Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1973 год

Шаги по тундре

Коротким полярным летом вырастают в редком лиственничном лесу, а то и посреди голой тундры палатки. Нет кругом ни дорог, ни просек, ни человеческого жилья, и даже дрова нам доставляют вертолетом.

Ветер насквозь пронизывает тундру. Дробными толчками отдается в плечо движение бура, бьет в бок теплая сизая струя выхлопных газов. В ушах — непрерывный треск. Штормовки ребят взмокли от пота. Грунт поддается с трудом: песок и суглинок скованы льдом, тверды как железо. А ведь на языке геологов эти породы, слагающие, поверхность почти всей Западной Сибири, называются «рыхлыми»! Наконец пятисантиметровый столбик песка с вкрапленными кристаллами льда у нас в руках. Поднятый из глубины, подвергнутый анализам, он многое расскажет о «своем» слое породы.

Редко-редко попадается здесь каменный материал, и, верно, поэтому с таким интересом вечером, при свете керосиновой лампы, рассматриваешь обломок камня, принесенного сюда льдами в незапамятные времена откуда-нибудь с Урала.

Бурение, обработка анализов, мерзлотная съемка — шаг за шагом идем мы по тундре, изучая ее. На этом участке Западно-Сибирской тундры будет строиться одна из мощных газосборных станций месторождения Медвежье. И она должна стоять на здешних не очень-то верных грунтах и бесперебойно давать стране топливо.

Освоение природных богатств Западной Сибири поставило перед геологами проблемы не только поиска и разведки нефти и газа, но и добычи их. Проектировщики ждут от мерзлотоведов и инженеров-геологов ответа на вопрос: как строить здесь, в районах вечной мерзлоты? Именно поэтому работаем в тундре и мы, сотрудники кафедры криолитологии и гляциологии географического факультета МГУ.

Нелегок труд геолога на широте Полярного круга. Но кончается полевой сезон, и скоро забываешь тучи комаров, и ненастье, и бесчисленные болота, через которые приходится тащить тяжелый буровой инструмент... Остается в памяти большая зеленая земля — медленные реки ее и белые ночи, закаты вполнеба, полуденный запах багульника и крик улетающих гусей над палаткой.

Потому-то, наверное, каждой весной начинаются разговоры о будущих маршрутах, о работе, которую мы считаем самой увлекательной.

И. Копылов

Полярная ночь кончилась

Буровая Сергея Даниловича находится на Таймыре, за Полярным кругом, на семидесятой параллели. Если добираться к нему из Москвы, то сначала предстоит пролететь на ИЛ-18 пять часов над белыми облаками. На подлете к Норильску кто-нибудь из пассажиров непременно скажет: «Смотрите в последний раз на солнце, не скоро теперь увидите». Оно и здесь, на высоте в несколько тысяч метров, багровое, как на закате или восходе. Потом самолет нырнет в полярную темень, словно под воду. От Норильска нужно лететь вертолетом двести сорок километров до Мессояхи. Мессояха — совсем новый поселок, его еще нет на картах, отсюда начинается газопровод, носящий название «Северное сияние».

Огромные трубы лежат на козлах прямо поверх тундры, в полярных сумерках пересекают белое снежное пространство черной ниткой. От Мессояхи лететь еще дальше вертолетом или ехать вездеходом, а если пурги давно не было и дорога пробита — можно автомашиной, но не любой, а машиной повышенной проходимости

«Урал», только такие здесь и ходят...

Январь выдался жестокий.

В начале месяца на вертолете МИ-8 привезли вахту и продукты. Повариха с новой вахтой прилетела опытная. Бригада подшучивала, выгружая ящики, Лешки: «На всю зиму запаслась!»

«Вот если бы соляркой можно было так запастись», — думал Сергей Данилович. Недавно стал он мастером, не было ему и тридцати, но не первый год работал на Севере, хорошо знал, что такое таймырская пурга.

Пока была дорога, «Уралы» шли каждый день, по плотному накатанному снегу они проходили путь от Мессояхи за несколько часов. Сергей Данилович старался держать все емкости на буровой полными. Но вот задула непроглядная пурга...

Жилые вагончики-балки заметало снегом. Их окна светились из-под сугробов. Это. была не теплая влажная вьюга с крупными хлопьями снега, какая бывает в средней полосе, в европейской части Союза. Здешняя пурга жгла ветром, секла мелким снегом, который забивался даже в самые маленькие щели. На открытом ветру пропитывалась снежной пылью одежда, становилась белой. Пурга выдувала тепло, откуда только могла.

— Будет месяц дуть, вспомните меня! — расставляя тарелки, говорила повариха.

Сергей Данилович мрачнел. Раз не выдержал.

— Не каркай, и вправду на месяц задует...

Уровень топлива в большой цистерне падал на глазах.

Три раза в день буровые выходили на связь с базой. Утром в девять, днем в двенадцать, если нужно, и вечером. Шла перекличка по радиотелефону. Мастера по очереди вызывали базу, желали доброго утра или доброго дня, а потом шли жалобы. С базы отвечали, что при первой возможности будет доставлено или сделано, — возможность эта зависела от погоды.

Замолчали что-то соседи. Видно, барахлила рация. А на следующий день, весь в снегу и инее, в вагончик Сергея Даниловича ввалился Ермак, тракторист из соседней бригады.

— Ты что, не пешком ли пришел? — спросил Сергей Данилович.

— Пешком, — прохрипел в ответ Ермак. Он достал папиросу. Пытался зажечь спичку, пальцы не слушались. Сергей Данилович поднес огонь зажигалки. — Считай, что пешком. Через каждый шаг из кабины вылезал. Кое-где только и заметно дорогу-то.

— Что случилось?

— Да что случилось... Хлеб кончился. Стряпуха молоденькая, не рассчитала, макаронами теперь вместо хлеба обходимся.

Сергей Данилович распорядился разделить имеющийся у них хлеб поровну, половину отдать соседям. Но через десять минут Ермак вернулся и сообщил, что повариха отказалась выдать хлеб. Пришлось идти в столовую Сергею Даниловичу.

Было время смены вахты. В вагончике, в котором размещалась столовая, оказалась почти вся бригада. Люди толпились в проходе возле раздаточной. В постоянно отворяемую дверь врывались белые клубы морозного воздуха. Собирающиеся на вахту докуривали папиросы, натягивали рукавицы. Другие, только что с вахты, с красными от холода лицами, закоченевшими руками стаскивали обледенелые, задубевшие полушубки и стеганки.

— Разберитесь с хлебом, — сказал Сергей Данилович и вышел.

— Я о вас обо всех, о вас беспокоюсь! Всего запасла! А вы?..

— Глупая баба, — говорил сам с собой, глядя в тарелку, пожилой бурильщик Николай Герасимович. — Не первый год на буровых, а несет не поймешь что...

— Хватит нам толковать! — заявил, как бы подытоживая, второй бурильщик молодой Николай. — Мы не в городе и не в благоприятных климатах, — сказал он, обернувшись к раздаче. — Здесь тундра... Таймыр! — произнес он с ударением; эти последние слова и для него, и для окружающих все объясняли, все сразу ставили на свои места. — Отобрать у нее ключи от склада! — закончил Николай.

Прокатился одобрительный гул голосов. Взгляды устремились на Николая Герасимовича. Тот кряхтя поднялся, подошел к раздаточной и очень строго, хотя и негромко, проговорил:

— Отдай ключи.

