Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №03 за 1973 год

Легенды о вертолетах

«И тогда прилетел большой-пребольшой вертолет. Он подцепил тросом своего меньшего брата, каким-то чудом удержавшегося на краю пропасти, поднял его — легко, как могучий беркут поднимает ввысь молодого ягненка, — и понес через горы к морю...» Этот рассказ я услышал в одном из высокогорных аулов Дагестана, неподалеку от Кызыл-Дере, Золотой долины, где было обнаружено богатое месторождение медных руд. Дороги, машины, линии электропередачи, появившиеся здесь, — вся быстро меняющаяся картина жизни для ошеломленных горцев, привыкших жить в заоблачной тиши, была связана только с одним — с появлением этой удивительной летающей машины. Не мудрено, что о вертолетах они говорили как о живых существах, и рассказы их были похожи на легенды.

На сопке строили пассивный ретранслятор, один из элементов радиорелейной линии телевидения, которая должна была связать поселок Тетюхе с Арсеньевом. Ретранслятор — сооружение железное, отдаленно напоминающее лиру, — раз установленный, в дальнейшем не нуждается ни в присутствии обслуживающего персонала, ни в электроэнергии. Дорога к нему в тайге не нужна, к жизни и действию его вызывают телеволны. Получив их, он посылает их дальше, отклоняя под заданным углом.

Трое рабочих с бензопилами пробрались к вершине сопки, повалили несколько лесин, чтобы мог приземлиться небольшой вертолет, и дело пошло. Рейс следовал за рейсом, огромный МИ-8 даже не опускался на землю. Он зависал над площадкой с бетонными чашами, отцеплял пустую, брал наполненную, летел с ней к строителям. Там все так же, зависая и не опускаясь, он менял ношу и отправлялся на аэродром. Приземлялся только тогда, когда горючее в баках кончалось. Однажды вертолет не прилетел как обычно. Работа на площадке задержалась, нужен был бетон. Время тянулось, час проходил за часом. Бригадир пытался вызвать аэродром, но, как нарочно, связаться с ним не удавалось. К тому же все вспомнили, что двигатели улетающей машины издавали какие-то необычные свисты. Строители уже всерьез обеспокоились. И тогда я услышал еще одну легенду, родившуюся, несомненно, здесь, на Сихотэ-Алине. «Этот вертолет впервые, говорят, показывали так, — начал строитель. — Летчики подвесили машину над полем, включили автопилот, вышли из нее и предложили журналистам заходить в машину. Вертолет с работающими двигателями висел над землей так будто стоял на ней. Надежная машина», — закончил он.

А еще через час вертолет прилетел с бетоном. Сейчас в Тетюхе, наверное, уже смотрят телевизоры и добрым словом поминают иногда вертолет.

В. Орлов

След вездехода

До некоторых пор Василий Николаевич считал, что водные преграды на вездеходе нужно преодолевать не раздумывая. Слишком много было их, этих преград, станешь перед каждой раздумывать — не хватит полевого сезона.

Но в это лето уж очень молодой, неопытный был шофер. Щеки Алешки-водителя были похожи на пушистую персиковую кожуру. В трудные минуты он делал серьезное лицо, смешно морщил переносицу и закусывал губы. «Да, такому, пожалуй, рановато в поле на вездеходе», — думал Василий Николаевич, сидя рядом с ним в кабине. И все же, когда выбор встал между Алешкой и забулдыгой шофером, прошедшим огонь и воду, Василий Николаевич отказался от последнего. Полевой отряд живет тесной компанией, почти семьей, а у старых шоферюг бывают зачастую тысячи претензий, капризов, с ними устанешь больше, чем с новичками. К тому же и новичкам надо когда-то делать первые самостоятельные шаги.

Василий Николаевич любил молодых ребят. Может быть, Потому, что сам был человеком пожилым, немного уставшим от бродячей жизни. В Приполярной Якутии он работал не первый год. До этого несколько лет на Камчатке, до Камчатки в Таджикистане, в Туве. Сколько их было за жизнь, переправ, перевалов, опасных горных троп! Срывались с обрывов навьюченные лошади, всадников вместе с лошадьми тащили горные потоки...

Окружающие считали, что Василий Николаевич все знает наперед: что может случиться, чего не может быть и что последует за тем или иным происшествием. Молодые помощники, коллекторы и лаборанты, постоянно донимали его вопросом: «Когда же будет месторождение? Открытие?» Особенно интересовал этот вопрос Алешку. Василий Николаевич посмеивался и очень сдержанно отвечал, что в геологии отрицательный результат — тоже результат. Если ничего интересного не найдем, значит, на следующий сезон проложим маршруты в других местах. Алешку такой ответ не устраивал, На остановках он. бросив вездеход, сам кидался в геологические поиски. Однажды, когда они расположились на обед у реки, с берегового обрыва вдруг донеслись радостные Алешкины вопли.

«Уголь нашел», — подумал Василий Николаевич.

И действительно, через пять минут Алешка появился с куском каменного угля в руках. Все в отряде знали, что они ищут уголь, что уголь нужен Приполярной Якутии, и он здесь был, его добывали, нужно было добывать еще больше.

— Это же уголь! — кричал Алешка.

— Уголь, Алеша, уголь. — Василий Николаевич радовался вместе с Алешкой его открытию, хотя этот уголь он только что видел. Если бы Алешка был повнимательнее, он обнаружил бы сколы на береговых обнажениях.

— Месторождение?

— Не совсем.

— Его будут разрабатывать?

— Как тебе сказать? Пожалуй, нет. Пройдем маршрут, может быть, больше найдем, или лучше, или ближе к тем местам, где он нужен. — И тут же пожалел: «Теперь совсем забросит машину, будет уголь искать». — Найдем, Алеша, месторождение, обязательно найдем.

Видя, что Алешка не может успокоиться, он достал карту и сделал на ней жирную пометку поверх еле различимой, сделанной раньше.

Самой сложной частью маршрута были реки. Вездеход, как выяснилось, был перегружен. Когда переходили очередную речушку, Алешка говорил взволнованно, показывая на уровень воды:

— Смотрите, как высоко! Он не всплывает, все время по дну гусеницами, чуть поглубже — и черпнет бортом!

— А ты не бойся, сразу — задний ход, — отвечал ему Василий Николаевич.

— А если яма?

— Не торопись — ив яму не попадешь.

Когда вылезали на сушу, Василий Николаевич посматривал на блестящее от воды железо. «Ватерлиния» была видна четче не надо. Он хмурился. Ну что прикажешь теперь делать? Выбросить из кузова двухсотлитровую бочку с бензином? Не хватит до конца пути, потом жди вертолет с горючим. Выбирать броды? И так выбирали. Промерять, прощупывать каждый раз? Иногда приходится рисковать. Пока все шло благополучно, но вот как охотнику на сороковом медведе — не повезло...

Это случилось в междуречье Индигирки и Колымы.

В тот день шли мелким горельником, вездеход с треском и хрустом ломал сухие, обугленные палки; продвигались вдоль речной поймы, по сторонам поднимались невысокие хребты-водоразделы.

В пойме на топком сыром иле рос густой кустарник и высокие тополя в полтора обхвата толщиной; на сухих местах попадались шиповник и смородина, крепкий лиственничник. Это были участки заполярной тайги.

Василий Николаевич велел Алешке держаться ближе к пойме, нужно было искать место для переправы. Впереди их путь пересекал приток реки с неприступными обрывистыми берегами; они на карте были обозначены сетью сгущающихся горизонталей.

Через лиственничный лесок прошли легко. Хрупкие стволы ломались, выворачивались с корнями, отдирая с собой целые пласты болотных кочек. Ближе к воде деревья пошли крупнее, в кустарниках попадались ямы. Василию Николаевичу пришлось выпрыгнуть из кабины, идти впереди, указывая дорогу. Вышли к рощице высоких лиственниц, они закрывали небо своими кронами. Внизу в мрачном сумраке зеленые кочки были усыпаны темно-красной брусникой. Остановились. С крыши кабины спрыгнули двое длинных парней и конопатая девушка. За ними не спеша, кряхтя и придерживаясь за скобы, слез пожилой человек. Он был сутулым, лысым, в очках.

— Сначала на компот, потом в рот! — прикрикнула девушка на парней, вынула из кузова машины бидончик и кастрюлю. Она была поварихой. Ребята уже гребли горстями спелую бруснику и ссыпали ягоды в рот, запрокидывая головы.

— Лодыри! — обиженная невниманием к себе, крикнула им девушка.

— Давай, — сказал лысый человек, — взял у поварихи бидон, стал собирать в него бруснику. — Самые вкусные ягоды под гусеницами вездехода, — шутя посоветовал он ребятам.

Пожилого лысого человека звали дядей Колей. Глядя на него, трудно было подумать, что он может целый сезон мотаться с геологами. Ему бы впору надеть ситцевые нарукавники и щелкать спокойненько целый день на счетах. А по субботам и воскресеньям стучать костяшками домино у подъезда своего дома. Сейчас он добросовестно собирал бруснику в бидон. Взялись помогать поварихе и двое ребят, радист и практикант с геологического факультета.

Василий Николаевич вернулся — он уходил смотреть дорогу, и отряд двинулся дальше. Вездеход вертелся то на одной гусенице, то на другой, валил перед собой деревья. Василий Николаевич шел перед машиной и только успевал отскакивать в сторону. Несколько раз радист и студент подпиливали толстые стволы, которые были вездеходу не под силу, дядя Коля действовал топором, шумно выдыхая воздух и ахая при каждом ударе. В прибрежном кустарнике давали задний ход, снова лезли на пружинящую массу из гибких веток, тяжелая машина беспомощно барахталась гусеницами, зависала над землей. У небольшого обрывчика перед самой речкой Сибик Алешка высунулся из кабины, сделал серьезное лицо, посмотрел на повариху, сидящую на крыше, и сказал:

— Слезай!

— Вот еще!

Дядя Коля с ребятами шли сзади по проходу, проложенному в кустах.

— Слезай, слезай, — подтвердил Василий Николаевич, а сам прикинул на глаз обнажения на другом берегу, решил, что нужно нанести на карту, взять образцы. Недовольно надувшись, девушка спрыгнула.

Алешка двигал потихоньку, по сантиметру, пока большая часть машины не нависла над обрывом, потом вездеход ухнул вниз, обрушив за собой лавинку из камней и песка, уткнулся носом в гальку. Алешка отпустил рычаги, дал легкий газ, мотор негромко заурчал, вездеход прополз несколько метров и выровнялся.

Серпы галечных кос, нанизанные рекой в гирлянду, ослепительно белели на солнце. У крутого берега к заводи выходил плотный частокол деревьев и отражался в воде.

По косам вездеход двигался как по мостовой, но разогнаться было негде, каждая коса была длиною метров по пятьдесят, не более; пройдя ее, пробивались через кустарник к следующей. Наконец вышли к перекату, по которому можно было перейти на противоположный берег.

Перед переправой дверцы кабины полагалось закрывать, чтобы не захлестывало водой. Василий Николаевич проверил замки: в случае надобности они должны были легко открыться. Кроме него и Алешки, все сидели на крыше.

Камни переката желто мерцали сквозь быстрые струи. По сторонам темнела глубокая вода.

Алешка включил вторую скорость и с разгона вошел в воду.

Василий Николаевич ничего не сказал ему. «Немножко обнаглел малый», — подумал про себя.

Вездеход катил перед собой волну, уверенно и быстро шел по узкому перекату. У Алешки было серьезное лицо, прикушены губы. Он выжимал газ; руками сильнее, чем надо, вцепился в рычаги. Две трети ширины реки были позади, но ближе к противоположному берегу течение становилось сильнее, а перекат уже...

Василию Николаевичу вспомнилось, как в Таджикистане, в молодости, он переплыл быстрый поток, обвязав конец веревки вокруг пояса. Держась за эту веревку, по грудь в воде, перешел реку весь отряд. Вспомнил, как не однажды приходилось переправляться и на двух бревнах, связанных вместе...

От противоположного берега вездеход отделяло метров пятнадцать. Алешка быстрым судорожным движением выдернул кнопку подсоса, увеличил мощность двигателя до предела.

«Правильно, — отметил про себя Василий Николаевич. — Не дай бог, заглохнет на этой стремнине».

Рев двигателя сливался с шумом воды. Но течение оказалось сильнее, чем предполагали. Оно на миг подняло вездеход на плав, оторвав гусеницы от камней на дне. Этого было достаточно. Машина сделалась неуправляемой, в следующее мгновение одна гусеница оказалась в яме. Вездеход развернуло в сторону, он накренился и черпнул бортом. Наверху дружно охнули. Теперь его крутило течением над глубиной. Алешка отчаянно тянул на себя то один рычаг, то другой.

— К берегу! — крикнул Василий Николаевич.

Вездеход погружался. В трех метрах от берега залило двигатель, он заглох, вода потоком хлынула в кабину со стороны кузова, Алешка все еще держался за рычаги.

— Дверцу! — снова прокричал Василий Николаевич.

Алешка бросил ненужные теперь рычаги, навалился руками на дверцу кабины. Василий Николаевич толкнул дверцу со своей стороны. Потоки воды хлынули отовсюду...

Василий Николаевич схватил ремешок планшета с картой в зубы, подтянулся руками за скобы в кабине, успел обернуться к Алешке, тот уже перекинул ноги за борт. Вода быстро дошла до горла. Василий Николаевич опустил голову и вынырнул из кабины. Тело пронизал ледяной холод. Река текла с горного хребта, покрытого снегом. Из-под капота двигателя, из-под брезента кузова, булькая, поднимались большие пузыри воздуха. Вездеход мягко опустился на дно.

Яма оказалась не такой уж глубокой. Над водой островком возвышалась крыша кабины, на ней, тесно прижавшись друг к другу, стояли двое ребят, повариха и дядя Коля.

Василий Николаевич подплыл к капоту двигателя, тяжело поднялся на него. На капоте можно было стоять по колено в воде. Алешка был уже здесь.

«Слава богу, все на месте», — отметил Василий Николаевич.

— Чего растерялись! — неожиданно набросился на ребят дядя Коля. — Спасайте рацию, продукты! — Дядя Коля сбросил сапоги, снял очки, положил их в карман, прыгнул в воду. Парни, как по команде, попрыгали следом.

Василий Николаевич повесил планшет через плечо, осмотрелся. Алешка растерянно смотрел на него.

— Ныряй за инструментом, вытаскивай аккумуляторы. Знаешь, что нужно вытаскивать?

— Знаю... разве теперь потребуется?

— Потребуется!

Алешка еще раз недоверчиво посмотрел на Василия Николаевича и полез в кабину. Если высоко задрать подбородок, дышать там еще было можно. Василий Николаевич переплыл на берег, держа планшет с картой в поднятой руке, и уже тащил, пятясь задом, ствол дерева, прибитого потоком к косе. Два таких ствола перебросили с берега на кабину, по ним перетаскали рацию, аккумуляторы, инструмент, продукты, все остальное снаряжение. Две бочки с бензином отбуксировали к пологому берегу и там выкатили на сушу.

Отряд оказался на небольшом полуострове, почти острове, от леса его отделяла мелкая, по щиколотку, протока.

Повариха принялась готовить ужин. Дядя Коля раскладывал снаряжение, что-то бормоча себе под нос. Василий Николаевич и Алешка ставили палатки.

После ужина грелись у костра. Василий Николаевич рассматривал карту; он продолжал оценивать ситуацию, в которую попал отряд. Студент подошел к костру, присел на корточки.

— Василий Николаевич, мы сможем построить из бревен ворот...

— Конечно, сможем.

— Я подсчитал... троса хватает, — продолжал студент.

Утром сооружением ворота занялись студент и дядя Коля. Остальные копали глубокую яму на берегу против затонувшего вездехода, в ней с помощью свай надлежало укрепить основание будущего механизма.

Василий Николаевич и дядя Коля временами отрывались от работы и посматривали на темные тучи над снежным хребтом.

— Так, ребятки, — сказал наконец Василий Николаевич после совещания с дядей Колей, — спасательные работы на время прекращаются.

Все, кроме дяди Коли, недоуменно подняли головы. Дядя Коля молчал.

— Сейчас займемся переменой места жительства, — продолжал Василий Николаевич.

— А как же ворот?

— Возьмем с собой на новую квартиру. Расчищайте на основном берегу место под новый лагерь, а ты, Алеша, пойдем со мной, перекатим бочки на высокое место.

Через несколько часов вода стала прибывать. Это пролились дожди над хребтом. Снаряжение переносили через протоку, переходя ее по колено в воде. Вездеход совсем скрылся из виду.

На следующий день вода продолжала прибывать, она скрыла полуостров почти полностью. Остался лишь пятачок суши с поставленными на попа и обложенными камнями бочками.

Надули резиновую лодку. Вода подступала под самые корневища деревьев. Рация отсырела, связь была потеряна. Оставалось только ждать...

Дядя Коля как ни в чем не бывало ловил рыбу.

— Василий Николаевич, неужели вытащим? — спрашивал Алешка, поглядывая на легкий водоворот над затонувшим вездеходом.

— Вытащим, Алеша, обязательно вытащим, — отвечал Василий Николаевич, но в голосе его теперь не было уверенности. Он на всякий случай велел поварихе не трогать консервы: достаточно рыбы.

Используя вынужденную задержку, отряд принялся за сортировку и предварительную обработку собранных образцов. Они были разложены аккуратно на брезенте. Василий Николаевич, держа на ладони крупные куски камней, колотил их геологическим молотком, рассматривал в лупу сколы, делал записи в тетради. Ребята вместе с поварихой завертывали образцы в бумагу, клали в одинаковые пакетики, дядя Коля надписывал их сверху.

— Нет, не выйдут из вас продавцы, — сказал он, поглядывая на работу радиста и Алешки, быстро и ловко показал, как надо это делать.

— А вы, дядя Коля, разве продавец?

— Я — геолог, — скромно ответил тот, — геолог все должен уметь...

Вода стремительным мутным потоком неслась мимо лагеря, уносила подмытые деревья. Василий Николаевич с тревогой поглядывал на то место, где находился под водой их вездеход. Его могло замыть илом, галькой, завалить потонувшими деревьями. В Туве на его глазах горная река поглотила трактор, у которого заглох двигатель посреди брода; трактор погружался в рокочущую гальку, как в трясину...

Первым услышал шум мотора студент. Он выскочил из палатки и закричал:

— Вертолет!!

Звук, казалось, терялся где-то за соседним хребтом. Василий Николаевич выстрелил несколько красных ракет. Но звук становился тише и замер совсем.

«Для вертолета слишком рано, самолет пролетел стороной», — решил Василий Николаевич.

Звук мотора возник снова, теперь можно было отчетливо определить, что он перемещался где-то по горельнику на противоположной стороне реки. Вне всяких сомнений, это был вездеход. Дали еще несколько ракет, но звук проходил мимо. Ребята засуетились, стали спускать на воду лодку, ведь вездеход шел где-то рядом, на расстоянии трех километров, не больше. Василий Николаевич остановил ребят. Дядя Коля спокойно подворачивал портянки, надевал сапоги.

— Уйдут!! — беспокоились ребята.

— Вездеход по мари все равно не догонишь, — спокойно сказал Василий Николаевич.

— Совсем рядом прошли!

— Это триста пятый, — сказал Василий Николаевич, обращаясь к дяде Коле, — думал, давно прошли, тоже, видно, где-то задержались. Водителя я знаю, толковый мужик.

Ребята с нетерпением смотрели на Василия Николаевича и дядю Колю. Но те совсем не волновались, хотя видно было, что обрадовались.

— На ночь они все равно остановятся! — сказал студент.

Дядя Коля и студент переправились через реку и пошли в том направлении, в котором слышали шум мотора. С собой у них было немного продуктов и несколько ракет. Довольно скоро они наткнулись на колеи, продавленные гусеницами в мшистых кочках. В сумраке осенней полярной ночи пришли к лагерю из двух палаток. Рядом стоял покрытый росой вездеход, такой же, как их, только брезент над кузовом был посветлее и в заплатах.

Утром вездеход с залатанным тентом стоял на берегу напротив лагеря Василия Николаевича. Две надувные резиновые лодки переправляли пассажиров.

Водитель прибывшего вездехода — высокий человек в смехотворно маленьком комбинезоне, рукава по локоть, короткие брючины выпущены поверх голенищ сапог, — весело орал, блестя золотыми зубами, обнимал Василия Николаевича огромными ручищами в татуировках, называл «старым чертом». Начальник отряда был молодой парень с очень строгим лицом.

— Неужели сами вытащим? — спросил Алешка у своего коллеги водителя.

— Вездеход-то?.. С песнями пойдет!.. Как миленький!

На следующий день река начала сбавлять воду, словно признала игру проигранной.

Яму, приготовленную для основания ворота, расширили, загнали в нее вездеход лицом к реке, поставили «на дыбы», расчленили гусеницы, сбросили с ведущих звездочек, завели на них тросы. Алешка нырнул в кабину своего вездехода, поставил рычаг скоростей в нейтральное положение. Потом нырял еще несколько раз, зацепил буксир за передние крючья.

Стали потихоньку выбирать; когда концы натянулись втугую, в певучие струны, водитель жестом попросил «публику» отойти в сторону. Вездеход на берегу качнулся, подался вперед.

— Еще бревно под катки! — крикнул водитель. В тесной кабине он выглядел так же смешно, как в своем комбинезоне, колени длинных ног были возле подбородка.

Ребята во главе с молодым начальником отряда подтащили бревно, подсунули его под катки машины.

Снова заныл двигатель, снова качнулся вездеход в сторону реки. Водитель вылез.

— Ничего, ничего, пойдет... как миленький пойдет, — бормотал он, вытирая пот с лица.

Подсунули еще два бревна под катки. Опять начали медленно выбирать. По воде пошли круги, показалась крыша кабины, обвешанная корягами. Подтянули еще. Алешкин вездеход начал вылезать на берег. Теперь нужно было освободить ему место. Несколько раз сочленяли гусеницы у вездехода на берегу, отъезжали назад, освобождали звездочки, подсовывали бревна под катки, тянули, отъезжали до тех пор, пока машина вся не оказалась на сухой земле. На вездеход было страшно смотреть: на капоте, на брезенте кузова, внутри — везде был толстый слой ила.

— Неужели заведется? — спрашивал Алешка.

— Заведется... как миленький заведется! — отвечал ему длинный водитель.

Алешка и его спаситель за два дня привели двигатель в порядок: промыли его водой, бензинном, сменили масло, просушили электрооборудование.

— Вася, джаз! — крикнул длинный водитель Василию Николаевичу.

— Будет тебе джаз после окончания сезона, — ответил тот.

— Словно и не было ничего с бродягой, — дядя Коля похлопал по железному борту.

Алешка был чрезвычайно серьезен. Он деловито протирал инструмент, небрежно кидал его по своим местам в ящики. Садился за рычаги, поворачивался на одной гусенице, на другой.

Отряды собрались, расселись по машинам, отсалютовали друг другу на прощанье из ружей и ракетниц. Взревели двигатели, вездеходы сорвались с места, пошли каждый своим курсом.

Василий Николаевич прокладывал на карте маршрут. На обнажениях задерживались, брали образцы пород, составляли описания, на геологических картах появлялись новые значки.

Алешка вел машину по ориентирам, которые ему показывали, страшно удивлялся, когда вездеход с точностью до ста метров выходил к какому-нибудь обрыву или слиянию рек. На широких болотах шли быстро, разбрасывая по сторонам кочки. В лесу ползли медленно, лавировали между деревьями, сползали с обрывов на заторможенных гусеницах, не останавливаясь и не сбавляя газа, одним духом брали крутые подъемы. Вездеход прошел путь, прочерченный геологом на карте; след, оставленный его гусеницами, долго будет виден с самолета. Об этом сказал Алешке Василий Николаевич.

Андрей Фролов

XX век: конец и начало Аэлиты

Разные судьбы сложились у двух величайших гипотез, выдвинутых человечеством четыре столетия тому назад. Первая принадлежит Николаю Копернику, который в своем сочинении «Об обращениях небесных сфер» (1543 г.) впервые поместил Землю не в «центре мироздания». Системе Коперника посчастливилось пребывать гипотезой всего три столетия: она была доказана в 1846 году, когда Галле открыл планету Нептун, существование и расположение которой было предсказано Леверье на основании теории Коперника. В наше время полетов космических кораблей и станции система Коперника ощутима, можно сказать, физически, «на ощупь». Другую гипотезу, намеченную еще греческими философами Анаксагором и Митродором, сформулировал Джордано Бруно в книге «О бесконечности, вселенной и мирах» (1584 г.). Эта гипотеза была прямым развитием учения Коперника: Земля не только не «центр мироздания», она также и не единственное место обитания живых существ, — жизнь распространена повсюду во вселенной. Как и учение Коперника, гипотеза Бруно приобрела множество страстных приверженцев среди представителей прогрессивной части человечества. И, однако...

Великое «закрытие»

Однако гипотеза Бруно до сих пор не имеет ни малейшего фактического доказательства. Более того, нынешней космической эре присущи не только великие открытия, но и великие «закрытия»: данные космонавтики свидетельствуют, что в пределах солнечной системы развитой, тем более разумной жизни нет на других планетах. Нет на Марсе никакой Аэлиты, с этим прекрасным символом иной, близкой Земле жизни приходится проститься.

Да, ломка слишком оптимистичных воззрений насчет распространенности жизни и разума за пределами нашей планеты, пожалуй, не менее кардинальна, чем сами открытия космической эры. О том, как далеко заходили наши убеждения насчет обилия живых форм на соседних небесных телах, можно судить по высказыванию английского астронома Уильяма Гершеля о Луне, сделанному в 1780 году: «Наш спутник обеспечен светом и теплом, имеет почву, возможно, даже более благоприятную для жизни, чем земная. Поэтому никто не может отрицать, что нет ничего слишком невероятного, более того, несомненно, что на Луне жизнь должна существовать в той или иной форме... Что касается меня, то, если бы мне пришлось выбирать, жить ли на Земле или на Луне, я, не колеблясь ни одной минуты, выбрал бы Луну».

Спустя столетие были внесены существенные коррективы. «В солнечной системе, — замечал Фридрих Энгельс в работе «Диалектика природы», — имеются, быть может, самое большее только три планеты, на которых, при теперешних условиях, возможно существование жизни и мыслящих существ». Спустя еще одно столетие мы узнали, что таких планет всего одна — наша Земля. Космическая практика буквально наступает на пятки воззрениям о присутствии жизни на ближайших небесных телах. Известно, что участники первых лунных экспедиций подвергались по возвращении многодневному карантину, чтобы не занести на Землю «лунные микробы». Таковых не оказалось. Теперь стерилизация космических аппаратов и другие меры предосторожности принимаются с единственной целью — не занести на другие небесные тела, в частности на Луну, земные микроорганизмы, хотя бы для того, чтобы потом ошибочно не принять их за внеземные. Гипотеза И. С. Шкловского о пустотелом строении и, следовательно, искусственном происхождении марсианских спутников Фобоса и Деймоса держалась вплоть до получения их фотоснимков, где они предстали в виде несимметричных каменных глыб, покрытых «оспинами» мелких кратеров.

Назад, к Птолемею!

Итак, отвергнуты многие научные гипотезы, «морально устарели» целые тома фантастической литературы. И надо сказать, что с психологической точки зрения нынешняя ломка, великий отказ проходят отнюдь не безболезненно.

«Я как раз укладывалась спать, когда услышала за окном звук, похожий на звук тормозов автомобиля. Выглянув в окно, я увидела во дворе белую женщину лет тридцати, странно одетую в плащ и тунику из какого-то блестящего материала, перехваченную в талии широким металлическим поясом. Я окликнула женщину и спросила, не пациентка ли она и не хочет ли, чтобы ее пустили в больницу, но не получила никакого ответа. Я поспешно оделась и вышла на улицу. Странная особа стала уходить от больницы, и как раз в этот момент на землю опустилась машина, похожая на огромную тарелку. Какое-то существо внутри машины открыло люк, женщина вошла туда, и машина улетела прямо вверх. Тогда я начала кричать». Это рассказ сестры- сиделки больницы под городом Лине в Бразилии. Подобных рассказов сотни, родились они в преддверии и в первые годы после выхода человека в космос, они абсолютно недостоверны научно и, пожалуй, представляют собой последний крик «грезящего человечества», наяву вынужденного отказаться от надежд на скорые контакты с инопланетными существами.

В кругах же специалистов происходит другого рода процесс. Некоторые из них выдвигают как бы антигипотезу Бруно: не исключено, что разумная жизнь и жизнь вообще не существует за пределами Земли. Из такого допущения исходит, например, бывший конструктор ракет в гитлеровской Германии, затем один из ведущих конструкторов Национального управления США по аэронавтике и исследованию космического пространства Вернер фон Браун. (Заметим в скобках, что «космической доктриной» нацизма было представление о небесных телах как о простых глыбах льда.) Если солнечная система со временем превратится в коллекцию холодных обломков, а человек есть единственный представитель разума и жизни во вселенной, считает фон Браун, «то крайне важно по религиозным соображениям, чтобы он достиг других миров, других галактик; ибо, может быть, предназначение человека состоит в обеспечении бессмертия не только своего собственного рода, но и самой искры жизни».

Что означают такие взгляды? Когда Коперник выступил со своей гелиоцентрической системой мира, тем самым был положен конец представлению о Земле как центре мироздания, которое больше тысячи лет служило мощной «научной» опорой для церковников. Между тем мысль Джордано Бруно о множественности обитаемых миров была логическим продолжением системы Коперника. И если теперь выдвигается тезис о возможной исключительности Земли в биологическом отношении, то это равносильно представлению о Земле как о биологическом центре мироздания и тем более центре разумной жизни. Вот почему подобные воззрения можно было бы назвать «неоптолемеизмом», реставрацией, по существу, системы Птолемея, пусть не в смысле небесной механики, но зато в не менее важном смысле присутствия жизни и разума. Такая реставрация, безусловно, есть религиозно-идеалистическая реакция на последние события в космосе, ибо гипотеза об исключительности положения одной точки пространства (Земли) по отношению к бесконечной вселенной не может иметь иного происхождения, кроме религиозного. Фон Браун отнюдь не обмолвился, говоря о «религиозных соображениях» выхода человека за пределы Земли.

Некоторые черты невидимого

Бесспорно, однако, что отсутствие внеземной жизни в солнечной системе резко отдалило во времени и пространстве вероятность ее обнаружения. Свет от Марса во время «великих противостояний» идет к нам в течение трех минут. Свет с ближайшего «чужого солнца», звезды альфа Центавра, — 4,3 года. Разумеется, эта новая ситуация «удаления» возможного очага жизни дает мало, утешения сегодняшним энтузиастам поиска внеземных цивилизаций. Что ж, полоса недавних разочарований насчет «разумных соседей», согреваемых одним с нами Солнцем, должна научить нас терпению и последовательности в решении проблемы, наверное самой сложной из всех поставленных человечеством.

И все-таки уже теперь можно вывести и другие, более конкретные заключения из сегодняшних достижений в космических исследованиях.

Прежде чем говорить об экспериментах и открытиях в физическом мире, заметим, что космические исследования как бы «мимоходом» привели к открытию некоторых важных «общественных законов» космоса. Действительно, неутешительное на первый взгляд открытие безжизненности солнечной системы за пределами Земли позволяет сделать по меньшей мере еще один вывод, касающийся внеземных цивилизаций. Мы, еще не зная об их существовании, уже знаем, что в случае прямого контакта с одной из них, установленного по ее инициативе, мы будем иметь дело с цивилизацией, находящейся на гораздо более высоком уровне развития, чем наша. Представители иной цивилизации могут прибыть к нам только из иной планетной системы, то есть должны совершить межзвездный перелет, а мы-то теперь имеем представление, насколько грандиозно такое предприятие, какой техники и каких научных знаний оно требует. Советский ученый А. Д. Урсул справедливо полагает, что научно-технического уровня, достаточного для межзвездного полета, может достичь лишь цивилизация коммунистического типа, действительно разумная и гуманная цивилизация, от взаимодействия с которой мы можем ждать лишь мирного взаимообогащения. Если же та или иная чужая цивилизация представляет собой антагонистическое, разобщенное общество, то она просто не найдет ни средств, ни идей, достаточных для такого великого путешествия.

Итак, мы видим — и в данном случае это важно методологически, — что отсутствие свидетельств тоже кое о чем свидетельствует. Перейдем, однако, к фактам, которые, разумеется, пока не решают проблемы внеземных цивилизаций, но обрисовывают ее достаточно четко.

Мы не будем говорить о внешнем облике «инопланетчиков», о степени их сходства с людьми, потому что на нынешнем уровне наших знаний мы не выйдем здесь за пределы бездоказательных предположений. Мы не будем так же относить к достоверным фактам некоторые легковесные «свидетельства» посещения внеземными существами нашей планеты в прошлом, ибо рисунки культуры майя или древние японские статуэтки, которые иногда толковались как изображения кабины космического корабля или космонавтов в скафандрах, находят более убедительное «естественное» объяснение: вариации традиционного орнамента, культовых масок, костюмов и тому подобное.

Космическая эра привела к рождению новых областей исследований и конкретных наук, одна из которых — экзобиология, «внешняя биология», то есть наука о жизни за пределами Земли, — имеет непосредственное отношение к нашей теме. Кроме изучения проблем существования земных организмов, помещенных в космические условия, экзобиология охватывает собой также проблемы поиска, обнаружения, экспериментального доказательства существования внеземных существ, начиная с микроорганизмов, как наиболее вероятной в смысле распространенности формы жизни. Казалось бы, что могут дать столь «скромные» поиски и что могут иметь общего бактерии и микробы с разумными, высокоразвитыми существами? Однако вспомним замечание Энгельса в его «Диалектике природы», где он, развивая некоторые естественнонаучные взгляды Гегеля, писал, что «...раз дана органическая жизнь, то она должна развиться путем развития поколений до породы мыслящих существ». Эта гипотеза находит подтверждение в данных современной науки. Отсюда следует, что обнаружение даже простейших форм жизни внеземного происхождения могло бы быть хотя и косвенным, но принципиальным доказательством присутствия внеземного разума где-то во вселенной.

Единый «цемент жизни»

В результате полетов межпланетных автоматических станций и ряда наблюдений мы уже неплохо знаем, каковы физические условия на поверхности и в атмосфере планеты Марс. И вот на Земле были созданы условия, имитирующие марсианские («искусственный Марс»), в которых успешно живут и размножаются некоторые земные микроорганизмы: они отлично «дышат» углекислотой и успешно укрываются от смертельных доз ультрафиолетовых лучей под слоем почвы. Таким образом, на Марсе, безусловно, возможна органическая жизнь... если доставить туда носителей этой жизни с Земли. К сожалению, ничего более достоверного мы пока утверждать не можем. Экспериментально-логическая цепь, ведущая к внеземным цивилизациям, пока не замкнута.

Впрочем, не совсем так. 28 сентября 1969 года вблизи города Мерчисон в Австралии упал метеорит, в осколках которого впервые были обнаружены внеземные органические вещества: абиогенные (небиологического происхождения) аминокислоты и углеводороды. Внеземная природа обнаруженных соединений есть научно достоверный факт: дело не только в том, что куски мерчисонского метеорита попали на сухую почву и пробыли на ней недолго, быстро попав в руки ученых. Главное в том, что продукты абиогенного синтеза в естественном виде сейчас не могут быть обнаружены в земной природе, ибо их немедленно потребят земные существа.

Находка в Австралии дополнила полученные в последние годы косвенные данные о скоплениях воды, формальдегида, муравьиной кислоты в различных областях Галактики. Таким образом, органические вещества существуют за пределами Земли — еще одно звено, чтобы попытаться замкнуть в конце концов цепь наших рассуждений о внеземных цивилизациях. Однако присутствие во вселенной органических соединений, «молекул жизни», будучи необходимым условием жизни в ней, все же не является доказательством существования внеземной жизни: «молекулы жизни» — это лишь ближайшая ступень к «площадке жизни», более дальними ступенями к которой являются простые молекулы, атомы, элементарные частицы. Но подобно тому, как мы уже открыли некоторые «общественные» законы космоса, мы можем утверждать еще кое-что. А именно: обнаружение внеземных органических веществ, по существу тех же, которые некогда явились основой жизни на Земле, уже свидетельствует о том, что не только возможны, но и весьма вероятны «сценарии эволюции», подобные «земному варианту».

Все мы живем «под солнцами»: внеземные цивилизации — это скорей всего тоже планеты, которые вращаются вокруг своих светил на расстояниях, «выгодных» для возникновения и развития жизни. И если еще не доказана множественность обитаемых миров, то множественность планетных систем можно считать доказанной после того, как американский астроном Ван дер Камп открыл около одной из ближайших к нам звезд, звезды Барнарда, существование, по крайней мере, двух планет, весьма сходных по массе и периоду обращения с нашими Юпитером и Сатурном.

Тут можно сделать одно строго логическое предположение. Нам теперь известно, что из девяти планет солнечной системы цветущей жизнью обладает лишь наша Земля. Нет никаких оснований считать этот случай исключительным; гораздо вероятнее, что это типичный для вселенной случай. Иными словами, возможная сфера жизни и разума — биосфера и ноосфера (эти понятия были разработаны применительно к Земле В. И. Вернадским и развиты в масштабах солнечной системы И. М. Забелиным) — есть некоторая оптимально удаленная от центрального светила пространственная зона. Так, в сущности, и должно быть, поскольку органическая жизнь существует в строго определенных физико-химических пределах (температурные пределы для такой жизни лежат, например, в интервале +80 и —70 градусов по Цельсию). Поэтому можно ожидать, что формы жизни на планете какой-либо иной «солнечной системы» могут оказаться все-таки схожими с земными, если не внешне, то по существу.

Тем менее вероятна, с другой стороны, жизнь, скажем, на уровне элементарных частиц, принципиально иная жизнь, совершенно недоступная нашему восприятию и пониманию. Подобное предположение высказывалось на международной конференции по проблемам связи с внеземными цивилизациями в Бюракане (Армения) в 1971 году, но это был всего лишь «логический ход» для иллюстрации безграничных возможностей материи в выборе форм своего существования. «Ближе к жизни», однако, иная логика: во вселенной существуют органические вещества «земной категории», на основе которых на нашей планете возникла жизнь, а затем разум. Наша цепь почти замкнута. Остается искать контакта с теми, кто не хуже нас «воспользовался» возможностями природы.

В поисках голосов Вселенной

Итак, современная наука наполняет плотью фактов костяк, который был сконструирован человечеством еще четыре столетия тому назад. Принципиальная возможность существования внеземных цивилизаций превращается в высокую степень вероятности. С другой стороны, были отброшены ошибочные направления поисков, когда мы искали селенитов и марсиан. Что же можно сказать о мыслимых сегодня более надежных направлениях?

Современным космическим кораблям надо потратить несколько лет, чтобы достичь самых дальних планет солнечной системы. Несколько световых лет отделяют нас от самых ближних звезд. Следовательно, для путешествий к ним в сроки, соразмерные со сроками полетов по солнечной системе, необходим переход от второй космической скорости (11,2 км/сек) почти к скорости света (300 000 км/сек). На несколько поколений вперед нам придется отказаться от попыток достижения других планетных систем, ибо для этого нужен грандиозный скачок науки, техники и энергетического потенциала. Возвращаясь к сугубо философской стороне вопроса, заметим, между прочим, что некоторые зарубежные мыслители религиозного толка утверждают, что если и существует разум за пределами Земли, то это равносильно тому, что его там нет, ибо природа навеки разделила между собой своих мыслящих сыновей непреодолимыми расстояниями. Почему? «Астрономические расстояния, — отвечает американский протестантский автор К. С: Льюис, — которые бог установил в небесах, являются своего рода мерой предосторожности, божественным карантином.

Они не позволяют распространяться заразе вырождающихся видов».

Оставляя в стороне нелестное мнение Льюиса о своих земных собратьях, надо сказать, что благочестивый протестант заблуждается насчет непреодолимости «божественных» расстояний. Да, никакой самой долгой жизни не хватит, чтобы «живьем» достичь иных планетных систем. Но остаются радиосигналы. И, в конце концов, это неплохо не только потому, что радиоастрономия требует гораздо меньше средств, чем межзвездные путешествия, но и потому, что развитым цивилизациям для взаимопонимания и взаимной информации вполне достаточно радиосредств. Наконец, радиопоиск разумных миров технологически совпадает с обычной работой радиоастрономов по изучению внеземных источников излучения.

Сейчас сооружаются радиотелескопы, способные принять сигнал от передающего устройства земного «уровня совершенства», которое могло бы находиться в пределах нашей половины Галактики. И когда ссылаются на то, что никто еще не принимал разумных сигналов из космоса, не надо забывать, что мы только начинаем слушать вселенную.

Правда, высказывается мнение, что, быть может, мало одних технических возможностей радио, что надо еще научиться понимать услышанное. Мы понимаем людей другого языка, мы понимаем даже «язык» животных потому, что нас объединяет с ними общность эволюционной судьбы. А какую «привязку» найти для общения с существами другой линии развития? «Не следует забывать, — пишет участник конференции в Бюракане Б. Н. Пановкин, — что, если некоторые астрономические процессы и в самом деле искусственного происхождения, они все равно представляют собой использование, а следовательно (для наблюдателя), проявление естественных законов материального мира».

