Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1973 год

В предгорьях Саян

Сверху и снизу

«Ну как? Поражает? — спросил Бруссе. Над нами было только небо. Дорога кончилась каменным завалом, а Енисей и котлован находились внизу.

Двести метров отделяло нас от дна. На этой высоте свободно могли летать маленькие самолеты, и если бы самолет появился сейчас и прошел рядом с нами, то пронзил бы тело будущей плотины, потому что над нами она еще должна возвышаться на пятьдесят метров.

Между двумя клыками гор, которые сжимали здесь Енисей, говорил главный инженер, будет уложено десять миллионов кубов бетона.

— А на Красноярской только пять! — он вскинул руку с растопыренными пальцами.

Меж двух скал надо было вогнать «клин» высотой двести пятьдесят метров. То есть из-под Новороссийска, с Мархотского перевала, взять целиком гору из мергеля (это почти цемент), перенести ее сюда, из Европы в Азию, перевернуть вниз вершиной и опрокинуть прямо в Енисей.

— Только обтесать и пригнать, — рассмеялся Бруссе, когда я сказал о таком варианте. — Подавайте рацпредложение... Тогда мы управимся раньше восьмидесятого года.

Мы никак не могли оторваться от созерцания пропасти.

Осыпи спускались под нами одна за другой, и камни в самом низу лежали мелкие и нестрашные. Но только несовершенство нашего зрения делало их такими — они были огромны. И там, рядом с ними и далеко от них, шевелилось нечто игрушечное, изображавшее бульдозеры и краны.

Это сознание, что камни там безмерно велики, а люди — отсюда едва видные — все же обыкновении, как мы все, разрушало то впечатление, которое, как хотелось Бруссе, должен испытывать всякий привезенный сюда. Виделось, что тем обыкновенным людям, чтобы выполнить задуманное, потребуется колоссальный труд. А сейчас, когда каждый из них был занят своей очень малой работой, труд их не казался ни грандиозным, ни поражающим, потому что был таким, каким должен быть, какими были сами люди, — обыкновенным.

— Все шевелится... Порядок! — удовлетворенно сказал Бруссе.

Глядя отсюда, он проверял, как работает техника в котловане и работает ли вообще. Инженер вовсе не собирался забираться сюда, чтобы «парить», это был просто великолепный пост для наблюдения.

И все же мы с удовольствием спустились вниз, потому что здесь человек чувствовал себя самим собой, а не парящим над всеми. Это, пожалуй, больше поражало, потому что из котлована при взгляде вверх видно было, куда в конце концов люди должны подняться вместе с плотиной — к вершинам «клыков».

В гостинице, куда я вернулся, со мною жил юноша. При знакомстве мы назвали друг другу имена, но, как часто бывает, тут же забыли их, спросить еще раз стеснялись, время шло — спрашивать и совсем стало нехорошо, так что мне приходилось про себя называть его Юношей, а вслух — никак.

Это был румянощекий, со светлыми длинными волосами мальчик, обладавший столь могучими плечами, что его детское лицо и эти необъятные плечи, буквально торчащие в стороны и делавшие его неуклюжим, производили впечатление радостное. И, глядя на него, хотелось все время улыбаться.

За вечер он трижды заполнил окурками пепельницу, потому что курил всего два месяца и не знал, как и зачем это делают, сознаваясь, что хочет казаться взрослым. А в перерывах между этой непосильной для него работой рассказал свою жизнь.

И вот для него должна начаться новая. Я с улыбкой думал о том, как это произойдет. Дома по утрам его будила мама, а завтра ему впервые в жизни предстояло подняться самому. Машины уходили из поселка на стройку в половине седьмого.

Я вышел побродить по коридору, потому что увидел, что стесняю Юношу. Только не понимал в чем. Вернулся через полчаса.

Юноша стоял посреди комнаты. Он с испугом повернул в мою сторону лицо. Краска стыда залила его щеки, тут же он побледнел, опять зарумянился...

— А что? — сказал он наконец. — Хорошая еще. Правда?

— Да, вполне, — подтвердил я, оглядывая его спецовку.

Юноша глядел на себя с плохо скрытым восхищением.

— Немножко великоваты, — сказал он о сапогах. Но тут же добавил: — Сказали, это пока, потом подберут как раз... А комбинезон староват, правда?

— Да нет. Вполне приличный, — настаивал я.

— Нет, стиранный уже...

— Ну, один раз... Подумаешь!

— Вы уверены, что один?

— Абсолютно.

— Нет, правда?

Я не мог скрыть зависти... Юноша приехал из Томска, хотел попасть непременно на «большую стройку». Родители, конечно, были против; к тому же из товарищей его никто с ним не поехал, сказали, что будут ждать его письма: если хорошо, то тоже приедут.

Уже неделю он жил здесь, каждый день ходил по начальству, ждал переселения в общежитие, а пока безропотно платил по рубль тридцать за номер. Я говорю об этом потому, что видел: деньги у него на исходе. А он, устроившись и зная, что завтра выходит бетонщиком третьего разряда, так и не решился спросить в отделе кадров, сколько же будет получать.

— Стыдно как-то, — объяснил он, пряча глаза. — Скажут, по путевке приехал, а о деньгах спрашивает...

Нарочито небрежными движениями он стал снимать комбинезон, но не удержался и все же сказал:

— Хороший еще... Наверно, правда один раз стирали... И не рваный. Вот здесь только дырочка. Я зашью.

Мы легли. В темноте Юноша рассказывал. Оказывается, кто ни поселится в этой комнате, все ему говорят о себе: археолог хотел, чтобы он стал археологом, химик — химиком. Последний был географ.

— Старый уже, воевал... О географии каждый вечер рассказывал. Лучше, говорит, науки нет. Он в экологической экспедиции работал тут, проверяли, можно ГЭС строить здесь или вредно это... А что? — оживился Юноша. — Может, и правда стать географом?.. Как вы думаете?

...Утром меня разбудило радио. Значит, было шесть. Я прислушался и удивился. Юноша не спал. Я понял это по дыханию. Что же он не встает?

Он заворочался и вздохнул. Ему не хотелось подниматься — так тепло и приятно было лежать.

В темноте за стенами уже урчали машины. Я решил молчать. Мамы его здесь не было, мама была далеко. «Ты, Юноша, проспишь свой день. Сейчас уйдут машины, ты проснешься в девять, тебе станет стыдно, и ты придумаешь какую-нибудь причину. Она будет смешная... Это уж точно». И тут я не выдержал.

— Вставайте, Юноша, — позвал я тихо.

— Я сейчас, — извиняющимся голосом отозвался он. — Я только чуть-чуть полежу... Чуть-чуть еще... Ладно?

«Зуб» плотины

Между работавшими в котловане возникла связь, которую не могли не ощущать даже только что пришедшие. Конечно, подобная связь существовала всегда: с самого начала люди, работая, давали работу друг другу, идя как бы следом; теперь же, когда готовилось место для «зуба» плотины, все поняли, что «зуб» и есть самое главное, и если завтра взрыва не будет, то в котловане в ближайшие дни станет просто нечего делать.

И, как всегда, на большой стройке нашлись люди, знавшие наперед, что этот момент всеобщей и явной зависимости наступит. Больше того, такие люди к этому моменту готовились. Прораб взрывников, например, стремился завести со всеми, кроме служебных, еще и другие отношения. Их нельзя было определить точно — например, назвать дружескими, и, кстати, не имей он их, дело бы все равно двигалось: те, от кого это зависело, также «тянули» бы до него энергию, другие — воздух для бурильщиков, а огромный экскаватор, находившийся прямо под площадкой, где бурили свои скважины взрывники, все равно бы разгребал завалы от прежних взрывов... Вопрос заключался лишь в том, как быстро это делалось. И вот настал момент, когда делать это медленно стало невозможно: до взрыва оставались половина рабочего дня и ночь, и за это время взрывники едва-едва успевали все приготовить.

Прорабу ничего не оставалось, как обойти все участки и словно бы напомнить о себе.

На «зубе» все шло хорошо. Кусок скалы буквально напичкали взрывчаткой, но этого было мало. Когда взрывом вырвет этот кусок, то в образовавшуюся яму заложат бетон — это как раз левый конец плотины, и тогда весь напор Енисея, сколько бы лет ни стояла плотина, будет падать на залитый в яму бетон, и он должен все выдержать. Так что не зря эту часть плотины назвали «зубом».

Потом прораб договорился со взрывниками, что работать придется всю ночь. Оказались и недовольные — завтра начиналась охота, было самое открытие, но прораб ловко ввернул, что и сам собирался завтра за ягодой, «но видишь, как вышло...».

Обеспечить освещение ночью тоже удалось легко. И вообще «связи» сработали хорошо. Кому-то он еще раньше рассказывал о двух братьях-взрывниках, которые по разу ошиблись: теперь у одного не было кисти правой руки, у другого — левой, но они продолжали работать. История не могла не трогать, и теперь те, кто знал ее, глядели на фигурки взрывников не просто как на чужих, незнакомых людей, но невольно искали среди них двух братьев, а значит, не могли отказать, если прораб попросит остаться на полчаса и помочь увести технику в котловане, подальше от взрыва... Другие знали, что прораб на этой своей третьей ГЭС уже собирался остаться совсем, а это была самая большая тайна. Все строители постепенно оставались рядом с какой-то стройкой, но решение об этом принимали всегда трудно и долго — можно сказать, всю жизнь, и люди часто изменяли ему, так как привыкали в конце концов к переездам и уже нуждались в них. Но прораб на этот раз решил твердо, и те, кто знал это, конечно, не могли отказать ему в каких-нибудь там рейках, при помощи которых взрывники засовывали в скважины заряды, или в другой мелочи, которая нужна была именно сейчас, и позарез.

Таким образом, уже к концу рабочего дня выяснилось, что со взрывом они успевают, это точно.

Ночью вывозили бурильные установки, отгоняли все, что можно отогнать из техники; ожидание взрыва все нарастало.

До этих минут больше думали о том, чтобы со взрывом успеть, теперь же стали тревожиться: а так ли все выйдет, не даст ли трещину фундамент плотины? До этого оптимисты говорили и доказывали, что все будет хорошо, сейчас же, когда время шло ко взрыву, больше молчали. Взрыв есть взрыв, и, сколько ни называй его «мирным», сила его не станет от этого менее страшной.

Теперь уже хотелось, чтобы время шло дольше. Но утро надвигалось. На НП — под перевернутым ковшом экскаватора — все уже было готово, и все знали, кто же те двое, что останутся под ковшом, чтобы сделать последнее движение...

И тут всем стало не то что не страшно, а словно бы безразлично, что произойдет. Сделано все, и, сколько ни оттягивай, другого не будет.

— Ну что? — пошутил кто-то из собравшихся. — Дернем «зуб»?

И через мгновение земля разверзлась.

Взрыв словно вылезал из-под земли, освобождая сам себя — свой звук, свои камни, — и можно было только удивиться тому, что каждый звук в его жутком грохоте, каждый вырванный им камень были рассчитаны...

Даже случайно видевших взрыв было много. Рано утром, еще на рассвете, ехавших по реке в лодках задержали. Многие и задержались с удовольствием. Теперь и они, сидя в лодках, тоже видели взрыв. И те, кто бродил по сопкам, собирая ягоду, при первом звуке взрыва тоже постарались посмотреть, как это произойдет, тоже сумели увидеть его. Это тем более было странно, так как взрывали в котловане часто. Но стройку в поселке знали хорошо, то есть в каждом доме даже не работавшие на стройке знали, что делается на ней сейчас, и всякий мог предложить — совершенно точно! — что надо делать там сегодня, чтобы дело шло лучше... Пока же в котловане гремел взрыв, глыбы перелетали реку, и камни опадали сверху, окутанные дымом и пылью. И всем хотелось скорее спуститься в котлован и узнать наконец: как там, на «зубе»?

Там все было благополучно.

Ванькины слезы

В зоне затопления собирались ночные гости, и мир оказался теснее, чем можно было ожидать. Федор-лесник, сидя по-турецки на кровати, любезно подавал каждому руку и улыбался: «О-о! Кто к нам пришел!»

Ритуал был старинным. В ночь на воскресенье гидростроители разъезжались из поселка в тайгу: кто за ягодой, кто за рыбой, но, чтобы не проводить ночь на холоде, набивались в избушку Федора, добравшись до нее на моторках. Здесь ночевали, а утром расходились по тайге.

Расположились по углам, глядя на Федора из темноты. Тот сидел рядом с керосиновой лампой и объяснял каждому новенькому, что стекла нет, он случайно раздавил его.

«Травили» о медведях. Как и во всех мужских разговорах, ценились случаи страшные или со всевозможными конфузами, и перещеголял всех Володя. С тех пор как он начал говорить, никто уже не решался перебить его ничем, кроме смеха. Он только что три недели шастал по тайге, оглядывая ее перед зимой, чтобы вернее ходить на соболя.

С медведей перескочили на взрывы, и оказалось, все любят смотреть, когда в котловане взрывают. Потом связь между рассказами стала неуловимой, потому что вспоминали людей разных и непохожих.

Прораб — он все же выбрался за ягодами — рассказал об экскаваторщике... Тот клал на камень свои карманные часы и, едва прикасаясь к ним огромным ковшом, закрывал их крышку. Как он умудрялся делать свой фокус, понять было невозможно.

Оказалось, экскаваторщика все знают или слышали о нем, не знали только, что десять машин едва успевают отвозить камни, чтобы он не простаивал. Не знали еще, что его сменщик до сих пор мечтает на спор сделать то же самое; он тренировался: закрывал ковшом спичечный коробок, и почти все удавалось...

— Только под конец давит, — сообщил под общий смех прораб.

Когда умолкли, я спросил Володю, где они будут охотиться, когда зальет здесь все.

Избушка стояла в окружении гор на берегу Енисея, и трудно было представить, как вода поднимется на двести пятьдесят метров, и все эти скалы, казалось, с медведями и соболями, распадки, солонцы, ягодники исчезнут под водой, а там, где мы сидим, будет дно.

— А чего нищему бояться? — пошутил Володя. — Эта деревня сгорит, в другую пойдем...

Засмеялся только Юноша. И его кто-то привез за ягодой, только до этого он помалкивал.

Володе не понравился смех.

— Охотимся мы не здесь, — без желания объяснил он, только чтобы не оставить его в неведении.

— А где? — смущенно спросил Юноша.

— Там, дальше... Откуда ты вообще взялся?

— Ладно, — примирительно сказал Федор. — Путного леса мало, где затопит... Да и тот вырубить хотят, — сообщил он спокойно. — Только как, однако, делать это будут, не знаю, — Федор покачался на койке. — Тут места есть: скала, прям, стоит, — он махнул отвесно рукой, — на ней сосны... Хорошие! Но как их снимешь? Только если скалолаз туда влезет, вниз их махнет. Больше никак их не взять.

Юноша оказался храбрым, или его прекрасно защищала наивность. Все молчали, словно знали какой-то верный способ, только не желали о нем говорить. А он спросил:

— Так как же будет?

— А никак! — удивился Федор. — Зальют, поди, да и все.

Юноша, только что выходивший из избы, наверняка почувствовал себя как на дне колодца: над Федоровой избушкой звезды, их охраняют вершины гор, и в ночной низине, на самом дне — все мы, и полуголый освещенный Федор во главе...

Странно прозвучал голос:

— Ванька если только согласится...

Говорил прораб.

— Субботин, что ли? — усмехнулся Володя.

— Ну.

— Два раза с ним летал...

Все согласились, что другого такого тракториста в Союзе нет. Володя работал с ним, прежде чем податься в охотники. Только Субботин со своим бульдозером лез снимать лес на склоны, куда отказывались подниматься другие.

— Второй раз с ним падали, — вспоминал Володя, — два раза перевернулись. Я рядом сидел... Чувствую, только ноги зажало, вот здесь. Попробовал — ничего... Выполз кое-как. «Ваньк!» — зову. Слышу, не стонет даже. Ну, думаю, плохо дело... Выпилили мы его, прям из кабины вырезали... Его там так стиснуло — не шевельнуться... И ничего! Худой, черт, тощий, а как куда вот на такую гору, других лучше не зови — не полезет никто, один он... А иногда — прям ни с того ни с сего — плачет. Спрашиваешь: «Чего ты?» — молчит... Чудной мужик!

— Чего так? — испуганно спросил Юноша.

Никто не ответил. В наступившей тишине услышали шум мотора.

— Еще кого-то несет! — радостно сообщил добрый Федор.

Мотор стих, и все стали смотреть на дверь, радуясь в душе, что разговор прервался. Послышалось шарканье: кто-то отгонял собак в темноте.

— Кто это там? — лишне спросил Федор. — Поздненько уже!

Никто не приезжал в избушку пустым, и поэтому каждому приехавшему Федор радовался чистосердечно и открыто.

Дверь заскрипела.

— Кто ты? — грозно спросил Федор.

— Свои, Федя! — ласково ответил голос.

— Свои?

— Я, я... Ванька я... Ты уж перезабыл тут всех, в лесу-то... Ванька я, Субботин. Чего молчите-то? — И он снял шапку, чтобы поздороваться со всеми сразу. — Я вот решил тоже ягоду поглядеть, может, и мне осталось... Или уж нет ничего? Вон вас тут сколько собралось...

...Через час, когда мы все еще сидели, сгрудившись вокруг лампы, а маленький тощий Ванька обнимал за могучие плечи растерянного от счастья Юношу, я убедился, что все, о чем рассказывали, одна правда.

Ю. Лексин, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

«Мои камни»

«Двадцать первое» изваяние рубил лицемер или человек со скучной старостью в душе. Ему казалось, что он выше других или праведней, и его изваяние глядело на людей осуждающе.

Теперь изваяния стояли во дворике абаканского музея. Они стали экспонатами, люди же, приходившие рассматривать их, были всего лишь посетителями музея, а не просителями.

Это была аллея каменных идолов, которых называли «енисейскими». У оснований их белели маленькие номера, выведенные краской, и идолов удобно было называть этими цифрами. Человек, собравший хакасские изваяния, с сожалением говорил, что они «художественно не осмыслены», но он считал их чуть ли не значительней тех, о которых знает весь мир, — изваяний острова Пасхи. «Осмыслять» пока приходилось каждому самому. Но не надо было иметь большой фантазии, чтобы видеть, например, что «двадцатого» делал некто, кому люди и их мораль уже стали безразличны. Его изваяние было выше людской суеты, только каменные губы с опущенными углами явно говорили, что когда-то идол знал и суету... «Седьмое» изваяние само молилось, хотя должно было помогать женщинам иметь детей, — похоже, автор не верил в силу того, что делал. У «восьмого» же было совсем человеческое лицо страдающего, и я так и назвал его про себя: страдалец № 8.

Все в них окружала тайна. Таинственные лучеобразные углубления на некоторых — объяснения им не мог найти никто; загадочные глубокие и ровные ямки... Как говорил тот же человек: «Немецкая археология тоже знает их, но она зафиксировала их, не объяснив... Может, это глаза? Многоликость в одном лице? А может, нет?..» И главная тайна, которую хранили изваяния: кто же жил в древности на хакасской земле?

В хакасском языке есть безусловное сходство с киргизским, но есть и группа слов совсем не тюркских. Далекие предки киргизов приходили на эту территорию в начале нашей эры, но как раз в это время изваяния уже не почитались: их закапывали в могильниках головами вниз, клали в стены, окружавшие курганы. Так не могли поступать те, кто их сделал... У изваяний находили явное сходство с тотемными столбами североамериканских индейцев. Были на них и чисто египетские рисунки. А в могильниках находили скифские чаши. Так кто же жил на хакасской земле раньше?

Изваяния стояли во дворике, глядя друг на друга, и молчали.

Все это рассказал мне мой спутник, он уже видел человека, собравшего сюда идолов, но человек показался ему странным.

Звали его Альберт Николаевич Липский. О себе он говорил только намеками, и эта неясность, раздражавшая собеседника, казалось, даже нравится Липскому: она словно возвышала его над собеседником, как возвышает обладание тайной. И мой спутник спросил наконец, зачем он все-таки свез сюда камни. Человек не мог потратить на одно дело тридцать лет жизни и не решить, зачем он его делает. Ответ тоже был странный: «Жить-то надо было».

Он собирает безмолвные камни с сорок четвертого года, ему сейчас восемьдесят два...

Он встретил нас у музея. Темные брюки, коричневая — от лыжного костюма — куртка, поношенный, но отглаженный галстук. Вид вполне экспедиционный. Да мы и собирались в короткую экспедицию. Где-то под Абаканом, недалеко от Белого Яра, на могильном кургане стояло изваяние. Мой спутник уже искал его, но не нашел.

— И не найдете! — обрадовался старик. — Я и то не находил! — Он был доволен, что без его помощи не обойтись. — Если не возьмешь хакаса с собой, — говорил он с удовольствием, — того, который рассказал, где оно стоит, не посадишь в машину и не повезешь, ни за что не найдешь! — И он гордо встряхнул головой.

Волосы украшали его. Седые пряди летели по ветру. Он знал, как они красиво летят.

В машине он сел впереди, с шофером. Мы тронулись, и я без обиняков спросил, почему он начал собирать изваяния.

Старик повернул к нам красивую голову. Он глядел, явно оценивая нас: какой ответ может удовлетворить? И вдруг театрально закричал:

— Не знаю! Не знаю я, зачем я это делал! — Он сделал паузу. — Я не задумывался! Понимаете?

Я кивнул, но быстрый отказ допытываться не понравился ему.

— Что вы понимаете? — спросил он вдруг тихо и с укоризной. — Вы не можете этого знать! Может, это было так...

И он стал рассказывать, быстро поворачивая к нам голову.

Много лет он работал в Приморье этнографом. Только в сорок третьем году судьба привела его в Абакан. Уже и второй сын погиб на фронте, уже умерла в Ленинграде в блокаду жена...

— Жить надо было, понимаете, — говорил он все так же тихо. — Не в смысле заработка даже. И не потому, что нечем было заняться... Надо было психологически отвлечься. Вот что значит жить!

Альберт Николаевич резко отвернулся.

Нельзя было ни о чем спрашивать этого человека. Человека, который в пятьдесят два года остался один и нашел в себе силы начать жить заново. Но он сам не мог не говорить.

В конце прошлого века, рассказывал он, здесь проехали два финна-путешественника. А много лет спустя у них вышла книга.

— В ней был и рисунок камня-барана. Я решил отыскать его, но не нашел. Уже отчаялся, когда забрел в школу неподалеку от того места, где, по моим предположениям, находился «баран». Мы вывели с директором на поле тысячу пар глаз. Дети прошли раз, второй, третий... И тут кто-то закричал: «Вот он! Вот!» Это было мое первое изваяние...

И все-таки он настаивал: он не задумывался, зачем их собирает. Он их спасал. Но, услышав это, просто взорвался. Лицо его покраснело, старик развернулся к нам, как для драки:

— Да, может быть! — выдохнул он. — Я умру когда-нибудь после такого вот разговора... И какой смысл говорить вам об этом? Вам или кому-то еще!

Но гнев уже утихал в нем. Он с болью говорил, что курганы распахивали, бесценные камни валили бульдозерами...

Хотелось сказать ему что-то приятное. Мы сейчас много ездили по Хакасии, и я сказал, что видел: везде опахивают курганы, берегут... Старик поглядел на меня с сожалением...

— Вы видите те, которые есть. А я вижу те, которых уже нет... Могу показать их почти все.

И опять мы ехали молча, и еще ни одно молчание в этой поездке не было отдыхом.

Вдруг он встрепенулся:

— Я ведь пропущу поворот! Видите две вершинки? Это там.

Мы уже приближались к кургану, когда выяснилось, что подъехать к нему нельзя — курган окружало овсяное поле.

— Нельзя ехать, — без сожаления сказал Липский. — Идти придется; нельзя ехать по овсу.

И мы пошли. Шагов двадцать уже прошли.

— Стойте! — задыхаясь, остановился он. — Вот, — прерывисто дышал он, — в прошлом году приехал молодой археолог... Ходили мы с ним, так он угнаться за мной не мог, отставал. А сейчас стойте! Отдохнем...

Но мы все-таки дошли.

Изваяние стояло огромным. Уходило в голубое небо, и от плывущих облаков казалось, что оно немного покачивается, но не хрупко, а торжественно.

— Каменный век, — гордо начал Альберт Николаевич. — Может, самое начало меди. Это я уж для перестраховки так думаю... — И умолк.

...Их было в Хакасии больше ста. Спасти удалось немногим больше пятидесяти.

В последний день я ходил по аллее один. Облака то загораживали солнце, то оно выходило, и каменные изваяния менялись до неузнаваемости. В тот первый раз я ошибся, пытаясь решить, кто из них как выглядит. Мастера, делавшие их для поклонения, изощрились в своем искусстве... Безразличные сейчас приобретали вид страждущих, молящиеся отчаивались, а снисходительные вдруг начинали ненавидеть. И те неизвестные предки хакасов, приходившие к изваяниям в разное время, в течение многих лет, видели, как изваяние их прощало или глядело безразличным взором, а то и изгоняло от себя. Изваяния, еще «не осмысленные художественно», были живыми...

Из музея вышел Липский.

Он ходил, прикасался к изваяниям и вспоминал:

— Недавно приезжали чешские гости... Вы знаете, что они сказали?.. Что эта «живая история хранилась бы у нас под стеклом». Я тогда чуть не плакал от стыда!

С прекрасными камнями происходило нечто странное. Для них, простоявших на холмах Хакасии тысячи лет, тридцать последних лет — в сущности, мгновение! — оказались трагичными.

— Я не узнаю их, — со стоном говорил старик. — У меня есть их фотографии тридцатилетней давности. Хотите посмотреть?.. Трудно поверить... Рисунок исчезает на глазах. Их надо спасти.

Пого

Необычные серьги переходили из рук в руки, и примерять их было удобно: медная проволочка не продевалась в мочки, а цеплялась за волосы. На ней нанизаны пух, монеты, неровные красные камушки. И пух удивительный: большой, голубоватый, легкий комок.

— Хвост песца? — спросил я.

— Как вам сказать, — почему-то смутилась Люда. — У гуся это.

Все рассмеялись, а я спросил:

— Да где ж у гуся такой?

— Ну, знаете... на заду, — засмеялась и Люда. — Это у нас старинное, всегда было... Под задом, вернее.

Потом на траве разложили пого и стали рассматривать.

Пуговицы на нагрудном украшении во все времена ценились старинные. Их нашивали на толстое темное сукно, и каждую окружали бисером, располагая его кольцами ряд за рядом. На более старинных пого внешние кольца бисера свободно и просто переходили во внешние кольца вокруг соседних пуговиц. Но как здесь, в горах Хакасии, оказались раковины? Редкость не может быть не ценной, и их ценили. Но почему именно раковины стали излюбленным украшением на пого? Откуда они?

Никто из женщин, с кем бы мы ни говорили, не знал этого. История была так стара, что ее не оказалось в памяти людей. Это были cauri — раковины из Индийского океана. Мы видели их на пого по всей Хакасии, и сейчас перед нами были они.

И в том, как ласково девушки глядели на свои украшения, чувствовалось, что для них это не старина, они дороги им сейчас.

— Мы теперь и платья такие шьем, — сказала Люда. — Недавно начали. Прямо в ателье, в Аскизе... Раньше-то забыли это. Правда, красиво?

Дорогое

— А вот меня украли. — Люда посмотрела с вызовом и стала рассказывать, уверенная, что такие истории человек бережет в себе всю жизнь.

— Он ушел в армию, я ждала, — вспоминала Люда. — У него только дедушка с бабушкой, родителей нет... А это было в субботу. Собирались на танцы. Что-то я чувствовала, но что... Тревожно было, но я ничего не знала. И отец чувствовал — будто прощался, поцеловал... Перед этим мы неделю решили не встречаться, проверить себя, а в клубе гляжу: его друзья... И одеты как-то не так: в белых рубашках — другие какие-то, странные. А он не подходит, только глядит, глядит... Лекция сначала была, а потом он подходит: «Нам надо поговорить». — «Говори». — «Нет, давай выйдем». — «Ладно, — говорю. — Только я далеко не пойду». Я и не заметила, как мы оказались возле его дома. «Надо зайти», — он говорит. Старики, мол, одни, я их на весь вечер оставил, мало ли что может случиться... А в окнах-то света нет...

Стоим мы, он меня уговаривает, и тут из темноты сбоку кто-то меня за руку... Крепко так! «Что ты с ней разговариваешь? Так никогда не женишься!» Тетка его.

А в доме оказалось полно народу, это окна были занавешены. Гости. И друзья его. Все тут. Они смеются, рады все... Вот когда мне стало страшно. Ведь это знаешь, но об этом не думаешь до последнего мгновения: жизнь меняется... Как это я — жена? Все вроде было договорено у нас, все я знала, но тут словно с собой прощаешься... А тут еще обряд у нас: волосы сплетают — его и мои... Чтоб жили дружно... А у меня — шиньон. Под платком... Стыдно!! Я — руку под платок сзади... И вырвала его! Заколки все полетели... Я уж не гляжу, в рукав его, в рукав...

Они оказались счастливы.

И им есть что вспоминать.

Красивые и странные

Стадо спускалось в лог и медленно шло к нам. Девушки в ярких платьях, сидевшие в зелени травы, наверное, казались пастуху необычными. Поэтому он и шел к нам.

Стадо заполнило лог и не поместилось в нем. И я вспомнил...

Когда-то в этих местах жил очень богатый человек. Он не умел считать. Наверное, это ему не очень было нужно. Каждый вечер он заставлял своих пастухов загонять стадо в самый большой лог, и, если тот был полон, он спал спокойно. Когда я услышал эту историю впервые, то ожидал: вот сейчас скажут: «Но однажды...» И удивился тому, что история на этом кончилась.

Сейчас лог все еще был полон.

Уже первые овцы подходили к нам, когда мы увидели, что за стадом медленно идет конь, а на нем — две девочки.

Первая держала поводья, но конь шел сам. Стадо окружило нас, овцы, не шарахаясь, уходили в стороны, и перед нами застыл пастух.

— Я так и знал, — уверенно сказал он. — Вы артисты.

Мы рассмеялись. Девушки не были артистками. Пастух обиделся. Смех ли его оскорбил или он не мог простить себе ошибки: он-то спешил к артистам. Во всяком случае молчал он долго, а потом стал рассказывать то, о чем никто из сидящих перед ним не знал, — о собаках. Мы их вначале и не заметили. А одна, лежавшая вдалеке, два раза спасла его. Потом он говорил об овцах и показал десять овец, которые были главными в отаре и вели всех остальных, так что ему нечего было делать.

Я спросил, кто эти дети, что сидят на коне, и как их зовут.

— Анна и Алевтина, — сказал он. — Первая моя дочь... А это подруга.

— Дочь! — крикнул он вдруг.— А ну, догони тех! Поверни их! — И он показал на ушедших в сторону овец.

И девочки поскакали...

Капли из туч

А попали мы на этот луг вот как. Утром собрались в хакасском поселке у дирекции совхоза. Ждали Чанкова. И наконец он появился.

Он двигался в самом конце улицы в сопровождении жены. Та шла сбоку, чуть отстав, явно показывая, что не она главная, а главный он, Василий Павлович Чанков, и еще то, что он нес в руках. А он нес чатхан.

Чанков шел с ним в обнимку, потому что инструмент был громоздкий — с хорошую лавку длиной, и что-то не верилось, что при помощи этого ящика можно услаждать слух.

Хакас подошел, и все поздоровались с ним первыми. Он же, ответив, продолжал прижимать к себе чатхан, даже не поставив его на землю, и постепенно, хотя Василий Павлович никого и ни к чему не обязывал, все стали смотреть только на него.

Именно Чанков настоял на выезде. Он не хотел играть и петь в клубе. Кто-то предложил выехать в горы, и он согласился.

— Я буду там выглядеть... — гордо сказал он.

Теперь стало ясно, что глупо залезать с таким инструментом в комнату.

Предстояло засунуть чатхан в машину. Слава богу, все обошлось, и инструмент поместился. Придерживать его сел сам Василий Павлович, но как только он перестал обнимать чатхан, то потерял к нему интерес. Девушки, залезая в машину, случайно касались чатхана, кто-то сильно двинул его ногой, вскрикнул: «Ой!» — но Василия Павловича это будто не трогало. Он больше берег сумку. Черная старая сумка лежала на полу кузова, и что в ней хранилось, никто никогда бы не угадал.

Мы тронулись. И опять все стали глядеть на этот странный инструмент, потому что ничего интереснее в кузове не нашлось. Чатханы Василий Павлович делал сам. Только первый его инструмент принадлежал деду. Но все они выглядели одинаково: обыкновенный длинный ящик, такие стоят с цветами на балконах, только стенки его тонкие, каждая обязательно из одной доски, и доски эти непременно лиственничные. По дну, от края до края, Василий Павлович натягивал семь струн. На чатхане, что лежал у нас под ногами, они прикасались ко дну, так что не могли звучать. Что-то надо было еще сделать, чтобы они звучали. Но что?

В 1943 году мальчишкой он поехал в Аскиз на конкурс. «Дороги этой не было, — рассказывал он, — ехали на лошадях». А в Аскизе перед концертом вышел из клуба — и заблудился. «Три круга сделал по всему городу, пока не нашел», — удивлялся Чанков. Он не зря удивлялся. В Аскизе и сейчас заблудиться невозможно, городок только еще готовится стать городом, да и то небольшим.

А после концерта ему дали премию: «Пакет конфет дали, круглые такие были... Килограмма три, наверное. Куда класть? Ничего нет... Перевязал вот тут сапоги веревкой, — показал Василий Павлович, — конфеты в голенища высыпал. Так и шел назад».

От Аскиза до деревни километров сорок, а тогда, без дороги, наверняка было больше. «Пришел домой, мать спрашивает: «Пойдешь еще выступать?» — «Пойду», — отвечаю».

— Теперь-то у меня грамот этих... — нараспев сказал Чанков.

Мы уже сидели на склоне горы и видели те же места, по которым когда-то шел Василий Павлович с конфетами в сапогах. Горы, одетые лесом, окружали нас со всех сторон, но не теснили. Светило солнце,, и травы качались волнами.

Чатхан лежал поодаль в траве. Василий Павлович вроде бы и не собирался прикасаться к нему.

— Сусликов кто хочет? — неожиданно спросил он.

— А где они?

— Вот, — поднял сумку Василий Павлович.

Он запустил в нее руку и выложил на траву жареные тушки.

— Вкусные, — не очень смело сказал он. — Только привыкнуть надо...

— Да, да, — подтвердила его жена.

Не попробовать было нельзя. Мы стали разбирать тушки.

— Еще бы! — уже восклицал Чанков. — Чистым зерном питаются!

Оказалось, что Василий Павлович — профессиональный ловец сусликов. Только за это лето поймал восемьсот штук, так что суслики не совсем безнаказанно ели чистое зерно.

— А посуше пожарить его... — расхваливал хакас. — С картошкой. Да чтобы хрустел! Жир, между прочим, питательный. Я сдаю его. От язвы помогает здорово... Уж врачи-то знают!

Суслики и впрямь были вкусные. Василий Павлович с удовольствием глядел, как мы едим, и словно невзначай поглядывал на чатхан. Видно, ничего уже не оставалось: как истинный артист, знающий себе цену, он оттягивал то, что должно произойти, сколько мог, но нельзя уже было оттягивать, нечем. Лицо его стало терять выражение любезности. Уже ничего не осталось в нем, что принадлежало бы нам или нынешней минуте. Мы становились безразличны ему.

Он подошел к чатхану, как слепой: споткнулся и не стал выправлять падающего тела, как сделал бы обычно, а тут же сел, уже держа на коленях свой странный инструмент. В его руке оказались пожелтевшие от времени кости овцы, и он быстро подложил их под струны. И замер. Горло его вдруг начало вздуваться, жилы напряглись, заходили... Видно было, что он уже поет, но, странно, звуков не было.

Не было их еще долго. Певец вбирал в себя воздух, словно не собираясь его выпускать, тяжелые желваки катались по шее. Кадык нырнул вниз, под ворот, поднялся — и мы услышали голос...