Откуда-то из-за пазухи повариха вытащила ключи. Николай Герасимович и еще два человека пошли на склад, пересчитали буханки, разделили поровну.

— Вот так! — удовлетворенно сказал бурильщик, разрезая последнюю буханку пополам.

Ермак уехал с хлебом.

После отъезда Ермака прервалась связь с базой. Но рация на буровой работала, эфир жил, из него доносились чьи-то дальние, плохо различимые позывные. Сергей Данилович подстроился на волну, с которой неслись настойчивые вызовы. Какой-то пятьдесят пятый просил откликнуться пятьдесят восьмой, шестидесятый. Позывные были незнакомые. Сергей Данилович ответил непонятному пятьдесят пятому. Тот услышал, обрадовался.. Через несколько минут оба рассмеялись: буровая на Таймыре случайно связалась с промысловым СРТ в Баренцевом море. Тот искал суда своего отряда, которые раскидало штормом, он был головным. Как выяснилось, бушевали не только море, не только пурга над Таймыром, радиостихия тоже бушевала и выкидывала скверные штуки.

— Как у тебя погода? Прием, — спросил капитан СРТ.

— Погода плохая. Минус пятьдесят два, ветер двадцать метров в секунду. Видимости никакой, пурга. Прием.

— У меня волна девять баллов, девять, до клотика достает, — пошутил капитан СРТ.

— Что называется клотиком. Прием.

— Площадка на самом верху мачты. На самом верху мачты.

— У меня на буровой такая тоже есть, кронблочной называется. Не вижу ее, не вижу, пургой закрыло. Как у тебя с топливом? С топливом?

— Топлива достаточно, могу неделю в дрейфе лежать. А у тебя, у тебя с топливом?

— У меня маловато. Маловато.

— Ты на земле, на камни не выбросит.

— На камни не выбросит, но скважину погубить могу и обогреваться щепками придется. Мне тоже, как и тебе, без остановки винтом работать надо, без остановки.

— Сколько стоит скважина, твоя скважина сколько стоит?

— Дорого. Полтора миллиона стоит. Много труда затрачено, много.

— Держись. Удачи тебе, удачи.

На следующий день прояснилось небо, показались звезды, не внизу по-прежнему ничего не было видно. Удалось связаться с базой, там знали, что у Сергея Даниловича на исходе топливо. Сообщили, что вышли два трактора, двойной тягой тащат емкость с соляркой, может быть, пробьются.

Буровая работала на холостом режиме. Прокачка скважины продолжалась безостановочно, все время в ней должен был находиться столб раствора с определенным удельным весом, иначе газ из пор вскрытого газоносного пласта мог вырваться наружу. Топливо экономили как могли.

В полночь в вагончик мастера ворвался обычно неторопливый Николай Герасимович. У него были белыми ресницы и брови, ворот свитера на подбородке и мех на шапке вокруг лица в разводах инея.

— Инструмент прихватило в скважине.

Это было очень плохое известие. Засосало глиной бурильное долото.

Быстро одевшись, Сергей Данилович пошел с бурильщиком сквозь валящую с ног пургу к вышке, контуры которой светились в крутящемся, колеблющемся снежном пространстве.

Возле лебедки в защищенном от ветра месте собралась вахта. Из брошенного шланга вырывалась струя пара. Пар поднимался кверху к обледенелым конструкциям.

— Давайте еще раз попробуем, — сказал Сергей Данилович.

Николай Герасимович встал за рычаги лебедки. Звонкое стрекотание дизелей стало ниже по тону. Задрожала стрелка на указателе нагрузки.

— Хватит, — махнул рукой Сергей Данилович. — Попробуй провернуть.

Николай Герасимович включил муфту ротора. Ротор не шевельнулся. Все попытки сдвинуть с места застрявший в глубине инструмент не удались.

Утром, в девять, выйдя на связь, Сергей Данилович сообщил о случившемся на базу. Теперь положение спасти могла опять та же солярка. Ее нужно было закачать в скважину, и глинистые сальники, образовавшиеся на трубах, могли рассосаться.

Сергей Данилович дал распоряжение приготовить солярку для закачки в скважину. Для дизелей было оставлено горючего на несколько часов работы.

В столовой повариха со строгим, неприступным лицом разливала по мискам щи.

— Насидитесь теперь без хлеба, вспомните меня... Вспомните!

И она скорбно поджимала губы.

— Совсем дура, — ворчал Герасимович, — скважину можно загубить, а она все про свои буханки.

После обеда Сергей Данилович прошелся по вагончикам. Жильцы обычно подбирались по возрасту или специальностям. Пожилые люди чаще поселялись отдельно, любили поспать, отдохнуть перед работой. Молодежь собиралась вместе. Крутили магнитофоны, засиживались допоздна. Был женский балок. В нем жили повариха, девушка-техничка, которая стирала белье, убирала в вагончиках. Были еще две девушки — дизелист и кочегар. Отсюда Сергей Данилович частенько гонял «женихов» с магнитофонами. Просидят, проболтают всю ночь, потом половина людей на вахте сонная.

У «стариков» печка уже стояла на месте, даже были заготовлены деревянные чурки на первую топку.

То же самое в женском балке.

— Кто поставил? — спросил Сергей Данилович, имея в виду печку.

— Герасимович, конечно. От ухажеров разве дождешься.

Зашел к «женихам». Печки не было.

— Почему печку не поставили?

— Может, обойдется, Сергей Данилович.

— Что обойдется?

— Погода-то. Циклон, антициклон. Пройдет.

— Чтобы сегодня же печка стояла.

Погода действительно немного притихла, опять на небе показались звезды. Пурга шла низом.

С базы сразу же вышел вертолет с горючим для буровой. Он за один рейс мог доставить топлива на сутки нормальной работы. Вертолет ходил низкими кругами, был виден снизу на фоне звездного неба. Но сверху пилоты сквозь белую пелену видели лишь светлое пятно от огней. Вертолет снижался на высоту сто пятьдесят — сто метров, посадочной площадки не было видно, кружил и кружил над буровой в надежде, что видимость улучшится хотя бы на короткое время. Но на последнем бензине ушел обратно на базу.

— Держитесь, — сказали с базы.

— Держимся, — ответил Сергей Данилович.

Через несколько часов после ухода вертолета вагончик мастера осветили фары трактора. Ермак приехал не один, привез Анатолия Ильича Алтыбасова с двумя монтажниками. Все четверо сидели в широкой кабине трактора Т-100. Алтыбасов был старым товарищем Сергея Даниловича, постоянным спутником на охоте в отпуске. Он был бригадиром вышкомонтажников. Поспешил на помощь неспроста, чувствовал, что может понадобиться. Но это было не все. Ермак приволок на буксире небольшую емкость с соляркой.

— Сами-то с чем остались? — изумился Сергей Данилович.

— Ничего, — ответил Алтыбасов. — Нам немного надо, на один дизель, мы не бурим.

— Мои дизеля с котельной проглотят вашу солярку за полсуток.

— Полсуток тоже время.

Месяц назад один из поясов на вышке Сергея Даниловича дал прогиб. Ребята Алтыбасова меняли его. Монтажники работали на высоте в такой же пятидесятиградусный мороз с ветром. Их меняли через каждые полчаса. В шерстяных масках на лицах они ходили по горизонтальным поясам вышки, подобно фантастическим привидениям.

Алтыбасов со своими парнями и теперь мог понадобиться. Когда выдергивают прихваченный инструмент из скважины, ситуация считается аварийной.