Это утверждение не бесспорно. Конечно, любое разумное существо использует не какие-нибудь, а естественные законы природы. Однако их использование и их стихийное проявление — это не одно и то же. Иначе мы не отличали бы водопада от гидроэлектростанции. Отождествление «для наблюдателя» этих разных вещей представляет собой своего рода изнанку старого воззрения, восходящего еще к первобытному одушевлению природы и получившего наименование гилозоизма, согласно которому всю природу, а не только ее высокоорганизованные формы можно подозревать в разумности. Такое вряд ли возможно. Линия эволюции земной жизни однозначно свидетельствует (это хорошо показал профессор И. А. Ефремов), что чем ниже организовано существо, тем менее оно «разумно». Это, в свою очередь, является следствием принципиальной закономерности развития жизни, которая, как всякая закономерность, имеет отнюдь не узко «земное» значение.

Разум же отличается от «неразумной природы» в том числе как раз способностью различать эту разницу. Мы наверняка сможем опознать «позывные» мыслящих существ. Иное дело — понять содержание их передач. Тут нужны немалые усилия и отработка соответствующей методики. И подобно тому как мы создаем «искусственный Марс», чтобы выяснить проблему возможности существования организмов на естественном Марсе, мы начинаем отрабатывать эту методику понимания на Земле.

Один из докладов, представленных на конференции по космической связи в Москве в 1971 году, назывался «Контакт человека с дельфином как частный случай установления связи с другими цивилизациями». Конечно, вряд ли стоит вслед за некоторыми почитателями дельфиньего «ума» считать дельфинов живущими под боком «братьями по разуму», которых мы недоглядели. Но не исключено, что эти животные по уровню своего развития находятся ближе к человеку, чем приматы, в то же время весьма существенно отличаясь и от человека и от приматов по физиологическому строению и условиям обитания. Как раз в этом-то и состоит интерес общения с ними как с «моделью» внеземных цивилизаций.

Так сочетание техники и методики призвано привести нас к цели, достижение которой было бы вершиной всей совокупности космических исследований.

Для чего нам нужны внеземные цивилизации?

До сих пор мы говорили о растущей степени вероятности существования внеземных цивилизаций, о путях их поиска. Сейчас мы ставим иной вопрос: что может дать нам общение с ними? Некоторые полагают, что в случае контакта с цивилизацией, гораздо более развитой, чем наша, общение с ней дало бы нам примерно то же, что воспитание юного неандертальца, чудом попавшего в современное общество, то есть произошел бы почти мгновенный скачок в развитии человечества. Другие опасаются, что общение с существами «высшего порядка» повредит нам примерно так же, как колонизация Америки обрекла на вымирание индейцев, помешав им довести до расцвета традиции своей культуры. О необоснованности опасений насчет агрессивного и колонизаторского нрава пришельцев из других звездных миров мы уже говорили. Что же касается «скачка», то вряд ли он произойдет: у нас свои традиции, свои пути развития и, главное, свои возможности. Для слишком кардинального скачка у нас не найдется ни материальных, ни, быть может, физиологических предпосылок.

И тем не менее это была бы, наверное, самая грандиозная революция в нашем развитии. Гадать о ее характере преждевременно: для этого нужно конкретное представление о наших «собеседниках». Но, по крайней мере, одно важное, на наш взгляд, соображение мы выскажем.

Природа, предоставленная самой себе, способна не только к развитию, но и к затуханию, регрессу, и на Земле, и в других областях вселенной. На это обстоятельство обращал внимание Энгельс в «Диалектике природы», когда высказал предположение об угасании жизни в солнечной системе и исчезновении человечества в далеком будущем. Разумеется, тотчас добавлял Энгельс, имея в виду свойства материи, «...с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на Земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время».

Значит ли это, что человечество действительно не вечно и не всесильно, когда сталкивается не с ближайшей природой, а с природой в ее истинный рост, с природой мироздания? Отвечая на этот вопрос утвердительно сто лет назад, Энгельс в то же время давал ключ и к другому решению, подчеркивая в той же «Диалектике природы», что чем больше люди «...удаляются от животных в узком смысле слова, тем в большей мере они делают свою историю сами, сознательно, и тем меньше становится влияние на эту историю непредвиденных последствий, неконтролируемых сил и тем точнее соответствует исторический результат установленной заранее цели».

Идея все большей независимости человека от природы на Земле и за ее пределами была развита К. Э. Циолковским. «Сейчас люди слабы, — писал основатель нашей космонавтики, — но и то преобразовывают поверхность Земли. Через миллионы лет это могущество их усилится от того, что они изменят поверхность Земли, ее океаны, атмосферу, растения и самих себя. Будут управлять климатом и будут распоряжаться в пределах солнечной системы, достигнут иных солнц и воспользуются их свежей энергией взамен своего угасшего светила».

Из этого тезиса, полного оптимизма и убежденности в могуществе человека, в наше время можно вывести по меньшей мере два следствия. Во-первых, процесс «освобождения» человека от природы растет темпами, которых не предполагал Циолковский, ибо немало того, что ожидалось им через миллионы лет, начинает происходить на наших глазах. Поэтому мы вправе верить в полную независимость человека от природы, так что он не будет «затухать» вместе с ней. Правда, приходится признать, что в наше время возрастает «неприродная» опасность для человечества: оно может погубить себя средствами своего же прогресса. Наглядный пример тому — опасность термоядерной войны. Поэтому, говоря о перспективе бесконечного существования человечества, всегда следует делать оговорку: в случае разумного использования имеющихся средств. Но это уже предмет другого разговора.

Во-вторых, возвращаясь к нашей теме о внеземных цивилизациях, мы можем утверждать, что они будут на планетах солнечной системы и на искусственных сооружениях в космосе. Уже имеются проекты, как засеять земными водорослями атмосферу Венеры и тем самым охладить ее и обогатить кислородом. Или проекты, как напоить кислородом воздух Марса, соорудив на этой планете ядерные электролизные установки. Все это для грядущих человеческих поселений. И, обеспечив себе бесконечное развитие во времени и пространстве, человек рано или поздно встретится с существами внеземного происхождения, а некоторым, может быть, и поможет встать на этот путь бессмертия разума.

Юрий Школенко, научный сотрудник Комиссии по исследованию и использованию космического пространства АН СССР

Миф и реальность касты

По конституции 1950 года каждый гражданин Индийской республики имеет равные права вне зависимости от кастового происхождения, расы или религии. Справляться о касте человека, поступающего в институт или на государственную службу, выдвигающего свою кандидатуру на выборах, — преступление. В переписях населения графа о кастовой принадлежности отсутствует. Отмена дискриминации на основе касты — одно из крупнейших социальных завоеваний независимой Индии.

В то же время существование некоторых низших, в прошлом угнетенных каст признано, ибо закон указывает, что они нуждаются в особой защите. Для них введены благоприятные условия получения образования и продвижения по службе. А чтобы обеспечить эти условия, пришлось ввести ограничения для членов других каст.

Каста до сих пор оказывает громадное влияние на жизнь каждого индуса, определяя место его жительства не только в деревне, но и в городе (особые улицы или кварталы), влияя на состав работающих на предприятии или в учреждении, на выдвижение кандидатов для выборов и т. п.

Внешние проявления касты ныне почти отсутствуют, особенно в городах, где вышли из моды кастовые значки на лбу и получил распространение европейский костюм. Но как только люди знакомятся ближе — называют свою фамилию, определяют круг знакомых,— они тут же узнают о касте друг друга. Дело в том, что подавляющее большинство фамилий в Индии — это бывшие кастовые обозначения. Бхаттачария, Дикшит, Гупта — обязательно члены самых высоких брахманских каст. Сингх — это либо член воинской касты раджпутов, либо сикх. Ганди — это член торговой касты из Гуджарата. Редди — член земледельческой касты из Андхры.

Главный же признак, который безошибочно отмечает любой индиец, — поведение собеседника. Если он выше по касте, он будет вести себя с подчеркнутым достоинством, если ниже — с подчеркнутой предупредительностью.

...Между двумя учеными — женщиной из Москвы и молодым преподавателем индийского университета — произошел такой разговор:

— Ведь это же очень трудно — полюбить девушку обязательно своей касты, — сказала она.

— Что вы, мадам, — ответил индиец. — Гораздо труднее полюбить девушку другой касты!

У домашнего очага, в семье, в отношениях между семьями каста господствует пока почти безраздельно. Есть система наказаний за нарушение кастовой этики. Но сила касты не в этих наказаниях. Каста еще в ранней юности формирует симпатии и антипатии человека; такой человек уже не может не оказать поддержки «своему» против «чужого», не может полюбить «не ту» девушку.

Автобус на Анклешвар безбожно опаздывает. Я уже час жду его, пристроившись в тени кустарника. Страшно першит в горле; время от времени я отвинчиваю крышку термоса и отпиваю глоток кипяченой воды. Путешествия по Индии приучили меня всегда носить с собой термос. У индийцев, которые ждут того же автобуса, термосов нет, и то и дело кто-то поднимается с земли и идет к невысокому человеку, сидящему в стороне от дороги под деревом. Это торговец водой. Перед ним в аккуратный ряд выстроились глиняные горшочки. Человек кидает быстрый оценивающий взгляд на покупателя, берет один из горшочков и зачерпывает из кувшина воду. Иногда он подает каждому покупателю отдельный горшочек, иногда же кому-то приходится обождать, пока сосуд освободится, хотя рядом стоят свободные горшочки. В этом нет ничего удивительного: даже моему неопытному глазу видно, что подходят люди, принадлежащие к разным кастам. Когда я думаю об индийских кастах, я всегда вспоминаю этого торговца водой. Дело не столько в том, что каждой касте предназначен свой сосуд. Дело в другом. Есть тут вещь, которую я никак не могу понять, и потому решаю спросить прямо у водочерпия:

— Люди каких каст могут брать у вас воду?

— Любых, господин.

— И брахманы могут?

— Конечно, господин. Ведь они не у меня берут, а из ближайшего очень чистого колодца. Я только принес воду.

— Но ведь из одного горшочка пьют много людей. Они не оскверняют друг друга?

— Каждой касте предназначен свой горшочек.

В этой местности — это мне хорошо известно — проживают люди по крайней мере доброй сотни каст, а перед торговцем стоит всего дюжина горшочков.

Но на все дальнейшие вопросы продавец твердит:

— Каждой касте — свой горшочек.

Казалось бы, покупателям-индусам нетрудно разоблачить продавца воды. Но никто не делает этого: иначе как напиться? И все, не сговариваясь, делают вид, что все в порядке, все молчаливо поддерживают фикцию.

Я привожу этот случай потому, что в нем отразилась вся нелогичность и непоследовательность кастовой системы, системы, построенной на фикциях, имеющих реальное значение, и на реальной жизни, причудливо превращенной в фикцию.

Можно составить многотомную библиотеку из книг об индийских кастах, но нельзя сказать, что все о них известно исследователям. Ясно, что все многообразие каст составляет единую систему человеческих групп и их взаимоотношений. Отношения эти регулируются традиционными правилами. Но каковы эти правила? И что такое вообще каста?

Само это название — не индийское, оно происходит от латинского слова, обозначающего чистоту породы. Индийцы пользуются для обозначения касты двумя словами: «варна», что значит «цвет», и «джати», что значит «происхождение».

Варны — их всего четыре — установил в самом начале нашей эры законодатель Ману: брахманы — жрецы (1 В русском языке употребляется два написания этого слова: «брамин» и «брахман». Более близкое к санскритскому произношению — «брахман». — Прим. авт.), кшатрии — воины, вайшьи — торговцы, земледельцы, ремесленники, и шудры — слуги. Зато количество джати традиция не ограничила. Джати могут отличаться по профессии, по оттенку религии, по бытовым правилам. Но теоретически все джати должны укладываться в систему четырех вари.

Для того чтобы разобраться в мифах и фикциях кастовой системы, нам нужно вспомнить — самым беглым образом — законы Ману: все люди делятся на четыре варны, в касту нельзя вступить, в ней можно только родиться, система каст остается всегда неизменной.

Итак, все люди делятся на четыре варны, а сама система — это как бы комод, в четыре больших ящика которого сложены все джати. Подавляющее большинство верующих индусов в этом убеждены. На первый взгляд все вроде бы так и есть. Брахманы остались брахманами, хотя и разделились на несколько десятков джати. Нынешние раджпуты и тхакуры соответствуют варне кшатриев. Вайшьями теперь, правда, считают только касты торговцев и ростовщиков, а земледельцы и ремесленники считаются шудрами. Но «шудрами чистыми». С ними без ущерба могут общаться даже самые ортодоксальные брахманы. Ниже их — «шудры нечистые», а в самом низу — неприкасаемые, которые вообще не входят ни в одну из варн.

Но подробные исследования показали, что есть масса каст, которые не лезут ни в какой ящик.

На северо-западе Индии существует каста джатов — земледельческая каста. Всем известно, что они не брахманы, не кшатрии и не вайшьи. Кто же они тогда — шудры? (Социологи, работавшие среди джатов, никому не рекомендуют выдвигать такое предположение в присутствии джатов. Есть основания полагать, что социологи научены собственным горьким опытом.) Нет, джаты — не шудры, ибо они выше вайшьев и лишь немного уступают кшатриям. Все знают об этом, но на вопрос «почему?» отвечают, что так было всегда.

Вот другой пример: земледельцы — бхуинхары — это «почти» брахманы. Они вроде бы и брахманы, но не совсем, потому что занимаются земледелием. Так вам объяснят и сами бхуинхары, и любой из брахманов. Правда, есть брахманы, которые занимаются земледелием, но остаются настоящими брахманами. Стоит лишь копнуть историю, чтобы понять, в чем тут дело. Еще до XVIII века бхуинхары были шудрами. Но вот член этой касты стал князем города Варанаси, самого священного города индусов. Правитель Варанаси — шудра?! Быть этого не может! И варанасийские брахманы — самые уважаемые и авторитетные в Индии — взялись за «исследования» и вскоре доказали, что князь, а следовательно, и вся его каста — это, в сущности, брахманы. Ну, разве что чуть-чуть не брахманы...

Примерно в то же время на территории нынешнего штата Махараштра образовалось несколько княжеств во главе с раджами, происходившими из не очень высокой касты кунби. Поэты, положенные по штату дворам восточных владык, немедленно начали складывать оды, в которых сравнивали подвиги раджей с деяниями древних кшатриев. Наиболее опытные из них намекали на то, что род раджи ведет начало от кшатриев. Само собой, такие намеки встречали со стороны раджей самое теплое отношение, и следующие поэты пели об этом уже как о непреложном факте. Естественно, что в пределах княжеств никто не позволял себе выразить самое малое сомнение в высоком происхождении маратхских правителей. В XIX веке уже никто и вправду не сомневался в том, что князья и вся их каста — самые настоящие кшатрии. Более того, живущая в Бихаре и Уттар-Прадеше земледельческая каста курми стала претендовать на кшатрийское достоинство на том лишь — весьма, кстати, шатком — основании, что она родственна касте кунби из Махараштры...

Примеров можно было бы привести бесчисленное множество, и все они говорили бы об одном: представление об извечности касты не более чем миф. Кастовая память очень коротка, скорее всего умышленно коротка. Все, что отдаляется на расстояние в два-три поколения, как бы проваливается в «незапамятные времена». Эта особенность давала кастовой системе возможность применяться к новым условиям и в то же время всегда оставаться «древней» и «неизменной».

Даже правило, что в касту нельзя вступить, и то не абсолютно. Например, некоторые — самые низкие — касты Майсура: прачки, цирюльники, бродячие торговцы и неприкасаемые — могут принимать людей, изгнанных из других, более высоких каст. Процедура эта сложна и длится долго. Прачки, скажем, обставляют прием в свою касту так.

Собираются члены касты со всей округи. Претенденту в прачки бреют наголо голову. Его купают в реке, а потом еще ополаскивают водой, в которой только что мыли статую богини Ганги. Тем временем на берегу строят семь хижин, вступающего проводят через них и, как только он выходит из хижины, ее тут же сжигают. Это символизирует семь рождений, через которые проходит душа человека, после чего он полностью перерождается. Внешнее очищение закончено.

Наступает очередь очищения внутреннего. Человеку дают съесть куркуму — цитварный корень — и орех, который прачки употребляют вместо мыла. Куркума — едкая, жгучая, горькая — должна окрасить внутренности испытуемого в приятный желтый цвет; что же касается ореха, то его вкус тоже вряд ли приятен. Есть оба надлежит не морщась и не кривясь.

Остается принести жертвы богам и устроить угощение всем членам касты. Теперь человек считается принятым в касту, но и после этого и он, и его сын будут низшими из прачек, и лишь внук — быть может! — станет полноправным членом касты.

Можно, зная положение низших каст, задать вопрос: а зачем вообще вступать в столь низкое общество, как прачки или неприкасаемые? Почему вообще не остаться вне касты?

Дело в том, что любая каста, даже неприкасаемая, — это достояние человека, это его община, его клуб, его, если так можно выразиться, страховое общество. Человек, не имеющий опоры в группе, не пользующийся материальной и моральной поддержкой своих близких и далеких сотоварищей по касте, покинут и одинок в обществе. Поэтому лучше быть членом даже самой низкой касты, чем остаться вне ее.

А как, кстати, определяется, какая каста ниже, а какая выше? Есть много способов классификации, строятся они зачастую на основе отношений той или иной касты с брахманами.

Ниже всех стоят те, от кого брахман не может принять ничего. Выше — те, кто может предложить брахману пищу, приготовленную на воде. Потом идут «чистые» — те, кто может предложить брахману воду в металлическом сосуде, и, наконец, «самые чистые», кто может напоить брахмана из глиняной посуды.

Значит, самые высокие — брахманы? Казалось бы, да, ибо их варна по законам Ману самая высокая. Но...

Индийский социолог Де-Суза задавал вопрос о том, какая каста самая высокая, какая следующая и так далее, жителям двух деревень в Пенджабе. В первой деревне брахманов поставили на первое место только сами брахманы. Все другие жители — от джатов до неприкасаемых — уборщиков нечистот — поместили брахманов на второе место. На первом же оказались землевладельцы — джаты. А торговцы — банья, поддержанные маслобойщиками — тёли, вообще отодвинули брахманов на третье место. На второе они поставили себя.

В другой деревне (здесь брахманы очень бедны, а один из них вообще безземельный батрак) даже сами брахманы не решились присудить себе первенства.

На первом месте оказались джаты. Но если вся деревня поместила на второе место торговцев, а на третье брахманов, то мнение самих брахманов разделилось. Многие из них претендовали на второе место, другие же признали торговцев выше себя.

Итак, даже верховенство брахманов и то оказывается на поверку фикцией. (При этом следует признать, что опустить брахманов ниже чем на второе-третье место никто не решился: есть все-таки священные книги, где брахманы объявлены воплощением бога на земле.)

Можно посмотреть на кастовую систему с другой стороны. Все ремесленные касты считаются ниже земледельческих. Почему? Потому, отвечает традиция, что обработка земли почетнее, чем работа по дереву, металлу, коже. Но ведь есть множество каст, члены которых работают именно на земле, но которые стоят гораздо ниже ремесленников. Все дело в том, что своей земли у членов этих каст нет. Значит, почет оказывается тем, кто владеет землей — все равно, обрабатывает он ее своими или чужими руками. Брахманы до последних аграрных реформ в большинстве своем были землевладельцами. Работали на их земле члены низких каст. У ремесленников же земли нет, и работают они не на себя, а на других.

Члены низких каст, которые работают батраками, не называются земледельцами. У их каст совсем другие названия: чамары — кожевники, паси — сторожа, парайны — барабанщики (от этого слова и происходит вошедшее во все европейские языки «пария»). Их «низкие» занятия предписаны им традицией, но они могут обрабатывать землю без ущерба для своего престижа, потому что это занятие «высокое». Ведь у низких каст своя иерархия, и, скажем, кузнецу взяться за обработку кож — значит низко пасть. Но как бы ни трудились низкокастовые на поле, это не возвысит их, ибо само поле им не принадлежит.

Еще один из кастовых мифов — сложные и мелочные ритуальные предписания, которыми буквально опутан каждый член высокой касты. Чем выше каста, тем больше ограничений. Как-то мне довелось беседовать с одной женщиной. Ее мать — весьма ортодоксальная брахманка — попала в наводнение, и дочь сильно о ней беспокоилась. Но дочь приводило в ужас не то, что мать может погибнуть, а то, что, изголодавшись, она будет вынуждена есть «с кем попало», может быть, с неприкасаемыми. (Почтительная дочь даже не решилась произнести слова «неприкасаемый», но, несомненно, его подразумевала.) Действительно, когда знакомишься с правилами, которые должен соблюдать «дважды рожденный» брахман, начинаешь испытывать к нему жалость: бедняга не может выпить воды на улице, вечно должен заботиться о чистоте (естественно, ритуальной) пищи, не может заниматься большинством профессий. Даже в автобусе он не мог бы ездить, чтобы не коснуться кого не следует... Чем больше ограничений налагает каста на своего члена, тем она выше. Но оказывается, что большинство запретов можно вполне спокойно обойти. Женщина, которая так беспокоилась за мать, была, очевидно, большей индуисткой, чем сам Ману. Ибо сказано в его «Законах»:

«Кто, находясь в опасности для жизни, принимает пищу от кого попало, не пятнается грехом, как небо грязью...» И Ману иллюстрирует этот тезис примерами из жизни риши — древних мудрецов: риши Бхарадваджа с сыном, мучимые голодом, съели мясо священной коровы, а риши Вишвамитра принял из рук «самого низкого из людей» чандалы — отверженного — ляжку собаки.

То же самое относится и к профессиям. Брахману не разрешается заниматься «низкими» работами, но если у него нет другого выхода, то можно. И вообще большинство ограничений относится не к поведению, а к намерениям. Не то чтобы человек высшей касты не должен общаться с низкокастовым, он не должен хотеть общаться.

Несколько десятилетий назад, когда с легкой руки англичан в Индии распространилась содовая вода со льдом, возникла тяжелая проблема. Кто именно приготовил воду и лед на фабрике или на кустарном предприятии, неизвестно. Как быть? Ученые пандиты разъяснили, что содовая вода, а тем более лед — это не простая вода, и через них осквернение не передается.

В больших городах вошел в моду европейский костюм, реже носят кастовые знаки. Зато в провинции опытный человек сразу определит, с кем имеет дело: святого-садху он узнает по знаку высшей касты на лбу, женщину us касты ткачей — по сари, а брахмана — по шнуру «дважды рожденного» через плечо. У любой касты есть свой костюм, свои знаки, своя манера поведения.

Другое дело люди низких каст. Если неприкасаемому нельзя заходить в «чистые» кварталы, то лучше ему этого и не делать, ибо последствия могут быть самыми печальными.

Господствующие касты никогда не испытывали особого желания менять что-либо в традиционной структуре. Но выросли новые социальные группы: буржуазная интеллигенция, пролетариат. Для них большинство устоев кастовой системы обременительны и не нужны. Движение за преодоление кастовой психологии — его поддерживает правительство — ширится в Индии и сейчас добилось больших успехов.

Но кастовая система, такая неподвижная на первый взгляд и такая гибкая в действительности, отлично приспособилась к новым условиям: к примеру, капиталистические объединения часто строятся по кастовому принципу. Например, концерны Тата — это монополия парсов, все компании концерна Бирла возглавляют члены касты марвари.

Живуча кастовая система еще и потому — и в этом ее последний парадокс, — что она не только форма социального угнетения низших, но и способ их же самоутверждения. Шудрам и неприкасаемым нельзя читать священные книги брахманов? Но и у низких каст есть предания, в которые они не посвящают брахманов. Неприкасаемым запрещено появляться в кварталах, населенных высококастовыми индусами? Но и брахман не может прийти в поселок неприкасаемых. Кое-где его могут за это даже избить.

Отказаться от касты? Ради чего? Чтобы стать равноправным членом общества? Но разве равноправие — в существующих пока условиях — может дать нечто большее или лучшее, чем уже сейчас предлагает каста, — твердую и безоговорочную поддержку собратьев?

Каста — институт древний и архаичный, но живой и цепкий. Ее очень легко «похоронить», вскрыв многочисленные ее противоречия и нелогичности. Но живуча каста именно благодаря своей алогичности. Будь она основана на твердых и непреложных принципах, не допускающих отклонений, она давно изжила бы себя. Но в том-то и дело, что она традиционна и изменчива, мифологична и реалистична в одно и то же время. Волны действительности не могут разбить этот прочный и в то же время неосязаемый миф. Пока не могут...

Л. Алаев, кандидат исторических наук

Долгий путь в Новгород

I

Летняя жара оборвалась неожиданно, но осталась в бурой листве измученных деревьев, в сухой траве, в памяти о том, как трудно было работать на глубине пяти метров, в яме, куда не проникает ветерок, где темная мелкая пыль висит в воздухе и пот щиплет глаза. «Пыль веков» приобретала осязаемость изощренной пытки.

Профессор В. Л. Янин курил «Беломор». В комнатушке умещались лишь стол, стул и диван. За столом сидел Михаил Никанорович Кислов и перерисовывал поршень — кожаную туфлю древнего новгородца. Поршень был сильно поношенный, и на рисунке, точном и документальном, получался красивее, чем в действительности, потому что перо извлекало из темной кожи ее структуру, сущность того изменения, которое внес в нее труд человека, жившего шестьсот лет назад.

— Покажите, Михаил Никанорович, — кивнув на меня, попросил Янин, — что у вас нового.

Михаил Никанорович отодвинул поршень в сторону и достал из стола грамоту № 500. Ту грамоту, узнав о находке которой я приехал сюда.

Утром 26 июля 1951 года Нина Федоровна, работница на раскопках, и не подозревала, что войдет в историю. Нашла она берестяную грамоту днем — подняла грязный свиток бересты и, приглядевшись, увидела нацарапанные буковки. Свиток лежал на вскрытой мостовой XIV века, между двух плах, и был очень похож на бесчисленные берестяные поплавки, которые попадались и раньше.

Начальник экспедиции А. В. Арциховский, увидев буквы на бересте, сказал тогда:

— Я этой находки ждал двадцать лет.

...Ньютоновские яблоки — известный метод научной деятельности. У них удивительное свойство падать лишь перед глазами тех, кому это требуется. Грамота была найдена случайно именно потому, что ей пора было обнаружиться. «Поклон от Гришки к Есифу...» — начинался текст этого первого русского частного письма, найденного в Новгороде. Арциховский не только ждал ее появления, но и с 1938 года говорил своим сотрудникам, чтобы они разворачивали каждый клочок бересты, нет ли на нем букв. Сведения о том, что в России (да и не только в России) писали на бересте тогда, когда не было возможности раздобыть дорогой пергамент, встречались во многих источниках. Но, во-первых, до Новгорода никто не вскрывал целого города, слой за слоем. Во-вторых, думали, что писали на бересте чернилами, а чернила не могли уцелеть в болотной почве Новгорода. Больше того, заостренные палочки, которые теперь называются «писалами», также встречались многократно, но в описях их называли как угодно, только не инструментами для письма. То, что новгородцы на бересте выдавливали буквы, не только облегчало им самим задачу — не нужно таскать с собой чернильницу, — но и помогло археологам. Выдавленные буквы сохранились. Яблоко упало именно потому что Арциховский был уверен, что в таком большом и развитом городе, торговом, деловом Новгороде, грамотность была необходимостью повседневной.

Среди пятисот грамот, найденных за двадцать лет, есть письма на все случаи жизни — и торговые записки, и списки феодальных повинностей, и жалобы, и дружеские послания, и объяснения в любви; и рисунки мальчишки Онфима. Писали и хозяева города, и крестьяне из деревень, и воины из похода, и попы, и ремесленники, и обиженные жены. В конце сезона 1972 года обнаружилась грамота пятисотая.

Кислов положил зажатую между стеклами грамоту передо мной и медленно читал, почти не заглядывая в текст, потому что выучил ее наизусть.

«Полтора рубля серебром. Ожерелье... Другое из хрусталя. Шюба немецкая. Кожа деланная. Ржи семь коробей и две неделанных кожи. Цепь котельная. Мех куний. Пять телят. Пять овцын. Котлец. Сковорода. Скобкарь. Полотна два локтя... Полость. Три хомута ремянных. Узда кованная рабочая. Икона с гайтаном...»

И на обороте: «У Якова Кобылки».

Уверенный почерк. Угловатые, будто печатные буквы — способ письма диктовал особенности графики.

— Мы сейчас не можем сказать, что это за грамота, — говорит Кислов. — Может быть, завещание. Автор сообщает кому-то, где он держит часть своего добра.

— А может быть, это записка ростовщика, — подошел Янин. — Хотя вряд ли. Уж очень странный тогда набор вещей.

А ведь до чего она щедра на информацию! Свидетельство о монетной системе Новгорода. Шуба, рассказывающая о торговле с Европой, данные о сельском хозяйстве и экономике того мира, сведения об инструментах и утвари.

Но сейчас грамоты уже как-то отступили в Новгороде на второй план. Они сотворили известность экспедиции, они доказали, что Русь уже в XI—XIII веках была страной грамотной, они помогли разобраться в системе отношений новгородцев. И все-таки не они сегодня главное в экспедиции.

Где-то работа ее идет по спирали. Начинали с того, что искали в новгородской земле подтверждения рукописным сведениям об истоках Новгорода, о вече и князьях. Мир, обрушившийся на археологов тысячами чудесно сохранившихся предметов, ярусами мостовых и усадеб, письмами, пришедшими за сотни лет, продиктовал необходимость обратиться к расцвету Новгорода, к XIII—XIV векам, к его общественным отношениям, ремеслу, быту.

Но постепенно, накапливаясь, сведения заставляли возвратиться, правда на новом уровне, к тому, с чего начиналась работа: к поискам истоков города, к тому же вечу, к проблемам общим, отраженным в рукописных документах, но, как оказывается, прочитанных в свое время неточно. История слилась с археологией, и открытия в одной из наук требовали движения в другой.

II

Мы прошли через мост, мимо парка, к зданию универмага.

...Под мостом проносились моторки и бежали речные трамвайчики, точно такие же, что трудятся на Москве-реке и на Волге. На клумбах возле универмага и по набережным тянулись белые полосы резеды, и сладкий запах ее был настойчив и уютен. В сувенирных киосках торговали фаянсовыми храмами, значками и копиями берестяных грамот. К оборотной стороне одной, текст которой гласил: «оженился тут», прикреплено разъяснение: «Найдена на месте Дворца бракосочетаний».

Этот квартал у реки ограничен универмагом, жилыми домами, в одном из которых расположился тихий и уютный магазин подписных изданий, и зданием, в котором поместилось сразу несколько трестов, управлений и контор... Кое-где двор, образованный этими домами, пересекают асфальтовые дорожки. Между ними зелень, сушится белье, ребята катаются на велосипедах. И земля здесь надежна и обычна, как в любом дворе мира. Вот на месте этого двора и этих домов было сделано одно из крупнейших археологических открытий нашего времени и здесь по-настоящему родилась новгородская экспедиция. Многие из жильцов этих домов не знают об этом, потому что въехали сюда, когда все кончилось.

...Янин достает папиросу, без которой его трудно даже представить, и говорит:

— Вот на этом газоне мы и начали в сорок седьмом. Арциховский привел нас сюда. Здесь до войны был кирпичный заводик, его разрушили, и мы здесь начали работать...

В Новгороде тогда оставалось, говорят, три целых дома. Города не было. Три дома и две тысячи жителей. Из сожженной и перевернутой снарядами пустыни поднимались израненные церкви и стены кремля, оказавшиеся упрямей домов, построенных через сотни лет после них.

В сорок седьмом году города не существовало, но был план его восстановления и был план археологических работ в нем. Щусев и Грабарь спорили, как лучше восстанавливать и сохранять его памятники, градостроители в генпланах учитывали этажность — новые дома не должны заслонять исторических памятников.

Двенадцать лет пылинка за пылинкой разбирали археологи землю на месте того древнего квартала, который называется раскопом на Дмитриевской улице, или Неревским раскопом, по имени той части древнего Новгорода, к которой относился открытый участок.

И Новгород начал вознаграждать ученых. Он медленно, порой неохотно отдавал им по крошкам свои богатства. В дожди глубокие, в семь-восемь метров ямы заливало водой, в сушь засыпало пылью, болотистая жижа сочилась со стен. Происходила медленная революция. Археологи начинали работать, чтобы найти подтверждение летописным данным, а родилась новая отрасль археологии. Изучение средневекового города целиком, на всю глубину его истории, год за годом, квартал за кварталом. И археология начала опровергать устоявшиеся исторические взгляды, вносить коррективы в аксиомы, и новое понимание истории города ставило новые задачи перед раскопками. Нигде, пожалуй, раньше так тесно не переплетались археология и история, и нигде это не приводило к таким замечательным результатам.

III

Раскопки в Новгороде проходят так.

К весне, если ничего экстраординарного не случится, археологи уже знают, где будут работать в этот сезон. На такой-то улице собираются строить дом, там-то будет магазин — город строится и торопит,— посмотрите, пока не поздно. Кое-где приходится ограничиться наблюдением, кое-где можно заложить раскоп.

Наконец, начался сезон. Приехали студенты, собрались рабочие, разместились на привычных местах старожилы экспедиции. Место раскопок обнесено забором, и в щели его уже заглядывают туристы и мальчишки, которые все и всех знают. Первые слои — самые неинтересные. Дело в том, что они суше нижних — сюда, в толщу холма, созданного городом, уже не проникает болото и вещи сохраняются хуже. Да и сами вещи относятся к прошлому, к позапрошлому векам и ничего о древнем Новгороде рассказать не могут. А потом под лопатами обнаруживаются истлевшие бревна — верхний слой деревянной мостовой. Тут уж начинается настоящая работа. Лопаты отложены — придется поработать руками.

Точно под слоем бревен мостовой лежит второй слой — такой же, только лучше сохранившийся. Под ним третий... десятый, двадцатый. Мостовые выглядят как громадная поленница высотой в несколько метров. Сотни лет улицы Новгорода не меняли своих мест, словно реки в устоявшихся берегах.

По сторонам улиц обнаруживаются остатки заборов, бревна домов и даже дворовые вымостки. И все они так же, как улицы, постоянны.

Когда-то, тысячу лет назад, новгородцы выложили сосновыми плахами мостовую. Мостовая была сухой, удобной и надежной. Но прошло лет тридцать, и грязь в непогоду уже стала заливать плахи мостовой. Тогда прямо по ним уложили новый слой плах. И так десятки раз. Дома тоже росли, старели и умирали по сторонам улицы. Их пожирали пожары, частые и обширные, их перестраивали, сносили. Вещи, потерянные около домов, затоптанные в грязь, разорванные получателями берестяные грамоты — все это также ложилось в слои.

А так как вещи изменяют форму, буквы изменяют начертание, люди меняют моды на одежду, совершенствуются орудия, то по вещам, найденным у того или иного яруса мостовой, можно узнать, когда примерно мостовая выложена. Примерно.

И поленница мостовых стала археологическими часами: слой — двадцать-тридцать лет. То ли проверяй его найденными в том же слое вещами, то ли проверяй по нему найденные вещи. И вот начальник экспедиции Арциховский сказал: «Итак, в Неревском конце удалось добиться хронологической точности до четверти века. Такая степень точности для археологии нова. Не знаю, скоро ли удастся ее превзойти».

Борис Александрович Колчин устроился со своим хозяйством под навесом, у термостата, среди срезов бревен, кусков дерева. Навес кажется похожим на столярную мастерскую. Только дерево не пахнет. Ему столько лет, что все запахи выветрились. Колчин — певец новгородского дерева, и его книги о резном дереве, о деревянных изделиях из Новгорода — сплав точных сведений, пособия для тех, кому придется в будущем работать с деревянными вещами в других местах, и монографии по искусству, стоящие того, чтобы любоваться ими, хоть и относятся они к серии с прозаическим названием «Свод археологических источников». Разумеется, Колчин себя певцом «деревянного» века не называет — он археолог, из тех, кто пришел сюда в сорок седьмом и бедовал в разрушенном городе, но именно с деревом связаны его поиски и именно он принимал самое прямое участие в опровержении аксиом, о которых уже говорилось.

Сначала появилась идея. Если у нас есть поленница мостовых, то каждая плаха в них — бревно. Каждое бревно — летопись событий, случившихся с деревом до того момента, как его срубили. Летопись эта — годовые кольца, схожие внешне, но различные для специалиста, как отпечатки пальцев разных людей. Ученые давно уже изучали кольца деревьев, чтобы выяснить историю климата на Земле, периодичность солнечной активности и так далее. А что, если применить этот способ в Новгороде? Деревья для мостовых брались старые, в какой-то период они жили одновременно — дерево, которое срубили столетним в 1200 году, и такого же возраста дерево, срубленное тридцатью годами позже, по крайней мере семьдесят лет росли рядом. И у того и у другого, если говорить упрощенно, в засуху кольцо получалось тонким, в год теплый и дождливый — толще.

Колчин составил таблицы последовательности годовых колец, по которым можно было точно определить, через сколько лет после мостовой 14-го яруса была срублена мостовая 15-го яруса или дом, построенный в тот же год. Не хватало лишь хотя бы одной совершенно точной даты, которая дала бы всей стройной системе отправную точку. Но вскоре и такая дата нашлась. У волховского берега есть церковь, год закладки которой известен по летописи. В фундаменте церкви нашли бревна, и вся шкала легла на конкретные годы. Потом она была не однажды проверена, и теперь стало возможным говорить: «Мостовая 22-го яруса уложена в 1076 году, а мостовая 10-го яруса на Холопьей улице в 1313-м». Система эта родилась в 1958 году, через два года после того, как решено было, что двадцатипятилетняя точность — предел для археологов.

Так дерево Новгорода стало часами истории, часами точными, каких нет нигде в мире. Но как сохранить эти часы?

Дерево, чудесно сохранившееся дерево, разбухшее от воды, гибнет, как только его вытащат на поверхность. Испаряется влага, лопаются стенки клеток, и вещи, столь совершенные в момент открытия, превращаются в труху.

В Новгороде была развита металлургия, литейное дело, кузнечное, резьба по камню — все, что положено большому городу. Но все-таки он оставался в первую очередь воплощением «деревянного» века. Дом, мостовая, ложка, стул, материал для письма, посуда, части станков — все было деревянным. В этом заключалось богатство Новгорода, и в этом же была трагедия для археологов, которые могли лишь на недолгое время извлекать находки из аквариумов и, срисовав, класть их обратно. А музеи обходились рисунками и вещами из металла и камня, которые столь обычны в любом музее и создают ложное представление о том, что города древности были очень похожи друг на друга. Археологи испытывали танталовы муки. Найдя сокровища, они воспользоваться ими не могли, не могли показать их.

И вот археологи получили возможность создать новгородский музей под открытым небом, показать, каким же был Новгород. Минские дендрологи и химики нашли наконец дешевый и быстрый способ сохранить дерево.

Срезы, пропитанные составом по рецептам минчан, которые летом работали в экспедиции, кажутся лишь чуть темнее, чем необработанное дерево. В этом году на новом участке установят ванны с раствором. Бревна, побывавшие в них, приобретут крепость камня и его стойкость ко времени. В музеях займут свое место резные ложки и спинки кресел, деревянные блюда и прялки, ножны мечей и туеса.

IV

Накопление вещей, часто обычных, повторяющихся, даже приевшихся, ведет к открытиям, невозможным именно без множества этих вещей. Открытия, немыслимые, когда вещь одна, становятся простыми, когда вещей сотни, когда раскопки не единичны, а из года в год покрывают все большую площадь города.

Я перелистывал толстые, в коленкоровых переплетах книги коллекционных описей. Они очень красивы. Находки, даже самые обычные, не только описаны там, но и нарисованы. Это суховатые рисунки, точные — это в них главное, точность — и чуть условные. Они напоминают чем-то рисунки старых путешественников — зарисовки Тасмана, где тщательно изображается береговая линия или головные уборы австралийцев. Они экзотичны, как описания далеких стран.

Большинству рисунков так и суждено остаться здесь. Лишь малая часть их удостоится права перекочевать в книгу или статью. Часто это кусочек вещи, обломок, приобретающий в рисунке законченность абстрактной картины, особенно если назначение вещи еще не узнано, не угадано и на полях у рисунка лишь одно слово: «предмет». Когда-то будущий исследователь улыбнется — уже будет знать, что это часть станка или инструмента. Он сможет это узнать лишь потому, что изо дня в день художники экспедиции скрупулезно зарисовывают и фотографируют все, что отдала земля, — светцы, мутовки, дужки замков, поплавки из бересты, чесала и грузила, пробои и гвозди. Вещи оторваны от привычного окружения и брошены, обнаженные, на белый прямоугольник бумажного листа. Именно накопление материала дает возможность подняться еще на ступеньку в познании прошлого, и работа ее родилась именно от кажущегося скучного однообразия мелких интересных находок — пряслиц или, скажем, скорлупы грецких орехов, до которых новгородцы были большими охотниками.

