи в эфире, не был для ирландца непреодолимым барьером, В трех милях от берегов Англии, в нейтральных водах этот закон терял свою силу.

Все, что смогли сделать в ответ власти, — это объявить корабль иностранной территорией; однако, новый статут лишь продлевал процесс заполнения бумаг, когда «Каролина» заходила в порты для пополнения запасов провизии.

Но тревожные времена настали и для ирландца. Опасность пришла с моря. Почувствовав возможность легкой наживы, в нейтральных водах Англии появляются одна за другой «Радио-Лондон», «Радио-309», «Радио-Сити», «Радио-Кинг» и многие другие новые станции. Радиопиратство становилось грандиозным бизнесом. Заявки на рекламу (и конечно же, деньги) потекли отовсюду, даже из Техаса. Наиболее популярной среди «новичков» стала «Радио-Сити», обосновавшаяся на свайных площадках бывших противовоздушных фортов. После войны эти башни, словно памятники мужеству зенитчиков, продолжали стоять в нейтральных водах, пока их не пустили в «дело» пираты.

Забот у Роонана прибавилось, в конторе появились новые инициативные сотрудники. Один из них — некий майор Оливер Смидлей — в прошлом парашютист, ныне член правления десятка различных акционерных обществ.

Майор Смидлей по поручению шефа начал переговоры с Реджинальдом Кальвертом, владельцем «Радио-Сити». Никто точно не знает, о чем шел разговор. Возможно, майор вел деловые переговоры о разделе «сфер влияния» в эфире. Поговаривали и о том, что Смидлей, как представитель «Радио-Каролины», хотел купить радиостанцию Кальверта. «Коммюнике», однако, так и не было подписано. Переговоры закончились в чисто пиратском духе. Как-то под утро, когда «экипаж» «Радио-Сити» уже спал после ночной передачи, к опорам башен подошли лодки. Схватка была короткой — через несколько минут все было кончено: аппаратура поломана, сами же сотрудники «Радио-Сити» стали пленниками своих более ловких коллег. На другой день после взятия на абордаж «Радио-Сити» было получено известие, что в одном доме, в графстве Эссекс, обнаружен Кальверт, убитый пулей в живот. Владелец дома майор Смидлей арестован. Еще через несколько дней инспектор Скотленд-Ярда Джордж Браун поднялся на башню «Радио-Сити», чтобы допросить ее обитателей. Уже в Лондоне, отвечая на вопросы журналиста, он несколько раздраженно заметил:

— У них такое же право находиться на этой башне, как и у нас.

В этих словах прозвучало бессилие властей перед радиопиратами, бессилие, которое прямо задевает не только финансовые интересы государственной монополии — радиостанции «Би-Би-Си», но и угрожает безопасности пассажиров авиа- и морских линий.

По недавним подсчетам лондонского бюро «Тайм-Лайф», в Европе сейчас действует 898 радиостанций. Только 398 — официальные — работают на волнах, отведенных для них Европейским союзом радиовещания. 500 других — пираты.

Технический уровень, на котором они осуществляют разбой, позволяет говорить о них, как о пиратах XX века. Смысл их деятельности остался, однако, прежним: стремление к наживе любой ценой, ценой беззакония, ценой чужих жизней...

И. Филатов

Жорж Арно. Плата за страх

«Плата за страх» — одно из лучших произведений современного французского писателя Жоржа Арно. Поставленный по этому роману фильм пользовался большим успехом. Но, как это нередко бывает, фильм не исчерпал всей глубины произведения. Картины жизни подрубленного под корень американской нефтяной компанией «Круд» портового городка Лас Пьедраса, новые грани характеров действующих лиц, авторские размышления найдет читатель в публикуемых главах романа. Страсти, надежды, поражения незадачливых авантюристов в схватке с жизнью, трагическая участь человека незаурядных способностей, который в иных условиях мог бы стать героем, а в обстановке капиталистического хищничества идет по пути нравственного опустошения, — вот содержание романа. Жорж Арно долгие годы странствовал по Латинской Америке, был и такелажником и старателем на золотых приисках, не раз садился за руль грузовой машины и хорошо представлял тяжесть смертоносного груза за плечами... Перевод романа «Плата за страх» печатается со значительными сокращениями.

Не следует искать в этой книге географической точности, которая всегда обманчива.

Гватемалы, например, не существует. Я это знаю, потому что я там жил.

Ж. А.

Пятый, десятый раз звонит телефон в кабинете Большого Босса в деревянных бараках лагеря Лас Пьедрас. Измученные, задерганные служащие носятся из комнаты в комнату, хлопают тугие двери.

— Да, да... Сегодня ночью... Нет, сам я еще там не был. Меня предупредили слишком поздно. Риннер в ужасном состоянии, для него это было страшное потрясение. Разумеется, сам он тут ни при чем. Расследование? В среду. Показания индейцев? Остался только один: когда прибыла «Скорая помощь», второй уже умер. Конечно, его показания совпадут с риннеровскими: иначе и быть не может. Что? Судьбы не существует? Еще бы!.. Кстати, о газетчиках. Они нам и так заморочат голову. А. вам легче, чем нам, предпринять все необходимое... Тринадцать убитых индейцев, сами посудите... Нам и без того осточертели проклятые комиссии по технике безопасности... Пенсии? Да, но самые минимальные. Я еще позвоню вам...

Прескверная история. С одной стороны, даже лучше, что Риннер ранен и пока не пришел в себя. Останься он невредим, было бы хуже для него и, соответственно, для компании.

— Из Торонто звонят, спрашивают г-на Риннера.

— Кто звонит?

— Его мать.

— Расскажите подробно о несчастном случае, передайте заключение больницы. Только ее еще не хватало! Мы ей не Армия Спасения, а компания «Круд энд Ойл лимитед». Пусть оставит номер телефона; если он умрет, ей позвонят.

Секретарь не любил брать инициативу на себя. Легко сказать: «Расскажите подробно»! Все было слишком свежо: это случилось вчера.

* * *

В ту ночь на нефтеносной равнине Зулако тьму рассеивают ажурные силуэты буровых вышек, увешанных гирляндами электрических лампочек. На шестнадцатой буровой работает ночная смена. Две автоцистерны беспрерывно подвозят воду.

Метисы — в алюминиевых касках; их голые спины блестят от пота, они снуют вокруг чудовища, питают его водой, мазутом. Всякий раз, когда буровая колонна полностью погружается в землю, механик останавливает машину.

Оборудование компании «Круд» на шестнадцатой буровой давно обветшало. Пятнадцать человек вручную на талях поднимают и ставят вертикально следующую секцию буровой колонны. Длинная труба высотой с вышку поднимается, раскачиваясь и вздрагивая. Монтажник, вооружившись веревкой и специальным ключом с очень широким захватом, зацепляет ее на лету и, упираясь ногами, вставляет в отверстие вращательного стола, едва возвышающегося над землей. Пока его помощник удерживает трубу в этом положении, монтажник бросается наверх отцеплять крюки тали. Те, кто внизу тянул веревки, предусмотрительно отходят в сторону. А наверху индеец вступает в единоборство со скользким металлом. Обняв и прижав трубу к груди, он передвигает ее напряжением всего тела. Веревка, которой он привязан к вышке, врезается ему в бока, сдавливает грудь, живот. Если он промахнется, то будет раздавлен между каркасом вышки и железом буровой трубы. Еще усилие, и труба на месте. Механик поворачивает рукоятку сцепления. Щелчок. Зажатая в челюсти вращательного стола, труба начинает свинчиваться с теми трубами, которые уже вошли в землю. Шестьдесят, восемьдесят, сто оборотов в минуту, и вот она постепенно скрывается в скважине, а индеец, который ее установил, уже отвязывается и спускается. Время дорого: чем больше труб будет опущено за десятичасовую смену, тем выше премия.

Бесперебойная работа машин — это пот, а порой и кровь людей. Всю ночь им приходится терпеть жару и бороться со сном.

Каждые двадцать минут после очередной стыковки труб главный инженер берет пробу раствора. Он исследует его при свете прожектора, определяет состав и плотность. По мере надобности он тут же делает анализ с помощью несложных приборов, установленных на верстаке механика. Малейшая ошибка может стать роковой. Когда бурение идет в слишком сухих пластах, буровая труба может перегреться, а затем расколоться с чудовищным хрустом перекаленной стали. Осколки, выброшенные напряжением металла и центробежной силой вращения, убьют рабочих и могут даже опрокинуть вышку. Если же, наоборот, раствор слишком жидок, а бур в этот момент проходит сквозь карман над нефтеносным слоем, струя горючего газа с оглушительным грохотом вырвется наружу, грозя свалить вышку и вспыхнуть от малейшей искорки, от свечи в компрессоре, от соприкосновения с раскаленным металлом, от чего угодно. И тогда...

Начальник буровой Риннер обеспокоен. Что-то сегодня не ладится. Уже дважды из скважины вырывались слабые струи газа. Он не рискнул подойти с открытым огнем; ему чудился запах нефти. Но пассат, овевающий долину, тоже несет сладковатую нефтяную вонь. Попробуй тут отличить!

Неподалеку над равниной полыхает самый мощный в мире факел скважины Анако, окрашивая тени в медный цвет. Риннеру не терпится увидеть вторую автоцистерну, которая давно выехала за водой к соседней речушке. Та, что у вышки, уже почти пуста. Риннер не решается прервать работу — ведь львиная доля премии достается ему! Он садится в свой «пикап» и отправляется на поиски пропавшей автоцистерны.

Из-за размытой ровной линии горизонта равнина кажется совершенно плоской. На самом же деле она сильно изрезана. Как только потеряешь из виду верхние огни буровой, легко потерять дорогу. Факел Анако очень яркий и в то же время расплывчатый, от него только отблески в небе: это плохой ориентир. Остаются только следы колес. На развилке двух дорог следы внезапно разбегаются. Риннер останавливает машину, выходит и при свете фар пытается разобраться.

— Что этому кретину там понадобилось? Ведь ему нужно было свернуть налево.

Инженер сворачивает и едет по следу; время тянется для него невыносимо: глубокая ночь, и он обеспокоен. Наконец он подъезжает к водокачке. Автоцистерна должна быть здесь. Встав рядом с машиной, он освещает темень лучом подвижной фары. Ничего не видно, даже насоса, хотя шум мотора отчетливо слышен. Риннер бормочет сквозь зубы ругательства...

Риннер снова садится в машину, заводит мотор и продолжает поиски, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться.

Шум насоса слышен все время. Теперь следы идут вдоль ручья; почва здесь песчаная, колеса буксуют. «Пикап» упирается в затвердевшую кучу песка. Мотор глохнет. Риннер пытается дать задний ход, но колеса зарываются по самые оси. Счастье еще, что есть лопата, широкая и прочная, закрепленная зажимами вдоль левой дверцы. Сначала Риннер срывает препятствие перед машиной. Потом откапывает перед каждым колесом что-то вроде наклонных канавок, устилает их сухой травой, которую рвет руками. Непривыкший к такой работе, он чересчур торопится, нервничает и скоро выдыхается. А толку мало! Лишь через десять минут ему удаётся выбраться. А метров через сто прямо на него неожиданно выезжает автоцистерна. Риннер вспрыгивает на подножку.

— Живо, живо, там уже почти не осталось воды! Шофер кивает головой и уезжает, ничего не ответив. Он тоже весь обливается потом.

«С чего бы это сегодня так жарко?» — говорит про себя инженер.