В скважину закачали солярку, теперь нужно было внимательно следить за раствором. Солярка разрушала корку на стенках скважины. Падал удельный вес жидкости, уменьшалось противодавление, могло произойти разгазирование раствора, и вслед за этим мог возникнуть неуправляемый фонтан. Такие случаи бывают в жизни нефтегазоразведчиков.

Сильный фонтан выкидывает из скважины железные трубы, как макароны. Сначала вместе с газом выбрасывается большое количество воды, буровая превращается в сосульку. Потом от случайной искры, высеченной обломками железа, может возникнуть пожар. Тушение и «задавливание» бушующего фонтана иногда длится месяцами, стоит огромных денег, значительно больших, чем сама скважина.

Сергей Данилович вместе с Николаем Герасимовичем проверил аварийное оборудование на устье скважины. Провернули ручные штурвалы. Проверили действие гидравлического привода.

Алтыбасов заварил крепкий чай.

— А ты что не спишь, Анатолий Ильич? — спросил пришедший с буровой мастер.

— Да как-то не спится... Давай в шахматы играть.

— Боишься, засну?

Анатолий Ильич с удовольствием подменил бы на время своего товарища. Но и за скважину и за бригаду отвечал мастер.

Пурга все мела. Вокруг стояла безжизненная, замороженная

тундра, голая на буграх, заснеженная сугробами в низинах. Ее не было видно, но бескрайнее мертвое пространство тундры ощущал каждый на буровой, как ощущает моряк океан, отделяющий его от суши.

Первая доза солярки не дала результатов. Сделали новую закачку.

Алтыбасов опять заварил крепкий чай. Разливая чай по стаканам, он прислушался.

— Трактор идет, чахает двигателем на подъеме. Слышишь?

— Опять мне сон разгоняешь?

— Ничего не разгоняю, — сказал Анатолий Ильич, надевая полушубок. — Пошли, одевайся.

Трактор действительно шел. Из балков уже вылезли люди, встречали его. Тяжело работая двигателем, трактор подошел вплотную к вагончикам. На прицепе у него были сани с емкостью.

— Почему один, их должно быть два? — сказал Сергей Данилович.

— Что-нибудь случилось, — ответил Алтыбасов.

Из кабины вылезли два человека с темными лицами и воспаленными глазами.

— Где второй трактор? — спросил Сергей Данилович.

— Пришлось оставить на дороге... — ответил пожилой тракторист. — Заглох, не смогли завести. Солярки из емкости часть слили прямо в снег.

Топлива в емкости было около двух третей объема.

— Как же дорогу находили?

— На ощупь... По очереди шли впереди. Она, дорога-то, плотная, по сторонам снег рыхлый. На буграх, где продувает, легче... там заметней...

Прибывших отогревали чаем в балке. Трактор с соляркой подогнали к расходной емкости. Перекачали топливо.

— На пару суток, — сказал Сергей Данилович Алтыбасову.

— На трое можно растянуть.

— Смотря сколько скважина проглотит.

Из прибывших один был молодой парень. Он уже спал мертвым сном. Пожилой стаскивал валенки, бормотал, засыпая сидя.

— Заглох Витюхин трактор, смотрю — у него слезы потекли... Перепугался... Говорю, мне заплакать да свой заглушить, тогда тут и замерзнем... Трактор-то, брошенный, мы на обратном пути зацепим.

Еще порция солярки пошла в скважину — и опять безрезультатно. Солярка, видно, сняла корку из глины со стенок и уходила с раствором в поры пласта. Оставалась последняя крайняя мера — выдергивание инструмента.

За лебедку встал Сергей Данилович. Николай Герасимович в решительную минуту, если потребуется, должен был помочь мастеру, предупредить его об опасности. Остальная бригада стояла на безопасном от вышки расстоянии. За порядком здесь следил молодой Николай.

— Давай! — крикнул Алтыбасов и нырнул в дизельную.

Сергей Данилович включил муфту лебедки. Алтыбасов прибавил дизелям обороты.

Запел трос на таль-блоке. Вся конструкция вышки заскрипела и словно присела от натуги, слегка охнув. Трубы не двигались.

Мастер резко опустил муфту, чтобы дать толчок вниз. Опять скрипнула вышка, теперь будто привстав. Как отпущенная струна, прозвенел трос.

Снова вверх... И снова вниз.

Под перегрузкой шум дизелей переходил в глухое урчание. Алтыбасов следил за оборотами, прибавлял подачу топлива. В промежутке между рывками он выскочил из дизельной, глянул вверх.

— Стоит вышка! Стоит, ноги пока не разъезжаются! — крикнул ему мастер.

Сергей Данилович дернул муфту и отпустил ее еще несколько раз. Трубы слегка подались.

— Еще бы немного, и свернул кронблочную площадку, — сказал Алтыбасов.

— Да, недолго до этого было, — подтвердил Николай Герасимович, — ноги у вышки наружу прогибались. Заметил?

— Не заметил.

— Первый раз инструмент выдергиваешь?

— Первый.

— Вот Герасимовичу, наверное, не впервой.

— Бывало... Ломали кронблоки, и вышка раз падала…

Со второго захода трубу удалось вытащить на полметра.

На буровой проверяли раствор. Подождали. Циркуляция в скважине усилилась, опасность выброса миновала.

Снова дернули. Трубы наконец двинулись вверх свободно, без напряжения. Пошел кверху таль-блок. Без нагрузки, как освобожденный поток зашумели дизели.

Сергей Данилович, превозмогая сразу навалившийся на него сон, стаскивал с ног унты, раздевался. Он никогда не ложился спать одетым, как бы ни случалось устать. Койка всегда была застелена ровным конвертом. Залезая под одеяло и засыпая, он почему-то подумал, что, когда весной поедут с Анатолием Ильичом охотиться на гусей, нужно будет пригласить с собой капитана СРТ. «Может быть, до сих пор лежит в дрейфе, штормует, тоже не сладко, наверное. Обязательно нужно будет его разыскать, написать в Мурманск. Позывной — пятьдесят пятый. Возьмем палатку и поедем в тундру».

Мастер спал крепким сном, его не тревожили. Скважину промывали. Все было в порядке. Проснувшись, Сергей Данилович увидел повариху, которая ставила на стол тарелку с пирожками и кружку с компотом.

— Что? Пирогов напекла?

— Напекла, Сергей Данилович.

— Значит, и без хлеба можно обойтись?

— Можно...

— Какие еще новости?

— Солнце взошло.

Сергей Данилович отдернул занавеску. Из-за горизонта высовывался краешек багрового солнечного диска. Тундра дымилась редкими снежными вихрями, горела алым заревом. Полярная ночь кончилась.

— Еще «Уралы» пришли, солярку привезли. Трактористы обратным рейсом дорогу протоптали, так они и приехали. Шоферы в столовой обедают.

— А где Алтыбасов?

— Уехал, на девятую.

— Он хоть поспал?

— Немного поспал.

После обеда вахта спустила в скважину турбобур. По электрокабелю, идущему от дизельной к вагончику мастера, передавалось легкое гудение бура. Временами гудение прерывалось, это навинчивали новую трубу на колонну, удлиняли ее и снова опускали бур под землю.

Андрей Фролов, наш спец. корр.

«Джой Бангла!»