...Когда-то, лет пятнадцать назад, на орехи обратил внимание Арциховский. Подсчитал, что в слоях XI века их встретилось 11, в XII — 26, а в XIII — 4. Обобщений в то время сделать было нельзя. Мало материала. А вот сегодня Лена Рыбина не только смогла разложить по векам сотни ореховых скорлупок, но и датировать их куда точнее. И получились графики. По годам. Стало возможным узнать, когда орехов завозилось в Новгород больше, а когда меньше. То же и с пряслицами. Известно, где на юге они изготовлялись и каким путем в Новгород шли. И обнаружились удивительные вещи. Графики поступления в Новгород товаров по определенным торговым путям совпали и, оказалось, точно зависели от отношений Новгорода с другими русскими городами, от войн и союзов, которые заключал город. Испортились отношения с Киевом — в графике грецких орехов, которые поступали по Днепру, — провал. Товар не подвозят. Осложнилась обстановка на Волге — и нет самшита для гребней. Стало возможным и пойти обратным путем. По тому, какой товар и как поступает в Новгород, можно определить, каким он шел тогда путем. Так пригодились мелочи: одинаковые пряслица и незаметные скорлупки. Обобщения ведут от раскопа на новгородской улице к жизни всей Руси. Археология сливается с историей. Спираль приводит к поискам старого. Но уже на новом уровне. И везде можно проследить цепочки настойчивых кропотливых поисков, потянул за ниточку — за ней тянется другая, и вдруг где-то переворачивается привычная картина. И случается это тогда, когда накапливаются, казалось бы, незаметные, но многочисленные факты.

...Где-то в Новгороде должна быть вечевая площадь. Громадная площадь, куда стекалось население для того, чтобы выяснить отношения, выбрать князя или посадника, решиться на войну.

Площадь искали и в Детинце — в кремле, и на ярославлевом городище. Причем искали не вслепую — пользовались указаниями летописцев. Летописцы сообщали примерное место. А площади там не было.

А когда копали Неревский конец, то обнаружили там большую усадьбу. В усадьбе жила боярская семья. Берестяные грамоты даже позволили узнать, что за семья, проследить ее жизнь на протяжении нескольких поколений, узнать, что у хозяев усадьбы были свои деревни и другие владения за чертой Новгорода. По соседству вскрыли еще несколько таких же усадеб, причем площадь их и положение оставались почти без изменений в течение столетий. Через несколько лет перешли к раскопкам на другом берегу реки. Если на месте первого раскопа был район богатых феодалов, то в других местах, очевидно, будут кварталы ремесленников, дома купцов и бедного люда. На это указывали даже названия улиц — Плотничьей, Кожевенной... А на новом месте обнаружились точно такие же усадьбы феодалов, и снова берестяные грамоты подтвердили это. На усадьбах умещались не только дома самих феодалов, но и другие строения, где жили слуги, где располагались ремесленные мастерские и даже дома купцов и служилых людей. Третий раскоп — и те же усадьбы. С удивительным однообразием Новгород преподносил ученым обширные хозяйства вельмож. И вот на каком-то этапе стало невозможным упорствовать. Пришлось вспомнить рассказ одного из средневековых писателей о том, что Новгородом правят триста золотых поясов. Пришлось вспомнить о том, что в среднеазиатском Пянджикенте тоже правили городом триста золотых поясов, "то в Венеции и городах Далмации власть в городах-республиках принадлежала семьям богатых горожан, которые и ведали его делами. И потребовался несложный расчет, который и сделал Янин. Если поделить площадь Новгорода на площадь средней усадьбы, окажется, что усадеб в Новгороде может разместиться именно триста-четыреста. Получился совсем иной тип города, чем представлялся раньше. Это город, разграниченный высокими заборами на имения, в каждом из которых, помимо хозяина, живут и его слуги и зависимые от него люди. Тут и мастерские — некоторые из ремесленников работают на хозяина, другие арендуют у него землю или домик. А богатство хозяина усадьбы зиждется не на городских домах, а на его владениях за городом. Ведь Новгород владеет громадными землями вплоть до северной Финляндии и Уральского хребта. И дань с этих разделенных между новгородскими феодалами земель поступает в усадьбы. Владельцы их уже перепродают добро купцам, а кое-что и изготовляют прямо у себя дома.

В эту систему укладывается тогда и еще один любопытный факт. Ведь хоть новгородская земля и была больше размером, чем любая другая русская земля, городов на ней почти не было. То ли дело на юге, где вокруг Киева тянутся многочисленные городки и замки бояр. Бояре там сидят посреди своих имений, блюдут хозяйство и стараются по мере сил обособиться от князя, правящего землей. Новгород — республика. Если боярин будет сидеть у себя в сотнях верст от столицы, то городом будут управлять какие-то другие люди, возможно, его соперники. И потому бояре, оставив в имениях ключников и других доверенных лиц, стараются держаться поближе к центру города, к вечу, к решениям его, к власти.

Тогда что же такое новгородское вече? Что значат многочисленные известия о том, что один конец города восстал против другого? Оказалось, и вече было совсем не таким, как думали раньше. И не нужна была для него громадная площадь. На вече собиралось триста хозяев новгородской земли. Они и были новгородской республикой, они и боролись за власть в городе, они объединились в группировки, и когда один конец города шел на другой, это шли люди одних хозяев против других.

Возможно, дальнейшие раскопки внесут коррективы в эту картину, пока еще мало известно о жизни купцов, еще не удалось как следует исследовать торговые дворы других государств, а ведь был в Новгороде и Готтский двор, и Немецкий двор...

V

С новыми знаниями можно уже вернуться и к извечной проблеме истоков Новгорода, к вопросу, как он такой получился, когда, почему.

В Новгороде времен расцвета было пять «концов» — районов, до последних лет новгородской независимости сохранявших автономию в пределах самого города, выбиравших своих должностных лиц, имевших собственные веча и зачастую враждовавших друг с другом.

Но археологам удалось доказать, что первоначально концов было лишь три — Людин и Неревский на стороне Детинца и Славенский — на другой, торговой стороне. Интересно также, что если в позднем Новгороде дань городом выплачивалась кратная пяти, и число воинов, уходивших в походы, тоже кратно пяти, то в ранние времена цифра эта всегда кратна трем.

Все три древних конца обладали центрами с очень мощным культурным слоем. Во всех трех есть церкви Петра и Павла, которые обычно сооружались христианами на месте языческих капищ.

Славенский конец, отделенный от Детинца рекой, иногда зовется в летописях Холмом. И в самом деле, геологи подтверждают, что на его месте раньше был невысокий холм. И вот что интересно: в скандинавских летописях — а варяги были издавна знакомы с новгородцами — Новгород вообще часто называется Холмградом. А свое, новгородское, название конца также знаменательно: Славенский — славянский — населенный славянами?

Второй конец — Неревский. Очень часто в произношении буквы «м» и «н» меняются местами. Если совершить обратную подстановку в это, казалось бы, лишенное (что странно) значения слово, то получится меревский. Тогда смысл появляется. В тех краях обитали племена мери. Кстати, одна из улиц в том районе зовется Чудинцевской, по имени угрофинского (как и мери) народа чуди. А вот на Людином конце есть Прусская улица. Пруссы — западные славяне.

Уяснив все это, можно вернуться к летописи. А в летописи, там, где говорится о призвании Рюрика в Новгород, сказано, что призвали его новгородцы и перечисляются они: «словене и кривици и меря. Словене свою волость имели, а кривици свою, а меря свою...» Получается, что жили там по крайней мере три разных народа, но все они для летописца новгородцы.

Из всего этого возникает вполне убедительная гипотеза. По соседству друг от друга существуют три поселка. Населены они разными племенами. Но боги у этих племен общие, и обычаи близкие, и занятия схожие. И помимо своих собственных капищ, имеют они и общее укрепленное городище, где есть святилище, и кладбище, и место для общих собраний. Ведь, как бы ни конфликтовали между собой поселки, дома их стоят слишком близко, и озеро Ильмень, которое начинается совсем рядом, и река — все это объединяет их, и вместе им лучше обороняться от общих врагов. Поселки растут. Все ближе они один к другому. И так рождается один из первых в мире интернационалов — город, созданный тремя народами, и это также одна из основных причин необычности образа правления, которое избирают его жители. Построив совместно Новый Город и окружив его стеной, за которой жители окрестных поселков могут спрятаться, если нападут варяги или карелы (причем до последних лет Новгородской республики между концами были твердо поделены участки стены, которые они должны защищать), жители Новгорода оказались в более выгодном положении, чем жители других поселений. И город стал богатеть и захватывать соседние земли.

Постепенно сгладились различия в языке, смешались в котле городской жизни языки и обычаи. И все они стали новгородцами.

Сегодня археологи еще не нашли самых первых домов Новгорода, домов тех поселков, из которых сложился город. Но рано или поздно это случится. А так как изучение его идет по спирали, то снова, на новом уровне, археологи подойдут к последующим векам. И, может, даже удастся обнаружить, что разногласия между концами, вражда между ними объясняются не только борьбой за власть в городе, но и тем, что каждый из концов представлял собой определенные районы новгородской земли, и буйные споры на вече были лишь отголосками более широких процессов в Новгородском государстве.

Но если бы эти мои слова услышал сейчас профессор Янин, то он, как всегда, улыбнулся бы, затянулся бы «беломориной» и сказал:

— Ну, дорогой, это уже двадцать первый век.

Игорь Можейко

«Кругом одни каннибалы…»

Вернувшись домой с работы Алан Джонс (назовем его так) без вкуса поужинал и придвинув пепельницу, у телевизора. Шло старое шоу Боба Хоупа. Дети помирали со смеху, глядя, как тот изображает пациента в приемной дантиста. Испытанный номер и идет всегда на ура. В паузах вступала не терявшая педагогического запала жена, на живом примере показывая, как вот нехорошо запускать зубы, а для этого всего-то требуется не бояться доктора и регулярно ходить показывать ему рот и завтра же...

Одним словом, вечер шел обычно, и ничто не обещало изменить его ход, если бы, отправившись в прихожую за почтой и выбросив рекламный проспект домашней бани-сауны, Алан Джонс вдруг не увидел того конверта. Боже, значит, пришел ответ!

Месяц назад в такой же точно вечер, листая газету, он обратил внимание на объявление. Крупный химический концерн искал для открывающегося филиал инженера именно его квалификации. Начальный оклад в два раза превышал тот, который он получал сейчас, после двенадцати лет работы. Биографии, написанные от руки (естественно, какая уважающая себя компания возьмет ответственного сотрудника без графологической экспертизы!), предлагалось слать в почтовый ящик № 547.

Алан Джонс откликнулся на следующий день. Листок с биографией он переписывал трижды, стараясь, чтобы буквы шли прямо, свидетельствуя об уравновешенности характера и сильной воле. Письмо отослано. И тут же пришло беспокойство. Хотя Джонс в разговоре с женой твердил, что и на старом месте неплохо и вообще, как бог ни распорядится, все к лучшему, но в голове засела мысль о том, насколько изменится жизнь при новых деньгах. Все поэтому выглядело каким-то пресным, и получалось, что он уже не жил, а прозябал.

Горечь не оставляла его целый месяц. И вот конверт...

В конверте покоилось отпечатанное на дорогой голландской бумаге любезное приглашение встретиться с «директором, ведающим набором сотрудников».

Господин директор оказался человеком обаятельным и к тому же весьма сведущим в деле. Второе приглашение последовало уже по телефону — в роскошный ресторан, где Алан был окончательно очарован человеком, на которого смотрел как на будущего шефа. И ничего удивительного, что он старался произвести самое благоприятное впечатление. Разговор шел обо всем, но чаще о работе, будущей работе Джонса, о новых методах, которые он намерен применить. Несколько «мартини» перед обедом в баре и потом за столом две бутылки «шато-нёф-дю-пап» оказались тяжеловаты для инженера, но никаких глупостей, это он помнил твердо, Джонс не молол.

...Не будем томить читателей. Алан Джонс не получил новой должности. По той простой причине, что ее никогда не существовало. Как не существовал и господин директор, ведающий набором сотрудников. Фирма была, и ее название внушало достаточное почтение, но она ничего не ведала об Алане Джонсе. Целью же всей операции было узнать одну-единственную деталь, относящуюся к технологии производства, которым занимался инженер. Газетное объявление с заманчивым предложением было обыкновенной ловушкой. Обыкновенной... и безотказной.

Да, безотказной, судя хотя бы по тому, что об этом трюке дружно толкуют выходящие на Западе руководства по борьбе с экономическим шпионажем и популярные книги на аналогичную тему. Мы намеренно не указали страны, где произошла эта банальная история, поскольку дело с равным успехом могло иметь место в Соединенных Штатах, Англии, Франции, Швейцарии, Италии... всех не перечесть. В основу данной статьи легло несколько книг, написанных специалистами по охране промышленных секретов. Это «Новые паразиты» Жоржа Ланжелаана (в свое время он возглавлял отдел во французской разведке — Втором бюро) и полковника в отставке Жана Барраля (из Сюрте женераль); «У стен есть глаза» швейцарца Альберта Видмара (занимавшего видный пост в полиции) и «Чемпион конкурентной информации» бывшего агента американского ФБР Дж. Така. Как видите, в означенной сфере и с той и с другой стороны работают не дилетанты. Да и как иначе, если газета «Монд» называет конкуренцию между промышленниками «нескончаемой экономической войной». На войне как на войне.

Все упомянутые авторы сходятся на том, что война эта

Стара как мир

Ее история теряется во времени, и за минувшие века факты успели обкататься до гладкости легенд. Вот самая знаменитая.

Три тысячи лет назад в Китае освоили технику изготовления шелка. Внешне все выглядело просто: надо было посадить шелковичных червей на тутовое дерево, дождаться, покуда созреет кокон, а затем размотать нить, которой окружила себя личинка. Но тут-то и крылся секрет: как разматывать эту тончайшую нить? Китайцы тщательно охраняли свою шелкомотальную технологию. Тем не менее промышленные шпионы перехитрили тогдашнюю службу безопасности. В один прекрасный день в Китай ко двору императора прибыла японская делегация. Официальной целью приезда было приглашение придворных мастеров в Японию для обучения шелкоткацкому делу. Казалось бы, вещь нормальная во взаимоотношениях между государствами. Но вся штука в том, что японцы заранее были уверены в отказе. Тем не менее они приехали и долго добивались приема: в те времена не знали телефонов и секретарей. Настолько долго, что в результате так и уехали. Но не с пустыми руками: их агенты успели разузнать все, что требовалось, и вскоре Япония стала вторым производителем шелка в мире.

Столь же незатейливо был похищен секрет фарфора преподобным отцом д"Антреколлем, который в 1722 году отправил из Китая во Францию подробнейшее описание технологии изготовления фарфора. Оно было вложено в библию, адресованную сьеру Реомюру, владельцу Севрской мануфактуры. Севрский фарфор, правда, недолго оставался уникальным: двенадцать лет спустя англичанин Томас Брайен нанялся рабочим на мануфактуру, чтобы, вернувшись на родину, открыть в Лондоне собственное дело.

Все это, повторяем, дела минувших дней. В более близкую эпоху шпионаж зашагал вровень с развитием промышленности. Суть его, однако, от этого не изменилась. Достаточно вспомнить для примера, как боролось

Оружие против оружия

В последней четверти прошлого века в производстве стрелкового оружия доминировали две фигуры. Это Максим, американский изобретатель, переехавший в Англию. Другого звали Базиль Захаров. Грек по рождению, русский по фамилии, француз по месту жительства и американец по паспорту, он обитал в шикарной вилле на Лазурном берегу. На кованых воротах дома висела медная табличка с надписью: «Захаров не поддается шантажу». Эта визитная карточка до некоторой степени позволяла судить о взаимоотношениях владельца виллы с окружающими.

У Захарова была великолепно налаженная сеть агентов, шнырявших по всей Европе. С хозяином они встречались в гостиницах, на водах, в поездах. Доклады всегда делались устно, тет-а-тет. Никаких бумаг.

Дела Захарова шли блестяще до той поры, пока инженер Максим не разработал гениально простую конструкцию пулемета, в которой сила отдачи после выстрела использовалась для досыла патрона в ствол. Те модели, что продавал Захаров, выглядели допотопными кофейными мельницами рядом со скорострельным пулеметом компании «Максим ган лтд».

Началась война. Нет, нет, покамест еще не мировая война, на которой нажились оба промышленника, а сражение между Захаровым и Максимом. Перипетии ее напоминают самые закрученные похождения Фантомаса.

Захаров приказал своей агентуре остановить вторжение Максима на европейский оружейный рынок. Всякий раз, как Максим организовывал демонстрацию своего пулемета — а в те годы пулеметы показывали, как сегодня моды или автомобили, — люди Захарова были тут как тут. Скажем, Максим предлагает итальянскому адмиралтейству вооружить его изделиями военные корабли. Для этого на глазах адмиралов у пирса в море опускают пулемет. Назавтра водолаз должен достать его; Максим утверждает, что вода нипочем его детищу.

На следующий день, когда пулемет достали со дна, из него не сумели сделать ни единого выстрела: ночью подручные Захарова извлекли пулемет, подпилили чуть-чуть боек и вновь положили на место...

В другой раз Максим отрядил на показательные стрельбы своего лучшего снайпера, собравшего целую коллекцию призов на международных соревнованиях. Но один из молодцов Захарова угостил его стаканчиком греческого вина, куда был подмешан атропин. Результат? Снайпер после этого не попал бы и в слона. Излишне говорить, что демонстрация провалилась. Напрасно бедный стрелок на следующий день доказывал свою правоту и выбил из пулемета на деревянном щите инициалы монарха данной страны. Дело провалилось. Заказ достался Захарову.

Фабрикант оружия не стеснялся в средствах. Британская Интеллидженс сервис в 1890 году с полным основанием обвинила его в похищении секрета изготовления особо мощного взрывчатого вещества. Это, однако, не помешало той же Великобритании после бойни в первой мировой войне возвести его в рыцарское достоинство, а Франции — наградить орденом Почетного легиона. Так что кража секретов, как видим, может оказаться при случае престижным занятием...

Иной оборот приняла другая история того же периода, в которой решающую роль сыграла

Месть шотландского инженера

Вплоть до конца XIX века научные и промышленные открытия были уделом одиночек или небольших исследовательских групп. Поэтому и добыча новинок была по плечу агентам-одиночкам. Первыми это обстоятельство оценили японцы, когда в конце прошлого века интенсивно приступили к промышленному перевооружению страны. Во всех индустриально развитых странах Старого и Нового Света появились молодые японцы, искавшие работу. Любезные, услужливые, соглашающиеся на самые неблагоприятные условия, они радовали глаз инспекторов по найму на заводах, верфях, в лабораториях. Какое-то время спустя они тихо уезжали, но на их месте неизменно оказывались новые молодые люди, только что приехавшие из Японии. Так же неизменно в Стране восходящего солнца появлялись изделия, дотоле там не выпускавшиеся.

Один пример. В конце прошлого столетия все свои суда Япония заказывала в Германии и Англии. В какой-то момент клиенты закапризничали: стали требовать переделок, в последний момент вдруг меняли решение, просили внести те или иные новшества и в результате отменяли заказ. Каково же было изумление ведущего инженера британской судоверфи в Клайде, когда, совершая кругосветное путешествие, он увидел в австралийском порту японское судно, которое он проектировал, но так и не построил — японцы отказались от заказа. Выходит, они его построили сами, используя подробные чертежи шотландца!

Инженер вернулся домой, доложил обо всем дирекции фирмы. Скандала решено было не поднимать. Инженер уговорил начальство действовать иначе.

Вскоре в Клайд опять явился японский судовладелец и заказал торговое судно улучшенной конструкции. Его любезно приняли. По просьбе клиента все планы и чертежи выслали в Японию. Прошло шесть месяцев — и судовладелец написал, что вынужден аннулировать заказ и с благодарностью возвращает документацию.

А еще через полгода представитель британского посольства явился на торжественный спуск нового японского судна, построенного на верфи в Иокогаме. Излишне говорить, что корабль как две капли воды был похож на тот, что проектировали инженеры из Клайда. Посольский чиновник терпеливо выслушал торжественные речи; затем господин в цилиндре разбил о нос судна традиционную бутылку шампанского. И вот корабль медленно заскользил по смазанным рельсам в воду.

Судно, подняв тучу брызг, вошло в море и на глазах у сотен изумленных людей начало медленно переворачиваться, пока не подставило солнцу лоснящийся киль... Удовлетворенный чиновник послал в Лондон телеграмму. Шотландский инженер, пославший фальшивые расчеты, мог быть доволен. Единственно, что омрачило его торжество, — это известие о том, что японский коллега, построивший неостойчивый корабль, совершил харакири...

Но эпоха одиночек миновала — не только в науке и промышленности, но и в промышленном шпионаже. Последний являет сегодня подлинную индустрию, где

Обман поставлен на поток

Циничное изречение «У каждого человека своя цена» особенно применимо к предмету нашего разговора. Если есть возможность купить за 20 тысяч долларов документы, которые можно в дальнейшем перепродать за 5 миллионов долларов, то ясно, что при этом остается кой-какая прибыль. Естественно, для этого нужно входить в организацию и иметь хороших покупателей.

Известный химик, специалист по защите индустриальных секретов Жак Бержье в своей книге рассказывает:

«Мне довелось посетить частный центр промышленного шпионажа в Швейцарии. По понятным причинам я не могу рассказать о нем слишком многого. Подобные учреждения не отличаются рекламной броскостью, на дверях у них красуется простенькое, едва заметное слово «консультация». Однако клиентура у данного учреждения весьма обширная. Лица, руководящие центром, проявляют исключительную порядочность. Они никогда не продают дважды одну и ту же документацию и никогда не совершают действий, направленных против фирмы, которая числится среди их клиентов. Я не могу назвать ни имен, ни адресов — и это понятно; могу лишь указать на некоторые из главных тем, которыми интересовались специалисты в области экономического шпионажа. Это прежде всего слияния, увеличение капитала, новые научные открытия, рекламные планы, проекты выпуска новых изделий, учреждение филиалов за границей».

Как действуют агенты промышленного шпионажа? Начинают они с предварительного сбора информации. Каждый случай требует не только особой подготовки и определенного технического багажа, но и своего ключа. Можно приводить бесчисленное множество примеров. Возьмем наугад несколько из досье специалистов по экономическому контршпионажу. В 1965 году известная лондонская фирма «X...» сообщила, что ее крайне интересуют детали, касающиеся слияния двух конкурирующих предприятий. В девяти случаях из десяти слияние — это попросту поглощение более слабой фирмы. Контора, в которую обратилась дирекция «X...», зарекомендовала себя в конфиденциальном сборе сведений. Ее агенты немедля приступили к разведке.

Такая разведка ведется широким захватом. Создается досье, куда заносят данные о личных и семейных связях главных администраторов интересующего объекта, финансовые отчеты, сведения, которые можно получить на фондовой бирже, в банках, отчеты ежегодного собрания акционеров, статистику производства, географию распространения продукции и так далее. На этой стадии никто из «команды» не пытается проникнуть за стены предприятия фирмы. Покамест только засекают время прихода и ухода, закусочные, где обедают сотрудники, выходы во время рабочего дня, средства связи (телефон, курьеры), номера машин и внутренних телефонов. Наблюдение, как правило, ведется не больше недели, иначе есть риск, что оно привлечет внимание. Но уже по истечении этого срока выявляются любопытные детали. Самые желательные из них — это подозрительные знакомства и связи сотрудников обрабатываемого объекта.

На пятый день решено было провести разведку на местности.

После обеда, смешавшись с толпой сотрудников, в здание вошла молодая женщина в легком платье. Ее задачей было запомнить план предприятия, расположение запасных входов и, если удастся, кабинета главного управляющего. (К этому времени уже были известны фамилии начальников отделов.)

Полтора часа миловидная женщина ходила по зданию, зарисовывая в миниатюрный блокнотик схему. Никто не обратил на нее внимания. Единственный раз, ошибившись дверью, она в ответ на вопросительный взор мило улыбнулась:

— Простите, я новенькая, попала не на тот этаж. Где кабинет мосье Эрцога?

— Этажом ниже, мадемуазель. Вас проводить?

— Нет, благодарю, я сама.

Тем же способом она нашла приемную управляющего, где ее ожидала удача. Секретарь как раз был в кабинете шефа. Женщина на цыпочках подошла к пишущей машинке, открыла крышку, взглянула на номер и тут же покинула приемную.

Наутро у секретаря управляющего раздался телефонный звонок:

— Добрый день, мосье Рибу. Говорят из фирмы конторского оборудования. Мы заменяем сейчас каретки в последней партии пишущих машинок с номера такого-то по такой-то. Машинки должны были выйти в улучшенном варианте, но мы не успели со сроками... Дело займет всего две-три минуты. Наш техник явится к вам в обеденный перерыв. Мерси.

Ровно в двенадцать перед проходной фирмы остановился фирменный фургончик с надписью «Тапекс. Конторское оборудование»; оттуда вышел мастер в спецовке с упакованными в картон каретками. Из проходной его проводили в приемную управляющего, где уже ждали секретарь и стенографистка.

— Всего две минуты, мосье. Эта модель сильно облегчит вам работу, мадемуазель. А с прежней кареткой у вас рано или поздно все равно начались бы хлопоты.

Он снял старую каретку, нечаянно порвав при этом ленту.

— О, я порвал вам ленту... Ничего, ничего, сейчас вставим новую... Вот так. Все в порядке. Видите, гораздо лучше... Всего доброго, извините за беспокойство. Вот телефон нашего ремонтного отдела.

Смятую ленту он небрежно бросил в чемоданчик.

Два часа спустя агенты имели все подробности соглашения, так интересовавшего их заказчика. Контракт читался на ленте не хуже, чем на бумаге...

Промышленный шпион очень похож на обычного шпиона. Их отличают тем не менее два обстоятельства: за индустриальным агентом редко когда охотятся, редко поджидают, а если все-таки ловят за малопочтенным занятием, все, как правило, обходится

Без эксцессов

Действительно, отошли те времена, когда частная полиция заводов Круппа подвергала шпионов пыткам, а трупы хоронила тут же, на территории завода в Эссене. Однако и сегодня правления некоторых американских компаний разрешают своим детективам стрелять в каждого, кто без разрешения прохаживается ночью по секретным цехам. Между прочим, было много случаев избиения журналистов и профсоюзных деятелей: делалось это под предлогом защиты от промышленного шпионажа! И все же, повторяем, это скорее исключения из общепринятой практики в мире бизнеса, где стараются обходиться по возможности без скандала.

Журнал «Лайф» в номере от 20 мая 1966 года поведал историю частного детектива Спинделя, которого 74 раза арестовывали в фирмах, где он шпионил, и столько же раз выпускали «за отсутствием состава преступления». Жорж Ланжелаан в упомянутой книге «Новые паразиты» пишет:

«Не так давно мне пришлось читать лекцию об экономическом шпионаже группе промышленников. Аудитория была настроена довольно скептически. Тогда я предложил провести демонстрацию на месте. Президент одной из компаний вызвался предоставить мне поле деятельности. Мы договорились, что, соблюдая правила игры, он не станет предупреждать служащих о моем визите.

Я вышел из машины у фасада внушительного билдинга, отделанного мрамором и нержавеющей сталью. Солнце отражалось в сотнях окон.

— Ну, приступайте, — с улыбкой сказал мне хозяин.

Было ясно, что прямой доступ довольно хорошо контролируется. Всех входивших посетителей сопровождал рассыльный. Я обошел, здание вокруг и увидел, как к неприметной двери подкатил грузовик, с которого стали сносить в котельную ящики. Я спокойно взял один из ящиков и прошел в подвал.

Двадцать минут спустя я спускался по главной лестнице, успев сфотографировать массу необходимых мне вещей на случай дальнейшей атаки. В вестибюле я подошел к стойке для приема посетителей и важно попросил вызвать мне такси. Рассыльный заспешил к дверям, а я, перегнувшись через стойку, достал внутренний справочник фирмы — со всеми телефонами, номерами комнат, шифрами этажей.

Полицейский комиссар, который ждал с президентом компании на улице окончания эксперимента, вынужден был согласиться, что все произошло в рамках закона. Разве что кража справочника, но и то надо было доказать, что я именно украл его, а не взял по рассеянности...»

Это пример того, что простота и незатейливость подчас оказываются действенней тщательной разработки. Так, владелец фабрики игрушек в Голландии был неприятно удивлен тем, что его основной конкурент из Западной Германии перед рождественскими праздниками выбрасывал на рынок большие партии игрушек, абсолютно схожих с теми, что намеревался выпускать он сам. Игрушки, правда, были худшего качества, но зато стоили дешевле.

Расследование показало, что на фабрике не было чужого агента. Просто одна из работниц познакомилась как-то случайно с коллекционером игрушек. У того было собрано несколько тысяч резиновых зайцев, плюшевых медведей и надувных микки-маусов. Пожилой человек, это было его единственное хобби. И работница, едва только в цехе появлялась новая модель, спешила порадовать коллекционера. Без всяких денег, разумеется. Просто так...

Излишне говорить, что старичок был нанят конкурентом.

Действительно, во всех этих случаях юридическая сторона дела оставалась почти безупречной. Что же касается морали, то

Мораль в делах не присутствует

В Цюрихе на одной из самых людных улиц расположена адвокатская контора, занимающаяся международными коммерческими делами: контракты, соглашения, процессы и т. д. Знакомство с содержимым двух досье из сейфа конторы могло принести промышленным шпионам сто тысяч долларов. Правда, юристы и адвокаты обычно умеют хранить секреты лучше, чем коммерсанты и промышленники, но перспектива получения стотысячного гонорара заставила агентов немедля приступить к розыску. Он велся методом «частого бредня»: какая-то рыба непременно должна была застрять в ячейках невода...

Установлено: у одной из машинисток, долго работающей в конторе, муж прикован к постели в результате автомобильной катастрофы. Кроме того, у нее на руках мать и маленький ребенок. Марлен — так звали молодую женщину, — по сути дела, одна содержала семью. «Поведение безупречное. Зацепок никаких, — отметило досье. — Единственное развлечение, которое позволяет себе объект, это бассейн два раза в неделю: в юности М. была чемпионкой кантона по плаванию».

В пятницу в бассейне с Марлен случайно заговаривает высокий мужчина: похоже, он здесь никого не знает. Несколько фраз, ничего больше. Ни одного неуместного слова.

В следующий раз она вновь случайно сталкивается с ним у выхода: «Позвольте довезти вас до дому?»

Еще через неделю она соглашается с ним позавтракать. Он знает в Цюрихе спокойное место, где к тому же вкусно кормят. За завтраком Марлен рассказывает новому знакомому о себе. Он сочувствует. Да, жизнь не всегда поворачивается к человеку светлой стороной. Но вы молодец, не теряете духа...

Марлен ловит себя на мысли, что рядом с этим спокойным, уверенным человеком она чувствует себя в безопасности, забывает о жестком распорядке дня, расписанного по минутам. И когда он поцеловал ее при расставании в машине, ей не хотелось отталкивать его.

А еще через день она получает на адрес конторы письмо, куда вложена карточка: они целуются в его машине. Текст, выклеенный газетными буквами, гласит, что, если она не выплатит отступного, карточка попадет к ее мужу. Что говорить, удар был рассчитан точно: муж с трудом поднимается после катастрофы... Это шантаж! Но что делать? Обратиться в полицию? Чем они могут помочь...

В тот день она печатала из рук вон плохо, и шеф осведомился даже, все ли в порядке дома. Нет, нет, все в порядке... Показать письмо хозяину? Но если она лишится работы, на что они станут жить... Частный детектив? Это стоит бешеных денег. Нет, видимо, остается полиция... Но там всегда дежурит кто-нибудь из репортеров, специализирующихся на скандалах, фото попадет в газеты... Ясно одно: она не должна больше встречаться со своим другом, отныне никакого бассейна.

Назавтра с тяжелыми после бессонницы веками она пришла в бассейн. Друг выслушал ее, кипя от негодования. Но в конце концов он согласился: дело нельзя доводить до полиции и еще меньше до ушей патрона. Он вызвался сам уладить дело, встретиться с шантажистами и заплатить требуемую сумму. В конце концов, вина за все, что случилось, лежит на нем...

Прошел день. При следующей встрече друг с грустью поведал, что, к сожалению, они имеют дело с опытными профессионалами. Они требуют еще денег или же копию соглашения, которую заключила через посредство адвокатской конторы крупная фирма из ФРГ. Марлен в изумлении: об этом контракте знали только глава конторы и его заместитель. Не далее как утром он продиктовал ей текст, а затем попросил напечатать его в кабинете, после чего сам убрал в сейф все три экземпляра, а ленту бросил в камин.

Друг задумался. Положение действительно тяжкое. А не остался ли у нее текст в стенографическом блокноте? Да. Тогда пусть она принесет листки. Он постарается не отдавать их, но если они возьмут за горло, то только баш на баш — негатив фотографии за стенограмму соглашения.

...Они встретились вновь только через три дня, показавшиеся Марлен самыми долгими в жизни. Ему пришлось уступить, сказал друг. Но зато у них в руках негатив фото; кошмар наконец кончился...

Ненадолго. Меньше чем через месяц вновь пришло письмо. Шантажисты требовали очередную копию, угрожая в случае отказа сообщить хозяевам, что она давно шпионит в конторе. Доказательство — ее собственная стенограмма.

Письмо пришло с утренней почтой. А в 18.35 Марлен бросилась под пригородную электричку, оставив на работе письмо с рассказом о случившемся...

Человеческий материал хрупкий, не без оснований считают специалисты экономического шпионажа. Хрупкий, а значит, ненадежный. Куда эффективней и дешевле оказываются

Электронные и прочие «клопы»

Сегодня индустрия электронного шпионажа в Америке — одна из самых процветающих. Для широкой публики даже издается еженедельник «Би э спай» («Будьте шпионом»), где подробно рассказывается, где и как надо устанавливать подслушивающую, подсматривающую, записывающую аппаратуру. За скромную сумму 22,5 доллара редакция высылает полный заочный курс обучения любительскому шпионажу. Результат? Юный отпрыск одного из банковских директоров в Оклахоме успешно в течение года шпионил за собственным отцом, сбывая информацию конкурентам, пока на него не вышли потревоженные детективы.

Примечательна, между прочим, фраза из каталога, рассылаемого журналом «Би э спай»: «Этот прибор уже широко используют гангстеры и ФБР...»

Прогресс техники в этой сфере поистине ошеломляющий. Микрофон, умещающийся в спичечном коробке, транслирует разговор на несколько километров. Эксперты по контршпионажу установили, что из Остенде, морского курорта в Бельгии, можно слушать разговор, происходящий в одном из банков... Брайтона, в Англии!

На первом показе мод фотографирование запрещено: экспонируются новые модели одежды, еще не запущенные в производство. Но для чего же существуют миниатюрные аппараты, вмонтированные в булавку для галстука или брошь?

Б. Реторнас, президент Швейцарской федерации часовщиков, говорит, что им приходится тратить на защиту исследований такую же сумму, как на сами исследования.

Испытания и обкатка нового автомобиля в условиях такого жесточайшего преследования со стороны конкурентов немыслимы без настоящих военных хитростей. Фирма «Пежо» во Франции понесла колоссальные убытки в результате того, что фотографии ее новой экспериментальной модели появились в прессе.

Перед следующим пробегом обеспокоенная дирекция пригласила специалиста по контршпионажу Жана Барраля:

«Я спросил, где должны проходить ходовые испытания. Мне ответили, что это не имеет значения, лишь бы там имелись участки дороги с покрытием и без. После консультаций с коллегами я предложил свой план. Он был достаточно дорогостоящ, но зато парировал утечку информации. Искать «течь» внутри фирмы — значило бы потерять несколько недель.

Фирма всегда строила два прототипа новой модели — на случай, если с одной что-нибудь случится. В назначенный день гонщик-испытатель и два инженера в обстановке строжайшей секретности отбыли на Корсику. Вслед за ними туда доставили в запломбированном контейнере автомобиль.

Испытания начались согласно плану. Все шло хорошо, покамест на одном из поворотов в горах на дорогу вдруг не высыпало стадо баранов. Пришлось остановиться. И тут со склонов горы машину начали снимать два невесть откуда взявшихся фотографа...

Чего не знали шпионы и о чем не дознался их информатор на заводе — это то, что прототип, отправленный в Корсику, был ложный. Настоящая модель два дня спустя отбыла в противоположном направлении — в Шотландию, где благополучно прошла испытания».

Борьба между гигантами американской автомобильной промышленности ведется уже целые десятилетия. В Детройте больше шпионов, чем во всех фильмах о Джеймсе Бонде, вместе взятых. Агенты облетают заводские территории на вертолетах, нанимаются грузчиками. В детройтском отеле «Диборн» всегда повышенный спрос на комнаты в верхних этажах, потому что они выходят на испытательный автодром фордовских заводов. Здесь есть даже свой рынок секретов. Шпионы «Дженерал моторе» меняли информацию о новом «плимуте» на фотографию нового «крайслера»...

Новая модель автомашины рождается примерно три года. Практически сохранять ее в тайне все это время невозможно. У.-Х. Карриген, бывший агент ФБР, ныне возглавляющий службу безопасности у Форда, говорит без обиняков: «Нужно быть готовым к тому, что конкуренты знают о нашей новой модели по крайней мере за год до ее выпуска».

Еще Фуше высказывал мысль о том, что фигура вора — довольно точный барометр общества. В этой связи любопытно приглядеться к фигуре человека, занимающегося кражами чужих секретов. Эта фигура представляет интерес не сама по себе, а как живое воплощение тех стремлений, которые пронизывают толщу буржуазного общества. Таковы

Откровения мистера Камминга,

появившиеся на страницах американского журнала «Тру».

Монти Камминг считает себя первым номером среди промышленных шпионов, действующих в Соединенных Штатах. Впрочем, выражение «экономический шпионаж» ему не очень нравится. Говоря о своей работе, он предпочитает термин «конкурентная информация».

В редакционном примечании к рассказу Камминга сказано следующее: «Опрос, проведенный высшей школой бизнеса в Гарварде, показал, что 27 процентов директоров предприятий уверены, что являются объектом шпионажа. Цифра явно занижена, потому что большинство агентов в отличие от Камминга не склонны к паблисити». Камминг же в связи с возрастом практически отошел от дел и довольствуется сейчас ролью консультанта... по контршпионажу. Что же, ему, как говорится, и карты в руки. А шумные признания — великолепная реклама. Даже признания в воровстве.

Двадцать лет назад фирма «Левер» намеревалась выпустить плавающее в воде мыло. Камминг, нанятый конкурирующей фирмой «Проктор энд Гамбл», переманил одного из сотрудников «Левера». Мыло появилось на рынке под другим названием и, естественно, в другой упаковке. Левер подал в суд, требуя возмещения убытков в размере 5 миллионов 600 тысяч долларов. В конце концов соперникам удалось договориться.

Следующая история. К Каммингу обратилась дирекция текстильной компании с предложением разузнать конструкцию станка, который поставили на своей фабрике конкуренты.

На следующую ночь перед проходной фабрики остановилась полицейская машина. Оттуда вышли двое — полицейский в форме и человек в штатском, явно инспектор.

— Нам только что позвонили, — властно сказал инспектор начальнику охраны. — У вас на крыше здания мелькает свет от фонарика. Это что, кровельщики?

— Какие кровельщики ночью? — забеспокоился охранник.

— Тогда надо выяснить. В округе объявился грабитель, у нас это уже не первый случай.

Все заспешили к лифту. Инспектор толково отдавал распоряжения:

— Вы двое — на крышу. Джон останется у входа. А я поднимусь по лестнице, — если вы его спугнете, я встречу его на этаже.

Полчаса спустя все вновь собрались в проходной, не найдя никого. Решили, что тревога была напрасной, дежурный оставил запись в журнале.

А Камминг («инспектор») за эти полчаса сфотографировал в темноте все, что ему было надо.

«Достаточно какому-то новому продукту на короткое время завладеть рынком, как это делает фабрикантов миллионерами, — продолжает «Тру», — Неудивительно, что компании делают максимум возможного, чтобы защитить свои секреты и, наоборот, вызнать секреты конкурента».

— Будем говорить прямо, — замечает Камминг. — Кругом ведь одни каннибалы.

Формула столь же хлесткая, сколь и реалистичная для деловой сферы. Каковы намерения конкурентов? Источники сырья? Готовится ли рекламный поход? Ответы на все эти вопросы иногда столь важны, что предприниматели не останавливаются ни перед чем, чтобы добыть их. Сразу вспоминаются слова Маркса о том, что там, где капитал видит грядущую прибыль в 300 процентов, он не остановится ни перед каким преступлением...

Дюпон де Немур, титан мировой химической промышленности, содержит мощную разведслужбу, в чью задачу входит сбор информации «определенного содержания». Поступающие данные заносятся на карточку; ежегодно таких карточек появляется более 50 тысяч...

— Сейчас я как раз занимаюсь одним очень интересным делом, — рассказывает Камминг. — Один из моих клиентов убедился, что каждый раз, как он предлагает важную сделку, кто-то из его конкурентов перебивает у него заказ. Его фирма расположена в предместье большого города, и все телефоны проходят через пригородную АТС. Вскоре выяснилось, что конкурентов информировал... вице-директор предприятия, проработавший там тридцать лет. Из них десять лет он занимался шпионажем... Представьте себе только — десять лет! Мой клиент признался, что, узнав правду, он с трудом удержался от того, чтобы не размозжить ему голову бейсбольной битой.

