Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №03 за 1967 год

Наша лаборатория — океан

Тысячи и тысячи миль оставил за кормой славный «Витязь» — ветеран советской океанологии. Природа океана, физические и химические процессы в его водах, связь их с атмосферными явлениями и строением морского дна и многие другие тайны «соленого континента» исследуют ученые «Витязя». Сегодня в нашей «Кают-компании» руководитель радиохимического отряда корабля науки академик Евгений Михайлович Крепс и молодой сотрудник этого отряда Владислав Орлов.

Академик Е. М. Крепс: Иду на «Витязь»

С юных лет у меня была мечта — увидеть атолл. Шли годы. Моя работа биохимика все дальше и дальше уводила меня от атоллов и «пальм, рождающихся из моря». Постепенно я почти примирился с мыслью о том, что моя мечта так и не осуществится.

...В 1957 году я был в Москве на заседании Отделения биологических наук академии, посвященном сорокалетию Советской власти. Слушал интереснейший доклад Льва Александровича Зенкевича об исследовании советскими учеными биологии моря, жизни в глубоководных впадинах океана. В перерыве, разговаривая с Вениамином Григорьевичем Богоровым, я посетовал, что моя работа давно уже не связана с морем.

Богоров тут же поймал меня на слове. «Через десять дней «Витязь» уходит в Тихий океан по плану Международного геофизического года. Иди с нами. Предлагаю официально, как начальник экспедиции».

Почти не раздумывая, я согласился.

Как говорится, сборы были недолги, — через неделю я уже был на «Витязе».

...И однажды я увидел атолл — пальмы, рождающиеся из моря, белую пену прибоя, омывающую ослепительный коралловый пляж. Именно так я и представлял себе «свой» атолл. Да, это было свидание с детством — волнующее, прекрасное.

Но только на это свидание я пришел не искателем приключений на парусном бриге или на узком каноэ, а рабочим науки на корабле науки... Атоллы и пальмы поднимались на горизонте — и исчезали за кормой «Витязя». Оставалась работа—будничная, кропотливая, но без которой ни я, ни мои коллеги не мыслили свою жизнь.

В этом плавании нашей задачей было изучение радиоактивности океана. Эта проблема в то время взволновала умы человечества.

В 1954 году весь мир обошла страшная весть о трагедии японского рыбацкого судна «Фукурю-мару-5», которое было накрыто радиоактивными осадками во время испытаний американского ядерного оружия. Даже длительный курс лечения не мог спасти всех пострадавших рыбаков.

Вскоре наука доказала, что радиоактивные осадки разносятся морскими течениями на сотни миль, отравляя флору и фауну морей.

Во многих странах, и прежде всего в Японии, пришлось срочно установить контроль за уровнем радиоактивного заражения рыбы. Опыты показали: животный и растительный мир морей и океанов весьма восприимчив к радиации. Выяснилось, что Живые морские организмы способны как бы накапливать радиоактивность в количествах, превышающих радиоактивность окружающей среды в сотни и тысячи раз...

Чтобы бороться с этой невидимой смертью, нужно было провести широкие комплексные исследования Мирового океана.

...Миля за милей оставались за винтами «Витязя», Мы замеряем скорости течений, берем пробы грунта, с палубы корабля запускаем радиозонды, а в глубины океана опускаем дночерпатели и тралы, исследуем пробы глубинной воды.

В свое время многие зарубежные ученые предлагали использовать для радиоактивных отходов многокилометровые океанские впадины. Но исследования, проведенные на «Витязе», неопровержимо доказали: какова бы ни была глубина океана, радиоактивные отходы снова попадут в общую циркуляцию океана. На основании этих данных Вениамин Григорьевич Богоров и я представили в 1958 году на Женевскую конференцию по мирному использованию атомной энергии доклад на эту тему, и предложения по использованию океанских впадин для радиоактивных отходов были отклонены.

Вряд ли нужно сейчас говорить о всех научных открытиях, сделанных на «Витязе», Главное — это то, что вся наша работа на гигантской плавучей лаборатории была подчинена одной цели: океан должен нести людям жизнь. В совместной работе мы, старики, забывали о своем возрасте, а юноши становились «мужами науки» — для многих молодых ученых «Витязь» был первой лабораторией.

Владислав Орлов: Семь страниц одного года

Мой путь на «Витязь» был значительно проще и обычнее, чем у Евгения Михайловича.

Все началось с того дня, когда в списке распределения молодых специалистов химфака университета появилось название «Институт океанологии». Буквально через несколько часов я уже беседовал со своим будущим научным руководителем Семеном Владимировичем Бруевичем. И в тот же год я попал на «Витязь», отправлявшийся в Индийский океан.

С тех пор я участвовал в четырех экспедициях «Витязя». Но самый памятный для меня день плаваний — это день, когда я с товарищами «добывал» со дна Яваиской впадины первую страницу своей первой научной статьи.

...Стоит жара, которая так раскалила деревянную палубу, что на нее невозможно ступить босыми ногами. Штиль, ни дуновения ветерка. Зеркальную гладь океана лишь изредка вспарывают небольшие стаи летучих рыбок. Разогнавшись под водой, они пролетают несколько десятков метров и вновь скрываются...

Хочется одного — забраться куда-нибудь в тень. Но весь наш отряд на палубе, у правого борта.

Мы очень волнуемся. Еще бы, под нами семикилометровая глубина Яванской впадины!

Почти с благоговением приступаем к работе... За штурвалом лебедки — геолог Толя Мошкин. Пожалуй, никто не мог так мягко поднять огромный двухсотлитровый батометр с палубы и без рывков опустить его за борт. (Батометр — это широкая, со множеством приспособлений и механизмов стальная труба для забора воды из глубин океана.)

Евгений Михайлович вполголоса, волнуясь как и все мы, подает команды: — Вира помалу, помалу вира! Стоп! Вира! Наконец батометр выведен за борт и висит над водой. Евгений Михайлович дожидается момента, когда судно накреняется вправо, и резко командует: «Майна, быстро», — и, пока судно не качнуло в противоположном направлении. Толя Мошкин должен успеть погрузить стальную трубу в воду, иначе она с колоссальной силой ударит в борт... И — о последствиях лучше тогда не говорить.

Но вот батометр входит в воду, теперь новые тревоги — каждую минуту мы опасаемся, что оборвется трос, что заест крышки — и батометр вернется к нам пустым, что... Да мало ли что может случиться с нашим батометром в глубинах нептуньего царства. По еще не забытой студенческой привычке мы на все лады ругаем батометр — лишь бы он не «завалился» на этом подводном экзамене. Наконец батометр вынырнул из волн... Все участники экспедиции сбежались посмотреть на наше бурное ликование и на глубинную водичку, впервые в таком количестве — двести литров — поднятую на борт. Батометр оказался «героем дня». Радостных радиохимиков, сгрудившихся у батометра, фотографировали непрерывно.

Но добыть воду из неведомых науке глубин — это только первые строчки первой страницы исследования. Теперь надо выделить из воды строн-ций-90 — один из наиболее опасных радиоактивных изотопов. И пошли месяцы сложнейшей работы. Лабораторный стол — палуба. Мы колдовали над огромными баками-отстойниками, колдовали и в тропическую жару и под ударами ветра. Лишь к концу плавания первая страница нашей статьи «Строиций-90 в глубинных водах Индийского океана» была вчерне готова.

А последняя точка в статье была поставлена почти через год после того, как «Витязь» пришвартовался в одесском порту.

...В этой статье, подписанной тремя авторами, было всего семь страниц.

Фото В. Нарциссова и С. Панфиловой

«И стон один, и клич: Россия!..»

По всей Болгарии сейчас

Одно лишь слово есть у нас,

И стон, и клич: Россия!..

(Иван Вазов)

София, 1943 год

По улице Царя Самуила в центре болгарской столицы медленно полз автобус. Над его крышей бесшумно вращалась антенна. Оператор в машине следил за стрелками приборов, ладонью прижимая к щеке лепешку наушника. Включил микрофон:

— Докладывает БУК. Станция 3104 продолжает работу.

По переулку, выходящему на улицу Царя Самуила, двигался другой такой же автобус с вращающейся антенной на крыше. И в нем оператор пеленгаторной установки, пригнувшись к микрофону, шептал:

— Докладывает ГРАБ. Станция 3104 — в эфире!..

У здания военного министерства мерно вышагивали часовые. Им не положено было прятаться от грозы, только что прошедшей над Софией. И теперь, в насквозь промокшей амуниции, они дрожали и клацали зубами. Министерские чины уже покинули свои кабинеты. Только на третьем этаже из двух угловых окон кабинета начальника отдела военной контрразведки пробивались сквозь шторы лезвия света.

В кабинете в этот поздний час были трое: сам начальник отдела полковник Иван Недев, командующий Первой болгарской армией генерал Кочо Стоянов и доктор Отто Делиус, личный представитель адмирала Канариса, начальника абвера — военной разведки гитлеровской Германии. Все трое разительно отличались друг от друга: приземистый, мрачный, заросший черными волосами, с торчащими пучками бровей полковник Недев и лощеный, затянутый в безукоризненный мундир моложавый генерал Стоянов, доктор Делиус в очках, интеллигентной наружности, седеющий и лысеющий. Полковник Недев отнял от уха трубку телефона:

— Посты докладывают: эта станция снова работает.

— Отлично! — генерал привычным движением поправил вьющиеся пряди на затылке. — Сейчас проверим, работает рация от сети или на автономном питании. Отключите западный район города.

Разом гаснет свет во всех домах по улице Царя Самуила. Автобусы-пеленгаторы продолжают ползти вдоль тротуаров навстречу друг другу.

— БУК докладывает: станция 3104 работу прекратила.

Снова загорелись малиново-желто-розовые квадраты окон.

— БУК докладывает: станция снова в эфире!.. Пеленги цепко поймали источник радиосигналов.

Операторы наносят на карту-схему пометки. Вот линии скрестились. Точка пересечения — угловой дом.

— Докладываю: рация работает из дома номер 35 по улице Царя Самуила. Дом шестиэтажный.

Полковник Недев подходит к карте Софии, занимающей всю стену. Ведет пальцем по сплетениям улиц.

— Вот! Вот он где, подлец! Мрачно посапывает:

— Наконец-то. Сейчас я его возьму.

— Подожди, — останавливает генерал. — Надо установить и квартиру.

...Дверца автобуса приоткрывается, на мгновение высветив приборы в кузове.

Трое агентов в гражданских плащах скрываются в подъезде. На первом этаже — магазин. Панель с пробками электроосвещения находится на лестничной площадке. Один из солдат вывертывает пробку. Свет на этаже гаснет.

— Рация работает!

Выше. Выключен свет на втором этаже.

— Работает!.. На третьем.

— Работает!..

За дверью квартиры сердитый голос:

— Какого черта они там на электростанции балуют!

Четвертый этаж. Поворот пробки. Из окна лестничной клетки, выходящей на улицу, видно: шофер мигнул фарами.

Агент шепчет:

— Прервала! Значит, здесь!

Они включают пробку. Смотрят на табличку, прикрепленную к двери: «Семья Белины и Емила Поповых».

Недев выслушивает рапорт. Поднимает глаза на Стоянова. Генерал кивает:

— Высылайте опергруппу.

Доктор Делиус вынимает изо рта сигарету. У доктора тонкие белые пальцы пианиста.

— Стоит ли так торопиться, господа?

Недев и Стоянов с недоумением смотрят на абверовца.

— Тайная вражеская радиостанция засечена, — сдерживая раздражение, начинает разъяснять ему генерал. — Установлена квартира, из которой ведутся передачи.

— Знаем имя хозяина квартиры: Емил Попов,— добавляет полковник.

— И только, — Отто Делиус стряхивает пепел и продувает мундштук.

— Через полчаса мы узнаем все остальное. В этом кабинете.

— Не убежден. Что известно о станции? — голос у немца как у профессора, принимающего экзамен.— На кого она работает: на Россию или на Англию?

— Позывные станции перехвачены пунктами прослушивания по линии Плевен — Русе — Измаил — Одесса. Следовательно, станция работает на Россию,— отвечает генерал. Он уже не скрывает раздражения: «Мы, уважаемый герр доктор, не гимназисты!»

— Станция выходит в эфир не реже одного сеанса в два дня, — добавляет Недев.

— Что еще известно?

— Пока все. Пока.

— Как видите, маловато. Практически — ничего,— немец аккуратно вправляет в мундштук очередную сигарету. — Сам ли Попов или кто-то другой передает из его квартиры? Кто еще входит в резидентуру красных? Из каких источников они получают информацию? Кто руководитель?

— Ну, знаете ли! — разводит руками генерал.— Это все мы выбьем на допросе.

Доктор Делиус прикуривает от зажигалки. Легкое пламя освещает его высокий белый лоб, светлые глаза и единственное украшение, которое он позволил себе на элегантном вечернем костюме: рыцарский крест с дубовыми листьями, пришпиленный к темному галстуку у самого воротника белой сорочки.

— Опыт показывает: даже в моем кабинете коммунисты молчат, — назидательно говорит он. — Они скорей откусят себе язык, чем откроют рот. Все, что только можно, следует выявить при помощи агентуры. Советую, господа, не торопиться. Установите наблюдение за домом. За каждым, с кем встречается семейство Поповых. Проверьте досье на подозреваемых. Перехватите побольше радиограмм...

— Затянем волынку, — прерывает его полковник,— а утечка секретной информации будет продолжаться!

— Опыт показывает: против коммунистов нужно работать наверняка,— не обращая внимания на тон Недева, продолжает доктор.

— Вы правы, — соглашается генерал. — К тому же я не убежден, что их информация столь важна. С помощью наших германских друзей из абвера и гестапо мы уже давно очистили Софию от тузов иностранной разведки.

Кочо Стоянов склоняет поблескивающую бриолином голову в полупоклоне.

Кофе после военного совета

Кафедральный собор Александра Невского заполнен прихожанами. Под сводами звучат песнопения. Слаженный хор голосов вторит епископу Стефану.

У алтаря — места для дворцовой знати. Справа — специально для генералитета. На богослужении присутствует весь «цвет общества» — военный корпус в парадных мундирах, при орденах и прочих регалиях, министры, сановники и даже сам царь Борис. Еще молодой, преждевременно лысеющий, с нездоровым лицом, он прикрыл веки, беззвучно шевелит губами. Само благочестие.

Генерал Кочо Стоянов, переступая с ноги на ногу, поглядывает на царя и шепчет стоящему рядом генералу Никифору Никифорову:

— Приболел, что ли, царь-батюшка? Или нервничает перед поездкой?

— Куда? — тихо спрашивает Никифоров.

— Я слышал — в Берлин собирается, на поклон к богу земному.

Столь вольные речи может позволить себе только Кочо Стоянов — любимчик Бориса и верный почитатель фюрера, высоко поднявшийся по лестнице карьеры. В дворцовых кругах всем известно: Стоянов, кроме того, что командует софийским гарнизоном, является негласным шефом службы безопасности в стране. Какой контраст со стоящим подле него генералом Никифоровым — невысоким, неприметным начальником судебного отдела военного министерства!

Служба продолжается. Стоянов косит глаз на миловидных прихожанок в задних рядах, потом недовольно кивает на епископа:

— Пора бы святому отцу и закругляться! Никифоров знает: Кочо не верит ни в бога, ни в черта. А «закругляться» действительно пора — через час должен начаться военный совет.

— Что-нибудь важное? — спрашивает Никифоров.

— Еще бы! Вчера ночью Михов вернулся с Восточного фронта.

Генералы привычно крестятся и склоняют головы. Да, пора бы и кончиться обедне: всех присутствующих гораздо больше, чем отпущение грехов на том свете, интересует, что расскажет о своей поездке по оккупированной зоне военный министр Никола Михов.

Высший военный совет заседает в просторном зале со стенами, облицованными темным деревом. В центре зала — длинный полированный стол. Вокруг него — кожаные кресла. Ни одного телефона: никакие события за этими стенами не должны отвлекать членов совета от решения судеб болгарского царства. У каждого из присутствующих свое, согласно иерархии, место, хотя все с генеральскими вензелями на погонах. Даже руководителю контрразведки полковнику Недеву вход сюда закрыт. Зал военного совета — святая святых, тайная тайных державы.

Никола Михов входит быстро, энергично. Вместе с ним — германский посланник в Болгарии Бекерле.

— Господа, — начинает Михов, когда все рассаживаются. — Как вам известно, мне была предоставлена счастливая возможность посетить главную штаб-квартиру фюрера на Восточном театре военных действий. Я имел беседы с самим фюрером, с его маршалами и многое увидел собственными глазами...

Теперь, через два с половиной месяца после сталинградского краха, всех членов военного совета прежде всего интересует одно: оправится ли немецкая армия от такого удара? Но министр, поглядывая на германского посланника, бодро рассказывает о железной дисциплине в армии фюрера, о стойкости солдат рейха. Пересказывает жалобы генералов Гитлера на суровость зимы, бездорожье и обширность российских просторов. Все это уже слышали — прошлой зимой, после разгрома под Москвой... Ага, вот и новое: немцы отмечают, что у русских страшная артиллерия, превосходная маскировка и — самое важное: самостоятельность и инициатива. Каждый советский солдат — самостоятельное воинское подразделение, а в германской армии еще царит шаблон... Ну, если уже сами немцы начали признавать такое!..

— Однако не должно быть места для уныния и паники, — продолжал Михов. — Фюрер лично уверил меня, что не позднее середины нынешнего лета в войне на Востоке наступит решительный перелом. В ставке разрабатывается небывалая по своим масштабам стратегическая операция. Собранные в кулак танковые соединения Гудериана и Гота на центральном секторе фронта сокрушат противника. К тому времени в руках солдат фюрера будет новое оружие...

Германский посланник одобрительно кивает. Члены военного совета приободрились: Михов говорит так убежденно. Может быть, и стоит, пока не поздно, включиться в войну — пока пирог не оказался поделенным?..

— Все, что я сообщил — сугубо конфиденциально, — заключает Михов.

После работы по давней привычке генерал Никифор Никифоров прогуливается по аллее Городского сада, окружающего дворец. Вековые дубы и платаны. Голубые ели. Чистота и тишина. Превосходное место для того, кто желает стряхнуть с себя заботы дня или обдумать планы на будущее.

Но сегодня генерал проходит по аллее торопливо. На углу — «сладкарница», маленькое кафе с благоуханным турецким кофе. Как обычно, по дороге домой Никифоров заглядывает сюда.

В «сладкарнице» всего несколько посетителей. Хозяин — вислоусый турок — радушно кланяется генералу, ставит на огонь кованый медный тигель и принимается хлопотать над ним. За столиком— старый знакомый Никифорова, столичный адвокат Александр Пеев. Генерал подсаживается к нему, и, попивая густой кофе, они перебрасываются малозначительными словами.

Наконец адвокат оставляет свою чашку, приподнимает шляпу:

— Доброго вам здоровья, генерал!..

Поздним вечером на улице Царя Самуила, в квартире на четвертом этаже дома № 35, склонился над передатчиком мужчина. Его лицо изможденно, лихорадочно блестят глаза. На скулах — темные пятна румянца. Положив правую ладонь на ключ, он привычно отстукивает точки, тире. Натужно кашляет, заглатывает воздух. Отирает испарину с холодного лба. И снова точки, тире.

«Донесение Журина. Военный министр Михов сообщил членам совета, что во время посещения им главной штаб-квартиры Гитлера на Восточном фронте фюрер лично рассказал о подготовке небывалой по своим масштабам стратегической наступательной операции, которая начнется в середине лета. Танковые соединения Гудериана и Гота...»

Через несколько минут это донесение ляжет на стол начальнику разведуправления Красной Армии. Оно будет учтено при составлении планов Генерального штаба Советских Вооруженных Сил — так было уже не раз с радиограммами, поступающими из Софии. Это донесение — одно из самых ценных. В нем говорится о гитлеровской стратегической операции «Цитадель», которую вермахт попытается осуществить в начале июля 1943 года в районе Курской дуги и которой суждено стать одной из величайших битв Великой Отечественной войны, чтобы завершиться новым катастрофическим поражением немецко-фашистской армии.

Ищейки идут по следу

Улица Царя Самуила — в кипени молодой зелени. По тротуарам мамаши и няни катят коляски с сонными младенцами. От вечера к вечеру пополняется племя влюбленных под шпалерами лип и в укромных расщелинах меж домами. Но если кому-нибудь пришло бы в голову подсчитать, сколько мамаш, нянь и влюбленных приходится на погонный метр тротуаров, то оказалось бы, что наиболее густо заполнен участок перед домом № 35.

Днем и ночью «няни» и «мамаши», «влюбленные» и «старички», сменяя друг друга, не выпускали из цепких взглядов подъезд дома. Более квалифицированные шпики тенями следовали за Емилом Поповым и за его женой Белиной. Они шли по пятам тех людей, с кем Поповы встречались.

В слежку, помимо аппарата военной контрразведки полковника Недева, включались новые службы: группа министра внутренних дел Габровского, начальника отдела «А» — отдела борьбы с коммунизмом — Николы Гешева... Однако генерал Стоянов не спешил докладывать о подпольной радиостанции ни военному министру, ни тем более самому царю Борису. Он это с блеском сделает, когда мышеловка захлопнется.

Ищейки спешили по следу... Дома по улице Царя Самуила стала обходить санбригада по борьбе с грызунами и тараканами. Конечно же, не миновала она и дома № 35. На четвертом этаже, как сказали из-за дверей квартиры Поповых, ни мышей, ни насекомых не водилось. Зато этажом ниже, в квартире торговца среднего достатка, работа для дезинфекторов нашлась. Они посыпали порошками плинтусы и щели, а тем временем тщательно уточняли расположение комнат, совпадающее, вероятно, с планировкой квартиры Попова. Коридор. Первая комната обращена окнами к глухой стене соседнего дома. Здесь антенну не натянешь. Вторая комната. Кухня. Чулан...

Схему квартиры изучали в отделе. Скорее всего передатчик установлен во второй комнате. А прячут его в чулане.

Тюремный надзиратель капрал Гошо открыл дверь одной из камер в корпусе уголовников:

— Эй, Крючок, к коменданту!

Юркий серый человечек засеменил по тюремному коридору.

— Надо бесшумно открыть одну дверь, — сказал комендант Крючку, известному вору-«домушнику». — Посмотри замок, подбери отмычку.

Крючок зашмыгал носом.

— Знаю, знаю. За это неделю будешь получать двойной паек.

И вот Крючок в сопровождении двух «приятелей» в штатском поднимается по лестнице дома № 35, ненадолго задерживается у замочной скважины квартиры на четвертом этаже:

— Примитив. Стандартный английский замок. Тем временем в министерстве внутренних дел составляют тщательное досье на Попова.

Попов Емил Николов, 1910 года рождения. Родился в Велико Тырново, в семье учителя. Отец был соратником Дмитрия Благоева, основателя и вождя Болгарской коммунистической партии, переводчика произведений Маркса. Сам Емил, когда еще учился в технической гимназии в Софии, вступил в коммунистический союз молодежи. Задерживался за распространение антифашистских листовок. Участвовал в тайных собраниях... Образование—среднее техническое. Техник по монтажу и ремонту радиоаппаратуры. Но в настоящее время нигде не работает — болен туберкулезом.

Емил из дому почти не выходит. Зато его жена Белина и живущая в одной с ними квартире сестра Мария, по мужу Владкова, — с утра до вечера в городе. С кем они встречаются?

Муж Марии, Иван Владков, — писарь штаба военного округа. Через него проходят многие секретные документы.

Белина дважды виделась с Тодором Васильевым, рабочим на железной дороге. Чем может быть интересен Васильев? Информацией о перевозках военных грузов?..

А вот еще одно донесение агента: Белина регулярно посещает дом адвоката Александра Пеева под видом прачки. Однако, как установлено, белье она не стирает. Кроме того, за минувшую неделю она несколько раз встречалась в разных местах с женой адвоката Елисаветой Пеевой.

Генерал Кочо Стоянов перечитывает листки досье на Александра Пеева. Он взволнован и возбужден — как гончая, которая взяла, наконец, след.

Александр Костадинов Пеев, сын мэра Пловдива, одного из известных богачей... Окончил военное училище. Еще во время Балканской войны награжден орденом за храбрость, проявленную при взятии Айваз-Баба — укрепленного форта Константинополя. После первой мировой войны ушел в отставку. Учился в Брюсселе. Получил степень доктора юридических наук...

Значит, человек смелый, культурный, с обширными связями. Но при чем тут подпольная радиостанция?

Следующий листок—из «разузнавательного дела» охранного отделения: Пеев еще весной 1917 года стал одним из основателей социал-демократической организации в Карловской околии. Его юридическая контора превратилась в клуб партии. В девятнадцатом году избран депутатом парламента от коммунистов Карлово. Некоторое время издавал в Пловдиве левую газету «Правда». После разгрома коммунистов в 1923 году от партийной работы отошел...

Испугался или глубоко законспирировался?.. В последующие годы, помимо частной юридической практики, занимался археологией, театральной критикой. Даже пытался организовать сельскохозяйственный кооператив... Возможно, расстался с коммунистическими иллюзиями молодости.

Но вот еще одно донесение: в 1939 году туристом выезжал в Советскую Россию. После возвращения опубликовал серию статей о Сельскохозяйственной выставке, о строительстве в СССР. Статьи — симпатизирующие большевикам.

Сын мэра — бравый офицер — известный адвокат — коммунист... Удивительная цепочка. Действительно ли существует связь между Пеевым и сигналами, что уносятся в эфир из дома на улице Царя Самуила?..

Генерал Кочо Стоянов лично знаком с адвокатом. Александр Пеев — олицетворение интеллигентности и добропорядочности: с мягкими внимательными глазами, с седыми висками, мягким зачесом волос. И голос мягкий...

Такой может обвести вокруг пальца кого угодно, но только не генерала Стоянова. Чем значительнее противник, тем более интересным будет единоборство. А если Александр Пеев — действительно советский разведчик, то можно представить себе, какие у него обширные связи. Впрочем, на самом верху, во дворце и среди генералитета, знакомств у него вроде нет. Так что получает он сведения, надо надеяться, от писаря в штабе округа, от каких-нибудь докторишек-инженеришек... Но самое главное — и прежде всего: есть ли действительно связь между Пеевым и Поповым? Как это установить?

Доктор Отто Делиус внимательно просмотрел досье, легким движением поправил очки:

— У вашего друга увлекательная биография... А что сообщают станции прослушивания?

— Рация выходит в эфир регулярно, через день, в 22.30. Позывные ВМП... — ответил Стоянов.— За сеанс передает по 200—250 пятизначных групп.

— А как часто жена Попова встречается с женой Пеева или бывает у них в доме?

Генерал Стоянов вопросительно посмотрел на Недева. Полковник достал агентурный бланк.

— Регулярно, через день... — нахмурил клочковатые брови. — Черт побери, в те же самые дни, когда выходит в эфир рация!

— Можно предположить, пока только предположить, что донесения составляет Александр Пеев, а жена Попова — связная, — продолжал доктор Делиус.

— Возьмем прямо на улице эту Белину, выпотрошим и узнаем!— Полковник Недев готов к действию. — При ней должна оказаться и радиограмма. Не на память же она заучивает текст.

— А если ничего не окажется? Только спугнем.

— Можем устроить автомобильную катастрофу. Обыщем в мертвецкой.

— А если радиограмма окажется зашифрованной? Так оно, видимо, и есть: Пеев — серьезный разведчик, — абверовец закурил, глубоко затянулся. — Нет, господа, наберемся терпения, выясним еще кое-что...

— Хорошо. А пока установим агентурное наблюдение за Пеевым и за всеми, с кем он вступает в контакты, — добавил Кочо Стоянов.

Так в сферу внимания контрразведки попали еще несколько десятков человек. В том числе даже те, с кем адвокат просто раскланивался на улице или случайно оказался за столиком в кафе. В список попал даже генерал Никифор Никифоров, выпивший чашку турецкого кофе в «сладкарнице» на углу против Городского сада. Впрочем, подозревать самого начальника судебного отдела военного министерства не было никаких оснований — и Кочо Стоянов самолично вычеркнул Никифорова из агентурного списка.

Западня

Поздний вечер 16 апреля 1943 года. Кабинет полковника Недева. Полковник, насупившись, смотрит на Кочо. Стоянов поворачивается к доктору Делиусу. Лицо немца бесстрастно. Мерцают толстые стекла очков. Лицо матовое от умело нанесенного слоя пудры. В белых артистических пальцах — неизменная сигарета. Доктор легко затягивается и кивает.

Стоянов приказывает Недеву:

— Давай!

Полковник снимает трубку внутреннего телефона.

В казарме батальона службы безопасности верещит сигнал тревоги.