Он снова садится за руль. Автоцистерна идет слишком быстро, она тяжелее «пикапа» и не буксует; ее уже не догнать. Кроме того, облако пыли, которую она вздымает, ослепляет Риннера, сушит ему горло. Он останавливается, дает автоцистерне отъехать подальше. Успокоившись, он достает сигарету, закуривает, затягивается глубоко и неторопливо. Выключив зажигание, машинально нащупывает ручку приемника, вертит ее то вправо, то влево. Станция Лас Пьедрас, расположенная на скале над портом, ведет передачи в радиусе трехсот миль.

— Ах-ха-ха! Ах-xa-xa! — надрывается певец-негр, выступавший в клубе компании три недели назад.

Ах-ха-ха, я хохочу

И удержаться не могу.

На черта неграм

жизнь дана,

Когда она, как мы,

черна,

Ах-xa-xa!

Вдруг радио умолкает, свет гаснет. Проклятая, мерзкая тишина равнины воцаряется в ночи. Риннер нажимает на стартер раз, другой. Ничего. Тока нет. Стрелка амперметра, освещенная сигаретой, не реагирует. Янки чувствует себя чужим в этой пустыне. Враждебность окружающего его пугает.

Ударом ноги он захлопывает дверцу, на секунду задумывается, потом просовывает руку в окно, берет с сиденья сигареты и спички. Луч фонарика, подвешенного к поясу, прыгает впереди него. Риннер погружается в ночь.

Семь километров по песку — хорошенькое дело! Впрочем, вторая автоцистерна и без него успеет съездить за водой. Больше всего раздражает то, что приходится все время смотреть под ноги, а то собьешься с дороги. Если бы не это, ночная прогулка была бы не так уж неприятна. Он дышит полной грудью, подставляя лицо ветру. Небо то и дело бороздят падающие звезды. Столько желаний не загадать... Он идет, идет, проверяя пройденный путь по часам, и удивляется, что не видно ни огней вышки, ни фар второго грузовика. Его охватывает беспокойство, угрызения совести; ведь индейцы остались на буровой одни. Правда, старший мастер получил точные инструкции, но... Только бы они не вздумали менять режим подачи раствора. Этот мастер собаку съел на своем деле. И все же он поступил неосторожно.

Отблески факела Анако озаряют местность, но этот свет не успокаивает. Шестнадцатая буровая стоит в низине; ее увидишь только тогда, когда упрешься в нее носом.

Американец останавливается. Вдруг он замечает, что впереди уже нет следов. И сзади тоже: человек слишком легок, чтобы оставить отпечатки на твердой корке спекшегося песка. Стоило ему зазеваться, и вот он заблудился. На секунду он присаживается, собирается с мыслями. Вдруг все вокруг озаряется нестерпимо ярким светом, свидетельствующим, что он не так уж далеко от цели; и тут он понимает, что его буровая взлетела на воздух.

Свет ослабевает, но не гаснет. Железные осколки со свистом проносятся над головой, напоминая ему войну. В ужасе — а вдруг все произошло по его вине! — Риннер бросается бежать. Лишь благодаря чистой случайности он бежит к месту взрыва, ибо страх пересиливает в нем желание увидеть все своими глазами. Вдруг что-то ударяет его в грудь, он спотыкается, делает два больших скачка и падает на песок. Медленно поднимается — ноги его налились непонятной тяжестью, — сплевывает набившуюся в рот грязь и идет дальше. У него перехватывает дыхание. Нужно остановиться; он валится ничком на песок и, словно во время бомбежки, бессознательно всем телом вжимается в землю.

Старые правила еще никогда не подводили, и вот он уже снова на ногах...

До места добирается уже не тот здоровенный, чуть простоватый весельчак, каким его знают приятели по «Круду». Это человек с окровавленным и залепленным грязью лицом; он еле волочит ноги, сердце его разрывается от безумной гонки в темноте; он плюется кровью и сам не знает, что это — осколок или что-то лопнуло в горле... В ужасе смотрит он на столб огня, в котором корчится скелет буровой.

Пламя с новой силой взметнулось к небу. Ветер относит его языки за сотни метров, где они с треском опаляют землю. Ветер усиливается. Но столб огня, вздымающийся в небо, разворачивая исковерканное железо, сильнее ветра. Буровая вышка раскололась надвое, раздавив своей раскаленной массой компрессор и козлы, где рабочие складывали одежду, когда приходили на смену. Теперь пламя поглотило скелет вышки, которая стала как будто выпрямляться, словно желая принять прежний вид и вновь заработать. Неподалеку огонь пожирает грузовики, цистерны которых уже взорвались. Пять тонн воды, выплеснутой на горящую нефть и бензин, еще больше оживили огонь. Горящие машины, ничтожные в сравнении с пылающей буровой, завершают картину трагедии.

В стороне от бушующего огня, цепляясь друг за друга, стоят на ветру два индейца. Глядя на пламя, они выкрикивают раздирающие душу слова на диалекте гуахарибо, слова страха и смерти. Американцу не обязательно знать их язык, чтобы понять эти слова. Тринадцать индейцев погибли в огне, и эти двое словно обезумели. Да и сам Риннер, пожалуй, тоже...

О том, чтобы приблизиться к этому бушующему кратеру, из которого вырывается столб огня совершенно правильной цилиндрической формы, не стоит и думать. Риннер с ужасом понимает, что эти двое могут донести следственной комиссии о его временном отсутствии. Тринадцать уже мертвы... Да, эта ночь все больше и больше напоминает ему войну. Пожалуй, проще всего было бы укокошить и этих двоих, тогда катастрофу можно будет объяснить по-своему, свидетелей не останется. Но решиться на такое Риннер не в силах. Что это — совестливость или проклятая бесхарактерность? Мысли у него начинают путаться.

Он подходит к индейцам, видит их страшные, обожженные лица. Волосы, брови, ресницы у них обгорели, но они этого даже не замечают. Индейцы не плачут, может быть, потому, что не умеют плакать. Риннер пытается с ними заговорить:

— Как это произошло? Как?

Они не отвечают, и он понимает, что они его не слышат, потрясенные гибелью своих товарищей.

Шесть часов спустя откуда-то слева из-за горизонта донесся резкий, настойчивый вой сирены. Начальник девятнадцатого участка услышал шум взрыва, увидел огонь и сразу же позвонил в лагерь Лас Пьедрас. На место происшествия прибыла санитарная машина компании «Круд». На землю соскочили санитары и бригада спасателей — семь человек в касках и асбестовых костюмах.

Они нашли начальника шестнадцатого участка инженера Риннера скорчившимся на песке рядом с трупом одного индейца; второй тоже умирал.

— Боже мой, боже мой! — без конца повторял американец.

На «джипе» и «лендровере» до шестнадцатой буровой, где ночью вспыхнул пожар, было не меньше десяти часов езды. Большого Босса и его штаб здорово растрясло, пока они добрались до места. Видимое за десятки километров пламя продолжало крушить остатки стального каркаса.

Когда обе машины подъехали к пожарищу с подветренной стороны, от представшего зрелища у всех перехватило дыхание. Уже через час после выезда они стали ориентироваться по столбу тяжелого дыма, закрывшего часть горизонта. «Нет дыма без огня», — пробормотал О"Брайен и выскочил из «лендровера» с резвостью юноши, тотчас об этом пожалев: он был совершенно разбит, онемевшая нога подогнулась, и он чуть не упал.

«Огонь ярится, — сказали индейцы, — он не пощадил ничего». Действительно, от каркаса буровой не осталось и следа. Семь человек наблюдали за пожарищем издали, метров за сто, и все же кое-кто заслонял лицо ладонью. Юрисконсульт компании, багроволицый здоровяк лет тридцати пяти — сорока, вытащил из кармана блокнот и делал какие-то записи. О"Брайену, настоящему мужчине, способному оценить всю безмерность катастрофы, это показалось предельно смешным.

— Чтобы в этом разобраться, надо туда слазить, — брякнул он, не стесняясь. — Вот ведь закавыка, а? Ладно, я уже насмотрелся. Меня от этого тошнит.

Его ирландский акцент, от которого он не желал избавляться, прозвучал резче обычного как дополнительное оскорбление. Юрисконсульт еще больше побагровел, но ничего не ответил и, продолжая подсчитывать убытки, заносил цифры в блокнот. О"Брайен вернулся в машину, развалился на переднем сиденье и развернул иллюстрированный еженедельник с приключениями супермена.

Фонтан густого, упругого пламени казался лавой, вырывавшейся из жерла вулкана. Расплавленная струя вздымалась очень высоко и не распадалась, а исчезала в черном облаке. Отдельные падавшие обратно на землю выплески походили скорее на осколки, чем на горящие капли нефти.

Пожар питал самого себя, независимый, настоящий, живой. Его не заботило, долго или коротко ему бушевать, перед ним была цель — взвиться к небесам. И он спешил...

О"Брайен вернулся к своим людям. Подробности случившегося его не интересовали. В государственном аппарате, где правила игры состояли в том, чтобы все объяснять, а не сражаться и действовать, ему, О"Брайену, несдобровать бы. Но ирландец был прямо-таки создан для битв. Он мгновенно приходил в ярость. Вот и сейчас он возненавидел этот пожар. И не потому, что чувствовал себя ущемленным: потушен пожар или нет, это не уменьшит его, О"Брайена, двойного оклада — компенсацию за работу в тропиках. Генеральный директор компании в Гватемале, как всегда, получит свой ежемесячный чек первого числа. Дело не в этом, О"Брайен злился на пожар, злился — и все тут! Он принадлежал к числу людей, которые всегда впадают в ярость, сталкиваясь с препятствиями, трудностями, враждебностью вещей и вселенной; но без таких людей мы бы еще оставались в каменном веке.

— К скважине подойти невозможно, — сказал О"Брайен. — Остается только рыть траншею прямо с наветренной стороны, а в конце сделать два зигзага для страховки.

Они вернулись к машинам. Весь обратный путь юрисконсульт втихомолку готовил очередной доклад, думая о том, как свалить всю вину на этого рыжего ирландца. А О"Брайен думал, как поскорее покончить с пожаром. Составил план действий, уточнял детали. Он уже видел, как великаны асбестовых костюмах подберутся к самому основанию огненной колонны, как заложат под нее взрывчатку и свалят ее, словно дерево. Он уже предвкушал, как после немыслимого грохота в долине воцарится тишина, как она навалится на ревущее пламя и задавит его словно тяжелым покрывалом. Так когда-то усмиряли буйных.

Потушить горящую скважину проще простого. Ее надо задуть, как задувают спичку. Только придется дунуть посильнее. Для этого нужна взрывчатка. Но подойдет не всякая! Иная способна разрушить и разметать постройки в радиусе сотен метров, но не справится с их теперешним врагом — огнем.

Покинув плато, эту равнину, усеянную сотнями буровых вышек, машины начали спускаться к Лас Пьедрасу. Последние двадцать километров дорога шла превосходная: асфальт поверх ровной брусчатки. Но спуск к порту был головокружительный: езда по такой серпентине напоминала акробатический трюк. Только бетонный парапет толщиной в двадцать сантиметров отделял машины от пропасти.

Внизу дорога выравнивалась и по мосту-плотине через все семь рукавов Рио Гуаяс выходила к морю. Но ни моря, ни реки пока еще не было видно, весь берег казался огромным болотом, над которым клубился белый туман. Здесь, у начала спуска, ландшафт казался разрезанным на две части; вверху, позади, открывалась южноамериканская пустыня — камень, песок, сера, выжженная убогая растительность. Солнце там стояло в зените по двенадцать часов. А сотней метров ниже низвергался водопад поросших мхом склонов. Любой шофер, даже самый бывалый, даже здешний уроженец, не мог думать об этом спуске без замирания сердца.