Нет ли у Монти Камминга сейчас угрызений совести, интересуется журнал «Тру». Ведь вся его прошлая деятельность далеко не безупречна...

— Оставьте, — прерывает мастер шпионажа. — Меня принимали самые незапятнанные адвокатские конторы, самые громкие фирмы. И если уж такие клиенты не обеспокоены вопросами этики, почему я должен быть большим роялистом, чем король?..

М. Беленький

Люди тростниковых островов

— Гринго, те обычно платят триста солей...

Лицо рыбака было непроницаемо, словно у таможенника, упрямо твердящего: «Товар к провозу недозволен». Но дело происходило не на границе (хотя граница здесь недалеко), а на берегу озера Титикака, в Андах, и я уже знал, что от меня требуется одно — терпение. В самом деле, выдержав паузу, индеец-аймара сплюнул мне под ноги, что выражало отнюдь не презрение, а согласие вести диалог дальше.

— Вы хотите поехать к уру? — еще раз переспросил он.

— Да.

— И вы не гринго?

— Нет, я француз.

— Тогда двести солей.

Мы ударили по рукам и полезли в лодку, которую покачивало на нешуточной волне озера Титикака. Это внутреннее море Южной Америки площадью в 8340 квадратных километров вытянулось на 165 километров, замыкая с юга Перу. Название озера трактуют по-разному: Свинцовая гора, Ягуарья гора, Полая гора. Во всех случаях в названии присутствуют горы, что естественно: озеро лежит почти на четырехкилометровой высоте.

На горизонте — граница с Боливией. Смотря вдаль, поражаешься игре красок на Титикаке: цвета меняются трижды в день, как в витражах Шартрского собора. Поутру озеро пронзительно-голубое, днем серо-стальное, вечером — темно-багровое. Это в тихую погоду. Но на озере случаются самые настоящие бури, когда волны опрокидывают рыбачьи лодки индейцев. А глубина здесь достигает 272 метров...

Обо всем этом нелишне помнить, поскольку мне предстоит поездка в центр великого озера Южной Америки, на острова, где живет удивительное племя индейцев уру. Я не оговорился — уру живут именно посреди холодного озера на островках, образованных сплетением тростника. Народ этот насчитывает тысячелетнюю историю, а ныне находится на пути к угасанию.

...Дороги в Андах не только вызывают головокружение бесконечными виражами, не только стискивают голову обручем боли из-за нехватки кислорода, здешние дороги не имеют покрытия, и путешественник глотает добрых сто граммов пыли на каждом километре пути. Но все это позади. Сейчас мы плывем на моторной лодке к тростниковым островам. Правда, и тут не обошлось без трудностей: после нескольких сотен метров на винт наматывается пук травы, пришлось остановиться и очищать его.

Прошел час. Наконец, впереди показывается частокол тростника. К этому времени мой бок, обращенный к солнцу, успевает прожариться до костей, в то время как с другой стороны холод от воды становится просто невыносимым. Обычная история в высокогорье.

При подходе к зарослям видим, как оттуда вспархивает стая уток и уносится в сторону боливийского берега. Зато фламинго смотрят на нас с той же бесстрастностью, как в зоопарке. Впрочем, им здесь не приходится опасаться человека.

Внезапно слева раздается гул, перекрывающий стрекотанье нашего моторчика. Это нагруженная донельзя, осевшая по самый борт шаланда перевозит пассажиров из Боливии в Перу. Боже, мелькает у меня в голове, достаточно маломальской волны, чтобы... Нет, лучше не думать.

Первый сюрприз: никаких признаков жизни в тростниковых зарослях. Я смотрю во все глаза, кручу головой. Нет, тихо. Мой кормчий ловко направляет лодку в протоку. Стебли высокого камыша нещадно хлещут по спине. Я закрываю объектив фотокамеры. И тут же вижу деревню: дома из тростника, лодки из тростника, пейзаж из тростника... Поистине, это шедевр камуфляжа!

Двое-трое детишек, выкрикивая что-то тоненькими голосами, показывают, где можно причалить. Я выпрыгиваю на твердь... которая тут же мягко проваливается подо мной. Ноги по колено уходят в холодную воду. Детишки прыскают. Да, здесь, пожалуй, резкие прыжки неуместны.

Для привычных уру толща полусгнившего тростника, наслаиваясь в течение нескольких поколений, прекрасно выполняет роль губчатого матраса.

Взрослых я покамест не вижу. Первые женщины, показавшиеся из плетеных тростниковых хижин, закрывают ладонями лица, когда я нацеливаюсь на них фотокамерой. Кое-кто опрометью бросается назад в дом.

— Уру считают, что это насылает на них болезнь, — с просвещенной снисходительностью поясняет мне проводник-кормчий.

Прячу камеру в футляр. Напряжение ослабевает.

Женщины-островитянки ходят во всем гардеробе сразу. Впрочем, при здешней температуре это не удивительно. Разноцветные одежды надеты одна на другую. Пышные волосы собраны в косицы. Голову венчает традиционный котелок.

Постепенно налаживаются контакты. Мелькают улыбки. По кругу идет моя пачка сигарет. В знак приязни мне предлагают прогулку в тростниковой пироге.

Ощущение странное — дно лодки колышется сильнее, чем почва острова. Я усаживаюсь на «банке» из двух плотно связанных снопиков, парень-провожатый берет в руку шест и отталкивается...

Кто такие уру? Их осталось около тысячи человек, разбросанных на нескольких островах, как две капли воды похожих на тот, где я находился. Правда, собственно уру практически исчезли. Нынешний народ смешался с окрестными индейскими племенами. Об этом свидетельствуют два антрополога, составившие капитальный труд об уру, — перуанский профессор Карреон и Жан Веллар из Парижского музея человека. Они полагают, что уру — последние представители древнейшей народности Американского континента. К 1945 году их оставалось всего семеро. А три года назад умерла последняя уру по имени Хесуса Салинас (крестили ее, естественно, миссионеры). Это была старая индианка с правильными чертами лица, высоким благородным лбом. Ученые смогли беседовать с ней незадолго до смерти и записали на пленку сохранившиеся в ее памяти рассказы.

По мнению этнографов, уру — первые обитатели Анд — появились здесь около 7000 лет до новой эры. Поначалу они селились по берегам озера и в долинах. Но после того как в эти места двинулась вторая волна пришельцев — народ индейцев аймара, — уру, потеряв свои плодородные земли, переселились на тростниковые острова посреди озера Титикака. Здесь по крайней мере они чувствовали себя в безопасности. «Все уру живут на островах из тоторы» (так называется тростник), — записал первый из увидевших их европейцев, отец иезуит Хосе д"Акоста в 1580 году. Полностью отрезанные от остального мира, уру постепенно впадали в безвестность.

Островитяне почти не появлялись на берегах. Аймара сами приплывали к ним обменивать овощи и кукурузу на рыбу. Но не только. Случалось, они брали в жены девушек уру или сами оставались жить в тростниковых хижинах. Таким образом, смешавшись, уру сохранили себя.

Очень любопытны легенды, записанные со слов Хесусы Салинас. Вот одна из них, веками передававшаяся из уст в уста:

«Мы были всегда. Задолго до того, как пришли инки, когда Та-Ти-Ту, отец солнца, еще не сверкал над миром, когда озеро Титикака не взрастило тотору, мы уже жили здесь... Нам не холодно зимними ночами, а ледяной туман не входит в нас и не заставляет умирать. Мы не говорим на языке других людей, и они не могут нас понять. Мы народ воды».

Далее легенда рассказывает, как серия катастроф привела к угасанию народа уру. Сегодня на островах Титикаки живет около тысячи индейцев. Еще около полутора тысяч «смешавшихся» уру живут на перуанском и боливийском берегах, возделывая поля и выращивая скот — короче, «цивилизовавшись».

В жизни тростниковых островитян мало что изменилось за минувшие столетия. Они весьма подозрительны к приезжим. Особенное беспокойство вызывают у них работы и изыскания на озере. Индейцы боятся, что в результате исчезнет рыба, а вода загниет. (Честное слово, такое впечатление, что они в курсе нынешних тревог по части загрязнения окружающей среды!)

Жизнь уру обеспечивает тростник — тотора. Это растение с высокими стеблями и плоскими листьями. Срастаясь, тростник образует пружинящую платформу. Вода в озере холодная: температура ее не поднимается выше 11—12 градусов. Вся жизнь уру проходит на воде. Они переезжают с острова на остров в лодках, сплетенных из тростника.

Основную пищу уру, как и прежде, составляет рыба. Надо, правда, сказать, что улов в Титикаке вполне сравним с божественным промыслом в Тивериадском озере: форель, к примеру, достигает восьми-десяти фунтов! Некоторые ученые связывают это явление с интенсивным космическим излучением.

Прибрежные жители охотно меняют рыбу на овощи. В особой цене на островах «чено», специально приготовленный картофель, который рыбаки используют в качестве приманки. Он растет в высокогорных долинах Боливии и Перу. Выкопанные из земли клубни оставляют на поверхности. Ночной холод схватывает их, а дневное солнце высушивает влагу. На восьмые сутки такой обработки клубни полностью обезвожены.

Зимой жители тростниковых хижин почти не выходят из дома. От сильных волн их защищает многометровый слой пружинистого матраса из тоторы. Время от времени вода все же заливает нажитое добро. Уру в такие минуты обращают молитвы к своим божествам — Луне и Солнцу. А если уж и те не помогают, они грузят скарб в тростниковые лодки и отчаливают в поисках более крепкого островка.

Справедливости ради отмечу, что с недавних пор души уру опекают американские миссионеры — адвентисты седьмого дня. Они купили и доставили сюда, в высокогорье, комфортабельную баржу, на которой расположились плавучая церковь и при ней школа.

Я посетил это уникальное учреждение. Стены церкви-баржи украшала фреска, изображающая Христа, ловящего рыбу... в тростниковой пироге. На него благоговейно смотрели с аккуратненьких островков принаряженные индейцы.

Эта поучительная картинка символизировала для меня подлинный конец цивилизации уру. Приход по-американски настойчивых пастырей и ожидаемое вскоре появление на озере катеров туристской фирмы, вне сомнений, обрекают на смерть традиции островного народа. Амазонские индейцы, те хоть имеют теоретическую возможность уйти дальше в джунгли и попытаться затеряться там. Но что делать уру? Неужели этим людям, живущим между небом и водой, суждено умереть вторично? На сей раз уже навсегда...

Жан Мио, французский журналист

Перевела с французского И. Борисова

Папирусная цивилизация

Можно ли заниматься скотоводством в условиях кочевой жизни на воде? Сама постановка вопроса на первый взгляд может показаться парадоксальной. Ведь в обычном представлении разведение крупного скота — скажем, буйволов — неизменно связывается с просторами степей или саванн. Между тем существует на свете народ котоко, который занимается скотоводством, проводя большую часть жизни на воде. Причем решающую роль во всем этом сыграло травянистое растение из семейства осоковых, известное под названием папируса.

Озеро Чад у южной кромки Сахары — настоящее царство папируса. Там сходятся границы четырех африканских государств — Чада, Камеруна, Нигерии и Нигера. По предположениям ученых, в доисторическую эпоху здесь находилось огромное море, остатком которого является нынешнее озеро. Возможно, что и оно бы не уцелело — интенсивное испарение под палящими лучами солнца и сильный подземный отток, питающий грунтовые воды окрестных районов, рано или поздно высушили бы Чад, если бы не река Комадугу-Иобе. По таинственной причине она изменила свое русло и пришла на выручку умирающему морю. Вместе с Шари она и теперь определяет уровень воды и площадь озера. Начинается сезон дождей, и бурные речные потоки чуть ли не вдвое — до 18 тысяч квадратных километров — увеличивают Чад. Приходит сухой сезон — и вода отступает, оставляя позади бесконечные непролазные болота.

Ветер и течение отрывают от береговой кромки целые растительные острова из папируса и гонят их по всему озеру. Опорой для таких плавающих островов служат крепко переплетенные корни растений, а опавшие и перегнившие листья становятся отличной почвой для новых побегов. «Эти острова, — свидетельствует итальянский журналист Фолько Куиличи, — представляют немалую опасность при плавании по озеру, особенно ночью. Внезапная смена ветра или течения может сделать вашу моторную лодку на долгое время узником «зеленой травы». На берегах Чада вам расскажут множество историй о том, как путешественники попадали в плен к папирусу и, чтобы спастись, были вынуждены поджигать плавучие острова, с огромным трудом прокладывая себе дорогу через коварный папирус».

Именно папирусные острова и стали для котоко в буквальном смысле слова «родной землей». Правда, тем, кто впервые ступает на нее, она кажется предательски непрочной. «Ощущение такое, будто идешь по батуду, — рассказывает английский путешественник Ф. Хеппер. — А если к этому еще прибавить сплошные дыры, скрытые в траве, в которые свободно проходит нога, то можете понять, почему в первые же минуты моего визита к котоко я оказался вымокшим до пояса».

Однако сами котоко не жалуются на папирус. Для них он вовсе не наказание, а, напротив, дар божий. Сплетенный из папируса мат служит одновременно и фундаментом, и полом жилища. Достаточно связать над таким матом высокие стебли этого растения — и готов каркас легкой хижины; остается только покрыть его травяными циновками или парусиной. Столь же просто с помощью папируса решается и транспортная проблема. Очищенные от листьев стебли свиваются в длинные — до 12 метров — пучки, которые затем связываются в виде своеобразных веретен с приподнятым носом. Это и есть нземи — легкие пироги котоко.

Прежде чем пуститься на такой папирусной лодке в плавание, ее в течение пяти дней выдерживают на плаву. После этого нземи практически больше не впитывает воду. На крайний же случай ее всегда можно вытащить на берег и просушить на солнце. Наконец, тот же папирус дает топливо для копчения рыбы и приготовления пищи. Одним словом, плавучие папирусные острова, на которых живут котоко, обеспечивают их всем необходимым.

И все же жизнь этого народа далека от идиллии. Котоко стали «водяными скотоводами», кочующими по озеру Чад, отнюдь не из любви к странствованиям. Дело в том, что растительность по его брегам весьма чахлая и прокормить ею скот просто невозможно. Причем в сухой сезон сами берега превращаются в топкие болота, а в период дождей оказываются на трехметровой глубине. Зато по озеру плавают отличные естественные пастбища, добираться до которых, правда, и пастухам и скоту приходится вплавь. Беда еще и в том, что никто не знает, куда погонит ветер, и течения папирусные острова и где они остановятся. Вот и кочуют котоко со своими стадами в поисках этих плавучих пастбищ по Чаду.

...Впереди на узких вертких нземи плывут пастухи-мужчины, длинными шестами подгоняя и направляя своих буйволов. Эти выносливые животные способны проплыть не один десяток километров: силы им не занимать, а длинные, загнутые книзу полые рога помогают буйволам держать рот и ноздри над водой. Впрочем, во время особенно далеких заплывов котоко не довольствуются этими естественными поплавками-понтонами и дополняют их связками высушенного папируса, которые привязывают буйволам на шею.

Женщины, дети и старики со всем домашним скарбом также кочуют с острова на остров вслед за стадами, благо устройство на новом месте не отнимает много времени. И только в разгар сезона дождей большая часть этого стотысячного народа переселяется в глиняные поселки, расположенные по южным берегам озера на территории Чада и Камеруна.

Ученые долгое время бились над разгадкой тайны происхождения самобытной «папирусной цивилизации» котоко. Сами кочевники на вопрос: «Кто вы? Откуда?» — обычно отвечают: «Мы из воды!» Причем это не преувеличение, а искренняя убежденность. У котоко существует даже легенда, согласно которой их далекие предки якобы постоянно обитали в озере, подобно рыбам, и выходили на сушу только для того, чтобы погреться на солнце. На самом же деле предки котоко, называвшие себя «сао», вместе с племенами сара, вадаи, банана, багирми, составляли древнее население берегов Чада на границе между Сахарой и Черной Африкой. Позднее они стали объектом захватнических набегов арабов, которые превращали их в рабов и вывозили в страны Среднего Востока. Чтобы спастись от поработителей, сао стали укрываться на плавучих островах и постепенно перешли к кочевому образу жизни на просторах Чада; там они чувствовали себя в безопасности.

Весьма необычна и социальная иерархия котоко. Их единоличным властителем является верховный вождь, объединяющий в своем лице функции целого кабинета министров: он одновременно и главный жрец, и верховный судья, и министр обороны и иностранных дел. Правда, официально он именуется куда скромнее: «Тот, кто следует за тем, кто был раньше, и предшествует тому, кто будет потом». Происхождение столь странного титула, по свидетельству французской исследовательницы Анни Лебеф, вызвано тем, что у котоко не существует ни имен собственных, ни географических названий в строгом смысле этого слова.

Резиденцией верховному вождю служит белый дворец из обожженной глины, стоящий на высоком месте и во время сезона дождей надежно защищенный от половодья. Впрочем, на всякий случай во дворе дворца на высоких козлах все же хранится пирога, которая никогда не должна касаться днищем земли, дабы не навлечь беду на котоко. Власть верховного вождя, несмотря на широкие прерогативы, вовсе не является абсолютной диктатурой. Она к тому же строго регламентируется множеством всяческих запретов: например, в течение всего своего правления верховный вождь не имеет права общаться не только с бывшими друзьями, но и с собственными родственниками; он не должен смотреть на восход и закат солнца и т. д. и т. п. Зато каждый поступок верховного правителя носит своего рода «директивный характер» и, в свою очередь, определяет многие стороны жизни котоко. Сменил, например, вождь верхнюю трапезную на нижнюю — значит, настало время резать лишних буйволов и вялить мясо. Повелел владыка принести для утреннего умывания воду из источника, а не из озера, — пришла пора готовить папирус для новых нземи.

Однако стоит верховному вождю ненароком нарушить традиционный этикет, и его власти приходит конец. Кто-нибудь из почтенных старцев глиняного городка на рассвете приходит ко входу во дворец, бросает на землю сплетенные из полосок папируса сандалии и провозглашает древнюю формулу: «Народ недоволен тобой!»

Так происходит бескровный переворот у народа котоко. Остается только пробить в стене дворца новую дверь — прежним выходом низвергнутый верховный вождь пользоваться уже не имеет права — и выбрать нового правителя. Прежний же властелин возвращается в свою общину и начинает снова вести жизнь простого кочевника на озере Чад.

Сергей Паверин

Вещественные доказательства?

Отрывок из статьи, посвященной связям между Старым и Новым Светом в древности.

В одной из майяских пирамид, в Чичен-Ице на Юкатане, была обнаружена внутренняя камера, стены и прямоугольные колонны которой были оштукатурены и расписаны цветными фресками, подобно королевским склепам Ниневии и Египта. Эти фрески, тщательно скопированные археологами Э. Моррисом, Дж. Шарло и А. Моррисом в 1931 году, впоследствии были уничтожены влагой и туристами. Одна из росписей повествует о битве в приморье с участием двух различных расовых типов. Люди одного типа (белокожие, с длинными желтыми волосами) находятся в лодках: море символически передано изображением голубых волн, крабов, скатов и других морских животных. Белые мореплаватели показаны либо обнаженными, либо одетыми в туники. У одного из них отчетливо видна борода. Моррис, Шарло и Моррис осторожно заключают, что внешность желтоволосых мореплавателей «...дает повод для весьма интересных догадок об их происхождении». Второй этнический тип — темнокожие люди в набедренных повязках, с головными уборами из перьев. Многие из светлокожих изображены как пленники, со связанными руками. На второй фреске белого пленника с длинными желтыми волосами приносят в жертву богам двое темнокожих. Другой белый, чья лодка опрокинулась, пытается спастись вплавь, и за ним гонятся хищные рыбы. На третьей фреске белый мореплаватель спокойно куда-то уходит, неся на спине свернутое в узел имущество; недалеко от берега стоит его лодка, она желтого цвета и загнутыми вверх носом и кормой очень напоминает камышовые лодки озера Титикака. Во времена вторжения испанцев в Америку камышовые лодки были в ходу и у индейцев Мексики, но не на Юкатане.

Судно, изображенное на фреске в майяской пирамиде, напоминает также лодки, применявшиеся до недавнего времени на атлантическом побережье Марокко (1 В книге, посвященной плаванию на «Ра», Т. Хейердал писал: «...Лодки Титикаки так похожи на чадские, что вполне могли бы выступить в роли зеркального отражения... Кадай — так будума (жители берегов Чада) называют свою лодку, которая с незапамятных времен составляет как бы основу их жизни, неразрывно связанной с озером. Никто не знает, когда и у кого они научились ее строить. Может быть, сами додумались. А может быть, их далекие предки пришли караванными тропами из долины Нила...»).

На сходных росписях в древнеегипетских гробницах можно увидеть серповидные папирусные лодки и сцены битв на Ниле.

А на одном рельефе из древней Ниневии показан морской бой с участием такого же рода месопотамских лодок. Бородатые люди с длинными волосами уходят в море, символически обозначенное, как и на фресках Чичен-Ицы, большими крабами и морскими рыбами. На других лодках находятся спасающиеся бегством мужчины и женщины с молитвенно воздетыми руками.

Надо думать, вражеское преследование, туманы и штормы часто заносили мореплавателей в неведомые воды. История повторяется, ведь в основном человек всюду одинаков. Сколько раз мореплаватели Малой Азии и Африки на заре цивилизации оказывались в таком же положении, как спасающиеся бегством солнцепоклонники на ниневийском рельефе!

Какая-то причина привела светловолосых людей из Африки и на Канарские острова. Из письменных отчетов об открытии Канарского архипелага (это произошло за несколько десятков лет до плаваний Колумба) нам известно, что он был заселен людьми неоднородного этнического состава, называемыми гуанчами. Одни островитяне были темнокожие, малорослые, негроидного типа; другие — высокие, белокожие, светловолосые. На акварели Торриани (1590 г.) мы видим шесть светлокожих и желтоволосых гуанчей. У одних длинная косматая борода, у других — острая, аккуратная; длинные желтые волосы свешиваются на спину, совсем как у светловолосых мореплавателей на фресках пирамид Юкатана.

Особенности языка и культуры связывают гуанчей с древними цивилизациями, распространенными от Месопотамии до атлантического побережья Марокко. Например, берберы Марокко — тоже народ сложного этнического состава, объединивший и малорослых негроидов, и высоких, светловолосых, голубоглазых людей, которые забредали в приморье с Атласских гор до прихода арабов. Часто допускают ошибку, связывая светлокожих блондинов только с Северной Европой: этот физический тип был представлен до исторических времен на всем пути от Малой Азии до Атласских гор. Коричневые, даже желтые волосы можно увидеть у богов и у обнаженных пассажиров папирусных лодок на фресках древнеегипетских гробниц.

Все следы строительства лодок на Канарах исчезли ко времени открытия архипелага европейцами. Но история и археология показывают, что задолго до нашей эры финикийцы из Малой Азии и Северной Африки учредили колонии на Канарских островах, служивших им базой для трудных плаваний в другие колонии, далеко от Марокко, вплоть до берегов нынешнего Сенегала. Не раз высказывались предположения, что финикийцы были светлокожими и желтоволосыми. Если это так, не представляет труда объяснить, кем были светлокожие, желтоволосые обитатели Канарских островов. Если это не так, значит, еще какие-то древние мореплаватели были доставлены на архипелаг мощным Канарским течением. Оказавшись в этом течении — как показывает двукратный пример плавания на «Ра», — вы словно ступаете на конвейер, который, если не покидать его, доставит вас к берегам тропической Америки. А ведь мы уже видели, что белокожие мореплаватели с длинными желтыми волосами, похожие на канарцев, были изображены на фресках майя на том самом полуострове, к которому подходит течение. Больше того, как майя, так и их мексиканские соседи ацтеки сохранили предания о белых бородатых людях, которые приплыли из-за океана, цивилизовали племена собирателей и ушли, обещав вернуться...

Перевел с английского Л. Жданов

Тур Хейердал

Кто хочет обжигать горшки?

Ветер бил с такой силой, что старика Лочехина бросало из стороны в сторону. Можно сказать, мы не шли, а плавали в снежной круговерти.

И все виноват я: кой черт дернул меня на эту авантюру! Хлипкий старик Лочехин на полусогнутых вышагивает; из больного глаза слеза сочится, созревая, — вот-вот скатится, — как немой укор моему глупому любопытству. Захотелось, видите ли, взглянуть, откуда берет он свою глину, и как ищет ее в земле, и как определяет, что пойдет в работу, а что нет.

— Ходи — похаживай, говори да приговаривай! — кричит мне в ухо Афанасий Егорович и ободряюще смеется. Наверное, вид мой внушает ему жалость. И ломик тянет из моих рук: чтобы полегче было.

Лочехина я знаю, можно сказать, давно, а вот встретился с ним час назад... Разные люди в разных деревнях Севера, подавая на стол жареную рыбу на глиняной посуде, нередко восклицали: «Скусна рыбка в такой ладке, ой и скусна!» Ладки, горшки, чашки были золотисто-коричневого цвета, они светились, будто облитые медом... Я спрашивал, где делают такую посуду и кто этим занимается сейчас, но всегда получал один и тот же ответ: были такие мастера на Мезени, баские гончары-искусники, но нынче, видать, никого уж не осталось — повымерли все. А которые и живы, добавляли с сожалением, то промысел наверняка забросили: на что их рукоделье, когда в магазинах своей посуды навалом? Неприбыльное это нынче дело — горшки обжигать...

«Все это так, — соглашался я, — но почему ж «рукоделье» не убывает? Почему в любом доме стоят эти золотисто-коричневые ладки, и не такие уж они старые? Не может же глина жить вечно?»

Выручила меня газета «Правда Севера». Она сообщила о крошечной мезенской деревеньке Тимощелье, о том, что в течение долгих лет (а может, и веков?) занимала деревня особое место в ряду северных селений — далеко была известна своим ремеслом. Жили в ней гончары.

Сообщалось также, что стоит деревенька на открытом угоре: семь домов — один к одному, как стая озябших птиц, и что живет там один-единственный на всю Мезень гончар Лочехин Афанасий Егорович с супругой Еленой Афанасьевной. От него, Лочехина, и расходился товар по северным весям. Выходит, я ел из его ладок, пил из его чашек, а свидеться пришлось только теперь.

...Стоило нам приблизиться к сосновому леску, как ветер утих. У развороченных ям, где снегу почти не было, Афанасий Егорович остановился.

— Вот здесь землица наша. Долби, коли напросился!

И я стал долбить мерзлую землю. Наверное, ее брали здесь не одну сотню лет. Сначала был дерн, потом пошел сырой песок, глина с песком — поместному креча: трудная была работа. Я долбил изо всех сил, старался, как мог, но, по-видимому, делал это неважно, потому что Лочехин отобрал у меня ломик и со словами: «Зелен горох — невкусен, молод человек — неискусен» — сам взялся за работу. И едва он ударил по каменистой почве, как слеза, не удержавшись на его щеке, слетела вниз, в яму... Из-под негодной породы показалась бурая слежавшаяся глина с красными и черными прожилками. Та самая, из которой выходят горшки и ладки.

— Перекур! — объявил Афанасий Егорович.

В деревню мы вернулись с полным мешком земли. Лочехин ссыпал ее в деревянное корыто и выставил на мороз: «Пусть тяжесть лишняя в воздух уйдет. Тяпать ее тогда легче будет».

И мы пошли в дом греться.

Горница светилась праздничным застольем. Это по случаю приезда сына Ивана — дрова привез старикам...

Стол ломился от разносолов: здесь и шаньги были, и моченая брусника, и грузди соленые, и треска, и поданная с пылу с жару картошка в сметане, и пиво. Большая бутыль густого янтарного пива.

— Такого небось никогда не пивали? — смеется Елена Афанасьевна.

Да, такого пива уже не встретишь, а узнать о нем можно только в былине. Помните, у Микулы Селянинрвича: «Пива наварю, гостей созову».

Я увлеченно стал записывать рецепт, который диктовала мне хозяйка: сколько нужно ржи и воды, куда это класть, в чем проращивать, где хранить и так далее, но вскоре понял всю бессмысленность своей затеи. Сварить такое пиво нелегко даже в деревне, нам же, горожанам, это просто не под силу. Не придуман еще такой умный универсальный агрегат, который мог бы заменить русскую печь... Пиво Елены Афанасьевны совсем не пьяное. Оно ядреное, холодное, приятное, но безалкогольное. По вкусу немного напоминает квас...

Внезапно зазвонил телефон. Лочехин взял трубку и, убрав с лица, застольное выражение, произнес чужим голосом: «Лочехин слушает»... Звонили из горрыбкоопа, интересовались, есть ли новая посуда и когда можно присылать машину, чтобы забрать товар. Старик долго молчал, что-то обдумывая; на том конце провода его ответа ждали с заискивающим вниманием.

— Денька через два присылайте, — милостиво разрешил он. — И чтоб тара была подходящая. И чтоб шофер того... как стеклышко. Знаю я вас!

Афанасий Егорович с достоинством положил трубку и вернулся к столу. Иван ругал туристов, которые охмуряют здешних старушек, вымаливая у них завалявшиеся иконки, но старик уже не слушал его. Взгляд Лочехина стал рассеян и суетлив. Какая-то невидимая пружина раскручивалась внутри его, не находя выхода, и только руки нервно теребили скатерть.

Не выдержав нашего застолья, старик Лочехин заспешил на улицу и внес с мороза полное корыто глины. Он расколол топориком смерзшиеся глыбы, дал им оттаять, а потом залил крутым кипятком. Движения его были на диво четки и слаженны.

— Скйдавай валенки, Иван! — приказал Афанасий Егорович. И, обращаясь ко мне, пояснил: — Сейчас глину валять будем. Присоединяйся, коли желаешь... Робим-то мы, вишь, босиком, так зимой уж и щекотно станет. Не обессудь!

Он разложил на полу фанерные щиты, вывалил на них глину, предварительно подсыпав в нее пеплу — для сухости, и мы стали топтать бурую массу. Вроде как вытанцовывали. Веселая была работенка, «щекотная». Особенно когда наступишь босой пяткой на нерастаявший лед или на камушек. Прежде чем выбросить такой камушек, старик долго протирал его сухими негнущимися пальцами, рассматривал на свету и даже нюхал...

Теплела глина под нашими ногами, становилась мягкой и податливой. И как только она превращалась в «полотно» — не толще двух-трех сантиметров, — мы сворачивали ее, как рулон, и снова топтали. Топтали до тех пор, пока бурое месиво не становилось похожим на тесто. Чтобы к рукам не прилипало.

— А я ведь в плену был, в первую германскую, — повернулся ко мне Лочехин, продолжая работать. — В городе Франкфурт-на-Майне, — сказал он по складам. — Слыхал? Три года на германа робил... У-у-у, сладкомордый! Он ить на мне пахал. Пять человек в плуг запрягет и погоняет. От сатана!

И он затопал ногами с неистовой силой.

...Наступил вечер, и Афанасий Егорович, обвязав себя кожаным фартуком, уселся за гончарный круг. Старик коснулся глины, и его пальцы, почуяв привычную сырость, вдруг забегали, как живые зрячие механизмы, и глина ответила им взаимностью. И сам он запел — о белой лебедушке, о далеком нежно-голубом море Хвалынском...

Лочехин сидел в полумраке, и только отсветы от керосиновой лампы ложились на его руки и глину. Он любил это освещение, привык к нему, как к древней песне, хотя при всех других делах предпочитал электричество. Наверное, этот полумрак и дрожащие тени помогали ему открыть в глине потаенную суть: ведь внутри она светлая и глубокая; но нужно дойти до этой глубины... Сырая глина податливо льнула к его рукам. Каждое движение было выверено годами: посуда рождалась на глазах, словно сама по себе.

Мерно вращался гончарный круг, левая рука мастера мяла, выдавливала глину, а правая ловко подхватывала ее, обтачивала деревянным ножом, шлифовала гребенкой, смачивала сырой тряпкой — горшок обретал форму. Так рождались сотни и тысячи лочехинских горшков; одни из них живут и поныне, а другие, состарившись, ушли в землю, чтобы стать глиной для новых горшков.

— Ну и убежал я из плена-то, — возобновил разговор Афанасий Егорович. — Четверо нас было, беглецов-то. Шли мы и шли. Восемь суток шли, и все по ночам. А на девятый дён попались. Да и как не попасться-то, голодно! Бывало, водицы попьешь, а бородой закусишь. Заскучали мы без еды-то, шибко заскучали... Ну и пошел один из нас в деревню — в Польше уж дело было, в Польше. Хотел хлеба спросить, а его уж заприметили: кто такой, откуда? За ним и нас всех переловили...

Тем временем Елена Афанасьевна пережигала в большом чугуне свинец. Что за горшок без свинца? Так, глина незрячая — ни виду, ни пользы. А если ее теплой смолой обмазать и свинцовой мукой обсыпать, да на огонь — знатная будет посуда, долгие годы прослужит.

Свинцовой муки сейчас нигде не достанешь, так Лочехины из дроби ее делают или из кабеля бросового. Стоит чугунок на маленьком огне, а в нем свинец плавится; долго мешать его требуется, пока он в муку не превратится. А как готова мука, ее через сито.

Глянул Афанасий Егорович на готовый порошок: «Светлая облива будет, баская. Спасибо, женушка!» — И снова за воспоминания:

— Поймали нас, значит, — и прямым ходом во Франкфурт. Снова землю пашем, на гермапа робим. «Революшьен! — шипит он на нас. — Рус-сише швайн!» И плюется, кащей семижильный, плюется, аки бес! Да и как ему не плюваться, когда революция в Петрограде. Знает, шельмец, что опять ходу дадим, потому и лютует, басалай чертовый. Да-а-а... Собрали мы тайком сухариков, одежду теплую. Ночку выбрали потемней — и домой. Границу перешли, а тут уж красные, товарищи наши советские. Снова воевал. Считай, десять лет на фронтах оттяпал. Мне уж восемьдесят один. Да-а-а...

Он закончил свою работу, и Елена Афанасьевна зажгла электрический свет. Стол был накрыт для ужина, вовсю пыхтел самовар.

— Теперь и закусить не грех, — бодро сказал Лочехин.

Рано утром Афанасий Егорович затопил «завод». Я еще спал, когда Лочехины снесли туда дрова и подсохшую за ночь посуду. Сквозь сон я слышал, как скрипели половицы в избе, как вкрадчиво шептались супруги, обсуждая текущие дела. Я понимал, что пора вставать, и немедленно, чтобы не прозевать самого интересного, но теплая печь так приворожила меня, что я засыпал прежде, чем принять это решение.

Помогло солнце: сквозь толстые оконные стекла оно подобралось к моему изголовью и пекло совсем не по-северному. Я. вскочил и, мигом одевшись, вышел во двор.

В сером войлоке облаков солнце прожгло дыру и оттуда пальнуло таким жаром, что стало больно глазам. Лучи забегали по земле, разбудили ее, и все, что вчера лишь угадывалось сквозь одноцветную сумеречную мглу, получило свою окраску и свои очертания.

Отсюда было видно далеко-далеко. Длиннющей санной улицей катилась белая Мезень. Богатырскими шеломами нависли над ней холмы. Поголубел воздух от мороза, поголубели дальние леса за рекой.

Цепочка свежих следов привела меня к «заводу». Он был похож на баню и сарай одновременно. Черный сажный дым реял из печной трубы.

Афанасий Егорович сидел на корточках и, не мигая, следил за огнем. В огромном зеве печи, обставленные грудой черепков и сосновыми полешками, стояли вчерашние горшки и ладки. Сейчас они выглядели черными и мутно-желтыми, невзрачными, и я неосторожно сказал об этом Лочехину.

— Ты погоди, погоди, — осадил меня гончар. — Дай огню силу набрать.

Прищурив здоровый глаз, он смотрел в печь на пляшущие язычки пламени и время от времени подкладывал новые поленья.

Елена Афанасьевна позвала нас обедать, но старик отказался — уходить от печи было нельзя. Мы закусили на скорую руку... Вот уже пять часов топился «завод», и все это время старик сидел в молчаливом напряжении, ожидая нужных ему красок. И они пришли: вот исчез, будто растворился дым, не стало красных язычков — один ровный светлый жар полыхал внутри. Посуда просвечивалась насквозь; пламя очищало глину — она наливалась то темно-красным, то бронзовым чистым светом.

Под вечер — печь уже остывала — Лочехин вынул из зева ближнюю ладку. Он держал ее ватными рукавицами, посуда, была еще горячая, с окалинами по краям. Щелкнув для пробы по дну, он приложил ее к уху: «Звенит... землица наша. А коли звенит, значит порядок». Лицо старика было розовым и молодым.

Мы вышли на улицу. Из трубы лочехинского «завода» струилось марево — оно отсвечивало тусклым перламутром.

...Прошло два месяца, и я решил позвонить в Тимощелье, узнать, как дела, а заодно поздравить стариков с весенними праздниками.

Архангельск включился сразу же, но потом грянул детский хор, и телефонистка, соединяя меня с Мезенью, долго пыталась перекричать местную радиопередачу. И как только я услышал знакомый скорострельный говорок: «Москва, говорите дак!» — я сразу представил себе стаю озябших домов на крутом угоре, и перламутровый дым из трубы, и дальние, поголубевшие от мороза леса...

— Лочехин слушает, — сказал Лочехин на фоне детских голосов.

Старик обрадовался моему звонку.

— Дело-то вишь какое, — объяснил он торопливо. — Здоровья уж у меня нет, и руки слабы. Робим мы, робим, а заробить не можем... Кликнул бы ты: есть, мол, такой Лочехин на Мезени, горшечник старый. Все про глину знает. Пусть идут ко мне — ремеслу учить буду, секреты открою. Глины-то у нас — ой сколько много!.. Слышь, что ли?

Олег Ларин

Как нашли Тутанхамона

В 1923 году сначала в английских, а затем в газетах многих других стран появились заголовки «Величайшее открытие в Фивах», «Несметные сокровища Египта», «Тутанхамон появляется из небытия». «Запалом» этой сенсации стала найденная 6 ноября 1922 года в Долине царей нетронутая гробница одного из самых загадочных египетских фараонов — Тутанхамона. Кто этот фараон, о котором заговорил весь мир? Что знали о нем до раскопок его погребения? Известно, что Тутанхамону было всего девять лет, когда он вступил на престол, и восемнадцать, когда он скончался. От периода его правления до нас дошло немного памятников, да и то часть из них, как оказалось, были «переписаны на свое имя» последующими фараонами. Из письменных источников, дошедших до наших дней, самым значительным и наиболее интересным для историков был коронационный декрет Тутанхамона, начертанный на плите в большом храме бога Амона в Карнаке: «Когда его величество вступил на престол, как царь, храмы всех богов и богинь от Элефантины до болот Дельты пришли в упадок, их святилища обезлюдели и превратились в развалины, заросли травой, их часовни перестали существовать и сделались местом, по которому ходят. Земля перевернулась вверх дном, и боги отвернулись от нее... Но когда мое величество поднялся на трон отца и начал править страной, Черная земля и Красная земля (то есть Египет и Ливия) находились под его наблюдением», тогда, как говорится далее, царь посоветовался со своим сердцем, повелел открыть храм Амона в Фивах, храмы всех других богов во всех городах Египта, вернуть им все владения и сокровища и назначить жрецов в каждый храм. Этот декрет подводит итог одному чрезвычайно бурному событию в египетской истории. ...В XIII веке до нашей эры на египетский престол вступил фараон Аменхотеп IV. Еще до его царствования между жречеством Амона и фараонами отношения были весьма обостренными. Жрецы Амона проводили идею о том, что фараоны одерживают победы над врагами благодаря Амону. Это снижало значение фараона, ставило царя в зависимое от жрецов положение и в конце концов привело к открытому конфликту: Аменхотеп провозгласил единым богом Египта бога Атона в образе солнечного диска с расходящимися во все стороны лучами. Каждый луч оканчивался рукой, держащей знак «анх», то есть жизнь. Так символически изображалось, что единственный податель жизни бог Атон, а вместе с ним и царь, так как понятие «царь» и «бог» было отождествлено. Аменхотеп переменил свое имя, которое означало «Амон доволен», на Эхнатон — «Благой для Атона». Он перенес столицу из Фив во вновь выстроенный город на берегу Нила, назвав его Ахет-Атон («Небосклон Атона»). Эхнатон окружил свой двор и храм людьми из незнатных родов и повелел закрыть храмы всех остальных богов. Старая знать и потерявшие власть жрецы низверженных божеств вынуждены были подчиниться деспоту, но не смирились и ждали удобного случая, чтобы вернуть былое могущество. Этот случай наступил после смерти Эхнатона и очень краткого правления его преемника Сменхкара, который умер почти сразу после вступления на престол. И тогда трон занял девятилетний царь, имя которого было выдержано в традиции эхнатоновской реформы — Тутанхатон, что означало «Живая статуя Атона». Бывший царедворец Эхнатона Эйе, который стал фактическим правителем Египта при царе-мальчике, очень быстро нашел контакт ее старой знатью и жречеством, и прежняя религия вскоре была восстановлена. Об этом и говорится в декрете нового царя, который стал называться Тутанхамон — «Живая статуя Амона». Однако, несмотря на то, что правление Тутанхамона засвидетельствовано документами, его гробница не была найдена, хотя в Долине царей (так называют место, где сосредоточены царские погребения, на западном берегу Нила, в районе Фив) проводились многочисленные раскопки. Но английский археолог Говард Картер был уверен, что могила Тутанхамона находится там. В 1915 году Картер получил концессию на раскопки в этой долине. В течение долгих семи лет — семи раскопочных сезонов — шла работа. В сегодняшнем выпуске «Курьера «Вокруг света» читатель познакомится с отрывками из полевых дневников Картера о заключительном этапе раскопок. Дневники эти были опубликованы в английской печати в 1972 году. (Часть этих записей Картер использовал в своей книге «Гробница Тутанхамона», изданной вскоре после его раскопок. Русский перевод этой книги вышел в 1959 году очень небольшим тиражом, и книга давно уже стала библиографической редкостью.)