Отрывки из дневника инженера-водителя отряда Советского Красного Креста Анатолия Степановича Ткаченко

Ночь в Хили

«...Ветер северо-западный, слабый до умеренного. Температура в Москве и Московской области 0—2 градуса тепла, в районе Наро-Фоминска — минус два градуса...» Я выключил приемник. Хорошо все-таки жить в Москве и Московской области. Приеду домой, буду меняться на Наро-Фоминск. Там, похоже, всегда прохладно. А тут... я снова вытираю полотенцем пот и нечаянно прикасаюсь к противомоскитной сетке: десятки крохотных жал тут же впиваются в руку. С вечера москиты сплошным зеленым облаком висят вокруг полога, защищающего наши раскладушки, и ждут поживы. Утром у каждого на руках, на бедрах, по лицу прочерчены узкие вспухшие полосы — там, где ты хотя бы на миг прикоснулся к противомоскитной сетке. Жалят москиты куда больнее комаров. Причем в отличие от них москитная туча не гудит, а караулит жертву в зловещей тишине. Зато отчетливо слышно, как в соседней комнате, где спит Татьяна Мисник, глухо шлепаются на пол летающие тараканы. Из-за них и всяких тварей Таня спит вполглаза. То и дело зовет: «Толя, Толя!» Мы знакомы с ней еще по Эфиопии, она привыкла в случае опасности (змеи, крокодилы, жабы, ящерицы, тараканы и, конечно, мыши) полагаться на мою защиту. Теряя на ходу драгоценные запасы сна, бреду в Танину комнату. Здесь сложено все, что привезли мы с собой для оказания помощи (или, как тут по-английски называют, «релиф»). Фонарик выхватывает из темноты груду одеял, ящики с молоком, коробки с детским питанием. Наконец, на самом верху, на сверкающей стальной коробке стерилизатора, обнаруживается и виновница паники — тихая, маленькая, полупрозрачная ящерица. Луч прокалывает ее насквозь, и под изумрудным хитиновым покровом просвечивают темные внутренности. Таня смущенно говорит, что приняла ее за геккона. Этой здоровенной рептилии, бронтозавра в миниатюре, действительно можно испугаться, особенно когда она сидит на каменной ограде, раздувается, грозно поднимает гребень и надсадно верещит по-крысиному. От натуги геккон весь краснеет, а гребень прямо-таки полыхает малиновым пламенем.

— Кыш, кыш! — я взмахиваю рукой, ящерица опрометью бросается вниз, а я, спотыкаясь о ящики и перемалывая хрустящие крылышки тараканов, бреду в свою комнату.

Сон как, рукой сняло. Выхожу во двор, в душную липкую тьму. В нескольких сантиметрах от лица проносятся летучие мыши. Они летят совершенно бесшумно, и только резкие дуновения выдают их полет. Удары воздуха теплые, как бывает, когда наклоняешься к костру. На дворе пока только апрель, а каково здесь будет летом!..

Иной раз думаешь, нужны ли здесь одеяла, ведь и в голову не придет укрываться, даже ночью. На самом же деле для миллионов бенгальцев одеяло — это и штаны, и рубашка, и пол, и потолок. Мы видели лагеря беженцев на окраине Калькутты. Тысячи импровизированных палаток из ящиков, бамбука и тростника. Большинство из них сейчас уже пустует, люди возвращаются в родные места, но там, где еще живут, крышу неизменно образует одеяло. На каждом его углу надпись «Made in India» — «Сделано в Индии».

Мы после этого по-другому взглянули на наши одеяла. Они поплотнее индийских, и шерсти в них побольше, а вот надписей — никаких. Кстати, я обратил внимание и на американский «релиф»: даже на банках со снятым молоком изображено рукопожатие светлой и смуглой рук на фоне звездно-полосатого флага. И надпись: «В дар от американского народа». На нашей же сгущенке: «Молоко незбиране з цукром». Сейчас в Бангладеш десятки тысяч человек учат русский язык, но вот украинский знают, пожалуй, немногие.

В конечном счете дело, конечно, не в этом. Жители Хили, которые окружили вчера трибуну и слушали речь руководителя нашего отряда профессора Тарасова, никогда не забудут, кто в трудную минуту протянул им руку помощи. И те сотни бедняков, что ежедневно приходят в «релиф-пункт» за молоком, детским питанием, что получают одеяла и медикаменты, они тоже не забудут...

Я стою рядом с нашим переводчиком Хусейном, помогаю раздавать продукты, слежу, чтобы не оттерли стариков и женщин с детьми на руках. До чего же все они худы! Тут сказывается и постоянное недоедание, и частые кишечные заболевания. Ведь подпочвенные воды подходят к самой поверхности, колодцы мелкие, вода не успевает отфильтроваться. Кипятить не на чем.

По дороге я не раз обгонял грузовики с яркой эмблемой государственной электрокомпании «Вапда». Они везли бетонные столбы электропередачи. Но сюда, в Хили, столбы еще не дошагали. Здешнее топливо — бензин, керосин. Ни угля, ни дров. Мы кипятим стерилизаторы на бензиновой плитке. Я заправляю ее еще с вечера. Утром не протолкнешься с канистрой к входу. С рассвета люди запруживают весь двор, и только в дверях нашим помощникам удается распутать клубок очереди в нитку. Впускают по нескольку человек. Женщины, приподняв полы сари, с опаской поглядывая на белые халаты врачей, проплывают налево, в комнату, где принимает Татьяна. Мужчины остаются в большой приемной.

— Садитесь, больной!

Больной размещается на ящике. Стульев у нас мало, да и стол всего один. Короткий, наподобие кухонного. Служит в качестве операционного ложа.

— Поднимите рубашку!

Традиционное приглашение врача. Правда, большинство наших пациентов без рубашек, на худом бронзовом теле рентгеновским темным силуэтом проступает грудная клетка...

Особенное внимание больных привлекает стерилизатор. В работе — это прямо-таки музыкальный ящик. Булькает вода, свистит пар, выбивают кастаньетную дробь прыгающие в кипящей воде шприцы.

— Укола не бойтесь, — Леша для наглядности закатывает рукав халата. Больной может убедиться, что и сами врачи не избежали прививок; нам дважды вводили противооспенную вакцину — перед отъездом и в Дакке.

Входит парень лет семнадцати. Рука на перевязи. Рубашка и брюки цвета хаки, независимый открытый взгляд. Этого иглой не испугаешь. Таджудин Алам — «мукти бахини», он сражался в отрядах партизан. Пулевое ранение навылет. При хорошем уходе давно бы зажило, но на нет и суда нет. Грязная, пропитанная кровью повязка падает в ящик. Хирург Алексей Глаголев осторожно очищает рану от мельчайших осколков задетой пулей кости. Рана кипит, прижженная перекисью водорода (от йода ткань хуже зарубцовывается). Затем вводит дренажную трубочку и накладывает на рану свежий бинт:

— Перед нашим отъездом не забудьте зайти на перевязку!

Таджудин Алам побледнел, но не издал ни звука во время этой болезненной процедуры: ведь он «мукти бахини». Зато теперь бывший партизан дает волю своим чувствам. Улыбаясь, он обходит приемную и всех дружески похлопывает здоровой рукой: «Москва — друг, Бангла — друг».

Да, недавняя война дает себя знать. Сегодня мать притащила мальчика, из бедра которого Глаголев извлек осколок мины. Обычная история. Сын пас буйволов, один из них наступил на спрятавшуюся под кочкой мину. Буйвола — на куски, у мальчика на бедре, обмотанном пестрым лоскутом, оторванным от материнского сари, рваная рана. Глаголев накладывает швы. Мальчик не плачет, только судорожно сжимает — того гляди прорвет — пакет с сухим молоком, выданным в качестве премии за храбрость: шутка ли, он первый раз в жизни у врача!