Несколько водителей грузовиков уже поплатились жизнью, с тех пор как «Круд энд Ойл лимитед» начала строительство нефтепровода, который позволял доставлять нефть от самых дальних скважин до Лас Пьедраса. В те времена тягачи с прицепами, в основном давно устаревшие и до предела изношенные, тащили пятнадцатидюймовые трубы длиной в тринадцать метров; каждая труба весила около полутонны, а таких труб грузили штук по пятьдесят-шестьдесят: передние концы на тягаче, задние на двухколесном прицепе — получался эдакий гроб на колесах. И вот иногда такой катафалк застревал на самом крутом подъеме. Мотор вдруг начинал кашлять, чихать. Встряхнет машину раза два, а потом мягкое скольжение колес, которых уже не удержать. Тридцать тонн железа сползают в пропасть. Прыгай, шофер, прыгай! Рви дверцу слева, ту, что возле руля, ту, на которую наваливался всем телом... Если за две секунды шофер не успевал открыть дверцу, пиши пропало! На другой день или через неделю приедут автокраны, и спасатели с великим трудом поднимут из пропасти то, что осталось от машины и от водителя. И отправят их — останки — каждого на свое кладбище.

Когда строился нефтепровод, такая работа очень хорошо оплачивалась.

— Давай, Манолето, давай!

— Вперед, бык! Вот молодец!

Громкие голоса раздавались в зале «Корсарио Негро», самом злачном кабаке Лас Пьедраса, но казалось, что они доносятся из динамика. Услышав их, никто бы не представил себе многолюдные трибуны над ареной, а сразу бы стал искать глазами потрескивающий приемник, передающий репортаж о корриде. Может быть, обманчивое впечатление возникало из-за тумана, который заволакивал помещение так же, как и весь город. Жители Лас Пьедраса называли такой туман «дыханием кайманов» из-за бесчисленных крокодилов, кишевших в дельте реки. Но нет, это были все-таки живые человеческие голоса, а не хрипы электрического ящика. Прислушавшись, уже нельзя было ошибиться;

— Вперед, бык!

— Посмотрите-ка на Манолето, он уже мертв!

— Как это мертв! Ни черта!

Кричавших было трое, они сидели за угловым столом.

Белые стены большого зала украшены рекламными картинками. Справа от входа над стойкой — портрет никогда не существовавшего «Черного пирата» — в каждой руке по пистолету, в зубах абордажная сабля, в объятиях полуголая девица; глаза пирата художник намалевал фосфоресцирующей краской.

В тот час в «Корсарио» почти никого не было. Город придавил тяжкий полдневный зной. Скоро, в 11 часов, заревет сирена, возвещая об обеденном перерыве в доках; тогда сюда явятся портовые рабочие выпить стаканчик агуардиенте, покрутиться возле девиц. Но пока все тихо. Пока здесь одни курильщики марихуаны.

Сигареты, которыми они глубоко затягиваются, начинены марихуаной, наркотиком, вызывающим направленный бред. Достаточно четырех граммов этой травы — и вы уже на ярмарке грез, закройте глаза, выбирайте.

Сегодня курильщики из «Корсарио» решили отправиться на корриду.

Наркотик до странности изменил их голоса; они тяжело дышали, время от времени неожиданно вскрикивали. Но та же марихуана исполнила их общее желание: на круглом столике с цементной, под мрамор, крышкой чудесным образом появился золотистый песок, песок арены.

К их восторгу, она превратила неясные силуэты знакомых предметов в пеструю праздничную толпу, собравшуюся в воскресный день на Пласа де Торос. Пепельницы, блюдца, бутылки из-под кока-колы, наполовину опустошенная литровая бутылка рома превратились в ловких бандерильеро, роскошных пикадоров, суровых стражников — необходимых статистов мистерии смерти. Более того, здесь присутствовал сам Манолето. Манолето, который два года назад был убит его сто восьмым быком, Манолето, идол афисьонадос.

Курильщикам казалось, что коррида действительно проходит перед их глазами. Иногда один из них незаметным движением передвигал стакан или бутылку, как бы оживляя действие. Но для трезвого наблюдателя это было невыносимое зрелище — сплошная фальшь с большой буквы. Хозяин Эрнандес, тучный европеец со шрамом на лице, утирая пот кухонным полотенцем, смотрел на своих гостей угрюмо, со сдержанной яростью.

— Совсем рехнулись! — проворчал он. Похоже было на то... Двое из курильщиков были индейцами-полукровками, тщедушными, нервными, истощенными. Их жесткие черные волосы блестели как лакированные, правда, у старшего они заметно поредели. У обоих были прилизанные свирепые усики.

Третий был белым. Выглядел он лет на шестьдесят и был худ как скелет. Морщины на его лице казались грязными трещинами, волосы сплошь седые, руки беспокойно двигались, и весь он временами спазматически подергивался. Его выгоревшие, как у людей, долго плававших по морям, глаза глубоко запали, щеки тоже настолько ввалились, что казалось — скулы вот-вот прорвут натянутую кожу. Он был поглощен событиями корриды и реагировал так, словно на карту было поставлено что-то очень значительное: кашлял, смеялся, произносил пять-шесть слов и умолкал, расслабившись, с помертвевшим лицом. Потом все повторялось.

Вдруг все трое склонились над столом. Жак, европеец, пробормотал:

— Это не коррида, а бойня!

— Нет, ты смотри, какое сильное, смелое животное...

Для них на столе продолжался настоящий бой быков, и Манолето непрестанно вызывал восторги десятитысячной толпы, разместившейся рядом на двух стульях, но хозяину нелепость происходящего уже порядком надоела.

Рядом с хозяином за новенькой кассой — сплошной никель и цветные кнопки — преувеличенно прямо сидела его жена. Старообразная и поблекшая в свои тридцать лет, она с гордостью созерцала кассу, символ их процветания.

Между нею и мужем молодая индеанка, согнувшись над цинковым баком, мыла оставшуюся с ночи посуду.

Хозяин за стойкой склонился к официантке.

— Пусть вопят, что хотят, и делают, что угодно, только чтобы мне не в убыток. Роза, дай им еще что-нибудь выпить.

Девушка неуверенно вышла из-за стойки, подошла к троим, взяла со стола пустой стакан и спросила:

— Господин Жак, чем мне еще угостить вас и ваших друзей?

Жак зло повернулся к ней:

— А ну поставь на место, дрянь!

Но Роза уже пятилась к стойке со стаканом в руке.

— А ну поставь на место! — повторил Жак и добавил с болью в голосе: — Эта дрянь увела быка...

Индейцы сразу поняли всю непоправимость происшедшего. Они переглянулись с видом людей, с которыми судьба сыграла злую шутку. Официантка испуганно шмыгнула за стойку.

Лысый индеец покачал головой:

— В самом деле она его увела.

Жак был возбужден больше всех. Он поднялся, глаза его вращались с бешеной скоростью под выгоревшими бровями, нижняя губа тряслась, в углах рта появилась пена. На индейцев наркотик подействовал не так сильно, и они попытались усадить своего белого приятеля на стул. Но тот держался на ногах крепче, чем они думали. Махнув рукой, индейцы оставили его бушевать.

Жак схватил стакан, разбил его вдребезги и растоптал осколки. В один угол полетели спички, в другой — сигареты. В голову «Черного пирата» угодила тяжелая пепельница, порвавшая полотно. Хозяин пожал плечами и вышел из-за стойки с намерением раз и навсегда утихомирить разбушевавшегося Жака. Тот швырнул в него стакан и завопил, как капризный ребенок:

— Отдайте мне моего быка, не то вас всех разорву на части!

Хозяин беззлобно, но решительно отвесил Жаку пару пощечин и, когда старик с рыданием рухнул на стул, вернулся за стойку. В эту минуту появился Жерар. Он казался озабоченным.

— Опять напился? — спросил Жерар, указывая на Жака. — Ну ладно, у меня новости. «Круд» вербует на работу.

— Ты что, теперь работать собрался? — удивился Эрнандес. — Ну и дела!

— Эта работа меня интересует. Они объявили: опасно, но заплатят хорошо.

Хозяин «Корсарио» на мгновение замер с открытым ртом, потом перевел дыхание и спросил:

— А что за работа?

— Не знаю, — ответил Жерар. — Но, во всяком случае, пора что-то делать. Сорву куш — и прощай Лас Пьедрас! Мне этот дохлый городишко осточертел. Каждый день любоваться вот этим...

Он взглядом указал на Жака, всхлипывавшего за столом, на зал, на девиц.

— Посмотри на Линду... Уже полгода я мечтаю вытащить ее из этого болота и не могу, потому что жрать надо. А этот жалкий город с его туманом, эта дрянная река, эти смехотворные вояки. Осточертел, я сказал? Не то слово. Мне все здесь опаскудело!

* * *

Год назад одиннадцатичасовым рейсом Жерар прилетел сюда из Гонолулу. К Эрнандесу он вошел столь уверенно, словно явился из соседнего бистро. За столом в уголке, накурившись марихуаны, рыдал Жак. Это с ним случалось не менее трех раз на неделе. Эрнандес уставился на нового посетителя, как бы не узнавая его, но тот снял дымчатые очки и небрежно бросил:

— Привет, старина! Заплати-ка за мое такси! Хозяин «Корсарио Негро» ничего не ответил, однако достал из ящика кассы серебряный доллар и протянул его официантке со словами:

— Поди отдай шоферу.

А ведь его редкостная скупость была общеизвестна! Присутствовавшие при этой сцене сделали вывод, что незнакомцу кое-что известно об Эрнандесе. И они не ошиблись.

Жерар поселился в «Корсарио» в двенадцатидолларовом номере. Эрнандесу такой поворот дела явно не нравился, но до поры до времени он прикусил язык. Мало того, Жерар Штурмер не платил за постой ни гроша, его долг хозяину достиг уже тысячи двухсот долларов. И тут-то Жерару повезло: он встретил Линду. Правда, ее преданность и немое обожание его совершенно не трогали, скорее раздражали, но он и не думал, что в таком деле нужна настоящая любовь. Зато теперь он мог хоть изредка платить Эрнандесу. О прежнем долге никто не заговаривал, на нем, по-видимому, был поставлен крест.

Жерар Штурмер быстро прикинул, на что может рассчитывать парень вроде него в таком городишке, как Лас Пьедрас. Сначала он попробовал работать честно. Но перспективы были скверные. Местное население Лас Пьедраса жило в крайней нищете.

Индейцы, истощенные лихорадкой, наследственными болезнями и эпидемиями, были слишком многочисленны — работы на всех в порту не хватало.

Все, кто застрял в Лас Пьедрасе, находились в том же положении, что и Жерар. Изгнанные из разных стран или сбежавшие от своего прошлого, они сидели в этой мерзкой дыре, где невозможно было жить и откуда еще труднее было выбраться.

Денег не хватало. Постоянный голод грыз их, сжигал кровяные тельца, дизентерия выворачивала им кишки, лихорадка, заботы, женщины и наркотики отупляли и разрушали мозг. Без работы, без гроша в кармане, они продолжали верить, что случится чудо. Дилемма была проста: выбраться отсюда или подохнуть с голода. Выбраться они не могли, а подыхать никому никогда не хотелось. Сжав кулаки и стиснув зубы, они яростно метались в ловушке, в которую попали.