Я приехал в Луксор 28 октября 1922 года и к 1 ноября, завербовав нужных мне рабочих, был готов к началу сезона. Наши прошлые раскопки кончались у северо-восточного угла гробницы Рамзеса VI, и отсюда я стал рыть к югу — по направлению к баракам рабочих, наскоро сколоченным тремя футами выше скального основания.

Когда я на следующее утро прибыл к раскопу, меня встретила необычная тишина: работы были приостановлены, и я понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Под первой же лачугой обнаружили крутой ход в скале.

Мы не могли быть первыми...

С нетерпением наблюдал я, как одна за другой появляются ступеньки ведущей вниз лестницы. Наконец, когда солнце уже садилось, на уровне 20-й ступеньки открылась верхняя часть замурованной и опечатанной двери. Я обследовал печать, но никакого имени на оттиске не обнаружил, можно было только разобрать, что это хорошо известная печать царского некрополя: шакал и девять пленников.

Днем 24 ноября вся лестница была расчищена, и мы смогли должным образом обследовать запечатанную дверь. Нижняя часть печати была гораздо четче — можно было разобрать имя «Тутанхамон». Если мы нашли — а это казалось весьма вероятным — могилу этого таинственного монарха, чье пребывание на троне совпало с одним из наиболее интересных периодов египетской истории, у нас были достаточные основания для того, чтобы поздравлять друг друга. Но...

Теперь, когда вся дверь была на виду, стало ясно, что ее уже вскрывали — в ней было два заново замурованных и опечатанных отверстия, причем та печать, которую мы увидели первой — шакал и девять пленников, — покрывала эти отверстия, а печать Тутанхамона находилась на нетронутой части двери.

Следовательно, до нас здесь побывали грабители — и не однажды. Оставалась надежда, что они не опустошили ее окончательно.

Утром 25-го мы вскрыли дверь. За ней начинался ведущий вниз проход той же ширины, что и лестница, около 7 футов в высоту, доверху забитый осколками камней.

Разбирая проход, мы находили глиняные черепки, куски штукатурки, алебастровые кувшины, целые и битые, разноцветные керамические вазы, многочисленные осколки других предметов и бурдюки — в последних, наверное, хранили воду, нужную для замуровывания дверей. Это были улики ограбления...

Волнение

26 ноября был самым чудесным днем в моей жизни, и вряд ли еще когда-нибудь доведется мне пережить такой.

Утренние работы продвигались медленно: мы боялись упустить, проглядеть хотя бы один предмет в грудах мусора. К полудню мы наткнулись на вторую запечатанную дверь — почти точную копию первой. Эта дверь была 30 футами ниже уровня входа.

Отпечатки менее четкие, чем в первом случае, но все равно можно было различить печати Тутанхамона и царского некрополя.

Дрожащими руками я проделал крошечное отверстие в верхнем левом углу. Железный зонд, который я туда просунул, ничего не встретил на своем пути — за дверью было пусто. Мы проверили, не содержит ли вырывающийся из отверстия воздух горючие гады, и я заглянул.

Сначала я ничего не увидел, так как поток воздуха заставлял пламя свечи трепетать, но когда глаза привыкли к неровному свету, детали внутреннего убранства стали постепенно выступать из мглы: странные звери, статуи — и золото. На всем лежал его отблеск. На мгновение — оно, наверное, показалось вечностью для стоявших рядом — я онемел от изумления, и когда лорд Карнавон, не в силах больше выносить неопределенности, спросил: «Вы видите что-нибудь?», я мог только сказать: «Да, прекрасные вещи».

Потом, расширив отверстие для того, чтобы мы оба могли заглянуть, мы просунули внутрь электрический фонарик.

Опечатано

Мне кажется, многие археологи могут признаться в чувстве благоговейного ужаса, почти смятения, когда они входят в помещение, закрытое и замурованное много веков тому назад. Три тысячи, может быть, четыре тысячи лет прошло с тех пор, когда нога человека в последний раз ступала по полу, на котором вы сейчас стоите, и приметы прежней жизни, окружающие вас, — миски, наполовину наполненные строительным раствором, которым замуровывали двери; отпечаток пальца на свежеокрашенной поверхности; погребальный венок — говорят, что все это могло происходить чуть ли не вчера.

Постепенно сцена прояснилась, и мы могли различить отдельные объекты. Прямо против нас стояли три огромных позолоченных ложа, их боковины были сделаны в виде животных, и головы чудовищ отбрасывали гротескно искаженные тени. Наше внимание приковали две находящиеся справа статуи — одинаковые черные фигуры фараона, стоящие друг против друга как часовые, в золотых передниках и сандалиях, с булавами и жезлами, со священной коброй на лбу.

Эти предметы мы разглядели первыми.

Между ними, вокруг них, наваленные на них в беспорядке лежали разрисованные и инкрустированные ларцы; алебастровые вазы для благовоний, покрытые ажурной резьбой; букеты цветов; кровати; кресла; груды странных белых коробок овальной формы; лампы совершенно неожиданных конструкций.

Внизу, на самом пороге комнаты лежала прекрасная лотосообразная полупрозрачная алебастровая ваза, слева — груда разобранных на части колесниц, сверкающих позолотой; из-за них выглядывала портретная статуя фараона.

Наконец до нас дошло, что во всей этой мешанине не было и намека на саркофаг или на мумию.

Постепенно мы поняли, в чем дело. Между двумя черными статуями-часовыми была еще одна запечатанная дверь. То, что мы видели, было передней комнатой, а за охраняемой дверью должна находиться другие помещения, может быть, целая анфилада, и в одном из них мы, возможно, найдем мумию фараона во всех великолепных одеяниях смерти.

Мы вошли...

Наутро мы разобрали дверь и вошли в гробницу.

Надо было составить точное описание и сфотографировать все содержимое передней в нетронутом виде; к тому же, прежде чем вскрывать следующую дверь, необходимо было все разобрать.

Впечатление поистине поразительное. Здесь, тесно прижатые друг к другу, лежали десятки предметов, любой из которых мог полностью вознаградить целый сезон раскопок. Одни были хорошо знакомы нам, другие казались новыми и необычными. Ни один из нас не мог даже предполагать, что такое множество вещей окажется в таком хорошем состоянии.

Деревянный ларец, одна из наиболее художественно ценных находок гробницы, расписанный охотничьими и батальными сценами, восхитительное маленькое кресло с подлокотниками из черного дерева, слоновой кости и золота, позолоченный трон, который я без колебания могу назвать самой прекрасной, вещью, когда-либо найденной в Египте. Маленький ковчег с шитым золотом саваном, на котором в трогательно-наивной манере изображена чета правителей.

И, самое главное, на всех более или менее крупных вещах стояло имя Тутанхамона.

Разграблено

Взволнованно переходя от одного предмета к другому, мы сделали новое открытие. За стоявшим в южном углу ложем было небольшое правильной формы отверстие в стене — еще одна замурованная дверь, еще один след ограбления.

Значит, мы действительно не были первыми. Перед нами другая комната, меньше, чем первая, но еще более t забитая вещами.

Состояние, в котором находился этот внутренний покой (названный в конце концов боковым), просто невозможно описать. В передней комнате, видимо, пытались хоть как-то навести порядок после визита грабителей, зато здесь все было перевернуто вверх дном — воры действовали торопливо, хотя и методично. На полу не осталось ни одного свободного дюйма. Здесь были прекрасные вещи — расписной ларец, столь же изящный, как и тот, что мы нашли в передней; прелестные алебастровые и фаянсовые вазы; игральная доска из слоновой кости, покрытая резьбой и росписью.

Непредвиденные обстоятельства

Жизнь превратилась в ночной кошмар. Передняя комната была настолько забита вещами, что, вытаскивая одну, мы подвергали соседние риску быть поломанными. Да и кто мог сказать наверняка, что тот или иной предмет не сломается под тяжестью собственного веса. Некоторые были в прекрасном состоянии — такие же прочные, как и в день изготовления, зато другие выглядели весьма сомнительно.

Здесь, например, были вышитые бисером сандалии, в которых полностью сгнили нитки. Одна рассыпалась, едва я к ней прикоснулся, и в руках осталась только горсть ничего не значащих бусинок. В этом случае требовалось особое обхождение — спиртовка, немного парафина, час или два на то, чтобы парафин застыл — и со второй сандалией можно было обращаться довольно свободно.

Помещение очень пострадало от просачивающейся сквозь известняковые стены влаги — она не только покрыла все желтоватым налетом, но и превратила все кожаные предметы в густую черную массу.

Приходилось работать медленно, мучительно медленно, и все это очень нервировало, так как каждый понимал, какую ответственность он несет.

Любой мало-мальски сознательный археолог чувствует эту ответственность. Вещи, которые он находит, не являются его собственностью, и он не может распоряжаться ими по своему усмотрению. Они — прямое наследие прошлого настоящему, а археолог — лишь облеченный определенными привилегиями посредник, сквозь руки которого это наследство проходит; и если он по неосторожности, небрежности или невежеству утратит часть информации, которую это наследие несет, он виновен в совершении величайшего археологического преступления.

Разрушить свидетельства прошлого очень легко, но эти разрушения необратимы.

Семь недель понадобилось на то, чтобы разобрать переднюю комнату, и, слава богу, мы ничего не повредили.

А за это время информация об открытии распространилась со скоростью лесного пожара, и за границей появились самые фантастические сообщения о нем; но одна версия получила наибольшее признание среди местных жителей — будто три аэроплана приземлились в долине и, нагруженные сокровищами, отбыли в неизвестном направлении.

За дверью

К середине февраля 1923 года наша работа над передней комнатой была завершена. Каждый дюйм пола тщательно обследован, и почва просеяна — ни одна бусинка, ни один кусочек мозаики не должен был пропасть, и теперь здесь голо и пустынно. Наконец-то мы готовы к проникновению в тайну опечатанной двери.

Между нами и тем, что находилось за этой дверью, лежали столетия, и руки мои дрожали, когда я наносил первый осторожный удар по штукатурке. Искушение заглянуть внутрь было настолько велико, что как только я проделал небольшое отверстие, я не смог удержаться и посветил туда электрическим фонариком.

Перед нами открылось удивительное зрелище — на расстоянии ярда от двери была стена, закрывающая вход в помещение. По виду, она была сделана из чистого золота.

Когда убрали последние камни, все стало на свои места. Мы стояли на пороге погребальной камеры фараона, и стена, которая преграждала наш путь, оказалась стенкой огромного позолоченного футляра, в котором находился саркофаг. Настолько огромным было это сооружение (как мы потом установили — 17 футов на 11 и 9 футов в высоту), что оно занимало почти всю площадь камеры и немного не доходило до потолка. Сверху донизу футляр был покрыт золотом, а по бокам находились панели из блестящего синего фаянса с мозаичными изображениями различных символов — они должны были обеспечивать крепость и сохранность футляра.

Закрыто на засов

Стены погребальной камеры — в отличие от передней — были покрыты различными рисунками и надписями, выполненными ярчайшими красками, но несколько торопливо и небрежно.

Побывали ли воры и здесь и не повредили ли они мумию фараона? На восточной стороне футляра были большие створчатые двери, закрытые на задвижку, но печати на них не стояло, и это, казалось, могло служить ответом на наш вопрос.

Мы отодвинули задвижки из черного дерева, и двери растворились так легко, как будто ими пользовались только вчера. За ними — второй футляр, точная копия первой, только без мозаичных панелей. В ней были такие же закрытые на задвижку двери, но на них стояла нетронутая печать — имя Тутанхамона и шакал, лежащий над девятью врагами Египта. Над футляром нависал льняной покров производивший тягостное впечатление. Его поддерживали изящные деревянные карнизы, и он был весь расшит блестками, но от времени стал бурым и во многих местах прорвался под тяжестью прикрепленных к нему позолоченных бронзовых маргариток.

Только глядя на этот покров, мы осознали, что находимся рядом с мумией фараона. Нетронутая печать на двери второго футляра говорила, что грабители не проникли туда и не повредили мумию.

Значит, мы будем первыми, кто ступил в усыпальницу юного фараона с тех пор, как 3300 лет назад он нашел здесь вечный покой.

Мы наконец обрели то, о чем и мечтать не могли, — абсолютное проникновение в погребальные обряды, которым следовали во времена фараонов.

А в дальнем конце погребальной камеры нас ждал следующий сюрприз — низенькая дверь вела в еще одно помещение — меньшее, чем предыдущие, и не такое высокое. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять — здесь, в этой маленькой комнатке, находились самые ценные сокровища гробницы.

Напротив двери, у стены, стоял самый прекрасный надгробный памятник, который я когда-либо видел, — настолько прекрасный, что у меня захватило дух от удивления и восхищения. Большой позолоченный балдахин почти достигал потолка, который был тоже полностью покрыт золотом. Перед балдахином стояли статуи четырех богинь смерти с протянутыми в предостерегающем жесте руками — позы их были так естественны, а на лицах была написана такая боль и сострадание, что казалось кощунством на них смотреть.

Несомненно, под балдахином были сосуды, в которых содержались внутренности умершего фараона.

В комнате была еще масса замечательных вещей — фигура бога-шакала Анубиса, а за ним — голова коровы на подставке — символы загробного мира. У южной стены комнаты лежало бесчисленное множество черных ковчегов со створчатыми закрытыми и запечатанными дверцами. Только один был открыт — в нем находилась статуэтка Тутанхамона, стоящего на черном леопарде.

В центре комнаты, слева от Анубиса и коровы, стоял ряд великолепных ларцов. Открыв один из них, мы увидели опахало из страусовых перьев с ручкой из слоновой кости — веер прекрасно сохранился. Здесь были и полностью оснащенные модели парусных лодок, а у северной стены стояла еще одна колесница.

Сколько времени занял наш поверхностный осмотр гробницы, я не знаю... Но каждый из нас, переступая порог погребальной камеры, протестующе взмахивал руками — невозможно было поверить, что все увиденное существует на самом деле.

Открываем саркофаг

В течение всего второго сезона мы разбирали стену, отделяющую погребальную камеру от передней комнаты, и демонтировали позолоченные погребальные футляры. Их оказалось четыре — один в другом.

В промежутках между футлярами мы нашли пару великолепных вееров, многочисленные луки, стрелы и парадные булавы, но, пожалуй, лучше всего были серебряные и золотые жезлы, увенчанные крошечными фигурками юного монарха, — видно было, что они сделаны рукой большого мастера.

Эта кропотливая работа заняла восемьдесят четыре дня.

После того как мы сколотили подмостки и установили подъемное устройство, места в камере осталось совсем немного. Мы сталкивались лбами, прищемляли пальцы, пробираться можно было только ползком.

Но мы были более чем вознаграждены за все эти неудобства. Разобрав последний футляр, мы увидели крышку огромного — 9 футов в длину — саркофага из желтого кварцита. Крышка была цела и лежала на том же месте, где ее оставили много веков назад.

Мы увидели это надгробие — истинный шедевр среди всех ему подобных. Для нас наступил момент наивысшего волнения: как же выглядит фараон?

Установили подъемник. Я отдал приказ. Среди напряженного молчания огромная плита весом более тонны с четвертью поднялась со своего места. Свет проник в саркофаг. Крышка повисла в воздухе, один за другим мы отвернули льняные покровы, и когда сняли последний, раздался изумленный вздох — всю внутренность саркофага занимал золотой рельефный портрет молодого фараона.

Портрет оказался крышкой замечательного гроба, повторявшего очертания человеческой фигуры. Он был 7 футов в длину, и внутри него, безусловно, находилось еще несколько гробов, скрывавших останки фараона.

Весь гроб был покрыт блестящей позолотой, а лицо и руки — позолотой тусклой, с примесью. Это прекрасно передавало всю безысходность смерти. На лбу фараона-мальчика лежали две эмблемы — Кобра и Ястреб — символы Верхнего и Нижнего Египта; но наиболее трогательной в своей человеческой простоте была обвивающая символы гирлянда цветов, — как нам хотелось думать, это был последний привет от девочки-вдовы юного правителя «Двух царств».

Среди царского великолепия, среди блеска золота ничего не было прекраснее этих нескольких засохших цветов, все еще сохраняющих свои краски и оттенки.

Мумия фараона

Из передней вынесли всю ее замечательную обстановку, из погребальной камеры убрали золотые футляры, и в ней остался только открытый саркофаг с несколькими гробами, все еще хранящими свою тайну. Задача, которая теперь стояла перед нами, — открыть крышку внешнего гроба, не вынимая его из саркофага.

Крышка отошла довольно легко, и под ней был второй гроб, тоже повторяющий очертания тела. Он был покрыт тонким льняным покрывалом, сильно потемневшим и обветшавшим. На покрывале лежали гирлянды оливковых и ивовых листьев, лепестки голубого лотоса и васильков. Нам предстояло решить, как лучше распорядиться вторым гробом. Трудности возникли, во-первых, из-за глубины самого саркофага, а во-вторых, из-за плохого состояния внешней оболочки и второго гроба, так что вынимать их можно было только вместе.

Несмотря на огромный вес — тонна с четвертью, они были успешно подняты чуть выше уровня крышки саркофага, и здесь под них подвели деревянные бруски.

...А внутри находился третий гроб, главные детали которого были спрятаны под тесно прилегающим красноватым покрывалом. Открыта только отполированная золотая маска, вокруг шеи и на груди лежал замысловатый воротничок из бус и цветов, а под головной убор было вложено льняное полотенце.

Я убрал цветочный воротничок и льняные покрывала. Поразительный факт! Весь гроб, 6 футов 1 ? дюйма в длину, был отлит из чистого золота. Загадка огромного веса, над которой мы до сих пор ломали голову, разрешилась. Третий гроб с трудом могли поднять восемь сильных мужчин.

Только когда мы перенесли его, в оболочке второго, в переднюю, где было просторнее, мы поняли, наконец, всю значительность происходящего: гроб был искусно отлит из чистого золота толщиной от 2,5 до 3,5 миллиметров.

Какое огромное богатство было захоронено вместе с этими древними фараонами!

Детали орнамента скрыты под черным блестящим слоем — остатками жидких мазей, которыми, без сомнения, обильно поливали гроб. В результате он прочно приклеился к стенкам второго гроба, и мы решили поднять крышку и обследовать содержимое, прежде чем будут приняты какие-либо решительные меры. К счастью, соединительная линия между крышкой и гробом была видна, и мы с трудом приподняли ее за золотые ручки.

...Перед нами, занимая все внутреннее пространство золотого гроба, лежало то, что осталось от юного фараона, — аккуратно и тщательно сделанная мумия, покрытая мазями, окаменевшая и потемневшая от времени. В целом мрачному и тяжелому впечатлению противоречила прекрасная золотая маска, покрывающая лицо и грудь фараона.

Мумия символизировала бога Озириса. Чеканная золотая маска, уникальный образец древнего портретного искусства, выражала печаль и спокойствие, заставлявшие задуматься о юности, так преждевременно отданной смерти.

Г. Картер Перевела с английского Н. Рудницкая

Каково же значение открытия гробницы Тутанхамона для египтологии?

К сожалению, письменных памятников, литературных и исторических, там не оказалось. А религиозные тексты обычного содержания, связанные с заупокойным культом, ничего нового не прибавили к тому, что уже давно известно. Поэтому с исторической точки зрения значение этой находки невелико. Зато для истории искусства здесь оказалось очень много материала. Статуи фараона, золотая маска мумии и лица на трех саркофагах являются точными портретами Тутанхамона. Благодаря этому стало возможным установить принадлежность Тутанхамону нескольких статуй, «узурпированных» последующими фараонами, например, Хоремхебом, который стер имя Тутанхамона на статуе и написал свое. Очень много нового дали памятники художественного ремесла, в огромном количестве заполнявшие все помещения гробницы. Они значительно расширили знания в этой области. Кроме того, чрезвычайно важным оказался факт, что искусство времен Тутанхамона оказалось связующим звеном между искусством Амарны (так называется период правления Эхнатона по имени селения Тель-эль-Амарна — месту, где археологами была найдена столица Ахет-Атон) и последующим периодом.

Не дала гробница Тутанхамона и ответов на вопросы, связанные с загадочной судьбой самого Тутанхамона. Мы так и не знаем, чьим сыном был мальчик-фараон. Неясно даже — отчего так рано окончилась его жизнь? Почему его гробница заполнена сокровищами, отличается от обычных царских склепов и производит впечатление вырубленной в короткий срок? Не предназначалась ли усыпальница, где похоронен Эйе, первоначально для Тутанхамона? Старик Эйе, женившийся на вдове Тутанхамона, почти девочке, вступил на престол после смерти юного царя. Здесь можно предполагать многое. Возможно, Тутанхамон скончался внезапно и его гробница была еще не достроена, поэтому, пока бальзамировали его тело, срочно вырубили для него усыпальницу, не придерживаясь обычных канонов для царских склепов.

Вообще о судьбе Тутанхамона существует много гипотез, но пока ни одна из них не подтверждена достаточно обоснованными фактами.

Обследование мумии позволило точно определить возраст Тутанхамона. Он совпал с данными историческими — ему было 18—19 лет, его конечности не вполне окостенели, в местах соединения видны еще хрящи, которые исчезают к 20 годам. Кроме того, рентгеновское просвечивание мумии не дало других существенных результатов; следов болезни, от которой мог умереть юноша, не обнаружено. За ухом у мумии оказался след глубокой ранки неизвестного происхождения. Анализ крови Тутанхамона и Сменхкара, правившего до Тутанхамона, женатого на старшей царевне, показал, что у обоих одна и та же группа. При этом некоторое сходство их лиц, судя по портретной скульптуре, позволяет считать их близкими родственниками — возможно, даже братьями. Но, повторяю, кто был отцом Тутанхамона, остается неясным. Одни считают его сыном Аменхотепа III, то есть братом Эхнатона. Этой версии придерживается египтолог Ноблекур в своей книге «Жизнь и смерть одного фараона», но эта книга похожа скорее на исторический роман, чем на серьезное научное исследование.

Таинственной остается и смерть царя. Неизвестно, умер ли он своей смертью или насильственной. Можно без конца фантазировать на эту тему. Но узнаем ли мы когда-нибудь истину?

Р. Рубинштейн, кандидат исторических наук

Надо слушать орех

Вот уже сто с лишком лет семейство Лим в малайзийском городе Куала-Лумпур занимается резьбой по кокосовому ореху. Изделия из кокосовой скорлупы — от пуговиц до резных чаш — не такая уж редкость, но в данном случае речь идет не о скорлупе, а о целом орехе. Ведь саму твердую скорлупу покрывает толстый слой волокон, а снаружи к тому же прочная кожистая оболочка. Резчики из семейства Лим используют именно этот мягкий волокнистый слой теплого, золотисто-коричневатого цвета.

Сначала мастер отрубает нижнюю часть ореха; получается плоскость, на которой и будет стоять будущая статуэтка. Потом через дырочку выпускает «кокосовое молоко» и тщательно выскребает ореховую мякоть. Тонкой иглой, как щупом, мастер протыкает во многих местах мягкую оболочку ореха, проверяя толщину волокнистого слоя. Далее в дело вступают другие инструменты: бритвы, гвозди, иглы, куски раковин... Где-то мастер снимает серую внешнюю оболочку, обнажает золотистые волокна, где-то оставляет ее, что-то сверлит, что-то вырезает. Пока еще непонятно, что должно по: явиться на свет божий, но мастер, видно, уже знает это, потому и движения его становятся уверенными, четкими. То отодвинет он орех подальше, то возьмет из чашки, стоящей рядом, горсть мокрого песку и быстрыми круговыми движениями начнет его втирать в тело будущей скульптуры. Часа через два статуэтка готова в самых общих чертах. Но уже видно, что это семейство обезьян: папа с мамой, держащие детенышей на коленях.

Мастер оставляет работу и идет выпить жасминного чаю. Пьет не торопясь, отдыхает, о чем-то думает. Отставляет чайник, подходит к обезьяньему семейству, крутит его в руках и быстро-быстро орудует куском раковины. Так художник карандашом подштриховывает уже готовый рисунок. Минут сорок длится эта доводка, но после нее обезьяны уже не просто обезьяны, а обезьяны с характером: солидный самодовольный папа, мама — хозяйка дома, дети, соединившие в себе черты родителей...

Остается просушить фигурку на солнце и опрыскать ее жидкостью против насекомых: любителей кокосового ореха среди них слишком много.

Мастера из семьи Лим никогда не делают набросков или эскизов будущего произведения. Более того, чуть ли не до последнего момента не знают, что получится: обезьяна, попугай или божок преуспевания — толстенький, с выпуклым брюшком, широкой улыбкой и веером в руках.

А в мастерской Лимов висит написанная изящными иероглифами заповедь основателя династии резчиков:

«Надо слушать орех — он подскажет, что скрывает в себе...»

Януш А. Зайдель. Главное — порядок

Уже несколько минут Кон пытался сообразить, где он находится и что это за фигура медленно перемещается по небольшой мрачной комнатке, в которой он непонятно как оказался. Пока что было ясно одно — это не сон, но легче от этого не стало.

Кон закрыл глаза и попытался восстановить ход событий. Была среда, семнадцатого июля. Это он помнил. Он стартовал из района Юпитера, Солнце было точно на заднем экране. Испытательный полет проходил нормально, все механизмы и приборы работали исправно до тех пор, пока...

Да, теперь он вспомнил все. Стрелка спидометра показывала половину световой скорости, двигатели давали шестьдесят процентов максимальной мощности, ускорение, которого он не ощущал в своей безынерционной камере, достигало прямо-таки фантастических величин. Он передвинул рычаг тяги, чтобы проверить, дадут ли двигатели полную мощность. Ракета увеличила ускорение.

«Надо бы проверить торможение», — подумал Кон, сбросил рычаг на ноль и взглянул на указатель ускорения. В первый момент решил, что стрелку прибора заело, но результаты контрольного теста показали, что дело скверно: фотонный двигатель потерял управляемость. Он работал почти на полной тяге, и это могло продолжаться достаточно долго, чтобы выбросить ракету за пределы солнечной системы. Тесты не оставляли никакой надежды. Реакцию самовозбуждения фотогенератора остановить невозможно. Она прекратится только тогда, когда иссякнут запасы топлива. Однако прежде чем это случится, ракета успеет набрать околосветовую скорость.

Кон знал, что не в его силах что-либо изменить, поэтому волноваться и нервничать бессмысленно, и вообще... Что именно «вообще», было не совсем ясно.

Больше по устоявшейся привычке испытателя, чем в надежде на спасение, он включил холодильную аппаратуру и улегся по возможности удобнее. Случись все это в солнечной системе, его рано или поздно нашли бы, но сейчас...

...И вот теперь эта слабо освещенная комната и человеческая фигура... Значит, все-таки каким-то чудом, по необъяснимой случайности он вернулся? Фантастика!

Кон открыл глаза, пошевелился и глубоко вздохнул. Фигура подплыла и остановилась рядом с ним, вырисовываясь на фоне стены, которая теперь разгорелась желтоватым светом. В комнате стало светлее, и тогда Кон решил, что он бредит во сне.

Перед ним стояло нечто только в общих чертах напоминавшее человека: белая глыба, имевшая человеческие контуры, но похожая скорее на снежную бабу или на человека, который только что вынырнул из кадки с густой сметаной.

— Добрый день! — сказало Нечто с едва уловимым акцентом. — Ты уже... э... очухался?

Кон глядел на «снежную бабу» и всеми силами пытался проснуться.

— Я говорю, ты здоров? — уточнила вопрос «снежная баба».

— Думаю... д-д-да! — пробормотал Кон, с трудом сдерживаясь, чтобы не щелкать зубами. — Кто ты?

— Я не «кто», я — «что». Я обслуживаю девяносто четвертую Станцию контроля.

— Где я? — крикнул Кон, быстро садясь и свешивая ноги с кушетки, а «снежная баба» попятилась на шаг, еще больше расплылась и почти совсем потеряла человеческую форму.

— Ты на девяносто четвертой Станции контроля Галактического космоплавания.

Кон осовело смотрел, как руки и ноги белого облака втягиваются в бесформенное, теперь ставшее цилиндрическим туловище. Кон вздрогнул.

— О, прости! — «Снежная баба» молниеносно превратилась в абсолютно правильную человеческую фигуру, напоминавшую классическую скульптуру из белого мрамора с белыми глазами и губами. — Понимаешь, поддерживать себя все время в твоей форме чрезвычайно трудно. Никогда в... э... жизни я не видел ничего столь нефункционального...

— Стало быть, это не твоя форма?

— Само собой. Твоя.

— А как выглядишь ты?

— Никак. То есть по-разному, в зависимости от потребности и обстоятельств. Но твоя форма исключительно сложна.

— Тебя это затрудняет?

— Меня ничто не затрудняет. Просто поддерживать себя в этой форме и одновременно разговаривать с тобой — занятие, требующее слишком много внимания, и поэтому я начинаю расплываться.

— Тогда прими наиболее удобную форму!

— Ты не возражаешь?

— Нет.

— Так и запишем! — Классическая скульптура с явным облегчением расплылась и осела на пол в виде большой приплюснутой капли.

Кон присмотрелся внимательнее. Капля не была неприятна или скользка, скорее напоминала большой белый и гладкий дождевой гриб либо кусок хорошо замешенного теста. Когда гриб говорил, голос шел ото всей его поверхности. Кон уже давно перестал бороться с сомнениями, с каждой минутой понимая все яснее, что это явь, действительность...

— Видишь ли, пришелец, — продолжал «дождевой гриб», — инструкция, которой я подчиняюсь, требует, чтобы я принимал форму существа, с которым у меня установлен непосредственный либо телетрансляционный зрительный контакт. Разговор я также обязан вести на языке этого существа. Должен сказать, все это не так просто, особенно когда впервые имеешь дело с определенным видом существ. Например, в данном случае с тобой.

Кон осмотрелся. Комнатка была небольшая, никакой мебели, кроме мягкой кушетки, на которой он сидел. Ни двери, ни окна

— Теперь скажи, как я тут оказался? — сказал Кон. — А прежде всего, как тебя зовут?

— Никак. Только существа имеют право на имя. Для удобства можешь называть меня Мик. Но только неофициально. Это сокращение. Мик — Младший инспектор контроля.

— Слушай, Мик, что все это значит? Где я? В солнечной системе?

— Если я верно расшифровал записи приборов твоего космолета, ты прошел путь, который свет преодолевает примерно за пятьдесят единиц, называемых у вас годами. С кораблем что-то стряслось, и тебя занесло сюда случайно...

У Кона закружилась голова.

— Но сейчас ты в безопасности. Я оживил тебя в полном соответствии с инструкцией, которую обнаружил у тебя в ракете. Ты находишься на Станции контроля, принадлежащей Союзу межгалактического космоплавания — сокращенно СМЕК. СМЕК — да и только. Твой корабль не отзывался на сигналы и не выбросил опознавательных знаков, к тому же он не отвечает требованиям наших предписаний. В соответствии с инструкцией я перехватил его и поместил на запасном космодроме станции.

— А где находится твоя станция?

— То есть как где? В Пустоте, на границе области, входящей в Конвенцию космоплавания — сокращенно КОКО. Это очень важная станция! — Последние слова Мик проговорил с оттенком гордости в голосе. — Мы следим за порядком в Пустоте. А ты нарушил несколько параграфов КОКО! Поэтому я и вынужден был задержать тебя.

— Каких еще параграфов? Не знаю никаких параграфов! — сказал раздраженно Кон. — Я хочу получить свою ракету и вернуться в солнечную систему!

— Незнание законов — не оправдание, — продолжал невозмутимо Мик. — Скажи, ваша цивилизация не входит в СМЕК?

— Разумеется, нет! Нам неизвестна ни одна цивилизация, кроме нашей. Но ведь и вы тоже нас не знаете. Ты когда-нибудь видел существо, похожее на меня?

— Ну, всякие тут бывали, но такого, как ты, я действительно не видел. Однако инструкция требует равного отношения ко всем... То и дело какая-нибудь новая цивилизация вступает в Союз, и на станции появляются новые существа. Инспектор контроля должен быть готов ко всему, с любым договориться... К сожалению, тебя я вынужден был арестовать.

— А мою ракету?

— Я ее опечатал. Кораблями такого типа пользоваться запрещено.

— Надо думать, я имею право вернуться туда, откуда прибыл?

— Это решаю не я, — сказал Мик. — Когда сюда прибудет Старший инспектор, подашь ему заявление. Я обязан следовать инструкции и не имею права ничего решать. Я не существо, у меня свои начальники, и они мне могут здорово всыпать, если я хоть малость уклонюсь от инструкции!

— Так что же ты в конце концов такое?

— Я только мыслящее устройство, — сказал Мик тихо. — Аморфное мыслящее устройство третьего порядка. Но уже вскоре меня, вероятно, модернизируют, и я стану устройством второго порядка!

— А как выглядят существа, которые тебя... создали?

— Кто как. В Союз входит несколько десятков различных цивилизаций из восемнадцати секторов Галактики.

Кон на минуту задумался.

— Ты сказал, что не можешь меня отсюда выпустить и вернуть мне ракету?

— Не имею права.

— А горючее для моего двигателя ты мог бы дать?

— Конечно, если получу приказ.

— От Старшего инспектора?

— Нет, от Верховного. У твоей ракеты нет свидетельства техосмотра, допускающего ее к полетам, а у тебя нет прав, подтвержденных Союзом. Сам я помочь тебе не могу ни в чем, я должен придерживаться инструкции. Можешь подать заявление, но ты не докажешь, что я хоть в чем-то нарушил инструкцию, — Мик говорил все быстрее и громче. — Я создал тебе условия для жизни, у тебя есть кислород и азот в необходимой пропорции, пищу я тебе синтезирую, когда она тебе требуется. Говорю на твоем языке, принимаю твою форму и только в ответ на твое ясно высказанное согласие отказался от нее! У меня есть тому доказательство в виде звуковой записи! Я поступаю в соответствии с предписаниями, и пусть даже ты пожалуешься на меня самому Верховному инспектору, никто мне ничего не сделает. У меня все в порядке!

— Ты здесь один? — прервал Кон.

— Один как мыслящее устройство, но, кроме того, здесь есть четыре исполнителя, или подустройства. Остальные — обычные автоматы.

— Ты говорил, что сюда прибудет Старший инспектор?

— Да. Он уже в пути.

— Может быть, я с ним смогу договориться...

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Сик — всего лишь мыслящее устройство второго порядка.

— Сик?

— Ну да. Старший инспектор контроля.

Кон стиснул зубы.

— Тогда позволь мне хотя бы войти в ракету! — сказал он и подумал, что там есть вакуумный скафандр, плазменный излучатель... а на станции имеются запасы ракетного топлива, так что, быть может, удалось бы... одолеть этого треклятого Мика, или как там его еще!

— Нельзя. В соответствии с инструкцией я опечатал твой корабль, и в нем нельзя ничего изменять, пока его не изучит комиссия.

— Ах ты, безмозглая тварь!

— Прошу прощения! Я не безмозглая тварь, а мыслящее устройство третьего порядка. Ты меня обижаешь. Подожди, меня вызывает радио, я сейчас вернусь.

Мик скрылся в стене. Немного погодя он вынырнул оттуда в виде небольшого кругленького слона с двумя хоботами.

— О, прости,— сказал «слон» и превратился в плоскую буханку.— У меня был телеконтакт с Виком.

— С кем?

— Верховным инспектором контроля.

— Ты сказал ему обо мне?

— Чего ради? Разве я смею? Это же существо. Существо! Он говорил, я только слушал и подтвердил прием распоряжений.

— Кретин!

— Я обязан соблюдать субординацию. Сообщения я передаю только Сику. Когда он сюда прибудет, я изложу ему ситуацию. Он передаст дальше по инстанциям. Надо быть терпеливым. Процедуру не ускоришь. Не надо было нарушать инструкцию.

— Сколько времени протянется эта ваша процедура?

— Ну, не так уж долго. Правда, мы лежим на краю района КОКО и сообщения идут довольно долго, но надо набраться терпения.

— Так все-таки сколько?

— По вашему счету времени Старший будет здесь уже через неполных пятьдесят, сообщение Верховному отнимет около ста, решение — двадцать, ответ с ретрансмиссией... ну, скажем, в сумме не больше трехсот лет.

— Что? Сколько?.. — Кон вскочил. — Балбес! Ведь мы, люди, живем самое большее сто, ну, сто с небольшим лет! Мой холодильник в ракете, в которую ты не желаешь меня впустить, а теперь толкуешь о трехстах годах ожидания?!

— О, прошу прощения! — буханкообразная капля распласталась на полу. — Не знал, что вы живете так недолго. Разве я мог предполагать? Вы летаете в космосе с околосветовыми скоростями, не решив предварительно столь фундаментальную проблему, как продление жизни? Существа, входящие в объединенные цивилизации, живут по меньшей мере несколько десятков тысяч лет!

— Во-первых, наша цивилизация делает только первые опыты с фотонными ракетами. Моя модель проходила испытания...

— Тем хуже, тем хуже, — прервал Мик. — Полигон для испытательных полетов расположен в четвертом секторе. Стало быть, ты нарушил еще одно указание о галактической безопасности!

У Кона появилось искреннее желание растоптать Мика, но он взял себя в руки и продолжал:

— Во-вторых, ты сам видишь, что в создавшейся ситуации необходимо связаться с Верховным инспектором, то бишь Виком, и в чрезвычайном порядке доложить о моем деле! А меня ты должен впустить в ракету, чтобы я мог вновь заморозить себя и дождаться решения!

— Сожалею! — капля превратилась в правильный шар. — Но я не могу этого сделать. Не думаешь же ты, что я позволю себе отнимать у Верховного инспектора ценное время из-за существа, которое и живет-то — смешно сказать! — всего каких-то сто лет! А в ракету не могу пустить, потому что она опечатана! Я точно соблюдаю инструкцию. Ко мне претензий быть не может. А инструкция не предусматривает таких из ряда вон выходящих случаев. Сто лет... Смешно! Просто непонятно, чего ради ты так судорожно цепляешься за свою жизнь! Сто лет! А впрочем, не надо было нарушать кодекс! Не надо было! Теперь получай. Главное — порядок!

Говоря это, младший инспектор контроля Галактического космоплавания, мыслящее устройство третьего порядка (а вскоре, быть может, уже второго!), бессребреник и педант, возмущенно разделился на два меньших шара и покатился в противоположные углы комнаты.

Перевел с польского Евг. Вайсброт

Сохондо

Вот он, Сохондо, — весь перед нами со своими каменными россыпями и снежниками, горными цирками и ущельями... Вертолет проходит над самой вершиной гольца, где стоит, содрогаясь под порывами никогда не затихающих ветров, триангуляционная пирамида. Высадиться здесь нельзя — сплошные груды камней, ветер. Наконец приземляемся на огромной наледи в долине реки Букукун.

Летчик махнул нам рукой, и вертолет быстро скрылся из виду. Он будет на аэродроме в Кыре через полчаса, пожалуй, раньше, чем мы перетаскаем рюкзаки и вскипятим первый таежный чаек. Путь сюда с вьючными лошадьми занял бы несколько дней.

За короткие две недели вместе с охотоведом Валентином Шестопаловым мы должны обследовать один из районов Забайкалья, где намечается создание нового заповедника. Это будет лишь «разведка боем», главные силы нашей экспедиции — зоологи и геоботаники — только собираются в дорогу...

Утро холодное, тихое. Негромко поет соловей-красношейка: наверное, только что вернулся в родную тайгу. Где-то барабанят дятлы, прямо к огню подлетела рыжеватая кукша. Здесь, в подгольцовых лесах, весна совсем незаметна, даже хвоя у лиственниц еще не пробилась.

Оставляем вещи у ночуйки и налегке выходим в первый маршрут, чтобы осмотреть Букукунское высокогорное озеро и истоки реки Букукун. Да, ходить здешней тайгой не то, что летать над нею! Ноги уходят глубоко в мох, застревают в зарослях низкорослых ерников, то и дело спотыкаешься на каменистых россыпях. Над нами неторопливо и грозно разворачиваются скалистые бастионы сохондинских гольцов. Это не отдельная гора и не горная цепь, а мощный гольцовый массив с обширной плоской вершиной, уступами спадающей к речным долинам.