Особо тяжелых больных через Дакку отправляем на лечение в Москву.

К трем часам дня официальный прием закончен, но уже через час в дверь комнаты, где мы живем, осторожно стучат. Секретарь местной ячейки Народной лиги привел показать врачам брата, а заодно и мужа его племянницы. Постепенно комната заполняется родственниками наших новых знакомых, знакомыми родственников. Люди заглядывают через оконные решетки, толпятся на веранде, рассаживаются на койках. Одних привели сюда разные болезни, других просто желание увидеть советских людей, третьи пришли поговорить с уважаемыми гостями. Комната пустеет только с заходом солнца. Но рабочий день далеко еще не закончен. Надо приготовить бинты, открыть новые ящики с лекарствами, продезинфицировать инструменты, убрать подальше микроскоп, к которому все время примериваются любопытные мальчишки.

Подводим итог: сегодня осмотрели триста восемьдесят пять человек. Вчера — четыреста три, завтра тоже будет не меньше. Сквозь сон слышим, как скрипят телеги, мычат распряженные буйволы — крестьяне из окрестных деревень с ночи спешат занять очередь.

Тарасов уже просил Дакку подбросить медикаментов. Прилетит или немец на «Моските» из Международной лиги Красного Креста, или наши на МИ-8. Вертолеты в разобранном виде прибыли на «Антеях» вместе с нами. Теперь они уже смонтированы и переданы правительству Бангладеш. Наши летчики совершают полеты в разные части страны, перевозят «релиф». Без вертолетов здесь туго, особенно летом. С июня по сентябрь, когда в Гималаях тают снега, а муссоны исправно перекачивают на сушу океан, вода заливает чуть ли не половину всей территории республики. Железных дорог — чуть больше 900 километров, шоссейных — две с половиной тысячи. Даже сейчас, в сухой сезон, во многие районы не проберешься: взорваны мосты.

Бетонные полосы Даккского аэропорта тоже пестрят заплатами забросанных гравием воронок. Нашим могучим «Антеям» едва-едва хватило полосы для приземления. Тормозили так, что задымились колеса, и их на ходу забрасывали из огнетушителей хлопьями углекислоты. В накаленном бензиновом воздухе аэропорта вдруг запорхали снежинки, колеса покрылись белой изморозью. Так ознаменовалось прибытие русских. А когда из чрева самолета выползли наши машины, сотрудники аэропорта, которые пришли нас встречать, стали чуть ли не из-под колес выхватывать комочки глины, налипшей на скаты УАЗов в Шереметьеве. «Русская земля», — поясняли они и бережно рассовывали по карманам неожиданные сувениры.

Здесь земля совсем другая — желто-красный песок, нанесенный разливами рек. Сейчас водные артерии сжались, превратились в капилляры. Дожди запаздывают. Мы почувствовали эту затянувшуюся сушь сразу же, как выехали в Хили: раскаленными бортами УАЗа, протекторами колес, которые беспомощно прокручиваются в толстом ковре красной пыли. Он выстлал весь путь на участке Богра—Джайпурхат. При скорости двадцать-тридцать километров облако пыли наглухо окутывает машину. Лешу Глаголева, который рискнул поехать со мной, тогда как остальные отправились из Дакки на вертолете, это очень беспокоит: безукоризненно белые рубашка и шорты прямо на глазах перекрашиваются в густой коричневый цвет. Каково ему, хирургу, пассивно наблюдать нашествие мириад пылинок, каждая из которых, как известно, несет сотни микробов!..

...Я наконец-то опять проваливаюсь в сон, как вдруг крики: «Доктор, доктор!» На дворе пляшут светлячки керосиновых ламп, шлепание босых ног гулко отдается на ступеньках. Через минуту мы уже знаем, что неподалеку от Хили, почти на границе с Индией, перевернулся бензовоз, ранен водитель. Это, говорят, совсем рядом, милях в пятнадцати (1 Английская миля — 1609 метров.). Со всей возможной скоростью вгрызаемся в беспросветную толщу из мглы и пыли. Едем двадцать, тридцать минут. «Желание сокращает расстояния», — гласит местная пословица. Пятнадцать миль все больше растягиваются, побивая все представления о пересчете английских мер в метрические. Наконец, за поворотом на пять метров ниже полотна дороги — громада бензовоза, опрокинутая набок. Хотя и ночь, вокруг толпа. Почти на ощупь, подсвечивая фонариком, Олег Феодосьевич и Леша определяют: перелом бедра, пробита черепная коробка. Оперировать нужно немедленно. Только вместо кафеля операционной — черные стены ночи, подкрашенные красной пылью, вместо операционного стола — брезент. А самое неприятное то, что вместо бестеневого рефлектора — тусклые лучики ручных фонариков. Нет, так не пойдет! Я даю задний ход, каким-то чудом разворачиваюсь на насыпи, и вот мощные передние фары УАЗа выхватывают из темноты прямоугольник импровизированной операционной. Тарасов удовлетворенно кивает головой. Но меня в кабине не оставляет тревога: как бы не подвел предательский грунт насыпи. Того и гляди сам окажешься в операционной...

Это на следующий день газеты напишут: «Посреди ночи русские врачи оказали неотложную помощь индийскому шоферу буквально на земле Бангладеш». А сейчас — остановить кровотечение, наложить шину, забинтовать голову, перенести раненого в машину и скорее, скорее домой: до утреннего приема осталось каких-нибудь четыре часа и нужно хоть немного поспать.

День в Кокс-Базаре

Кокс-Базар — это километры серебристого песка, Кокс-Базар — это бесчисленные лавочки, где продают бирманские трубки и бирманские юбки, Кокс-Базар — это мальчишки, что пристают к тебе на каждом шагу и предлагают купить поделки из раковины, а то и жемчуг. Они позванивают стеклянными ампулами из-под лекарств, в которых перекатываются матово-белые капельки. Среди них нет-нет да и промелькнет редкая розовая жемчужина. Представляю, как падки до них были туристы. Теперь туристов нет, и самый длинный пляж в мире (так утверждает буклет департамента туризма в Карачи — на обложке слово «Пакистан» зачеркнуто и сделана надпечатка «Бангладеш») пустует: у местных жителей слишком много других забот.

Кокс-Базар — это часто встречающиеся в толпе лица с монголоидным разрезом глаз: ведь рядом Бирма. В крошечных мастерских проворно скручивают сигары, прядут вручную шелковые ткани известные искусницы из племени мог. В лесистых горах, окружающих Кокс-Базар, живут малоизученные племена. Горцы лишь изредка заглядывают в Кокс-Базар, чтобы обменять свои бамбуковые поделки, звериную шкуру, связку бананов на проволоку для силков, пули, консервы.

Для нас Кокс-Бдзар — это снова ежедневные выезды в отдаленные таны (1 Тан — административная единица в Бангладеш.), это сотни больных, как было в Хили, в Силхете, в Кхулне. Только в одном, месте встречалось больше раненых, в другом — больных. Трахомой — особенно в чайных районах Силхета; черной оспой — в Гопалгандже; холерой — в Шри-Мангале. И наши медики, верные славным традициям Ивановского, Заболотного, Тарасевича, осматривали больных в холерных поселках, оказывали им необходимую помощь.