Благодаря доброму сердцу Линды, а также некоторым другим ее достоинствам Жерару удалось избежать отчаяния нищеты. Но сначала приходилось туго. На третий день он, как и все его предшественники, отправился в бюро по найму компании «Круд». В пыльной большой комнате с грязным полом, вдоль стен которой стояли четыре длинные скамьи, сидели человек двадцать бедолаг. Они дожидались очереди, жалуясь друг другу на свои злоключения. Все были измождены, глаза их лихорадочно блестели, от них пахло голодом и нищетой. Жерар пересек комнату и уверенно постучался в дверь.

— Кто там еще? — раздался изнутри раздраженный хриплый голос.

Штурмер вошел и очутился лицом к лицу с чудовищем. Люди, нанимающие на работу, всегда вызывают страх, но на сей раз Жерар столкнулся с чем-то невероятным. Нечто длинное, бледное, нитеобразное, сверкающее золоченой оправой очков и золотыми зубами, с одной авторучкой за ухом и другой в руке, потело над отпечатанными на машинке страницами. Существо то и дело хватало настольный вентилятор и подносило его к уху, за которым не было авторучки, словно желая прочистить себе мозги сжатым воздухом. Взглянув исподлобья на Жерара, существо коротко выдохнуло:

— Для вас работы нет. Зайдите в другой раз...

Еще два дня спустя, превозмогая стыд, Жерар явился в бюро для иммигрантов, расположенное в огромном железобетонном здании. Дверь была с бронзовыми накладками; от сырости они позеленели и покрылись пятнами. На внутреннем открытом дворе сразу бросалась в глаза доска, на которой бронзовыми же буквами были начертаны права и обязанности иммигрантов. Особенно запоминалась заключительная часть: «Тот, кто прибывает на территорию Гватемалы с открытым сердцем и желанием трудиться, проникнутый настойчивостью и энтузиазмом, имеет право есть каждый день».

Сколько раз в день и что именно, в тексте не указывалось.

За конторским столом в холле сидел служащий в форме, то есть в габардиновых брюках цвета хаки, в белой рубашке, с распущенным черным галстуком и с зеленым козырьком над глазами. Не успел Штурмер открыть рот, как служащий жестом дал ему понять, что в работе ему отказано. «Но послушай, приятель!» — закричал Жерар с такой улыбкой, будто встретил друга детства после десяти лет разлуки. Удивленный чиновник поднял голову, пригляделся к посетителю, и его землистое лицо тоже тронула гримаса, которая в этих широтах могла бы сойти за улыбку.

Искусство рассказчика было вознаграждено: после сильно приукрашенного, точнее — насквозь лживого, повествования о своем прошлом Жерар получил формуляр, в котором значилось: «Жерар Штурмер, тридцати шести лет, уроженец Парижа, судимостей не имел, профессия — управляющий». Но только на улице он увидел, что принят на работу... докером!

Он решил поступиться самолюбием. «Можно поторговаться даже с господом богом», — сказал он себе. Можно век проработать докером, ни разу не прикоснуться к мешкам или ящикам и тем не менее раз в неделю исправно получать свои денежки... И он отправился в порт.

Мешки с цементом лежали штабелем перпендикулярно к молу в двадцати метрах от причала. Штабель был огромный: сто метров в длину, тридцать в ширину, пять в высоту. Десятка два грузчиков под началом индейца-надсмотрщика, вооруженного свистком и дубинкой, взваливали мешки на головы и относили на другой конец мола, где складывали их параллельно причалу в такой же штабель: сто метров длиной, тридцать шириной и пять высотой. Со стороны могло показаться, что, когда эта работа будет завершена, все начнется сначала, уже в обратном порядке.

Жерар подошел к работающим. По их телам струился пот, смешивался с цементом и засыхал твердыми потеками, под которыми лопалась кожа и начинала сочиться кровь. У всех были глубоко запавшие щеки и тусклые, остановившиеся глаза. Когда они тяжело переводили дыхание, казалось, что у них разрываются внутренности. Иногда один из них останавливался и кашлял, сплевывая серую слизь и цемент. Если надсмотрщику чудилось, будто кто-то чересчур замешкался, раздавались два предупредительных свистка. После третьего следовал удар дубинкой.

Штурмер подошел к надсмотрщику, сунул ему бумагу, полученную в иммиграционном бюро, и спросил:

— На какую работу поставишь?

Толстый индеец, похожий на палача, заговорщицки протянул ему свои «орудия труда».

— Будешь работать со мной на пару, друг. Жерар испытующе взглянул на него. Видно, этот болван и впрямь счел его себе подобным.

— Лучше я отсижу свой срок в Карсель Модело за то, что тебя укокошу, чем стану на твое место. Катись подальше, сволочь!

Надсмотрщик непонимающе уставился на Жерара. Штурмер пожал плечами и отправился обедать в «Корсарио», окончательно отказавшись от мысли зарабатывать деньги честным путем: с этого и надо было начинать.

Потом дело запахло контрабандой. Два богатых городских торговца: плоскостопый негр-аптекарь в золотых очках и индеец по имени Альварес Кордо, владелец единственного в Лас Пьедрасе универмага, — наперебой уламывали Штурмера, суля ему несметные барыши. Жерар живо смекнул, что, если бы у него был хоть какой-нибудь начальный капитал, оба гватемальца могли бы ему очень пригодиться. Будь у него своя лодка, они наверняка пошли бы на риск, оплатив первые расходы. Они даже намекнули, что на таких условиях готовы одолжить ему десять тысяч долларов.

С другой стороны, у хозяина прибрежного ресторанчика имелась шхуна, на ремонт которой требовалось не больше двух тысяч долларов. Тому, кто взялся бы ее отремонтировать, хозяин наверняка продал бы шхуну в кредит. Это была добротная двадцатидвухметровая посудина из тикового дерева с медной обшивкой. Дельце было выгодное: после ремонта такая шхуна стоила бы не меньше пятнадцати тысяч долларов. Но у Жерара не было необходимых двух тысяч, и добыть их ему было так же трудно, как и сумму, в десять раз большую.

Дело это тянулось уже одиннадцать месяцев. Два раза в неделю француз навещал своих возможных кредиторов, желая дать им понять, что мысли о сотрудничестве с ними он не оставил. Иногда спускался к морю и окидывал шхуну взглядом хозяина. Все остальное время он проводил с Линдой. Или просто бездельничал.

Но не только Штурмер так постыдно застрял в этом мертвом городе. Он познакомился здесь с Гансом Смерловым, литовцем, поляком, немцем или русским — в зависимости от того, с кем Ганс говорил, и от того, что писали в газетах о политике. Раньше он служил начальником полиции в Гондурасе, потом вынужден был бежать, чтобы его прежние приятели не упрятали его за решетку.

— Ну что, Ганс, недолго длилось твое генеральство, вытурили, а?

— Сукины дети, — отвечал Смерлов, пожимая плечами. — Дерьмо собачье!

Когда Ганса спрашивали о планах на будущее, лицо его делалось суровым и непроницаемым.

— Планы? Соберу из голодранцев армию убийц, и мы камня на камне не оставим от Тегусигальпы, когда я туда вернусь!

Смысл розыгрыша состоял в том, чтобы заставить его признаться, что у него не было и нет ни гроша для закупки необходимого оружия. Шутники вволю веселились, глядя на его жалкую физиономию.

Заглядывал в «Корсарио» и Джонни. Настоящее его имя было иным. Он был румыном и скрывался в Лас Пьедрасе с тех пор, как во время попойки ударом ножа убил своего лучшего друга. Джонни, как и Ганс, прибыл сюда из Тегусигальпы. Идиотская история; поножовщины между друзьями всегда нелепы. Но теперь, когда в лице Жерара Джонни нашел нового лучшего друга, он уже реже сожалел об убитом.

Были и другие: необычайно респектабельный с виду англичанин Льюис, большой поклонник красоты негров, Хуан Бимба, воевавший когда-то в Испании против Франко, пятнадцатилетний итальянец Бернардо Сальвини, похожий на слегка свихнувшегося исполнителя эстрадных песенок, Педро — американец, мулат Земляной Орех, Делофр, бывший посланник Франции в Каракасе, Стив из Боготы... Словом, человек двадцать, готовых на все, лишь бы уехать отсюда...

Продолжение следует

Рисунки Г. Филипповского

Перевел с французского Е. Факторович

«Дьявол там играет в гольф»

Дневник французского путешественника Жан-Пьера Маркана, в одиночку пересекшего самую жаркую пустыню — «Долину смерти», расположенную на стыке двух американских штатов — Калифорнии и Невады.

День первый. Проект мой был прост: вместе с товарищами — Колет Ремон и Мишелем Обером — пересечь самую жаркую пустыню мира (я говорю о «Долине смерти») в самый жаркий сезон года. В последних числах июля — первых числах августа температуру здесь обычными градусниками не замеришь. Чтобы убедить самого себя в возможности такого перехода, я пересек пустыню в сентябре — октябре: 134 километра дались мне тогда за шесть одинаковых, как близнецы, и мучительных дней.

Когда мы были на девятисотметровой высоте, лишь в каких-то пятнадцати километрах от входа в «Долину смерти», Мишель произнес: «Знаешь, а мне, честно говоря, не кажется, что все это будет так сложно. Жарко, конечно, но это терпимо». Однако чем дальше мы шли, тем раскаленнее становился воздух, и, когда я украдкой смотрел на Мишеля, мне казалось, что его решимость становилась уже не столь твердой.

Пять дней мы решили провести у края пустыни, привыкая к жаре. Так уж вышло, что тренировался я, по существу, в одиночку. По четыре часа я проводил под самым неистовым солнцем, а когда в лагере приходил в себя, не переставал удивляться, как это в прошлый раз я выдерживал под таким же солнцем по десять часов кряду.

Вышли мы двадцатого июля. После полуторачасового перехода мы были уже у каньона, где, по расчетам, находился источник. Во рту — будто костер развели, но надежда хотя бы на один глоток воды подталкивала нас. Однако в источнике не оказалось ни капли. Он давно высох.

Мы потащились дальше вдоль узкого каньона. Я знал, что он вскоре должен резко завернуть и вывести нас к старой, заброшенной шахте, в которой когда-то добывали золото. Еще до выхода из лагеря мы договорились с командованием отрядов, патрулировавших в пустыне, о том, чтобы около шахты нас ждал грузовик с припасами.

Местность гористая. Мы перевалили через первый хребет, задыхаясь от усталости, взобрались на гребень второго. Сверху уже видны были развалины шахтных построек. Солнце быстро катилось за горизонт, нам тоже приходилось спешить. Через час, еще засветло, мы были у грузовика. Пока журналисты фотографировали нас, я опустошал бутылки с водой. Я пил, пил до изнеможения, так что, наконец, не мог сделать ни глотка.

На ночь устроились в развалившейся хибаре, дырявые стены которой были открыты всем ветрам. Мы было уже переступили то, что раньше называлось порогом дома, как вдруг я услышал какой-то подозрительный шум. Схватив Мишеля за руку, и посветил фонариком вниз, в двух шагах от нас извивалась здоровенная гремучая змея. Концом палки я поддел ее, выкинул на открытое место и тут же добил. Ночь, судя по этой первой встрече, обещала быть весьма интересной, но мои товарищи наотрез отказались составить мне компанию и устроились снаружи.

Когда красные огоньки машины скрылись за поворотом, на долину вновь опустилась разбуженная было тишина...