Все шире и просторнее открывается перед нами окрестная тайга. Слева виден заснеженный пик горы Балбошной, а между нею и Сохондо расстилается межгорная впадина, на которой поблескивают нерастаявшим льдом десятки небольших озер. Здесь, именно в этой горной котловине, пролегает водораздел двух величайших речных систем Северной Азии. Верховья реки Буречи, которая течет в Чикой, сходятся с левыми притоками Ингоды. Талая или дождевая вода может отсюда устремиться по Бурече, Чикою и Селенге в Байкал, а может попасть в Ингоду или Онон и затем вместе с Амуром достичь Тихого океана. Голец Сохондо — один из главных истоков Амура.

...С трудом пробираемся среди обгорелых, обугленных кедров. На крутых склонах они уже не стоят, не топорщат сухие скрученные ветви, деревья рухнули, обнажив фантастически извитые корни. Какую долгую и злую память оставили люди, по вине которых сгорели эти кедровники! Пожар прошел здесь лет пятнадцать-двадцать назад. Видно, что тайга была добрая, стояли сплошные кедровники, стволы мертвых кедров толсты и еще крепки. Вместе с лесом кое-где выгорела и почва, обнажились каменистые россыпи; но там, где остались мхи, поднялись молодые кедровые деревца, вселяя надежду, что спустя должный срок тайга может восстановиться.

Озеро открывается сразу, оно вытянуто в длину и нешироко. Хотя май уже на исходе, лед лежит нетронутым, лишь кое-где у берегов выступила вода. На берегах, среди скал, ярко-синие цветы альпийских горечавок. В одной из бухточек, окаймленной крупными глыбами камней, замечаем большую стайку ленков; они то гоняются друг за дружкой, то застывают на месте, едва шевеля плавниками. Эти рыбы — одна из загадок озера. Ведь исток реки ныне отделен от озера валунной россыпью. Вода струится под камнями, и лишь полкилометра спустя появляется подобие ручья. Можно слышать, как бурлит Букукун под камнями, не показываясь на поверхность. Быть может, раньше река вытекала прямо из озера, но была засыпана лавиной? Или ленки проникают в озеро при подъеме воды? Почему их нет в других сохондинских озерах?

Путь на Сохондо труден. Подъем, еще подъем, заросли кустарника, ягельника. На террасах, куда стекает талая вода, образовались небольшие озерца, окаймленные сухой прошлогодней травой. Сюда приходят летом, спасаясь от гнуса, изюбры и лоси. Пара белых куропаток пролетает мимо, и самец приветствует нас криком-хохотом. Неожиданно появляется большая стая гусей, птицы летят над самой землей и, держа направление строго на север, скрываются за перевалом.

Открывается обширное ровное пространство, сплошь усеянное каменными глыбами. Каждый шаг делаешь с осторожностью, чтобы нога не попала в расщелины между глыбами. Неужели это еще не вершина?

Сохондо — древний вулкан, испытавший в четвертичном периоде мощное оледенение. Гигантский ледник толщиною в несколько сотен метров, сползая с гольца, выровнял его вершину, образовал террасы и уступы. Кары и горные цирки, откуда берут начало здешние реки, — тоже следы работы ледника. Сохондо, расположенный на водоразделе двух океанов, издавна привлекал внимание ученых. В районе Сохондо проходили экспедиции Гмелина и Крашенинникова, Миддендорфа и Радде. Подробное описание гольца оставил академик Паллас в своем знаменитом «Путешествии по разным провинциям Российского государства».

«Суеверные тунгусы почитают сию гору за резиденцию некоего гневного божества, которое, по их мнению, каждый день испускает из себя тучи, облака и бурные ветры, дабы никто не мог к нему подступиться», — вспоминаю я строки Палласа. Надо сказать, что поверье возникло не случайно: на таких гольцах (высота Сохондо — 2500 метров) часто дуют сильные ветры, обычны облака и туманы. Но сегодня духи Сохондо на редкость к нам благосклонны. Хотя холодный ветер пронизывает насквозь, нет ни дождя, ни снега, ни тумана, можно фотографировать, а это уже удача...

Путь преграждает большой снежник. Пытаемся идти напрямик, но снег рыхлый, дни его сочтены. Сейчас на Сохондо нет постоянных снежников и ледников, а двести лет назад, во время путешествия Палласа, были. Говорит ли это об изменении снежности в Забайкалье?

Наконец-то мы достигли вершинного плато. Каменистые россыпи, участки горной тундры. Мы заметили здесь лишь двух обитателей гор — альпийских пищуху и завирушку. Альпийская завирушка — редкая птичка, но здесь она гнездится. Несмотря на сильный ветер, нам удалось добыть один экземпляр для коллекции.

Вершинное плато кажется бесконечным. Едва-едва различаю в бинокль очертания вышки, а спустя еще час мы уже минуем ее и выходим к обрыву ингодинского кара, где стоит каменная пирамида. Кажется, ее установили студенты Читинского пединститута. Отсюда видны и вся вершина гольца, и окружающая его местность.

Возвращаемся в лагерь уже в темноте, долго чаюем у костра из сухих лиственниц и ведем нескончаемые разговоры о будущем заповедников.

Собственно, что такое заповедник? Определенная территория, где навеки прекращена всякая хозяйственная деятельность и где ведется лишь научная и культурно-просветительная работа. Заповедники, эти своеобразные «лаборатории в природе», — локальная, но наиболее эффективная форма ее охраны. Это отметила в 1970 году специальная Межправительственная конференция экспертов по проблемам охраны ресурсов биосферы. Создание заповедников — свидетельство и следствие озабоченности людей быстрым и, как правило, нежелательным изменением внешней среды. По сути дела, система заповедников — это гигантский эксперимент планетарного масштаба.

Как известно, декреты о создании первых советских заповедников были подписаны лично Владимиром Ильичем Лениным в самое трудное для нашего государства время.

В середине 50-х годов специальная комиссия Академии наук СССР предложила проект перспективного плана развития заповедной сети СССР. Однако этот план не был воплощен своевременно и, естественно, сегодня весьма отстал от жизни. Многие территории предполагаемых заповедников сильно изменились благодаря быстрому росту промышленности; другие, не внесенные в план, требуют сегодня незамедлительной охраны.

Кроме того, необходимо решать и проблему рационального размещения заповедников в различных природных зонах страны. Даже непосвященному человеку при взгляде на карту размещения наших заповедников становится ясно, что не все здесь благополучно. На Кавказе, например, точкам, обозначающим заповедники, очень тесно, а в арктической зоне их нет почти совсем.

На вопрос: «Где быть заповеднику?» — ответ должны давать люди, обладающие широким кругозором и особым, так сказать, «биогеографическим мышлением». Обязательно нужно учитывать при этом и интересы хозяйственного развития смежных территорий. Так что здесь найдется работа и для биологов, и для экономистов, и для картографов, а проще говоря — вопрос о создании нового заповедника требует специальных проектных изысканий. Такими работами сравнительно недавно начали заниматься специалисты Центральной проектно-изыскательской экспедиции и научно-исследовательской лаборатории Главохоты РСФСР.

Ныне у нас более ста заповедников, и число их продолжает расти. За последние годы были разработаны проекты организации новых заповедников на Таймыре, в северном Зауралье, на нижнем Амуре и в Тодже. А теперь пришла пора Забайкалья.

Правда, труден путь от проекта к практике. Иные проекты уже много лет остаются лишь таковыми. А время не ждет, время, увы, работает против заповедников...

Всю ночь крутил ветер дым костра, шумел в кронах кедров. Боясь перемены погоды, мы с Валей Шестопаловым быстро собрались в новый поход к верховьям Ингоды. Идти решили напрямик через чикой-ингодинский водораздел, который удалось, рассмотреть при подъеме на Сохондо.

Сплошной чередой тянутся озера. Иные затаились в уцелевших от пожара островках леса, другие разливаются среди каменистых россыпей. С громким печальным криком кружит над гарью журавль... Мы долго осматриваем местность и сознаемся друг другу, что думаем об одном и том же. Может быть, были правы те, кто возражал против сохондинского варианта? Стоит ли охранять эти угрюмые скалы, каменные россыпи, мрачные гари? Не лучше ли выбрать место для заповедника поближе к селениям, где природой смогут любоваться люди?

Вокруг нас на десятки километров нет ни жилья, ни человеческой души: охотники, промышлявшие зимой соболя, давно дома, а летние бродяги-геологи еще не начали новый сезон. Но кто же в ответе за эту тайгу, за ее заботы и беды? При всем своем величии тайга беззащитна; каждой весной просторы Забайкалья покрываются дымной мглою, и каждую осень привольно чувствуют себя здесь браконьеры...

Узкая, давно не хоженная тропка спускается в широкую долину Ингоды. Редкостойные парковые лиственничники, сплошные сомкнутые ерники. Выше по склонам виднеются темные полосы кедровников. Прошли всего несколько километров, а вся местность резко изменилась — уже нет мертвых гарей, вокруг благодатные «зверовые» места. На тропе буквально на каждом шагу следы лосей и изюбров, ветви ивняков и березок сплошь «подстрижены» зверями. Это настоящее пастбище. Много птиц, не только таежных, но и тех, что живут на открытых пространствах: чеканы, овсянки-дубровники, желтоголовые трясогузки.

Заходящее солнце освещает крутые лесистые склоны. На душе становится легче, былые сомнения оставляют нас: верховья Ингоды, конечно, — украшение будущего заповедника.

Опять резко меняется погода. Навстречу нам, вверх по Ингоде, ползут тяжелые облака. Надо бы добраться до зимовья... Однако в устье ручья, где оно должно быть, мы находим лишь полусгнивший сруб с обвалившейся крышей. Настроение сразу падает, дело к ночи, мы идем уже двенадцать часов подряд. Пришлось-таки ночевать под открытым небом...

Все проходит — миновала и эта ночь. Ветреная и снежная. Под утро поднялась настоящая метель. Тайга приняла осенний, даже зимний, облик, скрылась под снегом свежая зелень, появились на тропе следы зайцев и белок, птицы попрятались. А было это 1 июня, и Валентин, подставляя ладони падающим снежинкам, восклицал: «Здравствуй, лето!» Я же опять цитировал Палласа: «Тут каждый день дожжик, и воздух в беспрестанном движении, и большая часть времени проходит вкруг горы в штурмах и волнениях. Среди лета тут повсюду снеги и иньи, если же еще северный ветер подует, то весьма часто на зеленые леса новый снег нападает или замерший туман поле гололедицей покрывает...»

Обследовав леса по верховьям Ингоды, мы, невзирая на сыпавшиеся с неба то снег, то град, то дождь, все же решили завернуть на озеро Нарья, известное среди охотников. Шли туда напрямик, по компасу, миновали несколько небольших распадков и местных водоразделов. Озеро Нарья, окружностью примерно в пять километров, тоже возникло в результате работы ледника. По форме озеро напоминает колбу с вытянутым «горлышком» — заливом, откуда вытекает река Джермолтай. Валуны обрамляют берега, вода чистая, хотя и темная. На озеро ведут лосиные тропы, возле которых охотники устраивают засидки и лабазы. Но нынешней весной здесь никто не бывал, и дичь была непуганой. В заливах то и дело встречались кряквы, чирки и чернеди, пара журавлей с курлыканьем летала возле своего гнезда, мы видели небольшую стаю лысух и даже редкого черного аиста.

Рассвет на озере прекрасен. Тихо застыла неподвижная вода; словно лодочки, плыли мимо нас две чернозобые гагары. А вдалеке уже проступили сквозь облачную дымку суровые контуры сохондинского гольца. Мы долго смотрели на него, вновь и вновь обдумывая увиденное за эти несколько дней. Ведь от нашего мнения, наших выводов зависит в какой-то мере судьба этих мест...

Существовало немало вариантов создания нового заповедника в Забайкалье. Еще в 1926 году Дальневосточный крайисполком наметил заповедование степных озер Барун-Торей и Зун-Торей для охраны птичьих гнездований. Профессор В. Н. Скалой предлагал организовать Витимский заповедник в районе далеких северных озер. Орон и Нечатка. Комиссия Академии наук СССР в 1956 году включила в план заповедной сети СССР Красночикойский заповедник. Он намечался в бассейне Чикоя по речке Буркал на площади более 200 тысяч гектаров для охраны знаменитых чикойских кедровников. Писали ученые и о необходимости особой охраны мест массового пролета птиц в Приаргунье, о заповеднике в даурских степях и на Арахлейских озерах. Сохондинский вариант был предложен известным читинским краеведом Е. И. Павловым на конференции по охране природы в 1967 году.

Конечно, невозможно осуществить сразу все эти , предложения, но начинать надо...

В Чите при областной плановой комиссии было собрано большое совещание, где присутствовали и ученые и хозяйственники. Подробно рассмотрев все варианты, совещание остановилось на районе гольца Сохондо, а в качестве его филиалов были намечены Цасучейский бор и Торейские озера в Ононском райойе. Сам я выступал заодно со сторонниками заповедника на Чикое, но против нас объединились лесники (Чикой — база Селенгинского целлюлозно-картонного комбината), геологи (этот район считается перспективным) и даже... охотоведы (в кедровниках Чикоя ведутся заготовки орехов и пушнины). Ну что же, не приходится спорить с хозяевами, решение совещания для нас — закон!

Прежде чем браться за Сохондо, побывали мы в Ононском районе. Один из участков Цасучейского бора называется по-бурятски «Царикнарасун» — «Сосновое войско». Приземистые, коренастые сосны с густой темной кроной, начинающейся от самой земли, действительно напоминают широко раскинувшееся по степи конное войско. Этот бор, подлинное чудо природы, охраняет Приононье от суховеев и засух, бережет влагу, очищает воздух. Под защиту густого леса по весне приходят косули — они собираются сюда со всей округи, идут даже из Монголии, потому что здесь нет хищников и много корма. Мы были там, когда подошло время отела; но люди встречали маток не подкормкой, не водопоями, а выстрелами. Браконьеры караулят коз у водопоев, ослепляют светом фар («лучат»), гоняют на машинах...

К югу от Цасучейского бора тянется открытая солончаковая степь. Озеро Барун-Торей издали походит на море — конца-края не видно, вода голубовато-белая, полоса прибоя у берегов. Удивительна жизнь Торейских озер: они возникают периодически. Последнее их наполнение началось в 1958 году.

Сначала вода была горько-соленая, потом постепенно стала преснеть; там даже живут завезенные караси. Акватория двух соединенных между собой озер — Зун и Барун — достигла площади почти в 90 тысяч гектаров, но недавно стала опять сокращаться. Пологие щебенистые берега озера усеяны чайками, цаплями, бакланами, утками, а к вечеру от озера в степь непрерывной чередой тянутся стаи пролетных гусей. На каменистых островках посредине озера образуются настоящие птичьи базары. Одна из главных достопримечательностей Торейских озер — колония реликтовых чаек. Ранее реликтовая чайка была известна лишь по единственному экземпляру, добытому экспедицией зоолога Свена Гедена где-то в Центральной Монголии. Затем этих чаек нашли на одном из озер Казахстана, и вот последняя находка — колония на Торейских озерах.

Читинские ученые не ошиблись, предложив создать здесь филиалы нового заповедника. Но вот мы обсуждаем эти предложения на совещании с местными работниками. Все они согласны, что места здесь достойны заповедной охраны, но как быть с хозяйственными проблемами? Как быть с Цасучейским лесосеменным лесхозом, заготовляющим в бору сотни центнеров сосновых семян, отличающихся повышенной всхожестью? Как быть с пастбищами вокруг Торейских озер и с рыбхозом, который разводит там карасей и сазанов? Где будут брать ононские колхозы те 15 тысяч кубометров древесины, которые ежегодно получают от бора в результате рубок ухода? Найти ответа не удалось, и в решении было записано о нецелесообразности организации ононских филиалов по экономическим условиям.

Если бы мы могли сделать точный, объективный расчет, если бы могли, отказавшись от всяких эмоций, оценить будущий заповедник! Вот, сказали бы мы тогда, что дает нынешнее использование данного природного участка, и вот, что даст этот природный ландшафт с его лесами и водами, превратившись в навеки сберегаемый капитал. Но как оценить его «отдачу» — научную, познавательную, эстетическую? Не существует иной оценки для природных ресурсов, кроме экономической; оценить кедровый лес можно лишь через стоимость плотных кубов древесины, и мы не можем сделать реальный расчет для будущего заповедника. Вот почему в спорах с нами хозяйственники всегда правы...

Как биолог я не могу не жалеть, что не будет в Приононье заповедника, но нет худа без добра — теперь все усилия мы сосредоточиваем на Сохондо.

Солнце, словно спохватившись, старается наверстать упущенное. «Здесь все через край — и холод и тепло», — вспоминает Валентин где-то слышанную формулу забайкальского климата.

Мы спускаемся руслом ручья Гулакан. Широкая в верховьях долина сжимается в среднем течении, превращаясь в узкое ущелье. Склоны почти отвесны, повсюду каменные россыпи и скалы, редкие деревья с трудом отвоевывают себе место. На тропе то и дело встречаются следы кабарги, нам удается даже увидеть этих миниатюрных оленьков. Немало здесь и соболей, их «визитные карточки» то и дело встречаются на поваленных деревьях. Ручей, сплошь обрамленный зарослями даурского рододендрона, с трудом пробивает дорогу среди валунов и скал.

Миновав ущелье, долина Гулакана вновь раздается, на склонах появляются травяные сосняки и участки горных степей. Темнохвойная тайга сменяется веселым лиственнично-березовым лесом, напоминающим светлый старый парк. Неужели вчера здесь тоже шел снег? На зеленеющих полянах цветут жарки и маки, листва берез свежа и ярка, лиственницы совсем распустили хвою. Бабочки, шмели, жучки вьются вокруг отцветающих рододендронов. (Кстати, энтомологи нашли на Сохондо бабочек, которые являются реликтами доледникового времени.) Здесь уже иной пояс растительности, другая флора и фауна. Кабарга бродит по тем же тропам, что и косуля, зимние поеди лося встречаются рядом со свежими следами кабанов, громко звучат птичьи песни, которых мы почти не слышали в тайге высокогорий. А от вершины Сохондо всего-то напрямую каких-нибудь километров двадцать.

У впадения Гулакана в Букукун (он стал уже настоящей горной речкой) стоит охотничья избушка с печкой из железной бочки. Нашлась даже старая лампа с остатками солярки, и при свете ее я пытаюсь подвести первые итоги наших маршрутов. Трудно уклониться от частностей, от забот бытия (вот прогорели дрова в печке, да и солярка кончается, коптит лампа), чтобы трезво взвесить все «за» и «против» сохондинского варианта. И все-таки попробую...

Итак, здесь мировой водораздел двух величайших океанов; эти угрюмые курумники и мрачная тайга представляют собой аккумуляторы чистой воды, которая год от году приобретает на Земле все более реальную ценность (к слову, на Ингоде, истоки которой мы здесь облазили, стоит город Чита). Здесь выражена вертикальная зональность, представлены самые различные природные ландшафты Забайкалья — от остепненных участков до горных лесов и альпийской гольцовой зоны, а это значит, что на сравнительно небольшой территории сконцентрированы разнообразные флора и фауна. Без сомнения, район Сохондо представляет интерес для науки, недаром сюда стремились многие исследователи Сибири, в то же время далеко не все здесь изучено. Да, будущий заповедник не только сбережет ценных животных, но и поможет им освоить соседние угодья. Кажется, этих доводов достаточно. И что очень важно — хозяйственникам не жаль отказаться от этих неблагодарных мест. Исчерпаны и закрыты сохондинские рудники, леса незавидны и недоступны для рубок, а соболей можно ловить и поближе.

...Вот и вся солярка в лампе, печку топить больше не надо, эту ночь отдохнем в тепле, а завтра — дальше, пора выбираться из тайги.

Ф. Штильмарк, сотрудник Центральной научно-исследовательской лаборатории Главохоты РСФСР

Кыра — Чита — Москва

От редакции:

Читателям, которые интересуются проблемой изучения и сохранения природных богатств тайги, советуем познакомиться с книгой Ф. Штильмарка «Таежные дали», выпущенной издательством «Мысль» в 1972 году.

Чемпион воды и суши

Может ли рыба соперничать в скорости с самолетом? Да. Не со всяким, конечно, и не всякая, но меч-рыба с каким-нибудь легким спортивным самолетом вроде старичка ПО-2 посоревноваться может. В море же скорость 140—150 километров в час, которую развивают меч-рыба и ее родич рыба-парусник, позволяет им оставить далеко за флагом любые корабли, исключая суда на подводных крыльях, которые не столько плавают, сколько летают. Удивительней всего, однако, то, что по всем известным нам законам меч-рыба просто не в состоянии достичь таких скоростей. А она их достигает.

И ведь рыба, то есть низкоорганизованное существо! И тем не менее побивает лучшего спринтера суши — гепарда, который способен бежать со скоростью максимум 110 километров в час. А гепард все-таки млекопитающее, и тормозит его бег не вода, а воздух.

Первым научный интерес, к необычным способностям меч-рыбы проявил великий русский кораблестроитель и математик А. Н. Крылов. Однажды меч-рыба атаковала деревянное судно (возможно, она приняла его за кита). Ее рострум — меч — пробил насквозь борт, стоящую в трюме дубовую бочку и, застряв, сломался у основания. Ученому-корабелу и до этого случая не раз доводилось видеть в морских музеях уникальные экспонаты: покореженные шпангоуты, пробитые деревянные обшивки бортов. На сей раз он решил все проверить математическими расчетами.

У него получилось, что скорость меч-рыбы в момент атаки была не менее 96 километров в час!

Первое время достоверность этой цифры не бралась под сомнение только благодаря общепризнанному мировому авторитету академика. Много позднее, как видим, выяснилось, что это еще далеко не предельная скорость.

Итак, давайте знакомиться.

Меч-рыба — сильное, неутомимое и, как большинство хищников, очень красивое существо: темно-синяя спина, голубовато-серые бока, серебристое брюхо, удивительно изящная форма тела. Верхняя челюсть рыбы имеет мечевидную форму. Длина (с мечом) — до пяти метров, вес до 400—500 килограммов. Обитает в тропических, субтропических и умеренных морях; у нас встречается в Черном море. Характер агрессивный, нападает на кого угодно. Максимальная мощность...

Вот тут и начинаются головоломки. Расчеты показывают, что для движения в воде, тела идеально обтекаемой формы длиной в пять метров со скоростью 140 километров в час нужна мощность 1500—2000 лошадиных сил. Никакое живое существо таких размеров подобной мощностью обладать не может.

Надо сказать, что ученые не впервые столкнулись с таким парадоксом. Еще в 1936 году были сделаны расчеты, показавшие, что дельфины не могут развить скорость более 20 километров в час. А они, ничего не зная об этих расчетах, спокойно плавали со скоростью 40—50 километров в час.

Английский зоолог Дж. Грей, проводя в бассейне опыты с моделями дельфинов, установил, что либо мышцы дельфина в семь-восемь раз сильнее, чем у любого млекопитающего того же веса, что совершенно невероятно, либо дельфин при движении испытывает во столько же раз меньшее сопротивление, чем его модель. Последнее означало, что дельфин каким-то образом «управляет» средой, меняя ее свойства.

По имени исследователя это явление стали называть «парадоксом Грея». Постепенно ученые выяснили, как именно дельфин «управляет» средой: его мягкая, сложно устроенная кожа волнообразными движениями гасит колебания воды, и вода плавно, без завихрений обтекает тело плывущего дельфина. Этому помогают также водоотталкивающая смазка кожи, особые продольные гребешки — короче, в «конструкции» дельфина заложен целый арсенал технических приемов воздействия на потоки воды.

Однако скорость меч-рыбы в два с половиной раза выше, чем у дельфина, а сопротивление движению, как известно, растет пропорционально квадрату скорости. «Объяснение дельфина» тут не может раскрыть секрета. Кожа у меч-рыбы жесткая, по свидетельству рыбаков, разрубить ее можно только топором. Да и у всех других скоростных рыб кожа тоже отнюдь не мягкая.

Невольно напрашивается аналогия между этими рыбами и... насекомыми. Ведь тела насекомых, их крылья тоже жесткие и негладкие. Они покрыты множеством волосков, бугорков, шипиков.

Тут есть над чем поразмыслить. Поверхность своих скоростных машин, особенно самолетов, мы стремимся сделать поглаже. А природа в своих лучших образцах предлагает прямо противоположное решение. Почему эволюция избрала этот путь?

Скажем сразу: пока неясно, что позволяет меч-рыбе и другим спринтерам моря ставить рекорды, которым могут завидовать и птицы.

Пока есть лишь догадки, и они подводят нас к некоторым очень любопытным соображениям.

Вот тот же меч, длиной чуть ли не в метр, который украшает нашего героя. Такое «техническое решение» нам знакомо... Первые паровозы и автомобили снабжались острыми носами «для рассекания воздуха». Наивность этих решений (по отношению к автомобилям и паровозам) теперь ясна, эволюция техники давно их списала в архив «неудачных проб». А вот биологическая эволюция дала им визу. Но не для того же, чтобы рыба нанизывала на свой меч, как на шпагу, всяких там кальмаров?

Некоторые ученые полагают, что меч нужен для искусственного создания кавитации. Того самого «холодного вскипания» воды с образованием массы паровоздушных пузырьков, которого, между прочим, кораблестроители боятся как огня. Кавитация снижает эффективность работы винтов, теряющих «точку опоры». При исчезновении, «схлопыванни» пузырьков возникают гидродинамические удары, которые разъедают металл лопастей. Короче, кавитация — враг судов, враг скорости. Так неужели эволюция нашла в конструкции меч-рыбы гениальное решение, которое обратило врага в союзника?

Возможно. Не исключено, что при максимальной скорости значительная часть тела рыбы находится в зоне кавитации, то есть не в воде, а в водогазовой смеси. Это должно сильно снижать сопротивление среды. И может быть, жесткая, очень упругая кожа нужна рыбе-меч как раз затем, чтобы противостоять отрицательным следствиям кавитации? Несомненно, какую-то роль в снижении сопротивления играют также спинной и мелкие боковые плавники. Совершенная обтекаемая форма тела. Слизь, покрывающая его. И жабры.

Роль жабр пока мало изучена. Но ясно, что это не только орган дыхания. Кто из нас не видел, как рыбки в аквариуме, резко закрывая жаберные крышки и рот, передвигаются на большие расстояния? Ничего удивительного в этом нет: жаберный механизм «по совместительству» — гидрореактивный двигатель.

Но это в спокойном режиме. При быстром плавании рот и жаберные крышки открыты постоянно. Через жабры идет непрерывный ток воды, чью скорость, сужая или расширяя жаберные щели, рыбы способны регулировать. Рыба может задать потоку скорость большую, чем скорость движения ее самой, и тогда он «смывает» с ее тела слой воды. А от состояния этого пограничного слоя скорость движения зависит весьма значительно. Так что рыбы, очевидно, управляют им. Как и дельфины. Но иначе, чем дельфины, и, похоже, с большим эффектом.

Итак, с помощью разных конструктивных ухищрений (мы перечислили только часть) меч-рыба добивается рекордных скоростей, довольствуясь «скромной» мощностью порядка 20—30 лошадиных сил на 100 килограммов веса.

Правдоподобна ли для живого существа такая энерговооруженность, сравнимая с энерговооруженностью легкого самолета? Точный расчет сделать трудно, приходится идти окольным путем. Максимальная эффективность человеческого организма — в прыжке — примерно 12—15 лошадиных сил. Хищники относительно сильней людей (попробуйте удержать в руках хотя бы крупного кота, если он этого не хочет), да и мускулатура у них работает рациональней. Так что, очевидно, мощность в 20—25 лошадиных сил на 100 килограммов веса возможна. Во всяком случае, на короткое время. Но меч-рыба развивает такую удельную мощность довольно длительное время. И главное, она рыба, а не млекопитающее.

Еще со школьной скамьи мы усвоили, что рыбы — это низкоорганизованные позвоночные, с примитивным двухкамерным сердцем, вялым кровообращением, температурой тела, равной температуре среды. У таких существ должна быть слабая энергетика.

Но, может быть, мы просчитались и мощность меч-рыбы куда ниже предполагаемой? Такое допущение загонит нас, однако, в еще более серьезный тупик, ибо придется допустить, что меч-рыба изменяет среду при движении прямо-таки фантастическими способами.

А почему бы и нет? Разве природа не богаче наших представлений о ней? Но прежде чем пускаться в безудержное фантазирование, где мы пока все равно не найдем никаких точек опоры, рассмотрим, способно или нет «низкоорганизованное» существо достичь нужной нам энерговооруженности.

Такой уровень энергетики возможен только при высокой, хотя бы в период активной деятельности, температуре тела. Но рыбы существа холоднокровные...

Другими они на первый взгляд и не могут быть. Дыхание у рыб обеспечивается большой площадью соприкасающихся с водой дыхательных тканей жабр, что делает их идеальным теплообменником. Чем интенсивней работает организм рыбы, тем больше выделяется тепла. Тем интенсивней ток крови и унос тепла через жабры... Поэтому температура тела рыбы может лишь незначительно превышать температуру воды.

Но рыбаки, промышляющие тунцов, давно заметили, что они градусов на десять теплее, чем окружающая вода. И это в сети! Во время интенсивного движения (а скорость тунцов лишь немногим уступает скорости меч-рыбы) разница температур должна быть существенно выше. Скажем, 12—15 градусов. При температуре океана 25—28 градусов температура тела тунца или меч-рыбы — 40— 41 градус.

Вот так холоднокровные существа! При такой температуре тела все биохимические процессы идут чрезвычайно интенсивно, буквально на грани возможного.

Выяснилось, что организм скоростных рыб снабжен парой сосудистых сплетений, которые расположены по бокам тела, неподалеку от жабр. Крупные сосуды, идущие к жабрам и от жабр, разветвляются на множество мелких, параллельных. Эти сосуды тесно переплетаются, но нигде не соединяются друг с другом. Смысл этой картины ясен каждому инженеру: теплообменник! Кровь, поступающая в жабры, охлаждается противотоком, но, охлаждаясь, она подогревает кровь, идущую из жабр: потери тепла снижаются, и становится возможным повышение температуры тела.

Тут-то и раскрываются все преимущества жабр перед легкими! Чем выше скорость, тем чаще должно быть дыхание. Но легкие — «двухтактный» аппарат: вдох — выдох, выдох — вдох... А жабры — аппарат прямоточный: здесь рост скорости сам увеличивает подачу воды и, следовательно, растворенного в ней кислорода. Поэтому предельные возможности жабр выше возможностей легких.

Так что вопреки прежнему мнению теплокровное животное, дышащее жабрами, в принципе могло бы существовать, и существовать неплохо. Почему же скоростные рыбы не стали истинно теплокровными?

Дело, вероятно, в новом противоречии, которое конструктор-природа разрешить не смогла.

Меч-рыба всю свою жизнь (кроме нереста) проводит в воде с температурой не ниже 22—25 градусов. Эта температура обеспечивает высокую «стартовую» готовность, позволяющую и на «холодных мышцах» уклониться от атаки врага (если у меч-рыбы вообще есть враги). За это, однако, надо расплачиваться постоянной миграцией вслед за устойчиво высокой температурой воды.

Полностью теплокровный вариант позволил бы скоростным рыбам освоить и более холодные пространства. Но тогда значительно возрос бы расход энергии на поддержание высокой температуры тела. Возросла бы, следовательно, потребность в пище. Это последнее обстоятельство, по-видимому, оказалось решающим.

Впрочем, возможно и другое. Скоростная конструкция рыб оказалась настолько удачной, что исчез — временно или навсегда — стимул для усовершенствования. Действительно, врагов у «морского тигра», похоже, не осталось, пищи хватает, зачем ему совершенствоваться?

Итак, меч-рыба и другие спринтеры моря — весьма интересный и заманчивый объект для бионических исследований, ибо они «знают» то, что очень пригодилось бы кораблестроителям. Это, так сказать, в чисто прикладном плане. Но на какие общебиологические и гидродинамические закономерности могут еще вывести те же исследования! Увы, меч-рыба — не дельфин: никакого дружелюбия к человеку она не питает. Изучение их вещь заманчивая, но трудная и долгая. Потому неизвестно, когда мы наконец точно узнаем, какие сокровенные и нужные нам секреты хранит этот чемпион воды и суши.

Л. Брянский, кандидат технических наук

Государство два раза в сутки

Странноватое заглавие правдивой истории, которую мы приводим ниже, отнюдь не случайно и имеет свое объяснение.

Прежде всего необходимо сообщить хоть самые краткие сведения о государстве, которое мы описываем. Называется оно «Республика Минерва». Население: нет. Территория: два раза в сутки — во время отливов.

После этой краткой справки можно перейти к историческому очерку. История Республики Минерва началась в тот момент, когда некий Майкл Оливер с двумя приятелями, членами Англо-американской организации по изучению океана, путешествуя на яхте по южной части Тихого океана, открыл коралловый риф. Этот риф — несколько сот километров южнее архипелага Фиджи и островов Тонга — не был обозначен ни на одной карте. Причина может крыться в том, что два раза в сутки риф полностью скрывается под водой. И все прежние исследователи проходили — в буквальном смысле — мимо него. Тот факт, что риф существует не целые сутки, не помешал первооткрывателям провозгласить этот риф... свободной и независимой «Республикой Минерва». После этого важнейшего в жизни любого государства акта искатели приключений обратились к некоторым крупным концернам (в основном к таким, которым даже налоговые оазисы, вроде Лихтенштейна и Панамы, кажутся слишком дорогостоящими) с предложением размещения — само собой, на бумаге — своих штаб-квартир на территории Минервы. При этом гарантировались минимальные налоги.

Разослав заманчивые предложения, исследователи океана занялись внутренними делами. «Республике» требовался президент. На пост первого президента единогласно был избран один из троицы — Моррис Дэтвис. После этого можно было приступать к приданию территории нового государства приличного облика. Риф решено было «надставить» песком и гравием. Работа шла довольно быстрыми темпами, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что за короткое время было истрачено более 200 тысяч долларов.

Следует отметить, что Дэвис, кроме всего прочего, — известный архитектор, а территория «Республики Минерва» должна была послужить ему фундаментом для строительства «города будущего»: города-платформы на сваях, города, простершегося над гладью морской. О своих проектах Дэвис выпустил несколько книг и снял фильм. Но все оставалось мечтами — не было подходящей территории.

Весть обо всем этом, конечно, не могла не достичь ушей Тубоу IV, короля Тонга, полинезийского королевства на одноименном архипелаге. «Риф, — объявил король, — исконная территория Тонга. Отныне рифу присваивается имя Тубоу Такелау. Никакой «Минервы» не существует. Сепаратистам будет дан отпор!»

И властелин Тонга, сев в двойную пирогу по примеру своих предков, веками бороздивших океан отправился на спорную территорию и лично водрузил пластиковый королевский флаг.

«Президенту Минервы» не оставалось ничего, как заявить, что он вынужден уступить явному военному превосходству королевства Тонга. Однако в ООН он обращаться не намерен, ибо он сторонник непосредственных переговоров. Король Тонга идею переговоров отверг, хотя и намекнул, что при некоторых условиях он готов допустить строительство.

Тем временем волны размывают песок и гравий, а два раза в сутки спорная территория «Республики Минерва» погружается в воду...

И. Иванов

«На неприятелей угодное судно...»

Общеизвестно, что идея подводной лодки принадлежит XVIII веку, а ее практическая реализация — XIX. Однако в этой многовековой истории до сих пор не хватает многих, и притом интереснейших, страниц.

В 1719 году стряпчий из подмосковного села Покровского пересылает в Петербург челобитную крестьянина того же села Ефима Никонова, в которой говорится: «Сделает он к военному случаю на неприятелей угодное судно, которым на море, в тихое время, будет из снаряду разбивать корабли, хотя бы десять или двадцать, и для пробы тому судну учинить образец, сколько на нем будет пушек, под потерянием своего живота, если будет не угодно». Иными словами, автор проекта собственной жизнью ручался за его успех.

Челобитная заинтересовала и Адмиралтейств-коллегию, и самого Петра. В январе 1720 года Никонов был привезен в Петербург, где свое предложение подтвердил и дополнил, указав, что «оное судно сделать может и в воде будет потаенно, и подойти под военный корабль под самое дно (почин действовать в нем инструментами в тихую погоду) и можно все распиловать и развертывать, и для подлинного свидетельства повелено б было ему сделать ныне модель не в такую меру, которым бы в море подойтить под корабль, но ради показания и в реке испытания».

Указом от 31 января Ефиму Никонову были предоставлены необходимые для постройки модели материалы и мастеровые.

В течение того же и последующего годов модель четырежды доводилась до испытаний, но каждый раз неудачно: днище и корпус из-за плохого материала давали течь. Тем не менее это не уничтожило интереса к проекту. Исходивший от Петра запрос выяснял только одно: может ли быть пригодным никоновское судно в случае устранения дефектов. Ответ Адмиралтейств-коллегий был безусловно положительным. Никто не сомневался, что судно может пробыть под водой несколько дней (и это при отсутствии специального воздушного питания для команды!): «Можно быть в нем человеку в воде два или три дня, а действовать и ходить под корабль не можно, понеже оное сделано только для пробы, как дух переводить».

Одновременно для подводных работ под днищем неприятельского корабля Никонов предлагает и проект водолазного костюма: «А для ходу под корабли надлежит сделать для каждого человека из юхотных кож по два камзола с штанами, да на голову по обшитому или обитому кожею деревянному бочежку, на котором сделать против глаз окошки, и убить свинцом скважинами и с лошадинами волосами, и сверх того привязано будет для грузу по пропорции свинец или песок, и когда оное исправлено будет, то для действия к провертке и зажиганию кораблей сделать надобно инструменты особые...»

Продолжались ли испытания и чем именно они завершились, неизвестно. Скорее всего конец им положила смерть Петра.

И еще одна, внесенная архивными розысками поправка в историю подводного флота.

В феврале 1799 года кременчугский мещанин Семен Ратодановский «с товарищами» представили законченную модель подводного корабля, которая была рассмотрена Академией наук. Принципиальных возражений конструкция не вызывала, но и поддержки ученых идея кременчугцев не получила. Тем не менее Ратодановский и его товарищи выстроили на свои средства подводный корабль. Как говорилось в их прошении на имя императора Павла от февраля 1800 года: «но для чести Отечества дух и малейшего Россиянина во благих намерениях ничем не осклабляется: и мы с возможным усилием, истоща свой капитал, выстроили означенный корабль, с коего чертежи внешний и внутренний и сверх того чертеж вновь изобретенной Готовой одежды, дающей способ человеку ходить по воде без опасения, имеем вашему императорскому величеству лично представить».

Хотя корабль Ратодановского уже продемонстрировал многие необходимые качества и среди них плавучесть и высокую герметичность; засвидетельствованные военными инженерами, он еще не был полностью оборудован. Препятствием к окончанию стала нехватка у изобретателей материальных средств. В связи с этим Ратодановский писал: «Хотя ж построенный нами корабль и спущенный уже на воду снаружи отделкою уже окончен, но дабы иметь ему свое действие в наступающее лето под водою с прочностию противу сильного водного стремления недостает еще нескольких необходимых внутренних вещей, для исправления которых мы наличной суммы и меньшей несравненно противу употребленной уже не имеем... немногое дела нашего окончание, зависит от высочайшего вашего императорского величества воли: повелите в неимуществе нашем снабдить нас для того потребною суммою...»

Судя по всему, «потребной суммы» ни у Павла, ни у его преемника Александра I не нашлось. Никаких дальнейших свидетельств деятельности кременчугских изобретателей в архиве пока не обнаружено.

Центральный государственный архив древних актов (Москва), фонд 1239, опись 3 (часть 43), № 61005, 1800 год.

Публикацию подготовила Н. Молева

Рождение джигита

Аул Модау. Край машадских песков и бесконечного, ровного, чуть потрескавшегося такыра. На этой земле, исстари заселенной туркменским племенем йомудов, никогда не было недостатка в джигитах. И все-таки рождение сына всегда большой праздник. В честь будущего джигита покажут свою удаль нынешние.

Шумная, пестрая толпа уже окружила место состязаний. Мелькают красные платья и платки.

Бешено мчатся скакуны прославленных йомудской и ахалтекинской пород, а седобородый яшули поднимает и показывает всадникам столько красных флажков, сколько кругов еще осталось им сделать. Яшули держит в руке флажки веером. Пройден еще круг, и один из флажков падает на землю.

Неподалеку меряются силой лучшие борцы. Как в медленном танце, кружатся они по песку, повисая друг на друге, держась за кушаки; потом резкая подножка — и оба падают. Все происходит так мгновенно, что только опытный судья может определить, кто же победил.

Распорядитель скачек между тем уже бросил на землю последний флажок. Многие всадники безнадежно отстали, кони других сбились с дыхания, с ритма, и их бег потерял первоначальную красоту. Но вот победитель уже подхватил брошенное ему судьей в знак победы полотнище, свернул в центр круга, где к нему молодо подбегают почетные болельщики — старики, знающие толк в скачках. Через минуту показавший себя конь будет важно расхаживать под расшитой войлочной попоной.