Это было самое странное пение, какое мне доводилось слышать. Певец не раскрывал рта, вернее, почти не раскрывал, но звук все усиливался, креп, гитарный звон чатхана — сначала легкий, почти неслышный, как и голос, — вдруг обрел очертания мелодии, и уже чувствовалось, как этой мелодии хорошо быть рядом с голосом, как они согласны друг с другом и как им трудно, наверное, и плохо было жить в отдельности... И потом, узнав слова песни, нельзя было избавиться от этого же ощущения.

«Вот большая гора, — пел певец. — Там собираются капли из туч, что сошлись над горой. Там, в нашей тайге, капли рождают ручей. А ручей бежит к нам, и получается река... И мы пьем из нее. И наш скот живет, потому что пьет из этой реки. И звери в тайге. И мы все... Течет река, и мы все — тоже капли из туч».

Ю. Лексин, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

XX век: у порога незримых миров

Будучи качественно различными формами отражения действительности, чувственное и логическое познания находятся в неразрывном единстве. Это одно из основных положений ленинской теории познания. Но как же сохраняется такое единство в век атомной физики и космических полетов; в век, когда данные от природы человеку чувства уже не могут непосредственно воспринять реальность открывшихся его разуму новых миров? Эта важная философская проблема охватывает множество аспектов. Об одной из них — о роли искусства в процессе познания человеком XX века новых для него областей действительности мы начинаем разговор на страницах журнала.

Вначале были фигуры бизонов и скульптуры женщин. Нарисованные земляными красками красные и черные бизоны, мамонты, носороги, антилопы на стенах пещер и скальных навесов и маленькие скульптурки из камня и мамонтовой кости. (Говоря точнее, и бизоны и скульптуры женщин — это еще не начало. К тем десяткам тысячелетий, что отделяют время появления этих произведений искусства первобытного человека от наших дней, надо прибавить не поддающиеся строгому подсчету сотни тысячелетий развития человека, пока рука его обретала уверенность мастера, а глаз — художественную зоркость.)

До сих пор идут споры о том, что именно хотел выразить первобытный художник своими произведениями, какие мысли, надежды и чувства вели его руку, но неоспоримо одно — первобытное искусство было важнейшим для человека средством освоения мира. Монументальный реализм древнекаменного века сменился искусством неолита, основой которого стал изощренный орнамент — стихия сложных «спиралевидных» и «вихревых» композиций. Но искусство и тогда оставалось средством познания мира — только на новом этапе более углубленного его осмысления.

Тысячелетиями совершенствовался арсенал искусства. И — если продолжить сравнение — все орудия, что накопились в нем, были подчинены одной глобальной задаче, которая всегда стояла перед человеком, — овладеть миром с помощью чувств и разума.

Этот мир был сомасштабен человеку. Тем органам чувств, которые даны ему от природы. За пределами возможностей, отпущенных ему природой, человек ничего не видел, ничего не слышал. И поэтому проблемы, которые решались искусством, были ограничены видимым, осязаемым миром даже тогда, когда человек задумывался над законами мироздания и создавал мифологические и религиозные концепции.

...Но вот открыто строение атома, и началось изучение жизни клетки, осваиваются глубины океана и космос — перед человеком XX века предстали совершенно неведомые ранее миры. Не просто неведомые, но и качественно новые для его психологии, его органов чувств. Причем число этих вновь открываемых миров множится буквально на глазах. (В журнале «Вокруг света» уже писалось: «Исследования, проводившиеся во многих странах, доказали, что разные группы живых существ видят окружающий мир не так, как его видят другие. У каждой возникает перед глазами свой «зрительный мир», не схожий с другими; в разных глазах запечатлеваются субъективно разные картины объективного мира» (1 В. Скурлатов, Миры чужих глаз («Вокруг света», 1969, № 3).). Даже привычный и, казалось бы, неизменный для глаз человека мир, оказывается, дробится на неведомое пока число неведомых миров.)

Некоторые из них, хотя мы давно научились пользоваться их «услугами», человек пока не в состоянии не только ощущать своими органами чувств, но даже вообразить их себе, ибо наше воображение ограничено традиционными представлениями и образами.

Из привычного, по сути дела, уже обжитого за долгие и долгие тысячелетия, осязаемого, зримого мира вдруг открылись двери в неисчислимые анфилады новых, невиданных ранее залов. Очертания одних человек угадывает, в других он уже чувствует себя привычно, существование третьих предвидит. А искусство, то самое искусство, без которого было бы немыслимо освоение «старого» мира, остановилось у порога этих дверей. И человек путешествует по тем залам, куда уже открыт ему доступ, без своего привычного посоха, которым он ощупывал дорогу, приведшую из века каменного в век атомный...

Могут возразить — a искусство научной фантастики? Разве не вторгается оно в эти вновь обретенные сферы бытия человека, разве не пытается присущими традиционному искусству способами решить эти проблемы? Да, пытается. Но...

Арсенал прежних средств искусства остается пригодным, он не умирает (и вряд ли умрет когда-нибудь), но он «привык» выражать образы мира видимых вещей и событий.

Искусство всегда было обращено к человеку,, к его сегодняшним психическим стереотипам. Не исключение и современное фантастическое искусство — ведь свои образы иных миров оно строит, исходя из видимых форм и стереотипов земной фантазии.

И вряд ли этих стереотипов нам достаточно для того, чтобы эмоционально воспринять жизнь клетки, атома, электромагнитных волн или разумных обитателей иных галактик.

Значит, в привычных своих формах искусство не может помочь обществу решить одну из основных проблем, вставших перед людьми: освоить и завоевать новые миры?

Эта проблема в той или иной формулировке, с той или иной степенью остроты ставится сейчас в науке и литературе. И возникает ряд вопросов. Первый из них: а вообще, насколько необходимо чувственное, эмоциональное познание этих миров?

Пока это вопрос во многом лишь теоретический. Завтра же он встанет практически. А кое-где решать практически его приходится и сегодня. Одна из самых значительных, новых для человечества областей — космос; перспективы дальних полетов в межзвездном пространстве, столкновения человека с жизнью других планет ставят не только научно-познавательные, но и эмоционально-психологические проблемы. (Скажем, хотя бы проблемы подавленности, растерянности перед величием, грандиозностью иной природы.)

Такие же эмоционально-психологические проблемы возникнут, когда станут возможны контакты землян с инопланетными цивилизациями, где все, начиная от окружающей среды и ее восприятия, природы чувств и эмоциональных оценок до системы мышления и общих законов жизни, может оказаться принципиально иным.

Может быть, в первый момент такая постановка вопроса покажется несколько, мягко говоря, преждевременной. Но ведь на Бюраканском международном симпозиуме проблемы общения с другими мыслящими мирами, совсем не похожими на наш земной, ни у кого не вызывали улыбки (1 «Жизнь и разум иных миров» («Вокруг света», 1972, № 1).). Напротив, порой звучали тревожные ноты, и ученые спрашивали себя с пониманием всей глубины и ответственности перед человечеством: насколько готовы мы, земляне, к этому общению? В этом плане интересны итоги некоторых, пока первых, чисто физиологических опытов, ведущихся в области космической медицины. В экспериментах, воссоздававших условия долгого полета, у испытателей появились определенные эмоциональные сдвиги — апатия, скованность позы и мимики, раздражительность, нарушение сна. Для опыта были разработаны две музыкальные программы: одна — по заявкам экипажа (ее можно было слушать когда захочешь) и другая — из незнакомых произведений, неожиданных по форме и содержанию (причем она все время варьировалась; ее можно было слушать только во время отдыха). Вывод от их воздействия был сделан крайне любопытный для нашей темы: необычная музыка будоражит, никого не оставляя равнодушным, она разряжает будничность и монотонность обстановки. Это хорошее средство для того, чтобы в подобных условиях вызвать эмоциональный взрыв. И еще больше: в условиях эксперимента у некоторых людей неожиданно появилась склонность к рисованию, лепке, другие начали писать стихи, петь...

Как видно, эмоциональная оценка необычного налицо. Отсюда следует важный вывод: без чувственного познания космоса — как и иных ранее недоступных миров— не может быть и научного освоения их. Электронный микроскоп, рентгеновские лучи или новейшие радиотелескопы — словом, все новые средства познания можно рассматривать ведь и как некие новые органы чувств человека, позволяющие ему проникать в недоступные без этих средств аспекты действительности. И, видимо, наступит все-таки такой этап развития художественной мысли, когда станут необходимы образы, которые бы отражали, передавали и доносили до наших чувств области бытия, пока еще лишь умозрительно воспринимаемые нами.

И возникает вопрос — а в состоянии ли в принципе человек передать своим искусством тот странный мир, который неизбежно откроется перед нами?

«Человек творит также и по законам красоты» — эти слова К. Маркса являются путеводной нитью в поисках ответа на поставленный вопрос, ибо они получили совсем недавно подтверждение со стороны точных наук.

Как установлено рядом открытий, общие законы мироздания, законы его гармонии поразительно едины с законами эстетической гармонии. Например, советские исследователи Ю. И. Артемьев и М. А. Маратуев на XIII Международном конгрессе по истории наук, проходившем в 1971 году в Москве, в своем докладе «Музыкальный ряд в таблице Менделеева» писали, что Ньютон «обратил внимание на общий ритмический порядок, свойственный и солнечному спектру, и музыкальной гамме», и «существование аналогичного порядка можно предположить во многих явлениях природы, например в системе элементов Менделеева».

Ритм, определенные закономерные чередования форм, явлений, процессов пронизывают жизнь атома, жизнь клетки, строение материи, жизненные функции человека, его разума, чувств и деятельности; пульсацию жизни нашей планеты и, наконец, жизнь космоса. А достижения современных наук все больше и больше убеждают в том, что существуют какие-то общие, единые гармонически-структурные основы нашего «земного царства» — от жизни, «дыхания» самой Земли, ее стратосферы, атмосферы, литосферы и гидросферы до пульсации и жизни клетки, молекулы и атома живого существа, до законов художественного творчества. Это подтверждается и опытами новой науки — киматики, занимающейся изучением структурных колебаний материи, и теорией приливов и отливов, и изучением жизни в пределах микромира, и многими другими современными данными самых разных точных, естественных и гуманитарных наук.

Иными словами, человек всегда творил, в полном смысле этих слов, в соответствии с общими законами гармонии микро- и макромиров. Всегда. «В некоторых пещерах, — пишет академик А. П. Окладников, рассказывая о первобытной живописи, — можно видеть — красочные пятна и закрашенные плоскости сочетаются на их стенах «по законам красоты». Внутреннее единство рисунков, составляющих фризы Ляско (одна из пещер с палеолитической живописью. — Э. К), определенная тенденция к их декоративному размещению выражены не только в соответствии их размеров, не только в их симметричном расположении. Оно обнаруживается в том, что можно назвать хроматической гармонией и цветовым ритмом».

Этому ощущению ритма — осознанному и неосознанному — в той или иной степени подчинено все искусство человечества на всех этапах и стадиях его развития. Таким образом, человек, сам того не подозревая, изображая привычную окружающую действительность, тысячелетиями тренировал свою психику, свои чувства для встречи с мирами, о существовании которых он и не подозревал: интуитивно постигая гармонию своего, осязаемого мира, он положил в основу своей творческой деятельности законы, которые являются законами и для неведомых ранее областей бытия.

Каким же должно быть наше эстетическое восприятие этих «сказочных» миров? Этого пока мы не знаем. Это подскажут опыты и эксперименты. В отличие от древних эпох, когда все процессы развития и становления художественного сознания человека протекали стихийно, безотчетно, неосознанно, в наш век господства научной мысли, в эпоху познания человеком самого себя теоретическое осмысление эмоциональной сферы играет далеко не последнюю роль. И, пожалуй, можно говорить, как о последствии научно-технической революции, об эмоционально-эстетической революции XX века.

Перед современной наукой об искусстве стоят острейшие проблемы как в области исследования художественной культуры человечества в целом (и в теоретическом, и в историческом аспектах), так и в вопросах оценки современной творческой практики, уже неотделимой от тех искусственных органов чувств, которыми ныне оснащен человек. А это, в свою очередь, обновляет, модернизирует саму науку о природе человеческих чувств, об их особенностях, о природе и импульсах художественно-творческой деятельности.

Э. Кильчевская. кандидат искусствоведения

Путешествие в неволю

Если судить по законодательным актам, то рабство и работорговля были запрещены Англией в 1807 году, Францией — в 1819-м, США — в 1820-м, Бразилией — в 1888-м. В 1966 году Социальный комитет Экономического и социального совета ООН принял резолюцию, в которой призвал всех членов ООН подписать международную конвенцию о запрещении рабства. И все же рабство в XX веке не ушло в прошлое. Оно лишь изменило форму, но не содержание.

Улица Ваксхолл Бридж в Лондоне, проходящая неподалеку от станции Виктория, ничем особенно не примечательна. Дома на ней ни старые, ни новые, магазинов ни мало, ни много. И трудно сказать, попал бы когда-нибудь сюда такой «король горячего репортажа», как Брюс Уорден, если бы не вчерашний разговор с шефом. Уорден заскочил в редакцию «Дейли ньюс» буквально на секунду, но Найджел, скорее всего не покидавшая свой стол даже на ночь, все же сумела поймать его и препроводить к шефу. Не отрывая глаз от гранок воскресного номера, тот махнул своим карандашом-дубинкой в сторону красной корзинки со срочными сообщениями: «Куда ты запропастился, черт побери... Прочти «Рейтер».

Уорден взял широкую телексную ленту с голубоватыми строчками и направился было в угол к старому кожаному креслу, чтобы не мешать шефу.

— Садись ближе и читай вслух, — потребовал шеф, продолжая яростно черкать парламентский комментарий на третьей полосе.

«Опять из себя Цезаря изображает», — неприязненно подумал Брюс и начал нарочито громко читать сухой текст телеграфного сообщения.

«В день национального праздника 14 июля в жандармерию французского городка Эксле-Бен обратился некий Мишель Пито с просьбой помочь найти механика для починки его автофургона со швейными машинами. Узнав, что ремонт потребует не меньше суток, он потребовал вскрыть фургон со словами: «Иначе они все задохнутся!» Внутри оказалось 59 чернокожих из Сенегала, Мали, Мавритании, Берега Слоновой Кости. Все они были завербованы для работы во Франции. Из Туниса при посредничестве некоего Адаррамани они были пароходом переправлены в Палермо, а затем поездом в Рим. Оттуда их в опечатанных автофургонах должны были нелегально доставить во Францию. В Риме представителем синдиката «работорговцев», по сведениям полиции, является Карло Брюссель, он же член мафии Альдо Пушедду, в Париже — Амаду Сью. Следствие продолжается».

— Что ты можешь предложить по этому поводу? — на сей раз шеф соизволил поднять голову от окончательно исчерканной полосы.

— Сначала нужно лететь в Париж. Центр синдиката наверняка там.— Уорден не прочь был на неделю-две махнуть во Францию и Италию, хотя в душе и сомневался, что удастся собрать сенсационный материал. Слишком велика фора у тамошней оравы, которая сейчас уже мчится по горячим следам.

Шеф, словно прочитав его мысли, иронически фыркнул:

— Дохлое дело. Завтра будет во всех газетах. Нужна собственная изюминка.

Уорден в недоумении уставился на него.

— Сколько у нас в Англии иностранных рабочих? Миллион восемьсот тысяч. Ручаюсь, что добрая половина прибыла не через Гатвик (1 Гатвик — международный аэропорт близ Лондона.) или Дувр. И не с британскими паспортами. Тогда как, а?

В поисках ответа на этот вопрос и попал на Ваксхолл Бридж ведущий репортер газеты «Дейли ньюс» Брюс Уорден.

Перед домом № 49 под названием Дэнисон Хаус репортер остановился и принялся изучать таблички у подъезда. Одна из них извещала, что Британское общество по борьбе с рабством действительно находится здесь. Несмотря на громкое название, его контора на третьем этаже оказалась всего двумя маленькими, плохо проветренными комнатками, уставленными полками с досье и картотеками. В первой сидела безликая секретарша, во второй — сухой старик с аккуратной щеточкой усов, в котором за милю можно было угадать отставного полковника британской армии. На стене позади него висела оставляющая тягостное впечатление картина: молодая негритянка с железным крюком в предплечье — «Чтобы привязывать ее на ночь, — пояснил старик, заметив удивленный взгляд репортера. И тут же, встав и протянув руку, представился: — Патрик Монтгомери, секретарь Общества. Чем могу быть полезен?»

— Брюс Уорден, репортер «Дейли ньюс», — и, усевшись на предложенный полковником стул, он сразу же перешел к интересовавшему его вопросу. — Как вам, может быть, уже известно, недавно французская полиция накрыла...

— Вы имеете в виду этих простофиль с автофургонами? — презрительно хмыкнул Монтгомери. — Кустарщина. Эти трюки...

— Полностью с вами согласен, — подхватил Уорден. — Поэтому мы и решили обратиться к вам. Наша редакция хотела бы рассказать читателям о том, какую лепту в борьбу с этой современной работорговлей вносит ваше Общество в Англии...

Отставной полковник еще больше выпрямился, хотя это и казалось невозможным, и начал торжественно патетическим тоном:

— Наше Общество основано в 1823 году. С тех пор оно собирает документы, систематизирует и изучает их. Нам пишут изо всех уголков мира. Часто анонимно. Ведь тот, кто доносит на работорговца, рискует в случае огласки досрочно отправиться в лучший мир. И все же мы собрали горы документов и тысячи ужасающих фактов, в которые трудно поверить. Как по-вашему, сколько сейчас в мире рабов? По крайней мере, 10 миллионов! Конечно, эти десять миллионов мужчин, женщин и детей не все и не все время содержатся в цепях, — Монтгомери сделал жест в сторону картины. — В распоряжении современного общества есть другие средства для того, чтобы держать человека в рабстве. Например, нужда. Человека заставляют работать по 10—12 часов в день, а платят «бонами», которые принимаются только в лавке хозяина. Заработок такого человека всегда меньше того минимума, который нужен для поддержания своего существования. Вот и получается, что чем дольше он работает по контракту, тем глубже залезает в долги. И так до самой смерти. Скажите, разве это не рабство?

— Но зачем тогда человек нанимается на работу на заведомо невыгодных условиях? — поспешно вставил Уорден, чувствуя, что отставной полковник забирается в слишком высокие теоретические материи.

— Видите ли, когда он подписывает контракт за тысячи миль от предстоящего места работы, будущее представляется, со слов вербовщика, в радужных красках. А потом протестовать уже поздно.

Возьмите хотя бы недавний случай с индийцем Сатиндером Сандху. Парню едва исполнилось восемнадцать, когда у них в деревне появился вербовщик. Собрал молодежь и стал сулить золотые горы: «Вы получите работу. В Европе. Надежную, хорошо оплачиваемую. О формальностях и проезде можете не беспокоиться. Платите 13 тысяч рупий, и мы все сделаем». Сандху и еще один парень, Дхарам Бхатия, соблазнились. Родители продали последний клочок земли, чтобы оплатить проезд, хотя билет на самолет по классу «люкс» стоит три тысячи. Молодых людей под видом туристов доставили в Лондон. Поселили в трущобах на окраине Ханслоу, пристроили на работу за 17 фунтов в неделю. Парни пробовали протестовать — на эти деньги самим трудно прокормиться, не то что домой посылать. В ответ — угроза выдать полиции, если будут ерепениться. Сандху не выдержал и от отчаяния повесился. — Монтгомери сделал паузу, давая репортеру возможность записать услышанное. — Или история с сорока индийцами, которые буквально умирали от голода в подвале в Брэдфорде, ожидая обещанной работы. С каждого из них содрали по восемь тысяч рупий за переправку в Англию. Со своими фальшивыми документами бедняги боялись даже показаться на улице...

Уорден лихорадочно заполнял листок за листком в своем блокноте. Так, основные центры тайной переброски иностранных рабочих — Шербур, Гавр, Остенде, Гамбург. Штаб-квартира подпольного синдиката, видимо, находится в Мюнхене... Высаживают приезжих по всему южному побережью, но в основном в районе Дувра. На месте их встречает агент и провожает на ближайшую станцию... Подпольная «дорога» действует по строгому графику, хотя бывают и накладки. В Пуле, например, недавно попались 26 индийцев, так как перевозивший их агент по имени Джассал остановился около паба в неположенном месте и был задержан полицейским. В другом случае в том же районе возле шоссе А 30 прямо в поле обнаружили десять сикхов, прятавшихся там в ожидании агента-проводника. По иронии судьбы все они прибыли на яхте «Летучая мечта», принадлежащей некоему Джону Пендеру. Пендер получил полтора года тюрьмы, а его помощники братья Питер и Майкл Томпсоны — по шесть месяцев условно...

— Простите, мистер Монтгомери, но разве нельзя через задержанных выяснить, кто именно перебрасывает их сюда, и упрятать этих контрабандистов живым товаром за решетку?

Отставной полковник отрицательно покачал головой.

— Вы плохо себе представляете ситуацию, мистер Уорден, — снисходительно заметил он. — Во-первых, все эти индийцы, пакистанцы, негры никого и ничего не знают. Доверенное лицо синдиката доставляет их группами куда-нибудь на побережье во Франции или Бельгии. Разумеется, с фальшивыми документами. Там они сидят, не показывая носа, в подпольной «гостинице», пока не придет момент плыть в Англию. Ночью погрузят их на катер или яхту и высадят через пару-тройку часов в укромном уголке. Что они могут рассказать?

— Пусть так, но ведь Пендера и Томпсонов все-таки взяли...

— По чистой случайности. В проливе их сфотографировали с вертолета береговой охраны. Так что улики были налицо, когда пассажиры попались. А без этого ни один судья не признал бы их виновными, что бы там ни утверждали эти сикхи. Не забывайте, что мы живем в демократической стране. А главное, у контрабандистов живым товаром такие связи, какие вам и не снились. Ну возьмет полиция нескольких агентов и посредников, на следующий же день на их место синдикат найдет новых.

— Скажите, мистер Монтгомери, а ваше Общество разве не может помочь властям ликвидировать тайную сеть синдиката. Вы же сами говорили, что собрали массу фактов...

— Увы, большинство из них не имеет юридической силы, — перебил репортера седовласый джентльмен, горестно покачав головой. — Чтобы вы поняли, я вам расскажу о последнем деле, которое мы расследовали...

Норман Пайпер, черноволосый 40-летний крепыш, считался в Кале типичным прожигателем жизни. Во всяком случае, редкая неделя обходилась без того, чтобы он не устроил для своих многочисленных друзей грандиозную попойку в ресторане «Уэлком бар» или на борту своей 32-футовой моторной яхты «Раре». Никто толком не знал, да, впрочем, и не интересовался, на какие средства он живет, но деньги у него, несомненно, водились. Во всяком случае, Пайпер не раз говорил друзьям, что собирается купить виллу в Испании, которая всегда будет к их услугам. Пока же этот типичный «плейбой» жил на борту своей бело-голубой «крошки», время от времени на день-два выходя в море, когда было настроение. Правда, ходили слухи, что эти прогулки не столь уж безобидны, что в таких случаях на борту «Раре» наверняка найдется не одна сотня порнофильмов, соответствующих буклетов или швейцарских часов «Омега», но в тех кругах, где вращался Пайпер, не принято было совать нос в чужие дела. И кто знает, как долго продолжалась бы безоблачная жизнь Нормана Пайпера, если бы не случай.

Письмо, которое в этот день доставил на Ваксхолл Бридж почтальон, настолько заинтересовало секретаря Британского общества по борьбе с рабством, что мистер Монтгомери трижды перечитал его, прежде чем отдать для подшивки в досье. Один из его информаторов сообщал, что в бельгийский город Остенде прибыло на двух автобусах человек шестьдесят пакистанских туристов. У всех были транзитные визы в Англию, а то, что предварительно группа заехала в Остенде, еще не составляло криминала. Однако информатор обратил внимание на две любопытные вещи. Во-первых, все пакистанцы были из одного и того же места — из Лаялпура, а во-вторых, являлись членами «Общества Роберта Бернса» и направлялись в Англию с единственной целью посетить дом-музей поэта.

После того как мистер Монтгомери связался с «Обществом Роберта Бернса» и узнал, что там ничего не известно о «любителях поэзии» из Лаялпура, он тут же принял решение послать в Остенде одного из своих немногочисленных сотрудников. Через пару дней поступило его первое донесение. Пакистанцы остановились не в гостинице, а в частном доме в трущобах неподалеку от порта, причем группа, судя по результатам скрытого наблюдения, заметно поубавилась. В конце донесения агент писал, что ему удалось познакомиться с одним из «туристов» по имени Фази Ахмед, который в разговоре подтвердил, что они направляются на родину, «представьте себе — «Рэбита» (1 Рэбит — кролик — популярный герой английских сказок.) Бернса!».

— После этого у меня исчезли последние сомнения. Совершенно ясно, что синдикат переправлял очередную группу завербованных рабов. С фальшивыми английскими транзитными визами попасть в Бельгию еще можно, но об Англии нечего и думать, — мистер Монтгомери сделал паузу. — Следовательно, у них был один выход: переправить пакистанцев контрабандой. Действительно, мой человек сумел установить, что после появления «туристов» в Остенде минимум дважды заходила яхта «Раре», приписанная к Кале. Судя по ее описаниям, она могла взять на борт человек десять-двенадцать. Значит, оставалось ждать следующего захода. Я немедленно связался с таможенными властями у нас на побережье и в Остенде и предупредил их. На третий день к вечеру «Раре» пришвартовалась к причалу яхт-клуба в Остенде, а ее владелец отправился в ближайший бар промочить горло. Хотя раньше темноты Пайпер все равно не рискнул бы выйти в море со своей «живой контрабандой», таможенники держали наготове быстроходный катер.

Тут мистер Монтгомери многозначительно откашлялся. Уорден уже предвкушал эффектный конец рассказа, но то, что он услышал, оказалось совершенно неожиданным.

— Увы, Норман Пайпер ни в тот вечер, ни в последующие дни больше не появился на борту своей «крошки». Ничего не дало и наблюдение за его белой «волво» со шведским номером, оставшейся на стоянке в Кале. Кто предупредил синдикат, английские таможенники или бельгийские... — мистер Патрик Монтгомери пожал плечами.

«Разоблачать работорговлю в наши дни весьма трудно, — заявил мне на прощание секретарь Британского общества по борьбе с рабством. — Ибо сегодня, как и прежде, рабы — не больше, чем кость в большой игре, в которой сплетаются самые различные экономические интересы». И это на самом деле так, как я сумел убедиться».

Ведущий репортер «Дейли ньюс» Брюс Уорден удовлетворенно поставил точку и, вытащив страничку из машинки, понес материал к шефу.

С. Милин

Без надежды

Если судить по законодательным актам, то рабство и работорговля были запрещены Англией в 1807 году, Францией — в 1819-м, США — в 1820-м, Бразилией — в 1888-м. В 1966 году Социальный комитет Экономического и социального совета ООН принял резолюцию, в которой призвал всех членов ООН подписать международную конвенцию о запрещении рабства. И все же рабство в XX веке не ушло в прошлое. Оно лишь изменило форму, но не содержание.

Долгое время никто из местных жителей не обращал внимания на усадьбу Дампгорден в датском местечке Херстед. В конце концов, ничего примечательного в ней не было: ветхие здания, проданные строительной фирме, которая намеревалась снести их и проложить дорогу. И все же, когда один из соседей случайно заглянул в усадьбу, он был настолько поражен, что тут же поспешил сообщить об увиденном местным властям и председателю комиссии социальной помощи Бенту Йохансену. Оказывается, в постройках в ужасных условиях жили рабочие-эмигранты, турки и югославы.

Вместе с Бентом Йохансеном и переводчиком мы выехали в Дампгорден, чтобы самим убедиться в совершенно немыслимом положении этих бедняг. Кое-как, скользя и спотыкаясь, Нам удалось все же по узкой тропинке добраться до полуразрушенной конюшни и каких-то сараев, которые и отказались усадьбой Дампгорден. Именно здесь, разгородив сырой сарай на крошечные клетушки картоном и фанерой, и ютились рабочие-эмигранты. Хотя площадь такой клетушки не превышала 3—4 квадратных метров, в каждой жило не меньше 5—6, а то и все восемь человек. Впрочем, назвать их существование жизнью было бы слишком большим преувеличением: полуистлевшие матрацы; через щели забитых досками окон несет промозглым холодом; старые керосинки, которые больше коптят, чем обогревают помещение.

Мы вошли в одну из каморок. Лежавшие на покрытых рваными ватными одеялами и газетами кроватях рабочие-иностранцы поднялись, чтобы мы могли хоть как-то втиснуться внутрь.

— Нам еще повезло, хоть крыша над головой есть, — начал разговор один из турецких рабочих по имени Мехмет Полат. — Правда, платить за эту «гостиницу» приходится целых 400 крон в месяц. Еще крон 50 уходит на электричество. Зато у нас своя комната. А так за койку дерут крон триста...

Он явно не разделял ни нашего возмущения, ни нашего ужаса от этой конюшни, которую оборотистые дельцы превратили в приют для приезжих рабочих.

Легально ли он и его товарищи приехали в Данию, имеют ли право на работу здесь? О, конечно, конечно. Если бы мы только знали, чего им стоило получить драгоценное разрешение на это у датского консула в Гамбурге. Я предпочел не уточнять, каким образом они попали в Западную Германию, чтобы не пугать их. Ведь это разрешение, которым они так дорожат, дало им лишь право выполнять самую грязную и тяжелую работу на лесопилках, кирпичных заводах, стройках, да и то за половину жалованья датчанина. Их эксплуатируют и обманывают все кому не лень.

— Конечно, если бы нас в этой комнате было меньше, мы бы устроились лучше. Но мы все из одного города Конья, все были там безработными, — рассказывает Мехмет Полат. — Поэтому, когда я встречаю на улице товарища, которому негде ночевать, я зову его к себе. Датчане не понимают этого. Но ведь на улице холодно, а скоро зима, и я говорю: приходите сюда. И люди все идут и идут. Мы уже не знаем, как их разместить...

Хотя на родине условия жизни турецких рабочих были лучше, чем здесь, они довольны. Пускай приходится ночевать в конюшне, но они хоть зарабатывают на жизнь себе и семье.

— Мы платим за жилье шефу. Имени его мы не знаем, зовем просто шеф, но он добрый человек. Не выгоняет никого, кто сюда приходит. Датчане все добрые люди...

Когда мы направлялись к машине, побывав в сарае-холодильнике у югославов, в тени здания мастерской рядом с жилым домом, окна которого были занавешены красными гардинами, я увидел первого за весь вечер датчанина. Он подозрительно оглядел нас и передвинулся ближе к своему «фольксвагену». Я спросил его, кому принадлежит усадьба. Ответ был более чем красноречив:

— Во всяком случае, не тебе. Это частная собственность, и тебе здесь нечего делать. И иностранцам здесь тоже нечего делать. Почему эти обезьяны не убираются туда, откуда приехали? — В его голосе чувствовалась неприкрытая злоба. — Они свиньи, и ничего другого из них не получится... Мы можем в любой момент вышвырнуть этих обезьян. И никто в стране не захочет связываться с ними. Нам они не нужны...

Он отступил в тень. Я не мог разглядеть его лица, но представлял его выражение. Невольно пришла мысль, что все это я уже слышал. Только где? "В Алабаме, Джексоне, Миссисипи? Но нет, все это происходило в Дании, хотя с таким же успехом могло быть и у кого-нибудь из наших соседей.

Йенс Браннер, датский журналист

Купите этого раба

Старая пыльная дорога ведет прямо к пансиону «Сан Жозе». Запыхавшийся грузовичок, дребезжа всеми своими внутренностями, резко тормозит у самого крыльца пансиона. Через борт из кузова спрыгивают люди. Большинство мужчин босы, одежда — дыра на дыре. Они молча тянут из машины мачете, ржавые грабли, лопаты и раскладывают их на траве. На пороге дома, вытирая руки о фартук, появляется хозяйка пансиона дона Энграсия. Цепким взглядом она внимательно осматривает каждого, словно припоминая что-то. Всем своим видом дона Энграсия дает понять, что она не просто хозяйка захудалой ночлежки, а полновластная госпожа. Дом, в котором приютился пансион «Сан Жозе», старый и низкий. Он стоит на углу улицы Каражас в том районе бразильского города Барра ду Гарсас, где живут одни бедняки. В задней части дома — узкие каморки с койками и тумбочками, как в солдатских казармах. Постояльцы пансиона доны Энграсии исключительно пеоны, наемные батраки. Жизнь этих людей мало чем отличается от жизни рабов. Хозяйка распоряжается их судьбой по своему усмотрению. Она может послать их на любую работу, «одолжить» на какое-то время подрядчику или просто продать. Цена каждого из них зависит от того, сколько задолжал пеон доне Энграсии.

— Извините. Я ищу пеона Себастьяна Мартинеса де Оливейра. Он бывает здесь?

— Да, — сухо отвечает хозяйка. — Если желаете видеть его, пройдите туда...

Небрежный жест в сторону коридора, хорошо видного через обеденный зал. Молча меня проводят в комнату Себастьяна. Вкратце я уже знаю его историю. В течение нескольких лет Себастьян работал на вырубке леса. Два года назад упавшим деревом ему сломало ногу. Хозяин лесоразработок отказался выплатить потерпевшему компенсацию. Тот обратился в суд. Судебный процесс тянется до сих пор...

Себастьян встретил меня, полулежа на кровати. Правая нога его покоилась на стуле. Взгляд настороженный и хмурый. Мне стоило немалого труда вызвать его на разговор, но постепенно он все же поведал свою печальную историю.

— На рубке сначала платили сносно, — вспоминает он, — затем, когда сюда, на юг Амазонии, съехалось много безработных пеонов, — гроши. Работать там очень трудно: днем жара, вечером дождь, сырость, одолевают москиты. Рубщики почти все болеют бронхитом, малярией, желтой лихорадкой. Чтобы лечиться, нужны лекарства, а они стоят безумно дорого. У большинства денег на них не хватало, приходилось брать лекарства в долг. Поэтому после окончания сезона при расчете мы не только ничего не получали, но еще оставались должны хозяину. Вот и шли добровольно в такие пансионы, чтобы не умереть с голоду...

Живя в пансионе доны Энграсии, Себастьян спустил все до последнего цента. За койку и еду он должен хозяйке за несколько месяцев, поэтому уехать домой не может. Ждет решения суда, надеется, что ему заплатят страховку.

— Жизнь пеонов здесь несладкая, — грустно улыбается Себастьян. — Все они разбросаны по пансионам. Когда появляется работа, их собирают «коты» — так мы называем подрядчиков. Обычно нас посылают на фазенды. Работа почти всегда одна и та же: вырубать лес или кустарник. Расчистим участок и возвращаемся в городок. То, что заработали, «коты» выплачивают только в пансионах, с разрешения хозяев.

Дона Энграсия в любое время может послать Себастьяна к «коту», даже если тот будет платить половину обычного. Впрочем, хозяйка пансиона понимает, что Себастьян теперь не работник, и надеется только на то, что ему присудят страховку. Тогда эти деньги целиком перейдут к ней. Поэтому она и держит Себастьяна у себя в качестве заложника.

Пока мы беседовали, в каморку протиснулось еще несколько пеонов. Эдсон Калестино дос Сантос, выходец из провинции Гойяс, тоже не раз бывал на лесоразработках.

— Там людей называют «горячие рты», — рассказывает он, — Почти всех трясет лихорадка. Я видел негра, который умирал прямо под открытым небом. Хоронят тут же на вырубке. Так уж заведено, ведь никто не хочет терять время и везти мертвых в поселок. Закон и суд вершат сами подрядчики. Они и на работу назначают, и жалованье устанавливают, и сколько часов вкалывать. Кто недоволен, того без всякого разговора взашей выгоняют. Если кто провинился, поступают по-разному. Могут день, два, а то и неделю работы в оплату не зачислить. «Здоровяк» Луисан, один из самых жестоких подрядчиков в Барра ду Гарсас, поступал по-своему. Он любит сам истязать своих пеонов. Привяжет человека к дереву и бьет тонким хлыстом с костяным наконечником до тех пор, пока бедняга не начнет кашлять кровью. Так он, например, часа два бил одного пеона по имени Адриано. А когда Луисан понял, что тот совсем плох, вывез его на дорогу и бросил. Несчастный так и умер там. Да что говорить, на лесоразработках с людьми обращаются хуже, чем со скотиной...