Раздвигаются окованные ворота. Набирая скорость, крытые автомашины вылетают на вечернюю улицу.

По тротуару улицы Царя Самуила спешат запоздалые прохожие. Машины останавливаются за квартал от дома № 35. Подхватывая полы шинелей, придерживая автоматы, из кузовов высыпают солдаты. Прохожие шарахаются в подворотни: «Снова облава!»

За углом дома, в глухой темноте — автобус-пеленгатор. Оператор настроился на волну тайной радиостанции. Он едва поспевает записывать: радист той станции — высшей квалификации, настоящий ас эфира.

Солдаты окружили дом — мышь не выскользнет. Большая группа, предводительствуемая офицером, поднимается по лестнице. Офицер шепотом передает по цепочке:

— Ни в коем случае не стрелять! Брать живым!

У двери на четвертом этаже вперед выходит узкоплечий человечек — вор Крючок. Шмыгая носом, он ловко вставляет отмычку в замочную скважину. Придерживает ручку. Бесшумно открывает дверь.

Радист погружен в работу. Ключ, зажатый в правой ладони, торопливо стучит. Будто передался ему лихорадочный озноб, который трясет Емила. Его болезненное лицо с алым румянцем на скулах и темными кругами под глазами сосредоточенно. Мозг весь во власти пятизначных цифр, которыми испещрен лежащий под лампой листок. Рядом с ключом, у руки по давней привычке лежит многозарядный пистолет. Под наушники в разноголосицу эфира просачивается приглушенный шум извне.

— Что ты там, Белина? — не поворачивая головы, спрашивает радист.

Дверь распахивается. Мужчина поворачивается. Хватает пистолет.

В дверях — Белина и сын. За ними — солдаты.

— Руки! — командует из-за женщины офицер. — Шевельнешься — и мы всадим в них!

Он вталкивает впереди себя в комнату женщину и мальчика.

Радист оставляет пистолет. Поднимает руки. В наушниках, все еще прижатых скобкой к голове, писк и треск — сигналы далекой станции Центра...

В эти же минуты крытые автомашины останавливаются на улице Адольфа Гитлера, у дома № 33, где живет адвокат Александр Пеев. Взвод солдат перекрывает все входы и выходы. В дом входит начальник отделения «А» Гешев.

— Чем могу быть обязан? — поднимается из-за стола адвокат.

От Николы Гешева не ускользает движение руки адвоката, которым он хочет втиснуть в стопу рукописей на столе какую-то книгу.

— Вы арестованы! Вот ордер.

— В чем дело? Одну минутку... — Пеев начинает собирать бумаги.

— Ничего не трогать. Отойти от стола!.. Гешев поворачивается к своим людям:

— Приступить к обыску.

Сам он подходит к письменному столу. Берет в руки книгу — ту самую, которую хотел спрятать адвокат. Это повесть Алеко Константинова «Бай Ганю».

Пеев зябко передергивает плечами. Это движение тоже не ускользает от внимания начальника отделения «А».

Окончание следует

Владимир Понизовский / Рисунки А. Голяховской

К спасению через пропасть

К спасению через пропасть

На четырнадцатом этаже гостиницы «Астория», расположенной в самом центре Рио-де-Жанейро, шел просмотр нового кинобоевика. Несмотря на утренний час, в огромном зале, отведенном администрацией кинематографистам, было тесно и душно. Кто-то подал мысль включить климатизатор. Внезапно произошло замыкание, вспыхнули провода. Через считанные мгновения пламя вытеснило людей из зала; несколько человек безуспешно пытались остановить огонь, остальные поспешили к лифтам. «Быстрее, быстрее», — торопили друг друга люди, до отказа набивая кабины. Но вот, не выдержав перегрузки, застрял между этажами один подъемник. Через минуту встали и два других. Люди бросились к запасной лестнице, но на их пути уже стояла огненная завеса.

Окна тех комнат, куда еще не добрался огонь, выходили на узкую улочку. Она, как пропасть, отделяла гостиницу от крыши более низкого соседнего дома. Крыша была соблазнительно близко — метрах в пяти-шести. Вот мальчуган лет четырнадцати первым преодолел нерешительность. Он резко оттолкнулся от подоконника и полетел... Страх придал ему силы, он благополучно опустился на крышу. Его примеру последовал мужчина, но, видимо, тот же страх подействовал на него по-иному: не долетев каких-то тридцати сантиметров, он рухнул вниз. Еще кто-то готовился прыгнуть, когда раздались крики пожарных: «Подождите, мы идем к вам на помощь!» С крыши соседнего дома перекинули легкую деревянную лестницу. Пожарный ползком перебрался по ней и, цепляясь за выступы стены, поднялся до четырнадцатого этажа. Здесь он закрепил несколько веревок. По этому ненадежному мосту люди начали перебираться через пропасть улицы. Собравшиеся внизу, замерев, смотрели, как осажденные один за другим повисали над «каньоном» и, перебирая руками веревку, медленно двигались к спасительной крыше. Одна из женщин — видимо, у нее закружилась голова — вдруг выпустила из рук веревку и полетела вниз.

Все это время пожарники, ворвавшиеся в пылающую «Асторию», вели борьбу с огнем. Но только к вечеру пожар был потушен.

Львы на дороге

Был третий час ночи. Полусонный водитель устало глядел на освещенную фарами серую полоску шоссе Париж — Гавр, убегавшую под колеса его машины, как вдруг «увидел львов».

Водитель помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения, резко нажал на тормоз и, упершись лбом в стекло, уставился вперед — «львы стояли на том же самом месте».

Придя, наконец, в себя, водитель закрыл поплотнее все окна и стал ждать, «когда они отойдут подальше».

Потом развернулся, нажал на газ и помчался «ставить на ноги всю полицию».

Водитель не страдал галлюцинациями, львы действительно были. Они убежали из клетки, когда грузовик перевозивший цирк «Ренси», столкнулся с выскочившей из-за поворота машиной. В полиции, когда узнали о ночных беглецах, поняли, что медлить нельзя ни минуты. Вот как только «брать» львов? Решили для начала оцепить участок шоссе. Потом по сигналу полицейские и пришедшие им на помощь жители соседних деревень стали сближаться. Впереди двигались машины, ослепляя львов светом фар. Операция продолжалась до утра. К рассвету на место «охоты на львов» приехал из Гавра Майк Баррей, совмещавший в одном лице должности директора цирка и укротителя. По его указанию львов стали загонять на мост, с одного конца которого поставили клетку. Люди, вооруженные большими решетками, прижали зверей почти вплотную к клеткам, когда лев Халиф неожиданно бросился на рабочего цирка. Трагедия была бы неминуема, если б стоявший рядом капитан полиции не разрядил в обезумевшего Халифа свой пистолет. Оставшиеся пятеро львов были более покладисты: они сами зашли в клетку.

Двери клетки захлопнулись. Путешествие цирка «Ренси» продолжалось.

Смерть «летающего сенбернара»

Очевидцев оказалось в избытке: Сионский аэродром — последняя остановка перед крутобокими отрогами швейцарских Альп, и на травяном поле всегда полно машин. А тут такой случай — сам Гейгер будет показывать класс.

Действительно, Герман Гейгер в своей знаменитой глухой куртке и расшнурованных ботинках заспешил к только что приземлившемуся яркокрылому «пайперу».

— Надо поучить девочку мягко сажать такси,— бросил он, улыбаясь, механикам. Это были его последние слова на земле.

Все остальное случилось быстро. Гейгер подошел к «пайперу», жестом велел пересесть на заднее сиденье Анне-Мари Шалан, молоденькой медсестре, что уже два года работала в его авиакомпании и сейчас осваивала самолет. «Пайпер» проскакал по траве и стал отрываться от земли носом к солнцу.

И тут все замерли: точно в хвост взлетавшему самолету садился планер НВ-579. Люди внизу заорали, замахали руками. Но разве услышишь. Минута... вторая... Планерист, тоже летевший против солнца, не мог видеть машины Гейгера. Кто-то побежал, включил сирену на диспетчерском пункте. Поздно. Метрах в тридцати над полем планер врезался в хвост «пайперу», и оба рухнули на траву: самолет — носом, планер — разваливаясь на куски. Гейгер погиб на месте; планериста и медсестру с тяжелыми увечьями отвезли в больницу — ту самую, куда Гейгер столько раз доставлял спасенных им людей.

Так погиб Герман Гейгер, швейцарский пилот, заслуживший прозвище «летающего сенбернара». Как и эти умные собаки, выкапывающие людей из-под снежных завалов, Гейгер спасал жертв альпийских хребтов.

Тридцать лет назад Герман пришел в аэроклуб Сиона — центра швейцарского кантона Валлис. Пришел учиться водить самолеты. Вечерами приходилось мыть стаканы в кафе — отец не мог помогать сыну, да и не хотел; он считал Германа самым «пропащим» из своих тринадцати детей. И вот каждое утро плечистый белозубый парень залезал в тесную кабину за спину инструктора.

Настал день, когда Герману вручили диплом № 1000 — счастливый номер, как уверяли все. И действительно, ему везло — ведь он одним из первых приземлился на альпийском леднике, целый и невредимый. Более того — самолет тоже не получил никаких повреждений. Но Гейгер не искал спортивных рекордов и достижений, он хотел превратить посадки на ледники в будничное, обычное дело.

— Вы бы сами почувствовали эту тягу, — говорил Гейгер, — если бы вам пришлось полетать над скалами. Хочется поспорить с ними, «покорить», как выражаются любители громких слов.

Но покорять горы нельзя одной лишь решительностью и смелостью отчаяния. На помощь приходят выдумка, техническая хитрость: Герман придумывает особой конструкции убирающиеся лыжи из дюралюминия, отрабатывает технику полета. Гейгер объяснял, что перенял у галок эту технику взлета и посадок.

Его целью была помощь — скорая помощь тем, кто потерялся в ледовом безмолвии или сделал там, наверху, один, только одни неверный шаг.

Но для осуществления замысла нужны были средства и возможности: кантональные власти не собирались «потакать сумасбродству этого вольтижера». Более того, аэродромная служба надзора официально запретила посадки на ледники. В противном случае власти грозили отобрать диплом — тот самый, счастливый.

11 февраля 1952 года радиостанция Сионского аэродрома приняла сообщение: на леднике Роза лыжник сломал несколько ребер, транспортировка невозможна, уведомьте Гейгера. Гейгеру позвонили домой. Через полчаса Герман все в той же куртке и расшнурованных ботинках — на случай, если начнут распухать замерзшие ноги — прогревал мотор «алуэт». Он полетел. Пострадавший не остался калекой.

Лыжник был первым. С того времени спасенные Гейгером жизни исчисляются тысячами — чтобы быть точнее, 3 тысячи 672 человека обязаны ему своим здоровьем. Это были и рабочие строек, и туристы, и проводники, и охотники, и альпинисты, и лесорубы, и роженицы — причем пятеро граждан Швейцарии появилось на свет во время полета.

Однажды альпинист-американец провалился в глубокую извилистую трещину. Его товарищ добрался до охотничьего домика, оттуда по радио вызвали Гейгера. Вертолет сбелл» сел на дюралевые лыжи метрах в пятистах от расселины.

— Парень упал головой вниз в S-образную трещину, — рассказывал Герман. — Стены гладкие как стекло. Я обвязался веревкой и пошел вниз. Целый час я протискивался к парню. Он был совсем плох. Я дал ему хлебнуть коньяку из фляги, сказал, что сейчас заберу его в больницу, что там его поправят, а лежать будет нескучно — много хорошеньких медсестер. Но он с трудом соображал. Двинуть его с места не было никакой возможности. Четыре часа я бился — ни в какую. Мне подали паяльную лампу, я обжигал лед, чтобы развернуть неподвижное тело. Наконец удалось продеть ему под грудь веревку, можно было начинать тянуть. Я полез назад, завел вертолет, несколько раз слетал в Сион и обратно. Нас было уже не четверо, а сорок, и по сантиметру мы подтягивали его к первому изгибу. Восемь человек по очереди тащили, четверо в трещине контролировали движение. Но он застрял... Шел двадцатый час операции. На двадцать первом часу он умер. Еще шесть часов мы вытягивали уже бездыханное тело, на сей раз, чтобы только похоронить его.

Десять лет назад Гейгер еще с несколькими друзьями-пилотами основал авиакомпанию «Эр Глясье». Слава его быстро росла. А после того как он снялся в картине «Ледниковый пилот», его лицо заулыбалось с афиш по всей Европе. Он превратился в реальный символ бесстрашия.

Но не только бесстрашия. Как и всякий человек, щедрый сердцем, он знал цену настоящей помощи и состраданию. Поэтому каждую зиму он подкармливал — из своих более чем скромных средств — зверей в горах.

— Мы покупали у крестьян сено и сбрасывали его сернам, — рассказал Герман Гейгер в своем последнем интервью журналу французских комсомольцев «Ну, ле гарсон э ле фий». — Мне говорили — и сейчас и раньше, — что я сумасброд. Конечно, иссушенным душам, засевшим в конторах, наплевать на то, что дохнут серны, у них и для спасения людей не выбьешь ни сантима...

Рискованные полеты, смелые посадки. В эпоху космических взлетов Гермаи Гейгер остался продолжателем линии энтузиастов авиации — Чкалова, Блерио, Сент-Экзюпери. И как и они, погиб в небе.

Его двадцатилетний сын, Пит Гейгер, налетал уже 45 часов. Собирается работать в авиакомпании погибшего отца: «Над ледниками всегда будет кто-нибудь из Гейгеров...»

Джанатас — новый камень

Из Ленинграда в Джанатас Генка Челышев ехал вместе с ребятами, пел песни и ел в Кзыл-Орде и Джамбуле великолепнейшие кара-гуляби. На обратном пути пришлось хуже. Денег на дыни не было, и песни петь не хотелось. Его никто не провожал, а если бы и захотел проводить, то сделать это было бы нелегко. Генка ушел из общежития ночью, даже не получив заработанных денег. Маршей ему на прощанье, конечно, не играли.

На следующий день песчаный буран замел его следы.

Генка уже месяц жил в Ленинграде. Скоро джанатасские ветры начнут забываться... А ветры там что надо! Как время к обеду, так и пошло крутить. Всегда в одни и те же часы. Дощатую столовку продувает насквозь. Опытные люди никогда не доедают суп до конца. Кому же интересно ломать зубы о песчинки?

Ленинградским друзьям Генка сказал, что у него болит сердце. Он даже сам в это чуть не поверил. Слоняясь по осеннему городу, иногда хватался за сердце. Получалось очень эффектно. Особенно, если рядом были девушки. «Вы больны?» — «Да, сердчишко пошаливает. В Казахстане надорвал. Там жара, понимаете...»

Возвращаясь однажды домой, Генка нашел в почтовом ящике письмо. Он не сомневался — от Сесигюль! Но письмо оказалось от Славика.

Славика он в последнее время невзлюбил, а за что — и сам не знал. Наверное, за вечные Славкины восторги: «Ребята, знаете, как мы город назовем? Город тысячи ветров». — «Да почему тысячи?»— «Почему? Ну хотя бы потому, что я буду работать здесь ровно тысячу дней: каждый день — новый ветер». — «А потом?» — «А потом еще тысячу!» Вот и весь разговор.

Генка читал письмо бывшего приятеля, все больше удивляясь, что тот его не ругает ни за котельную, строительство которой он завалил, ни за побег.

«Жили-были старик со старухой, — писал как ни в чем не бывало Славка. — У самого синего моря, в предгорьях Каратау, на краю пустыни. А море это, Генка, образовалось уже без тебя. Помнишь, ездили на охоту и пили из ручья? Так вот, построили плотину. Три воскресенья всем комсомолом вкалывали. В горах начались осенние дожди, воды помаленьку прибывает. К весне наберем метра на три. Лодочную станцию строим. Купальни и все прочее. А чтобы доски не растащили на костры, чтобы парк (о, две тысячи будущих теней!) какая-нибудь отара не вытоптала, мы прикатили на берег вагончик. Вместе со стариком и старухой, разумеется, — чтобы сторожили».

«Все так же витает в облаках», — поморщился Генка. Почему-то стало досадно, что без него в Джанатасе становится не хуже, а лучше. Купаться задумали, черти. Отвечать Славке или нет? В конце концов он вложил письмо в чистый конверт, на котором написал: «Джамбулская область, Джанатас, самому неисправимому чудаку». Буквы получились острые, злые...

* * *

Славик Савостин стоял на стене, отвернувшись от ветра. Время приближалось к полудню, и ветер уже начинал швыряться песком, наверное, только для того, чтобы позлить Славика. Но Славик и так был зол. Башенный кран раскачивался, как камышинка, Сесигюль взвизгивала от страха и грозилась все бросить.

— Плакали наши рекорды, — мрачно заключил Славик, а это значило, что он готов бороться до конца. Нахалов надо обставить хотя бы потому, что они в Джанатасе всего две недели и уже спорят со стариками. Между прочим, их кран что-то меньше раскачивается.

— Сесигюль! — крикнул Славик. — Хватит мечтать о Генке. Посмотри направо. Хитрые приезжие ребятишки поставили кран на тормоза да еще оттяжками страхуют. Надо перенимать опыт.

С оттяжками кран стал устойчивее. Но и ветер тем временем поднажал. Все равно качка. Плывет Сесигюль в кабине по бескрайним горам, хлещет ветер в лицо, а внизу, в адской пыли, суетятся каменщики. Это длится целую вечность. Если бы новички ушли, Славик тоже увел бы своих ребят. Но новички не уходят, а ему гордость не позволяет уступить.

Пыльное солнце прячется за горы. По всей обогатительной фабрике загораются фонари. Взорванный и неубранный гранит громоздится до самой железной дороги. Фабрики, конечно, еще нет. Ее еще предстоит построить.

Славик думает о фосфоритах, которым угораздило появиться именно в Каратау, в этих Черных горах, в этой каменной, всеми забытой пустыне. Не будь фосфоритов, не строил бы Славик город, а плавал бы где-нибудь на сейнере, селедку ловил бы...

Э, да ведь это слова Генки Челышева... Наверное, устал. Вот затеяли марафон! Если новички не уступят, придется работать так и сутки, и вторые, и третьи... Пока не упадут. Славик явственно увидел, как их несут на носилках в общежитие, и даже повеселел.

— Марафон только начинается!— он постучал кельмой по стене, давая знать, что в хорошем настроении и что надо бы еще поднажать.

Но тут некстати появилась почтальонша и стала искать «самого неисправимого чудака». Ей пришлось перебрать всех ребят, и она с тем же глупым вопросом пристала к Славику. Славик схватил ее за руку, подвел к краю, к самой черной пропасти:

— Ты будешь там, если скажешь еще хоть слово. У нас рекорд. Марафон.

— Это тебе, Слава, теперь я вижу, что тебе,— рассмеялась почтальонша и убежала.

Разорвав конверт, Славик увидел свое письмо, написанное, как он помнил, у костра...

Это было две недели тому назад. К Славику подошел прораб и просительным голосом сказал:

— Новички меня заклевали. Им подавай Каратау. Им покажи фабрику. Они доктора наук, не меньше. Я устал. У меня наряды и процентовки. А у тебя, Славик, светлая голова. Возьми над ними шефство.

Славик был в ударе. Окруженный толпой новичков, он говорил о роскошных танцевальных вечерах, театрах и такси. Над его головой шумели тополя. Подсвеченный, играл цветными огнями причудливый восточный фонтан. Журчали вдоль тротуаров арыки. Над черными горами висела неправдоподобно большая луна...

Но тут подул ветер, и унес его город. На том месте, где только что светился фонтан, поднялся песчаный смерч. Славик вздохнул. Город еще в зародыше — десять домов, детсад, ресторан, и тот недостроенный.

В прошлом году им, в числе первых приехавших на стройку, никто не смог бы показать и этого. Города тогда вообще не было. Ничего не было. Пустынные горы казались застывшим морем. Каменные волны до самого горизонта. Серые, однообразно голые. Ни деревца, ни кустика. Лунное безмолвие. Осколок чужой планеты, упавший в пустыне...

Славик подумал, что новичкам и сейчас не особенно уютно. Тысячи километров до дома. Кругом камни, и в этих камнях непонятные чудаки.

— Прошлой зимой мы катались здесь на лыжах,— улыбнулся ободряюще он, — две недели лежал снег...

Пока Славик лазил с новичками по взорванным горам, наступил вечер. Он здесь всегда начинался неожиданно. Вроде бы только что было светло — и вдруг сразу темень. С гор потянуло холодом...

— Идите к костру, ребята, — окликнули из темноты.

Славик повел на свет свою уставшую команду и увидел дядю Макулбека и механика. Они пекли картошку. Это было здорово! Ребята окружили костер. Когда картошка была съедена и все наличные папиросы выкурены, механик спросил:

— А вам известно, с чего начинался Джанатас?

— Со Славика, — сострил кто-то из приезжих. Механик не обратил на это внимания.

— С экскаваторов. Вон с того.

Там, куда он показывал, огненные глаза прожекторов яростно боролись с тьмой и угадывалось движение огромного стального тела. Все начиналось действительно с этих чудовищ — это было ясно, казалось даже, что они всегда ворочались в этих диких горах, чудом сохранившиеся динозавры.

Но механик говорил о другом. Он продолжал свое:

— В нем сто восемьдесят тонн. Его, значит, разбирают, везут на новое место, собирают, и на все это требуется два месяца. Ну, а нам ждать было некогда. Решили перевезти целиком, по железной дороге. Она, как вы, наверно, заметили, еще и сейчас не сдана. А тогда все на живой нитке держалось. Однако втащили на платформу. Повезли. Дня два тащились эти девяносто километров. Откосы не укреплены, справа кручи, дорога во многих местах по гранитной террасе идет. Паровоз тащит платформу, а мы рядом бежим. Уж и не рады, что затеяли. Если грохнется вниз, не собрать гаек. Да и не поднять его ничем. Во всей округе нет такого подъемного крана. Двигаемся целым табором и — ох, побаиваемся! Вот так и начинался Джанатас.

При свете костра механик стал разбирать какой-то ротор. И тут к огню подвинулся молчавший до сих пор Макулбек, по прозванию Веселый ата.

— Врешь ты все, — спокойно сказал он. — Джанатас начинался с апа Баги. Когда сюда проведут асфальтированную дорогу, вы ей поставьте памятник. Это Баги показала, как лучше проложить дорогу в Джанатас. Пришли люди к Баги и спросили: «Апа, ты помнишь самый большой разлив реки?» Баги села на ишака и поехала, чтобы показать вашим, куда поднималась большая вода.

— А ведь верно, был такой случай, — подтвердил из темноты кто-то.

— А что я говорил?! — торжествовал Макулбек. Но он, конечно, не знал и не мог знать, что, прежде чем расспрашивать бабку Баги о весенних паводках, геологи долго-долго жили в горах. По берегам Беркутинки еще сохранились их глиняные халабуды. Не было у геологов времени, чтобы строить хорошие дома. Они искали фосфориты, делающие поля хлебородными. Они знали, что найдут их, потому что этот желтый камень во многих местах выходил на поверхность. В горы поползли бурильные машины — началось последнее наступление на Черные горы. А когда оно кончилось и геологи «взвесили» найденный клад, некоторые не поверили расчетам. В горах Каратау оказалось полтора миллиарда тонн богатейших фосфоритов. Это гораздо больше, чем на Кольском полуострове...

Еще долго горел костер. При свете этого костра Славик и написал письмо Генке Челышеву.

Прошло еще полмесяца. Сердце у Генки Челышева перестало «болеть», и он тоскливо решал, куда устраиваться на работу. Он поймал себя на том, что медлит с этим. И еще заметил, что живет, как старик, воспоминаниями. Ему вдруг ни с того ни с сего явственно представлялось, как прошлой осенью он вытаскивал вместе со всеми ребятами из грязи машины. А то ему виделись лазоревые степные озера. Вода в них такая синяя, что кажется подкрашенной. Он заспорил со Славкой: переплыву, мол, озеро. Когда вышел на берег, ребята стали смеяться: «Никогда радикулитом не заболеешь». Озеро, оказывается, целебное.

А еще было и так. Они только что разгрузили десять машин с кирпичом, и тут кто-то крикнул: «Джанатас горит!» Было как раз воскресенье. Джанатас словно вымер — на охоту, на рыбалку разъехались ребятишки, а то и просто так, в степь, к озерам.

Ребята кинулись к домам, но оказалось, что дым несет из степи. Побежали туда. Их нагнала поливальная машина. Взобрались наверх...

Огненная волна катилась прямо на Генку, но он из упрямства не отступал. Стоит лишь побежать — и огонь кинется вслед, будет преследовать, как бешеная собака. Генка скинул с себя куртку, отличную ленинградскую куртку, и стал глушить ею огонь. Оглянувшись, он увидел: ребята делали то же самое — забивали огонь рубахами, пиджаками.

Воды в поливалке давно не было. Машину угнали прочь, подальше от пожара. А сами остервенело кидались на огонь.

Сейчас, находясь за четыре тысячи километров от того степного пожарища, Генка вдруг пожалел, что так быстро подошла подмога... Интересно, отступили бы они в конце концов?

А в Ленинграде осень, дождь, и Генке не хочется устраиваться на работу.

Он понимает, что если начнет работать, то привыкнет. Но почему-то ему не хочется привыкать...

В тот же день Славик Савостин говорил Вадиму Иванову, бригадиру новичков:

— Знаешь, старик, был у меня друг, да соскочили у него тормоза — удрал из Джанатаса. Пыльно здесь, видишь ли.

— Наши не убегут.

— А ты, Вадя, самонадеянный. Мы, между прочим, не решились сразу требовать отдельной бригады.

— А мы спецы — каменщики, монтажники, плотники, штукатуры.

— Ладно, спецы. Только уговор: не пищать, когда побьем вас.

Последние слова не произвели на Вадима ни малейшего впечатления. Он протянул Славику кельму, а Славик отдал ему свою. Так, обменявшись «шпагами», они разошлись.

Подойдя к «своему» объекту, Славик сразу полез на самый верх — туда, где шел монтаж. Славик любил монтаж. Он задрал голову к крану и оглушительно закричал:

— Майна! Сесигюль, проснись, ты о чем задумалась?

— Как ты думаешь, вернется? — донеслось сверху.

— Пусть только попробует!

Славик ухмыльнулся и посмотрел на соседний дом. Да, Вадим работать может. Доброволец теперь пошел солидный, не то что они год назад. Они тогда ничего не умели делать — эти сразу создали бригаду. Они целый месяц митинговали — эти начали с того, что вызвали на соревнование старичков. И главное, с таким видом, будто ничего здесь особенного нет. Будто приглашали на охоту.

«Плакала теперь охота», — подумал Славик, подсчитывая меж тем свои резервы.

За горами, по берегу Беркутинки, поднялось зарево: зажглись огни в Джанатасе. С промплощадки города не видать, о нем напоминают только вот эти ночные зарницы.

А вверху, в горах, салютовали башенные краны. Они — как регулировщики. Рука вперед — можно давать раствор, рука вверх — ставь колонну, устало опускается вниз — нужно отдохнуть.

Кран бригады Славки Савостина в эту ночь так и не опускал стрелу.

Над Джанатасом дули осенние ветры. Раскачивали башенные краны и опрокидывали детские коляски, несли из пустыни Муюнкум пыль и песок. Просыпаясь по утрам, люди замечали, что одеяла, одежда и мебель становятся одного, серого, цвета. Этому уже не удивлялись. Привыкли. Даже считали удобным. Уходя на работу, можно было написать пальцем прямо на дверях: «Мика, рано не жди. Соревнуемся со Славкой».

Но теперь на стройке уже много молодежных бригад. Какого Славку имеют в виду, попробуй разберись...

— Где Славку найти? — нетерпеливо спрашивал парень с новеньким чемоданом повстречавшихся ребят. Те внимательно посмотрели на него.

— Вью-ю... Славку! А какого?

— Нашего Славку, — рассердился парень.

— Так сегодня опять двести добровольцев приехало, вчера пятьдесят было, наверно, и Славки есть. Да ты чего? Постой.

Не дослушав их, парень упрямо зашагал навстречу ветру.

Ветер распахнул Генкину куртку и зло толкал в грудь. Но он не обижался. Это был старый знакомый ветер.

И вот уже город! Каменная крепость на пути степных ветров. Джанатас.

Новый камень, как говорят казахи.

Аркадий Савеличев, наш спец. корр. Рисунки И. Бруни

Белфаст

Недавно в Северной Ирландии побывали художник Анатолий Кокорин и писатель, поэт Валентин Берестов; побывали в разное время, но вместе написали об этом путешествии. Их рассказ о столице Ольстера — так называют шесть северных провинций Ирландии, входящих в состав Великобритании, — городе Белфасте мы предлагаем вниманию читателей.