День второй. На следующий день, уже вечером, когда мы снова встретились с патрулем, Мишель и Колет сообщили мне, что больше они по этому аду не ходоки. На прощанье Мишель сказал: «Если хочешь знать, то всем вообще наплевать на то, что ты задумал. Да ничего и не выйдет, ты только один этого не понимаешь». Я не стал ему отвечать. Да и зачем? «Ладно, — сказал я им, — идите отдыхайте. Увидимся в понедельник вечером».

День третий. Рюкзак сегодня тяжелее. И дорога-то вроде удивительно гладкая — все тридцать километров до пика Телескоп, но каждый из них давался после отчаянных усилий. Зато на вершине меня ждало вознаграждение — такой закат, какого я еще никогда не видел. Становится холодно, надо искать хоть какое-нибудь убежище. Впрочем, теперь никакое убежище не спасет: всю ночь напролет я дрожу и от усталости не могу заснуть.

День четвертый. На следующее утро поднимаюсь рано. Когда с высоты перевала я высматриваю место для следующего привала, то не могу побороть отчаяния — по прямой каких-нибудь три с половиной километра, да еще все время вниз по склону, но путь труден — то обрывистые каньоны, то заболоченные низины. Но я пересиливаю себя и бросаюсь вперед, как бросаются в воду. Ноги скользят по катящимся камням; чтобы не упасть, приходится идти все быстрей и быстрей, но все равно трудно удержаться, я качусь вниз по камням.

Через четверть часа стою на огромном камне на дне пересохшего потопа. Теперь я иду вдоль каньона, перепрыгиваю с одного камня на другой — идти стало легко, даже весело. Неожиданно каньон резко сужается — похоже, дальше пути просто нет, я попался в ловушку. Прикрыв обожженные солнцем веки, осматриваюсь вокруг — кажется, если забраться наверх, то там дорога будет совсем легкой.

Подъем высушивает тело, и хотя иду я теперь под тенью стены, ноги еле слушаются. А впереди — его не обойти — острый выступ скалы, надо вспрыгнуть на него — я прыгаю, и вдруг нога подвертывается, отчаянно цепляюсь за выступ, подтягиваюсь, перехватываю руки, снова подтягиваюсь и... вижу, как по равнине бегут испуганные моим неожиданным появлением дикие ослы. Мне говорили, что они произошли от вполне безобидных домашних ослов, которых в свое время оставили в пустыне геологи.

...Я иду уже несколько часов, и хотя солнце давно успело перевалить зенит, жара не унимается. Наконец я у того места, где согласно договоренности мне должны были оставить кое-какие припасы. Мишель все устроил как нельзя лучше; еще издалека я вижу кучу камней и стрелу, указывающую направление. Еще несколько шагов, и я нахожу под скалой прикрытый ветками ледник. Я берусь за бутыль и чуть не обжигаю руку — настолько она раскалилась. Я так и оставил ее нетронутой.

Закат окрашивает в розовое горы и песок, и только впереди виднеется белое пятно — соль. Под ногами бегают ящерицы, их хвосты выгнуты вверх дугой, как будто ящерицы боятся прикоснуться к обжигающей земле. Каждые десять минут обливаю из фляжек ноги, и хотя я надел четыре пары носков, ноги горят, как будто их сунули в огонь. Останавливаюсь на ночь под прикрытием невысокой дюны. Я уже засыпал, но тут истошно закричал койот, и я проснулся весь в поту.

«Не знаю, существуют ли вообще на этот счет какие-нибудь объяснения. Я, по крайней мере, это явление объяснить не возьмусь. Каким образом здоровые камни передвигаются по пустыне? Точно только одно можно сказать — ветер им в этом деле не помогает, часто они движутся в противоположном ему направлении».

День пятый. Утром я поднимаюсь весь разбитый. Складываю рюкзак, закидываю его на плечи и делаю первый шаг. Сегодня мне надо дойти до Тьюл Спринга. В пятьдесят восьмом году там зарегистрировали 88 градусов на солнце.

Я еще недалеко отошел от места ночной стоянки, когда меня догнала патрульная машина. Солдат специально выехал, чтобы отговорить меня от прямого пути. «Хотя тут всего двенадцать километров, но если вы хоть раз упадете, считайте, что вы человек конченый. Вам уже никто не сможет помочь — у нас просто нет вашей подготовки». Мне понятно его беспокойство, но я все равно хочу добраться до этой самой низкой точки Соединенных Штатов — 93 метра ниже уровня моря. Самое сложное, что эта «точка» и все вокруг нее — сплошная соль. В конце концов выбираю компромиссный вариант: дойти до интересующего меня места — это всего в четырех километрах — и вернуться обратно. Через час я уже был на месте, соль не успела даже разъесть ботинки. Тут же поворачиваю назад — я спешу, потому что чувствую приступ тошноты и слабости. Около полудня я, наконец, нахожу свой рюкзак. Теперь до конца пути остается 29 километров. Надо снова спешить.

Часа через два меня вновь нагоняет патруль. С ним приехали и журналисты. Им в голову пришла отличная мысль: за сто километров они притащили мне бифштекс и жареную картошку.

Последний переход не из самых легких. Этот участок не зря прозвали «поле, где дьявол играет в гольф». Соль здесь перемешалась с глиной, ветер и солнце заострили твердые как стекло глыбы, здесь и дьявол себе ногу сломит. Жара стоит адская — нечего и думать где-нибудь остановиться. Равнина кончается, ее сменяют низкие вулканические холмы. Но вот, наконец, я выхожу к первой дороге, вьющейся у подножья горы. Правда, это вовсе не значит, что трудности позади. Впереди еще соленое озеро. Я делаю только несколько шагов от его берега, и ноги сразу уходят по щиколотку в рапу — соленую жижу; горячая вода сквозь обувь и четыре пары носков сжигает кожу. А впереди несколько километров такого пути. Я некстати вспоминаю, что прошлой зимой целый «джип» был засосан такой трясиной, а ведь тот брод был уже. До боли сжав зубами влажную губку, я бросаюсь вперед, я бегу, потому что мне страшно. Только провалившись в соль по колено, я неожиданно успокаиваюсь, опускаю в воду руки и начинаю на ощупь искать дорогу. Я должен выскочить отсюда как можно быстрее — соль жжет невыносимо. Вот она, долгожданная темная полоска, здесь кончается соленое озеро.

Но и это не все — впереди огромное поле: когда смотришь на него, кажется, что дьявол выращивает на нем огромные кристаллы соли — когда-то и здесь было озеро. Я выливаю на ноги остатки воды и ковыляю по острым как ножи камням. Камни рвут ботинки, шорты. Далеко в дымке я уже вижу первую опору телефонной линии, но больше идти нет сил, я просто падаю от изнеможения. Надо отдохнуть, если я не хочу потерять сознание. Я расстилаю матрас, открываю зонтик. Температура — 52 градуса. «Сейчас бы чашку кофе», — помню, это была последняя мысль перед тем, как я заснул.

Проснулся от шума мотора. Увидев торчащий зонтик, патрульные поняли, что это моя стоянка. Еще издали я машу им рукой: «Дайте поскорее воды. Умираю от жажды». Когда я добираюсь до них, мне протягивают пятилитровую бутыль — через десять минут она пуста.

Мне еще надо пройти двадцать пять километров. Но теперь я что угодно вытерплю, а пройду все до конца. Потом мне сказали, что я шел невероятно быстро — 6 километров в час. В семь я разбиваю ночлег и уже в половине пятого следующего утра начинаю последний десятикилометровый отрезок пути...

Я вышел на дорогу. Теперь надо только ждать. Усталость побеждает, и я засыпаю. Просыпаюсь от шума мотора, машина резко тормозит: это Мишель. Солнце только встает, свет еще слаб, так что я чудом не попал под колеса.

Жан-Пьер Маркан

Мата Хари: загадка «королевы шпионажа»

В августе 1876 года в голландском городе Леувардене в семье состоятельного бюргера Адама Зелле родилась дочь. Ни счастливый отец, ни мать — всеми уважаемая фрау Антье — не предполагали, какая удивительная судьба выпадет на долю их Маргариты-Гертруды. Само собой разумелось, что со временем она станет женой такого же добропорядочного бюргера, как Зелле, или зажиточного фермера. Будет доить коров, носить накрахмаленные передники, а по воскресеньям прилежно посещать кирку.

Маргарита подрастала, и все тревожнее посматривали на нее родители. Смуглая подвижная хохотушка, она совершенно не походила на своих флегматичных белокурых сверстниц. Видимо, у кого-то из предков Зелле в жилах текла восточная кровь, которая теперь дала себя знать в этой черноглазой непоседливой девочке. Когда настала пора конфирмации, у Маргариты умерла мать.

Адамом Зелле владела навязчивая идея: любой ценой дать единственной дочери хорошее образование. Они перебираются в Амстердам — там находилось специальное училище для девушек, готовившее преподавателей. В него и поступает Маргарита-Гертруда Зелле.

Летние каникулы 1894 года, после окончания первого курса, она проводит у тетки в Гааге. И в это же время туда приезжает в отпуск капитан голландской колониальной армии Кэмпбелл Маклеод. Этот серьезный сорокалетний офицер, с точки зрения друзей, имел один недостаток: он был убежденным холостяком. В шутку кто-то из них поместил в местной газете объявление о том, что некий Маклеод ищет спутницу жизни, согласную отправиться с ним в Нидерландскую Индию. После этого на «жениха» посыпались предложения от романтически настроенных особ. Одним из последних пришло подкупавшее своей непосредственностью письмо будущей учительницы. Она писала, что давно мечтает уехать куда-нибудь в Азию учить туземных детей и ради этого готова выйти замуж за Маклеода.

Тронутый благородным стремлением Маргариты Зелле, Маклеод ответил ей. Встреча произошла в старинном дворце Маурицхёис, славящемся своим уникальным собранием картин. За два часа, которые они провели там, капитан Маклеод так ни разу и не взглянул на полотна знаменитых голландских и фламандских мастеров. Эта высокая, стройная девушка поразила его неповторимой природной грацией, энергией, столь не похожей на обычную голландскую сдержанность, здоровым жизнелюбием. Через неделю состоялась помолвка, а через несколько месяцев — свадьба. В начале 1895 года супруги едут в Нидерландскую Индию. У них рождается сын Норман, а затем дочь, получившая звучное имя Джуана-Луиза. Жизнь в далекой колонии, которая раньше казалась Маргарите полной романтики и приключений, оказалась на практике скучным прозябанием в отдаленных гарнизонах Явы, Суматры и Бали. Маргарита быстро усвоила принятое среди голландцев высокомерное отношение к «дикарям-туземцам». Так же быстро испарилось ее намерение учить здешних детей. Теперь она находила это занятие унизительным для «первой дамы» гарнизона, а своего мужа, пытавшегося приохотить ее к делу, считала скучным педантом. Заботам о доме и уходу за детьми Маргарита все больше предпочитала компанию молодых офицеров.

К тому же она не на шутку увлеклась местными танцами. Врожденная пластичность и темперамент помогали Маргарите постигать основы этого традиционного индонезийского искусства. И тут у нее зарождается мысль вернуться в Европу и посвятить себя балету. В это время, летом 1899 года, умирает ее сын Норман.