Себастьян предлагает прогуляться.

— Здесь недалеко. Вам надо посмотреть, как отправляют людей на работу. Сегодня как раз такой день.

Мы выходим. Себастьян сильно хромает на правую ногу. Чувствуется, что каждый шаг причиняет ему страдание. На пыльной, усеянной мусором, окурками, клочками сена площади оживление. Снуют люди, «чихают» моторы машин. Шофер одного из грузовиков, стоя посреди площади и покрикивая, с начальственным видом подгонял пассажиров-батраков.

— Если доберемся до дальней фазенды, довезу туда и этих восемнадцать, — громко объяснял он «коту». — Триста километров — путь не ближний.

Тут он прервал свой разговор и устремился к грузовику, где возникла небольшая заминка. Один из пеонов, видимо, раздумал ехать и попытался вылезти из битком набитого грузовика, но ему не дали сделать этого. Водитель, которому помогал солдат, грубо перебросил его обратно в кузов. Наконец посадка закончилась, шофер вскочил в кабину, и машина запылила по площади. Нельзя было спокойно смотреть на этих несчастных, которых увозили, словно скот на бойню.

Себастьян познакомил меня еще с одним пеоном по имени Мираси. Пожимая ему руку, я едва не вздрогнул, когда почувствовал его шершавую мозолистую ладонь, всю бугрившуюся шрамами. Ему еще нет тридцати, с 15 лет — пеон. За последние четыре месяца работы Мираси заплатили всего каких-то 190 крузейро, которых не хватило, чтобы покрыть даже половину долгов. Он один из немногих пеонов, имеющих «картейру», удостоверение личности, хотя тщательно скрывает это от подрядчиков: «Если они узнают о картейре, меня выгонят с работы».

— И все же, — недоумеваю я, — почему вам заплатили так мало?

Мираси достает из кармана засаленные бумаги и поясняет:

— Вот это счета из аптеки за лекарства, это — налоговый сбор, это — за обеды на лесосеке.

Когда он называет цены, мне многое становится ясным: они чуть ли не вдвое выше обычных.

— Мне еще повезло. Слава богу, на этот раз обошлось без лихорадки, ее лечить втрое дороже, — продолжает знакомить меня Мираси с грустными реалиями своего мира. — Когда я приехал, выложил последние 14 крузейро за мачете. Брать на прокат — по 5 крузейро в день — вообще немыслимо. Что вы хотите, если здесь за литр керосина платят больше крузейро, а в городе в десять раз меньше...

— Почему люди мирятся с такой жизнью?

— А куда денешься? По этим дорогам без денег и запаса продуктов не пройдешь и двухсот миль. Сожрут москиты. Некоторые бросали все и уходили. Больше о них никто никогда не слышал...

Становится жарко, и мы возвращаемся в пансион. Себастьян сразу отправляется к себе — у него сильно разболелась нога, а я остаюсь в столовой. Вскоре туда же вышла и дона Энграсия. Я попросил принести стакан воды и, когда она подошла к столику, приступил к делу:

— Нет ли у сеньоры какого-нибудь хорошего пеона? Я хотел бы его купить. — Мне показалось, что на какое-то мгновение в глазах доны Энграсии промелькнула тревога. Чтобы не упустить благоприятный момент, тут же добавил: — Заплачу хорошие деньги.

В ответ хозяйка понимающе улыбнулась.

— К сожалению, Себастьян еще не может как следует ходить, — она, видно, на самом деле надеялась получить его страховку, — а вот Эврипидес... — хозяйка пансиона на секунду задумалась. — Ну конечно, Эврипидес! Он и молод, и здоров...

Она тут же послала за ним, а сама стала вслух подсчитывать его долги.

— За девять дней — по 15 крузейро, — загибала пальцы дона Энграсия, — потом еще 8 крузейро за стирку. Итого 153 крузейро.

В своей арифметике она ошиблась на 10 крузейро, разумеется, в свою пользу. Но цена была названа. Я выложил деньги, а дона Энграсия стала писать расписку. Эврипидес Карлос де Соуза, уроженец Северо-Востока, одного из самых бедных штатов Бразилии. Ему 32 года, хотя выглядит намного старше. У него сильно выгоревшие волосы, грустные, меланхоличные глаза. О людях с такими глазами говорят: он поставил на себе крест. И вот теперь за 153 крузейро я стал хозяином этого человека. Странно и дико. Я мог распоряжаться им, как хочу, заставить делать любую работу. Эврипидес, судя по всему, воспринял сделку как нечто само собой разумеющееся. Я сообщил ему, что завтра решил вместе с ним покинуть Барра ду Гарсас. В ответ он лишь утвердительно кивнул головой.

— Поедем с тобой в Сан-Паулу. — Снова молчание. — Ты бывал когда-нибудь в Сан-Паулу?

Отрицательное покачивание головой, затем глубокий вздох.

В тот вечер мы собрали чемоданы, а рано поутру уже были на остановке автобуса. На площади снова оживленно. Напротив пансиона сеньора Диогенеса стоял грузовик. К нему вереницей подходили пеоны и влезали через борт в кузов. Через несколько минут они должны были отправиться за сотни километров в лесные дебри, где трудятся современные рабы.

Мы заняли свои места в автобусе, как вдруг с той стороны улицы меня кто-то окликнул. Я увидел, что к автобусу спешит хозяин другого пансиона метрах в ста отсюда.

— Я не знал, что сеньор ищет пеонов, — подойдя к окну с моей стороны, затараторил он. — Я бы мог продать нескольких. Возьму недорого — от 50 до 200 крузейро за голову. — Он так и сказал «за голову», словно речь шла о коровах или овцах. Так, наверное, торговали в Бразилии во времена рабства лет сто пятьдесят назад.

Я ответил, что еду в Арагасас, и обещал вернуться дня через три-четыре. Признаться, это была выдумка, другого повода отказаться от его предложения я в тот момент просто не придумал. Он ушел. Позднее я действительно выкупил еще двух пеонов. Все они оказались бесправными, забитыми людьми, давно потерявшими всякую надежду на избавление от этой ужасной жизни.

Освальдо Олеари, бразильский журналист

Перевел с португальского И. Горанский

Нураги

Бронзовый век... Торговые пути пересекали Средиземное море и Европейский материк. Уральским порфиром, олонецким сланцем, янтарем из Прибалтики торговали повсюду. Переселялись народы, сливались племена, воевали, мирились, торговали, перенимали друг у друга культуру. И — это может показаться удивительным — иные из культурных традиций на века охватывали чуть ли не весь континент. Теперь спорят, как появились к концу неолита на берегах морей, омывающих Европу, общественные усыпальницы из крупных каменных плит — так называемые мегалитические гробницы; каждый ли народ придумывал их себе заново или какое-нибудь одно племя разнесло повсюду свой обычай. Но, так или иначе, они возникли, развалины их разбросаны по всей Европе.

В свое время расселились по земле и таинственные культуры, называемые ныне культурами боевых топоров. Кто-то из древних европейцев разнес по материку искусство изготовлять «колоколообразные кубки». А может, их производили умельцы где-нибудь в одном месте и торговали по Европе, обменивая на хлеб и скот. Одним словом, теперь обсуждают, как возникли, как распространились общие для многих древнеевропейских народов культурные традиции, но сам факт, что они так пространно и долговременно заполняли континент, не удивляет никого. А вот явления совершенно оригинальные вызывают у историков множество недоуменных вопросов. Откуда? Почему? Как сохранилось? И так далее.

Древнесардинские башни-крепости, нураги, могут оспаривать какое-нибудь из первых мест на право считаться загадочно-неповторимым историческим явлением.

Эти циклопические постройки сложены из больших и малых камней. Круглые у основания, с толстыми стенами, суживающиеся кверху. Шить в таких крепостях могла добрая сотня человек со скарбом и скотом.

А вокруг теснились обычные хижины, загоны, бронзолитейные мастерские, точь-в-точь как много-много позже ремесленные поселения обступали феодальный замок, постепенно образуя города. Только здесь, на Сардинии, тогда ни городов-крепостей, ни городов-государств не образовалось. Хотя могли бы. В ту эпоху, когда сардинцы строили свои оригинальные жилища, — три тысячи лет назад — существовали уже на Средиземноморье Троя, Кносс, Микены, не говоря уж о египетских городах или империи хеттов.

Почему же жители Сардинии предпочли идти совершенно самостоятельным путем? На это нет еще окончательного ответа. Историки лишь утверждают, что подобных крепостей не встречалось больше нигде. (Правда, они тут же поправляются: нураги обнаруживают удивительное сходство с... современными деревнями в Нигерии. А какая тут может быть связь — неизвестно.) Скорее всего, никакой...

Возникает естественный вопрос — может быть, какое-то время остров был в изоляции? Нет, говорит история, не было такого периода. Следы общения с другими народами находят на Сардинии в не меньшем числе, чем в иных местах. В частности, в нурагах были найдены предметы, с очевидностью связывающие их обитателей с Микенами и Критом. А египетские хроники около 1100 года до нашей эры упоминают о мореплавателях, которых египтяне называли «шардана». Шардана носили рогатые шлемы, круглые щиты и были вооружены точно такими же мечами, как бронзовые статуэтки из сардинских нураг. Прибыли ли эти воины на Сардинию, как этруски в Италию, с востока, или они были потомками, местных жителей — связь их с островом в эпоху нураг неоспорима. Мало того, археологи убедительно доказывают, что опыт, приобретенный племенем шардана на Востоке, был стимулом для развития всего западного Средиземноморья.

И все же города на Сардинии не возникли, и причины этого остаются загадочными.

Т. Змиева

Голландец в Московии

Всему начало — дорога

По возвращении моем после 19-летнего странствования в мое отечество мною овладело желание увидеть чужие страны, народы и нравы в такой степени, что я решился немедленно же исполнить данное мною обещание читателю в предисловии к первому путешествию совершить новое путешествие через Московию в Индию и Персию...» В своем обращении к читателям будущей книги о России художник Корнелиус де Брюин был не совсем точен. Встреча с Голландией, со своей родиной, действительно возрождала в нем каждый раз жажду путешествий. Но этому последнему решению — «совершить новое путешествие через Московию» — несомненно способствовал и успех его первой книги о Руси (переводы стали выходить один за другим) и, само собой разумеется, приглашение Петра I.

Сухопутная дорога на Восток, неудержимо манивший путешественников XVII века, лежала через Московию. И сама Московия казалась в первоначальных планах путешественника лишь пунктом на пути следования. Но открытие этой страны затянулось для де Брюина на целых два года, ибо этот «летучий голландец» не был заурядным путешественником. Подготовиться к поездке значило для него проштудировать труды всех, кто когда-либо в этой стране был, узнать все заранее, но ни в чем не полагаться на других. Правило де Брюина — «строго держаться истины и описывать только то, что он сам видел и дознал на месте». Той же цели служили и зарисовки, и специально перед поездкой в Россию приобретенное умение заспиртовать растение или животное.

...Архангельск. 3 сентября 1701 года. Де Брюин сходит с голландского военного корабля, сопровождавшего караван русских купеческих судов. Все здесь полно дыханием шведской войны — шведские корабли только что сожгли селение вблизи города, и все говорит о мирной жизни.

В огромном каменном гостином дворе — «Палате» хранятся и продаются товары русских и иностранных купцов. Иностранцев множество. Они обзавелись собственными домами и успели, подмечает де Брюин, найти свою моду. В отличие от русских, они обивают рубленые дома изнутри досками и украшают большим числом картин. На торгах полно дешевого мяса, куропаток, тетеревов, рыбы.

Но все это как бы между прочим. Главным увлечением путешественника оказываются «самоеды», коренные жители архангелогородских земель. Знакомству с ними де Брюин отдает четыре месяца. Внешний вид, характер, одежда, ремесла, конструкция детских люлек, упряжь оленей, охота на морских животных, впервые увиденные художником лыжи, описанные как обшитые кожей широкие деревянные коньки, — все для него важно.

Де Брюин успевает разобраться и в основах верований, и отметить, что за невесту дают от 2 до 4 оленей, а надоевшую жену за ту же цену перепродают или возвращают родителям. Он беседует с шаманами и с русским купцом Астафьевым, который знает все северные народы на Руси вплоть до юкагиров и чукчей. Будь хоть малейшая возможность, де Брюин отправился бы сам его путями. Но такой возможности нет, и 21 декабря де Брюин выезжает в Москву.

...Холмогоры, где местный архиепископ Афанасий — де Брюин отмечает, что он высоко образован и любитель искусств, — устраивает в честь путешественника пышный прием. Вологда, где де Брюин останавливается в доме одного из обосновавшихся здесь голландских купцов, — город с редкой красоты каменными и деревянными церквами. Де Брюин сообщает, что город служит украшением всей страны и что вологодский собор — творение итальянского зодчего, построившего один из соборов в московском Кремле.

...Еще один из «знатнейших» городов Московии — Ярославль. Наконец, подробно описанный Троицкий монастырь, будущая лавра, больше напоминавший де Брюину крепость, с пестрой россыпью его богатейшего посада. И среди самых разнохарактерных подробностей точное перечисление деревень, расстояний, самого способа езды.

Как не отметить, что в Московии для путешествия надо было иметь собственные сани, и уже к собственным саням нанимались ямщики с лошадьми.

Необычно и само устройство саней. Задняя стенка обита рогожей, все остальные — кожей или сукном от сырости и снега. Ездок укладывался в сани как в постель, под ворохом шуб и обязательной полстью из меха или подбитой сукном кожи. Езда была спокойна — не больше 5 верст в час. Лошадей меняли каждые 15 верст. И так через пятнадцать дней по выезде из Архангельска де Брюин оказался в Москве. Только что наступил Новый, 1702 год.

Москва, Москва...

Это оказалось совсем не просто — определить для себя Москву. Облик города, дома, улицы — все отступает перед первыми впечатлениями московской городской жизни, слишком многолюдной, слишком шумной и, конечно же, необычной.

На второй день по приезде де Брюина праздник Водосвятия. И путешественник боится пропустить какую-нибудь подробность в этом сказочном зрелище на льду.

«В столичном городе Москве, на реке Яузе, подле самой стены Кремля, во льду сделана была четырехугольная прорубь, каждая сторона которой была в 13 футов, а всего, следовательно, в окружности прорубь эта имела 52 фута. Прорубь эта по окраинам своим была обведена чрезвычайно красивой деревянной постройкой, имевшей в каждом углу такую же колонну, которую поддерживал род карниза, над которым видны были четыре филенки, расписанные дугами... Самую красивую часть этой постройки, на востоке реки, составляло изображение Крещения...»

Но странно — отдавая должное мастерству живописцев, де Брюин не поинтересовался ими: как живут, что собой представляют. Может, не увидел никакой разницы с их европейскими собратьями? Да и откуда было ему узнать, что каждый русский живописец в те годы — доверенное лицо царя, самого Петра.

Об исторических личностях принято слагать легенды. Об их поступках, словах, увлечениях. О Петре писали, что он интересовался живописью, положил начало нашим музеям и особенно любил голландских маринистов — художников, изображавших корабли и морские пейзажи. Но с легендами, как со слухами: их достоверность, в конце концов, можно определить вопросом «откуда» — откуда все это известно.

В личной переписке Петра, документах его лет нет ничего, что бы говорило об увлечении искусством. Гравюры? Да, Петр вспоминает о них, потому что ими можно и нужно иллюстрировать научные издания. Рисунок с натуры? Петр ценит его, потому что он заставляет зафиксировать то, в чем может отказать человеческая память. Обращаясь к нашим сегодняшним понятиям, это еще и интерес к пространственному мышлению, которое современникам Петра представлялось необходимым для всех — строителей, хирургов, механиков, артиллеристов, навигаторов. Ну а живопись — на царской службе уже давно было много живописцев.

Те русские живописцы, которые в отличие от иконописцев писали с натуры — «с живства», выполняли самые невероятные с точки зрения западноевропейских мастеров работы. Обратимся к архивным «столбцам», которые сообщают о мастерах почти всех специальностей Оружейной палаты. Взять одно только время Великого посольства. Михаила Чоглоков, с детства знакомый Петру, учивший его «краскам», пишет персону матери Петра Натальи Кирилловны «во успении». Такой портрет умершего должен был точно соответствовать его росту — своеобразный двойник, который ставили для памяти у могильной плиты. Бухгалтерию не волнуют особенности живописи. Куда существеннее, что материалов пошло на один рубль 18 алтын и 4 деньги.

Другому мастеру поручалось «написать на полотне живописным письмом перспективо длина аршин, ширина аршин без двух вершков». Срок исполнения и размеры картины здесь были главным: спустя три дня фантастический, выдуманный художником пейзаж поступил в царские хоромы.

Много живописцев отправлялось из Москвы в Воронеж для «прописки судов» — первых военных кораблей никто себе не представлял без украшений. Беспокойная и многотрудная жизнь живописцев складывалась так, как писал в прошении один из них: «И в походе потешные дела и знамена писал, и в прошлом году посылан он был из Оружейные полаты в вотчины боярина Льва Кирилловича Нарышкина в село Кунцево да в село Покровское для письма живописных дел и работал во все лето, да он же работал в селе Измайлове у дела камеди (декораций для комедии. — Я. М.), и на ево великого государя службу знамена и древки писал да он же работал у корабельного дозорщика Франца Федорова Тимерман», корабельные знамена писал...»

Узнать, передать познанное другим — это то, чему должно было помочь искусство. И сам художник. Ибо, убежден Петр, человеку,

занимающемуся таким искусством, понятен и близок смысл всех происходящих в государстве перемен. Он не повернет к прошлому, не изменит духу реформ. И сопровождают живописцы транспорты с оружием, чтобы «доглядеть всякое воровство». Наблюдают за изготовлением и распределением только что введенной гербовой бумаги, проверяют военного значения стройки — те самые живописцы, кто писал шатры над прорубью Москвы-реки (с рекой де Брюин все-таки ошибся!).

Спустя еще несколько дней по приезде де Брюина пришло известие о победе русских войск над шведским генералом Шлиппенбахом, и совсем особый праздник — представление из живописи и иллюминаций. Де Брюин видел достаточно всякого рода праздников, но здесь иное: наглядный урок и пояснение зрителям, что, если пока еще не все благополучно складывается в войне со шведами, победят все же русская правда и русское оружие.

«...Около 6 часов вечера зажгли потешные огни, продолжавшиеся до 9 часов. Изображение поставлено было на трех огромных деревянных станках, весьма высоких, и на них установлено множество фигур, прибитых гвоздями и расписанных темною краскою. Рисунок этого огненного потешного увеселения был вновь изобретенный, совсем непохожий на все те, которые я до сих пор видел. Посередине, с правой стороны, изображено было Время, вдвое более натурального роста человек; в правой руке оно держало песочные часы, а в левой пальмовую ветвь, которую также держала и Фортуна, изображенная с другой стороны, с следующею надписью на русском языке: «Напред поблагодарим бог!» На левой стороне, к ложе его величества, представлено было изображение бобра, грызущего древесный пень, с надписью: «Грызя постоянно, он искоренит пень!» На 3-м станке, опять с другой стороны, представлен еще древесный ствол, из которого выходит молодая ветвь, а подле этого изображения совершенно спокойное море и над ним полусолнце, которое будучи освещено, казалось красноватым, и было со следующею надписью: «Надежда возрождается»... Кроме того, посреди этой площади представлен был огромный Нептун, сидящий на дельфине, и около него множество разных родов потешных огней на земле, окруженных колышками с ракетами, которые производили прекрасное зрелище, частью рассыпаясь золотым дождем, частью взлетая вверх яркими искрами».

Не меньшее впечатление производит и музыка. Де Брюину приходится ее слышать повсюду — гобоистов, валторнистов, литаврщиков в военном строю и во время торжественных шествий, целые оркестры из самых разнообразных инструментов вплоть до органа у триумфальных ворот, на улицах и в домах, наконец, удивительное по стройности и чистоте звучания пение певческих ансамблей. Без этого не обходится ни один праздник в Московии.

Но и много позже, когда приходит привычка к пышности и распорядку московских торжеств, де Брюин словно не может сосредоточиться на «мертвой натуре» — архитектуре города. Для него это всегда впечатления разрозненные, неожиданные, подчас ошеломляющие.

Разве можно себе представить что-нибудь великолепнее игры солнца на золоте московских куполов, когда на них смотришь с высоты колокольни Ивана Великого! Правда, де Брюин верен себе — он и здесь успевает добавить, что церквей вместе с часовнями в Москве считается 679, а монастырей 22, и что сам Иван Великий построен еще при Годунове и это с него упал самый большой колокол, отлитый русскими мастерами.

Или вид Москвы с Воробьевых гор! Отсюда де Брюин по совету самого Петра рисовал, устроившись наверху Воробьевского дворца, панораму города и не мог не отдать должного его размаху. А дворец этот, добавляет он, деревянный, двухэтажный и такой большой, что только на первом этаже он насчитал 124 комнаты, не меньше должно быть и на втором. Живет же здесь летом любимая сестра Петра, царевна Наталья.

Впрочем, такой размах домов в Москве быстро перестал удивлять. Чего стоит один дом Лефорта на Яузе — громадное каменное здание «в итальянском вкусе» с превосходно обставленными комнатами и фантастическим количеством серебра. «Там стояли два громадные леопарда, на шейной цепи, с распростертыми лапами, опиравшимися на щиты с гербом, и все это было сделано из литого серебра. Потом большой серебряный глобус, лежащий на плечах Атласа из того же металла, и, сверх того, множество больших кружек и другой серебряной посуды».

И в то же время строится колоссальное здание Арсенала в Кремле, а на Красной площади, напротив Никольских ворот, закончен городской театр — Комедийная хоромина. За актерами дело не станет. Труппа уже прибыла из Гданьска и начала давать спектакли на первых порах в доме Лефорта.

Но все это для де Брюина как бы частности. Очень скоро предметом подлинного его интереса станет повседневная жизнь, начиная от обычая оставлять в доме, из которого уезжаешь, хлеб и сено — пожелание благополучия новым жильцам, вплоть до манеры шить, надевая наперсток на указательный палец и придерживая полотнище ткани не коленями, а большими пальцами ног, или красить пасхальные яйца в самый любимый «цвет голубой сливы»...

На огородах и торгах

Конечно, можно было сказать о Московии и так, как безымянный автор рукописной Космографии XVII века: большой здесь «достаток и много родится яблок, грушей, вишен, дынь, огурцов, тыков, арбузов и иных всяких ягод». Но разве де Брюину этого достаточно. Он без устали колесит по подмосковным дорогам, заглядывает в огороды и сады, приценивается на торгах — сколько, почем, как на вкус. Он не прочь побывать и в погребах — что запасают, как и надолго ли хватает. В чем-то он даже не путешественник — обстоятельный и хозяйственный голландский бюргер.

Ягоды? Больше всего в подмосковных лесах костяники. Едят ее с медом, едят и с сахаром. Готовят из нее похожее на лимонад питье, которое особенно полезно при горячке: снижает жар. Много под Москвой земляники, но куда больше привозят на торги брусники. Эту ягоду готовят только впрок — заливают водой, подмешивают сахар или мед и употребляют как питье. Пожалуй, это основное, что приносят к столу московские леса, остальное — огороды.

Впрочем, под огородом понимался и плодовый сад. Садом же назывался только цветочный, а было таких слишком мало и у слишком богатых людей. Вспоминает де Брюин сад в голландском стиле в Сетуни у Данилы Черкасского. У других он не видел хитро нарисованных клумб, ни стриженых деревьев, ни фонтанов. Зато любовь к цветам у всех очень велика: «Для русских нет большего удовольствия, как подарить им пук цветов, который они с наслаждением несут домой».

Но это как бы для души, а вот для жизни самое главное капуста. Хотя бы потому, что ели ее все русские самое меньшее два раза в день. Так же много потребляли они, пожалуй, только яблок и огурцов. Огурцы ели и свежими, и солеными — круглый год. Весь год не исчезали из московских домов и яблоки.

«Яблоки там разного рода хороши, — поясняет де Брюин, — красивы на вид, кислые, ровно как и сладкие, и я видел такие прозрачные, что насквозь видны были семечки». Вот эти «наливные» и закладывались на хранение в погреба и вылеживали до нового урожая.

Плодовые деревья в московских дворах — когда они появились? Де Брюин видит Москву цветущим садом, но ведь заботились о них еще в XVI веке. Знаменитый Домострой устанавливал особо дорогое наказание за воровство и поломку в садах и огородах. Куда еще дороже, если за каждое испорченное — не то что сломанное! — дерево полагался штраф в три рубля.

Превосходны дыни, пусть чуть водянистые, зато душистые и огромные. Средний их вес достигал полпуда, и ценились они от 1 до 4 алтын за штуку. Восторги де Брюина разделяли и другие иностранцы. Москва, именно Москва, славилась своими дынями. Первые из них вызревали к началу (по-нашему, к середине) августа, поздние встречались со снегом.

Секретарь Австрийского посольства Адольф Лизек, побывавший в Московии 20 годами раньше де Брюина, умудрился разузнать их секрет: «Посадивши дыни, русские ухаживают за ними следующим образом: каждый садовник имеет две верхние одежды для себя и две покрышки для дынь. В огород он выходит в одном исподнем платье. Если чувствует холод, то надевает на себя верхнюю одежду, а покрышкою прикрывает дыни. Если стужа увеличивается, то надевает и другую одежду, и в то же время дыни прикрывает другой покрышкой. А с наступлением тепла, снимая с себя верхние одежды, поступает так же и с дынями...»

И словно предвидя недоуменные вопросы людей XX столетия, де Брюин успевает отметить особенности московского климата — так ли уж он разнится от нашего сегодняшнего?!

«Месяц Апрель начался такою теплотою резкою, что лед и снег быстро исчезли. Река от такой внезапной перемены, продолжавшейся сутки, поднялась так высоко... Немецкая слобода затоплена была до того, что грязь доходила тут по брюхо лошадям...» Летом особой жары не случалось, а в конце сентября выпадал первый снег. В начале октября наступали морозы, вскоре и надолго сменявшиеся дождями, так что, когда в середине ноября Яуза стала и на ней начали кататься на коньках, снега еще не было. И снова «под исход года время настало дождливое... Но в начале Генваря, с Новым годом, погода вдруг переменилась: сделалось ясно и настали жестокие морозы». И так повторялось из года в год.

Измайловские царевны

Первое московское жилье де Брюина — в доме одного из прижившихся в Москве голландских купцов. Нахлынувшая толпа гостей — хозяину приходится выставлять столы на триста человек. И среди них — сам Петр.

Другой купеческий дом. Те же столы на несколько сот человек. Де Брюин ждет случая быть официально представленным царю. Случайно зашедший в комнату человек завязывает с ним беседу по-итальянски: князю Трубецкому достаточно знаком этот язык. Появляется Петр, и разговор переходит на голландский. Петру ничего не стоит служить переводчиком для остальных. И голландцу остается удивляться, с какой свободой и совершенством Петр это делает. Расспросы о Египте, Каире, разливах Нила, о портах Александрия и Александретта — спутники Петра достаточно сильны в географии.

День за днем де Брюин втягивается в круг придворной жизни. И спустя несколько недель — первый царский заказ. Петру срочно нужны портреты трех племянниц — дочерей его старшего брата и соправителя Иоанна.

Иоанна давно нет в живых, но царевны при случае могут превратиться в дипломатический капитал. Их будущими браками Петр рассчитывал укрепить политические союзы России. Слов нет, хватало и своих живописцев. Но от де Брюина ждали иного — полного соответствия европейским вкусам и модам. Русские невесты ни в чем не должны были напоминать провинциалок.

4 февраля 1702 года Меншиков везет де Брюинг в Измайлово к матери царевен, вдовой царице Прасковье. Хоть и поглощенный придворным церемониалом, де Брюин успевает заметить, что дворец здесь совсем обветшал, что царица Прасковья была когда-то хороша собой, а из дочерей красивей всех средняя, Анна Иоанновна, белокурая девочка с тонким румянцем на очень белом лице. Две другие сестры — черноглазые смуглянки. Отличаются «все три вообще обходительностью и приветливостью очаровательной». Подобной простоты обращения в монаршьем доме объездивший много стран путешественник и представить себе не мог.

Да, радушие и приветливость царицы и царевен поразительны. Да, простота обращения с художником Петра невозможна для других коронованных особ в Европе. И все же ничто не может скрыть от де Брюина смысла существующей в Московии государственной системы. «Что касается величия Русского двора, — приходит он к выводу, — то следует заметить, что Государь, правящий сим Государством, есть монарх неограниченный над всеми своими народами; что он все делает по своему усмотрению, может располагать имуществом и жизнью всех своих подданных, с низших до самых высших; и наконец, что всего удивительнее, его власть простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле».

И родилась книга

Де Брюин не торопился покидать Россию. Только 15 апреля 1703 года он решает тронуться в дальнейший путь. За Коломенским, у села Мячкова, он садится на судно армянских купцов, чтобы по Оке и Волге спуститься к Астрахани. И мелькают названия — Белоомут, Щапово, Дединово, Рязань, Касимов — одни отмеченные дорожными происшествиями, другие запомнившиеся постройками, пейзажами, иные просто отсчетом верст.

Прошло четыре года. Позади Персия, Индия, Ява, Борнео. Летом 1707 года де Брюин снова в Астрахани, чтобы пройти теперь уже вверх по Волге. Но сейчас уже не исследователь — добрый знакомый радуется произошедшим переменам в облике Москвы. На Курьем торгу выросло здание аптеки, которая должна снабжать лекарствами всю русскую армию. Работают здесь 8 аптекарей, 5 подмастерьев, 40 работников. Лечебные растения разводятся в двух садах и к тому же собираются по всей стране вплоть до Сибири, куда готовится за ними специальная экспедиция.

На Яузе появилась городская больница, иначе странноприимный дом для больных и увечных, с двумя отделениями на 86 человек. Есть здесь своя большая аптека и соответственно один аптекарь, один медик и один хирург.

Рядом с больницей построена суконная фабрика с выписанными из Голландии специалистами. На берегу Москвы-реки, около Новодевичьего монастыря, начал работать стеклянный завод, где делают всякого рода зеркала до трех аршин с четвертью в высоту. Де Брюин видит, что исправлена Китайгородская стена, отремонтирован Кремль, а со слов москвичей ему известно, что в местном Печатном дворе появился латинский шрифт, выписанный из Голландии.

Отсюда такая уверенность в заключении путешественника: «Многие писатели полагают, что некогда город Москва был вдвое больше того, как он есть теперь. Но я, напротив, дознал по самым точным исследованиям, что теперь Москва гораздо больше и обширнее того, чем была когда-нибудь прежде и что в ней никогда не было такого множества каменных зданий, какое находится ныне и которое увеличивается почти ежедневно».

Н. Молева, кандидат искусствоведения

"Via est vita" — Дорога — это жизнь

Журнал «Вокруг света» в разные годы вел хронику экспедиций и путешествий под рубриками «Колумбы земли нашей», «Попутного ветра!», «Где они теперь?». В этом году мы открываем редакционный клуб под девизом «Via est vita» — «Дорога — это жизнь». Хотя выражение заимствовано нами у древних, гостями нашего клуба будут современники: мореплаватели, землепроходцы, путешественники. Имена одних широко известны читателям, других мы надеемся представить; ведь когорта тех, кто «странствованиями приумножает разумение», становится все больше.

Нынешний выпуск хроники нам приходится начинать с печальной вести: минувшим летом не стало Френсиса Чичестера — человека, заслужившего восхищение всего мира своим одиночным кругосветным походом под парусом. Вспомним: 28 августа 1966 года 65-летний англичанин вышел из Плимута, чтобы 225 дней спустя, обогнув Землю, вернуться в порт приписки. Его ждала заслуженная слава, королева возвела морехода Френсиса в рыцарское достоинство мечом Дрейка, яхта Чичестера «Джипси-Мот IV» («Мотылек») заняла место на вечной стоянке у Национального морского музея в Гринвиче, его книга вышла на десятках языков. Но лавры не созданы для людей такой неуемности и такой воли, как Чичестер.

Все знали, что он болен. Три месяца после похода капитан провел в плимутской больнице. Однако именно испытания, спорт позволяли ему и прежде и теперь подниматься над своими недугами. В № 1 «Вокруг света» за 1970 год появился очерк Чичестера «Себя преодолеть», который, судя по обилию писем, вызвал живой интерес наших читателей. Очерк заканчивался следующей фразой: «Я начал думать над конструкцией следующей яхты, которую назову «Джипси-Мот V», а это самый верный признак того, что очередной кризис позади».

С тех пор прошло два года. Френсису Чичестеру исполнился 71 год, когда он объявил, что будет участвовать в гонках яхт-одиночек через Атлантику по маршруту Плимут (Англия) — Ньюпорт (США). Этот путь был хорошо знаком ему: ведь он был победителем первой регаты, состоявшейся в 1960 году. Во вторых гонках (они устраиваются в олимпийские годы) он был вторым. И вот — четвертая регата. Многие говорили об опасности для него такого предприятия, но Чичестер столько раз избегал верной гибели — в 30-е годы, когда совершал в одноместном самолете перелеты через океан, и позже, во время своих плаваний.

17 июня 1972 года в 11 часов по Гринвичу пушечный выстрел в Плимуте дал старт четвертой трансатлантической регате. Среди 35 участников снова был яхтенный капитан сэр Френсис Чичестер. Однако все случилось иначе, чем он предполагал... Десять дней спустя британский военный фрегат «Солсбери» вынужден был с полпути доставить его в Плимут, где неделю спустя он скончался.

Незадолго до смерти в плимутской больнице Френсис Чичестер наговорил для газеты «Санди таймс» текст, который мы приводим ниже:

«Многие люди отговаривали меня участвовать в этой гонке одиночек через Атлантику, говорили, что испытание окажется мне не по силам. Трудно что-нибудь ответить на это, однако не думаю, что мне следует просить прощения за то, что я ввязался в соревнование. Я перенес серьезную болезнь, и, конечно, решение участвовать в гонке не вызвало восторга у моих врачей. Но в конечном счете, кто решает за человека, делать ему что-то или нет? Никто не знает мое тело лучше, чем я. Я прожил с ним семьдесят лет и подвергал его испытаниям во всех мыслимых ситуациях. Я знаю себя и знаю возможности «Джипси-Мот V». Я был уверен, что смогу одолеть океан, в противном случае я ни за что бы не отошел от берега... Я просчитался. Но, по крайней мере, я заблуждался честно.

С полдороги я решил повернуть назад. Это случилось в ночь с 24 на 25 июня. Мне стало очень плохо, а лекарство, которое я принял для облегчения болей, парализовало меня. Если бы я не принял этого решения, яхта, шедшая на автоштурмане, могла наскочить на мели возле Азорских островов.

Уже на следующее утро лопнул трос автоматического управления. Нужно было срочно убрать часть парусов, чтобы увеличить остойчивость судна. Мне пришлось собрать весь остаток сил, чтобы опустить бизань. После этого я занялся починкой автоштурмана. Это тяжелая и очень тонкая работа. Я был настолько поглощен ею, что не заметил, как яхту вновь развернуло носом в сторону Америки. В этот момент меня заметило торговое судно и сообщило мои координаты. Капитан решил, что я продолжаю путь к Америке, и передал об этом в эфир. На самом же деле, как только автоштурман был починен, я вновь взял курс назад, на Плимут.

Потом надо мной прошел английский самолет. Но, вы знаете, сегодняшние самолеты летают так быстро, а если к тому же вы один на яхте, подать сигнал ему почти невозможно. Я попытался связаться с ним по радио. Я хотел передать, что принужден к радиомолчанию, надеясь, что на берегу догадаются, в чем дело. Но этот час усилий изрядно измотал меня, и я сообщил, что чувствую сильную слабость и озноб.

В пятницу на рассвете произошла моя встреча с французским кораблем. Я спал, когда рядом вдруг заревела сирена. Я вышел на палубу и увидел французский флаг — это было метеорологическое судно «Франс-II». Мне не хотелось подниматься на борт чужого судна, я все еще надеялся войти в порт сам. Поэтому я просигналил: «У меня все о"кэй. Спасибо. У меня все о"кэй. Спасибо». Однако они начали спускать резиновую шлюпку, поэтому я продолжал сигналить: «Все в порядке».