Высокие зеленые холмы. Голубоватая печальная дымка, какой мы не видели ни в Англии, ни в Шотландии. Холмы до последней мокрой травинки высветлены осенним солнцем. А вдали между ними — бурно кипящий котел. Из него вместе с клубами пара нет-нет да и вырвутся смутные тени фабричных труб и готических церквей. Это Белфаст. Над ним (и почему-то только над ним) идет дождь. Он-то и создает феерическую картину клокочущего индустриального центра. Въезжаем сразу в город и в дождь. Мокрый асфальт. Узкие улицы, бегущие то в гору, то с горы. Чем ближе к центру, тем больше чистых серых зданий, с которых по нынешней британской моде содрана копоть. Карнизы над каждым этажом. Колонны и полуколонны. Деловитость неброских вывесок и реклам. Купеческая пышность фасадов. Двухэтажные автобусы. По бортам — разноцветные буковки, призывающие пить пинту молока в день или пиво Гинеса (доза не указана). В одной из витрин тесная толпа розовых манекенов, как бы стесняющихся своей сухой наготы (их переодевают к рождеству)... Самый приметный ориентир в Белфасте — здание ратуши. Ее башню с часами видно почти с каждой улицы.

Но настоящий Белфаст лежит за пределами благополучного центра с его громоздким и пышным Сити-Холлом, многочисленными магазинами и отелями.

Полисмены в Белфасте ходят только парами. Спокойные, важные, гигантского роста. На головах — черные высокие фуражки. Есть и женщины-полисмены. Они тоже ходят парами.

Стоит пройти десять минут от Сити-Холла в любую сторону, и тебя сразу охватывает чувство одиночества и затерянности. Длинные кварталы однотипных, темных от копоти домов. Крыши, усеянные каминными трубами. Ни деревца, ни кустика, ни травинки. Воздух, пропитанный бензином и угольной копотью. В конце каждой улицы — фабричная труба.

Ни в одном путеводителе нет ни слова о рабочих кварталах Белфаста, но именно они создают портрет города.

Воскресный день в Белфасте — день церкви. Закрыты магазины, конторы, даже пабы — пивные бары. С раннего утра все население Белфаста, начиная от малышей, только что научившихся ходить, и до глубоких старцев, — все идут в церкви, держа в руках библии.

А на витринах книжных магазинов Белфаста нередко можно видеть пестрые, как у детективных романов, жаждущие популярности обложки религиозных книг: тут и пересказы библейских сюжетов и такие «научные» труды, как, например, «Птицы в библии». Чтобы заполучить новых прихожан, надо быть современным...

Это один из тех, кто строит корабли на верфях Белфаста. Белфаст — индустриальный город. Здесь обрабатывают белоснежный ирландский лен, делают канаты, строят суда. Сейчас эти отрасли промышленности существуют каждая сама по себе, а раньше они так хорошо дополняли друг друга: корабли уходили в океан, оснащенные белыми парусами и прочными пеньковыми канатами. Жизнь города всегда была связана с морем. Любопытно, что в белфастском музее есть совершенно неожиданные экспонаты. Например... скорпион. Какое отношение имеет он к Северной Ирландии? Оказывается, имеет. Целый стенд посвящен экзотическим тварям, найденным на кораблях, приплывших в Белфаст.

На углу каждой улицы — старомодные бары и пабы. Ирландец не может прожить и дня, не побывав в своем пабе, где за кружкой доброго гинеса помолчит, поболтает или поспорит с друзьями. Споет народные песни. Ольстерцы очень любят песни.

Как-то, в темный осенний вечер, мы сидели с новыми друзьями и пели им наши студенческие, туристские песни. Пели и тут же переводили.

— Пожалуйста, пришлите нам пластинки.

Вспомнилось, как один студент-психолог — невысокий, очень серьезный гоноша,— приглашая нас на вечер встречи со студентами университета, сказал: «Бог знает что приходится читать о вашей стране, и бог знает кто о ней пишет. Мы хотим узнать о Вас от Вас самих!»

Мы встречались в Белфасте со студентами и долгие часы читали им стихи наших поэтов, мы вели интересные беседы в мэрии и рассказывали в белфастском музее о наших ленинградских сокровищницах... Словом, вышло так, что в Белфасте нам пришлось больше говорить, чем слушать.

Ведь Белфаст совсем недавно начал во многом открывать для себя нашу страну.

Прощаемся с Белфастом. Снова мелькают рабочие кварталы, словно кадры грустного неореалистического фильма.

Юркий репортер подносит каждому из нас микрофон:

— Ваши впечатления о Белфасте? Только, пожалуйста, не говорите, что вам понравились люди, не понравилась погода. Так говорят все иностранцы...

Но мы все-таки говорим о людях: врачи — о своих коллегах, учителя — о школе, где они побывали, архитекторы — о строителях. Нам действительно понравились люди, а погода? Ну что ж! Во всяком случае, она не была однообразна. Мы получили представление, как выглядит Белфаст и в ясную погоду, и в слякоть, и в ливень, и звездной ночью при легком морозце и инее. Так что даже это можно рассматривать как одно из проявлений щедрого белфастского гостеприимства.

Ферма рогатых бойцов

Двадцать дней на ферме дона Эдуарде Миура не звучал ни один колокольчик. Двадцать дней назад умер отец дона Эдуарде — «грозный» дон Антонио Миура. Так велит старинная полутора-вековая семейная традиция — колокольчики ставят на длинное бревно у коровника, и их легкомысленный звон не нарушает тишины. Так велит обычай — быки, разгуливающие по полям огромной — в пять тысяч гектаров — фермы, должны приобщиться к семейному трауру. Дон Антонио всю жизнь прожил ради того, чтобы быки с его фермы, выходящие на арены Испании, отличались смелостью и силой.

Где нет жаркого и жесткого солнца, где нет лугов и острых скал, на которых быки оттачивают рога, где нет такой реки, как Гвадалквивир, где мужчины не говорят с такой живостью, где не звучат причудливые андалузские акценты, — там бык никогда не станет быком. А еще быку нужен «ганадеро». «Ганадеро» — вот его настоящий родитель. Так говорят в Андалузии — ведь «ганадеро» не просто пастух — он воспитатель, он хранитель древних традиции, он человек, всеми уважаемый. Он седлает верного коня, он берет в руки длинный, крепкого дерева шест и едет в загон к быкам. Когда-то предки этих животных водились по всей Европе. Еще в XVII веке на них устраивали охоту. Но это были уже последние погони и битвы с быками, постепенно исчезавшими. Силы были неравны, быки должны были исчезнуть, но, исчезая, они оставляли своим немногочисленный потомкам навыки защищаться и нападать.

Один знаток быков утверждает, что хороший бык часто пасется, пятясь назад, — так ему легче наблюдать за окружающим. Другой авторитет подчеркивает, что хороший бык не нападет почем зря и не тронет слабого.

Чуть не всей Испании известен бык Сивильон. Он умел играть с детьми и умел сражаться на мадридской арене столь достойно, что ему как исключение была дарована жизнь. Но пока «бык просто» станет «быком настоящим», проходит четыре года. И только тогда, если он усвоит все уроки «ганадеро», если он победит во всех битвах с другими быками, тогда его посылают на арену. «Черный, блестящий, как ботинки, вышедшие из-под рук мадридского чистильщика», он выскочит на желтый песок и встанет против наряженного в костюм «цвета света» тореро. И первый бой быка будет его последним боем — так велит старая традиция народного праздника человеческой смелости и искусства.

Краски земли

Массивные с узкими бойницами башни, гладкие, выточенные из камня блистающие стены, отраженные в зеркальных водах Сиверского озера... Кирилло-Белозерский монастырь. Основанный в XIV веке, он стал одним из важнейших оборонительных центров Северной Руси. А сочетание величавой эпической мощи с поразительно чистой красотой делает его памятником истории и культуры мирового значения.

Весь силуэт монастыря так удивительно вписан в окружающую природу, что его просто нельзя представить без северных прозрачных озер и спокойных лесов... Он словно рожден этой землей, так же как и другой шедевр русского северного зодчества — Ферапонтов монастырь, стоящий в двух десятках километров. И не случайно, быть может, пришел сюда, в Заозерье, на склоне лет художник, чье имя стоит в одном ряду с именами Рублева и Феофана Грека, — Дионисий.

«И эта красота тоже словно была рождена самой землей...»

Цветовой эскиз фрески Дионисия и акварели окрестностей Ферапонтова монастыря В. Чернецова.

«Денисей иконник, мастер хитрый и преизящный», как называли его современники, украсивший соборы богатейших монастырей и самого Московского Кремля, уехал в леса русского Севера, чтобы там среди величавой и умиротворяющей природы создать свой последний шедевр, вложить в него всю свою душу и мастерство.

Он пришел в Ферапонтов монастырь уже стариком, но не растерял на многотрудной дороге жизни юношеской влюбленности в красоту и гармонию природы. Росписи Дионисия удивительно сочетаются и с архитектурой храма и со всей природой Заозерья, но не подчиняются им, а создают свой, особый мир спокойной и благородной красоты.

И эта красота тоже словно была рождена самой землей. Бродя по берегам озер, Дионисий нашел в оврагах и на дорогах много цветных красящих камешков, поднял эти краски земли и положил их на свою палитру...

И краски Дионисия запели, как голоса в хоре, усиливая друг друга, перекликаясь, нарастая и достигая предельного звучания на центральной стене.

Мы глядим, глядим — и нам начинает раскрываться монументальный замысел мастера — связь живописных форм с архитектурными, взаимодействия контрастных масштабов, соотношения предметных силуэтов с силуэтами пространства, цельность композиционного н цветового ансамбля. Мы видим, как изящество и изысканность фресок соединяются с народной задушевностью, пиршественная праздничность — с глубиной миропостижения.

И античная ясность силуэта и композиции вдруг становятся олицетворением хрустальной прозрачности северной природы.

...И все, что осталось позади, все, что стало уже уходить в прошлое, — голубая дорога, бегущая между розово-золотыми холмами, мощные стены Кирилло-Белозерского монастыря, пронзительно-синие озера с черными лодками, женщина, полоскающая белье на мостике, и светлый мальчик в розовой рубашонке, бегающий рядом, блистающие, залитые солнцем врата и темная бронза листвы — все это вдруг возвратилось к нам в новой чудесной форме, возвратилось в самом строе росписи, в ее силуэтах, ритмах и особенно в ее неповторимой гармонии.

А. Чернецов

Тысячи огней пустыни

Конные «феерии» в наши дни стали праздниками ловкости и силы. Раньше они были проверкой готовности воинов-бедуинов защищать караваны своего племени, бороться за право пользования колодцем.

Имя кинорежиссера, писателя и журналиста Фолько Куиличи известно в нашей стране по фильму «Голубой континент» и по книге того же названия. Фолько Куиличи исколесил многие страны Африки, Южной Америки, Океании и написал четыре большие книги. Последняя из них — «Тысячи огней». Почему «Тысячи огней»? Да потому просто, что, когда ночью летишь над Африкой — будь это средиземноморское побережье, пустыня или глубинная часть континента,— то внизу видишь лишь огни — огни новых нефтяных скважин в Сахаре, огни костров остановившихся на ночлег верблюжьих караванов. «Мой рассказ не претендует на сенсационность и загадочность. Путешествие вокруг света давно превратилось в довольно легкую прогулку, и отныне лишь космонавты могут по праву называть себя разведчиками неведомого. Что касается меня, то я хотел запечатлеть мир, навсегда расстающийся с первобытной жизнью»,— пишет Куиличи в поэтическом предисловии к книге. Фолько Куиличи стремился показать борьбу нового и старого в Африке, не скрывая тех острых противоречий и больших сложностей, которые достались африканцам в наследие от колониализма. Великолепный этнограф, тонкий наблюдатель, человек, наделенный юмором и неиссякаемой жизнерадостностью, Куиличи видит в Африке не столько поражающую воображение экзотику, сколько прежде всего судьбы и характеры людей. «Тысячи огней» выходит в русском переводе в издательстве «Мысль». Мы предлагаем читателям нашего журнала познакомиться с некоторыми главами этой книги, в которых рассказывается о встречах с берберами.

Берберская «феерия» и велогонка по Тунису

В Гафсе мы пробыли два дня, выясняя, какие берберские селения нам стоит посетить. Наконец все нужные сведения собраны и мы отправляемся в горы. Нам предстоит проехать больше пятидесяти километров по очень трудной дороге, тянущейся по высохшему вади.

После двух часов езды мы увидели вдали, на вершине скалы, будто вырезанных из белого картона вооруженных всадников. Мы поняли, что цель близка.

Из прилепившихся к скалам домиков выходят берберы. Туристы и путешественники заглядывают сюда крайне редко, и лица обитателей селения полны любопытства. Впрочем, это любопытство носит оттенок сдержанной вежливости и какой-то настороженности.

Почти сразу подъезжают и другие жители, все на конях — верблюдов пастухи-берберы используют лишь для перевозки всевозможной клади. Конь же для них — свидетельство силы и богатства. Теперь, правда, кое у кого появились и велосипеды, но в глазах берберов их обладатели — люди несерьезные, кривляки. Настоящий мужчина, если он хочет сохранить независимость и уважение соплеменников, должен быть отличным наездником. Он должен доказать свою храбрость и ловкость в конных состязаниях.

Эти поистине фантастические вооруженные «схватки» своими истоками восходят к временам борьбы за колодцы, когда в поединках между самыми сильными воинами от каждого кочевого племени решалось, кому же пить драгоценную влагу. Одно из таких испытаний мужества и ловкости нам удалось увидеть через несколько дней после приезда в деревню.

...В узком, зажатом между скалами вади воткнуты в песок копья участников состязания. На копьях — разноцветные ленточки.

Нам, как почетным гостям, объяснения дает сам мудир — старейшина племени. Прежде всего мы просим его рассказать, как выглядела раньше эта вооруженная «феерия», но старик, пообещав ответить на все наши вопросы позднее, кивком головы приглашает нас последовать за ним через шумную толпу мужчин и женщин, приехавших из окрестных горных селений, и посмотреть сначала на поединок ловких и храбрых.

Обычно состязания начинаются под вечер. Это лучшие часы — жара уже спала, ни ветра, ни пыли. Тень от берега вади начинает скрадывать очертания людей и животных.

Мудир твердо и отчетливо говорит что-то участникам. Мы догадываемся, что он приказывает соперникам соблюдать правила «феерии»; по тону его слов нетрудно понять, что это обращение — само по себе своеобразный ритуал.

Закончив «наказ», мудир вернулся к нам.

— Раньше, — говорит он, — каждый, и всадник и погребенный, рисковал в этом поединке жизнью.

Мы не поняли, что это за «погребенные», но решили пока не прерывать рассказа.

— Теперь рискуют только всадники, но они умеют избежать опасности.

Мудир на минуту умолк и повелительным жестом велел зрителям очистить русло вади. На песчаной дорожке остались только две «команды» вооруженных всадников — по десять человек. Соперники расположились по обоим краям почти километрового коридора, образованного толпой любопытных. Пока самые предусмотрительные из всадников еще раз проверяют оружие, мудир продолжает свой рассказ.

Жители Сахары, кочевники-бедуины, смотрят свысока на неказистые двухколесные «новинки».

— Так вот, прежде этот праздник был испытанием не на жизнь, а на смерть. Каждый всадник стремительно мчался к цепочке людей, закопанных по горло в землю, — настоящим живым мишеням. На всем скаку подлетал он к погребенным и метал копье. Самым ловким считался тот, кому удавалось всадить копье в песок совсем рядом с погребенным.

— По-моему, бедняга погребенный проявлял куда больше храбрости, чем всадник, — заметил я.

— Это верно, но соревнующиеся тут же менялись ролями: погребенный садился на коня, а всадника по горло зарывали в песок.

У меня много других вопросов, но всадники уже приготовились — каждый пригнулся к гриве коня. У самых опытных и ловких в правой руке — копье, в левой — заряженное ружье.

Игра заключается в том, что обе группы всадников мчатся навстречу друг другу, на какой-то миг скрещивают копья, а затем дружно палят в воздух.

Мудир взмахивает рукой, и стоящий рядом воин стреляет вверх. Это сигнал к началу игры. Толпа замирает.

Всадники пускают коней в галоп. Низкое солнце пронизывает золотистым светом облако пыли, поднятое их копытами. Напряжение нарастает с каждой секундой; всадник рискует не только сам изувечиться, но и покалечить своего противника. И все это делается ради того, чтобы напомнить людям о временах, когда каждый настоящий бербер готов был пожертвовать жизнью в интересах племени. И хотя сейчас я наблюдаю всего-навсего за игрой, в моем воображении это конное ристалище представляется смертельным поединком всадников и погребенных. Мне ясно видится, как мчатся галопом всадники к живым мишеням, как вонзаются брошенные меткой рукой копья у самых голов погребенных.

Но тут рев толпы заглушается грохотом выстрелов — и это уже не видение, а реальность. Яростно сверкнули скрещенные копья, прогремели выстрелы — и вот уже всадники на полном скаку осадили коней. Стоящий рядом с нами мудир довольно улыбается — праздник удался на славу.

В былые времена старейшина племени бежал к живым мишеням и, если никто из них не был убит или ранен, радостно воздевал руки к небу. Потом начинался обход погребенных, а толпа и всадники затаив дыхание ждали решения мудира. Наконец он вскидывал то копье, которое вонзилось ближе всего к голове живой мишени, и все по цвету ленточки сразу узнавали победителя. Наградой всаднику были восторженные крики толпы. Все признавали ловкость и меткость всадника, но точно такое же одобрение вызывало и мужество погребенного, совсем рядом с которым вонзилось в песок копье.

А теперь? Теперь здесь нет победителей и побежденных. В наши дни «феерия» стала общим праздником, в нем каждый юноша бербер может показать свое мужество и высший класс джигитовки...

Даже на фоне бескрайних просторов Средиземного моря «корабль пустыни» выглядит внушительно и импозантно.

Мы сидим на деревянной приступка у дверей отведенного нам дома и неторопливо беседуем с мудиром. Тем временем двое наших переводчиков вручают награду (мешочек соли) каждому из участников состязания. Мы специально купили соль в Гафсе — здесь, в глубинных районах Туниса, она считается ценным подарком.

Мудир снова вернулся к рассказу о тех временах, когда состязание велось за право пользования источником или колодцем.

— Вы и сами знаете, что такое борьба за воду в пустыне: это вечный страх мести, глухая вражда, кровавые схватки. И вот, чтобы избежать этого, каждое племя выбирало двух храбрецов, готовых в конных состязаниях рисковать собой ради победы. Ведь на карту ставилось благополучие и жизнь целого племени — тут никакая опасность не казалась слишком большой. Племя, которое представляли двое победителей, немедля получало право самым первым поить животных и запасаться водой. Другими словами, племени не грозила опасность найти источник уже сухим или грязным...

Когда мудир закончил свой рассказ, наступила ночь. Гостеприимный хозяин самолично отвел нас на ночлег в дом, похожий на большой куб, обмазанный белой известью, сам зажег керосиновую лампу. Внутри дома — ровным счетом ничего. Пришлось нам постелить на пол одеяла и, поеживаясь от холода, ждать, пока наступит утро.

На рассвете нас поднял все тот же заботливый мудир и угостил кофе. Он что-то говорил на берберском диалекте, не сообразив, видно, спросонок, что мы его не понимаем. А может быть, эти слова на чужом, непонятном для нас языке были магической формулой, волшебным заклинанием и пожеланием счастливого путешествия?

Солнце уже стояло высоко в небе, когда, раздав все подарки и попрощавшись, мы, наконец, тронулись в путь. В последний раз мы взглянули на вади, где вчера происходило конное состязание.

В этот момент внезапные гудки машин нарушили утреннюю тишину. Из домов выскакивали старики, женщины, дети, пастухи, воины — все мчались к скале на краю вади.

У этой скалы пролегает дорога из Сфакса в Гафсу. Сейчас ее вид был весьма необычен: по ней мчался шумный караван велосипедистов. Около ста спортсменов, участвовавших в велогонке по Тунису, неслись что было сил, не страшась убийственной жары. Впереди и сзади каравана ехали автомобили и мотоциклы. Гонщики в яростной борьбе оспаривали победу на этапе, и толпа болельщиков отчаянно аплодировала им со скалы. Похоже, зрители переживали не меньше, чем во время вчерашних конных игрищ.

Уже после первых встреч в Африке во мне окрепло убеждение, что все совершенные нами открытия объясняются совсем не тем, что мы, кочуя из селения в селение, преодолели десятки и сотни километров. Главное — мы путешествовали во времени, уносясь то назад, то вперед на несколько веков, а подчас и тысячелетий. В этом и заключается своеобразие экспедиций по Северной Африке, проходящих в медленной, незаметной смене дней, таких непохожих и одновременно монотонных.

Знаменитые горфас Меденины. Веками они служили убежищем и складами продовольствия для кочевников-бедуинов.

Хлеб и оливковое масло троглодитов

На рассвете, по мере того как солнце растет на горизонте, все четче обозначается извилистая красноватая линия горного массива. Джебель-Матмата — новая цель нашего путешествия.

Ближе к полудню мы подъехали к каменным домам города Кебили и, прежде чем углубиться в горный массив Джебель, осмотрели местные зернохранилища — знаменитые горфас, очень похожие на каменные пчелиные соты. Мы знали, что власти приняли решение о постепенном уничтожении горфас.

Так оно в самом деле и оказалось: бульдозеры уже разрушили самые красивые и большие — в шесть этажей — зернохранилища. Уцелели лишь трехэтажные горфас. Мы сделали несколько снимков: одни кочевники удивленно стоят у деревянных дверей зернохранилищ, не понимая, зачем власти с такой поспешностью их разрушают; другие — по привычке пересчитывают мешки с зерном и шкуры, которые они оставили здесь на время своих странствий. Потом они обменяют эти товары или продадут.

...Горы становятся все ближе и кажутся горбами огромного каменного чудовища. Дорога петляет между остроконечными скалами, лишь изредка нам попадаются крохотные пальмовые рощицы да одинокие оливковые деревья. Самое крупное селение в Джебеле — Туйян. Оно расположено в глубине долины, подступающей вплотную к пустыне. Дома Туйяна в отличие от других селений на юге Туниса не белые, а коричневые, как сами камни горного массива. Поэтому в вечерней полутьме Туйян в первый момент показался нам скоплением скал. Мы заночевали в здании школы. Утром нас ждало трудное восхождение.

Целых два часа мы поднимались в горы, когда наш проводник сказал: «Ну, вот и добрались». Мы прямо-таки остолбенели: «А где же дома, люди, животные?» Проводник только молча ухмылялся.

На верный след нас навел собачий лай. Ориентируясь по нему, мы отыскали, наконец, среди скал вход в пещеры троглодитов. Только через эту единственную дверь, проделанную в скале, можно попасть в дома троглодитов.

После сложных переговоров, дав женщинам время спрятаться, хозяева разрешили нам войти и осмотреть несколько пещер. Впрочем, не прошло и часа, как мы стали друзьями. Постепенно перед нами открылись все двери, исключая, понятно, те, за которыми надежно заперты молодые девушки. Одна из таких деревянных дверей — видно, очень старая, — потрескалась от времени: через ее щели мы увидели черные смеющиеся глаза, с любопытством разглядывавшие нас. Но только глаза, потому что девушек вам не покажут, даже если вы привезете строгий приказ хоть от самого президента страны.

внутри все дома построены по одним строгим законам архитектуры. Из входной пещеры нужно пройти по соединительному коридору во двор. Он похож скорее на довольно глубокий квадратный колодец. Со дна этого двора-колодца где-то очень высоко виднеется квадрат неба. Со всех сторон во двор смотрят прорубленные в скалах двери. Сами жилища иногда расположены одно над другим, иногда — на одном уровне. Повсюду царит абсолютная чистота, небогатая утварь — кастрюли, тарелки, бидоны — разложена в строжайшем порядке. Отдельно в пещерах-складах сложены съестные припасы: зерно, финики и оливковое масло — основная еда жителей пещер. Пресс для дробления оливок, один на несколько семей, установлен в самой глубине специально вырубленной пещеры. Слепой осел тащит по кругу каток, и под тяжестью отполированного гранитного камня оливки превращаются в зеленоватую массу, из которой выжимают чистейшее масло.

Перед отъездом мы попросили гостеприимных хозяев полить этим пахучим маслом кусок хлеба. Он показался нам необычайно вкусным.

Когда часами едешь по пустыне, трудно отделаться от чувства одиночества. Но стоит увидеть растущий у дороги куст колючего кустарника, как сразу понимаешь — мир, окружающий тебя, живет...

Жестокая западня

Наши машины часами несутся по глубокой дороге, которую время от времени пересекают вади, — еще одно свидетельство той эпохи, когда пустыни были цветущими и плодородными. Теперь эти вади — лишь мрачное напоминание об исчезнувшем драгоценном сокровище — свежей и чистой воде некогда бурных и неукротимых рек. Ночью в вади останавливаются на ночлег кочевники, укрываясь от буйства холодных ветров.

Мы видели, как на рассвете снимался лагерь кочевников. Свертывались палатки и грузились на верблюдов, вылезали из надежных укрытий женщины и дети, и караван трогался в путь на поиски нового пастбища.

Конечно, подумалось мне тогда, вади — весьма надежное убежище, но одновременно и коварная западня. Иной раз нежданно-негаданно собираются грозовые облака и обрушиваются на землю ливнем. Земля за долгие месяцы засухи становится почти водонепроницаемой, и потому вся влага стекает в глубокие вади, которые на короткие часы вновь превращаются в русла бушующих рек.

Большая мутная волна несется вниз по глубокому ложу.

Остановить ее могут лишь палящие лучи солнца, но, прежде чем оно взойдет, бурный поток успевает пробежать десятки километров. Если такая волна внезапно обрушивается на раскинувшийся лагерь кочевников, она сносит палатки и затопляет все вокруг, не оставляя людям ни малейшего шанса на спасение.

Это покажется странным, но в Сахаре и полупустынных районах от таких наводнений погибает куда больше людей, чем от жажды. С 1951 по 1961 год в алжирской и тунисской Сахаре погибло от наводнений три тысячи человек.

У меня самого с вади связано одно не слишком приятное воспоминание.

В 1956 году мы с моим другом Бруно, итальянским консулом в Тунисе, путешествовали по югу Сахары. Подъезжая к вади, мы увидели, что вдалеке, на горизонте разразилась буря и вода с бешеной скоростью несется вниз. Все же я решил, что мы успеем пересечь вади. Но в самый разгар переправы вода стала заливать не только колеса, но и капот машины. Еще немного — и мотор чихнул раз-другой и заглох. Мой приятель, как и подобает истинному дипломату, сохранил полнейшую невозмутимость.

Шестиэтажные зернохранилища, напоминающие своим видом огромные пчелиные соты, были разрушены по приказу властей Туниса — они оказались уже слишком ветхи и опасны для дальнейшего использования. Однако и поныне в оставшихся трехэтажных горфас кочевники хранят мешки с зерном.

— Придется нам подождать, пока вода спадет, — буркнул он. — В Сахаре это дело нескольких минут.

С этими словами он вытащил газету и погрузился в чтение. Нашу машину, однако, продолжало заливать. Вода уже начала подниматься в кабину.

— Конечно, мы в Сахаре,— сказал я моему другу, углубившемуся в чтение, — но этот дождь, похоже, зарядил надолго и пора искать спасения; не то поток опрокинет машину.

Счастье еще, что берег был недалеко. Мы открыли дверцу и вылезли. Вода доходила нам до колен. Ценою огромных усилий нам удалось выкатить машину на сухое место. В тот раз уровень воды меньше чем за час поднялся на метр, и нас вместе с машиной наверняка бы затопило. Наконец натиск воды ослабел, и солнце постепенно осушило вади. Длился этот «всемирный потоп» всего несколько утренних часов.

Товарищи по теперешнему путешествию, послушав мои рассказы, стали глядеть на вади, по которому мы двигались, как на потенциальную западню. Они с тревогой смотрели в небо, ища признаков надвигающейся бури. И, хотя бурей и не пахло, успокоились, лишь выехав на асфальтированную автостраду.

Снова набежала полуденная жара, и мы, чтобы уменьшить нагрузку на мотор и шины, сбавили скорость. Каждый думал о своем. Часами мы ехали вот так, в полнейшей тишине, и смотрели на унылый пейзаж. В нем — вся история рождения пустыни, жизни, гибели — история, известная прежде лишь из книг. Теперь она представала перед нами во всей своей трагической реальности.

Когда вы едете по пустыне, то словно несетесь куда-то в пустоте, и вам трудно отделаться от чувства отчаянного одиночества. Но вот вы останавливаетесь на минуту, видите у дороги куст колючего кустарника или розоватый камень и сразу понимаете, что мир вокруг вас живет и, несмотря на то, что внешне он кажется неподвижным, мертвым, борется за то, чтобы уцелеть, чтобы не исчезнуть навсегда.