В 1902 году Маклеоды возвращаются в Голландию. Маргарита разводится с мужем и, оставив ему на воспитание дочь, намеревается искать счастья на сцене. Однако при всей врожденной одаренности ее ждет неудача. Чтобы стать балериной, кроме грации и гибкости, необходима еще отточенная техника. Овладевать же подобными премудростями в двадцать пять лет — дело безнадежное. Маргарита вынуждена на первых порах довольствоваться участием в музыкальных ревю и второстепенными ролями в провинциальных труппах — сначала в Голландии, а затем во Франции. Но она жаждет купаться в лучах славы, чувствовать себя предметом всеобщего восхищения, получать дорогие подарки, стать по-настоящему богатой. Ради этого Маргарита Зелле, дочь голландского бюргера, готова на все.

Во Франции она попадается на глаза прожженному дельцу от искусства. Он считает, что, если умело подать эту второсортную танцовщицу, из нее можно сделать звезду первой величины. И вот на свет появляется исполнительница индийских ритуальных танцев Мата Хари.

Нам неизвестно, что за ценители и знатоки присутствовали на ее первом выступлении в музее Гимэ. Но ни один из них не обратил внимания на явное несоответствие статуи Будды и индийских ритуальных танцев, якобы исполнявшихся Мата Хари. И до сего времени из статьи в статью, из романа в роман продолжают кочевать пущенные в обиход не то самой Мата Хари, не то газетчиками «липовые» детали биографии танцовщицы. Во-первых, само имя Мата Хари не имеет никакого отношения к индийским языкам. Скорее всего оно было подсказано Маргаритой Зелле. Прожив семь лет в Нидерландской Индии, она, вероятно, знала местные диалекты. По-индонезийски сочетание слов «мата» — глаз и «хари»— день означает «солнце».

Во-вторых, «знаменитый индийский храм Канда-Свами» находится не в Индии, а на Цейлоне и не имеет никакого отношения к индуизму.

Чистым вымыслом была и история с английским офицером, пьяницей-мужем и тайным бегством в Европу.

Впрочем, все это не помешало тогда Маргарите Зелле стать модной танцовщицей. Правда, несмотря на многочисленные «победы», у ее ног не было ни кронпринца, ни герцога Брунсвика, ни королей и премьер-министров. Не доводилось ей бывать и на военных маневрах в Силезии с «маленьким Вилли». Что же касается шефа берлинской полиции, то не исключено, что фон Ягов, большой, по свидетельству современников, ловелас, был знаком с заезжей красавицей танцовщицей. Но вот агентом под номером Н-21, засланным им во Францию, Мата Хари не могла быть. По той простой причине, что начальник полиции в прусской Германии не мог ведать политическим и военным шпионажем против иностранных государств.

С такой же легкостью — подобно карточному домику — рассыпается и другая излюбленная версия «биографии» Маргариты Зелле относительно ее учебы в разведывательной школе в Леррахе в предвоенные годы. В то время репортеры следили буквально за каждым шагом танцовщицы (кстати, будь она настоящей шпионкой, это безмерно затруднило бы ее работу) и, конечно, не преминули бы отметить ее исчезновение хотя бы на несколько недель. Больше того, американцу Сэму Ваагеннару удалось достать своего рода дневник Мата Хари. Это — газетные вырезки о Мата Хари с ее собственноручными пометками; он сличил «дневник» с подробнейшим досье, собранным им в результате тщательного изучения европейской прессы тех лет. И нигде он не обнаружил ни малейшего намека на какое-то, пусть кратковременное, исчезновение танцовщицы из поля зрения газетчиков вплоть до начала первой мировой войны.

Многочисленные же переезды Мата Хари из Франции в Германию, в Бельгию и в Италию объясняются достаточно просто. Артистке было за тридцать. Экзотичность ее танцев начала приедаться. И она все чаще меняет мюзик-холлы и кабаре, города и страны, чтобы публика не охладела к ней. Интересен такой момент: в целях саморекламы Маргарита Зелле даже распускает слух, что является незаконной дочерью принца Уэльского, впоследствии короля Эдуарда VII, которому довелось побывать в Индии.

После начала войны Мата Хари спешит в Голландию, где проводит почти полтора года у родных. Лишь пустой кошелек заставляет ее вернуться во Францию. Для этого не потребовалось каких-то хитроумных комбинаций, извещений нотариусов и тому подобных детективных аксессуаров. Но с выступлениями в Париже действительно ничего не получилось: когда идут кровопролитные сражения, людям не до ритуальных танцев. Маргарита Зелле решает перебраться поближе к фронту — туда, где много военных, скучающих без женского общества. Ей пора поправить свои финансовые дела, а в офицерской щедрости она не сомневается. И в сентябре 1915 года Мата Хари приезжает в Виттель, где остается около двух — а не семи, как принято считать,— месяцев. Легенда о слепом русском офицере, за которым преданно ухаживает парижская танцовщица, была создана досужими газетчиками уже позже.

Фильм о Мата Хари, роль которой играет талантливая актриса Грета Гарбо, придал этому вымыслу некое подобие документальности.

Любопытно, что в составе русского экспедиционного корпуса во Франции действительно находился майор Марков. Только прибыл он туда со своей частью в июле 1916 года. После ранения, летом 1917 года, Марков лежал в госпитале в Виттеле, но Мата Хари в это время томилась в 12-й камере тюрьмы Сен-Лазар. Поводом же для создания эффектной истории о романе русского офицера и немецкой шпионки послужило их мимолетное знакомство в Париже еще до войны.

Подобное переплетение правды, полуправды, чистого вымысла с легким акцентированием на определенных местах весьма характерно для многочисленных материалов о Мата Хари. Так, например, в начале войны французская контрразведка, безусловно, занималась проверкой лояльности Маргариты Зелле — ведь она была иностранкой. Возможно, что она побывала во Втором бюро и, чтобы не оказаться высланной из Франции, даже предложила свои услуги в качестве добровольного агента. Иначе Мата Хари едва ли рискнула бы заявить об этом на допросе у начальника английской секретной службы сэра Базиля Томпсона. Но вот то, что она якобы выдала маршруты немецких подводных лодок и две из них были потоплены союзниками вблизи «марокканского порта Махдия», — явная ложь, хотя на этом факте основывалось во время суда одно из доказательств ее связей с Берлином. Даже если бы Мата Хари и была германской шпионкой — по элементарным законам конспирации немцы никогда бы не стали раскрывать перед агентом-иностранкой таких секретов, как операции их подводных лодок. Причем за все годы войны в районе порта Махдия (кстати, он расположен не в Марокко, а в Тунисе) не было потоплено ни одной немецкой подводной лодки, что должно было быть известно обвинителю французского трибунала.

Так же маловероятна история с шестью французскими агентами, которых якобы Мата Хари предала в Брюсселе. Во всяком случае, ни в одном серьезном специальном исследовании этот факт не фигурирует. Да и здравый смысл говорит о том, что немцы не стали бы столь поспешно ликвидировать выявленных шпионов хотя бы из опасения скомпрометировать собственного агента, от которого эти сведения были получены.

Итак, мы подошли к последнему, самому загадочному и трагическому периоду жизни Маргариты Зелле (Мата Хари) — к ее пребыванию в Испании. Что привело ее туда? Каким образом она очутилась в обществе германских разведчиков, прикрывавшихся дипломатической ширмой? Наконец, как объяснить телеграмму, сыгравшую решающую роль в ее судьбе?

Скорее всего задание поехать в Мадрид и проникнуть в прогермански настроенные придворные круги или хотя бы сблизиться с кем-либо из официальных немецких представителей там Маргарита Зелле получила от... Второго бюро. Ведь именно французскую контрразведку интересовала активная деятельность, которую развернули в испанской столице посланцы Берлина.

Сначала экс-танцовщица с рвением взялась за выполнение этой миссии. Однако играть роль разведчицы оказалось довольно скучным и утомительным делом. Мата Хари отдалась на волю течения, нимало не заботясь, к какому берегу ее прибьет. Она была удобной попутчицей для молодого Канариса — ведь ее общество давало ему возможность посещать те места, где собирались офицеры союзников. К тому же он не на шутку увлекся красивой голландкой. Но что мог предложить тщеславной танцовщице лейтенант, не имевший ни состояния, ни положения в обществе? Мата Хари упорно отвергала его попытки к сближению, не отказываясь, однако, от подарков, от посещения ресторанов, поездок на фешенебельные курорты Атлантического и Средиземноморского побережья (помощник военно-морского атташе оправдывал их «необходимостью наблюдать за передвижениями английских и французских судов»).

Все это стоило немалых денег, и Канарис «заимствовал» их из фондов, предназначенных для оплаты тайных осведомителей и агентов. Больше того, ему удается уговорить Мата Хари стать его фиктивным агентом, соблазнив ее перспективой крупных вознаграждений за «услуги» отнюдь не шпионского характера. Конечно, рано или поздно придется отчитываться за выброшенные на ветер суммы. Но на этот случай у изворотливого лейтенанта был предусмотрен коварный план.

Канарис убеждает своего начальника, военно-морского атташе Крона, в том, что новый агент — звезда парижских варьете — может принести огромную пользу Германии именно во Франции. Тот, в свою очередь, сообщает в Берлин о чрезвычайно ценной шпионке, завербованной Канарисом, и добивается санкции на ее засылку в тыл противника.

Мата Хари соблазнилась 15 тысячами франков — на память о приятных часах, проведенных с немецким лейтенантом. Деньги будут ждать ее в Париже — она сама должна понять, что в Мадриде это могло бы вызвать ненужные разговоры и повредить обоим. В телеграмме немецкому резиденту в Амстердаме Канарис умышленно использует старый шифр, уже известный французам, для верности ставит индекс «Н», который давался германским агентам еще до войны. Все детали дьявольского плана рассчитаны с чисто немецкой педантичностью. Привести его в исполнение должна французская контрразведка. Расчет верен — Маргарита Зелле, известная под именем Мата Хари, оказывается в тюрьме. Ее отчаянные попытки доказать свою невиновность словно наталкиваются на глухую стену. Да, она получила эти злополучные 15 тысяч, но как компенсацию за благосклонное отношение к помощнику военно-морского атташе Канарису; да, согласилась стать немецким агентом — пусть это опрометчивый, но абсолютно невинный поступок — она ведь не стала шпионить для них.

Увы, последнее признание, из-за предвоенного индекса «Н» в перехваченной телеграмме, истолковывается французами чуть ли не как главное доказательство длительной шпионской работы на немцев.

На суде не было представлено ни одной улики, которая бы подкрепляла предъявленные Мата Хари обвинения. Утверждение о ее ответственности за потопление 17 судов и гибель 50 тысяч французских солдат и моряков формулировалось исключительно туманно: «...Находясь в Мадриде, Маргарита Зелле систематически снабжала немецкую разведку сведениями о передвижении судов союзников..., что явилось причиной торпедирования» и т.д., без конкретного указания на то, как шпионка собирала и передавала эту информацию немцам, какие суда, когда и где были потоплены.

Английский специалист по вопросам разведки Хинчли позднее назвал этот суд «откровенным юридическим убийством». Защитник Мата Хари 75-летний мэтр Клюнэ предпринял отчаянную попытку добиться отмены смертного приговора. Он подал официальное заявление о том, что Мата Хари готовится стать матерью. Впрочем, это ничего не изменило в судьбе его подопечной.

Исход дела Мата Хари был предрешен заранее. К лету 1917 года народные массы Франции устали от бессмысленной и кровопролитной войны. Весной в стране вспыхнули солдатские восстания, жестоко подавленные правительством. Но в армии и среди населения продолжало расти недовольство, грозя новым взрывом. Пока не поздно, нужно было дать ему выход, направить в безопасное русло. А для этого требовался подходящий объект, чтобы свалить на него вину за беспрерывные поражения на фронте, за бездарное, а порой просто преступное руководство, за тупоголовую политику правящих кругов. В числе других «мер» определенную роль должно было сыграть и «дело» Мата Хари. Процесс над известной парижской танцовщицей, по замыслу его организаторов, должен был убедить массы в зловещих кознях немцев, вызвать шовинистический угар в стране. И какое значение имела жизнь одного человека!