Видимость была скверной. Мне захотелось выпить кофе, и я спустился в каюту вскипятить воду. Но тут вновь раздалась сирена: «Франс-II» подошел почти вплотную. Я поднялся на палубу. С борта прокричали: «Куда вы идете? Я должен сообщить, куда вы идете?»

— Плимут! Плимут! — ответил я.

Тут-то и произошло то, чего я боялся: волной подняло яхту, и бизань-мачта зацепилась за иллюминатор «Франс-II».

«Вам нужен врач?» — спросили с борта. «Он нужен «Джипси-Мот», — ответил я, показывая на бизань-мачту. Но экипаж не видел поломки, потому что верхушка тогда, только согнулась, а отломилась она уже после их ухода.

Обычно я говорю по-английски, так что попытки собрать наличный запас французских слов вконец измотали меня. Надо было еще зарифить паруса и достать сломанный кусок мачты длиной в два с половиной метра, болтавшийся в опасной близости от головы. Тщетно! Целый день борьбы закончился ничем. К счастью, за ночь ничего не случилось, а на следующее утро ко мне подошел фрегат «Солсбери», и на борт яхты поднялся мой сын Джил...

Еще на старте я знал, что у меня нет шансов выиграть эту гонку. Но я продолжал путь. Согласитесь, если бы все начали отказываться участвовать в соревнованиях, полагая, что они не будут победителями, что стало бы с самим духом спорта?..»

Гарун Тазиев , вулканолог и путешественник, в прошлом году вновь приехал в Москву для участия в геофизическом конгрессе. Здесь он встретился с нашим корреспондентом.

— К вашему журналу у меня особое чувство. Благодаря публикации в «Вокруг света» («Это мои встречи с дьяволом», № 1 за 1971 год), — улыбается он, — меня разыскали двоюродные сестры. Они живут в Ташкенте, откуда был родом мой отец. (Отец Г. Тазиева, служивший врачом в русской армии, погиб в первую империалистическую, после чего мать с сыном уехала в Бельгию.)

Отвечая на вопрос о маршрутах последнего времени, Тазиев сказал, что весну и» лето он, как обычно, провел в своем «рабочем кабинете» — на вулкане Этна. Вулкан этот не переставая извергает лаву. В минувшем году его добычей стала деревушка Сан-Альфио. Нет, на сей раз обошлось без жертв. Но виноградарям, которые долгие годы буквально по кирпичику собирали свои домики, теперь надо было уходить. «Это как война», — сказал Тазиеву один из них. Деревенский священник размахивал крестом перед ползущей лавой — не помогло...

Дело осложняется тем, что по закону, принятому в Сицилии, запрещено отводить лавовый поток, иначе тот будет угрожать соседу. Закон этот датирован 1669 годом, но до сих пор действует. Попытки изменить его натолкнулись на сопротивление политиков: скоро выборы, и кое-кто из крупных собственников хочет в буквальном смысле «погреть руки» на извержении.

— Есть ли перспектива выявлять размеры грядущего извержения?

— Наша франко-итальянская группа занимается на месте изучением газов. Я убежден, что извержение дает о себе знать изменением состава газов. Регистрация этого явления очень сложна и требует особой аппаратуры, которую мы конструируем. Достаточно вам сказать, что температура и скорость выхода газов в кратере Этны меняются каждые двадцать пять секунд!

...Кроме Этны, у нас есть еще постоянная точка для полевых работ. Осень, как правило, я провожу в Африке, в Афаре, на границе с Эфиопией и Сомали. Это идеальный полигон для изучения разломов и движения земной коры. Неудобство по-прежнему одно: адская жара. Мы работаем там уже пятый сезон, неподготовленный же человек оказывается в сложном положении... Американский «Национальный географический журнал» послал к нам своего корреспондента Виктора Энглеберта. Это здоровяк, два метра ростом, побывавший в Антарктиде, прошедший с караваном всю Сахару — словом, и по виду и по существу, что называется, «бывалый» парень. В Афаре было бы пятьдесят градусов в тени, если бы таковая нашлась: котловина покрыта соляными отложениями толщиной до двух километров, и там ничего не растет. В дороге наш «джип» встал: как на грех, лопнул ремень воздушного охлаждения. Пошли пешком — двое моих спутников, Виктор, я и проводник-эфиоп. Через два часа Виктор не выдержал и упал без сознания. Мы дали ему воды, но нести журналиста (в нем сто килограммов веса) было нам не под силу. Разбили палатку для защиты от солнца, стали совещаться. Молчал только проводник-эфиоп. Когда все высказались, он вдруг встал... и побежал! Да, именно побежал к базовому лагерю в 18 километрах от вынужденного привала. К вечеру за нами прибыл вездеход. Не знаю, как бы все обернулось без этого уникального проводника... В лагере Виктор пришел в себя. Он сожалел лишь о том, что я не снимал в то время, когда он был без сознания.

— Как видите, — заключает вулканолог, — занятие нашей наукой требует не только хороших лабораторных навыков.

Сам Гарун Тазиев сухой, поджарый, по виду — прирожденный спортсмен. Оказалось, это действительно так. В университете он был чемпионом Бельгии по боксу, участвовал даже в Олимпийских играх в Берлине, затем много играл в футбол и регби, он мастер по альпинизму. «Кроме того, у меня есть маленький рекорд по нырянию... В будущем году мне стукнет шестьдесят, но я надеюсь по-прежнему выступать за международную команду регбистов-ветеранов».

Гарун Тазиев показал в Москве свой новый цветной фильм, снятый в жерле вулкана. «Этот вулкан — Нирагонго в Заире — мне особенно дорог. Спуск в его кратер стал моим боевым крещением в 48-м году. Двадцать лет спустя я вернулся, чтобы запечатлеть на пленку его «содержимое».

— Наука, спорт, кино... Вы перечислили все свои занятия?

— Ну, я еще пишу популярные книги, их вышло полтора десятка, и очень жалею, что остается мало времени заниматься живописью.

«Рыцарь XX века», — сказал о нем выдающийся французский биолог Жан Ростан. Профессор Тазиев, несмотря на всю лестность этого титула, предпочитает называть себя «человеком, который следует своему призванию».

Карло Маури , итальянец; в годы войны — партизан, потом — путешественник, прошедший амазонские джунгли, альпинист, участник восхождений в Андах и Гималаях, наконец — спутник Тура Хейердала в плавании на папирусной ладье. Наши читатели смогли познакомиться с ним ближе по рассказу Юрия Сенкевича «На «Ра» через Атлантику», опубликованном в журнале «Вокруг света» в прошлом году (в № 9 и 10).

Минувшей осенью Карло Маури недолго был в Москве и ответил на вопросы нашего корреспондента.

— Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что вы затеваете новую экспедицию. Куда на этот раз?

— Боюсь, что подробное описание маршрута порядком утомит вас. Я задумал по случаю круглой даты — семисотлетия со дня выхода в путь Марко Поло — повторить маршрут знаменитого венецианца. Причем сделать это в условиях, максимально приближенных к оригиналу.

Перед стартом предстоит еще немалая подготовительная работа. Пока же — в проекте — все выглядит следующим образом.

Мы выйдем из устья Большого канала Венеции на парусной шаланде в лагуну, потом через море — в Турцию, оттуда — в Ирак и Иран, через перевал Гиндукуша — в Кашгар и, в случае удачи, дойдем до Пекина. Я говорю «в случае удачи», потому что у нас нет еще согласия китайских властей.

— Каковы будут средства передвижения?

— Все как у нашего предшественника. Мы вырабатывали маршрут с книгой Марко Поло в руках. Двигаться будем верхом, в пароконной повозке, на верблюде. Через Гималаи — на яках. Реки будем преодолевать в весельных лодках или на паруснике.

— В чем сказался здесь опыт плавания в составе интернациональной команды на «Ра»?

— Ну, во-первых, это придало мне, так сказать, чувство масштабности. До «Ра» мои путешествия, хотя были и продолжительными, не простирались столь далеко. Во-вторых, «Ра» доказал мне преимущества старых добрых средств передвижения перед теплоходом, аэропланом и в особенности автомобилем, закабалившим жителей современных западных городов.

— Состав вашей новой экспедиции?

— Видимо, с нами будет оператор итальянского телевидения, историк средневековья, один знаток лошадей и повозок — его, кстати, оказалось не так-то легко найти. Как вы помните, Марко взяли в путь отец Николо и дядя Маффео — венецианские купцы. Я тоже беру с собой сына, которому исполняется шестнадцать лет, — это в точности возраст Марко Поло. Его глазами я хочу написать книгу обо всем увиденном.

Свен Йильсетер , беседуя с нами в редакции, назвал себя фотографом. Только вот снимает он в таком дальнем далеке от родного Стокгольма, что без путешествий ему не обойтись. Читателям «Вокруг света» С. Йильсетер знаком по фрагментам из его книги о Фолклендских островах (1 Отрывки из книги опубликованы в № 12 журнала «Вокруг света» за 1972 год.), которая вслед за предыдущей — «Волна за волной» — должна выйти вскоре на русском языке. Телезрители видели его чудесные фильмы о медведях Аляски, о редкой фауне Галапагосов. В Советский Союз Йильсетера привел маршрут птиц — ему хотелось выявить и, естественно, запечатлеть на пленке зимовки перелетных птиц Швеции.

— Советская Средняя Азия — зимняя родина наших скандинавских птиц. Было очень любопытно встретить старых знакомых в новой обстановке... Должен сказать, что чувствуют они себя у вас привольно. У нас были очень интересные разговоры с любителями природы, учеными-орнитологами, работниками заповедников Узбекистана, Туркмении, Таджикистана. В вашей стране охрана природы возведена в ранг государственного мероприятия, и это очень обнадеживает. Я снимал об этом фильм.

— Можно ли ждать очередной книги?

— Думаю, да. Столько интересных и забавных эпизодов случилось за это короткое путешествие... Скажем, мы записывали на пленку голоса птиц, потом я стал прокручивать на магнитофоне особенно заливистую трель, а «оригинал», сидевший на дереве, счел запись за вызов соперника и начал надрываться, стараясь пересвистеть машину.

В конце концов я пожалел его горло и выключил пленку...

Человек и его деятельность вольно или невольно стали сейчас главнейшими факторами естественного отбора, — продолжал Свен Йильсетер. — Это заставило в последнее время форсировать биологические исследования и во многом заново открыть для себя природу. Идеальный способ сохранения фауны — по крайней мере, до лучших времен — это создание заповедников, заказников, национальных парков и т. п.

— Считаете ли вы, что человек должен не только охранять, но и взять на свое иждивение животных?

— Что касается крупных животных, то, безусловно, да. В вашей стране, кстати сказать, это уже давно сделано с зубрами, оленями, лосями. Срочно требуется «посадить на дотацию» африканских слонов, носорогов, индийских львов.

— А заядлых хищников? Скажем, белого медведя?

— Я рискую тут показаться пристрастным. Дело в том, что я люблю медведей, провел среди них немало времени, и не один, а с шестилетней дочкой. В Арктике становится тесно: идет добыча полезных ископаемых, строятся поселки, действуют оживленные транспортные линии. Медведи необходимы для поддержания равновесия в природе и уже поэтому нуждаются в охране. Всем известно о создании Международного комитета по изучению белого медведя. Человеку придется сосуществовать с этим зверем, а для этого его надо хорошо знать.

— В Советском Союзе охота на белого медведя полностью запрещена с 1956 года. Как обстоит дело в других странах?

— Да, ваша страна выступила здесь с ценной инициативой. На Аляске и в Канаде отстрел сейчас ограничен, но разве можно уследить за тем, что делается в ледяных просторах! В Гренландии охота разрешена только коренному населению — эскимосам, которые добывают зверя в пределах собственной потребности. Самое насущное сегодня — защитить медведя от охотников с воздуха. На Аляске этот вид развлечения очень моден, в любом аэроклубе можно зафрахтовать маленький самолетик и... Словом, необходимо международное соглашение по этому вопросу и согласованные действия всех полярных стран.

...Возвращаясь к вашему вопросу о «дотации», могу сослаться на собственный опыт. Я уже много лет снимаю и подолгу живу в непосредственной близости от крупных хищников, но не знаю случаев, чтобы зверь без всякой причины напал на человека. Единственный раз, когда это случилось, я снимал кинокамерой белого медведя. Вдруг он пошел на меня. Я так увлекся, стараясь воспользоваться крупным планом, что медведь буквально влез в объектив. Спутник, опасаясь за мою жизнь, выстрелил... Мы не поленились и вскрыли зверя. Наше предположение оправдалось: медведь был голоден, что называется, зверски — в желудке у него были одни водоросли! Льды далеко отошли от островка, где он находился, и медведь, по сути дела, был обречен... Так что подкормка в подобных случаях совершенно необходима.

Ален Бомбар , французский врач, оказавшийся за бортом по своей воле на спасательном плотике с дерзким названием «Еретик». Человек, поставивший себе целью научить людей не бояться моря, ибо «убивает не море, а страх перед ним». А кроме того, прирожденный организатор, глава бесчисленных начинаний, за которые он брался с такой же решимостью, с какой пустился без пресной воды через соленый океан. Некоторое время назад, встретившись с корреспондентом «Вокруг света» в Сочи, он сказал: «Одна из проблем, над которой я сейчас работаю, — это борьба с загрязнением воды. Ведь море — международный капитал, и его потеря — беда для всего человечества... Если человек против моря, то и море будет против него». Не так давно мы сообщали о том, как работает руководимая им лаборатория биологии моря на юге Франции.

Совсем недавно, после Мюнхенской олимпиады, доктор Бомбар возглавил еще одну организацию. Она называется «Спортсмены — навсегда». Ее цель — помочь чемпионам, покинувшим большой спорт, найти свое место в жизни. «Тот, кто познал медные трубы славы, легче уязвим, — говорит Ален Бомбар. — Чемпионы представляются публике эдакими колоссами, которые всегда идут вперед как локомотив. Это совершенно не соответствует действительности. Большинство из них начали восхождение на спортивный Олимп слишком рано, оставив ради этого учебу. Они не знают никакого другого дела; а когда приходит время складывать медали, эти люди оказываются непригодными к обыденной жизни.

...Кики Карон, олимпийская чемпионка, пыталась устроиться тренером в бассейне, но у нее нет аттестата зрелости. Она попробовала свои силы в кино, в рекламе, даже в эстрадном пении, но безуспешно... Сегодня вся Франция знает имена Мирей Гуачель (олимпийская чемпионка по лыжам) или бегуна Мишеля Жази. Но что ждет этих «идолов» завтра? Цель нашей организации, созданной на общественных началах, — помочь им избежать отчаяния».

Доктор Бомбар знает цену отчаянию. В тяжелую минуту, десять лет назад, когда ему показалось, что все планы рухнули, он пытался покончить счеты с жизнью. Но он выстоял, сотни писем с поддержкой хлынули к нему со всех концов света...

— Мой долг как врача, как бывшего «чемпиона», просто как старшего товарища — протянуть им руку, дать возможность переключиться на новое дело, где тоже возможен успех. Ведь недаром же они стали чемпионами!

Хронику вел М. Беленький

Остров бесхвостых кошек

Скоро мы будем у Моста фей, — улыбаясь, предупредил меня Гарт, симпатичный черноволосый водитель такси. — Это почти рядом.

Шоссе из аэропорта Рональдсуэй в Дуглас, столицу острова Мэн, довольно узкое и не такое уж прямое, так что приходится чаще жать на тормоза, чем на газ. Но зато это самая зеленая и тенистая дорога, какую мне только приходилось видеть: по обеим сторонам вздымались могучие стволы деревьев, кроны которых образовывали ажурно-прозрачный свод.

— Вы первый раз на нашем острове? — Улыбка Гарта приобрела оттенок лукавства, когда я сказала, что он не ошибся. Тут же мой авточичероне устроил мне небольшой экзамен на знание острова Мэн. Словно примерная ученица, я отбарабанила то немногое, что успела вычитать в книгах. Остров можно считать самоуправляющимся. Расположен в Ирландском море приблизительно на равном расстоянии от Шотландии, Уэлса, Северной Ирландии и, конечно, Англии. С вершины Снейфелла (2036 футов) можно сразу увидеть «шесть королевств» — Англию, Шотландию, Уэлс, Ирландию, Мэн и... небеса. На этом кусочке суши размером 32 на 16 миль разместились 56 тысяч человек, горы, долины, прибрежные скалы и пальмы, для которых здесь вполне подходящий, мягкий климат. Жители Мэна...

— Очень суеверны. Да, да, на самом деле, — прервал меня Гарт, словно прочитав мои мысли. — Особенно рыбаки. Если бы кто-нибудь из них сейчас встретил вас— женщину, да еще рыжеволосую, — то вместо причала повернул бы обратно домой. Все равно удачи после этого не будет.

Гарт замедлил ход и торжественно объявил:

— Перед вами Мост фей. Помните, о чем я вам говорил: громко и повежливее.

Под небольшим мостиком журчал ручеек, исчезавший в высокой, по пояс, траве.

— Добрый день, феи, — хором проскандировали мы.

— Еще раз, громче, а то они не услышат, — покачал головой Гарт.— И не забудьте помахать им рукой.

Я послушно выполнила его указания, после чего машина опять обрела свойственное ей состояние движения в пространстве, а Гарт продолжил лекцию об особенностях острова Мэн.

— Никогда не следует пренебрежительно относиться к феям. Недавно я вез одного приезжего из аэропорта. Прилетел из Лондона. Так он посмеялся, когда я предупредил его о Мосте фей. Даже рукой махнуть им отказался. Посмотрели бы вы на него через пять минут, когда в кармане пиджака протекла авторучка. Можете поверить, он не смеялся, хотя, видит бог, после его высокомерных насмешек над феями видеть, как по пиджаку расплывается чернильное пятно, было весело...

Миновав белый маяк на мысе Дуглас, мы, наконец, въехали в столицу острова Мэн с ее 20-тысячным населением и 30 тысячами спальных мест для иностранных туристов, которых манит сюда не столько возможность познакомиться с бойким торговым центром, выросшим из захудалой рыбацкой деревушки, сколько местное казино. Может быть, поэтому витрины на узеньких улочках торгового квартала Дугласа в районе Стрэнд-стрит забиты лишь всевозможными сувенирами и почтовыми открытками. Они перемежаются с маленькими кафе, торгующими мясными пирожками, сосисками, копченой селедкой и чипсами, чипсами, чипсами — обожаемым американцами жареным картофелем, который они почему-то называют «французским хворостом».

Гарт высаживает меня у небольшого отеля на набережной и смущенно отмахивается от моих благодарностей за столь содержательное ознакомление с Мэном.

— Во всяком случае, расположение фей вам обеспечено, — заверяет он.

Действительно, в течение последующих недель его предсказание оправдалось — трудно сказать, благодаря ли расположению фей или по какой-то другой причине — например, благодаря гостеприимству жителей Мэна. Куда бы я ни приезжала, меня встречали не кал иностранку, хотя бы и приятную хозяевам, а просто как одного из членов единой семьи.

Хотя Мэн и невелик, история его весьма бурная и разнообразная. Кельты, пришедшие на остров из Европы за 500 лет до нашей эры, говорили на своеобразном мэнском диалекте галльского языка, который позднее был вытеснен английским. Затем в 798 году нашей эры на острове появились викинги. Наконец, третий период истории Мэна начался в 1405 году, когда английский король Генрих IV отдал остров семейству Стэнли, в течение трех столетий управлявшему им.

В 1765 году, стремясь покончить с мэнской контрабандой в Англию, британская корона выкупила остров назад. С тех пор английский король или королева носят титул «лорда Мэна», хотя своим сюзереном жители острова считают кельтского бога Мэнаннана Мак-Лира, властителя моря, от имени которого и произошло название острова. Сей бог пользуется славой весьма могущественного волшебника. Например, традиционные британские туманы, молочной пеленой окутывающие Мэн, там называют «мантией Мэнаннана». Другая характерная черта Мэнаннана Мак-Лира — неприязнь к членам королевской семьи Великобритании. Во всяком случае, когда в 1847 году королева Виктория и принц Альберт пожаловали на Мэн, кельтский волшебник напустил в бухту Дугласа такой густой туман, что их величествам пришлось плыть в Рамси, чтобы высадиться на остров. То же самое повторилось и во время визита Георга V. Короче, если верить местным легендам, Мэнаннан так ревностно относится к своим правам сюзерена столицы — Дугласа, что чуть ли не все английские короли и королевы, приезжавшие на остров, были вынуждены довольствоваться заштатным Рамси. В итоге его иронически окрестили «королевским».

Сами же мэнцы в старые времена ничего не имели против «мантии Мэнаннана», которая была идеальным прикрытием для прибыльной контрабанды, процветавшей в районе Дугласа. На остров не распространялись английские таможенные законы, и туда везли шелка и коньяк из Франции, ром с Ямайки... Ну а переправить их затем «на тот берег», как говорят мэнцы об Англии, не составляло большого труда для опытных моряков. Правда, сейчас островитяне предпочитают зарабатывать на жизнь более прозаическими способами: обслуживанием туристов, рыболовством, сельским хозяйством и... разведением бесхвостых кошек.

Мода на мэнских кошек — а остров ежегодно посещает полмиллиона туристов, причем многие хотят купить такую кошку, — привела к тому, что они почти исчезли. Восемь лет назад власти были вынуждены создать даже специальную ферму для их разведения, иначе этой породе грозило полное исчезновение. «Правда, наши масштабы слишком скромны,— пожаловалась мне директор «кошатни» миссис Холройд. — Всего 30—40 чистокровных мэнских кошек в год. К сожалению, не все они родятся бесхвостыми. Бывает, что у бесхвостых родителей из шести котят пятеро оказываются хвостатыми».

Обратно в гостиницу я добиралась в бело-красном вагончике конки, не спеша катившем по набережной Дугласа мимо выкрашенных в пастельные тона отелей и ярких цветников. Многие пожилые туристы считают конку идеальным транспортом для прогулок — за час-два они успевают надышаться воздухом, «наездить» аппетит, людей посмотреть и себя показать. Впрочем, на следующей неделе мне не только пришлось отказаться от этих поездок, но и вообще бежать из Дугласа. Дело в том, что дважды в год — в июне и сентябре — его неспешная, безмятежная жизнь взрывается оглушительным грохотом мотоциклов: несколько сот участников оспаривают призы международных соревнований гонщиков-любителей — серьезного испытания водителей, моторов и терпения местных жителей. На сей раз соревнования привлекли в Дуглас, помимо участников, 40 тысяч болельщиков из Англии. «Две недели сплошного сумасшествия», — со вздохом сказала мне хозяйка гостиницы и посоветовала на это время уехать из Дугласа.

Первым пунктом моего маршрута стал птичий заповедник на небольшом островке Саунд в полумиле от юго-западного побережья Мэна. Если не считать птиц, все его население состоит из смотрителя заповедника, его помощника да трех рабочих маяка. С первым из них я познакомилась через каких-нибудь пятнадцать минут после того, как катер высадил меня на крошечном причале, от которого едва заметная тропинка вела к стоявшему на холме старому каменному дому. В маленьком садике перед входом над клумбой с необычайно пышными алыми наперстянками склонился бородатый мужчина. Увидав меня, он выпрямился, протянул руку и без тени удивления — словно принимать рыжеволосых посетительниц было для него самым обычным делом — радушно приветствовал меня словами:

— Заходите, заходите, рад с вами познакомиться. Я здешний смотритель Малькольм Райт.

С этого момента я почувствовала себя желанным, хотя и несколько неожиданным гостем.

— Давайте перекусим, а потом я покажу вам наш заповедник, — продолжал Райт. — Доставайте вашу провизию и прошу к столу...

— Провизию?

Мое изумление было, видимо, достаточно красноречиво. Райт огорченно вздохнул.

— Разве вас не предупредили, что у нас здесь на Саунде с продуктами не слишком роскошно? Ладно, не расстраивайтесь. Как-нибудь обойдемся...

В холодильнике нашлась банка томатного супа и консервированные бобы. После обеда Райт повел меня к береговым утесам, усеянным тысячами гнезд. У самого края почти отвесной стены он достал из гнезда серое в крапинку яйцо и протянул мне. В ту же секунду сверху с пронзительным криком, похожим на какой-то сатанинский хохот, на меня спикировала чайка, едва не выбив из рук невесомый шарик. Райт поспешил положить яйцо в гнездо, чтобы успокоить донельзя разгневанную хозяйку, которая долго еще сопровождала нас возмущенными криками.

— Удивительно, она настолько чувствует себя дома, что не боится отчитать невоспитанных чужаков, хотя они и во много раз больше. Видимо, уверенность в собственной правоте даже в животном мире подчас бывает важнее силы, — заметила я.

— Удивительно, говорите вы, — вздохнул Райт. — Удивительно, что наши пернатые нашли безопасный приют хоть на этом клочке суши. Другим повезло меньше. Вот вам пример. Наш остров славится на весь мир бесхвостыми кошками. А знаете ли вы, что раньше здесь была своя порода пони? Их так и называли «мэнскими лошадками». На горных склонах и тропинках они могли дать сто очков вперед кому угодно. Исчезли. Так же как и мэнские коровы, у которых рога серпами загибались не вверх, а вниз, словно у баранов.

Тут Райт прервал свой вдохновенный монолог во славу уникальности Мэна и лукаво взглянул на меня:

— Впрочем, кое-чем мы можем удивить вас и сейчас...

Заинтригованная, я поспешила за ним по узкой тропинке, петлявшей меж зеленых холмов. После бог уже знает какого поворота мы вышли в неширокую лощину, где паслось несколько овец с густой коричневой шерстью. Райт остановился и жестом пригласил меня полюбоваться ими. Признаться, я сначала не поняла, в чем дело, что смотритель заповедника находит необычного в овцах. Но вот вожак стада вскинул голову, и... я не поверила своим глазам: его голова была увенчана четырьмя изогнутыми могучими рогами.

— Это наша чистокровная мэнская порода. Иногда у баранов бывает даже по шесть рогов, но это редкость, — объяснил Райт.— Они тоже почти вымерли, поэтому в 1969 году несколько пар привезли к нам в заповедник, чтобы хоть так сохранить поводу. Сейчас у нас их двенадцать штук...

Позже я узнала, что происхождение мэнских овец, коров, да и бесхвостых кошек твердо не установлено. Так же как, впрочем, и бесхвостой породы кур, которая, правда, не является монополией Мэна.

— Зато вы нигде не встретите такого множества фей, колдунов и легенд, как на нашем острове, — смеясь, прощался со мной Райт. — Только смотрите, чтобы вас не приняли за невесту и не заставили платить выкуп, когда будете путешествовать по острову.

Старинный обычай, о котором упомянул он, действительно, до сих пор существует на Мэне. Когда невеста отправляется венчаться в церковь, подростки обязательно протягивают поперек улицы веревку и не пропускают свадебный кортеж до тех пор, пока родственники невесты не откупятся от «разбойников с большой дороги». Иногда через два-три квартала засада повторяется, если родители девушки состоятельные люди.

Этот обычай носит шутливый характер, а вот в фей и колдуний на острове верят всерьез. В церковных архивах, например, можно найти сколько угодно отчетов о судах над ведьмами, хотя только одна из них была приговорена к смерти. Чаще же всего «ведьму» заставляли стоять возле церкви одетой во все белое. Считалось, что это раз и навсегда отобьет у нее охоту заниматься черным колдовством.

В наши дни этот варварский обычай ликвидирован. Во всяком случае, Моника Уилсон, у которой я побывала в гостях, была одета в простое темное платье, и лишь традиционные украшения ведьм — серебряное ожерелье и такие же широкие браслеты — выдавали ее профессию. Причем эта бледная, нервная женщина с пронзительным взором горящих глаз не просто официально признанная колдунья, а верховная жрица мэнского шабаша ведьм, регулярно собирающегося в Каслтауне на юго-восточном побережье острова. В число тринадцати его членов входит и муж Моники Кэмпбелл.

Миссис Уилсон приняла меня у себя дома, на «Мельнице ведьм», к которой примыкает амбар, построенный в XVI веке, где предприимчивые супруги устроили своеобразный музей колдовства. Рогатые маски, мечи, амулеты, сломанное распятие, череп, зловеще оскаливший желтые зубы, кукла с проткнутыми булавкой губами, серебряная рука, оправленная в бирюзу, агат, и лунный камень, и другие принадлежности колдовского ремесла оккупировали в нем все стены от пола до потолка.

— Скажите, эти экспонаты... э-э... действующие? — обратилась я к директрисе музея.

— Конечно, только мы редко пользуемся ими. Ведь они предназначены для черной магии, а мы практикуем исключительно белую.

— ???

— Вся разница в цели колдовства. Если вы стремитесь причинить зло, то это черная магия. Мы же, когда собираемся на шабаш и танцуем голые в магическом кругу, сосредоточиваемся на какой-нибудь одной конструктивной идее. Например, на том, чтобы помочь выздороветь больному...

Будучи не специалистом, я не могу судить обо всех тонкостях и различиях белой и черной магии, не знаю, практикуется ли последняя на острове Мэн. Но то, что мэнцы привязаны к старине — и не только в виде легенд, фей и колдовства, — в этом я убедилась сама.

Море, которое столетиями кормило жителей острова, в 798 году принесло им смерть и страдания, когда на Мэн вторглись викинги. В память об этом событии в городке Пил ежегодно устраивается красочный фестиваль, во время которого разыгрываются все перипетии тогдашней битвы. Для этого на берегу строится настоящая кельтская деревня с палисадом, маленькой часовенкой и домиками с соломенными крышами.

Я приехала в Пил под вечер, когда холмы, окружающие место предстоящей битвы, были густо усеяны зрителями. Мне, естественно, хотелось рассмотреть вблизи диковинную деревню, и я уже направилась туда, как за спиной раздался испуганный возглас: «Послушайте, мисс, в таком виде на берегу появляться нельзя!» Какой-то викинг-администратор в рогатом шлеме с ужасом указывал пальцем на мою мини-юбку. Да викинги действительно суровы, но мне от этого было не легче: ведь я здесь на задании. К счастью, даже в те жестокие времена встречались добрые души. Одна из почтенных матрон, входивших в фестивальный комитет, взяла надо мной шефство, и вскоре длинный оранжевый балахон и сандалии превратили меня во вполне приемлемый дубликат кельтской леди.

После этого ничего не стоило присоединиться к участникам предстоящего спектакля. Прежде всего нам пришлось, преклонив колени, выслушать молитвы, которые заунывно гнусавили три проповедника в черных одеяниях. Правда, когда все поднялись, я осталась на коленях, пытаясь найти в песке мой оброненный «паркер».

Внезапно на берегу вспыхнул огромный сигнальный костер. Раздались крики: «Викинги! Викинги! Спасайся!» На самом деле, я давно уже заметила четыре длинные ладьи с драконами на носу, курсировавшие неподалеку в море. Но женщины и дети, спокойно копошившиеся на берегу, видимо, поголовно страдали близорукостью — а очков во времена викингов, естественно, не существовало, — ибо теперь они с визгом и криками бросились под защиту палисада. Между тем на берегу разгорелась ожесточенная схватка. Звенели мечи, летели наземь рогатые шлемы. Спрятавшись за поленницей дров, я с интересом наблюдала, как, оттеснив защитников-кельтов, викинги штурмуют деревню. С грохотом рухнул палисад, нападающие растеклись между домов. Вскоре викинги появились опять, причем каждый нес на плече яростно отбивающуюся женщину-кельтку. «Да, о своих деньгах зрителям жалеть не придется», — успела подумать я, как вдруг сзади навалился здоровенный викинг.

— Попалась, голубка. Теперь от меня не уйдешь, — прорычал он с явным шотландским акцентом. Как выяснилось позднее, большинство викингов было актерами-добровольцами из 71-го шотландского саперного полка, который проводил летние маневры на острове Мэн.

— Пустите! Я на работе! — мое возмущение и попытки вырваться были напрасными. Пленивший меня викинг оказался настроен весьма решительно, да к тому же был сильнее меня. В пылу рукопашной с ноги у меня свалилась сандалия. Мой похититель осторожно опустил меня на землю и помог надеть ее.

В этот момент мы очутились в самой середине похоронной процессии, которая со скорбной торжественностью сопровождала тело предводителя викингов, погибшего в схватке. Под горестные стенания одетых в белое девушек с факелами в руках его тело в полном боевом наряде — хотя и сделанное из воска — положили на ладью. Само же суденышко подожгли и столкнули в море. Фестиваль был окончен.

Мой улыбающийся викинг любезно пожал мне руку и, сняв свой рогатый шлем и утирая пот, с улыбкой спросил:

— Небось думаете, играем в ковбоев и индейцев, да? А хоть бы и так. Все равно спектакль удался на славу...

Перед отъездом с Мэна за фунт стерлингов я посадила на память сикомор. Конечно, можно было бы посадить и другое дерево, но я предпочитаю не портить отношения со здешними колдуньями. А сикоморы особенно раскидисты у Моста фей.

Вероника Томас

Перевел с английского С. Барсов

Р. Ф. Делдерфилд. Приключения Бена Ганна

Как появилась на свет эта книга

Помню отлично, как я впервые прочитал «Остров сокровищ». Я начал читать в шесть часов вечера. Два часа спустя настойчивый стук в наружную дверь вызволил меня из осажденного блокгауза. Сбегая со второго этажа по лестнице, чтобы открыть, я был готов увидеть на пороге Билли Бонса или Черного Пса... Это были всего-навсего мои тетушка и дядюшка, внезапно нагрянувшие в гости из Лондона. Тетушка была моей любимицей, к тому же ее появление сулило мне полкроны на карманные расходы. Тем не менее я всей душой желал, чтобы наши гости лежали на дне Северной бухты рядом с Хендсом и О"Брайеном. В тот момент я мечтал лишь об одном — скорее вернуться в блокгауз. С того далекого дня я перечитывал «Остров сокровищ» не менее раза в год. Он никогда не надоедал мне и — я знаю это! — никогда не надоест. Когда подросли мои дети, Вероника и Поль, я стал читать им вслух «Остров сокровищ». В тот вечер, когда я перевернул последнюю страницу, мне пришлось тут же начать чтение снова. А после третьего раза на меня градом посыпались вопросы. Вопросы Поля были обычного свойства. Что случилось с тремя пиратами, оставленными на острове? Удалось ли кому-нибудь найти оружие и серебряные слитки? Как получилось, что Бен Ганн нашел сокровище? Веронику занимали дела посложнее. Почему такой одаренный человек, как Сильвер, стал преступником? Кому принадлежал корабль, который затонул в Северной бухте и у которого «на палубе расцвел настоящий цветник»? Почему такие друзья, как Хендс и О"Брайен, схватились насмерть друг с другом? И, самое главное, как мог стать пиратом такой безобидный человек, как Бен Ганн? Ни один из этих вопросов не был для меня новым. Я сам уже чуть ли не тридцать лет ломал над ними голову и даже пытался — безуспешно — добиться ответа у друзей, как и я, любящих «Остров сокровищ». В конце концов оставалось лишь одно: ответить самому. Таким образом, настоящая книга не является продолжением «Острова сокровищ». От души надеюсь, что она не будет воспринята и как плохое подражание. Это скорее всего дополнение, притом такое, которое, сдается мне, заслужило бы одобрение Стивенсона. Да, мне хочется верить, что он одобрил бы ее: ведь он очень любил своих героев. Иначе чем объяснить, что они так полюбились многим поколениям читателей? (P. Ф. Делдерфилд — английский романист, драматург и журналист. Герои его многочисленных книг — «маленькие люди» современной Англии.)

Написано в 1805 году Джеймсом Гокинсом, сквайром, в его доме, в поместье Оттертон, графство Девон.

Бен Ганн, в прошлом пират, скончался восемь месяцев тому назад, дожив до весьма почтенного возраста — восьмидесяти лет

Мы похоронили его на маленьком кладбище в Ист-Бэдлей, в том самом приходе, где он родился в 1725 году. Он лежит меньше чем в двадцати ярдах от могилы своей матери, которая дала ему жизнь и сердце которой он, по его собственным словам, разбил. Впрочем, мне всегда сдавалось, что Бен относился к числу бедняг, склонных взваливать на свои плечи более тяжелое бремя вины, нежели они того заслуживают.