Будут еще заезды, будут кричать и волноваться зрители, а вечером и победители и побежденные услышат под звон дутара пожелание специально приглашенного певца — бахши: пусть рожденный сегодня станет настоящим джигитом, таким, как сегодняшние победители!

А. Чернецов

«Голубая чума»

Профессор Карл Фридрих Эйхгорн известен как основатель исторической школы права в Германии. Однако открытие, которое он сделал во время поездки в Латинскую Америку в 1820 году, прославило его имя и в совершенно иной области человеческих знаний, а именно в ботанике. Эйхгорн обнаружил в Бразилии неизвестное тропическое растение — необычайно красивый голубой цветок — речной гиацинт, названный в его честь эйхгорния крассипес. Впрочем, позднее цветок получил еще одно имя, соответствующее той славе, которую приобрел, — «голубая чума».

Это неприхотливое растение прекрасно чувствует себя во влажной почве или просто в воде, откуда его длинные корни извлекают все необходимое для питания, тогда как стебель-губка, удерживающий пузырьки воздуха, служит цветку отличным поплавком. Есть у него и другой отличительный признак — бурная плодовитость: за год один черенок может дать до 150 тысяч жадных до жизни отпрысков! Проникнув в водоем, эйхгорния быстро разрастается и образует такое густое переплетение стеблей и корней, которое способно выдержать даже человека. Речной гиацинт не только покрывает поверхность, но и уходит вглубь. Постепенно он захватывает весь водоем, реку или канал, мешает судоходству и рыбной ловле — точнее говоря, он убивает рыбу, прекращая поступление кислорода в воду.

Начало нашествия речного гиацинта на водоемы США установлено довольно точно: 1884 год. Именно тогда эйхгорния крассипес была экспонирована на большой выставке цветов в Новом Орлеане, где ее увидела некая миссис В. Ф. Фуллер. Очарованная нежными голубыми и бледно-лиловыми цветами экзотического растения, эта дама посадила три экземпляра в пруду своего поместья возле города Сент-Огастин. Вскоре пруд стал похож на сказочную цветочную клумбу, и миссис Фуллер решила облагодетельствовать своих соседей. Так как им, к сожалению, было недоступно чувство наслаждения прекрасным, миссис Фуллер потихоньку бросила несколько эйхгорний в реку Сент-Джонс и стала терпеливо дожидаться прихода заслуженной славы.

Последствия превзошли самые смелые ожидания. Через десять лет, по крайней мере, миллион акров рек и каналов во Флориде был покрыт очень приятным для глаза прочным ковром голубых эйхгорний. Кочуя из реки в реку, из одного пруда в другой, речной гиацинт распространился по всему бассейну Миссисипи.

К 1899 году судоходство по Миссисипи стало уже почти невозможным. Поскольку подручные средства оказались малодейственными, на помощь была призвана армия. Сначала действовали «холодным оружием»: ненавистный цветок резали, кололи, вырывали, но он и не думал сдаваться. Тогда войска применили «тяжелую артиллерию». Скопления эйхгорний стали подрывать динамитом. Но обрывки растений разносились течением, и речной гиацинт захватывал все новые и новые плацдармы быстрее, чем его уничтожали на старых. На карту была поставлена честь армии, и решено было спасти ее во что бы то ни стало. В Миссисипи полетели тонны мышьяка! Тут уж настырной эйхгорний, казалось, пришел конец. Воды реки несли в океан тысячи увядших голубых цветов вместе с мертвой рыбой, птицами и всевозможными животными, павшими жертвами в этой небывалой войне. Но не прошло и года, как из мелких речушек, каналов и прудов прибыло подкрепление, и эйхгорния со свежими силами перешла в наступление. Этого нового натиска армия не выдержала и... капитулировала. Пароходные компании и рыбаки были отданы на милость победителя.

Впрочем, Америка была не единственной жертвой экзотического пришельца. Почти одновременно речной гиацинт появился и на австралийской земле, а точнее, воде, куда завез его неизвестный любитель экзотической флоры. Оттуда цветок перебрался в Индонезию и в Индокитай. Попав в Западную Бенгалию, эйхгорния захватила все побережье Бенгальского залива и быстро двинулась вверх по Гангу. Очаровательный цветок высадился в Китае, затем появился на Мадагаскаре.

Однако в Азии речной гиацинт встретил совсем другой прием: он превратился в... сельскохозяйственную культуру. Китайцы и вьетнамцы, например, стали специально разводить речной гиацинт и кормить им свиней. Плавучие голубые пастбища пришлись весьма по вкусу и буйволам.

Но вот в Соединенных Штатах «голубую чуму» никак не удавалось прибрать к рукам. Правда, после второй мировой войны, в период увлечения химическими средствами борьбы с сорняками, их испробовали на эйхгорний. Наилучшие результаты дал гербицид 214-Д. Ради близкой победы власти примирились даже с отравлением местной флоры и фауны. Стоило, однако, прекратить распыление гербицида, как через несколько месяцев поверхность рек и озер вновь покрылась голубым ковром. На смену ликованию пришло отчаяние.

Тем временем речной гиацинт проник и в Африку. Там его впервые заметили в реке Конго у Леопольдвиля. Вскоре эйхгорния пышным цветом зацвела уже по всей Африке. Причем на сей раз в распространении речного гиацинта немалую роль сыграли подпольные торговцы этими цветами, которые ловко использовали официальный запрет на их разведение, чтобы вызвать ажиотаж среди любителей декоративных растений.

Через пять лет после своего появления в Судане пришелица изгнала с насиженных мест целые рыбачьи деревни. Суданцы первыми обратились с жалобой на непрошеное вторжение в ФАО — организацию ООН по вопросам продовольствия и сельского хозяйства. Проконсультировавшись со специалистами всего мира, эта организация провозгласила «всеобщую кампанию по искоренению эйхгорний».

По заданию ФАО индийский ученый Рао отправился в низовья Амазонки, чтобы изучить насекомых, «пасущихся» на эйхгорний, в надежде найти такое, которое смогло бы приостановить рост растений. Ведь на родине эйхгорнию не считают «голубой чумой». Увы, экспедиция не увенчалась успехом.

Профессор Парижского музея естественной истории Портес выдвинул предложение, которое в принципе сводилось к одному — ждать. Борьба, говорил он, бесполезна, растение победит. Однако распространение подобных эйхгорний захватчиков небесконечно. Оно может продолжаться год, два, три, двадцать лет, но в конце концов наступит биологическое равновесие, и растение перестанет быть грозой водоемов. Нужно только набраться терпения.

Роберту Хорнеру, директору бюро по борьбе с наводнениями в Центральной и Южной Флориде, этот рецепт явно не подходил. Ведь эйхгорния избрала своим местожительством 1500 миль каналов, спасавших этот район от затопления в период сильных летних дождей. Предложения использовать микробов, улиток или бегемотов оказались малоприемлемыми. Бактерии грозили уничтожить не только речной гиацинт, но и остальную флору и фауну, как это уже случилось на Миссисипи, когда применили гербицид 214-Д. Улиток потребовалось бы невероятно много — как минимум, 100 миллионов. Бегемоты же, хотя и пожирали с отменным аппетитом эйхгорнию, имели обыкновение вылезать на берег и пугали население.

Тогда-то Хорнеру и вспомнилась виденная в газете заметка под интригующим названием: «Канал купил живую водорослекосилку». Речь в ней шла о том, что администрация Панамского канала для очистки его от подводных водорослей приобрела в Британской Гвиане ламантина. «Может быть, — подумал Хорнер, — морская корова не откажется и от этой проклятой эйхгорнии?» С большим трудом на мелководье у берегов Центральной Америки отловили нескольких морских коров — гигантов длиной до шести метров и весом в четыреста килограммов, с морщинистой кожей, похожей на слоновью, и усатой мордой, напоминающей моржа. Улов доставили в океанариум в Майами, где выяснили главное: эйхгорния пришлась ламантинам весьма по вкусу. Во всяком случае, в океанариуме суточный рацион каждого животного достигал пятидесяти килограммов.

Дальнейшее было делом техники. Морских коров осторожно уложили на специальные матрасы из пористой резины и на грузовиках отвезли в один из каналов неподалеку от Форт-Лодердейла, где ламантины должны доказать, что они способны обуздать «голубую чуму».

А пока опыт не закончен и других средств борьбы с речным гиацинтом не найдено, он продолжает оставаться серьезной проблемой для Соединенных Штатов и многих стран Африки.

С. Барсов

Р. Ф. Делдерфилд. Приключения Бена Ганна

Продолжение. Начало в №№ 1—2.

Глава третья

Не буду рассказывать всего, что приключилось за годы моих плаваний на «Морже», Джим. Да я все равно не смог бы вспомнить и половины, ведь человек склонен предавать забвению поступки, которых стыдится, а таких поступков на моем счету накопилось немало.

Опишу в самых общих чертах, что произошло после того, как мы подновили корабль и вышли с Тортуги на юго-запад, и подробнее о том, как нам удалось добыть такие богатства и схоронить их на Острове Сокровищ.

Помню первый захваченный нами приз — голландский барк «Ганс Фохт», шедший из Хука в Картахену.

У пиратов было заведено при виде встречного судна поднимать «Веселого Роджера» и выпускать одно ядро для острастки, чтобы заставить жертву лечь в дрейф.

Так было и с голландцем; он сдался, не дожидаясь второго выстрела. В трюмах мы обнаружили груз рейнвейна и коленкора, но больше всего нас обрадовали бочонки отличного пороха.

Пью и Сильвер обыскали все закоулки, и после них, наверно, не осталось ничего даже тараканам. Потом на полуюте «Моржа» составили опись добычи, чтобы выдать каждому его долю в конце плавания. Дележом всегда распоряжался Билли, проводя его с придирчивой точностью.

Все это время капитан-голландец сидел на люке трюма и бесстрастно покуривал огромную трубку, вырезанную в виде головы негра. Наконец, когда корабль был опустошен, Флинт сказал капитану, что тот волен плыть дальше. Однако часть его команды перешла к нам.

У нас был набор флагов всех национальностей, и мы пользовались ими, чтобы одурачить выслеженные корабли. Если показывалось английское судно, мы поднимали «Юнион Джек», но стоило нам подойти поближе, как на нок взлетал пиратский флаг и перед носом у жертвы плюхалось в воду пушечное ядро.

Самая хорошая охота была в проливе между Флоридой и Багамскими островами, но мы часто крейсировали и вдоль северного побережья Кубы, не брезгуя мелкой добычей. Иногда спускались на юго-запад до Подветренных и Наветренных островов.

Многие английские и французские губернаторы земель, отторгнутых от Испании, жили с нами в добром согласии. В Англии и во Франции найдется немало семейств, чьи поместья были куплены на выручку от краденого добра, которое поставляли губернаторам Флинт и другие пираты. И выходит, Ник и Сильвер по-своему были правы: бог и впрямь помогал тому, кто сам не зевал. Я не раз спрашивал себя, кто же большие грешники — буканьеры, с риском для жизни занимающиеся грабежом, или губернаторы, сидящие в полной безопасности на берегу и наживающиеся на перепродаже награбленного?

С таким кораблем, как «Морж», и с такой командой Флинт мог потягаться на ходу и в бою с любым судном в водах Мэйна. Девять из десяти кораблей, которым мы бросали вызов, поднимали белый флаг после первого же нашего выстрела. А если доходило до схватки, абордажный отряд во главе с Сильвером и Пью в два счета расправлялся с врагом.

Иногда Флинт приводил захваченное судно в какой-нибудь порт, где и сбывал его по дешевой цене. Однако чаще он отпускал ограбленное судно, надеясь, что оно еще доставит ему хорошую добычу.

Если в бою с нами судно противника получало сильные повреждения, мы поджигали его и бросали на произвол судьбы вместе со строптивым капитаном.

Случалось, хоть и очень редко, что нам давали отпор. Однажды мы замахнулись на американский люгер, да только там были отменные пушкари, потому что мы получили дюжину пробоин и потеряли бизань-мачту. Пришлось улепетывать на Гренадины, где мы зализывали свои раны.

Рассказывают, будто пираты завязывали пленникам глаза и заставляли идти по положенной на борт доске, пока они не упадут в море. За все годы, что я был джентльменом удачи, я ни разу не видел такой расправы, даже не слышал о ней. Мы никогда не проливали кровь, если этого можно было избежать. Чаще всего так оно и получалось: «купцы» вели себя как овцы при виде волков.

Дважды в год, когда подводная часть корабля обрастала настолько, что это тормозило ход, мы чистили днище. Килевать такой большой корабль, как «Морж», дело нелегкое. Мы отыскивали уединенную гавань, снимали пушки и такелаж, сажали судно на песок и с помощью воротов клали набок, после чего принимались соскребать водоросли и ракушки. Частенько мы заходили для килевания на Остров Сокровищ, или остров Кидда, как его еще называли.

Буканьеры облюбовали этот островок лет за сто до нас. Сруб на берегу поставил Кидд, он превращал его в укрепленный форт на то время, пока корабль стоял вверх дном.

Большинство пиратов изрядные лентяи, Джим, и хотя мы не раз посещали остров, мало кто уходил далеко от берегов Южного залива или Северной бухты. Но мы с Ником никогда не упускали случая поразмять ноги, и в тот раз Сильвер повел нас на Подзорную Трубу стрелять диких коз. Это у него я научился засаливать мясо.

Охотясь в лощинах Подзорной Трубы, мы вели себя как шкодливые мальчишки, и если на долю Ника или Долговязого Джона выпадал удачный выстрел, между скал раздавались веселые крики и смех. Много лет спустя, когда я очутился на острове один, мне нередко чудилось, что я слышу, как они перекликаются под соснами...

Флинт никогда не пользовался срубом Кидда. Он выставлял батарею на Острове Скелета и вел строгое наблюдение за проливом — вдруг появится чужак. И однажды чужак появился; это был французский корсар, который стал нашим сообщником.

Произошло это в наш третий заход на остров, и, видно. Флинт давно уже задумал большое дело, потому что он запретил Израэлю стрелять. Когда из-за мыса показался бушприт француза, он поднял «веселого Роджера» на флагштоке, установленном на песчаной косе.

Оказалось, что и француз не ищет схватки: на его ноке тоже взвился флаг с черепом и скрещенными костями. Судно было крупное, больше нашего. Называлось оно «Ля Паон», по-нашему — «Пава», и для пирата у него была чересчур глубокая осадка. Вы видели этот корабль, Джим, во всяком случае, его остов: «Паву» оставили гнить на мели в Северной бухте после страшной трепки, которую ей два года спустя задали пушки военного корабля.

Французского капитана звали Пьер ле Бон. Это был настоящий франт, со страусовым пером на шляпе и в замшевых сапогах. Его небесно-голубой камзол сверкал позолоченными пуговицами и серебряными галунами, а белую, словно грудь чайки, сорочку украшало пышное кружевное жабо шириной в девять дюймов. И всегда он был вооружен до зубов. На усеянной драгоценными камнями портупее висела рапира, в патронташ воткнуты длинные, с серебряной инкрустацией мавританские пистолеты...

Конечно, его команда состояла не из одних французов. Это был еще более пестрый сброд, чем у нас: французы, голландцы, испанцы, американцы, негры, немало метисов. В тот раз мы их почти не видели, потому что «Пава» зашла только набрать воды, но у Флинта было свидание с ле Боном, и позже мы стали действовать с французом в паре, причем немало выгадали на этом.

После этой встречи нам долго сопутствовала удача.

Месяц спустя, когда мы крейсировали у берегов Гаити, нам попался один из кораблей вице-короля Вест-Индии с грузом шелка, атласа и прочих предметов роскоши для нового дворца в Куско. Немало собрали мы и с пассажиров: жемчужные серьги, золотые цепочки, груды звенящих монет. С одного этого приза на каждого пришлось фунтов семьдесят-восемьдесят, а «господа» получили и того больше.

Правда, на сей раз не обошлось без драки. Испанец был хорошо вооружен и вез солдат, но Флинт подкрался к нему из-за мыса на восходе. Солнце светило испанским пушкарям прямо в глаза, и они успели дать только один залп.

Мне впервые довелось участвовать в настоящем бою. и я понял, почему Флинт, не профессиональный моряк, пользуется таким уважением среди пиратов. Он первый вскочил на палубу испанца; его сопровождал Большой Проспер, орудуя своим грозным молотом, а за Проспером следовали черный от порохового дыма Хендс, Пью, Сильвер и Андерсон. Стреляя из пистолетов и рубя саблями абордажные сети, эта орава с проклятиями ворвалась на кормовую палубу испанца.

Противник сгрудился вокруг грот-мачты, ощетинившись мушкетами, которые косили наших издали по двое, по трое сразу. Я шел на абордаж рядом с Черным Псом и видел, как вражеская сабля отсекла ему два пальца на руке. Пират с визгом покатился по палубе, и ему тут же пришел бы конец, не застрели я ранившего его испанца.

Наши предводители атаковали солдат, окруживших своего капитана — высокого бледного человека в доспехах, с широкой бородой и сверкающими глазами. Флинт в несколько приемов разоружил его и нанес страшный удар, от которого капитан рухнул на палубу с разрубленным плечом. Вскоре испанцы бросили оружие, прося пощады.

Возможно, Сильвер и пощадил бы их, если бы не Флинт. «Смерть! Смерть!» — кричал он жутким голосом. Испанцы в страхе попрыгали за борт, и раненые с помощью Пью и Хендса отправились туда же.

Я встретил Ника около грот-мачты и едва узнал его. Он был весь изранен, и лицо у него было такое же свирепое и озверелое, как у других пиратов.

— Вот это жизнь, Бен, это жизнь!..

Его лицо и слова потрясли меня куда больше, чем вид палубы, на которой трупы лежали вперемежку с обломками такелажа, искрошенного пушками Израэля. Мы потеряли в этой схватке семнадцать человек, но все считали, что добыча того стоила.

Кстати, именно в тот раз Сильвер раздобыл своего попугая, которого вы знали под именем «Капитан Флинт», но тогда Джон называл его «Педро». Помните, Сильвер говорил, будто эта птица видела, как поднимали суда с сокровищами около Перешейка, и научилась там кричать «пиастры»?

У Долговязого Джона было много таких любимцев. Так, на Мартинике он однажды принес на корабль беломордую обезьяну, которую назвал «Епископом», потому что она любила, повиснув на вантах, бормотать что-то неразборчивое — ни дать ни взять священник, читающий проповедь. Обезьянка прожила на «Морже» довольно долго и успела стать всеобщей любимицей, но однажды ночью она добралась до запальных шнуров Израэля и чуть не подожгла корабль. После этого Джон велел Тому Моргану сколотить для нее клетку, проказница начала чахнуть, и пришлось хозяину выпустить ее на одном из Гренадинских островов.

Ограбление испанца длилось почти два дня, затем Флинт поджег судно, и целую ночь, уходя на юго-запад, мы видели в море огромный факел. Я пытался заглушить голос своей совести, вспоминая все, что говорил мне Сильвер о свирепости испанцев: как они истязают и убивают каждого англичанина, ступающего на землю Мэйна, как доводят цветных на плантациях до полного изнеможения, и бедняги тысячами гибнут во всех владениях, над которыми развевается красный с золотом флаг. Я надеялся, что после такой удачи Ник наконец-то вспомнит свои обещания и порвет с пиратами. Но он ничего не сказал, и я не стал ему напоминать. По правде говоря, я уже так привязался к морю, что готов был навсегда связать с ним свою жизнь; думаю, то же самое произошло с Ником, потому что он больше никогда не вспоминал о своем желании стать плантатором.

Вот как оно бывает, когда человек по своей воле избирает путь зла, Джим. Стоит только заглушить голос совести, и быстро станешь отпетым, вроде меня. А там, если бы и захотел повернуть назад, — поздно, все пути отрезаны.

Глава четвертая

Мы ходили по морям, грабили, бражничали в портовых кабаках и ставили судно на килевание — дважды на Гренадинах и четыре-пять раз на Острове Сокровищ.

С Ником я виделся редко. Странно, казалось бы, ведь мы были в одной команде. Но дело в том, что он говорил по-французски как француз, и когда мы работали вместе с ле Боном, Ник немало времени проводил на «Паве», представляя интересы Флинта.

Конечно, он не терял связи с нами и даже ухитрился поспорить с Флинтом и Пью. С первым по поводу правила, запрещающего попойки на палубе после полуночи, со вторым из-за его жестокого обращения с пленными. Счастье Ника, что Сильвер оба раза становился на его сторону. Долговязый Джон всегда был за соблюдение правил; он даже посулил. Флинту черную метку.

С той самой поры Флинт возненавидел Ника, хотя трудно сказать, как бы он обошелся без него: француз был хитрая бестия и урвал бы львиную долю добычи, если бы не Ник.

Старый ворчун Бонс всегда жаловал Ника и ко мне относился хорошо. Он учил меня мореходному делу, и я позволю себе сказать, что был способным и внимательным учеником.

Правда, в боях я особенно не отличался, больше помогал Дарби на камбузе. Это открыло мне доступ на корму, к «господам»; там я и проведал о том, что Флинт задумал смелый налет, суливший нам небывалую добычу.

А пока все шло как обычно, безмятежные дни чередовались со шквалами. Помню, мне больше всего по душе были «концерты», которые иногда затевались на палубе обычно в тихие лунные ночи. «Господа» и «чернь» собирались на баке и шкафуте, а полуют превращался в подмостки для скрипачей и плясунов. Как сейчас слышу и вижу: скрипки, пиликающие всякие диковинные мелодии, и босые ноги, отплясывающие по надраенной палубе. Остальные — у многих были хорошие голоса — в это время пели песенки своего детства, напоминавшие им о доме, о давно минувших годах.

В общем-то все они были дурные люди, Джим, но лишь единицы, вроде Пью и Флинта, — совсем отпетые мерзавцы, а другие, особенно бывшие каторжники и ссыльные, знали когда-то мирную жизнь у домашнего очага. И когда они пели в те лунные ночи, вы не отличили бы их от крестьян из нашей деревни. А теперь мы подошли к тому времени, когда Флинт и ле Бон сговорились вместе напасть на Санталену — маленькую колонию на Мэйне, где собиралась часть «Серебряного каравана».

До сих пор атаки на «Серебряный караван» сводились к налетам на отдельные суда, идущие к месту сбора; теперь же было задумано дерзкое предприятие, которое можно сравнить только с походом капитана Моргана на Панаму.

Хотя в Санталене было не так уж много домов, она играла очень большую роль. Отсюда корабли выходили под надежной зашитой эскорта и могли уже не опасаться пиратов. Но примерно за месяц до отплытия каравана представлялась возможность застигнуть врасплох от четырех до десяти транспортов, охраняемых лишь пушками форта, и освободить от драгоценного металла склад на берегу. Да и в трюмах судов было чем поживиться.

Кстати, мне вспомнилась одна вещь, которая может вас заинтересовать. Когда мы попадали в те края, то обычно запасались пресной водой на одном из Подветренных островов. Это был даже не остров, а скорее длинная высокая скала, с виду напоминающая гроб. Мы называли ее «Сундук Мертвеца», и пиратская песенка, которую вы так часто слышали на «Испаньоле», посвящена как раз этой скале. За много лет до того на ней очутились пятнадцать буканьеров, спасшихся с разбитого корабля. Сильвер рассказывал мне, что им удалось выловить несколько бочонков рома, прибитых волнами к берегу, а есть, понятно, было нечего, и когда их подобрал один из кораблей Девиса, все они были мертвецки пьяны...

Флинт разузнал все о Санталене от юнги, единственного уцелевшего из кучки пиратов, высаженных той весной на необитаемом островке у Барбадоса. Всего их было шестеро. А вышло это вот как: пиратский капитан плохо ладил со своей командой и разделался с вожаками, прибегнув к подлому трюку, — отправил их на берег за черепахами, и бросил там на верную смерть, подкупив седьмого увести лодку.

Правда, у брошенной шестерки было оружие, несколько дней они стреляли птиц и ели их сырыми. Потом двое поссорились и убили друг друга. Еще трое помешались и тоже умерли, так что мы застали в живых одного лишь юнгу, парнишку лет пятнадцати. Он соорудил себе навес из одежды умерших товарищей, кормился черепашьими яйцами и дотянул до появления «Моржа».

Звали этого юношу Джордж Мерри — тот самый Джордж, который хотел выпустить из вас кишки на Подзорной Трубе, Джим, да только Бен Ганн тоже не зевал, укрывшись в кустарнике! Я не испытывал никаких угрызений совести, когда отправил его на тот свет. Джордж Мерри всегда отличался склочным и вероломным нравом. Однажды он получил выволочку от Сильвера за продажу метисам корабельного имущества; ему даже обрывок старого каната нельзя было доверить.

Джордж вполне вознаградил Флинта за свое спасение с голого островка. Годом раньше Мерри был юнгой на одном «купце» и наблюдал рождение Санталены,— его судно доставило тес на строительство форта. Он знал, сколько пушек в крепости и какого они калибра, знал, как подобраться к поселку с суши, каков гарнизон, сколько в нем колонистов и сколько опытных солдат из Европы. Флинт и ле Бон разработали хитроумный план набега, который сулил самую крупную добычу, какая когда-либо приходилась на долю двух судов с тех пор, как Ингленд и его сообщники перехватили в Персидском заливе паломников, шедших в Мекку.

План был бесспорно хорош. Я считал так тогда, считаю и теперь, ведь вон какой куш мы обхватили, но что поделаешь, если счастье отвернулось от Флинта в тот самый день, когда мы вышли из Санталенской гавани.

Флинт замыслил разделить свои силы: француз на закате совершит отвлекающее нападение с моря, а мы в это время высадимся на берег в десяти милях от Санталены, за болотистой низиной, прикрывающей подступы к поселку с севера. Ле Бон ждет нашего сигнала и крейсирует в виду берега, за пределами досягаемости пушек форта, пока мы не займем исходную позицию для ночного марша вверх по реке до висячего моста, про который рассказал Джордж Мерри. Оттуда мы незаметно спускаемся к морю и атакуем форт с суши; если встретим отпор, француз поддержит нас с моря огнем всех своих пушек.

Вычислив, что на предварительные маневры уйдет два дня, мы взяли курс на Мэйн и расстались с «Павой» в дневном переходе от Санталены. Француз пошел на юго-запад, «Морж» — прямо на север; Билли знал одну глубокую речушку, которая впадала в море как раз посередине между Картахеной и облюбованной нами целью.

Вечером Сильвер собрал всех людей на корме и объявил, что нас ждет добыча, которая позволит каждому, кто пожелает, навсегда оставить море и стать состоятельным джентльменом, завести собственный дом, экипаж и столько же рабов и жен, сколько есть у короля Дика на Мадагаскаре.

Затем он разбил нас на отряды. Два десятка человек оставались на корабле, остальные (сто тридцать один человек) должны были высадиться с лодок на берег, причем только ночью, чтобы нас не обнаружили с суши. Правда, туземцы не стали бы предупреждать испанцев, но мы могли нарваться на белого охотника.

Все шло, как было задумано. Мы разместились в шести шлюпках: из тех, кого вы знаете, на «Морже» остался один лишь Боне. Флинт и Большой Проспер сидели в первой шлюпке, другими командовали Сильвер, Пью, Хендс, Андерсон и Ник. Я плыл с Ником, наша шлюпка была замыкающей.

Джордж Мерри, наш проводник, шел с Флинтом. Две долгие ночи длился трудный переход, который потребовал немалого напряжения сил. Наконец мы добрались до болота в дельте реки, на подступах к Санталене. Люди спрятались в укромном месте на берегу, после чего Флинт велел затопить шлюпки.

Понятно, пираты не обрадовались, видя, как уничтожалось их единственное средство к спасению. Один верзила из числа плимутских каторжников даже выразил вслух свое недовольство. Флинт дал ему высказаться, потом застрелил на месте. После этого уже никто не спорил.

Целый день мы провели в засаде, осаждаемые тучами зловредных насекомых. Двоих или троих поразил солнечный удар, еще один был укушен ядовитой змеей и умер меньше чем через час. Мы облегченно вздохнули, когда сгустились сумерки и начался марш вверх по реке. Миль через десять-двенадцать отряд и впрямь достиг мостика, связанного местными жителями из лиан.

Мостик не охранялся, и мы пошли по нему гуськом. Переправляться здесь было все равно что идти с корзиной угля по канату над оловянным рудником в Корнуолле. По настоянию Израэля мы взяли с собой бронзовую пищаль, и несшие ее пираты по милости пушкаря чуть не угодили прямо в пасть к хищным рыбам и аллигаторам, которыми кишела река.

Начало штурма было приурочено к восходу солнца. Топкая местность и всевозможные лишения, которые мы перенесли в пути, подорвали наши силы, и было непохоже, что мы сможем нанести сокрушительный удар. Но Сильвер показал себя превосходным командиром. Ник говорил после, что если бы Долговязый Джон избрал честный путь, он мог бы стать генералом или адмиралом и прославить свое имя в веках; и я думаю, Ник был прав: Джон умел добиться успеха там, где другой ни за что не справился бы, — лишь бы впереди маячила славная добыча.

Примерно на полпути до побережья Ник передал мне свой мушкет. Он тащил тяжелый сверток из парусины, с которым ни за что не хотел расстаться. Я никак не мог понять, что за тяжесть такая в этом свертке, но Черный Пес объяснил мне, что это, должно быть, боеприпасы для пищали.

В тот самый миг, когда небо над заливом начало светлеть, мы наконец-то выбрались из топи и увидели первые признаки поселения. У самой реки стояло на сваях что-то вроде заставы, а на берегу стирала одежду метиска. Один из наших пополз через камыш и схватил ее.

Пленница ответила на все вопросы Флинта. Дело обошлось без угроз — взглянув на его синее лицо, она решила, что это сам дьявол вышел из мангровых зарослей. Мы узнали, что в домике на сваях находится всего двое солдат, остальных отозвали, чтобы подкрепить гарнизон, так как в прибрежных водах появился пиратский корабль.

Флинт спросил, сколько судов стоит в заливе и сколько боеспособных людей в Санталене. Она сказала, что судов пять: четыре из «Серебряного каравана» и один люгер, он зашел недавно на починку. Гарнизон состоит из полуроты пехотинцев и двадцати человек местного караула. Да еще есть моряки, которые сошли на берег.

Эта новость озадачила нас. Выходило, что нам противостоят не менее сотни человек, из них половина — опытные солдаты. И если моряки тоже окажут достойное сопротивление, мы можем обломать зубы о Санталену...

Израэль и Черный Пес прокрались в домик и мигом перерезали глотки часовым. Затем мы двинулись через камыш к двум рядам деревянных домов, которые составляли всю Санталену.

Сигналом для ле Бона должен был явиться «Веселый Роджер» на флагштоке бастиона. Таким образом, мы не могли рассчитывать на помощь с моря, пока не захватим форт, да и тогда ле Бон рисковал поразить ядрами своих. В крайнем случае, сказал мне Ник, француз высадит десант.

Первым попался нам сонный мулат, который вышел снять ставни с окон своей лавки. Мы набросились на него, не дав ему опомниться, и минуту спустя улицу заполнили вымазанные илом, орущие пираты. Они неудержимым потоком хлынули к берегу, где улица разветвлялась. Одна дорога вела на восток, к дому губернатора, другая — на запад, к форту, который стоял примерно на полпути к одному из двух мысов, замыкавших бухту.

По правде говоря, порт представлял собой довольно хлипкое вооружение из привозного леса, окруженное неглубоким рвом, в котором в эти часы не было воды из-за отлива.

Бастион соединялся с улицей подъемным мостом, и мост был спущен — непростительная глупость, ведь гарнизон знал, что с моря подошли пираты. Потом уже выяснилось, мы подоспели в то самое время, когда комендант собирался выйти из форта, чтобы проверить посты.

Я бежал изо всех сил, пытаясь сообразить, что же мы станем делать, когда окажемся у стен бастиона. Как-никак, высота их не меньше пятнадцати футов, а вместе со рвом и того больше, а у нас никакой лестницы нет.

Право же, мне следовало догадаться, что Флинт и это предусмотрел. В следующую секунду меня сбило с ног взрывом, которого земля заходила ходуном, а в воздух взвился вихрь песка и обломков.

Ник подорвал мину под самыми воротами форта; одну створку отбросило далеко в сторону, другая распахнулась и повисла на массивных петлях. Оказалось, что в таинственном свертке он принес самодельную «адскую машину», равную по силе двенадцатифунтовому ядру. В открывшуюся брешь могло проникнуть по три человека в ряд, и первыми ворвались в бастион Большой Проспер и Флинт, который с яростными криками рубил налево, и направо. Оглушенные взрывом солдаты были сметены, словно кегли. Быстрее, чем это расскажешь, мы рассыпались по всему форту и штурмовали главное здание, преследуя отступающих.

Комендант и два офицера попытались укрепиться в одном из верхних помещений, но Израэль направил на забаррикадированную дверь свою пищаль, и когда мы раскидали обломки, то обнаружили трех покойников. Бастион был наш.

Флинт послал меня и Андерсона поднять наш флаг; не прошло и пятнадцати минут с начала штурма, как над фортом уже развевался «Веселый Роджер».

Тем временем Сильвер атаковал дом губернатора. Сам идальго и его супруга были в постели — где еще быть им в четыре часа утра! — но патруль, только что сменившийся с поста в гавани, успел застрелить троих или четверых пиратов. Тем не менее, когда мы подоспели, Долговязый Джон уже связал губернатора и его домочадцев.

Возвращаясь вдоль берега, я увидел, как «Пава» медленно входит в маленькую гавань. Пушки стоявших на якоре кораблей молчали. Не иначе, их капитаны увидели «Веселый Роджер» над фортом и смекнули, что сопротивляться нет смысла.

Флинт первым делом вызвал на берег ле Бона с половиной его команды; вторая половина должна была держать на прицеле суда испанцев. Головорезам ле Бона велели охранять форт, куда мы согнали уцелевших солдат гарнизона; кроме того, французы расставили мушкетеров вдоль всей улицы, на случай, если санталенцы задумают освободить своего губернатора.

Вы не должны забывать, что в поселке еще находилось двести с лишним вооруженных испанцев с кораблей, и кто мог поручиться, что никто из людей идальго не ускользнул из поселка и не скачет во весь опор в Картахену за помощью.

Флинт прикинул, что половина добычи должна быть на берегу, другая половина на кораблях. Он решил начать с первой половины, а суда предупредить, чтобы не двигались с места, иначе их угостят изо всех пушек форта и «Павы».

А когда к бухте вскоре подошел и «Морж», испанские моряки, наверно, потеряли всякую надежду прорваться в море. Откуда им было знать, что у Билли Бонса всего двадцать человек!

Итак, Флинт, во всяком случае до конца этого дня, оказался полным хозяином положения. Пришло время заняться губернатором, который все еще сидел связанный в своем доме. Нам нужны были ключи от сокровищницы, единственного каменного здания во всем поселке. Дверь не уступала в прочности хорошим городским воротам, и вряд ли удалось бы ее взорвать, даже если бы у нас была взрывчатка.

Ле Бон и Пью предлагали засунуть старику между пальцами ног запальный шнур и поджечь, но Ник убедил Флинта разрешить ему потолковать с пленниками.

Флинт хорошо знал гордый нрав испанцев, он сказал, что дает Нику на переговоры полчаса и ни минуты больше. Если старик упрется, он и все его люди подвергнутся пытке огнем.

Ник решил испытать твердость женщин. Он сказал им, что только ему под силу убедить пиратов не жечь поселок и не истреблять все мужское население, включая малолетних. А что до женщин, то их, и белых и цветных, сделают рабынями, если не будет выдан ключ от сокровищницы.

Жена идальго не поддалась. Она была такая же храбрая и гордая, как ее супруг, и только честила Ника по-испански. Для женщины она бранилась совсем недурно, и плевалась тоже, чем немало меня удивила, ведь я считал ее благородной.

Зато сестра губернатора, тучная женщина, вся в побрякушках, которые звенели при каждом ее вдохе, оказалась сговорчивее. Когда Ник сказал, что Флинт готов подвесить ее брата за ноги и вертеть над огнем, как вертят свиную тушу, она залилась слезами и выпалила, что ключи от сокровищницы лежат в тайнике под кроватью идальго. Бедная женщина кричала, что пожертвует не только всеми сокровищами Санталены, но и рубиновым ожерельем, в котором была на приеме у испанского короля в Мадриде, — только бы мы не убивали их.

Думаю, Ник был рад не меньше моего, что обошлось без пыток. Флинт, который не забывал следить за морем, тоже был доволен, хотя и по другой причине: ему не терпелось управиться и уйти, пока не нагрянул эскорт.

Короче, мы прибрали к рукам все золото — сто десять слитков, да сверх того пятьдесят три мешка монет. Никто из нашей шайки не видел еще столько денег зараз; большинство вообще не представляло себе, что в Новом Свете могут существовать такие богатства.

Кроме того, нам досталось четыреста одиннадцать слитков серебра — целое сокровище! — и множество рубинов, топазов, изумрудов и бриллиантов на брошках, брелках и часах. В добычу входило также оружие тонкой работы, главным образом пистолеты и рапиры, инкрустированные драгоценностями.

Пока шла погрузка, Флинт следил, чтобы никто не выпускал из рук оружия, и сам стоял на пристани, держа в каждой руке по пистолету. Кругом раздавались ликующие крики, а он хоть бы раз улыбнулся.

Солнце уже приготовилось нырнуть в мангровые заросли за поселком, когда из форта явился Израэль. На берегу еще лежало серебро и вид сокровища доставил пушкарю такую радость, что он засвистал веселую песенку.

Вдруг Флинт подошел к нему и прорычал:

— Крепостные пушки заклинены?

— Нет, капитан, еще нет, а куда спешить — ведь Билли еще не бросил якоря!

Флинт взорвался, как петарда.

— Куда спешить, чурбан безголовый? — заорал он. — До темноты мы уже должны приняться за транспорт, а с утренним приливом выйти на Тортугу. Может, ты хочешь, чтобы нас отправили в преисподнюю, пока мы тут копаемся?

Видели бы вы, как Израэль Хэндс припустил к форту, — только пятки засверкали. Меньше чем за час он вывел из строя пушки форта и залил водой пороховой склад.

Шлюпок было предостаточно, и, погрузив последний слиток на борт «Павы», мы принялись за суда.

До утра мы прочесывали транспорты, по полсотни человек на каждом; добычу перевозили на «Моржа». Мы не спали уже третью ночь и прямо-таки валились с ног, но Флинт с его пистолетами не отходил от нас, да и Сильвер был начеку. Глоток рома — вот и все, чем мы могли подкрепиться.

На рассвете, ровно через сутки после того, как мы выбрались из топи, все сокровища Санталены были уложены в наши трюмы, и мы снялись с якоря.

«Пава» отплыла немногим раньше нас, и я до сих пор не пойму, как это могло случиться, что мы так быстро потеряли друг друга. Мы шли одним курсом — на Тортугу, делить добычу, — но под вечер спустился легкий туман, а когда он незадолго до полуночи рассеялся, француза и след простыл. Сразу прошел слух, что ле Бон улизнул неспроста, ведь на его корабле находилось почти все золото и серебро.

Как бы то ни было, итог оказался бедственным для француза, да и для нас тоже: плыви мы вместе, ле Бон не попал бы в такую переделку. Да и все обернулось бы иначе, если бы мы, как намечалось, дошли до Тортуги.

На третий день после выхода из Санталены около полудня умеренный западный бриз донес до нас звуки пушечной стрельбы. Где-то за горизонтом шел бой, и Флинт тотчас велел рулевому править в ту сторону.

Вскоре мы увидели облако дыма, а затем Сильвер, глядя в подзорную трубу, громогласно возвестил:

— Разрази меня гром, если это не наш француз нарвался на испанский военный корабль!

Так оно и было, причем ле Бону явно приходилось туго. Приблизившись, мы увидели, что «Пава» потеряла грот и бизань; среднюю часть палубы охватило пламя, и в воздухе расплылся густой черный дым. Испанский корабль громил француза почем зря, стоя в двух кабельтовых от него.

Флинт мигом смекнул, как действовать.

— Поднять красно-желтый флаг! — скомандовал он. — Пушкари, по местам и ждать, когда подойдем вплотную. Хендс, без моей команды огня не открывать!

Пушкари побежали вниз, а Флинт продолжал:

— Сильвер, выдать всем на палубе шишаки! Сейчас дон испанец получит такую помощь, от которой ему не поздоровится!

Сильвер понял его с полуслова. У нас было достаточно испанского снаряжения, чтобы устроить небольшой спектакль на полуюте. Сильвер и Бонс раздали шишаки и кожаные куртки, затем приказали нам стать вдоль больверка, кричать и размахивать руками. Тем временем Бонс повел наш корабль между двумя сражающимися сквозь облако дыма, затмившего солнце.

Мне кажется, испанский капитан, увидев наш маневр, смекнул, что к чему, да только поздно он спохватился. Очутившись борт о борт с испанцем, мы в упор дали залп ядрами и картечью. Последствия были ужасны, высокий корабль сразу накренился под углом сорок пять градусов. Вообще-то второй залп был уже не нужен, но пушкари «Моржа» не поленились добить противника. Пламя охватило его паруса, люди пачками прыгали за борт. Еще один поворот, и мы подошли к окутанному дымом французу, в тот же миг испанец со страшным грохотом взорвался.