Сам того не ведая, Канарис оказал колоссальную услугу французам, которая с лихвой восполнила ущерб, причиненный всей его шпионской работой. Может быть, именно поэтому биографы Канариса (с течением времени он стал главой пресловутого абвера), немец Гейнц Абсхаген и англичанин Колвин категорически отрицают его причастность к делу Мата Хари?

«Королева шпионажа», «несравненная» Мата Хари оказалась всего лишь слепой игрушкой в руках сильных мира сего.

На этом, казалось, история Маргариты Зелле — Мата Хари могла бы и закончиться. Но что это? Откроем один из последних номеров французского журнала «Пари-матч». Цветные кадры из фильма, огромная фотография обнаженной красотки и заголовок «У Мата Хари и Джеймса Бонда — дочь! Вот она»! Оказывается, история не только не закончилась...

В чем же секрет живучести легенды о Мата Хари? Вот что пишет в книге «Мир шпионажа» английский журналист Ньюманн:

«Слава Мата Хари живет и будет жить вечно... Отсутствие фактов, подтверждающих ее виртуозное мастерство шпионки, не имеет никакого значения... Пресса нуждается в сенсациях, которые, в свою очередь, неизбежно связаны с известными личностями. Это относится и к Мата Хари. Газеты и читающая публика любят громкие имена. Поэтому журналисты, которые даже не слышали о ней при ее жизни, жадно ухватились за образ Мата Хари».

Впрочем, это только одна сторона дела, правда подмеченная Ньюманном весьма точно. В наши дни на Западе на читателя ежегодно обрушивается целая лавина книжонок, повествующих о похождениях тайных агентов, гангстеров, полицейских инспекторов. Но даже самый непритязательный читатель в конце концов теряет интерес к приключениям вымышленных персонажей типа пресловутого «агента 007». И тем более лакомой приманкой для изготовителей этой шпионско-уголовной стряпни становятся имена людей, которые существовали в действительности.

Почувствовав, что незадачливый «агент 007» с правом на убийство утрачивает свою былую популярность, заботливые опекуны Джеймса Бонда поспешили бросить ему спасательный круг в виде «королевы шпионажа» Мата Хари. В итоге на экранах и появляются произведения типа нового боевика, в котором перед зрителями предстает ослепительная красавица и, конечно же, «сверхшпионка» Мата Бонд — дитя романтической любви Мата Хари и Джеймса Бонда.

С. Милин

Путешествие Томаса Кэвендиша вокруг света

Удивительное и успешное путешествие мастера кораблевождения Томаса Кэвендиша из Тримлея в графстве Суффолк, эсквайра, в Южное море и оттуда вокруг всего света…

Под таким приличествующим событию названием был напечатан в конце XVI века во Франкфурте труд мастера Фрэнсиса Притти, джентльмена, участвовавшего в названном предприятии. Позднее имя Кэвендиша упоминалось в некоторых научных трактатах, попало в несколько энциклопедий и потом, по существу, оказалось забыто.

Конечно, имя Кэвендиша не исчезло из истории — о нем писали известный мореплаватель и писатель Дюмои-Дюрвиль, великий Дарвин, Жюль Верн и многие другие, но все же время оказалось куда более благожелательно к его прославленным предшественникам Магеллану и Дрейку, совершившим первых два кругосветных плавания, чем к нему, третьему в истории кораблевождения, отважившемуся обогнуть земной шар...

21 июля 1586 года. Нельзя сказать, что весь Плимут сбежался поглазеть, как поднимают паруса корабли сэра Томаса Кэвендиша: эскадра была маленькая, водоизмещение флагмана — всего 120 тонн. Было ясно, что адмирал (между прочим, выпускник христианского колледжа в Кембридже) не пользовался слишком большим доверием судовладельцев, хотя он слыл человеком отчаянным и, как полагалось истинному «джентльмену моря», не очень-то задумывался над различием между флагом ее величества королевы Елизаветы и «веселым Роджером» и не считал пиратское ремесло хуже любого другого...

Цель предстоящей экспедиции была проста — объехать земной шар и нанести на карты ее королевского величества неизвестные острова, благоприятные течения, попутные ветры — и бесхитростна: не упускать при случае любую добычу, что качается на волнах под любым флагом, кроме флага ее величества. И прощай — может быть, навсегда — добрая старая Англия. Вестей не будет, а если кому и суждено вернуться, то года через три. Аминь...

21 июля. Англия исчезает за кормой. У ста двадцати трех моряков остаются море, темные, сырые каюты, бочки с вином и водой, сушеное мясо и сухари, пушки, порох, мушкеты, абордажные крючья, попутный ветер и все тому подобное.

Первым идет флагман «Дизайр» («Стремление»), за ним — «Контент» («Довольный»). Замыкает шествие малютка «Галантный Хью».

Надо спешить. Надо успеть достигнуть экватора к сентябрю и поймать осенние ветры. Только этими ветрами можно успеть к самой хмурой части Южноамериканского континента примерно к Новому году, когда там лето, а океан не слишком свиреп. Если запоздаешь, то будут отменные шансы близко познакомиться с «ревущими» широтами, которые если и не проглотят, то уж отведают непременно...

26 августа эскадра около благоухающей Сьерра-Леоне. Здесь хозяевами считались португальцы, которые подчинялись испанской короне, и англичане решили быть начеку. Но все же люди сошли на берег, одни растянулись на песке, другие отправились в лес. Узнав, что прибывшие — враги их хозяев, негры доброжелательно сообщили о португальском судне, стоящем где-то неподалеку. «Галантный Хью» тут же отправился на поиски, но ничего не нашел. Вечером на берегу матросы пели, плясали, а с неба на них умильно смотрел Южный Крест... Идиллия была нарушена на другой же день. В скалах был захвачен португальский лазутчик. Кембриджская образованность сэра Томаса помогла быстро найти аргументы в пользу пытки, после чего португалец поспешил рассказать о негритянском городке, откуда англичанам следует ждать нападения. Кэвендиш, решив, что настала пора «поразмяться», во главе семидесяти головорезов ворвался в городок и поджег его. Португальцев в городке не оказалось, а негры, увидев свои дома горящими, пустили в ход стрелы и ранили многих англичан.

Вернувшись после «разминки», моряки начали готовиться в дорогу...

6 сентября корабли вышли в море. Несколько дней эскадра крутилась около островов Зеленого Мыса. Моряки, призывая всех чертей на этих сухопутных ученых крыс с их латынью и пергаментом, вечно заставляющих бравых ребят заниматься пустяками, мерили глубины и уточняли течения — то, что в португальских лоциях было записано уже лет сто назад, теперь делалось и английским достоянием. Секретная география — сокрытие от других стран островов, проливов, мелен, выгодных якорных стоянок — в то время процветала.

Весь остаток сентября и октября три корабля пересекали Атлантику.

10 октября с мачты «Дизайра» раздалось: «Земля!» Первый океан остался за кормой.

Два месяца суда медленно двигались вдоль мрачных скалистых берегов Патагонии. Шестьдесят шесть лет назад здесь впервые прошел Магеллан, мечтая о вожделенном проливе и не ведая, где он. Кэвендишу было легче: маршрут в общих чертах известен, хотя сам по себе ничуть не стал проще. О пути мимо мыса Горн в то время еще не знали.

Новый, 1587 год принес первую бурю. Однако шквал не успел обрушиться на корабли Кэвендиша — зоркие наблюдатели увидели высокий мыс, за которым берег резко уходил на запад, — Магелланов пролив!

Атлантический океан рассвирепел, не желая упустить добычу, но корабли успели скрыться за мысом, где нашлась хорошая якорная стоянка. Три дня бесновался океан, а едва утих — эскадра проскользнула в Магелланов пролив.

Не успела скрыться за кормой Атлантика, не успели моряки привыкнуть к тому, что берег и слева и справа, как к ним донеслись выстрелы и крики. Несколько людей махали руками, кричали, палили в воздух. Вскоре на борт поднялись двадцать три человека, опухших от голода, оборванных и ошалевших от радости. Это были испанцы, оставленные здесь три года назад: после того как Френсис Дрейк вторгся в Тихий океан, испанцы решили «запереть» единственно известный вход в Южное море, и возник в Магеллановом проливе форт Филипп, охраняемый четырьмя сотнями испанских солдат. Высокое начальство в Мадриде было уверено, что солдаты прокормят себя сами — на то они и солдаты, — и вскоре король Филипп II и его американские наместники просто-напросто забыли о самом южном в мире поселении европейцев: у короля и так хватало забот — в Европе шла война, бунтовали нидерландские гёзы, против Англии снаряжалась «Непобедимая Армада»... И обитатели форта оказались в отчаянном положении: дичь и рыбу достать было почти невозможно, одежда превратилась в лохмотья, большую часть года свирепствовали бури и морозы.

Двадцать три человека, оставшиеся в живых из четырехсот, недолго протянули бы, не появись здесь англичане — злейшие враги их повелителя. Кэвендиш принял умирающих от голода и лишений испанцев на борт, смекнув, что это капитал, который пригодится при будущих столкновениях с кораблями Филиппа. Место же, где остался полуразвалившийся форт, англичане переименовали в «Порт голода».

Пролив петлял, грозил туманами, островками, скалами, приходилось часто останавливаться, разведывать путь, мерить дно. Встреча с патагонцами, начавшаяся мирно, кончилась залпами... Матросы с ужасом глядели на пролив. Казалось, ему не будет конца, и не видели они никогда на земле места, более похожего на преддверие ада!

3 февраля, через месяц после прощания с Атлантическим океаном, англичане приветствовали Тихий. Приветствия, правда, умолкли, когда с запада задул ветер. Пришлось снова укрыться под защиту скал пролива. Океан смягчился лишь через двадцать дней.

Четыре дня все шло хорошо, южный ветер подгонял флотилию к тем краям, куда она стремилась, но затем грянул невиданной свирепости шторм: то настали равноденственные бури. Корабли разметало в океане. Фрэнсис Притти, находившийся на «Галантном Хью», признается в своих записях, что никто не спал три дня и три ночи — выкачивали воду, молились богу и не надеялись на спасение.

Счастливая звезда, однако, не заходила над мачтами Кэвендиша, и три потрепанных корабля через две недели сошлись у острова Святой Марии (ныне остров Чилоэ).

Здесь, на берегах Чили и Перу, испанцы обосновались уже полвека назад. Вице-король Перу управлял громадной территорией бывшей империи инков с помощью изрядного количества солдат, но совсем не нуждался во флоте: все морские баталии происходили в Атлантике, и там король Филипп не жалел средств на пушки и фрегаты. Здесь же, близ узкой береговой полосы, за которой, словно гигантские часовые, стоят Анды, англичан не ждали Правда, бушевали недавно в этих водах молодцы Дрейка. Но Френсис Дрейк казался каким-то демоном, случайно залетевшим из Атлантики.

И вот теперь здесь, на краю света, у далеких дремлющих портов, показался еще один страшный хищник... Один за другим горят неповоротливые, пузатые испанские «купцы». Несколько залпов — и они сдаются. Иногда команда и пассажиры успевали доплыть до берега, чаще не успевали... Драгоценности, золото — вот цель сэра Кэвендиша.