Лично я никогда не видел в Бене Ганне пирата. Для меня он всегда оставался тем человеком, которого я встретил в тот страшный день на Острове сокровищ, когда он окликнул меня в лесу и я услышал историю, показавшуюся мне тогда бессвязным набором слов.

В конечном счете, Бен являлся скорее прислужником, вроде Дарби Мак-Гроу, чем настоящим пиратом, и люди Флинта относились к нему с насмешливым презрением. Вместе с тем он отнюдь не был таким простаком, каким казался. Хитрость, расчетливость и осторожность Бена не раз сослужили ему хорошую службу на протяжении его сумбурной жизни.

Одинокая жизнь на острове сделала Бена другим человеком, и он никогда больше не преступал закона.

Мы с Беном стали большими друзьями еще задолго до смерти сквайра Трелони и доктора Ливси. Он всегда относился ко мне особенно тепло — ведь я первый встретил его на острове. Бен охотно рассказывал мне истории, которые ни за что не поведал бы ни сквайру, ни доктору. И если я теперь предаю его рассказы гласности, то лишь потому, что он сам разрешил сделать это после его смерти.

Сдается мне, что Бен, соглашаясь на опубликование своей истории, видел в ней нечто вроде посмертной исповеди. До самых последних дней его угнетал страх перед возмездием. Мне никак не удавалось убедить Бена, что смелое поведение во время борьбы против бунтовщиков с «Испаньолы» полностью искупило все его прегрешения.

Вначале я собирался изложить историю Бена Ганна так, как он сам поведал ее, но это оказалось мне не по силам. Дело в том, что рассказ Бена никогда не был стройным и последовательным: он начинал говорить об одном, затем перескакивал на другое. Вместе с тем повествование, много потеряло бы, если бы не велось от первого лица. Я пошел по среднему пути, позволив себе произвести отбор эпизодов и изложить их в соответствии со взглядами и мышлением Бена.

Я уверен, что он ничего не утаивал от меня. Он относился ко мне с полным доверием, и я надеюсь, что оправдал это доверие до конца.

К сему: Джим Гокинс. Поместье Оттертон, 1805 год.

Часть первая

Сын приходского священника

Глава первая

Мне было всего семнадцать лет, когда священник Аллардайс поселился со своей семьей в Ист-Бэдлей, приняв приход, предложенный ему новыми владельцами Большого поместья.

К тому времени мы уже свыклись с переменами, потому что с тех пор, как умер старый сквайр и имение за отсутствием прямых наследников перешло к Кастерам, в приходе все перевернулось вверх дном. Кастеры и раньше-то, видно, не были хорошими людьми, а внезапное богатство не сделало их лучше. Именно их плохое обращение с мелкими владельцами и арендаторами в округе и привело к тому, что должность приходского священника оказалась свободной: Гиббинс предпочел стать капелланом у одного из Бофортов, а на его место прибыл священник Аллардайс с женой и двумя детьми.

Я тогда был у Аллардайсов садовником, выполнял для них также различную другую работу, а сверх того помогал отцу, когда начинались зимние дожди и требовалось особенно много могил. Священник платил мне фруктами и овощами со своего огорода. Семья у нас была большая, и мать с радостью принимала все, что я только мог принести в дом, тем более что новый сквайр запретил собирать на его полях колоски после жатвы.

Аллардайсы относились ко мне хорошо, особенно дочь, мисс Далси, прекрасная девушка с независимым характером. Брат Ник был года на два, на три моложе ее и учился в колледже на врача. Мисс Далси очень любила брата и не уставала говорить о его способностях. Тогда я не очень-то прислушивался к ее словам. Знай я, как тесно переплетутся наши с Ником пути в последующие годы, я расспросил бы о нем побольше.

Священник был человек прямой, суровый и непреклонный и мастак читать проповеди. Мы понимали лишь отдельные слова, когда он говорил с амвона, такой он был ученый. Жена его носила роскошные платья, каких мне никогда не приходилось видеть. Дела мужа ее не занимали, она жила исключительно сыном и с малых лет испортила его своим баловством. Зато мисс Далси всегда сопровождала отца в его обходах и меньше чем за месяц стала в приходе всеобщей любимицей.

Мы жили в маленьком домике из двух комнат у самой церковной ограды. Кастеры никак не могли собраться ее починить, и зимой грязные ручьи с кладбища текли через наш двор.

Как я уже говорил, в приходе царил полный разброд, а все из-за того, что Кастеры ввели строгий запрет против охоты в своих владениях и огораживали земли, которые при старом сквайре всегда считались общественным выгоном.

Зачинщиком всех этих притеснений называли Бэзила Кастера, сына нового владельца. Ему тогда было лет около двадцати пяти. Высокий, бледный, рыжий, хилого сложения, он чем-то напоминал хорька. Бэзил Кастер твердо решил стать настоящим сквайром и ездил только верхом. Однако он был никудышным наездником и то и дело шлепался с седла наземь. Зато Кастер хорошо стрелял из охотничьего ружья; однажды с расстояния в двести шагов он ранил в руку Эйба Гудинга, когда тот ставил силки на опушке Бэйкерских зарослей. Эйбу удалось уйти, но пришлось бежать из дому и завербоваться в солдаты, чтобы избежать ссылки за море. А вскоре после этого мой дядя Джейк подстрелил последнего в своей жизни фазана, положив начало событиям, которые забросили меня на другой край света. Но об этом я расскажу чуть дальше. Сначала нужно объяснить, каким образом оказался замешанным во все это Ник, сын священника.

Через несколько месяцев после того, как приехали Аллардайсы, появился и их сыночек. Он набедокурил в Лондоне: променял учение на игру и на скачки и так залез в долги, что сидеть бы ему в долговой тюрьме, если бы мать вовремя не подбросила денег.

Ник вовсе не производил впечатления неисправимого повесы. Он был рослый, широкоплечий, густые волосы курчавились, на открытом лице весело сияли голубые глаза. Руки Ника белизной и нежностью кожи напоминали женские, но в силе не уступали рукам нашего кузнеца Неда Саммера, и Ник почти всегда одолевал Неда, когда они летними вечерами затевали корнуоллскую борьбу на траве.

По речи Ника сразу было слышно, что это настоящий джентльмен, однако с нами он держался как с равными.

Ник и Бэзил очень скоро стали врагами, и моя семья оказалась замешанной в их ссоре, потому что все началось из-за дяди Джейка. Бэзил убил его, да так жестоко и подло это сделал, что стал самым ненавистным помещиком во всей округе от Экса до Тэймера.

Под рождество чуть ли не все торговцы дичью в округе уповали на Джейка, и он не жалел сил, чтобы оправдать их надежды — за счет Кастеров. Конечно, это было нехорошо и противозаконно, однако не давало еще права Бэзилу Кастеру расставлять в лесу капканы на людей. Сторожа — другое дело. С ними у нас шел честный поединок, в котором побеждал наиболее ловкий. Но капкан с зубьями, как у пилы, и с хваткой голодной акулы — от такой штуки хоть у кого душа закипит смертельной ненавистью.

Однажды ночью Джейк не вернулся домой. Он часто проводил под открытым небом по два-три дня — когда охотился, когда отсыпался в одном из своих тайников после особенно бурной выпивки, но теперь его отсутствие очень уж затянулось. Мы отправились на розыски и прочесали чащу до береговых утесов на юге. На второй день поисков мой брат нашел его — мертвого. Дядя Джейк попал в один из капканов Кастера и истек кровью. Его дворняжка Тафти лежала полумертвая от голода рядом с хозяином и жалобно скулила. Если бы Джейк не выучил собаку вести себя тихо на охоте, он еще дожил бы, возможно, до выездного суда.

Хоронить Джейка собралось очень много людей, пришли даже из Попплефорда. Много недобрых слов было высказано и много сумрачных взглядов обращалось в сторону помещичьей усадьбы, но дальше этого не пошло.

Впрочем, нашелся смельчак, который не побоялся выложить то, что у него накопилось на душе. Это был Ник Аллардайс. Ник не участвовал в похоронах, но когда мы с отцом принялись засыпать могилу, он появился на кладбище и остановился около нас в раздумье, покуривая длинную виргинскую сигару.

Наконец, он сдвинул сигару в угол рта и сдержанно произнес:

— Вы, Ганн, по-видимому, не собираетесь посчитаться за брата?

Отец поднял голову и осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что его никто не услышит.

— Дом, в котором я живу, принадлежит Кастерам, и ваш отец платит мне из десятины, которую получает от Кастеров. Нас дома тринадцать ртов, и всех-то надо накормить и одеть. Мне ли думать о том, чтобы сводить счеты, мистер Аллардайс?

Он был благоразумен, мой отец, и знал свое место.

Ник ухмыльнулся и пошел прочь, кивнув мне на прощанье. Он знал, как я смотрю на это дело, но знал также, думается мне, что в словах моего отца заключен здравый смысл.

В этот миг за оградой послышался стук копыт, и Бэзил Кастер взбежал по ступенькам и зашагал через могилы туда, где мы работали. Ник замер на месте в нескольких ярдах от нас.

Кастер постоял около свежей могилы, похлопывая по тощей ноге своей тяжелой плеткой с набалдашником из слоновой кости, и вдруг рассмеялся. Это был резкий, скрипучий смех, заставивший меня вспомнить звук бороны, скребущей по гравию.

— Что ж, Ганн, — сказал он,— одним браконьером стало меньше, притом, если я верно слышал, самым отъявленным изо всех них!

— Будь у здешних людей хоть капелька мужества, Кастер, лежать бы и вам в этой могиле! — раздельно произнес Ник.

Змеиный взгляд Бэзила Кастер а скользнул по Нику. Краска залила его лицо, тут же сменившись смертельной бледностью.

— Побереги лучше свое остроумие для черни Ковент-Гардена, Аллардайс, а не то как бы не остаться твоему отцу без прихода! — взвизгнул он.

Ник стоял все так же неподвижно, не спуская глаз с Бэзила.

— Если ты расставишь свою западню для меня или для кого-нибудь из нашей семьи, — произнес он наконец, — я вызову тебя на поединок. Мне все едино — кулаки, дубинки, пистолеты или шпаги! Я ведь тебе не какой-нибудь льстивый арендатор, Кастер!

Я ждал, что Бэзил тут же набросится на него. Он подался вперед, потом вдруг остановился, повернулся кругом, сбежал по кладбищенской лестнице, вскочил в седло и поскакал прочь; только искры засверкали из-под копыт его кобылы

В тот день Ник по-настоящему завоевал мое сердце. Он посеял что-то новое в моей душе, и этому посеву суждено было дать всходы, которые продолжали расти даже тогда, когда от могучего тела Ника остался лишь скелет — этот скелет ты видел сам, Джим...

Глава вторая

О следующей стычке Бэзила и Ника я узнал с чужих слов. Случилась она в ночь Охотничьего бала, который давали в Большой усадьбе накануне рождества. На этот раз причиной раздора оказалась женщина, красавица мисс Фейрфилд из Эксминстер-Холл.

По-видимому, Ник произвел на балу выгодное впечатление своей внешностью и искусством танцора. Так или иначе мисс Энн решила стравить его с Бэзилом. Да и какая хорошенькая женщина не поступит так, если представится случай! Кончилось тем, что молодые люди крепко повздорили, и Ник предложил тут же решить дело поединком. Ему явно не терпелось увидеть, какого цвета кровь у Бэзила.

Разумеется, до дуэли не дошло. Об этом позаботился сквайр Кастер. Но он не ограничился этим: вызвав священника Аллардайса, сквайр предложил ему на выбор — либо священник отправит своего сына обратно в Лондон, а еще лучше за море, либо расстанется с приходом.

По этому поводу в доме Аллардайсов состоялся семейный совет. Мать Ника была целиком на стороне сына и говорила, что нельзя давать спуску этим Кастерам. Отважные поступки Ника сделали его героем в наших глазах. Каждый из нас, молодых, только обрадовался бы, увидев Бэзила на носилках. Мы ни минуты не допускали мысли, что Ник может проиграть единоборство.

Но священник судил более здраво. Он не собирался терять хороший приход из-за сына, которого буйный нрав сделал притчей во языцех. Короче, он предложил Нику готовиться к новой жизни в колониях, а пока держаться подальше от Бэзила Кастера.

Ник встретил это решение без особой радости. Я подозреваю, что мать и сестра подбивал его не повиноваться отцу.

Мы виделись с ним часто в это время. После случая у могилы Джейка Ник стал относиться ко мне с особым расположением и сделал меня чем-то вроде личного слуги. Главной моей обязанностью было доставлять его по ночам домой из таверны и других злачных мест. Нелегко мне приходилось, когда нужно было заставить его, мертвецки пьяного после очередной пирушки, держаться в седле. Однажды мы пустились вперегонки с плимутской почтовой каретой и чуть было не попали под нее. В другой раз мы загнали стадо коров Кастера на посевы. Следующая выдумка Ника заключалась в том, что мы нацепили черные маски и под видом разбойников остановили карету на Иеттингтонской дороге. Ник отобрал у ехавшего в карете сидмутского нотариуса и его жены кошельки, драгоценности и часы, но на следующий же день отослал добычу владельцам, присовокупив письмо, в котором говорилось, что он прозрел и отныне решил стать честным человеком. Месяца три-четыре мы тешились такого рода забавами, но тут вмешалась моя мать. Она пошла к священнику Аллардайсу и заявила, что либо это прекратится, либо ей придется обратиться к сквайру. На следующий же день священник Аллардайс отправился в Плимут и оплатил сыну проезд на бриге до Чарлстона. Вернувшись, он вручил Нику сотню гиней на дорогу и дал ему три дня срока на то, чтобы собраться в путь.

Ник решил ехать. Сдается, беспутная жизнь ему не очень-то нравилась — просто он не мог придумать ничего лучшего. Приняв решение, он тут же начал строить планы. А задумал он стать плантатором в Каролине. Не знаю, собирался ли Ник Аллардайс сеять табак или хлопок, или думал вести хозяйство на английский лад, но только планам его не суждено было осуществиться, потому что хотя мы в конце концов и очутились в тех краях, но в обществе таких людей, которые сколачивали себе богатство совсем иными путями и собирали урожай не в поле, а в открытом море.

На прощание приятели Ника в Эксетере решили устроить пирушку. Я поехал с ним.

Теплой весенней ночью мы возвращались домой через общинные земли. По пути мы проезжали мимо усадьбы Кастеров, лежавшей в двух милях на восток от деревни. Полная луна ярко освещала широкий фасад и портик с колоннами. На западе, где местность понижалась к морю, чернели притихшие леса.

И тут Ник предложил такую штуку, которую можно объяснить только тем, что он был еще пьянее меня.

— Бен, — сказал он вдруг, — давай-ка сыграем сейчас Кластерам утреннюю зорю! Через неделю я буду уже далеко, и мне никогда больше не представится такой случай!

Не дожидаясь ответа, он пришпорил свою кобылу, ворвался в ворота усадьбы и помчался по главной аллее, стреляя в воздух из пистолетов и честя во всю глотку Кастеров так, как их, наверно, еще никто не честил.

Примерно на полдороге аллея круто поворачивала, и на мгновение я потерял Ника из виду. Наконец я миновал поворот и в тот же миг увидел выскочивших из усадьбы людей. Их было двое или трое, один из них — тощий и высокий. Я признал в нем самого Бэзила Кастера.

Пожалуй, Ник все-таки был трезвее, чем хотел казаться, потому что он тоже заметил их и круто свернул с аллеи на узкую дорожку, которая вела между купами рододендронов в сторону большой рощи.

Я был готов повернуть и спасаться бегством, предоставляя Нику самому расхлебывать заваренную им кашу, но сзади уже подоспел вооруженный сторож. Остался только один свободный путь. Я ринулся следом за Ником и успел проскочить в рощу перед самым носом у тех, кто выбежал из усадьбы.

Под деревьями было темно, как в мешке, и мне пришлось сбавить ход. Шум пого"ни стих. Я подумал, что преследователи вернулись домой, и, привязав пони к дереву, решил отыскать Ника, прежде чем он выкинет еще какую-нибудь штуку. Это было опрометчивое решение, и оно обошлось мне дорого, но ведь я был еще мальчишкой да к тому же успел привязаться к Нику.

Через рощу вела узенькая тропка; я двинулся по ней, медленно и осторожно, как учил меня когда-то на охоте дядя Джейк, и дошел до небольшой прогалины. Здесь стояла маленькая хижина, которой сторожа пользовались ночью.

Только я ступил на прогалину, как из-за деревьев выглянул краешек луны, и я увидел Бэзила. Он стоял неподвижно перед хижиной, держа ружье наперевес в левой руке.

В ту же секунду на другом краю поляны в свете луны появился Ник; он вел лошадь в поводу. Кастер круто повернулся и выстрелил, даже не вскидывая ружья к плечу.

Ник вскрикнул и покачнулся, продолжая держаться за повод, а его лошадь поднялась на дыбы. Я увидел, как Бэзил, швырнув ружье на землю, бросился к Нику, но тут плотные облака заслонили луну, и поляна погрузилась в густой мрак.

Я услышал тяжелое дыхание, треск кустарника и ринулся туда. Тут снова выглянула луна, и я увидел Ника. Он прислонился к дереву, а его лошадь беспокойно переступала с ноги на ногу чуть поодаль. Бэзил Кастер стоял на коленях между Ником и лошадью, опираясь на руки и наклонив голову.

Крикнув: «Мистер Аллардайс! Это я, Бен!», я подбежал к Нику. В этот момент Бэзил как-то странно кашлянул и упал замертво на траву Я обернулся к Нику — он медленно валился наземь, цепляясь руками за ствол. Даже при слабом лунном свете я видел, что его рубашка и шарф потемнели от крови; правам рука Ника сжимала нож.

Размышлять было некогда. На тропе, по которой я пришел, слышались крики, шум доносился и со стороны усадьбы.

Я подвел к Нику лошадь.

— Вы можете сесть в седло?

Он ничего не ответил, через силу поднялся на ноги и стал искать стремя. Я помог ему вдеть левую ногу и подсадил его. Ник вскочил в седло и повалился на шею лошади, а я взялся за повод.

Мое былое увлечение охотой спасло нам жизнь в эту ночь. Я знал владения Кастеров как свои пять пальцев. Мне удалось без труда провести сторожей и выйти через пролом в ограде со стороны Колитон Рейли. По конной тропе мы добрались до старого форта, и когда в небе над Оттерхедом зарделась заря, были уже на дорожке, ведущей к скалам.

Зайдя в густой ельник, я остановился и дал Нику выпить добрый глоток бренди из фляги, подвешенной к седлу. Потом я осмотрел его и увидел, что пуля вошла в мякоть левой руки. Нетрудно было сообразить, что за нами от самой поляны должен был протянуться кровавый след и как только совсем рассветет, нас без труда разыщут. Видно, Ник подумал о том же, потому что он сказал:

— Наложи-ка мне жгут, Бен, пока я не истек кровью... Они в любой момент могут настигнуть нас.

Я срезал ветку и затянул с ее помощью жгут, свитый из его шарфа. Ник глотнул еще бренди и попытался изобразить улыбку.

— У меня не было выбора, Бен. Либо я его, либо он меня. Ты ведь видел? Он выстрелил без предупреждения и подбежал прикончить меня!

— Нам сейчас некогда говорить об этом, мистер Аллардайс, — ответил я. — Надо найти место, где можно будет укрыть вас, пока я схожу за помощью.

— Поступай как знаешь, Бен, — сказал Ник.

Инстинкт заставил меня идти к скалам. Примерно в миле от того места, где мы сейчас стояли, начинался глубокий овраг, полого спускающийся к берегу моря. Если нам удастся незаметно добраться до оврага, мы успеем спрятаться в одном из тайников дяди Джейка — маленькой пещере в песчанике над ручьем, в четверти мили от моря.

Прежде всего надо было отделаться от лошади, тем более что подковы оставляли слишком заметный след. Я ссадил Ника и хлестнул как следует кобылу прутом, погнав ее в сторону Оттерхеда.

Нас выручил туман. Дважды Ник терял сознание, но каждый раз тут же приходил в себя и брел дальше. Мало-помалу, почти через час после того, как бросили лошадь, мы добрались до пещеры Джейка — укромной расщелины с песчаным полом, вход в которую надежно прикрывали плющ и кустарник.

Ник был еле жив после перенесенного и лежал совсем без движения, пока я раздевал его и промывал рану. Я ослабил жгут и перевязал руку, порвав на бинты подкладку куртки Ника. Час или два я еще крепился, но потом и сам уснул. Тем временем люди Кастера обшаривали скалы, не подозревая, что мы тут же рядом.

За час до заката я проснулся и выглянул из пещеры. Кроваво-красное солнце спускалось к Хэлдонским холмам, кутаясь в тяжелые багровые облака. Я прислушался — с берега доносился какой-то скрипучий звук. Нетрудно было сообразить — то Сэм Редверс крал гравий. Мне сразу стало легче на душе: Сэм превратился в бунтаря с тех пор, как Кастеры прибрали к рукам все права на прибрежную полосу, лишив его средств к существованию.

Я прополз через кустарник и выглянул из него; совсем рядом орудовал Сэм. Заметив меня, он тотчас смекнул, в чем дело, и, продолжая свою работу, постепенно приблизился к кустам.

— Я спрятал мистера Аллардайса в пещере Джейка посередине оврага, — сообщил я ему.

На лице Сэма отразилось сильное удивление.

— А мы считали, что он уже мертв, — ответил он. — Сторожа говорили, что из него кровь хлестала, как из зарезанной свиньи, они прошли по вашим следам до старого форта. И как только вам удалось спуститься по оврагу?

— Что происходит в деревне? — спросил я его вместо ответа.

— Сквайр Кастер обещал сто гиней тому, кто найдет вас живыми или мертвыми.

Этим было сказано все. Я понял, что чуть не все население к западу от Дорчестера будет усиленно разыскивать нас.

Я объяснил Сэму, что надо сделать.

— Прежде всего доставь нам чистые бинты, теплую одежду, одно-два одеяла и хоть сколько-нибудь еды. Потом дай знать мисс Далси, но только не проговорись никому, где мы укрылись.

Я не сомневался, что мисс Далси готова сто миль пройти босиком, чтобы помочь брату.

— Я вернусь, как только стемнеет, — сказал Сэм. — Но к пещере подходить не стану, чтобы не навести никого на след. А положу все в мой кожаный мешок и оставлю его вон под тем утесом.

Он показал на большую скалу, возвышавшуюся в таком месте, куда не доходил прилив.

— А еще я скажу вот что, Бен, — продолжал он. — Один из вас рассчитался сполна с Кастерами, и я этого никогда не забуду. Я вас не брошу, хотя бы мне за то пришлось стоять рядом с вами на суде.

Край солнца уже коснулся холмов, и начало темнеть. Я вернулся обратно к пещере и обнаружил Ника сидящим. Он шарил вокруг себя, пытаясь найти флягу. Я разыскал ее и дал ему выпить глоток, после чего передал то, что услышал от Сэма, и спросил, верно ли я поступил, попросив сообщить обо всем его сестре.

Ник пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Видно, его уже начинала одолевать лихорадка. Вскоре он опять уснул, а я, скрестив ноги, сел караулить у входа в пещеру.

Должно быть, я вздремнул, потому что звук шагов по гравию заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Я не решался выйти, но тут трижды раздался крик козодоя, причем третий крик последовал с перерывом. Это был один из наших старых охотничьих сигналов, и я понял, что спокойно могу спускаться на берег.

Там меня ждал. Сэм с полным мешком всякого добра, а рядом с ним — мисс Далси- собственной персоной.

— Вы подождите, Сэм, — попросила она. — Спрячьтесь пока. Бен приведет меня обратно.

Я взял ее за руку и повел вверх по оврагу. За четверть часа мы добрались до тайника.

В пещере царила непроглядная тьма. Слышно было только тяжелое, свистящее дыхание Ника. Сэм догадался положить в мешок потайной фонарь, который я и зажег. Ник лежал на спине, красный от жара, весь в испарине. Мисс Далси велела разобрать мешок, а сама стала разбинтовывать рану. Я как раз выкладывал съестные припасы на выступ и стоял к ней спиной, когда раздался громкий щелчок и Ник протяжно застонал. Обернувшись, я увидел, что мисс Далси улыбается.

— Нашла, — сказала она, показывая мне хирургические щипцы, в которых была зажата пуля Бэзила. Из маленького надреза под самой ключицей Ника сочилась кровь.

Мисс Далси наложила на обе раны мазь, затем плотно и надежно перевязала их.

— Здесь нельзя разжигать огня, — снова обратилась она ко мне. — Я пришлю одеяла и побольше теплой одежды. Укрывайте его хорошенько и не давайте шевелить рукой, даже миску держать не давайте. А это возьмите себе, Бен, вам пригодится.

Она протянула мне плитку табаку и короткую глиняную трубочку.

— Я буду здесь завтра в это же время, — сказала она на прощанье, когда я отвел ее на берег.

Глава третья

Мы провели в пещере девятнадцать дней и двадцать ночей, и не было ночи, чтобы к нам не приходила мисс Далси, когда с Сэмом, когда одна. И это несмотря на то, что Кастеры и их подручные день и ночь прочесывали окрестные деревни и патрулировали побережье. Они знали, что мы где-то поблизости, но так и не смогли нас найти. Я все думал, что будь у них хоть капля здравого смысла, они должны были установить наблюдение за мисс Далси и проследить ее до ручья. Может, они и пытались, да она их перехитрила. Так или иначе нас никто не нашел. Тем временем рана Ника заживала с чудесной быстротой.

Вы спрашиваете, почему я не взял ноги в руки и не улизнул, раз я не был замешан в убийстве? Так вот, дело в том, что мне это и в голову не приходило, я чувствовал себя надежнее рядом с Ником. Меня брал страх при одной только мысли о том, чтобы расстаться с Ником и обороняться в одиночку.

Я был молод тогда, теперь мне куда ближе до могилы, но на вопрос, почему я не задал стрекача из пещеры и не попытался поладить с Кастерами, выдав Ника, могу только сказать, что лучше я убил бы самого себя на месте.

И ведь, когда Ник и мисс Далси разработали свой план, Ник предлагал мне покинуть его. Сказал, что мать прислала достаточно денег, чтобы мы могли оба уехать за границу, а если я останусь, он готов поделить со мной деньги пополам. Но я ответил, что какой бы путь он ни избрал, его выбор подойдет и мне, что я скорее всего попадусь, едва уйду от него, и только наведу на его след шерифа и Кластеров.

Услышав эти слова, Ник улыбнулся и ответил:

— Хорошо, Бен, дружище, я втянул тебя в эту переделку, и я должен тебя выручить! Ты поступил, как настоящий товарищ, и я этого никогда не забуду.

Ник не счел нужным обсудить свои замыслы со мной, и я только много позднее узнал, что придумали мисс Далси, ее мать и один их родственник, бывший военный моряк, нашедший себе хорошее местечко на суше, в Плимуте. Весь их план основывался на том, что Ник как-никак без пяти минут врач.

И вот однажды вечером Ник велел мне сложить все наши вещи в принесенный мисс Далси саквояж и быть готовым выходить в полночь, как только Сэм подаст сигнал. Сказал, что мы поплывем морем, поскольку водный путь для нас единственно безопасный. Сперва доберемся до Фалмута на побережье Корнуолла, а там пересядем на военный корабль, который доставит нас через океан в Кингстон, или в Порт-оф-Спейн, или еще какой-нибудь порт, откуда потом можно будет перебраться в Мэйн.

— Свое плавание мы отработаем, — объяснял Ник. — Я в качестве судового врача, ты будешь моим слугой. Тебя никогда не манило море, Бен?

Я ответил отрицательно. Мальчишкой я ходил на лов макрели и убедился, что плохо переношу качку. К тому же мне вовсе не улыбалось очутиться на борту военного корабля. Я знал в деревне людей, которые служили на флоте, и все они предпочли бы умереть, чем попасть туда снова.

Видно, Ник разгадал мои сомнения, потому что он продолжал:

— Да ты не тревожься, Бен! Хорош я буду, если в награду за верность помещу тебя на полубак военного корабля. Нам бы только добраться, а там нас ждут плантации и богатство, и никакие королевские указы нас не достанут!

Мне хотелось еще спросить, почему нельзя было устроиться на обычном торговом судне, но тут с берега донесся сигнал Сэма. Мы вышли из пещеры и стали пробираться вниз по оврагу. Из мрака донесся скрип уключин, потом скрежет киля о гравий.

В то время я так плохо разбирался в морском деле, что думал весь путь до Фалмута проделать на шлюпке. А когда мы отошли подальше от берега и нас стало бросать на волнах, я сильно усомнился, что мы вообще доберемся туда.

Ник чувствовал себя ненамного лучше, чем я. Он сидел молча на корме, погруженный в мрачные размышления. Внезапно из темноты вынырнул, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, корпус судна.

Мы вскарабкались по веревочному трапу. Для Ника с его рукой это было не так-то просто, но все же он справился. Человек, который доставил нас, подогнал шлюпку к корме, где ее привязали, и тоже поднялся на судно.

Едва мы ступили на борт, как на корабле началось движение, послышались слова команды. Судно быстро заскользило по ветру, а нас повели вниз, в маленькую каюту, где мы могли спать на рундуках. После стольких тревожных ночей я здорово устал, и необычность обстановки меня не трогала. Я заснул как убитый и проснулся только двенадцать часов спустя.

Проснувшись, я первым делом увидел Ника. Он сидел у столика и уписывал баранину с белым хлебом. Должно быть, Ник захватил собственные припасы, потому что на бриге в отношении еды были не очень-то разборчивы. Мы провели на нем двое с половиной суток, и все это время команда в составе семи человек получала только пожелтевшую солонину да червивые сухари.

Приключения — вещь хорошая, Джим, для того, кто их любит; я же, оглядываясь теперь назад, вижу, что был рожден для мирной, спокойной жизни, а не для суровых испытаний. Тем большее восхищение вызывал у меня Ник. Он получил утонченное воспитание, всегда имел все, что только можно купить за деньги, и тем не менее сразу почувствовал себя на море как рыба в воде.

Мне мало что запомнилось из этого моего первого путешествия. Бриг назывался «Милость господня»; это был голландский контрабандист, шедший из Гааги с грузом цветочных луковиц на палубе (голландские тюльпаны как раз вошли в моду в Англии) и с какими-то бочонками в трюме.

Обращались с нами на бриге любезно, как и положено с платными пассажирами. Постепенно мой желудок перестал бунтовать, и я свыкся с качкой гораздо быстрее, чем ожидал сам. Вскоре я уже с удовольствием стоял на носу, слушая пение ветра в вантах и провожая взором бегущие вдаль зеленые валы. Я забывал о своем положении, в то время мне еще не было и девятнадцати, и будущее рисовалось мне в радужном свете.

Мы достигли Фалмута без происшествий. Однако здесь Ник предупредил меня, что нам придется оставаться на борту, пока к судну, на котором мы поплывем через океан, пойдет плашкоут. Шлюпка доставит нас на этот плашкоут, и наше путешествие начнется всерьез.

...Это произошло два дня спустя.

Мы стояли на якоре довольно близко от берега, и я увидел толпу людей, спускавшихся к пристани между двумя шеренгами солдат морской пехоты в красных мундирах. Я одолжил подзорную трубу и стал рассматривать эту группу, которая тем временем начала грузиться на плоскодонное суденышко. Вскоре я понял, что это каторжники, скованные вместе по четыре. Плашкоут взял курс на кооабль, стоящий у самого горизонта, милях в шести-семи от берега.

Я все еще следил за этой необычной сценой, когда Ник тронул меня за локоть. Он стоял в новом плаще, держа в руке саквояж.

— Пошевеливайся, Бен! — сказал он. — Вот и наш транспорт.

Мы спустились в шлюпку и подошли к плашкоуту, который в это время достиг уже середины пролива. Сидевший на корме сержант вежливо поздоровался с Ником и сухо кивнул в ответ на мое приветствие.

Всего на плашкоуте плыло десятка четыре ссыльных; и только один, сидевший вблизи меня, не был подавлен своим положением. Он устремил зоркие зеленые глаза на горизонт, и было в его лице нечто такое, что я подумал — этот оставляет Англию без всякого сожаления. Остальные жадно всматривались в родную землю.

Время от времени, когда внимание сержанта отвлекалось разговором с Ником, каторжник устремлял на охранника взгляд, полный холодной ненависти. Я содрогнулся бы от такого взгляда, хотя ноги и руки каторжника были надежно закованы в кандалы.

Около полудня мы подошли достаточно близко к кораблю, чтобы прочитать его название, написанное большими буквами на корме. Он смахивал на фрегат четвертого-пятого ранга, но и в то же время от него отличался: на корме и на носу было необычно много надстроек. Удивило меня и то, что девять из десяти пушечных портиков забиты. Это не был обычный тюремный транспорт — перевозкой ссыльных занимался предназначенный для этого корабль «Неистовый». Многочисленные надстройки и забитые пушечные портики лишали «Моржа» всех качеств военного корабля.

Было что-то зловещее в этом судне, сочетавшем в себе признаки фрегата, «купца» и плавучей тюрьмы. Я ступил на его палубу с предчувствием чего-то недоброго, чему и сам не мог найти названия. Словно здесь притаилась сама смерть, и всем, кто находился на борту, — капитану, команде, солдатам, каторжникам, никогда не суждено было больше увидеть сушу. Возможно, Ник тоже ощутил нечто подобное. Когда он полез через больверк и я протянул руку, чтобы взять саквояж, я коснулся его ладони — она была влажная и холодная. Вдруг он поежился, и его глаза точно сказали: «Ну что ж, Бен, кажется, дело начинается всерьез!»

Нас встретил капитан, степенный пожилой человек в синем мундире без эполетов. Он деловито обратился к Нику:

— Мистер Аллардайс, если не ошибаюсь?

Ник улыбнулся и кивнул, а капитан продолжал:

— Вы с вашим слугой поместитесь в средней части корабля, рядом с солдатами. Когда пробьет шесть склянок, я распоряжусь, чтобы фалмутские пассажиры были выстроены для осмотра. Мы уже двоих зашили в брезенты, мистер Аллардайс. Надеюсь, что теперь, когда вы присоединились к нам, у нас больше не будет больных до самого Порт-Ройяла.

— Это зависит, — ответил Ник учтиво, — от их нынешнего состояния, сэр.

Капитан выразительно взглянул на него, но ничего больше не стал говорить. Минут десять спустя, пытаясь разместить наши вещи в отведенной нам тесной клетушке позади грот-мачты, я почувствовал, как «Морж» накренился и заскользил по волнам. Выглянув в открытую дверь, я увидел расправляющиеся на ветру паруса. По вантам и реям, словно обезьяны, сновали матросы.

Ник обратился ко мне:

— Раньше это был сорокавосьмипушечный фрегат, Бен. Рассчитан на команду в сто десять человек. Угадай, сколько теперь людей на борту?

Я ответил, что не имею ни малейшего представления и не понимаю, как он может это знать, едва ступив на борт.

— Человек всегда должен стремиться знать, что происходит вокруг него, — ответил Ник, озабоченно потирая свой длинный подбородок. — Я беседовал с нашим спутником, сержантом морской пехоты Хокстоном. Команда насчитывает шестьдесят человек, а этого совершенно недостаточно. Далее, на корабле находится два десятка солдат под командой двух офицеров. А под палубой, там где раньше из портиков скалились пушки, закованы в цепи двести сорок человек, Бен, — слишком много, сдается мне, чтобы можно было устроить для них моцион на палубе, даже если разбить их на группы!

Глава четвертая

...Стоит подробнее рассказать о судне, которому суждено было сыграть такую большую роль в дальнейших событиях.

Это был фрегат водоизмещением всего в триста тонн, маневренный и быстроходный. В свое время «Морж» мог, вероятно, обойти большинство судов той же оснастки, но переоборудование из военного корабля в транспорт ухудшило его остойчивость, он сильно кренился на волне и уваливался при встречном ветре — очевидно, из-за нагромождения шатких надстроек.

Мне еще предстояло хорошо узнать этот корабль и его повадки, Джим. Я уже говорил, что быстро почувствовал себя на море, как прирожденный моряк, — вероятно, потому, что был крепок и вынослив, хотя и маловат ростом, и еще потому, что от моего родного дома было рукой подать до пролива.