Слух о бригаде советских врачей намного опережает маршруты нашей машины. Помню, как-то ночью нас разбудил нетерпеливый клаксон «джипа». В комнату вбежали взволнованные люди и чуть ли не на руках вынесли еще сонных Тарасова и Глаголева. Только в машине им, наконец, рассказали, что в нескольких десятках километров от Шри-Мангала, в Молми-Базаре, уже несколько дней мучается роженица. За помощью приехали к русским, хотя в самом селении имелся доктор, а ближе, чем мы, работала группа английских врачей.

Но что поделаешь, если наша популярность действительно заслуженная.

Роды оказались сложными. Новорожденному повезло — его принимал сам проректор Ленинградского педиатрического института.

Уже в первый день по приезде в Бангладеш Тарасов просил направить наши два отряда в те места, где положение наиболее тяжелое. Просьба была охотно выполнена. За два месяца мы успели побывать в самых дальних и труднодоступных, а в силу этого и наиболее нуждавшихся в медицинской помощи районах. Насколько острой была эта нужда, трудно себе представить. Ведь даже в крупных населенных пунктах частенько нет больницы, восемь из десяти наших пациентов впервые видели врача. Причина же всего этого в том, что долгие годы военные режимы Исламабада совсем не заботились о нуждах бывшего Восточного Пакистана.

Сейчас в Бангладеш много работников Красного Креста из разных стран: кроме нас, здесь работают французы, канадцы, австралийцы, англичане. Мы встречаемся с коллегами по возвращении из маршрутов в гостинице «Интерконтиненталь» в Дакке — два дня кондиционированной прохлады и горячих бесед с холодным пивом, а потом, случается, оказываемся в одном месте и помогаем друг другу. «Все отряды Красного Креста — пальцы одной руки» — так охарактеризовал это многонациональное сообщество один из руководителей министерства здравоохранения Бангладеш.

Правда, сообщество сообществом, но иногда создается впечатление, что англичане все еще претендуют на некое исключительное положение в республике. С их языка все время слетает словцо «Бенгалия», как называли эту провинцию британские колониальные чиновники. Да и работают группы английских врачей обособленно. Особенно ревниво и подозрительно они относятся к русским. Даже в том, что мы делали прививки от оспы родителям Муджибура Рахмана в его родной деревне Гопалгандж, им чудятся политические «козни красных».

Как-то на переправе к нам подошел высокий парень в синей рубашке с погонами. Из-под синей же шапочки с козырьком — униформа английской миссии — веником падают на плечи желтые волосы. Застрял грузовик, а парню срочно надо в Дакку. Мы предложили подвезти.

— Как? Вы, коммунисты, возьмете меня в свою машину?!

Совершенно дремучий в политическом отношении человек, а вот по-бенгальски говорит превосходно...

Скорость на шоссе Кокс-Базар — Дакка минимальная. Разогнаться негде. Шоссе, насыпью вознесенное над полями, прошитыми нежными строчками молодого риса, узенькое. А тут еще по обочине разложены сушиться стручки красного перца, на полотне дороги, как на току, молотят рис. Впрочем, движению мешают и более солидные препятствия. В маленьких болотцах, что образовались после буйных муссонных дождей, по самые ноздри зарылись в жижу буйволы. Надоест буйволу лежать, он выходит на шоссе, стряхивает с себя лепешки ила, мотает рогами в мелких белых цветочках вроде незабудок, пытается схватить губами сочную лиану водоросли, которая перекинулась через хребет, и путает ее с собственным хвостом, таким же растрепанным и зеленым.

Стоит притормозить, как к машине подбегают деревенские ребятишки, протягивают фрукты, кокосовые орехи. Глаголев на лету подхватывает орех и по-хирургически точно, одним ударом, рассекает черепушку кокоса топориком — открывается природная консервная банка стандартной емкостью 0,4 литра прохладного кокосового молока. А мимо нас на тележках везут в ящиках кур и уток, в корзинах — полосатых рыбин. На рынке их вываливают прямо в песок, и они ползают перед продавцом, поводя по песку длинными усами. Рыбью чешую не чистят, а оббивают камнем, брюхо потрошат на специальном станке из пересекающихся острых стальных плоскостей.

Все время приходится лавировать между колясками велорикш. Даже здесь, в сельской местности, их тысячи, почти так же много, как на улицах большого города. Да и чему удивляться. Через каждые два-три километра одно селение сменяет другое, и все шоссе вроде как главная деревенская улица. Там, где народу поменьше, я прибавляю газ. Впрочем, таких пустынных участков мало. Практически едешь как бы в сплошной толпе людей. Люди на дорогах, люди на полях, люди на паромах. Словом, этакая наглядная статистика: Бангладеш занимает одно из первых мест в мире по плотности населения — пятьсот человек на квадратный километр.

А там, где останавливались советские люди, эта плотность сразу возрастала в несколько раз. Вот и сейчас, когда мы подъехали к паромной переправе через Мегхну, сотни людей сразу окружили нашу машину. Тысячи вопросов.

...Помню, как меня поразил заведующий силовой подстанцией в Шри-Мангале. Он часто приходил к нам после работы, рассказывал о себе. Муним Абдул Хан закончил технический колледж в Дакке и мечтает продолжить образование в Советском Союзе. Пока же достает книги о нашей стране, где только может, и знает поразительно много. По контрасту мне вспомнился длинноволосый англичанин, и я спросил Мунима:

— Почему у вас в Бангладеш все так хорошо разбираются во внешней политике?

— Так ведь она была для нас вопросом жизни и смерти. Для каждого взрослого бенгальца в последние два-три года внешняя политика была не разглагольствованиями, а борьбой — с автоматом в руках, с гранатами за поясом.

— Ну хорошо, теперь война позади, отчего же теперь все еще не стихают споры о внешней политике?

— Почему о внешней? Скорее о внутренней. Посмотрите сами, ваши моряки сейчас расчищают порт в Читтагонге, ваши вертолеты развозят по стране мешки с новыми «таками» взамен пакистанской рупии. А кто первый начал снова закупать у нас джут? Советский Союз. Вчера ваш Алексей лечил мою тетку, так она говорит: «Такой внимательный, все насквозь, до самого нутра, видит». Вот видите, дружба с вами — наша внутренняя политика, — засмеялся Муним, очень довольный своей шуткой...

Река Мегхна широкая, но довольно мелкая. Сильный ветер легко вздыбливает водную массу. Рядом на пароме сгрудилась группа парней и девушек, наверное, студенты Даккского университета, их много разъехалось в эти дни по стране для оказания помощи пострадавшим районам. Им бы опыт наших студенческих отрядов! Но он будет и у них. А пока на перевернутой корзинке сидит девушка, на другой корзинке — ее небольшой музыкальный инструмент с клавишами. Внутри ящика — мехи. Рядом стоит второй музыкант — парень с двухструнной мандолиной-дотарой. Студенты поют «Салам мукти бахини» — о борцах за свободу. Мы уже узнали мелодию этой песни и тихонько подпеваем. Паром резко кренится, и девушка едва успевает подхватить свою «фисгармонию». Поднимаются волны, но студенты только крепче берутся за руки и еще громче поют. И даже секущий дождь не мешает им.

Между тем другие пассажиры с беспокойством оглядываются на большие валы. Недаром нас предупреждали об опасностях переправы через Мегхну. Слабосильный движок парома чихает, и — чем черт не шутит! — я сую в руки каждому, за неимением спасательных поясов, по пустой канистре.