Листья у здешних деревьев тонкие, маленькие, а тысячи острых колючек отпугивают голодных коз, способных поесть все зеленые побеги. Впрочем, не только растения научились бороться с пустыней. В гористых районах Сахары, в Фада, например, я сам видел, как обороняются скалы.

Днем эти скалы беспощадно атакует палящее солнце, а ночью они сжимаются от наступающей прохлады. Скалы трескаются и постепенно разрушаются. Они давно бы превратились в пыль, если б не нашли своеобразное оружие защиты. Почти все они покрыты красноватой окисью, которая медленно, словно пот из пор человека, вытекает из трещин. Этот «загар пустыни» прикрыл скалы крепким слоем, который удерживает колебания дневной и ночной температур в определенных пределах.

И еще: здесь, в пустыне, начинаешь понимать всю ценность стакана воды или крохотной полоски тени. От этих ничтожных, казалось бы, вещей зависит само ваше существование.

Пещерные поселения бедуинов — печальное наследие колониальных времен.

Тобол — музыка дюн

Сложив в кучу несколько тряпок, пропитанных бензином, и планки от ящика из-под фруктов, мы разожгли небольшой костер, чтобы хоть как-то согреться. Уже ночь, дует ветер, и в «джипе» руки стынут от одного прикосновения к холодному рулю.

— Самое время, чтобы слушать Тобол, — говорит наш шофер, — Тобол — это барабаны эрга музыка дюн, — объясняет он. — Надо только подождать несколько минут, чтобы из ушей ушел монотонный гул автомобиля.

Нужно немного подождать. Нужно привыкнуть к тишине и почувствовать ее физически. Только тогда можно услышать музыку Тобола. Это совсем нелегко, иной раз в ушах долго еще стоит гул автомобильного мотора.

Когда погас огонь, нам показалось, что в полной тьме и тишине мы слышали лишь звуки пустыни. Мы сошли с дороги и, осторожно ступая по плотному, крепкому песку, стали взбираться на дюну. Мы ложимся, прижимаемся ухом к песку и ждем, когда до нас доберется эхо Тобола.

На вершине песчаной дюны ветер колышет миллиарды песчинок. Они улетают далеко-далеко, осыпаются, ни на миг не прекращая этого «вечного движения». И внутри дюны масса песка все время перемещается, словно ищет устойчивого положения.

И вот, прильнув к песку, мы улавливаем таинственные шорохи. Дюны, словно огромные фисгармонии, повторяют и множат звуки, производимые движущимся и падающим песком. В полнейшей тишине слышны ритмичные сильные удары. Это гремит Тобол, гремят барабаны пустыни. Конечно, эти звуки можно сравнить и с песней, во всяком случае, они подчиняются строгим законам ритма.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Мир моих открытий

Мир человеческих открытии совершенно неизмерим — от колючки простого репейника вцепившегося в рукав, до горячего гейзера Камчатки, который сообщает воздуху этой страны особый уют и одновременно какую-то загадочность. Трудно передать ощущение покоя в пустой горнице камчатской избы, когда тут же, за позванивающим тонким стеклом, за чуть запотевшим окном, рокочет край земли — Тихий океан.

Он неслыханно богат, этот край и этот мир, и даже его последняя кромка. И я уверен, что о колючке репейника можно писать отдельные книги, исследования, сказки, испытывая при атом множество живых и веселых происшествий и историй.

Каждый, кого подмывает написать такую книгу, пусть садится за стол и, не откладывая, пишет ее. Через пять-десять лет уже соберется интересная литература, необыкновенная библиотека, полная редких наблюдений и познаний — от шума града по тесовой крыше (кстати, его ни с чем не спутаешь) до едва намеченной над Аю-Дагом розовой радуги — предвестницы дождей, не падающих на землю, а улетающих ввысь от земли. Недавно сравнительно я видел такую розовую радугу и очень долго не мог понять, что это такое.

Знание — это сгусток сплошь и рядом неожиданной и величавой поэзии. Мы должны стать уловителями и хранителями этой мимолетной поэзии природы, украшающей мир и дающей ей смысл.

Природа не выбирает и не назначает себе певцов и менестрелей. Она лишена глупого и дерзкого человеческого высокомерия. Певцы приходят к природе сами, их ряды не иссякают от Гомера до Лукреция, от Жюля Верна до поэта Заболоцкого, от Чарлза Дарвина до ученого Обручева.

Недавно к прекрасной плеяде вещей о природе прибавилась еще одна — удивительная, на мой взгляд, работа Геннадия Снегирева, которая в скором времени выйдет отдельной книгой.

Снегирев — очень зоркий писатель. Он обладает тайной свежего, почти юношеского восприятия жизни. От него не ускользает ни одна поэтическая черта из жизни природы, из жизни тайги, зверей, птиц и растений. Поэтому рассказы Снегирева, написанные бывалым, добрым и простым человеком, заключают в себе много знаний и наблюдений — всегда новых и подлинных, — иными словами, они познавательны в самом широком значении этого слова.

По существу, многие рассказы Снегирева ближе к поэзии, чем к прозе, — к поэзии чистой, лаконичной и заражающей читателя любовью к родной стране и природе во всех ее проявлениях, и малых и больших.

Совершенно реальные и точные вещи в рассказах Снегирева порой воспринимаются как сказка, а сам Снегирев как проводник по чудесной стране, имя которой — Россия.

Рассказы эти, безусловно, вызовут среди наших натуралистов, истинных друзей животных, радостное волнение. А если бы звери — и олени, и медведи, и песцы, и тюлени — понимали бы человеческий язык, то появление этой книги было бы большим праздником для всех животных, уничтожаемых жестоко и порой бессмысленно, — столько в книге нежной любви к этим зверям, заботы о них, необыкновенно тонкого понимания и знания всей их нерадостной жизни.

Книги, одаряя нас знанием и любовью к природе, учат относиться к ней как к живому, близкому нам существу, побуждают нас негодующе остановить людей, уничтожающих последних прекрасных и беспомощных обитателей Земли.

Судя по многим данным, сейчас как раз эта тема должна занять очень большое место в нашей литературе, в наших журналах. Все мы читали и знаем великолепные очерки в защиту природы, талантливейший очерк Юрия Казакова о Соловках, рассказы Льва Кривенко и Юрия Куранова.

Я думаю, что особенно не нужно даже призывать людей к тому, чтобы они писали об этом, — о природе, и о нашей Родине, и обо всех ее уголках, — особенно призывать не нужно, потому что люди сами начнут писать, потому что тема защиты природы является сейчас уже, я бы сказал, государственной необходимостью.

Константин Паустовский

Арал

Я слыхал, в Аральском море так много рыбы, что если сапог бросить на дно, а потом вытащить — бычков набьется полный сапог.

Поезд мчится в пустыне. И справа барханы и слева. Растут на барханах бурые колючки и большие, как зонтики, и круглые, как плюшевые подушки, шевелятся на ветру, ползут...

Это не колючки, а верблюжьи горбы. Стадо верблюдов пасется. Зимой отощали, верхушки горбов свесились набок и покачиваются. Пустыня бурая, и шерсть верблюжья бурая, и саксаул издалека бурый.

Между шпалами на тонких стебельках цветут маки. Поезд мчится над ними — маки прижались к земле. Промчится последний вагон — опять подняли головки.

Только лепестки, сорванные вихрем, медленно опускаются на рельсы.

Черная собака остановилась, понюхала лепесток и... не переводя духа, бросилась догонять поезд.

Эта черная собака — борзая Тазы, она бежит за поездом, не отставая.

Кто-то бросил в окно косточку, промасленная бумага мелькнула. На лету схватила и съела их Тазы.

Пассажиры выглядывают в окно, показывают на черную собаку пальцами:

— Посмотрите, какая тощая собака!

Они не знают, что борзая Тазы с подтянутым животом, тонкими ногами десятки километров пробежит в пустыне за антилопой-сайгой и не устанет.

Среди желтых песков блеснуло Аральское море, синее, как перо зимородка.

На станции мальчишки продают связки копченых лещей. Окно открыли, сразу запахло рыбой.

В Аральске во дворах стоят верблюды. Над глиняными заборами одни головы верблюжьи видны и верхушки горбов. Верблюд смотрит сверху и жует жвачку. Если за глиняной стеной есть верблюжонок, верблюд может плюнуть, близко не подходи. На верблюдах здесь возят саксаул на дрова.

За Аральском рыбачий стан на берегу. Верблюды, тяжело ступая, тянут невод. Над костром вода в котле кипит. Скоро уха будет из сазанов морских, огромных. Одного сазана еле поднимешь, а в неводе их сотня, только верблюды могут столько вытянуть.

Когда уху поели, один рыбак рассказал, как он встретил тигра в тростниковых джунглях в дельте Аму-Дарьи:

— ...лодочка в берег ткнулась, смотрю, лежит на берегу и на меня глядит, не шевелится, только кончик хвоста играет. У меня от страха волосы шапку на голове подняли. Хотел шестом лодку оттолкнуть — боязно.

Так и остолбенел, не шевельнулся, пока лодку на быстрине не унесло. И сомов мне не надо — только скорее домой... С тех пор без ружья в тростники не хожу рыбачить!

А сомы в Аму-Дарье громадные. Рыбак его на спине тащит, а хвост у сома в пыли волочится. Такое чудище диких уток глотает.

На берегу под камнями скорпионы сидят, и еще в песке нашел я раковину окаменелую, блестит, синевой отливает. Раковине этой миллионы лет. Раньше, очень давно, на месте пустыни было море. Если поискать, зубы акул найдешь. Каждый зуб величиной с ладонь. Коричневый, острый и по краям зазубренный, как пила.

Вечером, над пустыней, на том месте, где солнце потухло, зажегся зеленый луч. Черный песчаный смерч закрутило столбом. Все ближе, ближе несется. Верблюды как увидели этот столб, сразу легли. А то налетит, закружит, поднимет и бросит на землю.

Всякое бывает в пустыне.

Дикий зверь

У Веры был бельчонок. Его звали Рыжик. Он бегал по комнате, лазил на абажур, обнюхивал тарелки на столе, карабкался по спине, садился на плечо и коготками разжимал у Веры кулак — искал орехи. Рыжик был ручной и послушный.

Но однажды на Новый год Вера повесила на елку игрушки, и орехи, и конфеты и только вышла из комнаты, хотела свечки принести, Рыжик прыгнул на елку, схватил один орех, спрятал его в галошу. Второй орех положил под подушку. Третий орех тут же разгрыз...

Вера вошла в комнату, а на елке ни одного ореха нет, одни бумажки серебряные валяются на полу.

Вера закричала на Рыжика:

— Ты что наделал, ты не дикий зверь, а домашний, ручной! Рыжик не бегал больше по столу, не катался на двери, не разжимал у Веры кулак. Он с утра до вечера запасался. Увидит кусок хлеба — схватит, увидит семечки — набьет полные щеки и все прячет.

Папа стал надевать пальто — в кармане яблоко и сухарь. Шапку надел — семечки посыпались на пол.

Рыжик и гостям в карманы положил семечки про запас. Никто не знал, зачем Рыжик делает запасы. А потом приехал папин знакомый из сибирской тайги и рассказал, что в тайге не уродились кедровые орешки, и птицы улетели за горные хребты, и белки собрались в несметные стаи и пошли за птицами, и даже голодные медведи не залегли на зиму в берлоги.

Вера посмотрела на Рыжика и сказала:

— Ты не ручной зверь, а дикий!

Только непонятно, как Рыжик узнал, что в тайге голод.

Жулька

Вокруг станции песок, и на песке растут сосны. Дорога здесь круто сворачивает на север, и паровоз всегда неожиданно вылетает из-за холмов.

Поезда ждут дежурные смазчики.

Но раньше всех выходит его встречать собака Жулька. Она сидит на песке и вслушивается. Вот рельсы начинают гудеть, потом постукивать. Жулька отбегает в сторону.

Дежурный смотрит на Жульку. Он покашливает и поправляет красную фуражку, и смазчики звякают крышками масленок.

Если поезд вдет с севера, Жулька прячется: в северных поездах люди едут в отпуск. Моряки с громким хохотом прыгают из вагонов и стараются затащить Жульку к себе. Жульке неудобно: она виляет хвостом, прижимает уши и тихонько рычит.

Жульке очень хочется есть. Вокруг жуют, и вкусно пахнет. Жулька беспокоится — паровоз уже загудел, а ей еще ничего не дали. Часто Жульку завозили так далеко, что домой она бежала целый день.

Она пробегала мимо домиков, где живут стрелочники. Они махали ей на прощанье флажками. Потом за ней погналась большая черная собака. В лесу девочка пасла козу и двух козлят. Козлята играли на рельсах и не слушались девочку. Ведь их может задавить, Жулька показала им зубы и зарычала, а глупая коза хотела боднуть ее.

Но самое страшное было перебежать через мост. Посредине стоял солдат с ружьем. Он охранял мост. Жулька подошла к солдату поближе и стала подлизываться: она поджала хвост и на брюхе подползла к нему. Солдат сердито топнул на нее ногой. И Жулька без оглядки побежала до своей станции.

«Нет, — подумала она, — больше никогда не буду подходить к поезду». Но скоро Жулька все это забыла и снова стала попрошайничать. Однажды ее завезли очень далеко, и обратно она не вернулась.

Геннадий Снегирев

Шифры сокровища Викса

Эта загадка родилась более века назад...

В середине прошлого столетия французские археологи начали раскопки древних кельтских городов Бибракте и Алезии. Бибракте был главным городом одного из крупнейших кельтских племен, а в Алезии когда-то был окружен и пленен воинами Цезаря предводитель всеобщего восстания галлов против Рима — Верцингеторикс, «великий Викс».

Среди многочисленных находок — скульптур, посуды, оружия — археологи нашли и огромное количество монет.

В «Сокровище великого Викса», как назвали археологи эту коллекцию, были монеты и античные и кельтские... На одних монетах застыла лучезарная улыбка солнцеликого Аполлона, на других — легкие колесницы Филиппа Македонского, на третьих — грозный лев. А рядом с этими античными лицами и фигурами — золотые кружочки с изображением взлохмаченных воинов, непонятных чудовищ, странных овалов, квадратов, линий...

И казалось, что между этими монетами не было ничего общего: четкость античности и неистовство «варварства», классическая законченность и буйство фантазии... Казалось, что кельтские чеканщики просто не могли в своих мастерских повторить образы античной классики, а создать что-либо свое не умели. И появились на их монетах вместо красавца Аполлона всклокоченный «варвар», вместо льва — непонятное чудовище...

Так родилась гипотеза о прогрессирующем вырождении кельтского искусства.

Но вот все новые и новые изделия кельтских металлургов попадали в руки исследователей. И постепенно становилось ясно, что «варвары» умели обращаться с металлом ничуть не хуже греческих и римских мастеров, что по своему изяществу многие их изделия не уступают лучшим образцам античности.

Но почему же тогда это мастерство не сказалось на облике монет? Почему чеканщики Северной Европы не могли повторить образцы античности, хотя явно стремились скопировать их?

Пути к решению этой загадки начали открываться лишь в наше время.

...В ту давнюю эпоху торговые и культурные связи между Средиземноморьем и Северной Европой были много оживленнее, чем это предполагали вначале исследователи. Олово и свинец, янтарь и меха, проделав долгий путь с Северного моря, попадали даже в далекий Египет и таинственную Индию. А из полуденных стран в земли гипербореев шли украшения, драгоценные раковины, оружие. И вместе с изделиями ювелиров, ткачей, оружейников путешествовали по тысячекилометровым торговым путям и монеты. И если оружие, куда бы оно ни попадало, оставалось оружием, то монеты уже переставали быть только монетами. Они становились украшениями, какими-то непонятными, таинственными символами, талисманами.

Вначале кельтские чеканщики копировали изображения чужеземных монет, не особенно, правда, заботясь о полном сходстве с оригиналом, а затем, когда жрецы окончательно приспособили эти талисманы к местным вкусам, верованиям и обычаям, античные лица и фигуры исчезли совсем. Именно поэтому златокудрый Аполлон превратился в лохматого галла, легкие кони, македонской колесницы — в непонятных чудовищ...

Но теперь предстояло выяснить, что же изображают эти талисманы, какой смысл вкладывали кельтские жрецы-друиды в эти таинственные изображения и знаки?

Как ни странно, первыми дешифровалъщиками кельтских монет стали... лингвисты, специалисты по ирландским сагам.

«Все суставы, сочленения и свяжи его начинали дрожать. Его ступни и колени выворачивались... все кости смещались и мускулы вздувались, становясь величиной с кулак бойца — Один глаз уходил внутрь так глубоко, что цапля не смогла бы его достать, другой же выкатывался наружу. Рот растягивался до самых ушей, волосы на голове спутывались как ветки терновника. Это отрывок из саги «Угон быков из Куалнге», повествующей о подвигах «кельтского Геракла» Кухулина. На некоторых кельтских монетах можно увидеть неистового кельта именно в том состоянии, которое описывает сага. Саги сообщают также, что Кухулин «приходил в неистовство» во время посвящения в воины, а испытания и упражнения Кухулина во время этого обряда долго были обязательными для кельтских юношей. Таким образом, кельтские монеты с фигурой «неистового» воина как бы рассказывали о подвигах легендарного героя, изображали систему упражнений и испытаний при посвящении в воины, а возможно, и являлись знаком, отличающим прошедших посвящение.

Дешифровка кельтских монет продолжается. Сейчас уже считается неоспоримым, что многие ив них это не только талисманы, а настоящие шифрованные послания.

От кого? Кому? О чем?

Пока что многие ив этих шифров остаются тайной для науки. Чертежи ли это культовых сооружений? Или первые кельтские календари? Или солнечные и лунные формулы галльских звездочетов? Или своеобразные карты древних мореходов?

Но уже не осталось сомнения, что «огрубление» античных монет — это не свидетельство низкого уровня кельтской культуры, а еще одно доказательство того, что европейская цивилизация рождалась во взаимном обогащении культур различных народов и племен.

Г. Еремин

Пол Андерсон. Убить марсианина

Вряд ли, впервые переступая порог университета в штате Миннесота, юноша в очках по имени Пол Андерсон мог подумать, что через несколько лет его книги будут пользоваться большой популярностью. Он избрал профессию физика и действительно стал незаурядным ученым-физиком, широкую известность ему принесли научно-фантастические, исторические и детективные произведения.

Фантастический рассказ «Убить марсианина» обращен против тех, кто сеет рознь между народами, кто оправдывает колониальное угнетение.

Ночной шепот принес тревожное послание. Рожденное за множество миль, оно летело через пустыню на крыльях ветра. О нем шелестел кустарник, шуршали полуразрушенные лишайники и карликовые деревья. Юркие зверьки, ютящиеся под корягами, в пещерах, в тенистых дюнах, передавали его друг другу. Не облеченное в слова, смутными волнами ужаса отдаваясь в мозгу воина Криги, пришло предостережение: человек вышел на охоту!

Внезапный порыв ветра заставил Кригу вздрогнуть. Вокруг, над горько пахнувшими железом холмами, в водовороте сверкающих созвездий на тысячи и тысячи световых лет раскинулась бескрайняя ночь. Крига погрузил в нее свои дрожащие нервные окончания, настраиваясь на волну кустарника, ветра, юрких грызунов, притаившихся в норках под ногами, готовый воспринять голос ночи.

Один, совсем один. Ни одного марсианина на сотни миль в округе. Только полевые зверьки, дрожащий кустарник да тонкий грустный голос ветра.

Беззвучный предсмертный крик пронесся через заросли терновника, от растения к растению, отдаваясь эхом в сжавшихся от страха нервах животных. Где-то поблизости живые существа извивались, сморщивались и обугливались в сверкающем потоке смерти, низвергавшемся на них с ракеты.

Крига привалился к высокому изрезанному ветром утесу. Его глаза, застывшие от страха, ненависти и медленно возраставшей решимости, словно две желтые луны, светились в темноте. Он мрачно отметил, что сеявшая смерть ракета описала полный круг, миль десять в диаметре. И он оказался в гигантской ловушке, внутри этого круга. А скоро появится и охотник...

Крига поднял глаза к равнодушному свету звезд, и по его телу пробежала судорога. Потом он уселся поудобнее и принялся думать.

* * *

Все началось несколько дней назад, в просторном кабинете торговца Уисби.

— Я прибыл на Марс, — сказал Райордэн, — чтобы подстрелить «филина».

Даже в таких богом забытых дырах, как Порт Армстронг, хорошо знали имя Райордэна. Наследник миллионов транспортной компании, превратившейся благодаря его бурной деятельности в настоящее чудовище, которое опутало своими щупальцами всю Солнечную, он был едва ли не больше известен как великий охотник. От огнедышащих драконов Меркурия до гигантских ящеров, обитателей вечных льдов Плутона, вся стоящая дичь испытала на себе разящую мощь его ружья. Кроме, конечно, марсианина. На эту «дичь» охота давно запрещена.

Он небрежно раскинулся в кресле — рослый и мускулистый, еще сравнительно молодой человек. В его присутствии кабинет казался меньше, и скрытая в нем сила, а также холодный взгляд светлых зеленоватых глаз подавляли торговца.

— Но это незаконно, вы же сами знаете, — сказал Уисби. — Вам дадут двадцать лет, если поймают.

— Э-э! Консул Земли находится в Аресе , на другой стороне планеты. Если мы устроим все тихо, разве кто узнает? — Рай-ордэн прихлебнул из своего стакана. — Через пару лет они так заткнут все дыры, что охота станет действительно невозможной. Это последний шанс для человека добыть «филина». Именно потому я здесь.

Уисби колебался, растерянно поглядывая в окно. Порт Армстронг представлял собой скопище герметических зданий, связанных туннелями. Он вырастал прямо из красной пустыни, раскинувшейся во все стороны до непривычно близкого горизонта. Землянин в гермокостюме с прозрачным шлемом шагал вниз по улице, несколько марсиан праздно привалились к стене. И больше ничего живого — молчаливая смертельная скука, царящая под тусклым съежившимся солнцем. Жизнь на Марсе не слишком приятна для землянина.

— Надеюсь, вы не заразились, как все на Земле, идиотской любовью к этим «филинам»? — презрительно спросил Райордэн.

— О нет, — сказал Уисби. — Здесь, в районе моего форта, они знают свое место. Но времена меняются. Ничего не поделаешь.

— Да, было время, когда они были просто рабами, — сказал Райордэн. — Теперь же эти слюнявые либералы на Земле требуют, чтобы им предоставили право голоса.

Он презрительно фыркнул.

— Да, времена меняются, — мягко повторил Уисби. — Когда сто лет назад первые люди высадились на Марсе, трудности освоения чужой планеты ожесточили их. Поселенцы быстро стали подозрительны и жестоки. Иначе нельзя — а то бы им не выжить. Они не могли считаться с марсианами, воспринимать их иначе как разумных животных. К тому же из жителей Марса получались отличные рабы. Ведь они требуют так мало еды, тепла и кислорода. Они настолько выносливы, что могут выжить без воздуха почти четверть часа. А охота на дикого марсианина... Это был настоящий спорт! Еще бы — разумная дичь, которой сплошь и рядом удавалось улизнуть от охотника, а иногда и прикончить его.

— Знаю, знаю, — сказал Райордэн. — Поэтому-то я и хочу подстрелить хоть одного. Какой интерес, если дичь не имеет шансов спастись.

— Но теперь все по-другому, — сказал Уисби. — Позиции землян достаточно укрепились. К тому же и на Земле к власти пробрались либералы. Естественно, что одной из первых реформ была отмена рабства для марсиан.

Райордэн выругался. Предписанное законом возвращение марсиан, работавших на космических линиях, влетело ему в копеечку.

— У меня нет времени на ваши философствования, — сказал он.— Если можете устроить охоту на марсианина — о"кэй. Я готов отблагодарить вас.

— В каком конкретно размере? — спросил Уисби.

Как следует поторговавшись, они ударили по рукам. У Райордэна были небольшая ракета и охотничье снаряжение, а Уисби должен был раздобыть радиоактивные материалы, «сокола» и «гончую».

— Ну, а где же я возьму марсианина? — спросил Райордэн. Он ткнул пальцем за окно.— Может быть, поймать одного из них и выпустить в пустыне?

Теперь была очередь Уисби презрительно ухмыльнуться:

— Одного из них? Ха-ха! Городские бездельники! Горожанин с Земли и тот сумел бы лучше постоять за себя.

Марсиане были довольно неказисты на вид. Не выше четырех футов ростом, они ходили на тощих когтистых ножках. Их костлявые четырехпалые ручки выглядели хилыми. Грудная клетка у марсианина широкая, зато талия до смешного тонкая. Казалось, его можно переломить пополам. Жители Марса были существами живородящими и теплокровными. Они выкармливали своих детенышей молоком, но их кожу покрывали серые перья. Круглые головы с большим кривым клювом, огромные янтарные глаза и торчащие на макушке уши, покрытые перьями, снискали им кличку «филина». Носили они только широкие пояса с большими карманами, заменявшие набедренную повязку, да ножны на боку. Даже наиболее либерально настроенные земляне не решались предоставить им право пользоваться современными инструментами и оружием. Память еще хранила много кровавых распрей.

— Марсиане всегда были хорошими бойцами, — сказал Райордэн. — В старые дни они вырезали немало поселений землян.

— Прежние марсиане — да,— согласился Уисби, — но не эти. Они просто тупые работяги, так же зависящие от нашей цивилизации, как и мы сами. А вам нужен настоящий дикий старожил, и я знаю, где найти такого. — Он расстелил на столе карту. — Вот здесь, в Хрэфнинских горах, примерно в ста милях отсюда. Марсиане живут долго, лет по двести, а этот парень Крига мутит воду в округе со времен первых поселений. Он даже командовал несколькими марсианскими налетами на форты землян, а со времени заключения мира и всеобщей амнистии живет совершенно один а древней разрушенной башне. Настоящий старый вояка, ненавидящий землян всеми печенками. Время от времени он заходит сюда продать шкуры или несколько кусков золота, так что я знаю о нем кое-что.

Глаза Уисби блеснули.

— Подстрелив этого заносчивого ублюдка, вы окажете всем нам большую услугу. Он расхаживает по округе с таким видом, словно все здесь принадлежит ему. Уж он, поверьте, «отработает» ваши денежки.

Райордэн удовлетворенно закивал.

* * *

Дела были плохи. Человек привез с собой охотничью птицу и собаку. Не будь их, Крига мог бы затеряться в лабиринте пещер, каньонов и колючих зарослей. Но «гончая» легко отыщет его следы, а «сокол» будет неотрывно следить сверху.

В довершение всех бед человек посадил ракету совсем рядом с башней Криги. Все его оружие осталось там. Он был отрезан, безоружный и одинокий, если не считать той слабой поддержки, которую ему могло оказать население пустыни. Если бы только удалось пробраться к башне... Пока же надо просто постараться выжить.

Он сидел в пещере, всматриваясь через иссушенное пространство песка и кустарника, через мили разреженной атмосферы в даль, где поблескивал серебристый металл ракеты. Человек казался маленьким пятнышком в этом огромном голом просторе, одиноким насекомым, придавленным громадой темно-синего неба.

Землянин тоже был один, но у него ружье, способное обрушить смерть на любое существо, да хищные беспощадные твари, а в ракете, наверное, радиопередатчик, по которому он может вызвать друзей. И оба — охотник и жертва—заключены внутри огненного кольца, заколдованного круга, который Крига не мог пересечь под страхом смерти, куда более ужасной, чем гибель от человеческой пули...

Но разве существует худшая смерть, чем быть застреленным этим чудовищем, чтобы твое тело в виде чучела увезли на чужую планету и каждый дурак мог пялиться на него и насмехаться? Гордость старого и смелого народа неумолимо подымалась в Криге тяжелой, горькой волной. Ведь он требовал от жизни так немного... Уединение в своей башне... Общество себе подобных в Сезон Встреч, когда можно принять участие в торжественной древней церемонии, а потом бесшабашно повеселиться и, может быть, встретить девушку. Она родит ему детей, и они станут вместе их воспитывать... Возможность изредка навестить поселок землян и купить металлические инструменты и вина — единственные ценные вещи, которые человек принес на Марс... Да немного тишины, чтобы спокойно посидеть и потешить себя смутными мечтами о тех временах, когда марсианское племя воспрянет от рабства и займет равноправное положение перед лицом Вселенной... И вот всему конец. Теперь и это у него отнимут.