Медленно плывут три пирата на север. На востоке еле видна полоска берега, за которой поднимаются фантастические, невиданные горы.

Около Арики впередсмотрящий «Дизайра» вдруг видит легкую барку, несущуюся вдоль берега на север. Догоняют, захватывают. На барке нет груза. Почтенный старый фламандец и три испанца отказываются сообщить, куда и зачем они плыли. Кэвендиш дает сигнал — фламандца подвешивают на вывернутых руках, но он молчит. Подвешивают испанцев — и после долгих пыток один из них, еле шевеля окровавленными губами, признается, что они должны были предупредить вице-короля Перу об опасности...

По берегу уже несется слух о пиратах. Все гавани закрыты. Войска на страже. На крупную добычу в этих растревоженных водах уже трудно рассчитывать, и три корабля, обходя слишком сильные перуанские крепости, все дальше и дальше забираются на север...

20 мая штурмом взят городок Пайта. Трофеи — 25 фунтов серебра в слитках и множество товаров... Через пят дней у берегов нынешнего Эквадора с эскадры замечают легко скользящий по волнам бальсовый плот. Индеец, управлявший им, после не слишком деликатных расспросов признается, что следил за чужеземцами по приказу своего касика, который владеет огромными богатствами. Англичане ринулись к островку, где находился дворец касика, но тот успел ускользнуть от них со всем своим золотом и серебром. Англичане в сердцах разорили дворец, а в придачу разнесли и церковь.

Выясняется, что адмиральский корабль нуждается в починке. Эскадра тайком входит в тихую бухту, и, выставив стражу, моряки принимаются за плотницкую работу.

Несколько дней прошли тихо. Но вот один из пленников — португалец, захваченный еще в Сьерра-Леоне, — идет за водой под охраной часового, вдруг прыгает в море и, проплыв больше километра, исчезает в прибрежных зарослях. Прошло еще два дня. Кэвендиш торопит с ремонтом, посты удвоены, и все-таки испанцы сумели подкрасться... Девять матросов убиты, трое попали в плен, но Кэвендиш успел оценить силы неприятеля: сотня испанцев и две сотни индейцев с ними. Адмирал принимает отчаянное решение. Он берет семьдесят человек и под прикрытием корабельных пушек атакует вчетверо превосходящего противника. Атака была столь яростной и неожиданной, что испанцы в панике бросились в горы, молк бога спасти их от английских дьяволов, а сами дьяволы сожгли несколько городков, потопили еще четыре корабля и выиграли нужное время. Пока курьеры испанцев скакали в Лиму и вице-король рассылал приказы, «Дизайр» был уже в порядке, вода набрана, паруса подняты. Правда, погибло более трех десятков матросов — почти четверть экипажа эскадры. И адмирал решил затопить один корабль — сняв шапки, матросы смотрят, как идет ко дну бравый малыш «Галантный Хью»...

12 июня второй раз пересечен экватор, эскадра движется в сторону Новой Испании (Мексики), колонии, завоеванной еще Кортесом.

Три недели не видно берега, океан тих и ласков, в Мексике и не ведают об опасности, потому что почта из Перу идет слишком долго.

Однажды Кэвендиш созывает офицеров на тайное совещание и объявляет, что принял важное решение. Он только что беседовал с одним из пленных, провансальцем Михаэлем Санциусом. То был искатель приключений, испытывающий почтение только к тому монарху, чье изображение видел на золотых монетах своего кошелька. И когда Кэвендиш быстро доказал ему, что королева Елизавета выглядит на золотом фоне ничуть не хуже короля Филиппа, Санцнус согласился быть лоцманом англичан, так как хорошо знал берега Новой Испании. Санциус не только открыл Кэвендишу тайные пути испанцев, но присовокупил, что вскоре в этих водах должен показаться большой испанский корабль «Санта Анна», на котором — годовая добыча золота и драгоценностей, переправляемая из Манилы в Мадрид... И Кэвендиш объявил, что не уйдет из этих вод, пока лично не переговорит с капитаном «Санта Анны».

С июля по ноябрь Кэвендиш дожидался своего часа. Между делом перехватили небольшой корабль, команда которого спаслась на берегу, атаковали крупный порт Акапулько и сожгли его...

4 ноября рано утром вахтенный завопил «Сэйл! Сэйл!» — то показались паруса «Санта Анны». Кэвендиш очень боялся потопить драгоценного противника и поэтому дал несколько предупредительных залпов, галантно предлагая выбор между жизнью на берегу и могилой на дне. Через несколько часов благоразумные испанцы согласились на первое и подняли «флаг верности».

За свое «добросердечие» Томас Кэвендиш взял с испанцев сущую безделицу: 120 тысяч песо золотом, драгоценные камни, изысканные восточные товары, шелк, атлас. Добыча была неслыханной, и тут же начались споры при дележе. Благородный лидер забрал по обычаю восьмую часть. Остальное было долей команды, но, видимо, предпочтение было оказано людям флагманского корабля, потому что на «Контенте» было больше всего недовольных. «И в следующую ночь, — записывает Фрэнсис Притти, — мы потеряли «Контент» и более не видели его». Больше «Контент» никогда не упоминается в документах экспедиции. Вероятно, недовольная дележом команда заставила своего капитана ловить другой ветер удачи...

Между тем «Дизайр», последний из трех, с полусотней людей на борту быстро несся к западу, и однажды расстояние от родины достигло двадцати тысяч километров, а поскольку больших расстояний на свете не бывает, то с этого момента Англия стала приближаться.

1 марта показалась Ява. Сначала гигантский остров казался вымершим. Ни одна лодка не подплыла к судну: торговля с иностранцами считалась на Яве привилегией правителей, и кто начинал думать иначе, мог считать, что думает в последний раз. Раджа Баламбоам, узнав о пришельцах, послал для переговоров личного секретаря. Секретарь недолго оставался трезвым на борту «Дизайра», его доклад был составлен в самых выгодных для англичан тонах, и вскоре прибыли каноэ с королевским товаром. Даже видавшие виды моряки были ошарашены: живые быки, гигантские, неведомые, райского вкуса плоды, пальмовое вино, столь же чистое, сколь и сокрушительное, и вдобавок чудесная приправа к слиткам и драгоценностям «Санта Анны» — приличный груз перца и гвоздики...

Итак, второй океан позади. В конце марта нагруженный, крепкий и хорошо обкатанный волнами двух океанов и бесчисленных морей «Дизайр» вышел в Индийский океан и по старой португальской карте начал прокладывать курс к мысу Доброй Надежды.

Начало зимы в южном полушарии угрожало страшными бурями, но день шел за днем, и вот уже на адмиральской карте сделана отметка в 600 километрах от Африки, а море оставалось спокойным. Еще дней пять, может быть неделя, пути, не больше. Но грянул шторм, и «началось ужасное»... А на второй день бури вдруг в просвете туч на горизонте мелькнула земля — это показался много раньше предполагаемого срока гористый берег Африки: португальская карта сильно преувеличивала расстояние между Явой и Африкой — в XVI веке такие открытия были не редкостью.

Ураганный ветер пронес «Дизайр» мимо мыса Доброй Надежды. Шел третий месяц беспрерывного плавания, оставалась последняя бочка протухшей воды, еды уже не было совсем. И тут счастье снова улыбнулось Кэвендишу — показался остров Святой Елены...

20 нюня запасшиеся свежим мясом, свежей водой, отдохнувшие, довольные, распрощались с островом. Вскоре «Дизайр» в четвертый раз пересекает экватор. Два месяца корабль, ловя ветер, зигзагами шел к северу.

3 сентября неожиданно повстречали старое, обветшалое фламандское судно. Когда корабли поравнялись, с фламандца криками и знаками начали поздравлять англичан.

— С чем?

— Господь дунул, и они рассеялись...

Ко всем далеким морям понесся слух о страшном разгроме «Непобедимой Армады» Филиппа II у английских берегов, о том, как английские капитаны, и среди них сэр Френсис Дрейк, топили и выбрасывали на берег испанские фрегаты и галеоны, о том, как страшная буря разметала остатки армады... Господь дунул, и они рассеялись...»

На «Дизайре» ликуют: добрые вести, родина близко, полсотни отборнейших портовых бродяг возвращаются богачами...

9 сентября 1588 года «в ненастную дождливую погоду мы достигли столь давно вожделенного Плимутского порта». Теперь уже весь Плимут высыпал на пристань, и перед изумленной толпой предстали бородатые загорелые матросы, одетые в драгоценные шелка, со сверкающими перстнями на грязных руках. Мачты «Дизайра» были обернуты в золотистые ткани, а алые паруса сшиты из тонкой восточной материи...

Третье кругосветное окончилось...

Оно продолжалось всего лишь два года и пятьдесят дней, что было рекордом, побитым лишь через два века. Из ста двадцати трех моряков на родину вернулось полсотни. Это было вторым рекордом — рекордом благополучия.

А англичане получили добытые кровью и разбоем карты с уточненными расстояниями, очертаниями берегов, проливами, течениями, ветрами, якорными стоянками... Карты, по которым спустя малое время поведут свои корабли другие адмиралы ее величества, создавая на крови и разбое неохватную Британскую империю...

Эпилог

Кэвендиш быстро промотал громадное богатство, и безумная мысль — совершить четвертое кругосветное путешествие — овладела им: еще не было на Земле человека, дважды обогнувшего ее... Королева одобрила план большой диверсии на Яве, Филиппинах и в соседних краях: мечта о Британской Индии уже родилась. На этот раз судовладельцы охотно предоставляют адмиралу четыре судна. Один из них был старый счастливчик «Дизайр».

26 августа 1591 года Кэвендиш снова в море. Он поднимает паруса всего на месяц позже, чем в первый раз, но это роковой просчет. В пути выясняется, что продуктов взято мало, и это второй просчет. Начинается голод. Кэвендиш решил пополнить трюмы старым испытанным способом — он грабит бразильский город Сантос. Город сожгли, припасов не достали, а несколько драгоценных дней было потеряно. К Магелланову проливу подошли с большим опозданием. Началась зима, разыгрались невиданные бури, в проливе моряки страдали от невыносимых морозов и голода. Кэвендиш снова возвращается в Атлантику. Половина матросов уже умерла от лишений, а ведь экспедиция, по существу, только началась. Вдобавок ужасная буря раскидывает корабли, и они с трудом, каждый сам по себе, пытаются пробиться на родину. Ни в один бразильский порт зайти нельзя, ибо там ждет месть за сожженный Сантос. Кэвендиш на «Дизайре» мечется по океану, но не может уйти от ураганов, голода и болезней. И смерть обрывает путь Кэвендиша к третьему рекорду. 20 мая 1592 года воды Атлантики сомкнулись над завернутым в парусину телом сэра Томаса, адмирала и пирата...

Н. Эйдельман, кандидат исторических наук Рисунки П. Павлинова

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №02 за 1967 год

Шли на битву партизаны

Дорога Генриха Гейне

Мустанг лежит в Гималаях

Десять тысяч моих земляков

Объединяющий полюс

Страна варпетов

Мажино — в продаже

А. Алдан-Семенов. Красные и белые

Квели-квели — гроза полей

Ихтиандры с мыса Тарханкут

Когда ломаются копья

Р. Брэдбери. Вино из одуванчиков

На пиратских волнах

Жорж Арно. Плата за страх

«Дьявол там играет в гольф»

Мата Хари: загадка «королевы шпионажа»

Путешествие Томаса Кэвендиша вокруг света