Мне сразу пришлись по сердцу лихие обводы «Моржа», его стройные мачты и послушание рулю в неожиданный шквал, и потому, что я полюбил судно, мне было жаль его, обреченного ежегодно мотаться через океан с грузом несчастных узников, вместо того чтобы меткими залпами гнать французов и испанцев с морских просторов в порты, заделывать пробоины.

«Морж» был двухдечный корабль; нижнюю, пушечную палубу превратили в плавучую тюрьму для каторжников.

Командир корабля, капитан Айртон, был моряк лет пятидесяти, высокий и сухощавый, весь в шрамах. Он взялся перевозить каторжников лишь потому, что состояния не имел, а пенсии на жизнь не хватало.

Должность помощника капитана занимал лейтенант Окрайт, совсем еще юноша; однорукий боцман, старый морской волк, опекал его, словно бабушка любимого внучка. Охраной командовали два хлыща, совершенно не подходившие к должности офицера; они направлялись к месту своей службы в Вест-Индии. Собственно, все их обязанности выполнял сержант Хокстон — тот самый служака с бычьей шеей, который доставил нас на борт, — и он очень скоро снискал всеобщую ненависть на корабле не только у каторжников, с которыми обращался самым варварским образом, но и у команды и солдат. Списанный с флота фрегат не самое подходящее судно для перевозки каторжников. Но в том году в портах западного побережья сильно возросла преступность; после заключения мира последовало несколько неурожаев, а неурожаи повлекли за собой возмущения, и весенние судебные сессии в Уинчестере, Дорчестере, Эксетере и Тонтоне приговорили к высылке шестьсот сорок мужчин, женщин и детей.

Мало кто из них, даже осужденные на короткие сроки, мог надеяться когда-либо вновь увидеть родные места. Война заметно сократила приток черных рабов, и безжалостные надсмотрщики-метисы заставляли белых невольников работать до изнеможения.

Даже английские власти были смущены последним отчетом с «Неистового»: около сотни каторжников отдали богу душу в пути, еще тридцать человек скончались вскоре по прибытии на место. Мертвый невольник плантатору ни к чему, да и немощный тоже. Из Порт-Ройяла посыпались жалобы, и власти постановили, чтобы очередную партию каторжников сопровождал судовой врач.

Все это я узнал, понятно, гораздо позже, когда жизнь свела меня с беглыми каторжниками и рабами из Вест-Индии. В то время там часто встречались мужчины и парни, которым нечего было продать, кроме собственных рук, и которые шли в кабалу на плантации за скудное вознаграждение, стол и жилье.

Карибские пираты пополняли свои ряды почти исключительно за счет беглых каторжников и рабов, а также насильно завербованных моряков. Последние, попав в плен к пиратам, предпочитали примкнуть к победителям и променять солонину и линек на буйную жизнь в тени виселицы. Видя, как судовладельцы и офицеры обращаются с моряками, я только удивлялся, что они все не перебегают к пиратам. Если вы относитесь к человеку, как к тупому, злобному животному, Джим, он скорее всего таким и станет и вцепится в вас зубами, едва вы зазеваетесь.

...Я затрудняюсь даже описать вам, что делалось на пушечной палубе, где были собраны люди, которым предстояло стать грозой морей под главенством этого архидьявола Флинта.

Прежде всего вас поражало зловоние: около двухсот пятидесяти человек, скованных по четыре, занимали пространство, в котором могло разместиться от силы полсотни подвесных коек. А пушечные портики, как я уже говорил, были забиты, и воздух проходил только через два зарешеченных отверстия — одно у носа, другое у кормы, — если не считать люки, отпираемые дважды в день для раздачи пищи.

До того, как очутиться на «Морже», эти люди не один день провели в застенках, умирая с голоду, и к нам попали только самые выносливые, уцелевшие от страшных эпидемий, подобно ангелу смерти опустошавших тюрьмы между судебными сессиями.

Всякие люди собрались здесь: молодые деревенские парни и престарелые, седые бедняки, рослые верзилы с огромными кулачищами и жалкие калеки, жертвы законов против бродяжничества. И всех их объединяло мрачное отчаяние, из-за которого вольному человеку было опасно приближаться к ним иначе, как в сопровождении вооруженных до зубов солдат.

В тот день, когда трое каторжников скончались и были зашиты в брезент для похорон на морском кладбище, Ник попытался убедить капитана регулярно выпускать узников на палубу, чтобы они прогулялись и ополоснулись морской водой. Он объяснял, что ежедневное пребывание, на морском воздухе и относительная чистота тела помогут предотвратить эпидемию, способную за неделю скосить две трети каторжников. Но капитан и слышать не хотел о массовых прогулках. Он отвечает за безопасность на корабле. Людей у него в обрез, и он не может выделить никого в помощь малочисленной охране. Двадцать два человека на двести сорок негодяев!

Ник заметно помрачнел после этого разговора. Он все чаще прописывал своим подопечным больничный рацион и прогулки у люка, чем изрядно обозлил солдат, которые должны были час за часом стоять в карауле, вместо того чтобы отдыхать между вахтами.

Однажды вечером, когда люки задраили после очередного обхода, Ник, опираясь на борт и глядя, как заходящее солнце превращает море в чашу с червонным золотом, облегчил передо мной свою душу.

— Бен, — сказал он. — Я скорее за них, чем против! Если бы они вырвались наверх и пошвыряли за борт всех людей короля, я стоял бы рядом и размахивал шляпой, приветствуя это справедливое дело!

От таких слов у меня по спине побежали мурашки — это говорил человек, получивший хорошее воспитание и сам занимавший на борту должность офицера!

Ник продолжал:

— Есть там, внизу, один человек, способный на это, человек, которого ни угрозы, ни голод не заставят плыть по течению. Этот человек не будет невольником, Бен. Он уже испытал эту долю и вырвался на свободу, и сделает это снова.

Ник выпрямился и сплюнул в море.

— Будь прокляты те, кто способен гнать за море своих собратьев, словно скот на продажу! — выпалил он. — Это Кластеры и им подобные толкают людей на беззаконные дела, а кто раз провинился, у того уже нет никаких надежд снова стать человеком! Ты понимаешь, как это действует на людей, Бен? Их сердца превращаются в сгустки ненависти!

Я знал человека, о котором он говорил, — это был Пью. И вам тоже довелось его узнать, Джим, только он был лет на двадцать моложе, когда я впервые столкнулся с ним.

Он был прикован к главной цепи, тянувшейся во всю длину пушечной палубы, вместе с тремя другими узниками, такими же головорезами, как сам Пью. Первым слева от него сидел могучий детина лет двадцати, у которого руки были как дышла, а буйный взор с трудом пробивался сквозь заросль темных волос и бакенбард. Звали его Андерсон, уже тогда он прославился неукротимым, вспыльчивым нравом.

Дальше следовал Черный Пес, щуплый рябой юноша, проходя ученичество у замочных дел мастера, он проявил повышенный интерес к чужим замкам. Свое прозвище он получил благодаря длинным черным волосам, которые оттеняли его бледное лицо и придавали ему сходство со спаниелем. Черный Пес с самого начала подпал под влияние Пью и все те годы, что я их знал, оставался его подручным.

Последний из четверки, сидевший у самой переборки, был тоже ваш старый знакомый — не кто иной, как Израэль Хендс. До тех пор он еще ни разу не встречался с остальными тремя, которые попали на судно из одной тюрьмы. Угрюмый от природы, Израэль держался особняком и все время усердно обрабатывал какую-то поделку из кости, неустанно шлифуя ее о звенья своей цепи. Я решил тогда, что он трудится над моделью парусника, намереваясь продать ее за несколько пенсов по прибытии на место. Позже оказалось, что Хендс ухитрился из столь необычного материала изготовить короткий, но страшный нож. Я говорю об этом потому, что оружие, изготовленное Хендсом во мраке под палубой, сыграло немалую роль в нашей судьбе.

Здесь уместно, пожалуй, рассказать вам несколько больше об этом милом квартете, ставшем ядром дьявольской шайки, с которой мне пришлось плавать в последующие годы.

Пью — признанный главарь четверки до появления Джона Сильвера — начинал свою жизнь мальчиком на побегушках в Дептфорде; я слышал от него, что он не знал ни отца, ни матери. Может быть, это было к лучшему, потому что они скорее всего кончили свою жизнь на виселице. Юношей Пью попал в море, в первые годы Испанской войны был капером. Подобно большинству приватиров, он быстро разобрался, что выгоднее — иначе говоря, предпочел каперству открытое пиратство и стал грабить подряд все суда, независимо от национальности.

В отличие от Сильвера Пью никогда не связывался с работорговлей, а продолжал пиратствовать у берегов Аравии, пока военные корабли не очистили

Персидский залив; тогда он вернулся на родину и стал контрабандистом. На берегу близ Фоуи в схватке с таможенной полицией Пью был ранен; приятели скрылись в ночном мраке, а его взяли. Его ожидала виселица, только молодость и могучее сложение спасли ему жизнь: раб Пью представлял для правительства большую ценность, чем труп на виселице на перекрестке корнуоллских дорог...

Туповатый Джоб Андерсон был портовым грузчиком; его схватили в той же стычке. Он родился в Бристоле и еще в юности столкнулся с контрабандистами. Подобно большинству этих людей, Джоб любил выпить; глотнув вина, он превращался в льва, а трезвый был послушен, как ягненок.

Израэль Хендс, которому тогда было около тридцати, успел уже стать прожженным негодяем. Он плавал с самым пресловутым из всех пиратов, знаменитым Эдвардом Тичем, более известным под кличкой Черная Борода. Незадолго до моей встречи с Хендсом кровавой карьере Тича положил конец сметливый лейтенант из колоний, молодой парень по фамилии Мэйнард.

Израэль Хендс был у Тича пушкарем и спасся только благодаря тому, что находился на берегу на излечении после одной из милых забав своего капитана. Черная Борода любил подшутить: в разгар веселой пирушки в каюте он вносил еще большее оживление, незаметно опуская под стол пистолеты и посылая наугад пули в ноги своим собутыльникам. Дня за два, за три до встречи с кораблем Мэйнарда у капитана как раз проходила очередная попойка, и Израэль Хендс, сидевший напротив Черной Бороды, получил пулю в колено; с тех пор и до конца своих дней он всегда прихрамывал.

После гибели Тича Израэль бежал в Нью-Провиденс, островную республику пиратов, и плавал со многими капитанами, в том числе с Инглендом, Девисом и Стид-Беннетом.

Израэль явно родился под счастливой звездой. Ингленда высадили на остров, Стид-Беннет был пойман и повешен, но пушкарь каким-то образом вышел сухим из всех переделок и вернулся в Бристоль, намереваясь зажить в довольстве на свою долю в пиратской добыче.

Однако ром погубил Хендса, как губил других его приятелей, и уже через полгода ему пришлось заняться мелким воровством, чтобы добыть средства к существованию. Летом он участвовал в ограблении таможенного склада в Уотчете и в итоге оказался в кандалах рядом с Пью.

Ну вот, Джим, это, собственно, все. Должен сказать, что, на мой взгляд, этой четверке еще повезло, потому что уже к двадцати годам они были самым подходящим украшением для виселицы. Что поделаешь, так повелось — люди, которых толкает на преступление нужда, рассчитываются сполна и отправляются на тот свет, а негодяи вроде Пью и Хендса благополучно здравствуют и бесчинствуют до глубоких седин.

А теперь расскажу, как мы в этом злополучном плавании столкнулись с самым прожженным изо всех них.

Как я уже говорил, в безветренный вечер мы с Ником стояли, беседуя, возле носового люка. Вдруг у самого горизонта с левого борта вспыхнуло яркое пламя. Впередсмотрящий поднял тревогу, и капитан вышел на палубу узнать, что случилось.

Сначала мы подумали, что там горит корабль, но минуту или две спустя пламя превратилось в красную точку, а затем и вовсе исчезло. Мы решили, что это был сигнал бедствия. Капитан Айртон тотчас велел рулевому править в ту сторону.

Последующие события показали, что лучше бы капитан проявлял человеколюбие на своем судне.

Мы внимательно наблюдали за горизонтом, но новых сигналов не последовало. Должно быть, потерпевшие крушение, заметив огни «Моржа», подожгли свой парус в последней отчаянной попытке привлечь наше внимание.

Мы подошли к ним только под утро. Розовое сияние зари осветило безбрежный океанский простор и на нем — одиноко дрейфующий баркас.

Ник вооружился подзорной трубой, потом передал ее мне. Я увидел рослого, широкоплечего человека. Он был одет в костюм из доброго сукна, отделанная позументом шляпа оставляла открытым высокий чистый лоб. Он улыбался во весь рот, зато его товарищ, коренастый моряк с почерневшим от солнечных лучей лицом, лежал при последнем издыхании плашмя на банках.

— Вы подниметесь сами, или вам надо помочь? — крикнул капитан Айртон.

Человек в шляпе лихо отдал ему честь и звонко ответил:

— Я поднимусь к вам мигом, сэр, но за Томом придется спустить люльку: бедняга чуть жив!

Здоровяк поднялся по трапу и ступил на палубу, приветствуя капитана почтительным жестом и широкой, до ушей, улыбкой, от которой его кроткие голубые глаза вспыхнули мальчишеским задором.

— Докладывает капитан Сильвер, сэр, — заговорил он приятным и вежливым голосом, — бывший шкипер и совладелец барка «Розалия» — невольничьего судна, вышедшего из Гвинеи двадцать девять дней тому назад! Господь благослови вас, сэр, мой добрый плотник и я не забудем, что вы спасли нам жизнь, во всяком случае, мне, так как боюсь, что бедняге Тому уже ничто не поможет.

Айртон спросил, сколько дней они пробыли в лодке.

— Двадцать три, — последовал ответ. — От всей команды осталось только четверо после того, как на корабле вспыхнул пожар, спустя неделю после отплытия!

— Что же случилось с остальными двумя? — осведомился капитан.

— Отдали концы, сэр, как честные моряки, служившие своему капитану до последнего вздоха, — отчеканил Сильвер. — А теперь, сэр, я ваш слуга на всю жизнь, прошу извинить меня, только дайте мне добрую кружку холодной воды. Отныне я пью одну воду, сэр. Скорее умру, чем разбавлю ее чем-нибудь!

Пока они беседовали, два моряка спустились в баркас и положили бесчувственного плотника в люльку. Затем его подняли на борт и отнесли в каюту.

В тот день и последующую ночь я больше не видел спасенных. С ними обращались хорошо, и Ник, которого вызвали осмотреть плотника, сообщил мне, что он встанет на ноги через день-два, а Сильвер пребывает в полном здравии, словно не было никакого бедствия.

— Уж если кого называть удачником, то именно этого работорговца, — сказал Ник. — Чтобы такое вынести, нужно иметь сложение и запас сил, как у хорошего быка.

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского Л. Жданова

Холодное пламя

Хребет Бихор в народе называют «водонапорной башней». С его уходящих под облака круч стекают сотни бойких ручейков, весной, во время таяния снегов, превращающихся в бурные потоки. Немало удивительных творений создала природа с помощью этих необычных резцов в толще горного массива: причудливо извилистые коридоры с отвесными стенами, таинственные подземные дворцы-пещеры, глубокие провалы, на дне которых спрятались ледники.

...Тропинка, петляющая по хвойному лесу, ведет вас от живописного местечка Падиш к Пояна Флорилор — «Поляне цветов», встречающей гостя ярким ароматным ковром естественной высокогорной оранжереи, и тут же снова ныряет в прохладный полумрак векового бора. Сквозь густую хвою местами пробиваются тоненькие ручейки солнечных лучей. Но вот стволы редеют, и вы оказываетесь у края заполненной мглистым туманом котловины. Почти правильной круглой формы, необычная на вид, темная и совсем не гостеприимная, она не очень-то заставляет путника торопиться со спуском. Но мысль о том, что на дне ее кроется одно из замечательнейших творений природы, побеждает нерешительность.

В эту впадину спускаются за несколько часов до полудня. В зеленом рассеянном свете, струящемся между ветвей деревьев, узенькая тропинка неожиданно ныряет в расселину. По сторонам угадываются очертания ледяных колонн, массивных, монументальных, покрытых толстым слоем молочно-белого, матового инея. Кругом холодное и безмолвное застывшее царство — и сами причудливо изрезанные выступами и трещинами каменные стены, и фантастическое нагромождение нанесенного потоком бурелома, и засохшая хвоя на ветвях елей, ломкая, как стекло… Чем глубже спускаешься в пещеру, тем больше окутывает тебя настоящий зимний холод. Наконец своды неожиданно расступаются, уходя в темноту.

Медленно тянется время, и с каждой минутой в пещере светлеет. От входа яркое пятне света неслышно крадется ко дну. К полудню стенки начинают слезиться — это тает скопившийся за ночь иней. Ледяные колонны постепенно становятся прозрачными. Косые лучи солнца и тут гонят стужу прочь, словно магнитом притягивая к себе тонкую дымку тумана, курящуюся на дне. Туман густеет и вот уже легким облачком устремляется к светящейся арке входа, исчезая в куще растущих там деревьев. Долгожданный спектакль сейчас начнется.

В момент, когда солнечный шар появляется у восточного края входа в пещеру, его лучи озаряют основание первой ледяной глыбы. Еще несколько мгновений, и он расплавленным стеклом брызжет на цоколи колонн. И тогда основания колонн прямо на глазах начинают словно бы испаряться. Когда солнце доходит до середины пещеры, ледяные столбы становятся совершенно прозрачными, и лишь обильно выступившие на них капли «пота» выдают их присутствие. Ледяные кристаллы окрашиваются в золотисто-розовый цвет, бросая пламенеющие отсветы на тянущиеся к выходу из пещеры клубы пара.

Робкая радуга загорается возле колонн. В этой неповторимой игре света на поднимающихся вверх легких волнах тумана трепещут радужные переливы и разноцветные блики. Лед сверкает все ярче и ярче и вдруг, когда солнце приходит в зенит, вспыхивает ослепительным пламенем. От основания колонн «огонь» струится вверх, пылает и ширится. Необычное зрелище длится до тех пор, пока лучи солнца проникают в подземный «театр». Затем, словно в настоящем зрительном зале после окончания спектакля, «огонь» начинает медленно гаснуть, все холодеет и застывает, чтобы в следующий ясный полдень вновь вспыхнуть неповторимой фантазией волшебного, живого фейерверка.

Штефан Георгиу, румынский журналист

Возьми моего сына, отдай мне свое сердце

Война между племенами начиналась так: длинные пироги, наполненные воинами в боевой раскраске, отчаливают от берега и для начала — чтобы обмануть злых духов и возможных вражеских лазутчиков — плывут в совершенно другую сторону. Скрывшись от любопытных взглядов, воины пристанут к берегу, затопят лодки на мелком месте и через лес подберутся к вражеской деревне. Ворвавшись в нее, нападающие не щадят никого: ни мужчин, ни женщин, ни детей. У мужчины, которого вы видите на нижнем снимке, люди из деревни Варес убили сына в то время, когда деревни Варес и Басим враждовали. Когда же между деревнями заключили мир, старейшины Вареса решили отдать ему мальчика, оставшегося сиротой, — его родителей убили люди из Басима. Но это было давно, когда деревни еще враждовали...

Вырастить ребенка на Новой Гвинее куда труднее, чем в других местах планеты. Судите сами: недостаточное питание, отсутствие медицинской помощи, малярийный климат болотистых джунглей; добавьте к этому ядовитых насекомых, крокодилов, стихийные бедствия — и вы поймете, почему из пяти новорожденных выживает на Новой Гвинее один и почему папуасы относятся к своим детям как к величайшему сокровищу.

Еще не так давно человеческая жизнь на Новой Гвинее ценилась крайне низко, иной раз дешевле пачки черного прессованного табака. Племена и деревни воевали между собой, и беспрестанная вражда разделяла близких соседей так, как не могли разделить горы и леса. Нельзя сказать, что межплеменная вражда прекратилась в наши дни, но, во всяком случае, по мнению людей, хорошо знающих Новую Гвинею, нынешнее положение нельзя даже сравнить с недавним прошлым.

И в этом сыграла свою роль свойственная папуасам любовь к детям.

Вражда между племенами доходила до того, что обычно папуасы боялись уходить далеко от своей деревни, ибо на чужой территории их обязательно бы убили. Недаром исследователи отмечали, что на Новой Гвинее жители деревень, расположенных в пятнадцати минутах ходьбы от моря, ни разу в жизни не бывали на морском берегу и знали о том, что в море соленая вода, лишь понаслышке!

Чтобы лучше понять все сказанное выше, нужно чуть подробнее разобраться в том, что такое папуасская война и каковы ее причины.

Война могла начаться с экспедиции за головами. Поводов для экспедиции за головами бывает множество. К примеру, в деревне умер человек. Не то чтобы его утащил крокодил, или упало на него дерево, или утонул он в реке — все это показалось бы совершенно нормальным. Нет, просто почувствовал себя плохо, метался в бреду, мучился и без всяких видимых причин умер. Для папуаса дело совершенно ясно: колдовство. Наслать порчу могли только враги, скорее всего жители враждебной деревни. Им необходимо отомстить, и не только потому, что должна быть восстановлена справедливость, но и для того, чтобы дух умершего обрел покой и не строил козней против живых.

Приглашают союзников, готовят яства для будущего пира победителей, бьют в барабаны — и вот раскрашенные воины гуськом уходят из деревни. Может быть, им придется много дней выжидать удобный момент, когда они стремительно ворвутся в чужую деревню, поражая копьями и дубинками всех встречных. Потом вернутся домой с головами врагов, распевая победную песнь:

«Мы убили человека, мы убили человека, нам хорошо!»

Надо сказать, что все описанное нами еще далеко не совсем ушло в область преданий, и кое-где в наиболее недоступных местах острова существуют охотники за черепами. А лет тридцать-пятьдесят назад в вечном страхе перед нападением соседей жила большая часть новогвинейцев.

Колониальной администрации приходилось бороться с этими межплеменными войнами потому хотя бы, что они мешали любому ее начинанию: от картирования территории до обыкновенной инспекционной поездки чиновника. О какой поездке вообще могла быть речь, если, дойдя до границ территории своего племени, носильщики складывали груз и наотрез отказывались сделать хоть шаг дальше!

Администрация, конечно, боролась своими методами: судила зачинщиков войн (а что они понимали в законах белых людей?); сажала в тюрьму папуасов, пойманных в боевой раскраске (папуасы же, вернувшись в родную деревню, удивленно рассказывали, что их бесплатно кормили и заставляли жить в домах с полом и железной крышей — но за какие заслуги?). Австралийская администрация требовала, чтобы папуасы строили свои деревни по утвержденному и единообразному плану — с площадью и улицей, идущей через деревню. За такой деревней удобно было следить с воздуха. Папуасы строили деревню по плану, а жили рядом — в хижинах, разбросанных в джунглях. Индонезийская администрация на Западном Ириане, выяснив, что люди племени асматов перед своими военными вылазками собираются в мужских домах «джеу», а после вылазок вырезают из дерева «бис» — изображения предков, запретила «джеу» и «бисы». Эти меры, естественно, не могли принести пользы: с таким же успехом человека, больного туберкулезом, можно лечить от кашля и торжествовать от того, что кашель на время исчез.

Нет, заслуга в том, что войны между папуасскими племенами все-таки в большинстве мест прекратились, принадлежит в основном самим папуасам. Встречаясь друг с другом в городах, поселках и на плантациях и убеждаясь, что и в других племенах живут такие же люди, наиболее развитые из папуасов все больше приходили к выводу, что вечные войны мешают жить. И они стали бороться с враждой, особенно с враждой с ближними соседями. Но бороться по-своему, так, как это было естественно с точки зрения их традиций и обычаев.

Тут надо подробнее рассказать об обычае усыновления. Обычай этот стар и распространен был по всей Меланезии. На островах Гильберта, например, дети вообще росли не в семьях своих родителей. Еще до рождения ребенка отец с матерью присматривали для будущего чада приемных родителей, обычно из числа хороших друзей или просто людей зажиточных. Если обе стороны приходили к соглашению, приемный отец брал пуповину приемного сына и заворачивал ее в лист пандануса. Потом из этого листа делали браслет, который носили на предплечье. Когда лист пандануса, истлев и поистершись, сам падал с руки (приемный отец старался, чтобы он упал в море), считалось, что ребенок стал родным. Его же собственные родители брали на воспитание детей других людей. Это, конечно, крайний случай, но и на других островах, в том числе на Новой Гвинее, практиковался обмен детьми для укрепления дружбы между семьями и родами.

Была и еще одна причина, по которой папуасы принимали в свою среду детей других племен. Причина эта — язык, точнее, необходимость общего языка.

До сих пор ученые не могут точно сказать, на скольких языках говорят на Новой Гвинее. В 1870 году Миклухо-Маклай писал:

«Почти в каждой деревне — свое наречие. В деревнях, отстоящих в четверти часа ходьбы друг от друга, имеется уже несколько различных слов для обозначения одних и тех же предметов; жители деревень, находящихся на расстоянии часа ходьбы одна от другой, говорят иногда на столь различных наречиях, что почти не понимают друг друга».

При более подробном изучении выясняется, что между языками папуасов зачастую нет резкой границы, что они постепенно «переходят» один в другой. Это явление ученые называют «лингвистической непрерывностью». Люди из соседних деревень еще могут довольно свободно между собой объясняться, но уже с трудом понимают людей из деревни, находящейся через деревню от них, и почти совсем не понимают людей из более далеких мест. Отчего это происходит? Позволим себе такой пример. Существуют люди с разными дефектами произношения: один не умеет произносить «р», другой — «л», третий — «г». Представьте себе, что сын человека, произносящего вместо «л» — «в», никогда не слышал, как говорят другие люди и учился говорить только у своего отца. Естественно, что для него отцовская картавость станет нормой, а вместо, скажем, «голова» он будет выговаривать «говова». Для его детей это также будет нормальным, а если в одном из следующих поколений звук «г» заменится на «х», «о» — на «а», то лет через сто из «головы» получится «хавава», а то и «хауауа», что хотя и похоже на «голову», но все-таки уже не одно и то же. А теперь представьте себе, что на это уже искаженное слово наложатся другие искажения, и вы не удивитесь, если в результате появится слово, совсем не напоминающее на слух первоначальное: «голова». Однако вернемся к папуасам.

Немыслимое множество языков мешало папуасам объясняться, а договариваться между собой как-никак надо. Поэтому каждое племя старалось воспитать своих переводчиков. Делалось это так. Мальчиков примерно одного возраста — достаточно больших, чтобы хорошо владеть родным языком, и достаточно юных, чтобы легко научиться чужому, — на несколько лет отдавали в племя, с которым достигнут был об этом договор. Все это время такой мальчик считался сыном людей, в доме которых жил. В это время их собственный сын жил у родителей приемного сына. Через некоторое время оба «дипломированных переводчика» возвращались к себе домой, но навек уже оставались сыновьями своих вторых родителей и братьями всех людей в их племени. А это значило, что никогда и ни при каких условиях они не могли поднять против них оружие. И породнившиеся таким образом племена как бы подписывали «договор о дружбе и взаимопомощи». С ближайшими соседями, язык которых был и так понятен, переводчиками не обменивались. Кроме того, кто-кто, а уж соседи всегда считались врагами, и обоюдный перечень обид и несправедливостей был бесконечен. Легче поэтому было объяснить папуасам, что Земля имеет форму шара, чем убедить их в том, что с ближайшими соседями можно жить в мире.

Варес и Басим — две деревушки на Казуариновом берегу. Между ними — узкая речка и стена столетней ненависти. Случилось так, что два человека из двух деревень, Йоханнес Томпалакумбул и Каарел Кунда, работали вместе на строительстве дороги за много сотен километров от родных мест и крепко подружились. Тогда-то и возникла у них мысль, что люди из деревень Варес и Басим могут жить между собой в мире. Неизвестно, как долго пришлось им убеждать односельчан, но можно догадаться, что это было нелегким делом.

И вот на узких длинных лодках, на носах которых скалили зубы искусно вырезанные крокодилы, прибыли из Вареса в Басим шесть человек — трое мужчин и три женщины, мужья и жены. Три семьи из Басима брали их себе в «дети». Будущие «матери» вплели им в волосы волокна саговой пальмы и тщательно раскрасили лица. На шеи надели ожерелья из лыка, к которым привязаны были маленькие каменные топоры — символ трудолюбия. Потом «родители» преподнесли «сыновьям» игрушечные луки и стрелы, а «дочерям» — бамбуковые щипцы, которыми вынимают из очага раскаленные камни. Всем шестерым надели браслеты из лиан, что носят по торжественным случаям дети.

Впрочем, «дети» еще не были «детьми», ибо они официально еще не родились на свет: сам обряд их «рождения» состоялся только на следующий день. Сопровождаемые танцорами в масках, под грохот обтянутых кожей ящерицы барабанов «новорожденные» с приемными родителями проследовали в специально построенную рядом с мужским домом хижину.

Здесь мужчины и женщины из Басима образовали как бы живой коридор. Приемные дети должны были проползти по этому «коридору», а приемные их матери стонали, как стонут при родах. Потом они открывают «новорожденным» глаза. Обряд окончен. Шесть человек родились в деревне Басим!

Радостные «отцы», посадив «новорожденных» себе на плечи, несут их в деревню: «Вот они — шестеро здоровых, крепких детей!»

«Детей» бережно укладывают спать на мягкие циновки, их обмахивают от мух пальмовыми листьями, им не дают ничего самим делать. Когда они просыпаются, их ведут по деревне.

— Смотри, это дом, а это — река, а это — дерево. А вот саговая пальма! Будешь хорошим мальчиком, получишь вкусную кашу из саго. А вот это — лук со стрелами. Его надо натягивать вот так. А ну-ка прицелься хорошенько, сейчас подстрелим птицу...

И взрослый мужчина, который сам отличный охотник и не один год уже собственноручно делает луки, неумело повторяет движения приемного отца.

А женщин тем временем учат ловить рыбу.

— Ну не бойся воды! Ничего страшного, держи только сеть покрепче!..

Воспитание длится шесть дней, и шесть дней будут «новорожденные» играть с деревенской детворой, такие же голые и покрытые с головы до ног грязью, как маленькие дети. И те будут играть с ними совершенно нормально, как со своими сверстниками.

А потом на узких лодках, на носах которых скалят зубы деревянные крокодилы, шестерых приемных детей деревни Басим везут на другой берег — в деревню Варес, бывшую деревню врагов, а теперь дружественную. И когда они ступят на берег, старейшина из Басима скажет старейшине из Вареса:

— Возьми моих детей, отдай мне свое сердце.

И торжественно сломает копье.

Л. Мартынов

Дмитрий Биленкин. Догнать орла

— Смотри не залетай далеко! — Мальчик кивнул и сразу забыл наставление. Еще бы! Солнце греет, мама заботится, все в порядке вещей, и думать тут не о чем.

Он стоял на крыше дома напряженный, как тетива. Лодыжки и запястья охватывали сверкающие браслеты движков, а шлем и широкий пояс антигравитатора делали его похожим на звездолетчика — таким же подтянутым, мужественным, снаряженным. Он чувствовал, что мама тоже любуется им.

— Милый, ты слышал, о чем я говорю?

— Ну мам...

Мальчик обиженно шмыгнул носом. Щурясь на солнце, он принял стартовую позу. Вот так! «Команда готова, капитан! Есть, капитан! Уходим в Пространство, капитан!»

При чем здесь мама?

Старт!

Словно чья-то рука мягко и властно взяла его под ноги, приподняла, так что от макушки до пяток прошел холодок, и — ух! — сердце учащенно забилось, когда плоская крыша, мама на ней, деревья вокруг дома плавно и быстро стали уходить вниз.

Они уменьшались, как бы съеживались, а мир вокруг, отодвигая горизонт, расширялся. Воздух стал ощутимым и зримым. Он приятно обдувал вертикально взмывающую фигуру мальчика и от одного распахнутого вдаль края земли до другого заполнял собой все — прозрачный, бодрящий, солнечно-голубой. Чуть-чуть небрежно и горделиво мальчик помахал маме. Она стала теперь совсем крошечной. Земля уходила все дальше, делалась плоской, краски ее грубели, наливаясь тусклой синевой. Этот вид земли никогда не нравился мальчику. Он наклонил голову, биодатчики шлема уловили безмолвный приказ, и вот он уже парил, снижаясь к вспыхивающему серебру далекого озера.

Прежний антигравитатор, которым мальчик пользовался с пяти лет, слегка шумел в полете, а этот новый «Икар» был совершенно, дивно беззвучен. Ни рука, ни нога не зависали, как это было прежде, — мечта, а не машина!

Впрочем, что тут такого? Вчера хорошая машина, сегодня отличная, завтра еще лучше — иначе и быть не могло. Машины ведь тоже взрослеют.

Ближе к земле ощутимей стали мерные токи воздуха. Тело скользило в струях; чуть теплей, чуть прохладней, немножко вверх, немножко вниз, как с горки на горку, как с волны на волну. От удовольствия мальчик зажмурился.

Даже так он знал, над чем пролетает. Сухо и терпко пахнет травой — луг на пригорке. Теперь чуточку колыхнуло — низина. Горячий, смолистый аромат с земли — он над сосновым бором. Влажная, с запахом глины прохлада — берег озера. Душистая струя цветущего шиповника...

А ну-ка! В мальчике точно распрямилась пружина. Открыв глаза и вытянув вперед руки, он ринулся наискось и вниз, вниз, тараня близящуюся стену деревьев. Вокруг все мчалось и сливалось. Он был ракетой, он летел в атаку, впереди была сельва чужой планеты, там насмерть бились его друзья и он, жертвуя собой...

Та же мягкая и властная рука подхватила его вблизи сомкнутых стволов и, отяжелив перегрузкой, подняла над лесом. Как всегда... Это было обидно, что его лишали воли, но всякий раз, когда, замирая от сладкого ужаса, он пробовал вот так врезаться в преграду, спасительное вмешательство автомата доставляло ему невольное облегчение. Потому что, кроме азарта и упоения, все-таки был и страх, совсем крохотный, но все же страх, что автомат не убережет. Но он уберегал всегда, иначе и быть не могло.

Мальчик перевел дыхание. Вершины густого ельника, над которыми он плыл, порой открывали внизу темные провалы со скатами мохнатых ветвей; оттуда тянуло сырым грибным запахом. Можно, конечно, нырнуть и спокойно исследовать такую пещеру, но нет, энергия требовала другой разрядки.

Он круто взмыл вверх и кувыркался, переворачивался, вертелся, пока все зеленое, голубое, солнечное не закружилось в глазах радужным колесом. Тогда он лег на спину.

Мало-помалу мир встал на место. Теперь в нем были тишина и покой. Над головой синело небо, в которое нельзя было смотреть без прищура и которое звало взгляд вдаль, вдаль.

Ослепительная белизна редких кучевых облаков тоже манила, но это было совсем не то. Внутри облаков промозгло, зябко и скучно. Облака годятся разве что для шумной игры в прятки, когда под тобой столько белоснежных, соблазнительных издали гротов, невесомых арок, причудливых мостов, но все это зыбко, изменчиво, и нужен точный расчет, чтобы туманное укрытие вдруг не растаяло в самый неподходящий момент. Да, играть там в прятки — это здорово! И еще отыскивать радуги. Радуг там, конечно, много, но надо найти великолепную, такую, чтобы все признали — лучше нет.

А ведь он когда-то боялся летать. Судорожно хватался в воздухе за отцовскую руку. Смешно! Глупый он был тогда. И год назад, как вспомнить, тоже был еще глупый: мечтал пролететь сквозь радугу. Теперь-то он понимает, что такое радуга. «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый, а все вместе — белый свет! Ну еще там ультрафиолетовый, инфракрасный... Очень даже все просто.

Он повернулся на бок. Так он лежал некоторое время между небом и землей, пока не пришло желание новых действий.