Он пробормотал проклятие землянам и снова сосредоточенно принялся за работу, спеша отточить наконечник копья, чтобы иметь хоть эту жалкую подмогу в будущей борьбе. Кустарник сухо зашелестел, подавая сигнал тревоги, жалкие незримые существа запищали в страхе. Пустыня кричала о приближении чудовища. Но он мог еще немного выждать, прежде чем начать бегство.

* * *

Райордэн рассеял радиоактивный изотоп по десятимильному кольцу вокруг старой башни. Он проделал это ночью, на случай, если бы поблизости оказался патрульный корабль.

Приближаться к кольцу небезопасно в течение трех недель. Так что времени достаточно. Ведь марсианин заточен на такой небольшой территории.

Райордэн был уверен, что тот даже не попробует вырваться из этого круга. «Филины» хорошо поняли, что такое радиоактивность, еще в те годы, когда сражались с землянами. Нет, Крига попробует спрятаться, а может быть, даже отважится на бой. Но скорее всего его удастся загнать в угол.

И все-таки рисковать не было смысла. Поэтому Райордэн включил автоматическую сигнальную систему радиопередатчика. Если он вовремя не возвратится к кораблю и не отключит ее, через две недели передатчик подаст сигнал Уисби и его спасут.

Он проверил оборудование. На нем был гермокостюм, снабженный маленьким насосом, который получал питание по энерголучу с корабля и служил для нагнетания воздуха в скафандр. Та же установка отфильтровывала влагу из его дыхания, что позволяло почти не брать с собой воды. Поэтому запасы на несколько дней не составляли слишком большой тяжести, особенно в условиях слабого притяжения Марса. Только ружье 45-го калибра, приспособленное для стрельбы в марсианской атмосфере и достаточно мощное для охоты на крупную дичь, компас, бинокль да спальный мешок. Все необычайно легкое, к тому же ничего лишнего.

На самый крайний случай его костюм был снабжен небольшим резервуаром с суспензином. Повернув кран, он мог напустить его в дыхательную систему. В этой концентрации газ, конечно, не приводил к полному анабиозу, но настолько парализовывал двигательные нервы и замедлял общий обмен веществ, что человек мог продержаться несколько недель на одном глотке воздуха. Он широко применялся в хирургии и спас жизнь многим межпланетным исследователям, у которых отказывала кислородная система.

Райордэн вышел из ракеты и запер входной шлюз. Возможность того, что «филин» откроет его, если бы ему удалось обмануть охотника и пробраться к кораблю, была исключена. Чтобы сломать этот запор, понадобился бы торденит.

Он свистнул своих помощников. Эти местные животные были давным-давно приручены марсианами, а затем и человеком. «Гончая» походила на отощавшего волка, только с более широкой грудной клеткой и перьями вместо шерсти. След она держала не хуже земной овчарки. «Сокол» имел еще меньше сходства со своим земным прототипом. Это была хищная птица, но в условиях местной разреженной атмосферы потребовались крылья шести футов в размахе, чтобы поднять в воздух ее жалкое тельце. Райордэн остался доволен тем, как они натасканы.

Собака заурчала. Низкий дрожащий звук был бы совсем не слышен, не будь костюм снабжен микрофоном и усилителем. «Гончая» заюлила, принюхиваясь, а «сокол» взмыл в небо.

Райордэн не стал внимательно осматривать башню. Она давно превратилась в руины, уродливые и непривычные для человеческого глаза, косо примостившиеся на вершине ржавого холма. Остатки былой марсианской цивилизации... Человек презрительно ухмыльнулся.

Собака залаяла. Мрачный одинокий звук раскатился в неподвижном ледяном воздухе, отражаясь от валунов и скал, медленно умирая в тишине. Но это был зов боевого рога, надменный вызов состарившемуся миру: «Посторонись! Прочь с дороги! Идет завоеватель!»

Неожиданно собака рванулась и залаяла: взяла след. Райордэн зашагал позади, свободно и широко, как ходят в условиях слабого тяготения. Его глаза све

* * *

Крига судорожно, со всхлипом наполнил легкие. Он дышал тяжело и учащенно, ноги налились свинцом и обмякли, а биение сердца сотрясало все тело.

Но он бежал, а позади него нарастал угрожающий гул. Тяжелая поступь слышалась все ближе. Прыгая с камня на камень, скользя и съезжая на спине в глинистые овраги, продираясь между деревьями, Крига бежал от охотника.

Вот уже сутки собака преследовала его по пятам, а «сокол» парил над самой головой. Подобно обезумевшему тушканчику, мчался он прочь от смерти, лаявшей за спиной. Крига никогда не думал, что человек может двигаться так быстро и неутомимо.

Пустыня сражалась вместе с ним. Растения, загадочную, слепую жизнь которых не понять ни одному землянину, были на его стороне. Их колючие ветви раздвигались, давая ему дорогу, и снова смыкались, обдирая бока «гончей» и замедляя ее бег. Но остановить безжалостного пса они не могли. Он снова и снова вырывался из их бессильно цепляющихся лап и устремлялся по следу.

Человек тащился на целую милю позади, но не проявлял никаких признаков усталости. А Крига все бежал. Он должен был добраться до края обрыва, прежде чем охотник успеет поймать его в разрез прицела. Должен, должен! А собака рычала за спиной.

Марсианин взлетел на гребень холма. Впереди склон круто обрывался в глубокий каньон — пятьсот футов остроконечных скал, спадавших в дышащую ветром бездну. А над ними — слепящий блеск заходящего солнца. Он задержался на мгновение, рисуясь темным силуэтом на пылающем небе — отличная цель, если бы человек успел выйти на линию выстрела, — и перевалил через край.

Он надеялся, что «гончая» бросится за ним, но она вовремя затормозила на самом краю. Крига карабкался вниз по склону обрыва, цепляясь за малейшую расщелину, замирая, когда изъеденная столетиями скала крошилась под рукой. «Сокол» парил над самой головой, стараясь клюнуть или вцепиться когтями, и пронзительным голосом подзывал хозяина. Крига был беззащитен: ведь он не мог оторвать руки, рискуя разбиться вдребезги. Хотя...

Крига соскользнул по склону ущелья в серо-зеленую чащу ползучего кустарника, и все его существо воззвало к древним законам симбиоза марсианской жизни. «Сокол» снова ринулся на него, но Крига лежал неподвижно, окаменев, точно мертвый, пока птица с торжествующим криком не села на его плечо, готовясь выклевать глаза.

И тут колючие лозы зашевелились. Силы в них было немного, но шипы уже погрузились в тело птицы, и вырваться из них было невозможно. Пока кустарник разрывал «сокола» на части, Крига продолжал спускаться вниз ко дну каньона.

Огромная фигура Райордэна нависла над краем, четко выступая на фоне темнеющего неба. Он выстрелил раз, другой. Пули злобно впились в скалы у самого тела марсианина, но из глубины надвинулись тени, и Крига был спасен. Тогда человек включил свой мегафон, и чудовищный голос обрушился в сгущавшуюся ночь, раскатываясь громом, подобного которому Марс не слышал уже тысячелетия:

— Один ноль в твою пользу! Но это еще не все! Я до тебя доберусь!

Солнце скользнуло за горизонт, и ночь опустилась на Марс, как большое темное покрывало. Сквозь мрак Крига услышал смех землянина. От этого смеха дрожали скалы.

Райордэн был утомлен длительной гонкой, к тому же подача кислорода в скафандр явно не соответствовала затрачиваемым усилиям. Ему хотелось покурить, съесть чего-нибудь горячего, но и то и другое было невозможно. Что ж, он еще больше оценит блага жизни, возвратившись домой, — со шкурой марсианина.

Ухмыляясь, охотник разбил лагерь. Этот марсианский малыш — стоящая добыча, сомнений тут не было. Крепкий орешек! Он выдержал уже два дня на этом десятимильном пятачке да к тому же убил «сокола». Но Райордэн подобрался к нему уже достаточно близко. Собака легко отыщет его: ведь на Марсе нет рек или ручьев, чтобы запутать следы.

Он лежал, глядя в бездонную звездную ночь. Скоро станет холодно, адски холодно, но спальный мешок достаточно хорош, чтобы согреть его при помощи солнечной энергии, накопленной за день. «Гончая» зарылась поблизости в песок, но она тут же поднимет тревогу, вздумай марсианин шнырять вокруг лагеря.

Засыпая, Райордэн вспоминал прошлые охоты. Да, повидал он немало. Но эта охота была самой одинокой, самой необычной и, может быть, самой опасной из всех, а потому и самой лучшей. Райордэн не питал злобы к марсианину. Он уважал мужество этого малыша, так же как уважал храбрость других животных, на которых охотился.

* * *

Райордэн проснулся в коротких серых сумерках, соорудил быстрый завтрак и свистнул собаку. Его ноздри раздувались от волнения, все тело, пьяное от нетерпения, радостно пело. Сегодня... Может быть, сегодня...

Ему пришлось спускаться в каньон длинной обходной дорогой, и пес целый час метался по округе, прежде чем напал на след. Тогда снова раздался заливистый лай, и погоня возобновилась — на этот раз медленнее, так как путь был неровен и кремнист.

Солнце уже стояло высоко, когда они вышли к высохшему руслу реки. Бледный, холодный свет залил острые, как иглы, уступы, ущелья, окрашенные в фантастические цвета, глинистые склоны, песок, обломки древних геологических эпох. Царила глубокая, напряженная, словно ожидающая чего-то тишина.

Вдруг терновник расступился под ногами. С жалобным воем пес заскользил по стене открывшейся ямы. С быстротой тигра Райордэн ринулся вперед и, падая, еле успел вцепиться рукой в собачий хвост. Он чудом удержался на краю ямы. Обхватив свободной рукой куст, который цеплялся за его шлем, он вытянул собаку на поверхность.

Весь дрожа, он заглянул в ловушку. Она была здорово сделана — глубиной почти в 12 футов, с узкими отвесными стенками, насколько только позволил песок, искусно прикрытая кустарником. В дно ямы были воткнуты три зловещих копья с кремневыми наконечниками. Будь он хоть капельку медлительнее — погибла бы собака, а может, и он сам.

Человек обнажил зубы в волчьей ухмылке и огляделся. Наверное, «филин» ухлопал на ловушку всю ночь. Поэтому он не может быть далеко... и, должно быть, отчаянно устал.

Словно в ответ на его мысли, с ближайшей скалы сорвался камень. Он был огромен, но на Марсе падающие предметы имеют только половину земного ускорения. Райордэн отпрянул в сторону, и чудовищный обломок грохнулся на то место, где он только что лежал.

— Давай выходи! — заорал он, бросившись к скале.

На мгновение серая фигурка призрачно возникла на краю обрыва и пустила в него копье. Райордэн выстрелил, и фигурка скрылась. Копье отскочило от плотной материи его костюма, и он начал карабкаться по узкому карнизу к вершине скалы.

Марсианина нигде не было видно, но еле заметная красноватая дорожка вела в холмистую пустыню.

— Подранил, клянусь богом!

* * *

Крига лежал в тени большой скалы и дрожал от изнеможения. За границей тени солнечный свет плясал в слепящем, невыносимом танце. Горячий и жестокий, такой же слепящий и яркий, как металл завоевателей, он словно требовал жертвенной крови.

Крига сделал ошибку, потратив бесценные часы на эту ловушку. Она не сработала, и он должен был знать, что так и будет. А теперь он голоден, жажда диким зверем вгрызается в глотку, а погоня все ближе и ближе.

Они уже почти догнали его. Весь день его травили, он ни разу не смог оторваться больше чем на полчаса пути. Никакого отдыха, сплошная дьявольская гонка по дикой пустыне, а теперь он ждал битвы, скованный чугунным грузом изнеможения.

Рана в боку горела. Она не была глубока, но стоила ему немало крови и лишила тех коротких минут сна, которые, возможно, удалось бы урвать.

На какой-то момент воин Крига исчез. Остался только одинокий, испуганный ребенок, плачущий в тишине пустыни.

— Неужели они не могут оставить меня в покое!

Низкий пыльно-зеленый кустарник зашелестел. Мышь-полевка запищала где-то в лощине. Они уже близко.

Крига устало вскарабкался на вершину скалы и притаился. Он пробрался сюда окольным путем, и они должны пройти мимо.

Со своего места он видел башню — низкие желтоватые развалины, истерзанные ветрами тысячелетий. Времени марсианину хватило только на то, чтобы прошмыгнуть внутрь и схватить лук, пару стрел и топор. Жалкое оружие. Стрелы не пробьют костюм землянина: разве коротким и слабым рукам марсианина растянуть лук достаточно широко? А от топора, даже железного, тоже не много пользы. И это все, чем он располагал, он и его маленькие союзники, жители пустыни, боровшиеся вместе с ним за право жить самим по себе.

Ладно. Он приладил стрелу на тетиву и притаился в неверном зыбком свете солнца, выжидая.

Первой с воем и лаем появилась собака. Крига натянул лук как только мог. Но пусть сначала человек подойдет поближе...

А вот и он, с ружьем в руке бежит, прыгает через обломки скал. Его ищущие, беспокойные глаза светятся зеленоватым огнем. Он готов нанести смертельный удар. Крига медленно повернулся. Собака уже миновала скалу, а землянин был как раз под ним.

Запела стрела. С диким восторгом Крига смотрел, как она вонзается в собаку, как та неуклюже подпрыгивает и бьется, катаясь по земле, воя и пытаясь схватить стрелу, засевшую в ее теле. Словно серая молния, марсианин бросился со скалы вниз, на человека. Если бы только его топор мог пробить этот шлем...

Он ударил охотника, и они оба покатились. С дикой ненавистью марсианин рубил топором, но тот только скользил по гладкой пластмассе. Райордэн взвыл и нанес сокрушительный удар кулаком. Адская боль пронзила тело Криги, и он откатился назад. Райордэн успел выстрелить, но не попал. Крига повернулся и бросился бежать. Припав на колено, человек стал прицеливаться в серую фигурку, карабкавшуюся по соседнему склону. Маленькая песчаная змейка скользнула по его ноге и обвилась вокруг запястья. Ее силенок хватило ровно настолько, чтобы отвести ружье от цели. Пуля просвистела у самого уха Криги, и он скрылся в расщелине.

Шестое чувство марсианина уловило предсмертную агонию змейки. Он почти видел, как человек брезгливо отрывает ее от своей руки, швыряет оземь и безжалостно топчет коваными сапогами. Немного позже послышался глухой гул, эхом отозвавшийся в холмах. Это человек принес взрывчатку и взорвал его башню.

Воин Крига остался без лука и топора. Теперь он совершенно беззащитен. Нет даже пристанища, куда можно отступить, чтобы дать последний бой. А человек даже без своих тварей будет преследовать его, пусть медленнее, но так же неотступно, как раньше.

Крига повалился на груду камней. Сухие рыдания сотрясли все его худое тело, и закатный ветер плакал вместе с ним.

Наконец он поднял голову и взглянул в безграничную красно-желтую даль, где садилось солнце. Где-то неподалеку мягко пропищал тушканчик, рождая тихое эхо в низких источенных ветром скалах, и кустарник зашелестел, перешептываясь с невидимыми соседями на древнем бессловесном языке. Вся планета — пустыня с ее песками, легкий ветерок, струившийся под высокими холодными звездами, свежий широкий простор, исполненный тишины, одиночества и такой чуждой человеку судьбы, вели с Кригой тихий разговор.

Нельзя сказать, что Крига ненавидел своего преследователя, но вся неумолимость Марса была в нем. Он вел бой за эту жизнь, древнюю, примитивную, полную непонятных человеку грез, бой против всего чужого, стремящегося осквернить этот вечный покой. Его жестокость была так же стара и неумолима, как сама жизнь, и каждая выигранная или проигранная битва значила много, даже если бы никто не узнал о ней.

— Ты не один, — шептала пустыня. — Ты сражаешься за весь Марс, и мы с тобой.

Что-то мелькнуло в темноте, маленькое теплое тельце пробежало по его руне — крошечное, покрытое перышками существо вроде мыши, каких много ютится в марсианских песках, радуясь своей ничтожной мимолетной жизни. Но это была частица его мира, и в гласе Марса не было жалости.

Нежность наполнила сердце Криги, и он прошептал на языке, который не был языком:

— Ты сделаешь это для нас? Сделаешь, братишка?

* * *

Райордэн слишком устал, чтобы спать спокойно. Он долго ворочался, размышляя, не в силах уснуть. Для одинокого человека, затерянного в марсианских холмах, это не самый лучший отдых.

Так значит, собака тоже погибла. Ну и пусть: «филину» все равно не уйти. И все-таки это происшествие заставило его почувствовать безграничность, седую древность пустыни и свое собственное одиночество.

Со всех сторон доносился шепот. Кустарник потрескивал, что-то подвывало в темноте, ветер дико и мрачно гудел, проносясь над скалами в неверном свете звезд. Казалось, что у всех у них есть свой голос, что весь этот мир глухо ворчит в ночи, угрожая ему. Смутная мысль промелькнула в его голове. Покорит ли когда-нибудь человек этот непонятный мир? Не натолкнулся ли он, наконец, на что-то большее, чем он сам?

Нет, это чепуха. Марс стар, дряхл и бесплоден, он медленно умирает, погруженный в свои сны. Тяжелая поступь человека, гром его голоса, гул ракет, штурмующих небо, будят его, но для новой судьбы, неотделимой от человеческой. Когда Арес поднял свои копья над холмами Сырта (Сырт — район Марса, названный астрономом Дж. Скиапарелли), где они были, древние марсианские боги?

Вдруг раздался шорох. Человек мгновенно очнулся от беспокойного сна и увидел крошечного зверька, крадущегося в его сторону. Он потянулся к ружью, лежавшему рядом со спальным мешком, но раздумал и хрипло рассмеялся. Обыкновенная песчаная мышь. И он еще раз подумал, что марсианину не удастся застать его врасплох. Но смеялся он недолго: звук собственного смеха наполнял неприятным глухим гулом его шлем.

С пронзительным холодным рассветом человек был на ногах. Ему уже хотелось покончить с этой охотой. Он был грязен и небрит, ему осточертело довольствоваться жалкими порциями воздуха, поступавшими в скафандр, все тело онемело и ныло от изнеможения. Без собаки преследование пойдет медленнее, но возвращаться в Порт Армстронг за новой не хотелось. Нет, дьявол побери этого марсианина, он все равно доберется до его шкуры!

Полдень застал Райордэна на возвышенности среди нагромождения скал, острые уступы которых, как гигантские зубы, оскалились в небо. Он продолжал идти, совершенно уверенный, что скоро измотает свою жертву.

Следы были четкие и явно свежие. Он весь напрягся при мысли, что теперь марсианин уже недалеко.

Даже слишком четкие следы! Не заманивают ли его в новую ловушку? Райордэн перехватил ружье поудобнее и начал продвигаться вперед более осторожно. Но нет, разве хватило бы времени...

Человек взобрался на скалистый гребень и оглядел мрачный фантастический пейзаж. У самого горизонта виднелась темная полоска — граница радиоактивного барьера. Марсианин не мог уйти далеко, а если он повернул и затаился, то Райордэн без труда обнаружит его.

Он включил мегафон, и его голос гулко раскатился в окружавшей тишине:

— Эй, филин! Я добрался до тебя! Лучше выходи, и покончим разом!

Эхо подхватило его слова, и они заметались среди голых скал, дробясь и металлическим гулом взмывая к небесам. Выходи... выходи... выходи!..

Марсианин возник, казалось, прямо из разреженного воздуха, словно серое привидение поднялось из груды камней в каких-нибудь 20 футах от него. На какое-то мгновение Райордэн остолбенел. Не веря своим глазам, он судорожно глотнул воздух. Крига ждал, слегка вздрагивая, точно и вправду это было не живое существо, а мираж.

Потом человек вскрикнул и поднял ружье. Марсианин продолжал неподвижно стоять, словно изваяние из серого гранита, и с острым разочарованием Райордэн подумал, что Крига, наконец, смирился с неминуемой смертью.

Что ж, это была хорошая охота.

— Прощай! — прошептал Райордэн м спустил курок.

Раздался страшный грохот, и ствол расщепился, точно кожура гнилого банана. Сам охотник не пострадал, но, пока оправлялся от шока, Крига уже набросился на него.

Марсианин был всего четырех футов ростом, изможденный и безоружный, но он обрушил на землянина настоящий ураган ударов. Обхватив ногами торс человека, он начал отчаянно выкручивать воздушный шланг скафандра.

От внезапного толчка Райордэн упал. Заурчав, как тигр, он сомкнул руки на тонкой шее марсианина. Крига тщетно бил своим клювом. Они катались в облаке пыли. Кустарник взволнованно трещал.

Райордэн попытался свернуть Криге шею, но марсианин увернулся и снова вцепился в шланг. В ужасе человек услышал шипение вырывающегося воздуха: Криге, наконец, удалось клювом и когтями вырвать шланг из гнезда. Автоматический вентиль тут же перекрыл течь, но связь с насосом была уничтожена.

Охотник выругался и изо всей силы сдавил шею марсианина. А потом он просто лежал, сжимая хрупкое горло, и никакие увертки Криги не могли ослабить его хватки. Минут через пять Крига затих. На всякий случай Райордэн еще несколько минут сжимал его шею, потом отпустил и начал поспешно шарить руками по спине, стараясь дотянуться до насоса. Воздух в скафандре становился все горячее и зловоннее. Он никак не мог изловчиться и втиснуть шланг обратно в гнездо...

«Негодная конструкция, — пронеслась в его голове смутная мысль. — Но разве эти скафандры предназначались для таких баталий?»

Он посмотрел на хрупкое недвижное тело марсианина. Легкий бриз шевелил серые перья. Каким бойцом был этот малыш! Он станет гордостью его охотничьей коллекции дома, на Земле.

Ну что же, посмотрим... Он раскатал спальный мешок и аккуратно расстелил его. С оставшимся запасом воздуха до ракеты не добраться, так что придется впустить в скафандр суспензии. Но сначала надо забраться в спальный мешок, чтобы ночная стужа не обратила его кровь в лед.

Райордэн заполз в мешок, аккуратно зашнуровался и открыл кран баллона с суспензином. Страшная скука — неподвижно лежать десять долгих дней, пока Уисби не примет сигнал и не придет на помощь. Но до тех пор он протянет. Будет что вспомнить! В этом сухом воздухе шкура марсианина превосходно сохранится.

Он чувствовал, как немеет тело, как замедляется ритм сердца и легких. Но его разум еще бодрствовал, и он отметил, что полная расслабленность имеет свои, мягко сказать, неприятные стороны. Неважно, зато он победил! Убил наихитрейшую во Вселенной дичь собственными руками.

* * *

Через некоторое время Крига шевельнулся и сел. Он испытывал страшную слабость. Наверное, сломано ребро. Ничего, это можно исправить. Главное — он еще жив. Землянин душил его добрых десять минут, но житель Марса может выдержать без воздуха почти четверть часа.

Крига расшнуровал спальный мешок и снял с Райордэна ключи. Потом он медленно поплелся к ракете. Несколько дней тренировки — и он научится управлять ею. А потом полетит к своим соплеменникам, живущим в районе Сырта. Теперь, когда у них есть машина землян, их оружие...

Но сначала надо покончить с самым неприятным. Крига не испытывал ненависти к Райордэну, но Марс — жестокий мир. Он вернулся, затащил охотника в пещеру и запрятал его так, что ни одна спасательная партия землян не смогла бы его разыскать.

На мгновение он заглянул в глаза человека. В них застыл немой ужас. Тогда Крига заговорил медленно, с трудом подбирая английские слова:

— За всех убитых тобой, за то, что ты, чужак, вторгся в мир, где тебя не звали, во имя того дня, когда Марс станет свободным, я оставляю тебя.

Перед отлетом он снял с корабля несколько баллонов с кислородом и подсоединил их к скафандру — целое море воздуха для существа, погруженного в анабиоз. Его хватит, чтобы сохранить человека живым хоть тысячу лет.

Перевел с английского Андрей Бородаевский Рисунки И. Голицына

Фуху на островах южных морей

Фуху на островах южных морей

Спросите у любого жителя Британских островов, кто придумал бокс, и он, не колеблясь, ответит: мы, англичане. Он даже расскажет, кто и когда первым ограничил правилами кулачный бой и тем превратил его в бокс как таковой: Джеймс Браутон в 1743 году.

Так думали и моряки Джеймса Кука, когда в 70-х годах XVIII века великий мореплаватель посетил в Южных морях острова архипелага Тонга. Сам Кук назвал эти цветущие острова Дружественными — настолько гостеприимно приняли пришельцев тонганцы. Здесь моряки, к удивлению, попали на состязание, мало чем отличавшееся от так называемого «английского бокса».

Медлительные островитяне в бою просто преображались. Вот как описывает фуху — поединки боксеров-тонганцев — капитан Кук:

«Боксеры Дружественных островов бинтуют перед боем красной тесьмой пальцы правой руки, но боксируют одинаково хорошо обеими руками. Удары направляют главным образом в голову, а «коронный» прием состоит в том, чтобы нанести противнику удар слева и, не дав ему опомниться, завершить схватку ударом справа».

Чем не двойной «крюк», или «хук», как говорят англичане?

Бои обычно длились две-три минуты, и победитель подходил поклониться туи-тонга — властителю островов.

Состязания проходили на ровной площадке, в окружении многочисленных зрителей. По окончании поединка болельщики пели в честь победителя песнь победы, но лишь в том случае, если он повергал противника наземь.

Вслед за мужчинами на «ринг» выходили... женщины.

Две молоденькие девушки никак не желали уступить друг другу победу, и неизвестно, чем закончился бы поединок, если бы их не разняла какая-то старуха. В общем женский бокс произвел на моряков не очень приятное впечатление.

Среди команд «Резолюшн» и «Дискавери», судов третьей экспедиции Кука, нашлось немало желающих помериться силами с островитянами. Один за другим они выходили в круг, но почти все оказались в числе побежденных, а те немногие, кто победил, выиграли отнюдь не потому, что превосходили тонганских боксеров в искусстве или силе, а потому, что островитяне боялись обидеть гостей и явно щадили своих противников.

«Шок», «жуд», «жаэк»

Крики многотысячной толпы выплескиваются из чаши бангкокского стадиона «Раджамноен»: сегодня бокс. Таиландский бокс.

Все боксеры — профессионалы; перед соревнованиями они живут в специальных тренировочных лагерях под строгим и неусыпным надзором тренеров и менаджеров.

Расскажем о правилах ведения боя. Все участники делятся на семь весовых категорий. Бой проводится в пять раундов по три минуты каждый. Между раундами двухминутная пауза. Таким образом. Весь бой длится двадцать три минуты. Удары разрешается наносить во все части тела кулаком, коленом и пяткой.

Площадка имеет форму европейского ринга и также отгорожена канатами. Арбитр находится внутри ринга. Он пользуется тремя командами: «шок» — бокс, «жуд» — стоп, «жаэк» — бон окончен.

Боксеров с ритуальными лентами на головах, амулетами, привязанными над бицепсами, в ярких халатах, накинутых на плечи, выводят на арену.

Под монотонную мелодичную музыку — оркестр состоит из флейты, барабана и цимбал — бойцы приближаются к месту схватки и преклоняют колени.

В двух противоположных углах ринга находится по столбу: красный и голубой — по цвету формы боксеров. Первому боксеру, появившемуся на ринге, вручают два вейка. Один из них он вешает себе на грудь, другой отдает сопернику. Затем соперники расходятся и садятся в свои углы.

Раздается первый удар гонга. Боксеры, сбросив халаты, падают на колени и начинают молиться. Они подносят руки в перчатках к глазам, поднимают их над головой, а потом резко опускаются вниз, касаясь лбом земли. И так три раза. Потом следует ритуальный танец. Первые движения бойцы выполняют, совсем склонившись к земле. Чуть вздрагивают только ноги. Затем начинает двигаться торс. Боксеры отрывают от земли сначала одно колено, потом другое и, покачиваясь, поднимаются в стойку.

Ритм все убыстряется, боксеры переходят к движениям, очень похожим на бой с тенью. Плавные и мягкие движения переходят в резкие удары руками и ногами по воздуху. Оба прыжком бросаются друг на друга. Их кулаки бьют в грудь и плечи противника, в ход идут пятки и колени.

Жароптицево перо

«Наш Иван, то всякий знает, — докладывал царю завистливый спальник. —

От тебя, отец, скрывает,

Но не злато, не сребро —

Жароптицево перо...»

Как помните, царь весьма распалился при одной мысли завести у себя во дворе волшебную птицу. Пришлось Ивану поутру седлать своего Конька-Горбунка и скакать за птицей «целую седмицу».

Что проку, казалось бы, в перьях? И «не злато, не сребро», а вот ведь как задели видавшего всякие чудеса царя! Впрочем, судите сами — жароптицевы перья перед вами. В их зеленых переливах — блеск золота и серебра, на их закатном пурпуре — силуэты таинственных птиц, будто вспугнутых вечерним бризом. И все это — перья обыкновенных фазанов.