Наконец паром пристает к отлогому берегу, но неприятности на этом не кончаются. Часть колеи загородил кузов сгоревшего грузовика, еще в нескольких метрах — развороченный танк. УАЗ, натужно ревя, пробуксовывает в раскисшей от дождя колее. «Да здравствует Бангла!» — десятки рук подхватывают машину и чуть ли не выносят на шоссе. Впереди очередной маршрут, сотни людей, которым нужна помощь...

У каждого народа в момент высокого духовного подъема рождается призыв, звучащий как клич победы. «Джой Бангла!» — лозунг республики Бангладеш. Этот возглас мы слышали в порту Читтагонга, на рисовых полях Комиллы, на чайных плантациях Силхета — всюду, где народ Бангладеш своим трудом утверждает уверенность в завтрашнем дне.

Апрель — июнь 1972 г.

Подставь плечо родине!

Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на ухабе, бочка с краской угрожающе заваливалась набок, но Марсель успевал ее подхватить и поставить на место. Ядовитая желтая краска, расплескиваясь, застывала у него на комбинезоне, на ботинках, даже пышная шапка волос, перевязанная красной ленточкой, стала к концу поездки странного черно-желтого цвета.

О том, что Марсель стал художником, я узнал в первый же день приезда в Сантьяго, в ЦК Коммунистической молодежи Чили.

Хуан Арриагада, худенький, вечно взъерошенный, с красными от недосыпания глазами, секретарь чилийских комсомольцев по пропаганде, увидев, что я полез в карман за записной книжкой, машет рукой.

— Убери свой блокнот и не задавай лишних вопросов. Пойдем во двор, посмотрим, что у нас там делается. Вот о чем надо писать, а ты — о планах, о перспективах.

Двор напоминал дантов ад. Честно говоря, сначала трудно было понять, зачем на земле курились костры, откуда и куда бегали взад и вперед перепачканные в саже и гари ребята и девчонки. И вдруг среди чумазых физиономий мелькнуло знакомое лицо. Конечно, это Марсель, прошлогодний приятель, который две недели был и моим гидом, и секретарем, и в какой-то степени телохранителем.

Встреча была радостной, но короткой. Не успели мы обмолвиться традиционным «Как дела?», а из глубины двора его уже звали. Он сразу же торопливо нырнул в дымную завесу, а потом появился в заляпанном комбинезоне с ведром, из которого торчал пучок разномастных кистей.

— Вот так. Теперь я пинтор — художник. Через пять минут — в город, рисовать мурали. Если есть время, поехали. Может, и удастся поговорить, хотя работы у нас невпроворот...

Короткие сумерки незаметно перешли в ночь. Бросив репортерскую сумку в кабине и натянув чей-то комбинезон, я делал все, чтобы не быть обузой для ребят. На стоянках стаскивал банки с краской, волочил тюки с бумажными афишами, размешивал клейстер и даже пытался прорисовывать буквы огромных лозунгов.

Мурали, как назвали свое настенное творчество чилийские комсомольцы, — это десяток метров злободневного лозунга или плаката. Цепочка ребят становится вдоль стены. Первый наносит толстым грифелем контур букв. Идущий вслед за ним обводит этот контур либо желтой, либо синей краской. Все остальные, быстро орудуя большими маховыми кистями, закрашивают фон и сами буквы черным, красным и другими цветами в зависимости не от художественного вкуса, а от наличия краски.

Марсель поспевал всюду, он был как бы режиссером этого необычного спектакля. Когда видел, что кто-то из ребят устал и отстает or общего ритма, он сам становился в строй, орудуя и кистью, и грифелем. Лозунговый репертуар был не очень насыщенный. В зависимости от длины стены мы выводили то короткое, как выстрел: «Нет фашизму!», то: «Отныне медь принадлежит Чили!»

…Последний мураль заканчиваем где-то во втором часу ночи. Марсель свистит, и все как подкошенные валятся на тротуар. Сидим молча — устали. Тишину нарушает Марсель:

— Ну все, на сегодня хватит. Три километра лозунгов, пятьсот афиш. Завтра, как обычно, в восемь. Чао...

Через минуту грузовик с ребятами исчез за поворотом, а мы с Марселем остались на улице.

— Я знаю, что ты устал, — говорит Марсель. — В гостиницу сегодня не поедешь. Заночуешь у меня.

Так я очутился в тесной комнатушке студенческого пансиона, всю мебель которой составляли широкая двуспальная кровать, несколько деревянных табуреток и трехногий стол, упершийся в подоконник. Через полчаса на полу забулькал электрический чайник. Несколько стаканов крепкого чая с вареньем, вприкуску с солоноватыми галетами — чилийцы больше пьют чай, чем кофе, — и сон как рукой сняло.

Со стены на меня смотрит плакат. Улыбается молодая чилийка с красивыми распущенными волосами. Внизу надпись: «Рамона — это юность». Такие плакаты я часто встречал и на улицах Сантьяго, и в домах друзей. Имя простой девушки превратилось в символ в сегодняшнем Чили. Рамона — это и журнал Коммунистической молодежи, и сотни комсомольских ячеек по всей стране...

Как бы уловив мои мысли, Марсель, разбирая на столе тюбики с красками и эскизами лозунгов, спрашивает:

— Помнишь, Пабло Неруда писал:

Рамона Парра — молодая,

Едва сверкнувшая звезда,

Рамона Парра, героиня,

Кровь на цветке, цветок в крови,

Подруга наша, сердце боя, —

Клянемся именем твоим...

Было это в 1946 году. Во время демонстрации на площади Бульнес каратели в упор расстреляли молодую коммунистку Рамону Парра С тех пор все самое близкое для Коммунистической молодежи носит ее имя. Нашу бригаду тоже назвали именем Рамоны Парра.

(Помнишь, однажды Гладис Марин, наш генсек, сказала с трибуны: «Рамоновцы, как все чилийцы, должны уметь носить пончо, больно ранить шпорами наших врагов и танцевать куэку не хуже настоящего уасо!»

«Лозунги, лозунги и еще раз лозунги!»— требует партия от нас. В Чили, к сожалению, правая печать до сих пор сильнее левой. Реакционные партии не жалеют денег на пропаганду. Ложь, клевета на правительство Альенде, измышления по поводу политики партий Народного единства каждый день обрушиваются на миллионы чилийцев — со страниц газет, с экранов телевизоров, из репродукторов приемников. Что мы можем противопоставить этому грязному потоку?

Начали с усиления уличной пропаганды. Сначала рисовали в кварталах бедноты, потом стали завоевывать центр города. Постепенно на учет были взяты улицы не только Сантьяго.

Лозунги стали появляться во всех городах страны от Атакамы до Огненной Земли. Бригады имени Рамоны Парра появились всюду, во всех уголках Чили. В них, как правило, проходят закалку комсомольцы, в них куются характер, стойкость, дисциплинированность. Нет, это не красивые слова. Это действительно так. Потому что фашисты у нас невыдуманные, не из книг. Они ждут нас за каждым углом.

Сегодня повезло, обычный день: ни стычки, ни драки, ни пули, ни камня. Рабочий район. Сложнее рисовать на стенах аристократического «баррио альто». Там на наших лозунгах можно встретить не только фашистских пауков. Приглядись, и выбоины от пуль увидишь. Представь себе ситуацию: мы идем цепочкой вдоль стены, работая кистями, и вдруг из проносящегося по дороге автомобиля, как пчелы, впиваются в спины. Так никогда не поднялись с земли Рикардо Гомес, Мария-Эле-на Сапата, Фелипе Васкес. Ты знал их...