Тут он заметил парящую вдали птицу. Птицы в воздухе — что кузнечики на лугу; он давно уже, как подрос, не обращал на них особого внимания, разве что иногда с криком врывался из засады в стаю горластых ворон. Поступок, за которым дома следовало внеурочное мытье (вороны пачкали метко) и огорченные попреки: «Ведь говорили же тебе — не беспокой птиц; тебя бы вот так кто-нибудь напугал, каково?» Взрослые любят все усложнять, и если всегда их слушаться, то и пальцем не шевельнешь. Они вот никогда не врываются в вороньи стаи и не знают, какая это потеха. И еще неизвестно, кто тут кого должен бояться, — ведь стая разозленных ворон и поцарапать может... Тут ему видней, потому что в детстве ни папа, ни мама не летали по воздуху — антигравитаторов тогда не было. Даже представить трудно, как это они без них обходились.

Одинокая птица не представляла особого интереса, но, приглядевшись, мальчик внезапно насторожился. Уж слишком величественно парила птица! Такой размах крыльев мог быть только... Ну конечно же, это орел! Орел!

Уиу-у! Тело мальчика ввинтилось в упругий воздух. Расстояние до орла сокращалось, но тот все так же лениво парил, не шевеля крылом. Орел был могуч и, видимо, стар; его царственный вид взбудоражил мальчика. Среди перьев хвоста виднелось несколько белых, и у мальчика даже слюнки потекли при мысли, что трофеем может стать настоящее орлиное перо. У всех ребят для игры в индейцев перья синтетические, а у него будет добытое им самим; настоящее!

Крылья орла наконец дрогнули. Он уже не парил, а летел прочь от преследователя. Но и удирал он как-то надменно-снисходительно.

Мальчик не думал об опасности, об изогнутом клюве и острых когтях, от которых благоразумней держаться подальше. До сих пор орел был для него символом, персонажем мультфильма, иллюстрацией в книге, а тут он был живой, настоящий, как и подобает орлу, величественный. Такую добычу нельзя упустить!

Ветер стал тугим, воздух обтекал, как вода, из глаз потекли слезы, но на шлеме были очки, и мальчик поспешно опустил их. Однако — вот отчаяние! — расстояние почти не сокращалось.

Быстрее!

Греющая, если холодно, термоодежда плотно облегала тело, но ветер уже и ее вспарывал, выдувая тепло. Руки коченели, но что значат такие мелочи, когда идет охота?

Крылья орла мерно и сильно били воздух. Но расстояние сокращалось!

Лицо жгло, ветер ревел в ушах, дыхание сбивалось.

Орел казался мощным автоматом, так ровен, быстр и бесстрастен был его полет.

И все-таки мальчик нагонял его.

Теряя величие, а заодно и сходство с машиной, орел метнулся в сторону, вниз... Мальчик повторил маневр.

Соревнование шло не на равных, потому что орел тратил свои силы, а мальчик нет. Но мальчику, который превозмогал давящую нагрузку воздуха, казалось, что это он сам летит, сам борется и сам побеждает.

Еще немного выиграно, еще неумного...

Орел вдруг круто нырнул, и несколько сантиметров оказались потерянными, потому что длинное тело мальчика не смогло описать столь же крутую дугу.

Уходит, уходит же!..

Но нет, мощь аппарата превозмогла силу орла. Хвоста уже можно было коснуться пальцами... Но окоченевшие, сжатые в кулак пальцы плохо повиновались. Он чуть не заревел от разочарования, потянулся так, что в глазах потемнело. И кончик заветного пера очутился в негнущихся пальцах...

Что-то непонятное произошло, едва он дернул перо. Тело орла странно перекосилось, смялось в нелепый комок и пронеслось под ногами мальчика.

Он лихорадочно затормозил, не понимая, отчего орел падает, отчего крутится его тело и под нелепым углом встает то одно крыло, то другое.

Тишина смолкшего ветра оглушила. Ставшее каким-то мохнатым тело орла продолжало падать, то планируя, то резко проваливаясь. Ничего не понимая, мальчик ринулся вслед за уходящей добычей.

Но орел упал раньше. Машинально приняв позу посадки — ноги полусогнуты, руки прижаты, — мальчик спустился неподалеку. Ослабевшие мускулы плохо смягчили толчок, он завалился на спину, но тотчас вскочил и в смятении кинулся к орлу.

Одно орлиное крыло лежало великолепно распластанным, другое неестественно топорщилось, как сломанное. Не было в орле уже ничего царственного, ничего от бесстрастия могучего воздушного автомата, ничего от загнанного, но даже в панике величавого существа. Был смятый, неопрятно взъерошенный труп. Полузатянутый пленкой глаз мутно смотрел в небо.

Мальчик, еще не веря, но уже зная, что орел мертв, с усилием глотнул воздух.

Ведь он не хотел ничего такого. Как же так? Вот это, то, что он видит, и есть смерть? Так жутко молниеносно, так просто и нелепо — смерть? Оттого лишь, что орел мог чувствовать, как чувствует он сам? Так хрупка жизнь — и его, значит, тоже? Но это же несправедливо, несправедливо!!!

Мальчик едва сдержал крик и оглянулся, как бы ища поддержки. Зеленела на ярком солнце трава, в воздухе сновали бабочки, и была во всем этом такая пустота, такая неумолимость нового, открывшегося ему порядка, что мальчик похолодел от ужаса.

Затем все облегчили слезы, которые он пытался сдержать и не мог, они мучительно текли, заволакивая мир. Он хотел бежать, немедленно бежать к маме, папе, любому человеку, лишь бы не оставаться в одиночестве. Но что-то удержало его на месте. Он знал причину. На ближнем пригорке в обрыве золотился песок, там можно было вырыть могилу. Он пошел туда, вытирая слезы.

И тут он заметил, что до сих пор сжимает в руке перо. Он разжал кулак. На ладони лежало измятое, серое от пыли перо, которое там, в вышине, казалось ему таким желанным и белым.

Как девяносто зим назад...

Томагавк надо бросать легко—в этом весь секрет, — так считает Олф Халвей. — Очень многие почему-то полагают, что в бросок нужно вкладывать всю силу. И напрасно — это только снижает точность».

Семидесятидвухлетний Олф Халвей из Нормала, штат Иллинойс, один из самых больших энтузиастов, стараниями которых сейчас возрождается интерес к томагавку, бывшему когда-то в руках индейцев опаснейшим оружием. Так, в прошлом году на встрече метателей томагавков во Френдшипе, штат Индиана, за каких-то три дня Халвей обучил 3 тысячи начинающих.

«Я гарантирую им попадание с третьего броска, — резюмирует он. — Так оно обычно и бывает».

Сегодня 20 тысяч бледнолицых томагавщиков бродят по лесам и лугам Соединенных Штатов, бросая свое экзотическое оружие в пни, в поваленные ветром деревья и в специальные мишени.

«Научиться бросать томагавк не поздно в любом возрасте, — вот еще одно мнение Халвея. — Среди моих учеников есть и четырехлетние, и восьмидесятичетырехлетние, и все они получают от этого огромное удовольствие. Сам я взял в руки томагавк пятнадцать лет назад, после сердечного приступа, когда врачи посоветовали мне найти какое-нибудь хобби. Вот тогда-то я и стал делать и метать томагавки. С тех пор это увлекательное занятие доставило мне немало радостных минут».

Халвей — виртуоз каких мало. Вот один из его трюков: скрестив руки перед грудью, он смотрит в цель; через какую-то долю секунды он бросает сразу четыре томагавка, по два каждой рукой. Все четыре вонзаются в толстый конец бревна на расстоянии шести метров: причем две рукоятки смотрят вверх, а две — вниз. Халвей утверждает, что такое может удаться только с томагавками его собственного изготовления: «Я особым образом обстругиваю рукоятки. Иначе их ладонью просто не обхватишь».

Есть у него и другой, не менее поразительный номер: между двумя палочками, торчащими из яблочка мишени для стрельбы из лука, зажимается деревянный брусок. Халвей пускает свой томагавк таким образом, что конец рукоятки вышибает деревяшку, а сам топорик, подскочив, перелетает через мишень и вонзается в нее с обратной стороны.

Это, конечно, образец высшего мастерства, которое достигается долгими годами тренировки. Просто же бросить томагавк и попасть в цель нетрудно.

«Самое главное, — не устает повторять Халвей, — бросать не слишком сильно — сам по себе бросок и так уже требует большого напряжения трехглавой мышцы».

«Попробуйте метнуть томагавк как мяч в бейсболе — и вам понадобится новое плечо», — предупреждает один томагавщик со стажем. Впрочем, у настоящих мастеров есть и другие обязательные правила.

«Выпускайте ручку так, чтобы она буквально выскальзывала у вас из пальцев, — обычно наставляет своих учеников Халвей. — Не пытайтесь делать «крученые» броски, не дергайте для этого запястьем. Томагавк сам по себе перевернется на лету. На расстоянии шести метров и дальше можно рассчитывать на один-полтора оборота. И еще смотрите не. выпустите томагавк слишком поздно, иначе всадите себе ненароком лезвие в ногу».

Чтобы овладеть основами метания томагавка, обычно бывает достаточно часовой тренировки. Потом можно пробовать свои силы на различных мишенях и дистанциях. Мишени могут быть самые разнообразные, кроме, естественно, живых деревьев, за повреждение которых вам придется платить штраф. Ну а расстояние каждый выбирает по своему разумению.

«Лично я, — поясняет Халвей, — не придерживаюсь постоянной дистанции или каких-то определенных целей: разные там щепки, соломинки для содовой воды, игральные карты — все годится. Мне случалось попадать и с полутора метров, и с восемнадцати, но чаще всего я бросаю с расстояния от пяти до восьми метров. Однажды я видел, как один малый метнул томагавк на тридцать шесть метров. Правда, он так и не попал в сарай, в который целился». (Хочу похвастать, что и сам я однажды тоже ухитрился послать томагавк, великолепно сделанный Халвеем, на тридцать шесть метров и был бы вознагражден отличным ромштексом, окажись моей мишенью слон...)

Хотя представление о томагавке обычно ассоциируется с индейцами, коренным населением США, оружие, которое называют теперь томагавком, пришло в Новый Свет из Европы. Своей формой оно похоже на недавно найденный древневавилонский медный топор, возраст которого не меньше 4 тысяч лет. Мы не располагаем данными, что им пользовались для метания, но зато совершенно точно знаем, что подобным смертоносным оружием был «франциск» — боевой топорик франков в VI веке. Умело бросив его, пеший воин мог вышибить врага из седла, а то и вообще отправить его на тот свет. Сакс же, если только франк промахивался, не оставался в долгу, используя свое метательное оружие — миниатюрный топорик с кривым лезвием.

Само название «томагавк» происходит от слова «тамахакен», которое было в ходу у индейцев-алгонкинов. Первые колонисты, однако, называли томагавком самые различные инструменты и виды оружия, включая индейское долото, каменный топор, всевозможные палицы и дубинки, в том числе с шипами, и, наконец, железные топоры, пользовавшиеся популярностью среди индейцев. Во времена колонии отцов-пилигримов (первая половина XVII века) у индейцев были лишь каменные топоры, служившие главным образом орудиями труда. Европейские поселенцы начали сбывать им металлические топоры в обмен на продукты и пушнину, о чем им вскоре пришлось здорово пожалеть, ибо томагавк стал основным оружием индейцев. С ним они научились управляться гораздо искуснее, чем со своими неуклюжими луками, стрелявшими на считанные шаги.

«Дикари бросают свои крутящиеся топоры с ужасной точностью, поражая в голову или спину тех, кого преследуют», — писал один перепуганный колонист. «Они обладают каким-то сверхъестественным даром направлять полет томагавка, — свидетельствует другой поселенец, — так что, хотя он и крутится в воздухе, острие всегда вонзается в дерево рядом с намеченным местом». Между тем ничего сверхъестественного тут не было: в зимних стойбищах индейцы тренировались в метании томагавка буквально с утра до ночи. Для них это был вопрос жизни и смерти.

Когда в XVII веке индейцы стали выменивать томагавки на золото и пушнину, они могли выбирать между тремя видами топоров: французским в форме лепестка; испанским, представлявшим собой просто уменьшенную алебарду; и английским, который и стал известен большинству американцев под названием томагавка. К 1765 году европейские фирмы, узнав, как велик спрос на металлические топоры среди индейцев, стали изготовлять их тоннами, причем ручки некоторых из них делались даже в виде трубок для курения. В последующие десятилетия Америку наводнили миллионы томагавков. К началу XIX века их было столько похоронено в земле Новой Англии, что фермеры организовали форменную «разработку недр» на своих полях и продавали лезвия как металлолом. И все же из многих миллионов томагавков, завезенных когда-то в Америку для обмена, были найдены лишь тысячи. К концу прошлого столетия почти перевелись и настоящие томагавщики, да и сами некогда боевые топорики стали изготовлять из... свинца, а то и из дерева, просто как декоративные безделушки. Таков был бесславный конец когда-то грозного оружия.

В наши дни, когда возрос интерес к общедоступным, не требующим ни больших затрат, ни значительных физических усилий видам спорта, древний томагавк обрел новую жизнь. Официальные состязания по метанию томагавка состоялись впервые в общенациональном масштабе в 1970 году.

Когда я решил прибавить свое слово к тому обидно малому, что известно о замечательном искусстве метания томагавка, мне захотелось разыскать старика, который видел, как бросали их сами индейцы. Мне повезло. В Калифорнии я познакомился с Фрэнком Эдсоном. В свои 90 лет он продолжает по 10 часов в день работать в прачечной, которую содержит вместе с дочерью. При виде моих томагавков у него заблестели глаза. Посмотрев, как я выполняю бросок, он одобрительно закивал головой: «Да, точно так метали индейцы...»

Я протянул ему томагавк. Эдсон сжал рукоятку, худое старческое тело его разогнулось, глаза заблестели. Тяжесть девяноста зим, казалось, вдруг перестала давить на его усталые плечи. Выпрямившись и устремив затуманившийся взгляд в прошлое, он произвел великолепнейший бросок.

Уильям Чайлдрес, американский журналист

Перевела с английского Л. Резникова

Кто перетянет слона?

Слоновьи дуэли в Таиланде и Бирме, когда схватывались монархи, сидящие верхом на слонах, а подданные, стоя поодаль, с трепетом ожидали исхода боя, отошли в область невозвратного прошлого вместе со всей пышной и наивной эпохой средневековья. Память о них сохранилась лишь в летописях, на сценах театров да еще на страницах десятого номера нашего журнала за 1972 год.

С тех пор слону уготованы были лишь мирные профессии, и поныне в южных странах он выполняет обязанности бульдозера, трактора, подъемного крана и грузовика. Однако память о боевом прошлом слонов еще жива, и лучшим тому доказательством служит «слоновья олимпиада», которую устраивают каждый год 21—22 ноября в таиландской деревне Сурен.

Полторы сотни слонов со всей страны добираются «своим ходом» до Сурена, чтобы провести своеобразное четырехборье. Состязания начинаются с бега: по команде слоны устремляются вперед и мчат со скоростью сорок километров в час. Правда, разглядеть самих участников забега трудно, ибо при этом поднимаются густые тучи пыли. Судьи с опасностью для жизни аккуратно записывают очки. После краткого — часа четыре — отдыха начинается парад. Разукрашенные животные легким слоновьим шагом двигаются по улицам, а любой из зрителей за небольшую плату может взобраться на спину полюбившемуся ему слону. Последний при этом становится перед седоком на колени. Чем грациознее поклон и приседанье слона, тем больше очков в его сумме четырехборья. Судьи идут рядом и фиксируют каждый промах.

Следующий день начинается с Рам Сак — общего танца слонов и людей. Танец этот интересен тем, что, собственно говоря, никто не танцует, ибо слоны... свистят, а люди занимаются акробатикой. Оркестранты бамбуковыми палками ритмично ударяют о землю, и с каждым ударом танцор должен ухватиться за бивень своего слона-партнера и повиснуть в воздухе.

Кульминационный момент соревнований — перетягивание каната. С одной стороны выстраивается цепочка из самых сильных мужчин, отобранных специальной комиссией, с другой — всего одна слониха, опоясанная цепью, к которой привязан канат. На спине у нее сидит погонщик—махаут, который подбадривает ее и разрешает двигаться только вперед. Результат этих состязаний всегда однозначен: слониха перетягивает канат на свою сторону, но все равно каждый год самые сильные мужчины самым серьезным образом пытаются одолеть слониху.

Спортивный праздник окончен. Завершает его — к вечеру второго дня — военный парад. На слоновьих спинах крепят маленькие крепости. Ощетинившись копьями и мечами, крючьями для захвата слона «противника», занимает в них места экипаж в средневековых доспехах. Звон мечей, сверкание копий, победный рев боевых слонов — вот-вот сцепятся клыками и хоботами соперники, вот-вот, зацепив «противника» крюком, ринутся на абордаж воины... Но вдруг все утихает, и «враги» из разных экипажей, протянув руки, вежливо благодарят друг друга за доставленное удовольствие и выражают надежду встретиться на будущий год на слоновьем празднике в Сурене.

М. Климова

Костер Аполлону

I

— Mon ami! — оглушительно рокотал Славчо Чернишев хорошо поставленным пиратским голосом, от которого огонек древнего милетского светильника испуганно шарахался в сторону. — Мой друг! Ты приехал в злой ветер!

Скорбный греческий нос Славчо навис над чашей тончайшего болгарского вина, а свободную от этой чаши руку он щедрым античным жестом протянул к ночному окну:

— Треос леванти летит над Созополем!

Этого робкий светильник, изготовленный за два с половиной тысячелетия до нашей со Славчо встречи и явно рассчитанный для беседы учтивой и неторопливой, не выдержал: огонек сорвался с тонкого горлышка и исчез в накуренной темноте. В черное окно сразу же углом врезалась заснеженная кровля старинной церкви с двумя белыми зимними звездами над нею.

Пока Славчо искал спички, я вышел во двор, спустился в подвал, где связки сушеной и вяленой рыбы висели над запыленными обрубками римских богов и стояли, прислонясь к их мраморным плечам, широкие и приземистые, как триремы, оплетенные бутыли с вином. («То исмарская лоза, mon ami! Об этом вине распевал Гомер и причмокивал от удовольствия. Древние греки спекулировали им по всему Средиземному Понту!»)

...В этот город меня привели слова, которые я прочел в академически пухлом справочнике: «Тридцать ветров овевают Созополь». Одиссеевская эта фраза казалась каким-то реликтовым обломком, античной колонной, проросшей сквозь асфальт современной улицы. Желание увидеть город, который смог столь бережно сохранить свои ветры «с итальянскими и греческими названиями», что они уже стали неким определителем его, оказалось, видимо, сильнее командировочного предписания — и судьба свела меня с болгарским поэтом и моряком Славчо Чернишевым. «Mon ami, — наклонялся Славчо над миниатюрным, только на две чашечки кофе и две маленькие рюмки коньяка, столиком софийского кафе, — я хранитель Созополя, я знаю там место, где стоял Аполлон. Я один знаю. Мы там поставим огонь. Ты любишь огонь, который ночью?»

На следующий день, отложив все дела, я был в Созополе, тихом рыбацком городе с узкими улицами, которые всегда кончались морем. Старые, из серого камня, обшитые потемневшим деревом двухэтажные дома были спокойны и молчаливы, как болгарские старики за вечерней чашкой кофе, и так же дружелюбно-вежливы друг с другом — эркеры, выступающие над обледенелым булыжником мостовых, шахматно чередуясь, уступали друг другу солнце и воздух. Туристский прилив давно схлынул с улиц Созополя, и город остался только со своим морем и со своими ветрами — маленький трехтысячный город, который можно бы назвать и поселком, если бы не те почти двадцать шесть столетий, что отсчитал он на своем фракийском, греческом, римском, византийском, генуэзском, турецком веку.

В 610 году до нашей эры здесь высадились первые древнегреческие колонисты с острова Милет, основав город, который они нарекли в честь Аполлона Аполлонией. Геродот в своей «Истории» лишь мельком упоминает о нем — один раз описывая некие целебные источники, «исцеляющие чесотку у людей и лошадей», другой — при рассказе о походе персидского царя Дария. Причем оба эти раза «отец истории» упомянул Аполлонию только лишь в качестве географического репера, чтобы греки путешествующие знали о том, что целебные «источники эти находятся на одинаковом расстоянии двухдневного пути от города Герея у Перинфа и от Аполлонии на Евксинском Понте», а греки любознательные — что «фракийцы из Сальмидесса и живущие севернее Аполлонии... называемые смирмиадами и нипсеями, подчинились Дарию без боя».

Фракийцы занимали земли от Вардер-Моравского бассейна на западе до западного побережья Черного моря и междуречья Прута и Днестра, от Карпат до эгейских вод и малоазийского побережья. Этот сложный, многолюдный конгломерат родственных племен был знаком грекам давно: Гомер пишет о союзе фракийцев и греков в войне против Трои и о столкновении Одиссея с фракийцами из племени киконов, а в истории аргонавтов мы читаем о борьбе фракийцев с греческими колонизаторами в Западном Причерноморье.

И, видимо, для Геродота, историческим своим взором парившего над всей Ойкуменой, виделась Аполлония Понтийская всего лишь одним из окраинных греческих полисов, не заслуживающим особого внимания историка.

Но была, очевидно, в этой неприметной в начале своей жизни Аполлонии та человеческая необходимость (здесь, видимо, нужно другое слово, не столь строгое), что подарила городу его века.

В IV веке до нашей эры знаменитый греческий скульптор Каламид по просьбе жителей Аполлонии поставил 13-метровую статую покровителя города. Три века простоял красивый бог («Он был, mon ami, как маяк над гаванью!»), и мореходы разносили о нем молву по всему миру. И признана была исполинская статуя одним из семи чудес света, а римский полководец Марк Лукулл выломал ее из аполлонийской скалы и в качестве трофея установил в Капитолии.

Во времена римлян город разросся настолько, что жители его сами, в свою очередь, основали колонии — в Поморий и Турции. Прошло два века, принявшие христианство аполлонийцы забыли языческих богов и назвали свой город Созополис, что означает «Город спасения». Византийцы писали о нем как о месте «многолюдном и очень богатом», украшенном многочисленными храмами. В 1352 году генуэзцы, ограбив, дотла сожгли город, а то, что осталось, спустя сто лет было захвачено турками. В 1884 году в городе, как свидетельствуют старые переписные книги, насчитывалось три тысячи жителей: «Греки выехали, и дома их были заняты болгарскими беженцами из Южной Фракии».

Так и остался до сего дня Созополь трехтысячным городом, который можно бы назвать и поселком...

II

— Славчо, — сказал я, входя и опуская непочатую «трирему» у его ног, — когда мы пойдем к Аполлону разжигать костер?

— Ты сошел с разума, mon ami! Мы замерзнем, как маленькие собачки... Греос леванти не любит огня...

Вообще-то о костре я сказал просто так. Я понимал, что в такую левантийскую ночь никакого костра быть не может, но мне хотелось еще раз убедить себя, что этот костер мог быть реальностью сегодня, сейчас. Что я мог спичками, еще оставшимися с Москвы, зажечь огонь там, где стоял красивый мраморный бог, известный всему античному миру, напротив той скалы, куда прибило первые корабли милетцев.

Днем я видел эту скалу-остров Святого Кирилла. Мы стояли со Славчо на берегу, обрывающемся в пену прибоя, — в однотонном сумеречном свете и остров казался плоским, как декорация. Милетцы, видимо, были столь же осторожны, сколь и отчаянны. Преодолев тысячи стадий Негостеприимного Понта в поисках новой родины, они все же оставили между собой и варварами чуть-чуть этого вспененного моря.

— Хранитель Созополя! — крикнул я Славчо тогда, днем, указывая на остров и пробиваясь своим немощным голосом сквозь прибой. — Расскажи мне, как они прибыли.

Я затевал легкую игру, но Славчо ответил мне неожиданно и странно — строками из поэмы Луговского:

— «Я, ничтожный, гребу на веслах. Рыжий, бородатый, в седой от пота бедряной повязке, я должен умереть. Мы все умрем, и только ты, мой капитан свирепый, мой Одиссей, поднимешься над нами...»

Отвечая какой-то своей мысли, Славчо не вспоминал подряд всю поэму, но отбирал в ее строках только те, что были необходимы ему:

— «Громады скал восходят нам навстречу, смертельный ветер пробует канаты. Я должен умереть, а ты, крылатый, останешься в живых... Мы все погибнем, греческие люди, чтобы один из нас доплыл как должно, овеянный великой нашей славой, до берегов... Как тяжела на свете справедливость».

И, помолчав, Славчо сказал, указывая на остров:

— А у них каждый раз другой Одиссей. И каждый раз они приплывали по-разному.

III

...Я разлил «трирему» по чашам и вновь вернул Славчо к его монологу:

— Но ведь первые милетцы приплыли лишь однажды, и не тебе, и не мне менять Историю (я произнес это слово напыщенно, с большой буквы). И здесь, на Святом Кирилле, как и там, под Троей, был только один Одиссей. А если бы ты узнал — точно узнал из какой-нибудь древней книги, — как все это произошло?

— Я бы бросал свое знаю в огонь. Нет, я бы бросал его в Понт. Я бы бросал его так, чтобы он превратился в камень на дне. Да, в камень, на котором спят глупые крабы... Как можно то, о чем мыслишь, закончить навсегда!

И тогда мне стало ясно, о чем думал Славчо, когда вспоминал Луговского.

...За день до моего знакомства со Славчо я был в гостях у народного художника Болгарии Цанко Лавренова. Он сидел в глубоком кресле спокойно и молча — мастер в своем доме и возле своего дела, а его жена Иорданка выносила из соседней комнаты и ставила один возле другого его холсты, смахивая с них белоснежным платком несуществующую пыль. Она же и рассказывала о картинах — о чем думал ее Цанко, когда писал каждую из них, где и как они жили тогда.

Мне было вначале неловко, оттого что я отнимаю время у пожилых и уставших за день людей, — смущало строгое, как мне показалось, укоризненное молчание мастера. Но Иорданка показывала и рассказывала с таким оживленным удовольствием, что мое смущение прошло быстро и незаметно. Она знакомила меня с картинами, как знакомят в добрых домах с добрым человеком стеснительных своих детей — не хвастаясь, но гордясь их статью, умом и даже именами. В облике этого, видимо, отлаженного за долгие годы ритуала была графическая законченность средневековых цеховых гравюр, а в самих картинах — средневековая доверчивость мастера к своей фантазии.

Картины Цанко казались отстраненными от сегодняшней жизни — мягкого софийского вечера с робким, как застенчивый гость, снегом, от шуршания шин по мокрой мостовой, от неоновых витрин с тонконогими красавицами и падающей из окон быстрой музыки... Я видел патриархальное изобилие пиршественных столов, заваленных налитыми солнцем плодами; спрятанные в скалах и лесах монастыри с деревянными лестницами, опоясывающими дозорные башни; сказочные замки Велико-Тырново, возрожденные крестьянски трезвым воображением; бесхитростно-веселые сельские ярмарки, где кружатся скрипучие карусели, ходят в обнимку хмельные усатые дядьки, дородные женщины торгуют тканями фантастических расцветок, взлетают к пряничному небу качели с девицами, визжащими от страха и неловкости за свои непослушные подолы; улицы старого Пловдива, где скачут сказочной красоты кони, которым не нужен строгий повод, чтобы лебедино изогнуть свои королевские шеи.

«Словами невозможно передать». Фраза тривиальная, но, увы, имеющая силу закона над тщетными — во все времена — попытками найти словесный эквивалент языку высокой живописи.

...То явственно видел я покачивающиеся лодки под обрывом волжской деревни Паншино и чувствовал запах прибрежной воды, который с того военного, эвакуированного детства для меня всегда — запах Волги.

...То ощущал неожиданно теплые камни Изборска — небольшой псковской крепости на границе с ливонской землей. Солнце окрашивает камни в теплый закатный цвет, над башнями в вечернем неистовстве кружатся черные птицы, а далекий рыбацкий костер на том берегу прикрепостного озера кажется задержавшейся на земле звездой.

...То оказывался под Архангельском вместе с Владимиром Семеновичем Чернецовым, большим и мудрым русским художником, с которым мне посчастливилось несколько лет работать вместе в журнале «Вокруг света». Мы сидим на сухой земле напротив шатровой деревянной церкви — ее обступили реставраторы и архитекторы, высоконаучно переругиваясь по поводу каких-то принципиальных частностей ее конструкции. Владимир Семенович тихо говорит о том, как это мудро придумали люди — поминать умерших высокими словами: они нужны не для того только, чтобы высказать ушедшему несказанное в суматохе жизни, но чтобы услышавшие их смогли дотянуться до этих слов, пока еще отпущены для этого дни. Именно дотянуться, а не вымаливать их своими бедами и горестями. (Сам он так и жил — неизбежные в судьбе каждого большого мастера горести и беды Владимир Семенович, не опуская себя до того, чтобы кто-то прикасался к ним, незаметно и навсегда укрывал в своем сердце, пока оно не переполнилось ими...)

Картины Цанко безошибочно выбирали в моем прошлом самые честные дни, которые я мог безбоязненно положить под увеличительное стекло своей памяти.

Наверное, то же испытывал Славчо каждый раз, когда рисовал себе картину того милетского исхода. И не мог он закончить ее, как невозможно оборвать поиск честных своих дней.

IV

— Это преступление, — продолжал греметь Славчо, — остановить хотя бы один день истории навсегда. То убийство. Он станет холодным, как в пустом музее.

После прогулки по берегу мы зашли в созопольский музей — старую, аскетической кладки церковь. В музее было холодно и чисто. Это был типичный провинциальный музей, где в одном-двух залах собрано все, чем какой-нибудь до сих пор неведомый тебе клочок земли горделиво связывает себя со всем остальным человечеством. Такие музеи удивительны своей стремительной законченностью. В столичных древлехранилищах века торжественны и обильны: встав у начала какого-нибудь столетия, трудно угадать его завершение и увидеть начало следующего. В таких же музеях вся история спрессована так, что ее можно охватить единым взглядом. Но именно эта иероглифическая лаконичность требует неторопливого прочтения каждого своего знака. И незаметно для себя начинаешь ощущать каждый экспонат не просто отголоском какого-то конкретного исторического события, но некой обобщающей его эпитафией, в которой нельзя отделить друг от друга четкие факты, возвышенные домыслы и мудрые предостережения.

...На круторогом быке в легкой до пят тунике сидела тонколодыжная дева, увенчанная виноградной лозой. Поодаль похожие на нее женщины совершали какой-то таинственный ритуал вечерней беседы, ибо чувствовалась окружающая их некая предзакатная прохлада — движения женщин были столь изящны, что даже аисты, стоящие тут же, не пугались их. Рядом, но где-то в другом пространстве Земли, стояла снаряженная трирема с курчавобородым кормчим в накинутой на плечи шкуре когтистого зверя — все было готово к отплытию, и парус ждал своего ветра.

Сейчас, спустя тысячелетия, все они — и женщины, и дева, и кормчий, замершие на тонких стенках сосудов, — уже стали одинаковы в своей реальности с теми милетцами, что первыми вскарабкались на скалы Святого Кирилла. И одинаково беззащитны перед нами в своей безымянности. И эта безымянность делала их жизни бесконечными...

— Славчо, — сказал я, когда созопольские звезды начали терять свой свет, — я хочу рассказать, как это было... Милетцы, долго сидя у своих костров на острове, смотрели через пролив на другой берег. И однажды, поняв, что здесь они навеки, сели в лодку, сколоченную из остатков разбитого своего корабля, — курчавобородый старик со шкурой на плечах и тонколодыжная дева. Они вышли на берег там, где стояли мы с тобой, и старик бросил у ног фракийского вождя — курчавобородый сразу угадал его среди прочих — свой меч, а женщина подошла к самому молодому воину и положила руку на его плечо...

Славчо недаром называл себя хранителем Созополя — он сразу угадал, откуда я набрал действующих лиц своей немудрящей исторической сентименталии.

— А куда ты дел быка, mon ami?

И мы рассмеялись, потому что уже стало светать, ночные слова растратили свою силу и попрятались до следующих звезд, и неудержимо захотелось выскочить в свежий морозный воздух, скатиться с обледенелого горба мостовой, хорошо и сытно поесть и вообще возрадоваться наступающему дню.

Да и греос леванти притих. Он уже не летал над Созополем, а протискивался в лабиринте обшитых старым деревом стен, чтобы залечь где-нибудь в укромном уголке на дневку перед дальнейшим путем. Наверно, так же и остальные двадцать девять ветров (западный боненти, юго-восточный сирекос, южный лодос, северо-западный мойстро и другие, о которых рассказывал мне Славчо, пока искали мы с ним каких-то его знакомых, где особенно хорош утренний кофе), когда приходит их черед гулять над морем, безошибочно, как весенние аисты старые гнезда, вот уже более двух с половиной тысячелетий находят Созополь, чтобы навсегда оставить в нем какую-то частичку свою, прежде чем обессилеть у далеких гор.

В. Левин

Владимир Воробьёв. Кояна

Самым первым воспоминанием, раньше которого он ничего толком не мог припомнить, была ссора с Дедом. Больше он никогда не видел Деда. Но Дед так отчетливо врезался в память, что и сейчас, много лет спустя, он мог бы узнать своего апаппиля (Апаппиль — дед (корякск.).) .

Голова у Деда была бритая, лишь на макушке торчал смешной клок волос. Внук вцепился в этот клок, рассмеялся.

Но Дед насупился, оттолкнул Внука. И бросил хлесткое, точно ремнем ожег:

— Аттыка! ( Аттыка — нельзя (корякск.).)

Внук расплакался. Старуха Мамушка напустилась на Деда. А он сорвал с гвоздя кухлянку, перекинул через плечо ружье и, не взглянув на Внука, громко хлопнул дверью...

Много позднее, связав воедино события того времени, Внук понял, почему его невинная выходка вывела Деда из себя, почему апаппиль совсем перестал появляться в селе. Дед пас оленей по необъятному Парапольскому долу, ходил от срединной Чукотки к Беринговому морю и обратно. Он жил в тундре и потому в новеньких избах чувствовал себя стесненно. И если появлялся дома не на день-два, непременно ставил возле избы юрту. В тот раз молодой ретивый председатель сельсовета, пока Дед отлучился на рыбалку, велел сломать юрту. Одна-единственная, она, по его словам, портила современный вид корякского села. Председатель приехал на тракторе, заглянул в полог и, убедившись, что внутри никого нет, раздавил юрту. А тут еще Сыну Деда надоело пасти оленей, устроился истопником в школе. Дед сказал, что истопник — это так, тьфу, что их род всегда пас оленей, любой пастух на Чукотке и Камчатке знает Киявов. Но Сын не стал спорить, лишь заметил:

— Тогда не было школы...

Все были против старого Киява. Даже Внук-несмышленыш. И апаппиль не выдержал. В село он больше не приходил, хотя дважды в год — весной и осенью — маршрут его табуна пролегал мимо села, и видно было, как течет и течет на горизонте серая река оленей.

Старуха Мамушка ходила к Деду, носила ему новую одежду — кухлянку, торбаса, меховые штаны; не чужой ведь.

У Внука тоже судьба сложилась так, что в родном нымныме ( Нымным — село, селение (корякск.).) он перестал бывать, едва подрос. Дома школа всего на четыре класса, а ему понадобилось в пятый. И он уехал в интернат в районный центр, а закончив восьмилетку, отправился еще дальше — учиться на оленевода. И в том, что он выбрал именно этот путь, были «виноваты» Дед и его табун, протекавший на горизонте.

И вот теперь судьба наконец должна была свести Киявов — старшего и младшего.

Третий час тень вертолета скользила по зеленой глади тундры, пропадала в светлых речках и озерцах и тотчас выныривала и неслась к горной гряде, которая вырастала и надвигалась, заслоняя путь.

Кияв-младший то и дело поглядывал на часы, хотя не знал, сколько еще лететь. Он представлял себе встречу с Дедом. Вот удивится тот и обрадуется: род Киявов-оленеводов не окончился. Молодой Кияв примет у старого чаут. Он так же без промаха будет набрасывать его на рога самого быстрого оленя... Интересно, какой он, Дед? Помнит ли он выходку Внука? Наверно, помнит, ведь она-то и стала последней каплей в чаше обид, которую поднесли оленеводу в нымныме.