Словно с бесценной вышивки по шелку глядят на нас глаза загадочных, заморских чудовищ — вы узнали, конечно, это перо павлина.

Даже скромные перья «курочки-рябы» — всего двух цветов, черного и белого, — удивляют как еще один (какой уже!) пример изобретательности природы.

Несколько нежных, прозрачных мазков — и вот голубое, как небо, крыло морской сойки.

Пернатые змеи на изображениях ацтеков и пышные украшения африканских масок, плюмажи на шлемах средневековых рыцарей и на дамских шляпках — в разные времена в самых разных странах ценилась красота радужных перьев, перья были символами власти и родовитости.

И еще одна страница истории связана с пером: та самая, что была им написана. Одним росчерком перо рождало перлы, вселяло в людей печаль и радость. Но вот люди ставили точку и мгновенно забывали о пере. Оно одиноко лежало на столе, забытое и никому не нужное.

А перо-то жароптицево!

Спасение красоты

Профессор Мария Луиза Бонелли утром четвертого ноября была разбужена шумом воды. Было около шести, когда первые длинные языки потока пробрались в темные коридоры первого этажа музея науки, когда по стенам поползли трещины и запертые двери затрещали под гигантским напором. Водовороты перемалывали редчайшие экспонаты, расположенные на первом этаже, а пенная линия, словно по шкале пробирки, подымалась уже по ступеням второго. Но Мария Луиза Бонелли не потеряла присутствия духа: целый день по крышам прилегающих зданий она выносила на своих руках все, что только можно, было спасти. Так среди прочих реликвий и ценностей был спасен знаменитый телескоп Галилео Галилея.

...Уже утром 4 ноября молодые коммунисты одного из районов, не пострадавших от наводнения, организовали и отправили команды по спасению людей в затопленные зоны. В первые же дни вся прогрессивная общественность Италии начала сбор пожертвований в фонд Флоренции.

...Сотни горожан и прежде всего студенты и школьники стали помощниками ученых в спасении произведений искусства. Они выносили затопленные скульптуры, бесценные древние фолианты из подвала разрушенной Национальной библиотеки и картины из галереи Уффици. Сутками не выходили реставраторы и их добровольные помощники из мастерских — «пунктов первой помощи» пострадавшим шедеврам.

...Главное — скорость, день промедления — и спасать будет поздно, спасать будет просто нечего. Так случилось с «Распятием» Чимабуэ — слишком поздно его положили на сколоченные наспех козлы, краска уже осыпалась. Ученые установили, что «Распятие» повреждено на 70 процентов. Это самая крупная потеря искусства от наводнения. «Все несчастье Флоренции в том, — сказал один из искусствоведов, — что ее художники вплоть до начала XVI века рисовали на дереве, в то время как во всем мире уже перешли к холсту. А вы сами понимаете, как коробится дерево. «Распятию» Чимабуэ не повезло и еще в одном: три года назад оно находилось в Уффици, в одном зале с Джотто. Но потом монахи из собора «Санта Кроче» потребовали вернуть его. Там оно и было затоплено».

...Большую помощь оказали Флоренции многие государства. Советский Союз направил несколько самолетов с грузами медикаментов, продовольствия и одежды. Подарки маленьким флорентийцам к Новому году, концерты крупнейших мастеров искусств в фонд помощи пострадавшему городу, пожертвования отдельных граждан, предложение в любой день направить ученых и реставраторов для спасения художественных ценностей — поистине трудно перечислить помощь, которую советские люди оказали и готовы оказать «городу художников».

...С тех тревожных ноябрьских дней прошло больше четырех месяцев. Но операция «Красота» еще далека от завершения. Как утверждают специалисты и, в частности, генеральный директор Уффици Уго Прокаччи, потребуется труд не одного поколения, чтобы залечить нанесенные наводнением раны. Если в первые дни все усилия были направлены на то, чтобы вытащить из грязи и воды произведения Веласкеса, Тьеполо, Боттичелли, Джотто, Мазаччо, то сейчас наступил период кропотливой работы по их восстановлению. В огромном количестве необходимы специальные лаки, специальная бумага, специальные... чего только не нужно сейчас уникальным шедеврам Флоренции! И почти каждая мелочь должна быть «специальной». Даже погода и та требовалась «специальная»: для сушки книг — по возможности теплая и сухая, для картин — наоборот, нежаркая, влажная, иначе краски могут осыпаться.

В общем хотя многие трудности уже позади, Флоренцию еще ждет большая работа. Операция «Красота» продолжается...

Улица на соседний континент

Архитектуру называют застывшей музыкой. Здесь, в Стамбуле, на перекрестке двух континентов, каждая эпоха, каждая цивилизация вносила свою ноту в общий аккорд. «Лицо города» — понятие слишком уж многогранное, объемное. Особенно лицо такого древнего города, как Стамбул, расстилающего перед взором туриста два тысячелетия своей истории.

Авторы этого фотоочерка, ленинградские архитекторы, взглянули на него своим особым взглядом, подметив удивительные черты его архитектурного облика.

В первые же минуты знакомства город как-то сразу открывается — шумный, живой, яркий.

Носильщики-хамалы с огромными корзинами за плечами, рабочие, чиновники, торговцы, каведжи с маленькими стаканчиками кофе на подносах, полицейские в белых гетрах; до назойливости броские плакаты и рекламные щиты на стенах домов; бесчисленное множество лодок, барж, колесные пароходы начала века, катера, буксиры, яхты, скрещивающие свои мачты в зеркале Золотого Рога.

1. Свое название «Синяя мечеть» получила по цвету стекол купола и плиток пола, которые вместе с радужными витражами окон придают ей необычайную легкость.

2. А эта улица-лестница ведет в старый город, в толчею узких переулков, где шумит восточный базар, словно перенесенный сюда из «Тысячи и одной ночи». Товары лежат на ящиках, скамьях, досках, на газете, расстеленной прямо на земле (фото внизу).

В этом своеобразном смешении новых для нас звуков, цветовых пятен, причудливых линий, «разномастья» таится не только нынешний день Стамбула, в нем и отпечаток богатейшего прошлого.

Галатский мост приводит в старую часть города, сохранившую все, что осталось от бывшей столицы византийских императоров и турецких султанов. Византии, Константинополь, Царь град, Истанбул — названия города звучат, как вехи эпох. Основали Византии греческие колонисты, выходцы из города Мегары. Константин Великий, оценив выгоды его географического положения, перенес сюда столицу Римской империи. Но именно из-за своего положения — одновременно в Азии и в Европе, на перекрестке важных торговых путей, — город на многие века стал яблоком раздоре.

Вдоль пирса теснятся баржи, лодки, шаланды и ялики рыбаков. Грудами серебра навалена рыба

Сначала его тревожили варвары, под стены его являлись персы и арабы, крестоносцы и венецианцы — двадцать девять раз город был в осаде. Уходили века, менялись эпохи, но следы их не исчезали, они и до сих пор — на улицах современного Стамбула.

Арками двухъярусного акведука тянется каменная громада водопровода, построенного еще рабами Рима; памятником немеркнущей славы древних зодчих высится величественный храм Айя-София, во все времена считавшийся чудом архитектурного искусства.

Неподалеку от него античный ипподром с обелиском из Карнака, змеевидная колонна, вывезенная Константином Великим из Дельф, Адрианопольские ворота.

Здесь же, сдавленные стенами соседних домов, свечами уходят вверх минареты. То круто подымающиеся, то стремительно сбегающие улочки закручивают в своем лабиринте непривычного путника или вдруг неожиданно останавливают его перед пирамидой взгромоздившихся друг на друга домов. А бывает, это уже не улочка, а лестница, только очень узкая и небо над ней тоже узкое...

Впрочем, все это, наверное, лучше видеть...

Фото Б. Фабрицкого, И. Шмелева

Жорж Арно. Плата за страх

Продолжение. Начало в № 2.

У ворот лагеря компании «Круд» висело объявление о найме: «Набираем опытных шоферов на грузовики. Работа опасная. Плата высокая. Обращаться в контору».

Утром в бунгало О"Брайена состоялось совещание, на котором, кроме него, присутствовал специалист по тушению пожаров, прибывший из Далласа на самолете компании, начальник транспортной службы и ответственный за материальную часть.

— Счастье еще, что у нас есть этот склад нитроглицерина, — ворчал О"Брайен. Погасив сигару о подоконник, на котором сидел, он смачно сплюнул за окно и обратился к инженерам: — Просто счастье! Но с персоналом разбирайтесь сами, мне на это плевать. Мне ясно одно: нельзя, чтобы скважина горела без конца. Если мы будем медлить, нам ничего не удастся сделать, пока ветер не переменит направление.

— Что сообщает метеослужба? — спросил инженер из Далласа. — Когда переменится ветер?

О"Брайен пожал плечами и выругался. Метеослужба! Что она может? Никто еще в этой проклятой стране не предсказывал погоду хотя бы на неделю вперед, не то что на месяц.

Начальник транспортной службы отхлебнул виски:

— Похоже, мы снова начинаем обсуждать уже принятое решение. Объявление о найме висит у ворот с утра.

Говорил он резко, будучи не прочь продемонстрировать представителю центра, как этот О"Брайен обращается с подчиненными.

— Именно потому, что вы его повесили, затея кажется мне лишенной всякого смысла, — отрезал О"Брайен. — Подведем итоги: привозить из Штатов бригаду шоферов-специалистов бессмысленно. Особенно учитывая, какие машины мы можем им предложить — развалины, да и только. Не так ли, Хэмфри?

Услышав обращение по имени, начальник транспортной службы даже подпрыгнул на месте. «Старый верблюд отбрыкивается!» — одновременно подумали снабженец и специалист по пожарам.

— В смысле безопасности они действительно оставляют желать лучшего, — пробормотал Хэмфри. — Но если бы меня послушали раньше...

— Сейчас слушать будете вы! Если мы вызовем сюда шоферов из Штатов, произойдет одно из двух: либо они согласятся, либо откажутся везти нитроглицерин на абсолютно для этого не приспособленных машинах. Если они откажутся, мы будем вынуждены доставить сюда специальные грузовики из Далласа. Это обойдется дорого и займет много времени. А если мы отправим парней обратно и наймем шоферов на месте, профсоюз завопит так, что мы не обрадуемся.

— В любом случае, — продолжал О"Брайен резко, — нам придется расхлебывать кашу. Учитывая состояние и профиль дороги, минимум половина машин взлетит на воздух. Парни повезут не кружева на платья новобрачным, а нитроглицерин!

Он произнес это слово, отчеканив каждый слог, и оно тяжелой глыбой повисло в комнате.

— Как вы собираетесь распределить груз? — поинтересовался О"Брайен. — Поинтересовался О"Брайен. — По сколько фунтов и на сколько грузовиков?

— Рейсов за пять-шесть надо перевезти полторы тонны. Разложим груз с учетом риска. На складе у нас всего две тонны. Если мы не довезем до места необходимого количества, а растеряем все по дороге, у нас ничего не выйдет.

— Специальные грузовики стоят слишком дорого, — сказал О"Брайен. Он пытался говорить спокойно и терпеливо, словно объясняя своей кухарке рецепт любимого блюда.

— Но, поймите же, наконец, о чем я толкую. Кто придет наниматься? Прежде всего куча черномазых. Но они нам не подходят.

— Почему? — наивно спросил начальник снабжения, до этого молча ковырявший в зубах. — Мне кажется...

— Вам кажется!.. Разве не достаточно они нам надоедают из-за тринадцати погибших? И если по нашей вине еще двое или трое гватемальских граждан расстанутся со своими свидетельствами о рождении, как вы думаете, будут у нас хлопоты?

— Я об этом не подумал, — признал свою ошибку снабженец.

— Кто, кроме местных, явится к нам? — объяснял О"Брайен. — Только бродяги. В этом мертвом городе, где одни мы даем постоянную работу и вознаграждение за трудные условия, есть люди, которые возьмутся за любое дело, только бы выбраться отсюда. Они согласятся сесть за руль того, что вы, Хэмфри, называете грузовиком. Держу пари, любой из них за хорошие деньги согласится даже проскакать весь путь на одной ноге с грузом на спине. Ни у одного из них нет здесь ни родственников, ни наследников. И ни один профсоюз не сможет к нам придраться.

— Кроме того, им можно платить по какой угодно ставке, — заметил Хэмфри.

О"Брайен подскочил. Он часто бывал груб, но таким, как сейчас, его еще не видели. Схватив Хэмфри левой рукой, он приподнял его со стула. На лбу О"Брайена вздулась вена, глаза налились кровью.

— Гнида паршивая, — процедил он сквозь зубы и грязно выругался. Потом выпустил Хэмфри, который мешком рухнул на стул. — Паршивая гнида, — снова повторил О"Брайен. Ему хотелось кричать.

Бросить в лицо этим тупицам, что он, ирландец О"Брайен, начальник зонального управления, высоко ценимый компанией «Круд», тоже когда-то таскался из одного порта в другой в поисках работы. Он тоже был бродягой. Он-то имеет право быть жестоким, но не этот вонючий слизняк Хэмфри! Этот сынок богатых родителей, всего три года назад окончивший Йельский университет... С детских голодных лет О"Брайен питал ненависть к парням такого сорта...

Утихомирился он не скоро. Почувствовав, что может снова говорить спокойно, добавил только:

— Самое меньшее, что мы можем для них сделать, — это хорошо заплатить. Этим я займусь лично. И сам буду их нанимать.

Все поднялись. Далласец первым подошел к ирландцу и крепко пожал ему руку.

— Отлично, босс, — сказал он.

* * *

О"Брайен не ошибся. Иностранцы приехали вместе, все двадцать человек. Они не стали стоять в очереди. Оттеснив группу индейцев, сидевших здесь с шести часов утра, они протиснулись к двери. Даже заступничество полицейского из местной охраны не помогло индейцам. Когда дверь, наконец, распахнулась, бродяги оказались первыми. Здесь — Жерар, Ганс, Луиджи, Хуан Бимба, Джонни, Педро, Делофр и даже Бернардо. Один за другим они вошли в барак, где помещалось бюро по найму. Некоторое время спустя их принял секретарь О"Брайена.

Писарь записал их фамилии, имена, национальность, адрес и т. д. Позднее Джонни заметил, что эти «точные» сведения не пригодятся даже для некролога. Заполнив анкету на четырех страницах, они получили приглашение явиться после обеда.

Многие из них жили в этом захолустье уже долгое время. Поэтому они легко уловили связь между пожаром на шестнадцатой буровой и их наймом. Все они догадывались, какой именно груз придется им перевозить. Над воздушными замками, которые они начали строить, нависла страшная тень нитроглицерина.

* * *

В зале «Корсарио» собрались те из иностранцев, кто решил войти в долю с Жераром, чтобы купить шхуну. Все ее хорошо знали, почти каждому Жерар хоть раз показывал посудину. Сидя за столиками, они обсуждают условия покупки, возможные прибыли, ссорятся и шумят. А Жак, на которого как всегда никто не обращает внимания, вдруг вскакивает и поднимает крик:

— Безумцы! Все вы с ума посходили! Вы думаете, что все поплывете под парусом? Ты будешь капитаном, Жерар? А ты, Ганс, помощником? Боцманом Джонни? Матросы — Боско, Луиджи, Хуан Бимба, Стив, Делофр, Бернардо?

Жак указывает пальцем на каждого из них, и они вжимают головы в плечи. Все в ярости. А Жак тычет в них пальцем и кричит:

— Мертв! Погиб! Все, все погибли!

— Он совсем спятил!

— Может, и спятил, зато я знаю, что говорю. Мне-то эта работа известна. Половина грузовиков взрывается. Это вам понятно? Каждый второй погибает. А вы тут строите планы на будущее! — Жак со слезами на глазах заламывает руки, губы его дрожат.

Остальные насупились, как дети, которых брюзгливый папаша предупредил, что они плохо кончат.

— Посмотрите на меня! Вы думаете, что я свихнулся от старости? А знаете, сколько мне лет? Тридцать восемь! Вот что сделала со мной опасная, но хорошо оплачиваемая работа на компанию «Круд». Так-то! Каждый второй умрет, а остальные останутся такими же несчастными. Те, кто не выдержит, кого, будто оспой, поразит страх, до конца дней не смогут от него избавиться.

Все были поражены и смущены. Никто не осмеливается посмотреть ему в глаза.

— Он в одном прав, мы сейчас, как дети, спорим неизвестно о чем, — сказал Жерар. — Это бессмысленно.

— Если ему это не по душе, не обязательно портить настроение остальным, — проворчал Ганс.

* * *

Какого все-таки цвета страх? Далеко не всегда зеленого. Белого? Серого? Пурпурного, розового или синего?

Страх — это жидкость без цвета, без запаха и вкуса.

* * *

После обеда их принял сам О"Брайен. С некоторым беспокойством следил он, как они входили, и вздохнул с облегчением лишь тогда, когда они остановились перед его столом: все были моложе его, другое поколение, и никого из них он не знал.

О"Брайен стоял за светлым столом, покуривая черную сигару местного производства. По правую руку от него на столе стояла стеклянная колбочка, примерно на треть заполненная маслянистой жидкостью.

— Здорово, ребята! — начал ирландец. — Я думаю, все вы знаете английский...

Вошедшие переглянулись. Гватемальцев среди них не было.

— Похоже, на сей раз предстоит охота в заповеднике, — прошептал Жерар, наклоняясь к Джонни. — Что ж, я не прочь!..

Ирландец, глубоко затянувшись, продолжал:

— Чтобы не возникло никаких недоразумений, я решил поговорить с вами лично. Мне нужны четыре шофера, чтобы на двух грузовиках подвезти к шестнадцатой буровой нитроглицерин. Грузовики обычные, без дополнительных амортизаторов и предохранительных устройств, просто новенькие грузовики.

Его слушали без особого внимания, заметно скучая. Все эти янки на один манер: им бы только произносить речи, словно при вручении премий.

— Вот нитроглицерин, — добавил О"Брайен. — Смотрите!

Двадцать голов, как по команде, придвинулись к нему.

О"Брайен наклонил колбу. На дощатый пол упало несколько тяжелых капель, тут же раздался сухой треск, и в воздух взлетел столбик пыли.

— Вот это да! — сказал кто-то с восхищением.

— Здесь это не страшно, — говорил О"Брайен,— но если у вас в кузове взорвется двести-триста килограммов этой штуки, я гарантирую одно: смерть будет безболезненной.

Все засмеялись. Обычно такое массовое веселье служит признаком раболепия. Но сейчас это был смех жестоких людей, довольных, что нашелся человек, который их стоил.

— Вот так, — продолжал О"Брайен. — Единственное, что можно сделать, — это наполнить канистры до краев, чтобы жидкость не плескалась. И ехать потихоньку, будто везете новобрачных, осматривать каждую пядь земли, по которой пройдут колеса, следить за температурой груза, и тогда, если вам повезет, вы доставите груз на место.

Докурив сигару, он не торопясь закурил следующую, стараясь не смотреть на бродяг. Многие думали, что О"Брайен еще не закончил свою речь, но шестеро уже распрощались с надеждами на заработок и покинули комнату. Среди них был и Стив, который только что в «Корсарио» распинался больше всех, когда обсуждались планы покупки шхуны.

— Не плавать тебе под моим началом, мыльный пузырь, — насмешливо бросил ему Жерар.

— Лучше посидеть на мели, чем отправиться в последнее плаванье, — ответил тот, пожимая плечами.

— Разумеется, всем придется пройти испытания,— снова заговорил О"Брайен. — У нас только четыре места, и мы обязаны взять самых лучших, настоящих шоферов. И последнее: вам хорошо заплатят, по тысяче долларов за пятьсот километров пути. Обратно вы вернетесь порожняком за 12 часов. Но оплата говорит о том, что повезете вы далеко не сахар.

Пройдя мимо кандидатов на ускоренное путешествие на тот свет, он толкнул дверь. Остальные последовали за ним. У ворот стоял грузовик с обычными бортами, но точно на таких грузовиках предстояло везти взрывчатку.

— Полезайте все в кузов, и едем! — крикнул ирландец.

Он сам сел за руль. Когда они проезжали мимо здания полиции, удивленный солдат-часовой выбежал на дорогу и поднял руки. Сейчас он удивительно походил на стервятника-замуро.

О"Брайен затормозил.

— Куда вы их везете? — спросил часовой, отдавая честь.

— Куда пожелаю, — с улыбкой ответствовал О"Брайен.

Машина тронулась. Часовой хотел было протестовать, но его голос потонул в криках и ругательствах бродяг.

Выехав из города, босс свернул на пустырь и остановился. Достал из кармана список, положил за ухо карандаш, вызвал первого:

— Пилот!

Названный перелез через борт.

— Это я.

— Садись за руль, старина. Поезжай до того вон крольчатника, у шлагбаума развернешься и подъедешь сюда.

Пилот сел за руль, устроился поудобнее, покачал ручку скоростей, чтобы убедиться, что она стоит в нейтральном положении, потом на всякий случай выжал сцепление и нажал на стартер. О"Брайен вытащил изо рта сигару и бросил:

— Представь, что ты прогуливаешься с какой-то штукой на горбу, которая может взорваться от первого же толчка. Поехали!

Нога отпускает левую педаль. Шофер прибавляет обороты постепенно, чтобы только-только не заглох мотор. Грузовик скользит по земле, словно по маслу. Люди в кузове ждут неверного движения, ошибки, которая устранит конкурента. Вдруг Джонни осеняет мысль, и он хлопает ладонью по крыше кабины. Этот сигнал известен во всей Латинской Америке: так шофера просят остановиться. Хитрость удалась. Пилот нажимает на тормоз, двухтонный грузовик резко останавливается, и пассажиры валятся на кабину. Слышится голос ирландца:

— Отлично, Пилот. Если бы ты вез настоящий груз, ты был бы уже на том свете. Можешь выходить.

Пилот хлопает дверцей и быстрым шагом возвращается в город. Вот гады, вот сволочи! Он оборачивается и кричит:

— Все вы сволочи!

— А пошел ты! — отвечают ему с грузовика.

На то, чтобы проверить всех, уходит больше двух часов. Те, кто провалился, уходят один за другим. Некоторые, правда, остаются подождать приятеля: никому не хочется возвращаться в одиночку пешком. Но никто не остается до конца, лишь те, кто как будто выдержал, сбились в тесную кучку и с тревогой ждут. Хуже всего, что О"Брайен не говорит ни слова, Надежду на успех сохраняют семеро: Жерар, Луиджи, Льюис, Джонни, Хуан Бимба, Ганс и — по причинам, одному ему известным,— Бернардо. Хуже всего — это каверзы своих же приятелей. Выходка Джонни имела успех. Земляной Орех тоже затормозил и очень резко, — когда прямо перед его глазами на капот упала белая куртка. Он этого не ожидал. А О"Брайен не вмешивался: все эти гнусные проделки облегчали его задачу, помогали определить, кто подходит, а кто нет.

Джонни и Жерар договорились помогать друг другу. Когда за рулем был один, другой не позволял остальным выкинуть какой-нибудь трюк. Один только Ганс не принимал участия в подлостях конкурентов. Как, впрочем, и Жерар, предоставивший Джонни право действовать за двоих, хотя в глубине души считал это низостью. А может быть, он был просто уверен в себе.

О"Брайен был не дурак. Он прекрасно понимал, что самое трудное начнется, когда он объявит результаты, и решил это сделать по возвращении в лагерь. На обратном пути все помрачнели. Нервы были натянуты до предела. И если бы часовому снова пришло в голову остановить их, это могло бы для него плохо кончиться.

В глубине лагеря, рядом с ремонтными мастерскими, рабочие возились у двух грузовиков, отобранных утром О"Брайеном.

В кузовах укрепили носилки длиной в полтора и шириной в полметра. В носилках имелись гнезда для бочонков. Жесткое крепление должно было обеспечить их неподвижность, а кучи тряпья — амортизировать. Кроме того, в кузова плотным слоем набили массу хлопка-сырца. В каждый грузовик решили поместить по два бочонка для первой ездки и приготовили еще по одному для второй — если к тому времени еще останется две машины. Бочонки должны были заполнить на складе перед самой погрузкой.

Сейчас слесари регулировали давление жидкости в гидравлических амортизаторах, только что установленных в дополнение к рессорам. Это было сложной задачей: только швейцарские манжеты могли обеспечить полную изоляцию кузова от мостов, но где их взять?

Прежде чем объявить список отобранных кандидатов, О"Брайен еще раз обошел лагерь.

«Виски на столе, пять минут они могут подождать», — подумал он.

— Как там с грузом? — спросил он старшего механика.

Тот копался под грузовиком, но, услышав вопрос, выполз из-под машины.

— Это-то меня и беспокоит, босс. Идеальная нагрузка для машины две тонны. Больше — мотор не потянет, меньше — будет трясти на каждой выбоине.

— Погрузите балласт.

— Долго. Да и кузов уже загружен.

— Не страшно. Возьмите побольше людей. Когда отправите грузовики, вам за все заплатят. Но погрузку закончить к семи тридцати. Эти ребята вправе требовать от нас всего, что мы можем дать.

В директорском домике время тянулось медленно. Ганс, Жерар и Луиджи сидели, остальные расхаживали по комнате. Бутылки виски хватило ненадолго. А О"Брайен, эта старая лиса, велел, кроме фруктового сока, ничего больше не давать. Сейчас ему придется жестоко разочаровать двоих или троих, и будет лучше, если они услышат это в трезвом виде...

* * *

Наконец О"Брайен вернулся в свой кабинет: его встретили семь пар глаз. Он вдруг вспомнил свою молодость. Быстро сел за стол, достал из кармана пачку листков и зашелестел ими, выбирая нужный.

— Тебе это ничего не напоминает, Джонни? — не выдержал Жерар.

— А что именно?

— Например, твой первый смертный приговор... Джонни пожал плечами. О"Брайен откашлялся.

— Кто из вас Хуан Бимба?

Испанец вздрогнул: с полминуты он смотрел на стол из светлого дерева, бормоча что-то невразумительное. Потом, наконец, почти закричал:

— Это я... А что?!

Он кричал, словно от злости. Или от страха. Как знать, кого эта лиса вызывает сначала — принятых или нет?

— Вы приняты. Луиджи Сторнатори?

Луиджи спокойно поднялся. Он-то уже знал, что вызывают принятых.

— Джонни Михалеску!

Еще один узнал свою судьбу. Оставалось четверо: Жерар, Ганс, Льюис и Бернардо. Из них трое получат отказ. Они переглянулись. Ненависть, звериная ненависть отразилась на их бандитских рожах.

— Жерар Штурмер! — провозгласил О"Брайен.

Так. Все кончено. Лицо Ганса осталось бесстрастным, как железная маска. Льюис выругался на своем невообразимом оксфордском жаргоне.

— А я? — закричал Бернардо, всхлипывая. — Вы забыли меня, мсье? Я принят, скажите? Принят? Я ведь хорошо вожу, вы знаете. Вы просто не успели разобраться как следует... У меня виза в Штаты, мсье...

— Заткнись! — проворчал О"Брайен. — Есть еще место запасного, на случай... на случай... возможной катастрофы. Ганс Смерлов. Это вы... Если понадобится, вы сядете за руль без повторного экзамена. Вот так. Остальные свободны. Кого я назвал, останьтесь. Мы пойдем к грузовикам. Отправитесь сегодня ночью. Пойдемте с нами, Смерлов.

У мастерских они осмотрели грузовики, и О"Брайен сопровождал их, словно своих родных сыновей, которые только что получили в школе высшие награды.

— Кто с кем поедет? — спросил он. Джонни и Жерар понимающе переглянулись.

— Мы поедем вместе, — сказал Штурмер, указывая на приятеля.

— О"кэй.

Луиджи поморщился. Он предпочел бы иметь своим сменщиком Джонни, а не Хуана Бимбу. Ну, что же...

Грузовики скоро будут готовы. Свежая красная краска уже подсыхала и начинала сверкать. По верху бортов протянулись ряды габаритных лампочек. Рабочие погрузили балласт, две тонны, как велел О"Брайен. Сейчас грузовики выглядели вполне надежно на своих могучих шести колесах. Они внушали доверие. Жерар, Джонни, Хуан и Луиджи один за другим осмотрели их снизу. Больше всего их интересовала, конечно, подвеска. Но и остальные узлы тоже.

— Вы испытаете машины на ходу, — вмешался О"Брайен. — Только сначала надо их разыграть. Бросьте жребий — это будет справедливо.

— А нельзя ли для начала пропустить стаканчик? — прервал Джонни с присущей ему наглостью. — Это тоже будет справедливо.