Теперь все наше внимание обратилось на «Паву». Подходить к ней вплотную было опасно, огонь легко мог перекинуться к нам, поэтому мы легли в дрейф и живо спустили шлюпки. Наше счастье, что Билли настоял на том, чтобы взять с собой захваченные в Санталене лодки взамен затопленных нами при высадке на берег.

Я в числе первых ступил на палубу француза, и хотя душа моя успела уже очерстветь, мне стало не по себе. Вне сомнения, «Паве» до нашего прихода достался не один залп: кругом лежали мертвые и умирающие — половина команды, включая самого ле Бона, его штурмана и старшего пушкаря. Уцелевшие передавали друг другу ведра, борясь с огнем в средней части палубы. Не говоря ни слова, мы кинулись помогать.

Никогда не забуду два последующих дня.

Не будь «Пава» так сильно повреждена, мы могли бы не спеша перенести сокровища на «Моржа», а затем бросить ее. И мы начали было грузить золото в шлюпки, но погода ухудшилась, и всех послали на помпы. Стоило ослабить темп, как корабль оседал, все больше кренясь на левый борт. Еще до ночи нам пришлось сбросить в море все пушки и прочий груз; одна восьмерка сменяла другую на помпах — мы качали, не жалея сил.

Понятно, теперь мы не могли идти на Тортугу, «Пава» связала нам руки, и появись вдруг еще один испанец, мы не успели бы сделать ни одного выстрела. На наше счастье, неспокойное море оставалось пустынным, и, взяв «Паву» на буксир, мы потащились на юго-восток, чтобы у ближайшего островка передохнуть и очистить трюмы разбитого судна.

Случилось так, что ближайшим оказался остров Кидда. До него было два дня хода при попутном ветре, и мы потянулись туда, следуя друг за другом, словно два подраненных гуся.

Погода продолжала портиться, и Билли, чтобы управлять «Моржом», нужно было не меньше семидесяти человек. Примерно столько же осталось на «Паве» откачивать воду. Мы сменялись на помпах каждые полчаса, урывая минуты для еды и отдыха. Только страх потерять золото придавал нам силы выдерживать этот каторжный труд. И Сильвер не без умысла напомнил, что гибель семидесяти восьми человек из команды ле Бона увеличила долю остальных...

...Любопытно расположен остров Кидда, он же Остров Сокровищ.

В этой части Карибского моря, от Пуэрто-Рико на юг и юго-восток до самого Тринидада, широкой дугой протянулись Малые Антильские острова. По обе стороны от главной дуги лежат на отшибе уединенные островки, но большинство из них, подобно Сундуку Мертвеца, представляют собой почти голые скалы, и только остров Кидда достигает сравнительно крупных размеров.

Флинт прикинул, что если мы доберемся до Южной стоянки, а еще лучше — до Северной бухты, можно будет посадить «Паву» на мель и разгрузить ее трюмы, а потом почистить днище «Моржа» и идти на Тортугу: ведь у нас, помимо золотых слитков, было немало добра для скупщиков. Наши «господа» — Флинт, Бонс, Сильвер, Хендс, Пью и Ник — сошлись на том, что этот план всего полнее учитывает разные обстоятельства. Команда тоже его одобрила, не зная, конечно, что Флинт и Сильвер замыслили оставить команду «Павы» на бобах, считая, что ле Бон хотел их надуть.

Нам опять здорово повезло. Погода неожиданно наладилась, и мы вошли в Северную бухту, никого не встретив по пути.

Ох и обрадовались мы, Джим, когда увидели над горизонтом знакомые вершины! Вряд ли у меня хватило бы сил еще один час качать воду, к тому же мы не сомневались, что весть о набеге на Санталену уже дошла до Панамы и все испанские корабли в Мэйне разыскивают нас.

Билли перешел на «Паву» и во время прилива посадил ее на мель под самыми деревьями — там, где вы видели ее в последний раз, — а мы сошли на берег, чтобы, как было заведено, поставить защитную батарею и подготовить «Моржа» к килеванию.

Всю добычу свезли на остров и разложили на четыре кучи — золотые слитки, серебряные слитки, монеты и оружие. И уж поверьте мне, Джим, любая из этих куч представляла целое состояние.

Когда все подсчитали и рассортировали, а «Морж» начал обретать свой прежний вид, Флинт велел всем собраться в час отлива. Прошел слух, что Сильвер будет говорить про дележ и про будущие дела. И вот мы сидим на горячем песке...

Стоит мне закрыть глаза, Джим, и я как сейчас все вижу.

Солнце светило над деревьями, над берегом плыл свежий, бодрящий запах смолы от сосен на двуглавой вершине, сладко пахли лесные цветы. Большинство людей сидели голые по пояс, обвязав голову от солнца яркими платками; пояса и портупеи они отложили в сторону.

Какой только народ тут не был — англичане, французы, голландцы, испанцы, левантинцы, мавры, курчавые негры, тьма метисов из всех поселений Мэйна. Были тут старики — лысеющие, с седыми бакенбардами — и мужчины в цвете лет, вроде Ника и Сильвера, и безусые парни, слишком юные для такой компании. И все они не сводили глаз с Сильвера, разве что изредка косились на разложенную на песке добычу, чтобы убедиться, что на нее никто не покушается.

Сильвер сдернул с головы шляпу и оглядел нас, лучезарно улыбаясь. Я до сих пор слово в слово помню, что он нам тогда говорил.

— Друзья, — начал он. — Когда мы подписывали контракт, я говорил кое-кому, что вы родились под счастливой звездой, и сдается мне, я оказался прав — д-да, поглядите туда, и вы согласитесь. За вас думают такие люди, как я и капитан, и сейчас самое время сказать об этом напрямик, как положено настоящим морякам, потому что нам еще придется немало поломать голову, чтобы переправить добычу в такое место, где мы пустим ее в оборот, как положено джентльменам удачи! А дело все в том, что сейчас мы не можем идти с нашей добычей прямо на Тортугу, придется подержать ее здесь, пока «Серебряный караван» не уйдет подальше, вместе с кораблями военного эскорта!

Что тут было, скажу я вам! Словно гром раскатился по рядам сидевших вокруг пиратов. Несколько человек вскочили на ноги, стараясь его перекричать. Ведь все настроились на немедленный дележ, и слова Долговязого Джона были для них горькой пилюлей. Однако он умел заставить слушать себя. Достаточно было ему обвести нас строгим взглядом и поднять в руке шляпу, как воцарилась тишина, и Джон продолжал:

— Запомните: вице-король мечтает украсить свои виселицы вашими особами не меньше, чем занять королевский трон в Мадриде! Идти теперь на Тортугу с нашей добычей — это же все равно что добровольно сложить сокровища на пристани Кадикса или явиться на главную площадь Панамы с петлей на шее! «У нас быстроходный корабль, мы можем уйти от погони, либо принять бой», — скажете вы. Верно, судно и впрямь доброе, — а сколько у нас груза? Вы мне вот что скажите: что с нами будет, коли до схватки дойдет? Потеряй мы хоть одну стеньгу — и крышка, и вообще, какой бой, когда повернуться-то негде! Один меткий залп — и наша песенка спета, один риф — и прощай вся казна! Нет, лучше всего не спешить, схоронить добычу здесь, в надежном месте, после чего вернуться за ней на двух, даже на четырех судах, потому что плох тот купец, который кладет все яйца в одну корзину!

Вторая часть речи Сильвера произвела заметное впечатление. Он совершенно верно сказал, что корабль, набитый золотом, мало пригоден для боя; куда там сражаться, когда на уме только одно: как бы улизнуть с добычей. Верно было и то, что чем дальше караван с эскортом уйдет в океан, тем больше надежд найти поселение, где нам окажут радушный прием.

Вдруг встает Джоб Андерсон и задает вопрос, который, без сомнения, беспокоил большинство пиратов.

— Ну ладно, Джон, допустим, мы с тобой согласились, сейчас не время выходить с добычей в открытое море — но кто же будет хоронить сокровище? Кто будет знать, где оно спрятано?

Его поддержали дружные возгласы, и Сильвер снова заулыбался. Он чувствовал, что самое трудное позади и команда опять в его руках.

— Вопрос прямой, Джоб, и ответ должен быть таким же прямым! — воскликнул он. — Верно, в нашем положении не очень-то приходится доверять друг другу, и лично я предпочел бы не связываться с таким делом — господи, пронеси, как говорится. Может, кто-то и доверяет мне, но я ничуть не обижусь, если другие откажут мне в доверии! Но ведь кому-то надо взять на себя эту задачу; и если хотите знать мое мнение, так, по-моему, лучше всего, как у нас заведено в серьезных делах, тянуть жребий. «Господа» — отдельно, «чернь» — отдельно, чтобы не было подвоха! «А дальше?» — спросите вы. А дальше все будет очень просто. Кому выпадет жребий, те останутся здесь зарывать сокровища, а мы ждем на борту сигнала, что дело сделано, после чего мы забираем их и держим, так сказать, заложниками, покуда не сбудем остальное барахло на французской Тортуге, снарядим суда и вернемся на остров для большого дележа!

— Сколько же надо выбрать? — крикнул Джордж Мерри.

— Как можно меньше, — отчеканил Сильвер. — Чем меньше их будет, тем легче за ними уследить, сдается мне!

В конце концов постановили, что «господа» выделяют одного представителя, а лопатами работать будет всего шесть человек. Нелегкий труд предстоял им с такой огромной добычей!

Жеребьевка состоялась в ту же ночь при свете костров, разведенных на берегу. Поверка показала, что «господ» десятеро, а «чернь» насчитывает сто семьдесят восемь человек. В жеребьевке не участвовали раненые, которым тяжелая работа на берегу была бы не под силу. Ник приготовил сто семьдесят восемь ярлычков, пометил крестиками шесть, после чего положил все в медный котел, который поставили между двумя самыми большими кострами.

«Чернь» первой тянула жребий. «Господа» окружили котел, а пираты подходили один за другим и доставали бумажку, после чего отходили в сторону.

Первые тридцать-сорок бумажек оказались без пометки, и напряжение достигло предела, когда наконец один из французов вытащил крест. Почти сразу же вслед за этим ярлык с меткой попался мулату, который перешел на «Моржа» с одного из наших призов.

Еще человек двадцать взяли чистые ярлычки, потом крест достался коренастому здоровиле, бывшему контрабандисту из Западной Англии, затем опять французу и, наконец, голландцу из нашей команды. Осталось полтора десятка человек — и один, последний, крестик.

Ей-богу, Джим, с меня пот катил градом. Мне ничуть не улыбалось закапывать золото в такой вероломной компании. Но жеребьевка была для всех, а тут еще Ник заметил, что я мешкаю, и воскликнул:

— Подходи, Бен, дружище, — ты единственный среди нас, кто за деньги рыл ямы, раньше чем стать джентльменом удачи!

Я шагнул вперед под общий хохот — все знали, что я был в прошлом могильщиком, — сунул руку в котел, взял ярлычок и стал его развертывать. Бумажка была сложена вчетверо, и дрожащие пальцы не хотели меня слушаться, наконец я справился и в беспокойном свете костра увидел... Шестым заложником оказался я.

Не помню точно, что было потом. Кажется, я ушел подальше от костров, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Все остальные обступили котел — предстояла еще жеребьевка среди «господ», — и внезапно раздался крик, который, наверное, было слышно на другом конце острова. Ник подбежал ко мне и сказал, что жребий пал на Флинта.

Худшей новости я не мог услышать. Остаться на берегу в обществе Флинта, пятерки головорезов и груды золота — от такого задрожали бы колени и у человека похрабрее меня, Джим.

Глава пятая

На следующее утро произошло нечто странное. Сильвер собрал нашу шестерку, отвел в сторону и объявил, что, пока не отчалит «Морж», мы должны находиться отдельно от всех, а именно в хижине на южном берегу залива, которую обычно занимал Флинт.

Мы побрели к хижине — двое французов, мулат, голландец, беглый каторжник-англичанин и я, — развели свой костер, чтобы приготовить еду, и тут мне вдруг пришла на ум история, которую я слышал от одного индейца. Он рассказывал про обычай своих языческих сородичей в Перу: как они, когда просили дождя у богов, приносили человеческие жертвы, а предназначенных для этого юношей и девушек до самой церемонии жертвоприношения держали обособленно, запрещали до самой церемонии с ними разговаривать и даже смотреть на них. Сами понимаете, от такого воспоминания я не повеселел.

Тем временем остальные пираты укладывали золото, половину серебра, монеты и самое дорогое оружие в ящики; вторую половину серебра было решено увезти с собой. Всего было девять ящиков — четыре с золотыми слитками, два с монетами, один с оружием и два с серебром. Оружейный мастер выжег на них клеймо «Моржа». Только ящик с оружием оказался неудобным для переноски, к остальным приделали толстые веревочные ручки.

Закончив работу, все, кроме нескольких «господ», отправились на корабль, и к ночи на берегу воцарилась непривычная тишина. Лишь позднее, когда на «Морже» раздали ром, над заливом поплыли приятные звуки песни.

Флинт не появлялся, и мы сгрудились вокруг нашего костра, чтобы поужинать. Нам было жутко и одиноко на пустынном берегу, где еще днем гудели голоса и толпились люди. Луна пока не взошла, и лес казался угрюмым и черным. Конечно, у нас был ром, но он почему-то не брал нас в ту ночь. Мы говорили вполголоса, и, помнится, наш разговор был совсем не похож на обычные беседы пиратов. Один из французов, молодой парень по имени Базен, спел трогательную песенку про свой родной дом в краю вина, около Бордо; от Этой песни у меня сжалось горло... Когда пришло время спать, выяснилось, что хижина мала для шестерых, и я лег на воле, укрывшись своим плащом.

Уже за полночь я вдруг проснулся: кто-то дергал меня за плечо, одновременно зажимая мне рот рукой.

Я сел и при свете взошедшей луны увидел Ника; в тени под деревьями стоял еще кто-то. Не говоря ни слова, Ник жестом предложил мне встать и идти за ним к опушке. Здесь я разглядел, что второй человек — Джон Сильвер.

— Бен, — сказал Ник, убедившись, что нас не услышат в хижине, — ты вернешься на корабль с Джоном.

— А как же моя работа? — спросил я. — Ведь я выбран честно, по правилам.

— Ты — да, — ответил Ник.— Но Флинт — нет, и мы с Джоном решили последить за ним. Так что делай, как я сказал, ступай с Джоном. И если Флинт задумал какую-нибудь каверзу, ему придется иметь дело со мной.

— Он смекнет, что вы его раскусили, и сразу убьет вас, — сказал я.

— Пусть попробует! — Ник подмигнул Сильверу. — Да у него не будет выбора, придется взять меня с собой, ведь корабль уже отойдет. С началом отлива «Морж» покидает бухту, а когда поднимется солнце, он будет уже далеко. На-ка, выпей!

Он протянул мне склянку с какой-то жидкостью, пахнущей камфарой.

— Что это? — спросил я.

— Это поможет тебе прикинуться больным, — объяснил Ник. — А на самом деле, кроме пользы, ничего не будет, положись на меня!

По правде говоря, я был только рад, что мне не надо оставаться на острове в обществе Флинта, да и секрет тайника давил бы на мою душу тяжелее, чем десять пушечных ядер. Однако я видел, что они готовят какой-то подвох, и беспокоился за Ника.

— Когда тебя увидят на борту, Джон скажет, что ты захворал и в последнюю минуту я заменил тебя, — добавил он. — Так что на этот счет не беспокойся. Им один черт, кто останется на берегу, — ты или я.

Разговор был исчерпан, я сделал добрый глоток из склянки и вернул ее Нику. Сильверу не терпелось сесть в гичку, причаленную к берегу поодаль, и он поторопил нас.

— Ладно, идет, только держите наготове пистолеты и кинжал, — предупредил я Ника.

Он усмехнулся и протянул мне руку.

— Мы с тобой не раз в переделках бывали, Бен, — сказал он.

Это были последние слова, которые мне довелось услышать от Ника.

...Мы вернулись на судно без происшествий. Все было готово для выхода в море, и буканьеры лежали вповалку на палубе, забывшись в пьяном сне. Только вахтенные бодрствовали в ожидании отлива, да на корме виднелась коренастая фигура Билли Бонса. Я спрашивал себя, можно ли положиться на Сильвера, и разделяет ли Билли его подозрения относительно Флинта. Во всяком случае, Боне, увидев меня, ничего не сказал, а через два часа всю команду вызвали поднимать якоря, и вскоре «Морж» уже вошел в пролив и лег на курс норд-вест, оставив Фок-мачту с левого борта.

Не знаю, что за снадобье дал мне Ник, но, видно, в нем было примешано снотворное: весь этот день, да и последующий тоже, меня одолевал сон, и все решили, что у меня болотная лихорадка, а то и что-нибудь похуже.

Стояла жаркая погода, почти без ветра, и команде не было покоя: мы все время лавировали в двух-трех милях от берега, чтобы не терять из виду Подзорную Трубу.

Утром пятого дня, когда мы подошли поближе, на полуюте вдруг раздался громкий крик, и тотчас палуба загудела от топота ног.

Я уже почти оправился и спросил одного из пиратов, в чем дело. Он ответил, что замечен сигнал Флинта, и показал на тонкий столб дыма, поднимавшийся со склонов Бизань-мачты, на западном берегу Южной бухты.

Мы вошли в бухту через пролив между островом Скелета и Буксирной Головой и бросили якорь на глубине четырех саженей.

Вся команда ринулась к левому больверку, и поднялся невообразимый шум. Из-за своего малого роста я не видел берега, но зато услышал возглас Израэля:

— Гром и молния, это Флинт, и он один!

Этих слов было достаточно, чтобы я бросился к вантам бизань-мачты. Поднявшись по ним выше больверка, я убедился, что Израэль прав. Флинт — без своей треуголки, голова обмотана голубым шарфом — медленно греб к судну. Он был один, и когда лодка приблизилась, стало видно, что наш капитан сам на себя не похож и едва управляется с веслами.

— Эгей! — окликнул его Пью.— Где остальные, капитан?

Флинт придержал правое весло, подвел лодку к борту «Моржа», схватил конец, брошенный ему Андерсоном, и привязал за фалинь.

Затем он поднял голову, и мы увидели, что лицо его еще страшнее обычного: бледное как мел, щеки провалились, воспаленные глаза горят, будто угли, в глубоких глазницах. Словно взяли череп и обтянули коричневой кожей.

— Остальные? — прорычал Флинт. — Остальные отдали концы, черт бы побрал эту вероломную сволочь!

Поднимаясь по трапу, он едва не сорвался; пришлось Андерсону спуститься и чуть ли не на руках втащить его на борт.

Когда Флинт ступил на палубу, стояла мертвая тишина. Команда таращилась на него, и он в ответ уставился на нас, обнажив желтые зубы в волчьем оскале.

— Ну, — сказал он наконец,— кто-нибудь жаждет присоединиться к ним?

Правая рука Флинта потянулась к одному из четырех пистолетов, висевших у него на поясе.

Никто не двинулся с места, все молча смотрели на ужасное, зловещее лицо капитана.

— Вы, кажется, ранены! — крикнул вдруг Билли с полуюта.

Он не добавил «капитан», и мне почудилось, что его голос, и без того хриплый, прозвучал еще грубее обычного.

— Так точно, — медленно ответил Флинт, — я ранен, и сделал это подлец-костоправ, когда я разделался с остальными, чтобы они не разделались со мной! Кто это все придумал? Уж я дознаюсь! Кто...

Флинт не договорил. Внезапно он пошатнулся и со всего роста рухнул на палубу. При этом шарф слетел с его головы, и обнажилась длинная рана, похожая на след от плети. Редкие волосы от левого виска к затылку слиплись от крови. Мало кто пережил бы такую рану, и Флинт только чудом остался жив.

— Вот тебе раз, — произнес как всегда невозмутимый Сильвер, — Флинт с раскроенным черепом, а остальная шестерка в земле сырой! А ну-ка, помогите отнести его в каюту. Если он сыграет в ящик, мы все останемся на бобах — сам черт не скажет нам, где тайник!

Вряд ли когда-нибудь на борту «Моржа» так бережно обращались с раненым. Флинта снесли вниз, рану промыли, потом сняли с капитана грязную одежду и уложили его на койку. Двести нянек суетились вокруг него, наперебой предлагая свои способы лечения. В конце концов вмешались Сильвер и Бонс. Израэль и Пью ни на шаг не отставали от них, и все четверо зорко следили друг за другом, точно коты, окружившие кошечку. По приказу Сильвера каюту освободили.

— Все будет в порядке, приятели, за капитана не тревожьтесь! Предоставьте это дело мне, и дайте ему покой!

Юный Джордж Мерри оказался самым недоверчивым.

— А может. Флинт начертил карту? — допытывался он.

— Мы проверили его одежду, половина команды видела, — ответил Пью. — Ничего похожего на карту, так что, сдается мне, у него все в голове.

Те, кто видел, как обыскивалась одежда капитана, подтвердили неутешительное сообщение Пью. С той минуты, как Флинт поднялся на борт, он все время находился у нас на глазах, и было ясно: либо он ничего не доверил бумаге, либо надежно спрятал карту на берегу.

В тот же вечер мы взяли курс на Тортугу; поднялся занавес для последнего известного мне акта в истории «Моржа» и его команды.

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского Л. Жданова

Выдержка для Ахмеда

Моя неопытность внушала опасение и мне, и редакции. Естественно: я получил задание сфотографировать крупнейшего в мире африканского слона по имени Ахмед, живущего в кенийском заповеднике Марсабит. Перед отъездом дама-редактор повела меня в зоопарк в Бронксе взглянуть на живого слона. Слона отделял от нас ров с водой, редакторша чувствовала себя на высоте положения и была чрезвычайно красноречива.

— Взгляните на него хорошенько. Главное для нас — показать характер слона. Показать! Но как? Только не вздумайте снимать разъяренного слона! Это банально.

Я невразумительно хмыкнул: от разъяренного слона я предпочел бы держаться подальше.

— Да, да, слишком банально! Куда интересней, например, слон в дождь, в бурю! Как он ведет себя, когда молнии озаряют асе вокруг?! Какое выражение у него в этот момент? В общем, я не привязываю своей точки зрения, но ваша главная задача — привезти снимок, какого еще не было. И, знаете, чтобы слон выглядел побольше, снимите его с самого близкого расстояния, пусть будут видны бивни и все такое прочее...

Я невольно поежился.

— А что, если просто написать под фотографией — «это самый огромный слон»?

Редакторша засмеялась...

Мне посоветовали обратиться за консультацией к Стэну Уэйману, одному из лучших фотографов-анималистов. Меня очень волновал вопрос: знает ли он заранее, снимая чайку, тигра или козодоя, что получится выдающийся снимок? Или все фотошедевры — результат кропотливого" труда в лаборатории?

Уэйман охотно пустился в разъяснения. Оказывается, глядя в видоискатель, он видит нечто такое, что связано с композицией: выражение морды животного, изящество его форм в момент движения. Вот это самое «нечто» как бы сообщает импульс его указательному пальцу, нажимающему на затвор фотокамеры.

— Хотите верьте, хотите нет,— сказал он, — но я чувствую это пальцем. Прямо-таки чертовщина какая-то.

— Но главное, — продолжал он, — в нашем деле, в фотоанималистике, — это везение и терпение. Однажды мне два с половиной месяца пришлось торчать на Баффиновой Земле в Канаде — я получил задание отснять полярных волков. День за днем колесил я по острову, исходил 200 миль вдоль и поперек, но так и не встретил ни одного волка. Только иногда слышал их отделенный вой где-то высоко в горах. И только когда я перестал их искать и позволил им самим найти меня, тогда я, наконец, увидел их.

— У животных, — поучал Уэйман, — чувства отражаются на морде. Взять хотя бы волков... Я видел, как они смеются, плачут, тоскуют, я видел смущение волчицы. И все эти выражения можно передать с помощью камеры. Я испытывал тот же трепет в указательном пальце... А вот есть животные без всякого выражения. Коза, к примеру. У коз всегда одно и то же застывшее деревянное выражение, которое никогда не меняется. Поэтому, если вы снимаете козу, вам нужно сконцентрировать свое внимание на другом аспекте... динамике, движении. Ее надо снимать в прыжке или в беге. Не дай, конечно, вам бог получить задание отснять козу...

— Увы, — сказал я, — мне очень повезло. Я должен снять не козу, а Ахмеда. Знаете, есть такой слон, самый большой в мире. Редакции, видите ли, необходимо знать, какое у него выражение во время грозы.

— Радуйтесь, что им не понадобилось снять крупным планом его выражение в припадке слепой ярости, — ободряюще заметил Уэйман. — Вот вам последние два совета: нажимайте на затвор пальцем, не бейте кулаком. Это раз. И не забывайте снимать крышку с объектива!

По дороге в Марсабит я остановился на один день у Питера Дженкинса, директора национального парка Меру. Этот идиллический уголок природы находится как раз на полпути между Найроби и Марсабитом. Дженкинс заведует не только парком Меру, но и заповедником в Марсабите. Именно в сферу его компетенции входит и «мой» Ахмед.

— Вы знаете, — доверительно сказал мне Дженкинс, — я двадцать лет прожил на юге Кении, и мне казалось, что уж я-то повидал на своем веку немало больших слонов. Но когда я увидел Ахмеда, я просто не поверил своим глазам; до того он огромен.

— Откуда же он взялся? — спросил я. — Каприз природы?

— Главное, как мне кажется, это наследственность, — задумчиво произнес Дженкинс. — Слоны здесь вообще очень велики. Возможно, это зависит от пищи, а может быть, дело еще и в том, что, начиная с 1912 года, когда

Марсабит был объявлен заповедником, Ахмеда никто не преследует, никто за ним не охотится. С тех пор уже более полувека он ведет легкую жизнь.

— А сколько же ему лет? — поинтересовался я.

— Обычно у слона шесть раз в течение жизни меняются зубы, потому что старые от употребления стираются. Шесть раз, не больше. В седьмой раз они уже не вырастают, и тогда — конец. Тогда слон уже не может поглощать те полтораста кило пищи, которые ему ежедневно требуются.

— Скажите, а как отражается возраст слона на его темпераменте, на его взглядах на жизнь, словом, если можно так выразиться, на его мировоззрении?

— Слоны в этом очень похожи на людей. Чем старше они становятся, тем спокойнее смотрят на жизнь. Они становятся все менее эмоциональными. Все, что их непосредственно не касается, мало их интересует. Им хочется только одного — покоя. Виски у них с возрастом проваливаются, и над глазами образуются впадины. Это явный признак старости. Плечи опускаются, они плохо держат голову, уши обвисают, кожа покрывается сеткой морщин. И ходят они — точь-в-точь старики, ковыляющие, опираясь на палочку.

— А что вы скажете насчет Ахмеда?

— С Ахмедом дело обстоит несколько иначе. Раньше он действительно был спокойный. Но мне кажется, что декрет президента, поставивший его под охрану закона, повлиял на него в худшую сторону. Последние полтора года Ахмед беспокоен. Он больше уже не тот мудрый и хладнокровный слон, каким я увидел его впервые.

— Нападает на людей?

— Как вам сказать? Он любит «провожать». Я сам тому свидетель. Да и не только я.

— А что это значит «провожать»? — спросил я, с надеждой подумав, что смысл этих слов трогателен и безобиден.

— Что это значит? — переспросил Дженкинс. — Как бы вам попроще объяснить. Ну, словом, сначала он делает ложный выпад, это своего рода демонстрация силы. За этим следует неторопливая пробежка в вашу сторону, а вы при этом лихорадочно пытаетесь сообразить, приблизится ли он к вам вплотную или нет. Удовольствие ниже среднего. Не желал бы вам это испытать.

В общем, имейте в виду — Ахмед сейчас очень опасен.

— А нет ли каких-нибудь особых признаков, которые указывали бы на смену настроения у Ахмеда? — деловито спросил я. Мне почему-то очень захотелось, чтобы такие признаки были.

— С вами пойдет лесничий — капрал Вако, — утешил меня Дженкинс, видимо прочитав эту мысль на моем лице. — Вако близко знаком с Ахмедом и поможет вам не только отыскать его, но и разобраться, что к чему. Когда Ахмед не в духе, он держит «хвост трубой». Вако хорошо знает эту его привычку и в случае необходимости сразу же предупредит вас.

— А если он нападет? Что же тогда все-таки делать? — задал я, наконец, Дженкинсу вопрос, который задавал каждому, кого встречал в Кении.

— Лучше всего взять ноги в руки, — порекомендовал Дженкинс, — мгновенно исчезнуть. Будто вас и не было.

С тех пор как был издан декрет президента Кениаты, капрал Вако несет полную ответственность за безопасность Ахмеда. Вако все время должен держать его в поле зрения и находиться на таком расстоянии, чтобы в нужный момент прийти ему на помощь и перехватить браконьера, покушающегося на его жизнь и бивни. Несмотря на то, что Ахмед не мышь и не антилопа, задача эта не из легких. Территория, на которой он обитает, весьма обширна. Ахмед не привык топтаться на одном месте и часто совершает стремительные марш-броски, особенно в сезон дождей, когда его неожиданно можно встретить за 30 миль от обычного местонахождения.

Худые длинные ноги Вако не знают усталости. За спиной у него — винтовка калибра 30.06, на голове — кепи. Спереди на кепи — служебная кокарда, указывающая на принадлежность Вако к персоналу национального парка, сзади — матерчатый козырек, который он опускает, чтобы предохранить затылок и шею от палящих лучей солнца. Ранним утром, когда над горами клочьями висит холодный туман, Вако носит плащ-накидку военного образца. Когда туман отступает и пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи яркими пятнами ложатся на землю, Вако снимает с себя плащ, делает из него скатку и надевает через плечо.

Слегка пригнувшись, Вако быстро пробирается сквозь заросли каким-то особым крадущимся шагом, совершенно бесшумно и с необыкновенной легкостью. То и дело он внезапно замирает на месте, стоя на одной ноге и устремившись всем корпусом вперед, словно болотная птица во время охоты, а затем так же бесшумно продолжает свой путь. Я иду за ним следом и стараюсь во всем подражать ему, широко раскрыв глаза и навострив уши, тщетно пытаясь увидеть или услышать, что же насторожило его.

Нашему общению сильно мешает языковый барьер. Беседуя с капралом, я почему-то непроизвольно перехожу на ломаный итальянский, видимо, потому, что, на мой слух, он чем-то напоминает суахили. Когда Вако указывает мне на следы Ахмеда или на ощипанную им ветку, я говорю ему: «Си». И добавляю для верности: «Э веро. Ва бене». («Да. Правильно. Все в порядке».)

Вако, кажется, одинаково хорошо не понимает ни английского, ни итальянского. Время от времени мы делаем короткий привал, я достаю из кармана тоненький разговорник языка суахили, изданный еще в 1936 году, и судорожно пытаюсь пополнить свой словарный запас. Однако мои усилия напрасны. Я только попросту трачу время, изучая все эти бесполезные тексты, содержащие, как утверждается в предисловии, все фразы, слова и словосочетания повседневного обихода, необходимые для непосредственного общения с местным населением. Вот некоторые из них:

«Этот человек — знахарь. Смотрите, у него в кармане лягушка. Гиппопотам разрушил нашу хижину. Великий вождь, много ли у вас буйволов? Уборная полна блох. Свинья европейца свалилась в яму. Сэр, одолжите мне английскую булавку, мне нужно вытащить из ноги клеща...» и т. д. и т. п.

Как-то мы набрели на небольшое стадо слонов. Я спрятался за дерево и уже навел было объектив, как вдруг услышал в ветвях странный свист и увидал змею, быстро скользящую вниз по стволу. В испуге отпрянув, я выпустил камеру из рук и, совершенно позабыв о находящихся поблизости слонах, истошным голосом закричал: «Вако, гуардате! Мамба, мамба!» Я очень боюсь змей и плохо в них разбираюсь: все они для меня на одно лицо.

Поэтому при виде любой змеи, какой бы безобидной на вид она ни была, у меня непроизвольно вырывается крик «мамба» — «кобра».

На этот раз змейка была такой маленькой и беззащитной, что испугалась, наверное, больше, чем я. Она исчезла раньше, чем я успел ее толком разглядеть. Капрал Вако так хохотал, что у него с готовы едва не свалилось кепи. Весь юмор ситуации дошел до меня позднее, когда мне объяснили, что слово «мамба» на языке суахили означает «крокодил». Мой истошный крик «Осторожно, крокодил!», который я издал при виде змейки размерами чуть больше дождевого червя, сразил Вако наповал. Он катался по траве и буквально корчился от душившего его смеха, зажимая себе рот руками, чтобы, не дай бог, его не услышали слоны. Не думаю, чтобы после этого случая Вако мог принимать меня всерьез.

В конце концов, покажемся он нам во всей своей красе или нет?! Я уже начинал терять терпение. Мы слышали, как Ахмед бродит вокруг нас в сопровождении своих телохранителей — «аскари», молодых слонов, составляющих его свиту; до нас явственно доносился треск обламываемых ветвей: слоны обедали. Мы устроились в таком месте, откуда был очень хороший обзор. Когда мы расположились там, солнце стояло в зените. Шел час за часом, солнце медленно и неуклонно двигалось к западу, все ниже и ниже опускаясь к красным песчаным холмам пустыни, а Ахмед так и не появлялся. Он, видимо, о чем-то раздумывал, не спеша жевал, переваривая пищу, и чесал брюхо о стволы деревьев где-то совсем рядом.

Утром этого дня Вако спросил меня:

— Ахмед — пикча мцури?

Я заглянул для верности в разговорник: Вако спрашивал, есть ли у меня уже «хороший снимок» Ахмеда.

— Хапана, — ответил я. — Порка мизерна.

Первое из этих слов означает «нет» на языке суахили, а последующие — очередной набор слов по-итальянски.

До сих пор мы встречались с Ахмедом всего три раза. Впервые это произошло через несколько часов после моего прибытия. Прибежал Вако и сообщил, что Ахмед и сопровождающий его огромный «аскари» будут здесь ровно через десять минут. Оба слона, питаясь на ходу, медленно направляются в нашу сторону, и мы обязательно их увидим.

Десять минут. Я взглянул на часы: он должен появиться в 4.32. Это казалось невероятным. Минуты ожидания тянулись бесконечно долго. Мы подались вперед, вглядываясь в просвет между деревьями, словно ожидали трансконтинентальный экспресс, изо дня в день прибывающий точно по расписанию в 4.32. В назначенный срок в поле зрения появился лоб Ахмеда. Затем показалась голова его спутника. Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть марсабитского великана. Вот он на миг возник передо мной. Разорванное ухо. Ряд бородавок вдоль спины. Он остановился у дерева, ухватил ветку и пожевал ее. Сквозь листву мелькнули его огромные бивни. Я нащелкал две полных кассеты, но на пленке запечатлелась лишь густая зеленая листва, непроницаемым щитом заслонившая Ахмеда от объектива. Ахмед, к сожалению, слишком мало съел и остался невидимым. Беспрерывно нажимая на кнопку затвора, я ни разу не почувствовал нужного для создания фотошедевра трепета в указательном пальце.

На следующий день мы обнаружили Ахмеда уже высоко в горах, в такой чащобе, что с трудом смогли разглядеть его морщинистую заднюю ногу. Было безветренно. Мы подобрались к нему метров на тридцать. Наведя объектив на то место в зарослях, где стоял Ахмед, я делал снимок за снимком... Необычные для этих диких мест звуки, легкие щелчки срабатывающего затвора фотокамеры, отдавались у меня в ушах словно раскаты грома. Внезапно треск ветвей прекратился, слон перестал жевать. Неужели он тоже услышал? Господи, скорей бы закончить и убраться восвояси... Я чувствовал себя так, будто меня заперли наедине с буйнопомешанным, и достаточно одного моего неверного шага, чтобы он набросился на меня...

В третий раз мы увидели Ахмеда на открытом месте, но сильный туман мешал мне фотографировать. Слон направлялся в заросли. Вако очень не нравилось направление ветра. Его беспокоили «аскари», остававшиеся невидимыми для нас. Туман был настолько плотным, что легко можно было ошибиться и принять идущего прямо на нас большого слона за облако густого тумана или окутанное туманом дерево. Такая ошибка могла бы нам дорого обойтись.

На несколько дней мы потеряли Ахмеда из виду. И вот сейчас вако напал наконец на его след, и у нас появился шанс увидеть его в четвертый раз. Мы сидели и ждали. Солнце продолжало склоняться к горизонту и уже готово было скрыться за красные холмы. Слоновья трава перед нами буквально пламенела, освещаемая лучами заходящего солнца. Ахмед находился где-то совсем рядом, скрытый от нас стеною деревьев. Вполне возможно, что он сейчас отдыхал, оперев голову на свои гигантские бивни.

Слева от нас затрещали кусты. Веко тревожно оглянулся.

— Аскари, — прошептал он.

Из зарослей показалась голова слона. Он находился примерно в 50 метрах от нас с подветренной стороны.

— Кидого, — сказал Вако.

Он имел в виду, что это небольшой слон, по-видимому, один из «аскари». Меня в свое время предупреждали, что они могут оказаться куда опаснее старого великана.

...Ахмед вышел из чащи прямо напротив нас. Казалось, он материализовался из пустоты, настолько внезапным было его появление. Я бы никогда не поверил, если бы не увидел своими глазами, что такая махина может двигаться так бесшумно и легко.

Сначала он сделал несколько шагов в нашу сторону, гордо неся перед собой великолепные бивни, действительно напоминавшие лиру. Затем он повернулся к нам в профиль и медленно пошел дальше, будто специально позировал. Я не заставил себя ждать и навел камеру. Марсабитский великан полностью уместился в кадре «Лейкафлекса» с 300-миллиметровым объективом. Кадр за кадром лихорадочно нажимал я на кнопку затвора.

И вдруг у меня наступила странная реакция. Меня охватило непреодолимое внутреннее беспокойство, навязчивое чувство неудовлетворенности из-за того, что я вынужден смотреть на это чудо природы не прямо, в упор, собственными глазами, а через сложную систему оптических линз фотообъектива. Ведь я видел не самого Ахмеда, а лишь его миниатюрное изображение, втиснутое в рамки видоискателя. В центре рамок дрожала слабо мерцающая стрелка экспонометра, у нижнего края светился индикатор экспозиции. Вдобавок ко всему в подсознании копошились и не давали покоя суетные мыслишки: надежно ли отрегулирован механизм? Правильно ли заряжена пленка? Была ли она заряжена вообще?..

Мои нервы не выдержали, я опустил камеру и стал просто смотреть. Смотреть, чтобы все увиденное неизгладимо запечатлелось в нервных клетках коры головного мозга, без помощи какого бы то ни было механизма. Смотреть так, чтобы потом, много лет спустя, вспоминая Ахмеда, мне достаточно было заглянуть в кладовые своей памяти, и не нужно было бы перелистывать пожелтевшие страницы фотоальбомов или напряженно вглядываться в нерезкие проекции слайдов на пластиковом экране.

Только сейчас, глядя на Ахмеда в упор, я понял, как он стар. Неумолимое время наложило на него неизгладимый отпечаток, словно беспощадный резец скульптора на глыбу гранита. В середине могучей спины, покрытой множеством бородавок, был явственно виден четко наметившийся провал. Кожа свисала глубокими массивными складками. Голова с огромным разорванным ухом казалась ссохшейся, как у мумии. Маленький злой глаз беспристрастно смотрел на мир без всякого выражения. Таким он мне и запомнился навсегда, пока неторопливо проходил мимо нас, и его огромные бивни мерно раскачивались вверх-вниз, вверх-вниз в такт его широким размеренным шагам. Он повернул обратно в чащу и скрылся в ней с таким исполненным трагизма чувством собственного достоинства, что я почувствовал себя страшно неловко, будто шпионил за ним и был пойман на месте преступления.

Вако наблюдал за мной, широко ухмыляясь.

— Пикча мцури? — спросил он.

— Си, — кивнул я и попытался улыбнуться.

Да, я добился своего. Эти фотографии, какими бы несовершенными они ни были, все-таки запечатлели древнее чудовище на закате жизни, чудовище, которое я видел воочию перед собой. Но когда я вспоминаю о нем, он видится мне таким, каким был в дни молодости: сильный и гордый, озаряемый молниями, твердо, стоящий под потоками воды в бурю и ненастье; или мечтательно прислонившийся к дереву на склоне горы в лунную марсабитскую ночь...

Джордж Плимптон

Перевел с английского Д. Лихарев

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №03 за 1973 год

Легенды о вертолетах

След вездехода

XX век: конец и начало Аэлиты

Миф и реальность касты

Долгий путь в Новгород

«Кругом одни каннибалы…»

Люди тростниковых островов

Папирусная цивилизация

Вещественные доказательства?

Кто хочет обжигать горшки?

Как нашли Тутанхамона

Надо слушать орех

Януш А. Зайдель. Главное — порядок

Сохондо

Чемпион воды и суши

Государство два раза в сутки

«На неприятелей угодное судно...»

Рождение джигита

«Голубая чума»

Р. Ф. Делдерфилд. Приключения Бена Ганна

Выдержка для Ахмеда