Горная гряда отделяла тундру от океана. Где-то там сейчас олени Киява... Внуку хотелось успеть к тому дню, когда стада перевалят через сопки и спустятся к неоглядной сини. Олени изопьют океанской горько-соленой воды, омоют израненные ноги в жгучем целительном прибое и вновь повернут туда, откуда пришли.

У подошвы гор летчик разглядел бледный предвечерний костер. Вертолет ухнул вниз.

Набежали пастухи, молодые и старые. Кияв-младший помог им выгрузить ящики с провизией, мешки с газетами и журналами. Спросил, где найти Киява. Те, в свою очередь, поинтересовались, кто он и откуда, и послали к самому дальнему костру; велели заодно сказать, чтоб Кияв прислал кого-нибудь поделить провизию, здесь на несколько бригад...

Вертолет взмыл и растаял. Внук отправился к Деду. Он шел по осенней, багряной и зеленой тундре. Звенели, кружась роем, комары. Пришлось сломить ветку кедрача и отмахиваться — комары в тундре особенно злы, нигде таких больше нет. Быстро темнело. Потянуло холодной свежестью, трава наливалась росой. Трава была густая и высокая, и ноги вмиг промокли. Внук миновал один костер, второй, третий... Когда остался последний, он больше не мог вышагивать спокойно, все в нем рвалось навстречу Деду...

Когда он вышел на свет последнего костра, там уже закончили ужинать и теперь пили чай, развалившись вокруг потухающего огня. Лиц не разобрать было, но Кияв-младший не мог ошибиться. Он двинулся к старику, удивленно глядевшему на пришельца.

— Амто! — воскликнул Кияв-младший.

— Привет, привет! — недружно откликнулись у костра.

— Я вот гостинец от бабки привез...

Он скинул рюкзак и выхватил оттуда узелок.

— А... Спасибо... — поднялся сухощавый старик. Неужели это и есть его апаппиль? В памяти он был плечистым, большим. А сейчас Внук глядел на него сверху вниз. Дед принял гостинец, положил рядом с собой и даже не поинтересовался, что там.

Внуку протянули кружку чаю и забыли о нем.

— Так будем сдавать Одноухого? — спросил кто-то. — За двух олешек потянет, дьявол большерогий...

— Уйне (Уйне — нет (корякск.).) , — отмахнулся Дед.

— Но ведь с ним столько мороки. Мало он косяков уводил? Да мы ноги стерли, пока искали его... — загорячился плотный длинноусый пастух.

— Нет, Манруни. Он мне жизнь спас, а ты — под нож.

Знал Внук, что не все олени, испив воды из океана, возвращаются в тундру. Часть из них, самые полнотелые, идет под нож; каждая бригада обязана сдавать мясо государству. И где-то здесь, где Парапольский дол выходит к океану, каждую осень идет забой. И сейчас назывались имена оленей, которых Внук уже не увидит.

— Там надо продукты взять, — негромко сказал он и кивнул в темноту.

— А, продукты... — Дед повернулся к Манруни. — Бери оленей. Поедем. — И, чуть помолчав, уколол пастуха: — Одноухого бери. Увезет много...

Манруни резко вскочил и пропал в темноте. Внук подсел поближе к Деду, тронул за рукав.

— Апаппиль... меня к вам направили... Я — отличник... и вот — по желанию...

Тот не ответил, поднялся, исчез в палатке. Сквозь тент стало видно, как там затеплился огонек. У костра молчали. Потом послышался звон бубенчиков, и из темноты вырос Манруни с двумя оленями на длинных алыках. Один из них был громадный. Рога метра по полтора, и над самым лбом — тяжелый зубец. Внук разглядел, что у оленя недоставало одного уха. Но какой же это Одноухий? Это Кояна (Кояна — олень (корякск.).) , самый настоящий Кояна, хозяин тундры. Наверно, раньше такими и были олени. А теперь, когда люди находят им выпасы, оберегают от болезней и зверей, олени изнежились, помельчали...

Дед, увидев, что Внук смотрит на Одноухого, сказал:

— Подумать только, и это я нес его на руках много дней. Он не мог ходить, когда родился. Не мог разбить копытцем наст, приходилось разрывать ему снег, чтобы достать ягель...

Он взял алык и хотел потрепать оленя по шее, но тот сердито дернул головой и чуть не угодил рогом в лицо Киява. Кояна, настоящий Кояна...

Дед не осерчал.

— Ну пошли.

— А я? — поднялся Внук.

— Уйне, — коротко отрезал Дед. — Увидимся завтра, а может быть, послезавтра. — Дед легонько ударил Внука по плечу. — Бери пока мой кукуль. Он теплый. Старики любят тепло... — И, тоненько засмеявшись, Дед потянул за собой Одноухого.

Огорченный Внук налил себе чаю, пожевал галеты. Пастухи, позевывая, полезли в палатку: было уже поздно, и костры вдоль сопок едва краснели.

Через два дня, еще в предутреннем тумане, Кияв-старший двинулся вверх по Парапольскому долу.

Из тумана доносился приглушенный топот копыт. Олени шли кучно, мешая друг другу. Справа и слева слышались резкие окрики пастухов.

Начался переход, который закончится лишь к весне. Где-то там на Чукотке, когда начнут таять снега и появятся молодые оленята, стадо развернется и до самой осени будет спускаться к океану, чтобы опять напиться на целый год соленой воды и омыть в прибое израненные ноги.

Кияв дал Внуку самую беспокойную должность, поставил его замыкающим, а сам ушел в голову стада.

— Приглядывай за Одноухим! — крикнул он издали.

Развиднелось. Олени вольготно разбрелись чуть не до самого горизонта. Они неторопливо щипали ягель, неторопливо двигались вперед. Пастухи время от времени сбивали стадо в кучу. Потом оно снова расползалось.

Внук носился из стороны в сторону, подгоняя олешек, кричал, размахивая чаутом. Но они обращали на него внимания не больше, чем на комаров, что тучами висели над каждой спиной. Одноухий шел в самом последнем косяке. Он спокойно рвал ягель и никуда не убегал. Другие олени доставляли больше хлопот.

Стадо гнали до самой темноты. Внук, дойдя до костра, как повалился между двух кочек, так и не встал. Поспел ужин, его растолкали. Но он поглядел на ярко пылавший костер, на низкие тучи, готовые вот-вот пролиться дождем, заполз в палатку и, не раздеваясь, провалился в тяжелый сон.

Под утро он услыхал тихий монотонный шум. Кто-то тысячью пальцев барабанил по стенкам палатки. И, убаюканный, Внук уснул еще слаще.

Чуть свет в палатку заглянул мокрый Кияв и поднял всех на ноги. Одноухого нет! Показал-таки себя! Ушел, проклятый, и еще пятнадцать важенок увел...

— Говорил ведь, надо было пустить его на мясо... Мороки с ним не оберешься... — раздраженно цедил Манруни.

Кияв, низко согнувшись, пролез в палатку, поставил большой чайник и глубокое блюдо с горячим мясом.

Внук накинулся на еду.

— Давай, давай заправляйся, — сказал Дед. — Однако, твоя очередь искать Одноухого...

— Как же, — улыбнулся Внук. Разыгрывают его, конечно. Куда ему, рано еще.

Но вот, почаевав, бригада собрала скарб, сняла палатку. Манруни навьючивал оленей. Пастухи пошли к стаду. Дед, сняв свой карабин, протянул его Внуку.

— Держи. Нож есть? Внук кивнул.

— Там, у костра, тушенка и хлеб для тебя, — сказал Дед и нахлобучил капюшон дождевика. — Без Одноухого не возвращайся! Он где-то здесь... — Дед обвел рукой еле выступавшие из дождя холмы и, не оглянувшись, пошел к стаду, которое неохотно задвигалось, встревоженное пастухами.

— Как же я найду? — воскликнул растерянно Внук.

Но его никто не услышал. Он ощутил раздражение против Деда, Манруни и остальных. Самим лень, вот и нашли крайнего... И Дед хорош. Неужели не жалко Внука?

Мягкая тундра была нетронутой, точно ничья нога не ступала по ней. Внук шел к холмам, продирался сквозь заросли жимолости, шиповника и кедрача. Ветви осыпали его брызгами. И, несмотря на плотно запахнутый дождевик, Внук скоро вымок. Зацепившись за корень, он разодрал правый сапог, и теперь внутри булькала холодная вода. Целый день он бродил по окрестным холмам, И все без толку. Стало смеркаться. И с сумерками в душу Внука закрался страх. В тундре полно медведей, волков... Внук выбрал открытое место, нарезал молодых побегов кедрача и, торопливо изведя полкоробки спичек, развел костер. Коробка отсырела, расползлась, и он раздраженно швырнул ее в кусты.

Костер разгорался. Внук бросал целые кедрачовые лапы. Они, мокрые, шипели и окутывались дымом. Огонь на мгновенье припадал к земле, потом, шумно вздохнув, вскидывался на дыбы, далеко разгоняя темень. Одежда исходила теплым паром. Горячая тушенка с хлебом казались лакомством. И никакой зверь не был страшен, пока бушевал огонь. Но кедрач подходил к концу. Внук оглянулся на темные кусты и не решился пойти за ветками. Он поджидал Деда. Ему казалось, тот непременно должен прийти — узнать, как да что, ободрить. Ему даже слышались шаги. Но никто не приходил. А может, Кояна давно в стаде, а его поджидают, чтоб поднять на смех: вот, дескать, какой следопыт... Но он не пойдет искать бригаду. Не пойдет. Вдруг оленей нет, и все подумают — он испугался ночной тундры.

Небо не прояснялось. Ни одной звездочки не сверкало, а ведь сколько их там, за дождем...

Внук сидел, согнувшись, у огня. Захотелось спать. Страх притупился, но не исчез. Внук взвел карабин, поставил его между колен, привалился спиной к кочке и, закрыв лицо капюшоном плаща, уснул.

Поднялся он, когда едва начинало светать. Дождь не переставал. Но теперь у Внука не было огня, и он, злой и озябший, закружил по холмам, помаленьку продвигаясь вслед ушедшему стаду. К полудню он наткнулся на остатки костра. Значит, здесь ночевала бригада. Обугленная палка торчала в середине выжженного круга, наклоняясь к северу: пастухи сообщали, куда лежит их путь. Эх, какой же он незапасливый! Были бы спички — можно было обсушиться и поесть горячего, а в банке из-под тушенки вскипятить чаю... К вечеру он вышел к реке, неширокой, метров на двадцать, чаут перекинуть можно. Сломив длинную иву, очистил ее от листьев, сунул в воду. Палка не достала дна. Он прошел вверх, вниз — брода не было. Не зимовать же перед этой речкой! Внук разделся, привязал узел с одеждой к карабину и полез в воду.

Поднятая рука занемела, не было мочи держать карабин. Внук перевернулся на спину, перехватил карабин другой рукой. Раз и еще раз голова скрылась под водой. В уши ударил шум реки, быстрой и многоводной. «Утону — и никто не придет на помощь, — мелькнула мысль. — И никто не узнает». Внук отчаянно заработал ногами, немеющая рука тяжело загребала воду, приближая его к берегу. И когда ноги наконец нащупали дно, Внук отдышался и, качаясь, вышел на берег. Натянув влажную одежду на мокрое тело, он побежал вдоль берега. По окоченевшему телу медленно поднималось тепло. Взобравшись на небольшой холм, он оглянулся и увидел в распадке... оленей. Впереди вышагивал Кояна, разве можно было не узнать его?

Вспыхнула радость. Внук заплясал, заорал во все горло и, сорвав с плеча карабин, выстрелил в воздух. «Ага, попался!» — крикнул Внук и, ухватившись за шею, вскарабкался на крутую оленью спину. Кояна недовольно закрутил головой. Но Внук, сдавив его бока ногами, нагнулся вперед и дернул за толстые окаменевшие рога.

— Пошел, пошел! Хак, хак!

Кояна оглянулся на косяк, робко жавшийся за ним, и неторопливо двинулся. Следом легко и ладно затрусили молоденькие оленихи. Внук даже не подумал пересчитать их: был уверен, что Кояна привел всех. Такой разве даст в обиду своих?

В серой мгле, затянувшей небо, появились промоины, голубые и бездонные, как весенние озера. Дождь перестал, и ветерок, пробегая по тундре, сушил кусты и травы, разгонял хмарь. В сумерках Внук увидел огонек. Он подбоченился, подъехал к костру и, лихо спрыгнув, хлопнул Кояну по шее:

— Пошел в табун!

Конечно, Дед нарочно послал его в тундру. Идти с бригадой невеликое дело — топай да топай. А вот побудь один-одинешенек да найди пропажу, если ни следа, ни следочка...

Пастухи встали, приветствуя его. Дед тоже приподнял свой тощий зад, пожал когтистой сухой рукой руку Внука, выплеснул остатки чая из своей кружки и протянул кружку ему.

— Повезло тебе, — сказал Манруни. — Я зимой четыре дня блукал, пока нашел Одноухого.

— Да, да, — польщенно кивнул Внук.

— Ну, где нашел? — поинтересовался Манруни.

— А это... Возле речки, вон там... — Внук ткнул рукой в темноту.

— Кхе, кхе, — кудахтающим смехом отозвался Дед. — Вот походишь с нами годика два, так все речки назубок знать будешь...

Внук лежал в палатке и слышал разговор у костра. Говорили о том, что завтра пойдут грибные места и где, в какой пади надо особенно зорко следить, чтоб олени не напали на мухомор.

— Его поставь в голове табуна!..

Внук догадался, что это о нем говорил Манруни.

— Да, да, — тоненьким голоском согласился Дед.

«Не доверяют...» Внук улыбнулся и потянулся блаженно. Ничего, он им еще покажет, какой он оленевод!

У костра заговорили об Одноухом.

— Опять пришел... — донесся до него голос Деда. — Думал, теперь не удержать... И откуда он такой взялся? Наверно, до той поры будет с нами, пока не встретит согжоев (Согжой — дикий олень (корякск.).) ... А встретит — прощай!

Внук оторопел. Так, значит, это не он нашел Кояну, а Кояна нашел его!.. А ему-то казалось, что он выдержал самое главное испытание в жизни. И как горделиво подъехал он на Кояне к самому костру...

Утром Внук не мог отыскать своих сапог.

— Апаппиль... Где-то мои обутки здесь были... — тихонько сказал Деду.

— Вон твои обутки. — Дед кивнул на торбаса.

— А мои сапоги?..

— В костре твои сапоги. Здесь не нымным в сапогах форсить.

Однажды утром в начале сентября Внук вылез из палатки и не узнал тундры. Еще вчера такая красочная, зеленая, багряная, сейчас она была белой и бескрайней, точно выросла. И вокруг была такая светлынь, что непривычно глазам.

Олени разгребали копытами снег, быки-хоры сшибались грудью, трещали рога. Кояна, высоко подняв голову, жадно вдыхал зимний воздух и точно прислушивался к чему-то далекому.

Лица пастухов посветлели, словно и на них лег отсвет зимы. Манруни, увидев Внука, скатал тугой снежок и влепил ему в лоб. Снежок брызнул, а Внук от неожиданности шлепнулся на зад.

— Ну погоди!.. — Он захватил пригоршню снега и швырнул в Манруни.

Но тот на лету поймал и мгновенно отправил обратно. На груди Внука вспыхнула белая звезда.

Весело плясал костер. Клокотала вода в котле. Дед опустил туда мелко нарезанное мясо, и в холодном чистом воздухе поплыл сытный дух.

Вот и пришла зима. В этом году она пришла чуть раньше обычного. И пастухов радовало, что праздник зимы они встретят в родном нымныме. До него всего суток трое.

Обычно зима застигала бригаду, когда родное село оставалось позади и приходилось праздновать у чужих огней. И там так привыкли, что праздник встречают у них, — даже выстроили Дом приезжих. И он не пустовал. На праздник съезжались пастухи из всех бригад, поднимавшихся на север от океана...

Снег был мокрым, рыхлым. Идти было трудно. Но через день подморозило. Подул ветерок, снег сбило в легкий наст. Пошли места, знакомые Внуку с детства. Вот Столовая сопка, гора со срезанной вершиной. Вот, еще не схваченная льдом, зачернела меж высоких белых берегов родная Олховаям. Уж здесь-то не надо бросаться вплавь, каждый брод известен...

Показались огоньки. Ветер донес запах родных дымов.

Кияв отпустил пастухов, оставив при себе Внука. С утра они будут объезжать оленей, готовиться к гонкам.

Ох как хотелось Внуку показаться на родных улицах! Но он теперь научился ждать. Он приедет в нымным после оленьих бегов, когда рога Кояны украсит алая лента победы.

С каждым днем прибывало народу. По вечерам вокруг села пылало много костров. Это с востока, от дальних океанских гор, подходили оленьи табуны.

Внук целыми днями объезжал Кояну. Искал и не мог найти напарника в упряжку, из двух тысяч оленей не мог найти равного в беге Кояне: он, разгорячась, мчал так, что тащил на себе бедного напарника. Наконец вроде подобрал.

Внук, гикая, летал на упряжке по окрестным снегам. Ветер высекал слезы, за спиной поднималась снежная метель, а в радужном далеке виделся финиш, и себя Внук видел пришедшим первым. Он даже слышал, как родной нымным и все гости рукоплескали ему...

Ночь перед гонками Внук спал плохо. А утром, едва показалось морозное дымное солнце, привел к юрте Деда свою упряжку.

На околице села зачернел народ. Внук увидел, что уже несколько нарт по пустынному долу поехало туда. Он торопил Деда, а тот точно не собирался на гонки, подшивал прохудившиеся торбаса. Внук нетерпеливо расхаживал возле юрты, старался унять дрожь, поправлял новенький малахай, который был немного великоват, и меховая опушка мешала глядеть. Наконец Дед вышел. Ему подвели оленей. Дед протянул Внуку темные очки. Сам он тоже был в очках. Внук отказался. Снег ему не помешает. И свет тоже. Разве можно видеть сегодняшнее в черноте?

А между тем народ все прибывал. Околица цвела расшитыми кухлянками и малахаями. Где-то уже заухал бубен. Ветер надувал широкую ленту кумача с выведенными громадными буквами: «ФИНИШ». На столике возле финиша лежала двустволка. Это первый приз. Второй — часы. К двустволке еще дадут белого олененка — редкую масть.

Вот закричали, чтоб упряжки выстраивались. Тридцать упряжек сгрудились возле кумача. Внук с Дедом были позади всех. Внук хотел протолкаться вперед.

— Говорил, надо раньше, — раздраженно бросил он Деду.

Но тот улыбнулся, показав корешки желтых, давно сточенных зубов.

— Там разберемся!

На них оглядывались гонщики. Зрители плотной стеной обступили участников гонки и громко восхищались Кояной: «Какомей!» (Какомей! — Здорово! (корякск.).) — и громко прищелкивали языками. Знакомые спрашивали Деда, почему он уступил такого бегуна Внуку. Дед не отвечал.

Вперед вышел одетый в меха директор совхоза. Он оглядел сгрудившихся участников, поднял ракетницу.

Внук судорожно сжал элой — гибкий прут с костяным наконечником. Выстрела он не услышал. Видел только, как поднялось облако взрытого снега, и ощутил, как дохнуло на него морозным ветром. Упряжки двинулись, а чуть отстав, рванулся и Кояна, и снежинки остро впились в лицо.

Широким веером развернулись по тундре нарты. Теперь никто никому не мешал. Размашистой рысью неслись олени к далекому, невидному еще столбу, возле которого будет поворот. А после столба начнется самое главное — кто займет прямую, а значит, и самую короткую дорогу к заветному кумачу.

Дед шел рядом. Он велел не вырываться вперед до поры до времени. Внук краем глаза видел его. Подавшись вперед, припав к нартовой дуге — баранте, Дед слился с нартой и застыл, только ходил и ходил над спинами оленей гибкий элой.

После столба непостижимо как он обошел Внука и, оглянувшись, кивнул: дескать, держись за мной.

Ветер засвистел сильнее. Слезы мешали глядеть вперед. Но Внук все-таки видел, как мимо, точно застыв на мгновенье, пролетали назад расплывчатые тени упряжек. Одна, другая, третья... Напрягая глаза, он взглянул вперед. Перед ними с Дедом больше никого. Но позади слышалось частое дыхание погони, резкие выкрики и дробный топот. Скоро завиднелось село, пестрая слитная толпа перед ним. Резкая, как первая полоска восхода, заалела на снегу лента финиша.

— Проезжай! — крикнул, оглянувшись, Дед.

Внук не успел сообразить — куда, зачем, как вдруг его олени сбили ритм и подались влево, за передовой упряжкой. Что с Дедом? Почему он свернул в глубокий, нетронутый снег?

— Проезжай! — закричал Дед, и Внук увидел его разъяренные глаза.

Он бешено задергал правый алык, выворачивая упряжку. Кояна неохотно подчинился. Внук полетел вперед. Но время было потеряно. Мимо пронеслась одна упряжка, вторая... Внука обдало жарким дыханием.

Он вонзил элой в спину Кояне. Потом в спину молодого оленя. Они рванулись во весь дух, так, что казалось, разнесут нарту. Внук кидал упряжку вправо, влево, но всюду перед мордами оленей оказывалась спина обошедшего гонщика.

А финиш летел навстречу. И Внук с отчаянием видел, что передовые не дадут обойти себя. Вот взорвалась горячими возгласами толпа. Вот еще раз ахнула она.

Внук пришел третьим. В горячке соскочил с нарты, сорвал малахай и бросился в бешенстве топтать его.

Толпа окружила победителей. Туда потащили и Внука. И директор, обняв его, всунул в руки кричавший транзистор. Но Внук точно оглох. Он не поблагодарил за приз, не улыбнулся.

Упряжки победителей выстроили под кумачом. На рога оленей накинули по широкой алой ленте. Но разве такой ленты был достоин Кояна, если бы не он, олух! Тоже нашелся гонщик...

Внук, понурясь, пошел прочь, туда, где недалеко от финиша стояла упряжка Деда. Понурых оленей Деда, у которых так и ходили ходуном подведенные бока, вывели и угнали.

Дед поднял лицо, посопел трубкой.

— Загнал олешек... — сказал он мрачно.

Внук сел рядом, уронил голову на руки. Ветерок просушивал мокрые волосы, и они брались ледком. Ветер забился за шиворот, точно кто-то гладил спину мерзкой, холодной лапой. А Внук все не мог остыть и успокоиться. Как же он не понял замысла апаппиля?..

Дед хлопнул его по плечу.

— Пошли, однако, из моих олешек похлебка, поди, готова...

— Уйне... — устало откликнулся Внук. — Мне стыдно. Люди смеяться станут.

— Ничего. Через год еще попробуешь, — проворчал Дед.

Год! Легко сказать, год!

Табун Киява двигался вверх по Парапольскому долу навстречу зиме и всему, что ожидало людей и оленей на долгом пути.

Шкуры на олешках сделались серыми, жесткими. Кусты кедрача стояли мохнатые и белые. Чуть тронет ветерок — и сыплются с кустов серебряные сережки... Тундру жег сухой мороз, прошивали ветры. Солнце не показывалось.

Днем пастухи уходили к оленям, отбивали в отдельный косяк важенок, молодых, медлительных и потяжелевших олених, у которых весной появятся маленькие каюю — оленята. Дед и Манруни уходили в разных направлениях в тундру, потом сообща выбирали путь — где тоньше и слабее наст. А вечерами, когда в юрте жарко горела печка и было светло от пяти-шести свечей, читали, говорили о том, о сем и слушали транзистор, переполненный далекой, неведомой жизнью.

Самым тяжелым в эти зимние времена были ночные дежурства. Дважды в неделю Внук проводил ночь на снегу возле стада. Ни костер, пылавший всю ночь, ни меховые одежды не спасали. Скинет Внук утром кухлянку в юрте, и она дымится — это из нее выходит стужа.

А впереди было самое трудное — январские и февральские гололеды, когда наст становится как камень и оленям угрожает гибель. Надо было скорее дойти до спасительных горных распадков, где льдом не заковывало снег.

В последние дни пастухи заметили в бригадире перемену. Нет, старик Кияв не перестал работать, как работал всегда, и, как прежде, был легок на шаг, и была тверда рука, без промаха бросавшая чаут на рога норовистого оленя. Но что-то притих последнее время старый, все больше отлеживался в своем завешенном шкурами пологе в уголке юрты. Собирался, как только табун минует опасное открытое место, съездить в нымным повидать Мамушку Кияву. Имелось у него к ней какое-то неотложное дело... Но не суждено было этому желанию сбыться. Однажды его что-то долго не было с ночного дежурства. Думали, заработался старик и в тепло не хочет. Манруни пошел за ним. Через час вернулся белее заиндевелой кухлянки. Он что-то сказал. Внук не разобрал слов. Но все пастухи бросили чай, засобирались, и он, надевая на ходу кухлянку, побежал за ними к табуну.

Еще издали в смутном свете дня увидел серое, понурое стадо, и в стороне — замирающий, бледный костер, и Деда, скорчившегося у огня, и возле него Кояну с опущенными рогами. Дед весь в инее, успел закостенеть. Его раскрытые остановившиеся глаза глядели на мир, но уже не видели его...

Внука отправили за Мамушкой. Манруни повез черную весть в ближнее село.

Старуха возилась у печки, когда Внук ввалился в избу и молча сел у порога.

Она оглянулась, из рук выпала тарелка, и звонкие осколки разлетелись по полу.

— Я знала, что так будет... — тихо сказала Мамушка. — Он тайком забрал погребальные одежды. Со дня на день я ждала тебя...

Хоронили Киява немногие старые друзья. Почти всех успело повыбить время. Кто утонул в бурной весенней реке, кто был растерзан зверями, кто пропал без вести; редкие окончили свой земной путь в нымныме. Но никто из друзей Киява не замерз, не умер позорной на севере смертью оттого, что мороз его одолел. Вот и Кияв, уже отошедший в другой мир, сидел у огня, а костер еще теплился, и возле него лежало несколько веток кедрача.

Старые друзья, посидев в юрте и вспомнив тех, кто окончил свой путь, запрягли в нарту Одноухого, уложили хозяина, обряженного в праздничную, расшитую бисером кухлянку и белые как снег торбаса, не надеванные ни разу, — их надевают, чтоб, не снимать. Надвинули на самые брови малахай, отороченный дорогим мехом, и повезли от юрты в широкую тундру.

За нартой шла немногочисленная осиротевшая бригада.

Промерзшая земля звенела, как огромный, туго натянутый бубен, и далеко разносила стук копыт оленя, на котором ехал Кияв в последний раз. Старуха плелась позади всех. Внук подождал ее, хотел сказать участливое слово. Но она прошипела что-то невнятное и сердито махнула: «Иди!» Всегда, сколько Внук помнил ее, она была вредной, и маленькие черные ее кулачки дрались больно.

В тундре развели большой костер, сняли Киява.

Внук отвернулся. Он не мог видеть того, что сейчас свершится. Он подошел к костру только тогда, когда огонь сник и самый старый пастух, стащив с головы малахай, взял горсть горячего пепла в бесчувственную руку и подбросил над собой. Налетевший ветер поднял облачко и, унося, развеял его над Парапольским долом. Здесь родился Кияв, здесь породил детей. Здесь он всю жизнь пас оленей, поил их из океана и поднимался от него в глубь земли. Внук никак не мог осознать, что Деда нет и никогда больше не будет. Он пошел, пошел за этим облачком. И казалось Внуку, он видел его, пока не стемнело.

Озябнув, он вернулся в юрту.

Старые друзья Киява выпили привезенную водку, вспомнили один, другой случай с ушедшим и на ночь глядя уехали. Они жили, и, как всегда, их ждали заботы. Да и хотелось каждому поскорей остаться наедине с собой и с Киявом, ведь теперь он всюду, над всем Парапольским долом. А старуха осталась ночевать. Теперь ей некуда и незачем было спешить. И слезинки не уронила, словечка не молвила старая Мамушка. Как сомкнула беззубый рот, так и не открыла за все последние три дня. А сейчас, выпив и проводив стариков, она заползла в угол полога, подальше от света. Примолкли в юрте, прислушались...

— А ведь он хотел замерзнуть из-за меня... Приехали на ярмарку в Палану. Олени устали, а он ввязался в бега. Хороши были олешки. Но путь дальний. Не отдохнули. Ну и проиграл. А я, краснощекая, толстая, в толпе стою, смеюсь. Мне не больно... Победитель думал, я его любить буду. Олененка белого, свою награду за победу, мне отдал. Я не дура отказываться, смешной такой олененок. Поговорили, посмеялись, гляжу, а моего-то нет. Ударилась я искать. Нашла за нымнымом. Сел на снег, голову свесил. Я его тормошить — не встает. Обиделся. «Замерзнуть хочу». — «Глупый, — говорю, — олень-то совсем не белый. Я его отдала назад. Зачем он нам? Ты мне белого, самого белого добудешь...»

Внук подсел к старухе и впервые в жизни обнял ее за острые плечики.

— Вы не уезжайте от нас. Нам все равно стряпуха нужна, — сказал он.

Дед не разрешал никому из бригады брать с собой жен, чтоб никому не обидно было. Всех не возьмешь, нечего им всем тут делать. А мясо и сами варить умеют... Но теперь-то можно было Мамушке Кияве жить в кочевой юрте.

Старуха затрясла головой.

— Уйне... Завтра поеду...

Табун кочевал вверх по Парапольскому долу. Пастухи лихо обманули гололед, проскочив опасные места до оттепели. Вот-вот должно было показаться солнце, а с ним недалеко и весна. Внук возмужал. Работа подсушила тело. Стужа и ветер отожгли до красноты лицо. Он теперь на равных ходил в ночное дежурство. Вот и в этот раз он плотно, по-мужски наелся, запоясал кухлянку и пошел к стаду. Он отпустил дневного пастуха в юрту, обошел лежавших олешек, разглядел в темноте морду Кояны. Но подходить не стал. Не любит Кояна, когда его тревожат.

Костер садился, и пришлось идти за дровами. У подножья холма Внук разрезал ножом твердый наст, докопался до кустов кедрача. Он вытаскивал из-под снега гибкие лапы, сгибал их и рубил по сгибу ножом. Лапы были жилистые, а нож такой легкий; пока вырубил куст, вспотел. На морозе сладко запахло хвоей и незамерзшей смолой. И вспомнилось, как наряжали елку в Палане, в Доме культуры. Девчонки, ребята мешали друг другу, руки у всех перепачканы смолой... На жердь прибивали лапы кедрача, вешали игрушки и крутили всю ночь музыку, дурачились. И не ушли бы, наверно, до утра, если бы не пришел директор училища и не погнал спать. Хорошо бы сейчас в людской шум, в яркие огни...

Мгла окутывала тундру, и даже звезд над нею не было видно. И тишина, такая вокруг стояла тишина, что было не по себе, и казалось — ты один живой на всей земле.

Внук превозмог себя. Развел большой огонь, повесил чайник. Поворачиваясь к костру то одним боком, то другим, он думал о теплом лете. Неужели есть страны, где совсем не видели снега?

Внезапно олени всполошились, легко вскочили на ноги. Послышался беспокойный стук копыт, треск рогов.

Внук поднялся, поправил на поясе ракетницу и только хотел осветить стадо, как олени все разом сорвались с места и шарахнулись мимо костра в ночь.

«Волки!» — обожгла догадка. Он стал рвать с пояса ракетницу. Олени, закинув головы, в ужасе мчались и мчались мимо него. Проклятый узел!

Топот стада стих, когда последним, чуть повернув голову и косясь назад, показался Кояна. Он уходил медленной рысцой, прикрывая стадо.

Внук отступил к костру. Настывшая рукоятка ракетницы жгла ладони. Крепкий шнур не поддавался. Взглянув на костер, Внук не увидел ни одной подходящей головни. Он растерянно вглядывался в сумрак. Из темноты появились три волка. Передний, лобастый и широкогрудый, на миг приостановился и повернул к нему. Двое других, не останавливаясь, широким махом пронеслись мимо, точно не заметив человека.

На мгновенье Внук встретился с глазами волка, в которых плясали отсветы красного пламени. В них не было ни злобы, ни ярости, ничего. Глаза равнодушно разглядывали человека, и сердце Внука оборвало бег.

Волк прыгнул, ударил всем телом.

Падая, Внук успел подумать: какие, оказывается, большие, эти волки. Раза в два больше собаки.

Плечо сдавило раскаленными клещами. Внук чуть не закричал. Он лежал на правом боку, и что-то уперлось в самые ребра. Нож... Это давил нож.

Волк стриг зубами плечо, перебирая все выше, выше, пытаясь добраться до шеи; рвал лапами кухлянку. Он был тяжелым, и Внук с трудом повернулся на спину и успел загородить лицо локтем. Волк схватил за локоть, и рука онемела. Но в другой руке теперь был нож. Внук вытащил его, отвел в сторону и, изловчившись, ударил волка в бок. Нож не пробил шкуру, точно был тупым и бесполезным. Внук, сцепив зубы, ударил еще раз и почувствовал, как лезвие ушло по самую рукоятку, и рука стала мокрой и теплой.

Волк дернулся и ослаб. Внук согнул колени, вывернулся из-под туши, вскочил и еще раз со всего размаха ударил в шею. Волк поднялся на передних лапах, упал и пополз, оставляя на снегу черный след.

Внук вспомнил о стаде. Прислушался. Откуда-то издалека доносился топот. Он хотел взять ракетницу левой рукой, но малейшее движение родило нестерпимую боль в локте и плече.

Топот приближался. Внук, обрезав проклятый шнур, бросил нож, подхватил ракетницу и взвел курок.

Он стоял как остров, а волны оленей, набегая из темноты, обтекали его и останавливались за спиной. Слышалось их шумное, тяжелое дыхание. Мелькнула тревожная мысль: «Как там Кояна?» Внук хотел было бежать в темноту, но вот показался и Кояна. Впереди него, заступая дорогу, бежал волк. Второй заходил сбоку, готовясь прыгнуть на спину.

Внук выскочил навстречу и в двух шагах от волка нажал спуск. Прочертив яркий след, ракета сшибла зверя. Запахло паленым мясом. Волк взвыл и начал кататься по снегу. Кояна на ходу развернулся, опустил голову, повел рогами. Бежавший за ним волк прянул в темноту.

У костра Внук, зажав в коленях ракетницу, торопливо вытащил пустой патрон, вложил новый и выстрелил. Тундра осветилась красным, тревожным светом. Он еще раз выстрелил в ту сторону, куда ушел волк. И там, метрах в пятидесяти, ракета упала, и на снегу заплясал костерок.

Замерзшие лапы кедрача взялись огнем, затрещали весело и искристо. Темень раздвинулась. И стало видно, как, окружив костер плотным кольцом, стояли олени, точно решили погреться у огня. Красные отсветы скользили по их внимательным глазам, серым, заиндевелым бокам.

Где-то позади всех едва угадывался в слабом свете Кояна.

Сцепив зубы, Внук стащил кухлянку, за ней гагаглю. Локоть опух и посинел. Плечо было разодрано до крови. Внук захватил горсть снежку и присыпал рану. Боль отступила.

Внук оделся, поправил над огнем чайник. Сумрак начал редеть. Скоро, теперь скоро придут из юрты сменить его. А он уснет в теплом пологе Киява. Он уснет и во сне вновь будет переживать драку с волками и вспоминать Кояну, хозяина тундры, который стал теперь служить ему, Внуку.

Теперь уже он, Кияв-младший, достигнет со своим стадом северного предела, дождется веселой игры смешных оленят. И когда они чуть окрепнут, а снега начнут расползаться, и слабым копытцам можно будет добраться до ягеля, табун повернет на восток, к Великому океану. Испив морской воды, омоют олени в прибое ноги этой целебной водой, чтобы никакая болячка не приставала, и вновь двинутся навстречу зимним снегам...

Петропавловск-Камчатский

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1973 год

В предгорьях Саян

«Мои камни»

XX век: у порога незримых миров

Путешествие в неволю

Без надежды

Купите этого раба

Нураги

Голландец в Московии

"Via est vita" — Дорога — это жизнь

Остров бесхвостых кошек

Р. Ф. Делдерфилд. Приключения Бена Ганна

Холодное пламя

Возьми моего сына, отдай мне свое сердце

Дмитрий Биленкин. Догнать орла

Как девяносто зим назад...

Кто перетянет слона?

Костер Аполлону

Владимир Воробьёв. Кояна