Ирландец расхохотался. Хладнокровие Джонни пришлось ему по душе. Положив на плечо шоферу свою руку, силе которой позавидовал бы любой полицейский, он воскликнул:

— Справедливо, дружище, справедливо! Пошли! Клуб находился в третьем бараке. Они вошли

туда все вместе под предводительством ирландца. Только Ганс не последовал за ними.

— Виски для всех — загремел О"Брайен. — Я плачу.

Если не сказать заранее, что Ганс — сволочь, каких свет не видал, трудно объяснить, как он оказался способным на то, чем занялся сейчас, когда О"Брайен с водителями сидят в баре. Этот человек еще ни разу не полагался на слепую волю случая. Он решил любой ценой вырваться из мертвого города, в котором прозябал чересчур уж долго. Так не может больше продолжаться, черт возьми, не может! Пусть Бернардо утешается слезами. А у Ганса Смерлова недаром за плечами такое прошлое.

Он подходит к левому переднему колесу второго грузовика: отсюда ему удобно следить за механиком, его самого не видно. Ганс делает шаг к верстаку, берет плоскогубцы, пустую банку из-под болтов и возвращается к грузовику. Янки по-прежнему болтает со своим приятелем. Теперь они отошли еще дальше. Ганс нагибается, изо всех сил сжимает плоскогубцами болт, поворачивает его. Из амортизатора вытекает бесцветная пахучая жидкость. Проходит минута. Ганс аккуратно собирает жидкость в банку, продолжая наблюдать за механиком. Он предусмотрительный парень, этот Ганс. Когда все вытекло, он тщательно вытирает и до отказа закручивает болт. Потом теми же плоскогубцами выдергивает из крепления рессоры шплинт. Механик возвращается, но Ганс успевает положить плоскогубцы на место. Пустой амортизатор с расшплинтованной рессорой, и больше ничего не надо: километрах в ста от города машина взлетит на воздух. И тогда освободится место запасного шофера. Конечно, О"Брайен и не предполагал ничего подобного, когда назвал Смерлова пятым.

Ганс входит в клуб и присоединяется к остальным. Вошел незаметно и так же незаметно улизнул, чтобы не присутствовать при жеребьевке. Ловкая бестия!

* * *

В зале «Корсарио Негро» неимоверный шум. Со всех концов города собрались зеваки, чтобы угостить тех, от кого скоро, наверное, не останется и воспоминаний. Такое не каждый день случается! Герои дня всеми силами противятся соблазну. Один Хуан Бимба согласился было выпить, но и то не успел: напарник не позволил.

Жерар завязал разговор со Смерловым:

— Будут у тебя деньги или нет, я возьму тебя с собой, поплаваем вместе.

Ганс с улыбкой пожал плечами.

— Спасибо тебе. Но я боюсь воды, а еще больше — морской болезни. К тому же в ближайшие дни и у меня будет работа.

Теперь плечами пожал Жерар.

— Очень может быть, дорога скверная.

— Постарайся хотя бы, чтобы я заменил не Тебя, — проговорил Ганс, ухмыляясь.

* * *

Жерар встретился с Джонни у входа в лагерь. В дорогу Штурмер надел нечто вроде серого нейлонового комбинезона: брюки в обтяжку, куртку с широко открытым воротом и короткими рукавами. Серебряная цепочка на левой руке и кожаные плетеные сандалии дополняли его костюм.

От удивления Джонни даже протер глаза. Ему казалось, что он видит сон: Жерар был одет точно так же — до мельчайшей детали, — как дружок Джонни из Тегусигальпы в тот день, когда Джонни его зарезал. Даже брелок на цепочке — отвратительно смеющийся кривой божок ацтеков, — даже брелок был в точности таким же.

Джонни почувствовал, как его душой овладевает неведомый раньше страх.

Оба шофера первого грузовика долго махали из окошек, пока их машина не скрылась за поворотом. Оставшиеся дружно принялись обмениваться замечаниями, лишь бы не молчать. Небольшая группа, проводившая машину по главной улице до выезда из города, медленно вернулась в лагерь.

— Видите, — сказал О"Брайен Жерару, — не так уж это страшно.

Они сели в просторную кабину. В сетку над головой положили необходимые припасы: сигареты, спички, кусковой сахар, галеты. Между сиденьями, в небольшой сумке — два термоса с очень крепким холодным кофе и две фляжки хорошего виски, завернутые в сменное белье и свитеры. И тот и другой привыкли к тропикам и, подобно туземцам, опасались утренней свежести.

— Я поведу первым, ладно, Жерар?

— Ладно, Джонни. Давай.

Усевшись на свое место, он попробовал ручки, педали, уперся в спинку сиденья.

— Хоть бы подушка была. Спинка слишком далеко, я быстро устану.

Жерар вылез из кабины, оставив дверцу открытой, чтобы лишний раз не хлопать. Вернувшись, он увидел, что Джонни до колен засучил брюки и распахнул рубашку. По его вискам уже струился пот. Только эти сверкающие струйки и выделялись на лице. Отвратительное зрелище: он потел от страха.

По автомобильным часам оставалось три минуты. В лагере вновь воцарилась тишина. Казалось, все притаились и к чему-то прислушиваются. Для тех, кто уезжал, ожидание становилось невыносимым. Шум первого грузовика давно уже затих. Его и не будет слышно, если только не...

Одна минута. Джонни протягивает руку к щитку и нажимает на черную эбонитовую кнопку. Стартер пронзительно зажужжал, но мотор даже не чихнул. Жерар уселся поудобнее и вытянул ноги: он ждал отправления, чтобы закрыть дверцу.

— Подкачай немного, будет лучше. Ну, давай, старик, пора.

Джонни безумно долго снимал ногу с педали. Мотор работал чуть слышно на холостом ходу: с пятискоростной коробкой можно было не опасаться, что он заглохнет: главное — резко не газовать! Грузовик двинулся удивительно мягко, будто спальный вагон международного класса. Они тронулись как раз в тот момент, когда О"Брайен открыл было рот, чтобы разрешить отправление. Ирландец вскочил на подножку и положил руку на плечо Жерару:

— Держитесь крепче, ребята. Желаю удачи.

Он исчез в ночи. И впереди красного грузовика не осталось ничего, кроме двух узких полос, выхватываемых фарами из моря темноты.

Они проехали мимо «Корсарио». Все завсегдатаи, кроме струсивших, были там. Шестеро или семеро стояли перед домом, остальные высунулись в окна. Кто-то крикнул:

— Удачи вам, ребята!

— Да, да, удачи, — подхватили остальные. Первым крикнул Смерлов.

От группы отделилась Линда. Ни секунды не колеблясь, она подошла прямо к правой дверце, где сидел ее Жерар, зашагала рядом:

— Жерар, я не хотела, Жерар...

Он не ответил, едва удостоил ее взглядом. По правде говоря, она его раздражала.

— Я не хотела, чтобы ты ехал, Жерар, но теперь, раз ты едешь, заклинаю тебя, возвращайся! Я буду молиться пресвятой деве, пусть она тебе поможет. Я люблю тебя, Жерар...

Она шла теперь совсем рядом с машиной, глядя снизу вверх на темный профиль, на это лицо, которое она так любила и которое сейчас едва различала.

— Не слишком доверяй Джонни, — шептала она. — Он не такой, как ты.

Грузовик набирал скорость, и индианка едва поспевала за ним.

— Довольно, Линда, уходи.

— Благослови тебя бог, Жерар.

— До скорого!

— Благослови тебя бог, — крикнула она еще раз.

И она повторяла про себя эти слова, пока не вернулась в «Корсарио».

Сразу же за городом грузовик «КБ-7» начал взбираться на плато Зулако. Он не был перегружен, и на этом участке не предвиделось особых каверз. Почувствовав под колесами ровную дорогу, Джонни стал понемногу приходить в себя.

— Кофе!

Жерар отвинтил крышку термоса, наполнил пластиковый стаканчик и протянул его напарнику в темноте. Зажечь свет в кабине они не могли — свет отразился бы в ветровом стекле. Дэже часы на щитке светились с минимальной яркостью — очевидно, их специально отрегулировали.

Джонни медлил.

— Держи!

Словно отражаясь от плотной стены мрака, гирлянда красных лампочек окружила грузовик заревом пожарища. В темноте вырисовывался только профиль Джонни, угрюмый, замкнутый. Жерар взглянул на его руки. Тот вцепился в руль мертвой хваткой и, видно, не мог его отпустить. Только пальцы правой его руки дважды вздрогнули.

— Ну что, возьмешь ты стакан или мне так и держать его всю ночь?

— Попозже...

Джонни молчал. Он вел грузовик толково, но в движениях его чувствовалась нервозность. Когда грузовик карабкался по склону, он все время боялся, что машина покатится вниз, если он переключит скорость. При такой мощности двигателя и с таким легким грузом это было просто нелепо. Мотору будет немного тяжело только в одном месте: на середине пути, где надо пройти подряд три поворота. Гнусный участок: зажатая между пропастью и отвесной скалой дорога подымается слишком круто, она здесь так узка, что тяжелый грузовик еле вписывается в повороты.

— Включить подвижную фару? — спросил Жерар, когда они приблизились к первому повороту.

— Не надо.

Но что он делает? Останавливает? И действительно, Джонни свернул направо, выключил двигатель и рванул на себя ручной тормоз, резко, отчаянно, словно впереди была смертельная опасность.

— Слушай, что с тобой?

— Мне надо помочиться.

Конечно, он лгал. Жерар, оставшись в кабине, бесстыдно прислушивался. Джонни и в самом деле обманул его. Он просто испугался виража, хотел, наверное, включить передний демультипликатор или просто уступить на этом чертовом вираже руль Жерару. Джонни подошел к кабине и, делая вид, что застегивается, спросил:

— Ты меня сменишь ненадолго, старина? Я что-то устал.

Устал на семнадцатом километре пути! Жерар сел за руль. Кожа сиденья была мокрой. Хорошо еще, что только от пота.

— Садись!

— Нет... Я немного пройдусь, надо размяться. Подожди меня за поворотом.

— Скотина!

Прежде чем нажать на стартер, Жерар убрал весь свет; горела только красная гирлянда на кузове, питаемая особой батареей. Когда мотор завелся, он включил фары. Без напарника ему будет трудно: чтобы освещать углы дороги, подвижную фару придется вращать вручную — она не связана с рулем, — а у него руки и без того будут заняты.

Прежде всего включить передний мост, затем — первую скорость... Ага, этот тип затянул ручной тормоз. Еще бы — так дергать! Пробуксовывая и удерживая колеса педалью, он схватил рукоятку обеими руками. Заело!

— Джонни! Эй, Джонни!

Тот упорно не отвечал, хотя был где-то рядом: с тех пор как он сбежал, не прошло и трех минут.

Жерар выругался, переводя испанские ругательства на французский. Потом нашел на краю дороги два огромных камня, таких больших, что пришлось их тащить по одному. И по одному забил их пинками под колеса. Забивал туго, чтобы максимально ограничить откат грузовика, тогда удастся освободить ручной тормоз.

Итак, оба передних колеса блокированы. Жерар убрал из кабины сиденье и уперся в подножку, не закрывая дверцы. Зубы его скрипели от напряжения, сухожилия плеч и пальцев натянулись до предела. Он уже почти выпустил рукоятку, чтобы обернуть руку тряпкой, как вдруг она подалась.

— Уф, будь ты проклята!

Он тяжело дышал, все его мускулы дрожали. Ощутил, как что-то холодное потекло по спине: пот. По руке лилась кровь — когда подалась ручка, он ободрал кожу на среднем пальце. Вытер руку о штанину, достал из сетки сигарету и сел посреди дороги на сиденье, которое не успел поставить на место.

Вся трагичность происшествия заключалась именно в его незначительности. Пустяк, да и только... Но в такую ночь... А где этот гад? Он так и не откликнулся...

— Высажу его, лучше ехать одному. Пусть отправляется ко всем чертям. Мразь эдакая!

Но тихий голос — говорил не рассудок, а скорее слепой страх — шепнул Жерару на ухо, что это неправда и что ему было бы худо, окажись он совсем один. Жерар отшвырнул окурок, который не оставил за собой даже искорки, а пропал в темноте, точно канул в бездну. Впрочем, так оно и было: слева от дороги зияла пропасть глубиной в триста метров. Он положил сиденье на место, сел за руль, осторожно потянул ручной тормоз.

* * *

Первый вираж самый тяжелый — он огибает скалу и, можно поклясться, поднимается вертикально. Но это не так. Двадцать метров подъема на сто метров пути, вот и все. Машина идет на первой скорости с демультипликатором, то есть невероятно медленно, но мотор рычит вовсю. «КБ-7» выходит на поворот. Сейчас грузовик похож на огромное животное, недоверчивое и злое, а гора — на другое животное, еще более огромное и злое. Включив фару, Штурмер поворачивает ее вправо, к внутреннему краю дороги. Выходя на середину дороги, он выжимает из мотора все, что только можно. Руль вырывается из рук: грузовик — строптивое и коварное животное, которое не желает подчиняться человеку; оно поднимает и опускает нос, тупое рыло его блестит даже ночью, ворчит и рычит, но не брыкается. Цепляясь за дорогу всеми колесами, зверь пытается встать на дыбы, рычит, но слушается: он слабее человека, он покоряется ему и преодолевает подъем...

* * *

И вот грузовик выходит на ровный отрезок, теперь мотор нужно успокоить, убавить обороты. Вторая скорость, третья. Через сто метров — второй вираж, за ним — третий, последний. А потом — нормальная прямая дорога, примерно на час езды.

Джонни что-то не видно. Оно и понятно: Жерар искал силуэт идущего или сидящего человека. А Джонни лежал в кювете: он, кажется, даже прикрыл голову руками. Штурмер остановил машину рядом с ним.

— Ну, что?

Джонни не отвечал. Звук сигнала оглушил его, заставил вскочить. Жерар увидел обращенное к кабине растерянное лицо.

— Я... я заснул. Да, да, заснул... Что ты смеешься? Я спал, говорят тебе!

Жерар веселился от души. Его широкие, вздрагивающие от хохота плечи виднелись в окне кабины.

— Ну что ж, а я, пока ты спал, спустился вниз и выкупался в море.

Он перестал смеяться и беззлобно добавил:

— Гнида!..

Джонни, наконец, встал. Жерар тронулся, не дожидаясь его, но тот бегом догнал машину, вскочил на подножку, сел рядом с Жераром и притих. Километр за километром ночная дорога бежала им навстречу. Километр за километром непроглядной тьмы — настоящей дороги мужчин.

— Да, я испугался, — сказал Джонни. — А ты, конечно, нет?

В его тоне звучал вызов. Он словно гордился своей трусостью. Жерар не стал ему отвечать.

— Вы меня смешите, храбрецы! Тебе на смерть наплевать. А мне нет, мой милый. Нет, нет, черт возьми!

— Терпеть не могу чересчур чувствительных, — прервал его Жерар. — И еще меньше истериков. Заткни свою вонючую пасть. Слезай!

Он остановил грузовик посреди дороги и со своего места открыл правую дверцу. Джонни смотрел на него, открыв от изумления рот, ничего не отвечая и не двигаясь с места. Гнев Жерара постепенно угасал. Его просто тошнило. Выйдя из кабины, он обошел грузовик.

— Ты слезешь или нет?

Красный свет лампочек скрадывал его бледность. Он говорил очень тихо, сжав зубы, голос был хриплый.

— Нет. Эти деньги мне нужны, — ответил Джонни почти нормальным тоном.

Француз был сбит с толку. Это уже было выше его понимания. Джонни продолжал:

— Я как будто рехнулся. Не знаю, что со мной было. Впрочем, знаю: никогда в жизни мне еще не было так страшно! Но я постараюсь, старик,— добавил он поспешно. — Вот увидишь. Мне уже лучше...

Жерар почувствовал усталость. Нервы, конечно. А потом этот ободранный палец. Он пожал плечами...

— Садись за руль. Я сменю тебя на плохой дороге.

Красный грузовик — странное существо. Красный грузовик — большой собственник. Ему принадлежат два человека, тропическая ночь без конца и края, а там, далеко, — мысли и чувства многих людей. Это целый мир, хозяин которого — красный грузовик. Сейчас моя очередь — мурлычет сквозь зубы мотор. Красный грузовик в сапогах, у него хлыст, и он заставляет кровью потеть свою скотину — людей. Тварь он этакая...

— Черт, я спал, — произносит Штурмер. — Ну и ну!

Он вдруг почувствовал глупую гордость. Если рассказать, никто даже не поверит.

На выходе из пологого виража, едва они преодолели подъем, бетонная дорога оборвалась. Исчезла, и все тут — без всякого предупреждения. Это чуть не застало Джонни врасплох. Увидев под колесами выбоины и горы, он забыл обо всем и резко затормозил. Жерар взглянул на него. Тот выдержал взгляд, улыбнулся виновато. Хороший признак. Штурмеру стало легче на душе. Человек рядом с ним улыбался. Это его успокоило, Жерар любил тех, кто походил на него самого.

— Останови, старик. Я тебя сменю.

Сидя на обочине бетонки, они перекусили.

— Знаешь, — проговорил Жерар, — если бы все, кто хотел получить эту работу, знали точно, чем она пахнет, они бы сейчас так не горевали.

— Еще бы! Они просто болваны, эти парни. Бернардо, например, собирается повеситься...

— Да что ты!

— Сперва он просил меня одолжить ему кольт. Так я ему и дал! Чтобы потом эти типы из Бюро расследования нашли мою пушку рядом с трупом. На кольт любители всегда найдутся!

— Ты уверен, что он решится?

— Я ему дал доллар на веревку и объяснил, что висельники умирают так же быстро и надежно.

Впереди их ожидали тяжелые участки. Пятнадцать километров совершенно разбитой дороги с выбоинами, на которых не выдерживали даже рессоры «джипов». Придется идти только на первой скорости, не касаясь акселератора, дожидаясь, пока каждое колесо не минует потихоньку очередную яму.

Автомобиль разрезал ночь на две темные ленты. Жерар держит руль обеими руками. Он тоже вцепился в баранку, но теперь это было оправданно.

Жерар сидит очень прямо, что-то насвистывает, иногда наклоняя голову, чтобы лучше видеть. Время от времени делает глубокий вдох, потом сильно и долго выдыхает воздух, откинувшись на спинку. И снова выпрямляется, насвистывая потихоньку что-то насмешливое, внимательный и сосредоточенный.

— Смени пластинку, прошу тебя, — вздохнул Джонни. — Если я об этом и думаю, то по крайней мере молчу!

— Ты о чем?

— «Если ты умрешь, я посмеюсь над тобой...»

— Я это насвистываю? А я и не знал. Фару, старик! Вправо.

Правое крыло засверкало в ночи. А впереди открывался ровный прямой участок дороги.

— Слушай! Я кажется, начинаю уставать. Мне почудилась яма...

— Остановись и отдохни немного.

— Нет. Дай сигарету.

Кабину наполняет дым, отгораживая напарников друг от друга. Но оба слишком заняты: один ведет машину, другой борется со страхом.

Каждый из них одинок, и надежды на установление связи нет. Джонни уперся носом в ветровое стекло и следит за дорогой. Как за хищником, который вот-вот вцепится ему в горло; он тоже нажимает на воображаемые педали. Это все-таки лучше, чем если бы он сидел без дела. Джонни с трудом сдерживается, чтобы не орать от страха на каждом метре пути. Но он срывается, несмотря на все свои усилия:

— Осторожней! Осторожней, черт возьми!

* * *

— Пахнет горелым! Пахнет горелым! Стой!

Джонни так и подпрыгнул на сиденье. Еще немного, и он проломил бы головой крышу кабины. Жерар резким движением оттолкнул его: Джонни пытался перехватить у него руль. Зачем, черт побери? Джонни рухнул в свой угол, издал короткий, странный писк, дернул ручку дверцы и выпрыгнул. Штурмер выключил мотор, и грузовик остановился. Потом тоже вышел из кабины, и тоже довольно поспешно.

Одного взгляда было достаточно, чтобы он успокоился: струйка едкого белого дыма поднималась из-под левого переднего колеса.

— Эй, Джонни! Пустяки! Колесо греется! — и поскольку тот не ответил, Жерар добавил: — Переднее!

Он взял из-под сиденья два гаечных ключа, из перчаточного ящичка достал фонарик. Джонни молча подошел к нему сзади.

— Принеси домкрат. Тут дела на пять минут.

Это и впрямь несложно. Лежа у рессоры, Джонни уже завинчивал клапан домкрата, когда его взгляд привлекла одна деталь, показавшаяся ему подозрительной.

— Жерар, иди-ка сюда!

Штурмер щелчком отбросил сигарету в сторону.

— Что случилось?

— Посмотри-ка с другой стороны... Там в креплении амортизатора есть шплинт?

— Где это?

— Внизу у рессоры.

— Есть, вижу.

— Черт! А с этой стороны он выскочил!

— Подожди-ка...

Джонни двумя руками подтягивается на рессоре, потом отпускает. Слева передний мост заметно подбросило.

— Пожалуй, и в гидравлическом амортизаторе не осталось ни капли!..

Жерар полез под грузовик к Джонни. Луч фонарика направлен на амортизатор, желтое пятно освещает болт наполнительного отверстия. На металле две глубокие царапины — они, несомненно, оставлены каким-то инструментом. Штурмер вытащил свой носовой платок, поплевал на него, вытер болт. Слой грязи сошел, блеснул металл. Напарники переглянулись. Сейчас они уже не просто напарники, на время они друзья.

— Что скажешь?

Полоборота ключом. Жидкость должна брызнуть. Но из-под болта появляется одна жалкая капелька, дрожит и никак не решится упасть.

— Ас той стороны? — спрашивает Джонни чересчур ровным голосом.

Подвеска другого колеса в порядке, на боках никаких царапин, шплинт на месте, пробка прочно завинчена. Когда Жерар взялся за ключ и как следует нажал, жидкость так и брызнула.

Это подстроено. Сомнений быть не может. С минуту они молчат, до того это кажется неправдоподобным. Господин Смерлов, в ваших интересах никогда не попадаться этим двоим: беседа была бы не из приятных...

— В ящике есть жидкость?

— Не думаю.

— Как считаешь, много надо?

— Не знаю. Наверное, с бутылку.

— Но у нас есть вода. Она тоже сойдет.

— Да. Через полгода амортизатор выйдет из строя. Но нам-то наплевать! Если их к тому времени не заменят.

Через десять минут они все привели в порядок и отправились дальше, осмотрев и проверив все, что было можно.

* * *

— И все-таки, — говорит Джонни, — все-таки надо совсем потерять совесть!

— Послушай, старик, тип, который это сделал, хотел получить работу, согласен? Он хотел денег, нуждался в деньгах, считай как хочешь. А деньги немалые. Он — как мы. Понимаешь? Как ты и как я. Понял, что я хочу сказать?

— Пожалуй...

— Вот именно. Сейчас ты возмущаешься, потому что нашлась сволочь похлестче тебя. Но не думай так, дорогой мой. Тут дело только в степени подлости, не больше...

— Но в конце концов...

— Никаких концов, дружище. Не знаю, кого бы я лично предпочел: типа, который ради денег способен убить двух человек, или тебя, который хочет заработать, но взваливает весь риск на меня и всякий раз смывается.

Джонни, задетый за живое, молча покуривает свою сигарету. Грузовик продолжает ползти через ямы и бугры. Время от времени Жерар пытается перейти на вторую скорость, хотя и это в общем-то не скорость — самое большее 15 километров в час, — чепуха. Но машину начинает заносить. Джонни зеленеет от страха, и Штурмер со вздохом сбрасывает газ.

Ночь тянется бесконечно.

* * *

Каждая пройденная выбоина — чудо, тревожное чудо: они боялись поверить, что оно свершилось, и не знали, свершится ли еще раз. Когда переднее колесо приближалось к очередной ямке, она сразу бросалась в глаза при свете луны — черный зловещий круг с четкими очертаниями. Жерар снимал ногу, чуть касавшуюся педали газа, и мягко ставил ее на педаль тормоза. Теперь уже не мотор толкал грузовик вперед, а инерция его массы. Колесо скатывалось в ямку — надо было притормозить, но не заглушить мотор! Колесо скрежетало, проворачивалось, еще немного, еще... Колесо на дне, и теперь нельзя даже перевести дыхание, надо нажать поскорее на правую педаль, выровнять грузовик — ведь рама уже дрожит. Все это время оба они — может быть, Джонни чуть сильнее Жерара — дрожат от страха, оба боятся вздохнуть, пока это не кончится, пока тяжелая машина не выровняется. Но через минуту все начинается сначала...

Лица у обоих мокрые, будто оба только что из-под дождя.

Выбоины попадались все реже. Через четверть часа, если удастся дожить, они выйдут на «гофрированное железо». Так называют в тропических странах волнистые участки. Ливни в сезон дождей намывают на твердых дорогах тысячи желобков, совсем неглубоких — несколько сантиметров, не больше, — и очень узких. По такой дороге нужно ехать с несколько повышенной скоростью, до 80 километров в час; тогда грузовик летит по ребрам желобков, словно по ультрасовременному шоссе. Вся трудность в том, чтобы набрать эту скорость, не подвергаясь риску. Для этого нужно двести метров гладкой дороги... Найдут ли они такой участок?

— Берись за руль, старик. Я больше не могу.

* * *

Переехав последнюю выбоину, грузовик остановился. Оба вышли. Жерар чувствовал себя вконец разбитым. Он вытер о штаны мокрые ладони. Подул слабый ветерок; мокрые от пота рубашки прилипли к телу вызывали дрожь. Жерар вытащил из сумки чистую. Он решил обсохнуть, прежде чем надеть ее, и обдувавший ветер показался ему теплым. С рубашкой в руках он постоял немного, разминая усталые мышцы...

Джонни тронулся с места, как новичок. Он бросил сцепление чересчур нервным движением, отчего кабину слегка тряхнуло. Нажимая на педали, он словно ступал по зыбкому песку, а рычаг скоростей как будто обжигал ему пальцы.

— Пошел, старик. Пора. Давай газ!

Вид у Джонни не очень-то уверенный. Он нажимал на педаль как-то вяло и нерешительно. Тридцать пять, сорок. На четвертой скорости, на низком режиме, мотор почему-то захлебывался. Если Джонни не наберет скорость, все пойдет прахом.

— Ты что, хочешь всю ночь тащиться на четвертой? Давай переходи на пятую. Через десять секунд будет поздно.

Но было уже поздно. Стрелка толчками сползла вниз. Грузовик по инерции проехал еще немного на четвертой. Рука Джонни дважды тронула рычаг скоростей, лицо его перекосилось. Ногой он несколько раз нерешительно тронул педали газа. Потом отпустил педаль, сдался. Жерар призвал на помощь всю свою выдержку.

— Остановись на минутку.

Джонни покорно прижал машину к обочине. Откашлялся, сплюнул в окно и медленно повернулся к Жерару:

— Я не справлюсь. Я боюсь. Ничего не могу с этим поделать — мне страшно.

Штурмер глубоко вздохнул. Это был почти стон. Но сейчас не время нервничать.

— Знаешь, когда я хотел перейти на пятую, мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Умру от страха. Я весь затрясся. Что же нам делать?..

Они долго искали подходящее решение. Ехать дальше со скоростью 30 километров в час нельзя. Когда за спиной везешь смерть, хочется отделаться от нее поскорее.

Рассчитывать, что впереди будет еще один участок для разгона, такой же прямой и ровный, они не могли. Француз вышел из кабины. С фонариком в руках осмотрел обочины. Да. Вот здесь набирал скорость грузовик Луиджи: на песке отчетливо виднелись следы шин, именно такие, когда машина берет разгон, переходя на высшую скорость. Здесь первая машина как бы оставила им знак. Молодец, Луиджи!

— Послушай, Джонни. Я отъеду назад, до начала песчаного участка. Задним ходом. Ты меня поведешь. А я уж постараюсь не выходить из колеи, чтобы на обратном пути не было ни ям, ни бугорков.

— Но...

— Нет. Поведу я сам. Наберу нужную скорость. А когда все пойдет гладко, передам руль тебе. Ладно?

— Я попробую.

— Нет, не попробуешь, старик. Ты это сделаешь, и точка.

Что-то в тоне Штурмера заставило Джонии задуматься. Они молча переглянулись.

— Если б этот пакостный участок не был таким трудным, я бы повел дальше, сам понимаешь. И не тратил бы нервы, передавая тебе руль, после того как ты так мило бросил меня, когда перегрелось колесо. Но рейс слишком тяжел, и один я не справлюсь.

— Я боюсь. Я болен, болен. — Джонни закашлялся, не в силах произнести больше ни слова. Лицо его сделалось студенистым и задрожало. Он повторил: — Я болен.

— Болен или нет, сегодня ты поведешь машину или подохнешь. Здесь не бюро плакальщиков, они остались в Лас Пьедрасе, и мы не их филиал. Послушай, не будь ты мне нужен, давно бы тебя пристукнул. Понимаешь: пристукнул!

— Догадываюсь, — прошептал Джонни.

— Но все-таки я не допущу, чтобы наше дело сорвалось только потому, что ты распустил нервы. Ответь мне: если бы тебе пришлось доставать деньги зубами из кучи навоза, стал бы ты их доставать, а? Так вот, ни в каком навозе они не лежат, они — в небольшом сосуде с мгновенной смертью, который ты везешь на своей шее и который может взорваться в любое время. Например, сейчас.

— Заткнись!

Джонни крикнул это совсем негромко: казалось, стон вырвался из его груди и опалил горло. Штурмер пожал плечами.

— Не будь ребенком, ты уже вышел из этого возраста. Мы сделаем вот что: я доведу эту бомбу на колесах до нужной скорости. А потом на ходу передам руль тебе. Это не трудно, и не такая уж это акробатика. Потом я сяду рядом с тобой и буду дрыхнуть. Я не намерен всю жизнь тащить за собой этот ящик со взрывчаткой.

— Да, но...

— Нет, Джонни. Заметь, я не говорю тебе: сделай так, иначе... Я говорю тебе: ты это сделаешь, и точка. Ты сам будешь благодарить меня. А если нет, значит не судьба. Понял?

Джонни медленно шел рядом с плавно отходящим грузовиком. Его фонарь — американский военный фонарь — имел приспособление для регулирования яркости. Четкий луч освещал дорогу на тридцать шагов вперед. Но тени придавали каждому бугорку, каждой ямке фантастические очертания, приводя Джонни в смятение. Все предметы словно вступили в сговор с адской машиной. Все было против него, и он чувствовал, что враги, сговорившиеся оборвать его, Джонни, жизнь, превратить его в придорожную пыль, — сильнее.

Время от времени четкими движениями Штурмер выравнивал грузовик. Машина слушалась хорошо. Ее задние колеса шли точно по оставленным следам.

Наконец они добрались до начала песчаного участка. Час пробил.

Продолжение следует

Рисунки Г. Филипповского

Перевел с французского Е Факторович

Свидетель обвинения

Недавно во время археологических раскопок в ОАР (С 28 сентября 1961 до 11 сентября 1971 — официальное название Египта, переименованного затем в Арабскую Республику Египет) были обнаружены обломки глиняных табличек. Ученые расшифровали текст на этих табличках — и вот что они узнали.

2500 лет назад в деревне Мединет Хабу близ Луксора жил некий Панеп, человек ленивый, да к тому же вор. Односельчане Панепа не раз пытались вразумить его. Случалось ему отведать и палок. Но Панеп продолжал угонять чужих коз и красть зерно у соседей.

Как-то все жители деревни отправились в Луксор на моление. Когда богослужение окончилось и крестьяне толпой двинулись из храма, жрецы внезапно подняли отчаянный шум. Пропала крышка священного сосуда, сделанная из чистого золота. Естественно, подозрение пало на Панепа. Но того и след простыл.

Вернувшись домой, односельчане увидели Панепа на пороге его хижины. Панеп с возмущением отверг все обвинения, и все-таки его схватили, связали и бросили в яму. Из Луксора приехал чиновник, начались допросы, пытки, однако Панеп твердо стоял на своем. Он готов был умереть под пытками, но продолжал твердить, что невиновен, что не мог совершить столь святотатственной кражи!

Через несколько недель возмущение людей улеглось, и, поскольку Панеп все еще не сознавался, его выпустили на свободу. Крышку от священного сосуда так и не нашли... Куда же она могла деваться?

Один французский археолог живо заинтересовался этой загадкой и во время раскопок в Мединет Хабу постарался точно определить место, где некогда стояла хижина Панепа. В этом ему помогла та тщательность, с которой древние писцы записали эту историю.

Начались раскопки. И вот, когда был снят слой земли толщиной в метр, что-то сверкнуло в лучах солнца. Перед ученым лежала та самая крышка от древнего сосуда.

Итак, вором оказался все-таки Панеп. Можно предположить, что, прибежав домой, он первым делом закопал сокровище под земляным полом хижины. Вскоре после этого его арестовали, а выйдя на свободу, он побоялся предложить крышку какому-нибудь торговцу Так и унес свою тайну в могилу...

Эту историю сообщил польский журнал «Доокола свята».

Путь в Тайберн Джека Шепарда

жизнь которого была дешевле двух серебряных ложечек, потому что у него не было поместья...

Бедные терпели страшные насилия

От богатых, от их прислужников...

То было издевательство и позор.

И отравлены были колодцы

нашей жизни.

(Песня диггеров (Диггеры — представители крайне левого течения в английской буржуазной революции XVII века, жестоко подавленного в 1650 год))

Лондон XVIII века. Шпили и купола новых церквей и соборов, каменные фасады дворцов, портики и колоннады, роскошные сады, красивые фонтаны — и трущобы Шордича и Спайтэлфилдса, где отбросы валяются прямо на улицах, разлагаются и смываются дождем в канавы.

На перекрестках и по берегам Темзы раскачиваются с душераздирающим скрежетом железные клетки с трупами разбойников и пиратов. Ветер срывает с шестов головы казненных и с сухим стуком катит их под ноги прохожим... Лондонцы XVIII века были привычными к смертям и к казням.

Государство буржуазии и нового дворянства устанавливало свои законы...

Почти любое правонарушение — от мелкой кражи до пребывания в цыганском таборе — в то время в Англии каралось смертью. Несовершеннолетних для судей не было: в 1784 году к смертной казни был приговорен десятилетний мальчик, и кассационная комиссия утвердила приговор; в 1777 году к смерти приговорили четырнадцатилетнюю девочку, виновную лишь в том, что она по приказу своего хозяина-фальшивомонетчика спрятала несколько монет достоинством в один фартинг.

Но эти жестокие законы распространялись только на «низы» — аристократам все сходило с рук. Лорд-канцлер граф Мэнсфилд награбил, используя свое положение, столько, что его делом вынужден был заняться парламент. Но король поспешил выручить своего друга... Побочный сын лорда-канцлера однажды во главе ватаги пьяных джентльменов ворвался в кофейню и ни с того ни с сего проткнул шпагой первого попавшего мастерового. Убийцу, правда, признали виновным, но тут же помиловали — лондонские виселицы предназначались не для аристократов. Благоухающий духами убийца-аристократ приезжал на казнь в раззолоченной карете и смотрел, как к эшафоту ведут какого-нибудь простолюдина в лохмотьях, укравшего кусок хлеба или сукна. Некоего Джона Рассела приговорили за уличный грабеж к виселице. Но уже в тюрьме он получил по завещанию крупное поместье и тут же был помилован.

...16 ноября 1724 года в Тайберне — специально отведенном для казни месте — был повешен Джек Шепард, двадцати двух лет от роду, у которого не было поместья...

Грехопадение. Первые два побега

...До двадцати одного года Джеку сравнительно везло.

Родители не выбросили его на улицу и не сплавили на воспитание какой-нибудь вечно пьяной приходской няньке, которая скорей всего отдала бы его напрокат базарным нищим за несколько пенсов в день, предварительно изуродовав мальчику лицо. До шести лет Джек рос в семье — полунищей, ютящейся в вонючей каморке, которая, впрочем, ничем не отличалась от тысяч и тысяч других каморок лондонских трущоб, но все-таки в семье. После смерти отца Джека приютил торговец тканями Нибоун, который неплохо относился к мальчику и даже обучил его грамоте. А когда Джеку исполнилось 15 лет, его отдали в ученье к плотнику.

Грехопадение Шепарда началось в таверне «Черный лев».

Владелец этого заведения Джозеф Хайнд пользовался дурной славой даже в те времена, когда слово «трактирщик» означало, что если человек не преступник, то по крайней мере вместилище многих пороков.

Избрав своей жертвой Шепарда, Хайнд всячески поощрял его роман с некоей Бесс, девицей поведения отчаянного и характера неумеренного. И вот однажды, ремонтируя дом богатого торговца, Шепард украл две серебряные ложки. Ложки он продал, деньги потратил на Бесс и вскоре забыл о своем проступке — плотничал, работал маляром, и заработка его, правда, с грехом пополам, но в общем-то хватало и на Бесс и на кусок хлеба в сутки.

Но вскоре кто-то донес на него — и Шепард оказался вне закона. К своему хозяину он возвратиться не мог — его ждали констебли, Ньюгейтская тюрьма, затем виселица. Джек скитался по подвалам, трущобам, голодал, платье износилось так, что он не мог днем даже выйти на улицу. А вскоре он узнал, что за его голову обещана награда... Мышеловка закона захлопнулась.

И спустя несколько дней его арестовали, отвели в арестантскую и посадили в самую надежную камеру. Джеку оставалось только ждать приговора. А приговор мог быть только один... Но Джек был слишком молод и жизнелюбив — как только сторож ушел, Шепард сумел пробить дыру в потолке и, связав одеяла, спуститься с крыши на церковное кладбище.

Шум привлек внимание сторожа, но, пока он возился с ключом, Джек был уже далеко.

На свободе Джек пробыл всего несколько недель — и снова был задержан. На этот раз он попал в арестантскую другого прихода, и ничего не подозревавший сторож на следующий день разрешил ему свидание с Бесс.

Бесс принесла в корзине с продуктами наконечник алебарды. Через несколько минут Джек сумел уже сломать замок камеры и выбежал с Бесс в коридор. Но там их заметили, посадили в подвал, а затем перевели в тюрьму в Клеркенуэлл и поместили в одной камере. На Джека надели оковы с гирями, к нему никого не допускали, и все же Джек перепилил оковы, затем решетку, связав одеяла, юбки и белье Бесс, спустился с ней по этой импровизированной веревке с восьмиметровой высоты...

О похождениях Шепарда начал говорить весь город. Его ловили все констебли Лондона, за его голову была обещана большая награда. У Джека не было выхода — он мог только умереть с голоду или пойти на виселицу.

Джек выбрал третье... Законы обрекли его на голод и смерть — и он, как тысячи и тысячи затравленных простолюдинов лондонских трущоб, преступил преступные законы.

...Вскоре какой-то шайкой был ограблен Нибоун, тот самый торговец тканями, который в свое время приютил Джека. Торговец был уверен, что это работа Джека, и обратился к самому Джонатану Уайлду, главе «ночного» Лондона, который держал в своих руках нити чуть ли не всех крупных преступлений того времени. Уайлд ретиво взялся за поиски: его прельщала не столько обещанная награда, сколько возможность устранить опасного, как ему казалось, соперника. Уайлд разыскал Бесс, которая, испугавшись его угроз, выдала Джека.

Шепарда застали врасплох. Его арестовали и на следующее утро перевели в Ньюгейт.

Ньюгейт. Побег из камеры смертников

...Ньюгейтская тюрьма существовала с XII века, а возможно, даже раньше. Здание тюрьмы неоднократно разрушалось и вновь восстанавливалось. Здание украшали четыре аллегорические фигуры, символизировавшие свободу, мир, безопасность и справедливость, и вообще внешне здание выглядело весьма величественно, но величественность здания лишь подчеркивала несчастное положение тех, кто в нем находился.

Ужасающих тюремных запахов не могли выносить даже те, кто с детства привык к лондонской вони. Попавший в эту удушающую атмосферу обязан был первым делом «угостить» всех «сокамерников». Спиртные напитки в тюрьме продавались свободно и были одним из основных источников дохода тюремщиков.

Заключенным приходилось платить за все: за «ослабление оков», за возможность погреться у камина, за то, чтобы получать не черствый хлеб и не солоноватую воду, чтобы откупиться от истязаний и пыток независимо от того, прав он или виноват.

Безденежье означало гибель заключенного. Как только тюремщики убеждались, что с «подопечного» не получить «гарнира», с него срывали одежду и бросали в подвал, по сравнению с которым авгиевы конюшни показались бы раем. Известны случаи, когда заключенные, отбывшие срок, тем не менее оставались в Ньюгейте, ибо им не из чего было дать взятку тюремщикам, чтобы те открыли ворота.

До суда Джек провел в Ньюгейте более двух недель. Присяжные, посовещавшись всего несколько минут, вынесли решение. Шепард был признан виновным. На следующий день ему и еще шестерым заключенным зачитали приговор — смертная казнь — и поместили в камере для смертников.

Джек, скованный по рукам и ногам, не смирился: он стал обсуждать план побега с тремя своими сокамерниками. Но они все ждали помилования, и один из них — Дэвис — передал Шепарду напильник.

Не надеясь на милость короля, Шепард принялся перепиливать прутья решетки, отделявшей камеру от вестибюля. Из-за царившего днем в тюрьме шума не было слышно, как он работает.

Времени у Шепарда оставалось мало — меньше недели. Два дня спустя к нему пришла Бесс. Громко и весело беседуя с ней, Джек продолжал работу. К вечеру он перепилил прут. Бесс тайком от надзирателей сунула ему платье и чепчик. Быстро натянув их, Джек протиснулся сквозь узкое отверстие в перегородке, спустился в коридор и спокойно вышел со своей подружкой из тюрьмы.

...К Уайлду снова обратились за помощью, на этот раз полиция. Люди Уайлда разыскали и схватили Бесс, но теперь уже никакими истязаниями ее нельзя было заставить раскрыть местонахождение Джека. И в день, на который была назначена казнь Шепарда, в лондонских газетах появилось объявление о розыске Джека.

За поимку его была обещана огромная сумма — и вскоре Джека снова схватили.

Его поместили в Ньюгейт, сначала в камеру смертников, а затем в «замок» — самую надежную камеру на третьем этаже, где на Шепарда надели наручники, оковы, скрепленные висячим замком, который невозможно было сломать, и приковали вдобавок цепью к полу.

Всю неделю после этого в Лондоне, по словам современника, все говорили только о Шепарде — за короткое время он стал самой популярной личностью в городе.

Последний побег из Ньюгейта. Эпилог

...В истории английских тюрем не было случая, чтобы кто-нибудь был закован так надежно, как Шепард в Ньюгейте. Кроме того, посещавшие Шепарда находились под бдительным контролем, но все же один из них сумел оставить Джеку гвоздь, и Джек ухитрился дотянуться до него и спрятать.

Началась сессия суда, и Джек знал, что ему нужно действовать именно теперь. За два часа до рассвета он, зажав зубами гвоздь, сначала снял наручники, затем освободился от всех цепей. Он не мог снять только кольца с ног с обрывками цепи.

Затем куском цепи и замком он выломал полосу из дымовой трубы и, действуя ею, как тараном, пробил себе путь в соседнюю камеру, которая, к его удаче, оказалась пустой. Затем в полной темноте он сумел открыть замок и очутился в коридоре. Спустившись по лестнице и пройдя несколько шагов, он наткнулся на дверь часовни, закрытую с внутренней стороны болтом. Джек пробил в двери отверстие и, просунув в отверстие руку, вынул болт и проник в часовню. Затем он пробил стену и попал в придел, отведенный для смертников, где он и сам раньше побывал. Встав на крышку гроба, долженствовавшего напоминать обреченным о печальной судьбе, какая их ожидает, он выбил прут решетки, но тут обнаружил, что перед ним новая, пятая по счету, дверь. Наконец, открыв и ее, он очутился в коридоре, через который вылез на крышу. Он теперь был несколькими этажами выше камеры, из которой бежал.

Видя, что спрыгнуть ему не удастся, он вновь отправился в свою камеру за одеялами, каждую секунду опасаясь, что его вот-вот увидит тюремщик. Затем, связав одеяла, он спустился на крышу, расположенную ниже, и добрался до чердака, откуда спустился до лестничной площадки первого этажа. Но, увидев на ней стражников, Шепард вернулся на чердак и, свалившись в совершенном изнеможении на пол, заснул. Когда он проснулся, было слышно, как внизу открывали дверь. Шепард быстро скатился по лестнице и, смешавшись с посетителями, через парадную дверь выбежал на Ньюгейтскую улицу.

Освободившись от остатков цепей, Джек два дня отсыпался в заброшенном сарае, а затем обошел чуть ли не все пивные и таверны, в которых ему раньше приходилось бывать, — его самолюбию льстило, что везде говорят только о нем, издеваясь над его преследователями.

На следующий день Шепарда опознал в кабачке служивший там мальчик. Он сказал об этом хозяину, тот вызвал констебля. Джек снова очутился в Ньюгейте.

О поимке Шепарда было доложено королю, и он распорядился как можно быстрее казнить Шепарда.

На следующий день Джека перевели снова в камеру смертников.

Наступило 16 ноября 1724 года.

В девять утра Шепарда повели в часовню для причастия. Затем его передали шерифу, который дал расписку в том, что принял его труп, как будто Джек уже был мертв. Оковы с Шепарда сняли, но наручники снять не решились.

По улицам, заполненным народом, процессия двинулась к Тайберну. Считают, что посмотреть на казнь Шепарда собралось не менее двухсот тысяч человек. Завидев Шепарда, толпа приветствовала его дружными возгласами.

Шепарда поставили на повозку, накинули на шею петлю, а лоб обмотали платком, чтобы Джек, когда он будет готов отправиться в мир иной, мог спустить его на глаза.

Шепард держался очень спокойно и казался даже беспечным.

Священник благословил Шепарда в последний путь, на что тот успел заметить: «Один напильник был бы для меня нужнее всех библий мира».

Палач соскочил с повозки и взял под уздцы лошадь, ожидая, когда Шепард подаст знак. На мгновение все утихло. Затем Джек поднес скованные руки ко лбу, потянул платок, и повозка медленно отъехала...

...Жестокие законы жестокого времени сделали из легкомысленного парня преступника и обрекли на смерть еще тогда, когда он впервые украл две серебряные ложки — для лондонских судей они были много дороже жизни простолюдина...

Накануне казни в камеру к Шепарду пришел Даниэль Дефо и долго беседовал с ним. Дефо сам сидел в Ньюгейте, был банкротом, стоял у позорного столба, испытал много обид, и он знал, что такое чувство обреченности, одиночества и несправедливости, И вскоре автор «Робинзона Крузо» издал книги «Повествование о всех грабежах, побегах и т. п. Джека Шепарда» и «Историю замечательной жизни Джека Шепарда».

Кроме этих книг Дефо, через несколько месяцев после казни Джека вышло в свет еще не менее десятка брошюр о Шепарде. Во многих театрах Лондона в битком набитых залах шли пьесы о его жизни. О нем сочинили бесчисленное множество песен и баллад.

Было опубликовано много писем, якобы написанных Шепардом. Единственным подлинным из них, вероятно, является письмо к матери, в котором Шепард заверяет, что он решил навеки распрощаться с преступной жизнью.

Письмо было подписано: «Остаюсь ваш любящий, почтительный, несчастный сын Джек Шепард».

Эпилог, написанный Теккереем

«Изучая духовные и светские тексты той поры, мы наткнулись в номере «Британского журнала» от 4 декабря 1725 года на написанный в духе Лукиана или Фонтенеля диалог между Юлием Цезарем и Джеком Шепардом, с которым за неимением места, к сожалению, не сможем познакомить читателя. Но мы считаем все же своим долгом привести здесь один весьма примечательный отрывок специально для назидания министрам его величества. В сравнении с вигами нынешнего правительства ньюгейтский узник обнаруживает возвышенные представления о нравственности и несомненную ясность и здравость суждений. Цезарь возмущен, что его битвы уподобляют уличному разбою, а осады городов — грабежу со взломом.

Джек Шепард:

«Полно, мой добрый Цезарь. Что преступнее — сорвать замок или изорвать конституцию? Разве кандалы более неприкосновенны, чем свобода народа? Разве бесчестнее переступить через порог тюрьмы, чем преступить законы своей родины?»

Е. Сороченко

Приход Амаливаки

Гвианская легенда

Когда-то давным-давно Ветер был совсем одинок. Изо всех сил прятал он в себе свое одиночество. Но пришел день, и одиночество вырвалось на волю и свело беднягу с ума. Безумный Ветер завывал, метался в долинах, ревел над саваннами, плакал, как обезьяна-мать, потерявшая единственного ребенка. Теперь Ветер не в силах был видеть собственное отражение и потому каждый раз, когда встречал спокойную гладь воды, рябил и баламутил ее.

Однажды ночью услышал Ветер дробь барабана и пение — это пели люди в деревне Асекевайо, близ большого водопада, что зовется Клейтук. Ветер подполз туда и, притворившись тенью, стал высматривать, что происходит.

Пели в ущелье лесные духи, а барабанщик с толстым животом сидел под деревом мора, возле той тени, что была Ветром, и ласкал бурдюк с вином, словно то была женщина.

Как трепетанье крылышек колибри, звучала музыка духов реки, лилась музыка птицы Грома и разносилась дробь барабанщика.

Ветер, чьи ноги могли стать невесомыми, как лепестки цветка, танцевать не хотел. А люди танцевали, и веселились, и пили кашери, и захмелевший танцор пролил бутыль вина прямо в рот Ветру, который лежал под деревом мора, притворившись тенью. Ветер выпил вино, и кровь у него взыграла, и стал он раздуваться. Он стал совсем буйным и, наконец, взвыл:

— Отчего умолкла музыка? Играй, барабанщик!

— Хорошо, господин Ветер, — сказал барабанщик и заиграл развеселый мотив, и правая рука его не знала, что делает левая, и вдруг Ветер пустился в пляс.

Он закружился вихрем, и рухнуло громадное дерево мора и убило половину пировавших. Птица Гром прилетела из своей пещеры и попыталась связать Ветер веревкой, чтоб он опомнился. Но Ветер ускользнул от нее, рассыпавшись на части. Он ревел и выл как лес, полный обезьян-ревунов.

Ветер бесновался, пока его не сморил сон, и тогда он свернулся клубочком и улегся на плоской вершине Рораймы, и там его нашла наутро птица Гром. Птица Гром связала его и отнесла к себе в пещеру за водопадом Клейтук. А тем временем великие боги размышляли, как им наказать Ветер. Лучи солнца падали в туман над водопадом, и Ветер впервые увидел, как расчесывает волосы Радуга. Это было прекрасно, и Ветер запел песню нежнее песни совы-флейтистки. И великие боги перестали сердиться, они стали слушать песню Ветра, и один из богов сказал:

— Никогда не слышал я столь сладостной песни!

— Так может петь только дьявол! — возразил другой.

Когда-то давным-давно боги выткали волосы Радуги из летящих струй водопада и на скалах у водопада посадили орхидеи, чтобы Радуга могла вплетать их в свои косы. Старики говорят, будто Радуга заколдовала речных духов и теперь они днем и ночью играют для нее на бамбуковой флейте, а когда Солнце, Луна или Звезды спускаются, чтобы послушать музыку, Радуга ловит их свет. Вот потому-то, говорят старики, ее волосы всегда так сверкают. Ветер пел для Радуги, пока она не перестала расчесывать волосы и не выпустила из рук орхидею, и та упала вниз, в ущелье и разбилась об уснувшие скалы. Всемогущие боги заставили Ветер дать обещание: что бы он ни делал, он время от времени будет петь. Ветер согласился, но сказал, что боги должны развесить на ветвях лесных деревьев струны арфы, а стебли степных трав сделать внутри полыми, чтоб он лежа мог петь в травах. Боги сказали, что выполнят просьбу Ветра, и отпустили его на свободу. Ветер вырвался из пещеры и прильнул к телу Радуги, но тут ревность охватила Солнце, и оно спряталось за облако. Волосы Радуги разметались, запутались в скалах и прибрежных деревьях, и речной сторож Кай, который караулит Радугу, превратился в стаю ласточек и накинул на Радугу плащ из тени. Одну лишь минуту держал ее Ветер в объятьях, и тут же она исчезла. И с тех пор, где бы ни появлялся туман, Ветер всегда гонится за ним, разыскивая Радугу, летит через снежные горы, через реки, летит на рассвете сквозь деревья, а когда выпадет дождь и земля начнет клубиться паром, летит через саванну, но нигде не может найти свою Радугу...

Однажды красноголовый дятел поведал Ветру, что у Радуги родился мальчик и Радуга сказала, что если хочет Ветер видеть сына, пусть выдолбит колыбельку на вершине красной горы, прежде чем в небе снова появится двурогий месяц.

Ветер выдолбил колыбельку и выложил ее листочками тамаринда; потом сел рядом и стал ждать. И пока ждал, он не шевельнул ни листочка кассавы, не примял ни травинки. Наконец настал день, когда взошел двурогий месяц. Сквозь туман, окутавший вершину горы, появилась Радуга и уложила мальчика в колыбель, что выдолбил Ветер. Он хотел коснуться ее, но, шевельнувшись, рассеял туман, и Радуга исчезла.

Ветер назвал ребенка Амаливакой — плодом исканий. У Амаливаки были ясные глаза, мелодичный голос и в крови — музыка отца Ветра. Вершина красной горы Рорайма была местом его игр, а его друзьями стали муравьи макуши и старый кондор по имени Ги. Оперенье у этой птицы было бесцветное, блеклое, глаза — печальные, тусклые, шея — голая и морщинистая, а голос напоминал скрип засохшего дерева. Но кондор Ги был мудр, сердце у него было доброе, и Ветер оставил своего единственного сына на его попечение.

Целыми днями сидел Амаливака на скале, слушал речи старого кондора и смотрел, как муравьи макуши строят свои жилища и запасаются пищей. А когда на вершину красной горы проливался дождь, чистые воды каскадами падали в долину и бегущие языки воды разносили весть о том, что на вершине горы живет задумчивый ясноглазый мальчик — сын Ветра.

Как-то раз на рассвете великий вождь Акараи послал голубя Трубача просить Амаливаку спуститься с красной горы вниз. Трубач полетел и постучал в скалу, которая охраняла гнездо кондора.

— Кто там? — спросил кондор.

— Это я, Трубач. Великий вождь Акараи послал меня поговорить с мальчиком — сыном ищущего Ветра.

— Хорошо, я позову мальчика, и ты поговоришь с ним. А-м-а--л-и-в-а-к-а! Амаливака, настало время тебе идти, великий вождь Акараи прислал за тобой Трубача.

И мальчик подошел к Трубачу и стал слушать, и глаза его сверкали, как драгоценные камни.

— Акараи сказал, ты должен пойти к людям, в долину Уитши, где живут ассеваи. Он говорит, отец твой причинил им зло, и ты должен это исправить.

И обнял Амаливака морщинистую шею кондора, на блеклое крыло упали две слезы и ярко засверкали.

— Тебе надо идти, мальчик, надо идти, — повторял старый кондор, и тусклые глаза его были печальны. А когда отец Ветер услышал, что его единственный сын должен уйти в долину к людям, он стукнул кулаком по скале и громко крикнул:

— Акараи, оставь моего мальчика вольно жить на красной горе! Радуга дала мальчику веселость, а сердце его мягко, как пух колибри. Он не знает, что такое ненависть.

Услышал Акараи плач Ветра и закричал с вершины горы, поросшей лесом:

— Только Амаливака, мальчик веселый, как Радуга, может спасти живущих в долине. Отпусти его, отец Ветер, одари его талантом музыки и волшебным даром играть на струнах лесных деревьев и флейтах степных трав.

Ветер выполнил просьбу Акараи, он перенес мальчика в долину и оставил там в роще плакучих деревьев. Амаливака сел под деревом на опавшие листья и заиграл на серебряной флейте, которую дал ему отец Ветер. Ручеек, что бежал рядом, подхватил мелодию и понес через лес, и тогда жадные туканы покинули манговые деревья и полетели в рощу плакучих деревьев, и маруди, колибри, совы и даже слепые, как ночь, летучие мыши собрались вокруг, и все дикие злобные звери, крокодилы и даже рыбы арапайма и хассар собрались послушать музыку.

И страстно любящий свое дитя отец Ветер следил за сыном, и если Амаливака просил дождя, он вызывал из пещеры птицу Гром и заставлял ее выпускать воду из озера позади пещеры, а если Амаливака просил сухой погоды, Ветер сгребал облака и угонял их за край неба.

Так Амаливака, сын Ветра ищущего и красавицы Радуги, принес в лес спокойствие и веселье — и повсюду, как пламя, которое Ветер гонит по травам саванны, разнеслась весть об Амаливаке.

Перевела Н. Высоцкая

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №03 за 1967 год

Наша лаборатория — океан

«И стон один, и клич: Россия!..»

К спасению через пропасть

Джанатас — новый камень

Белфаст

Ферма рогатых бойцов

Краски земли

Тысячи огней пустыни

Мир моих открытий

Шифры сокровища Викса

Пол Андерсон. Убить марсианина

Фуху на островах южных морей

Жароптицево перо

Спасение красоты

Улица на соседний континент

Жорж Арно. Плата за страх

Свидетель обвинения

Путь в Тайберн Джека Шепарда

Приход Амаливаки