Слушая Марселя, я вспомнил, как в прошлый приезд он рассказывал мне об операции «Андальен».

Вечером 21 июля 1970 года в офисе 802 на улице Театинос, 251 раздался звонок. Приоткрывший дверь служащий рекламного агентства не услышал обычного «буэнас ночес» — дверь широко распахнулась, и в помещение конторы агентства влетела группа ребят. В один миг перерезаны телефонные провода, вскрыты шкафы, столы, сейфы. У каждого из участников операции были конкретные задачи. Марселю поручили самое главное: он должен был найти атташе-кейс руководителя агентства, где хранились наиболее важные бумаги.

Ровно через десять минут, как и было запланировано, из подъезда дома вышли ребята с чемоданами документов, фотокопий, расписок. Последним, насвистывая «Ховен гвардия», — Марсель, в руках у него был заветный чемоданчик сеньора Зегерса.

Наутро газеты партий блока Народного единства вышли с сенсационными шапками: «Рекламное агентство «Андальен» — филиал ЦРУ». Документы, рассказывающие о связях невинного агентства с американской разведкой, опубликованные в «Сигло» и «Пуро Чиле», открыли чилийцам глаза на подлинных организаторов кампании террора, которой дирижировал разведчик Зегерс, прикрываясь ширмой «Андальена».

Кампания террора, начавшаяся в Чили накануне президентских выборов 1970 года, напоминала хорошо отлаженный механизм. Правые понимали, что традиции есть традиции. Провал нескольких реакционных мятежей, поддержка народом и армией конституции, ненависть к путчистам заставили «мумий» повернуть к легальным методам- борьбы. Печать, радио, телевидение играют важную роль в стране. Б отличие от неграмотных и забитых боливийцев, эквадорцев, парагвайцев средний чилиец больше чем кто-либо из латиноамериканцев, приобщен к средствам массовой информации. Он внимательно слушает радио и читает газеты. Городские жители обожают смотреть по телевидению не только футбольные матчи, но и политические дискуссии. Хорошее знание чилийской действительности натолкнуло ЦРУ на важную мысль: зачем организовывать перевороты, зачем убийства? Им казалось, что проще сохранить власть при помощи отчаянной антикоммунистической пропаганды. Так появилась мифическая фирма «Андальен», которая вела активную борьбу против партий блока Народного единства в ходе предвыборной борьбы.

— «Андальен» — это просто, — говорит Марсель. — Познакомился с одной смазливой девчонкой — она у них секретарем работала, — изучил распорядок дня, разузнал, где что лежит, какую и где «продукцию» получают, а потом как в детективном романе... Специальная парламентская комиссия, которая занималась расследованием преступных действий агентства, располагала всеми необходимыми документами... Гнездо ЦРУ было ликвидировано.

Гораздо труднее пришлось в другом деле, когда искали склады с оружием фашистов из «Патриа и либертад».

— Нет, подробности не могу. Время не пришло. С фашистами придется еще не раз столкнуться. Если хочешь, то могу тебе рассказать о бывших, которые живут в колонии «Дигнидад». Это память действительно на всю жизнь.

Неужели Марсель знает что-то об этой загадочной колонии, о которой столько писали и говорили не только в Чили, но и во всем мире?

Впервые название колонии «Дигнидад» появилось на страницах чилийских газет в 1966 году. Колонист Вольфганг Мюллер, которому удалось сбежать, из-под бдительной охраны, заявил журналистам в Сантьяго, что в колонии царят порядки лагеря, совсем недавно погибло несколько человек. Группа газетчиков, которая выехала в провинцию Линарес, была враждебно встречена на территории колонии, а одного фоторепортера даже избили.

— После этого инцидента правительство Чили поручило парламентской комиссии расследовать преступления в колонии «Дигнидад», — говорит Марсель. — Но ни документов, ни свидетельских показаний, кроме пресс-конференции Мюллера, не было. Скудные сведения, найденные по различным архивам, ничего объяснить не могли. Вопрос о «Дигнидад» обсуждался на заседании ЦК Коммунистической молодежи. Вспомнили, что я родился в тех местах, где находится колония. Поручение было сверхсекретным. Оперативная группа из трех человек получила строгие инструкции— ни в коем случае никому о наших планах не рассказывать.

Скоро в нашем досье появились первые данные. Руководитель колонии Пауль Шаффер оказался военным преступником, майором «люфтваффе» Полем Шнейдером. Под невинными именами гансов, вернеров, вольфгангов скрывались те, кого давно ждала виселица. На основании некоторых предположений следователь из города Парраля Эрнан Олата предъявил тринадцать мандатов на арест руководителей колонии. Однако мандаты эти оказались простыми бумажками. Вооруженные колонисты не пустили представителей власти даже на территорию «Дигнидад», Тогда и было принято решение действовать.

В наших местах колонисты появились незаметно, — продолжал Марсель. — Мой отец приехал в поселок Сан-Мануэль по найму для работы плотником на строительстве итальянской колонии. Нам дали возможность построить дом, и, чтобы расплатиться с долгами, мы пустили в качестве постояльцев нескольких немцев, работавших вместе с отцом плотниками, каменщиками, штукатурами. Особенно мне запомнился один из них, Фишер. По вечерам, закончив работу, он надевал белую рубашку, галстук, усаживался на веранде с редким по тем временам транзисторным приемником и долго слушал незнакомую речь, красивую грустную музыку. Иногда он произносил незнакомые и ни о чем не говорившие нам имена Баха, Бетховена, Гайдна.

Аристократические манеры постояльца, его изысканная вежливость, даже странный, с акцентом, испанский язык — все это внушало неимоверное уважение, хотя он и носил такую же рабочую спецовку, как и мой отец. Обязательная- утренняя физзарядка, прогулки перед сном и любовь к безукоризненно белым носовым платкам дополняли характеристику необычности Фишера. Мать, благоговевшая перед немцем, всегда приводила его в пример отцу, который неизменно проводил свободное время в деревенском баре. Обычно сдержанный и немногословный, отец после очередного ворчания матери бросил однажды: «Заткнись. У твоего чистюли все руки в крови, вот он и старается их теперь отмыть».

В то время я не знал ничего о прошедшей войне, о преступлениях нацистов, но слова отца запали мне в душу, и я стал более сдержанно относиться к Фишеру, который любил трепать меня по щеке и дарить карамельки. По воскресеньям Фишер с другими немцами уходил в горы на целый день. Возвращались они к вечеру и потом долго что-то рисовали на бумаге, бурно споря о каких-то границах. Строительство итальянской колонии еще не закончилось, как немцы неожиданно исчезли. Появились они через несколько месяцев в сопровождении двух десятков своих соотечественников. Переночевав у нас одну ночь, они на нескольких грузовиках рано утром уехали в сторону Анд. Потом я не раз встречал Фишера и его друзей на окрестных дорогах. Они возили лес, строительные материалы. Однажды речка, где мы с отцом любили ловить форель, оказалась по ту сторону неожиданно выросшего высокого забора. Перелезать через колючую проволоку, где огромными буквами по-испански была выведена надпись «Не входить», мы не решились. С тех пор я и не бывал в тех местах.

...За окном забрезжил рассвет. Туманная дымка прямо на глазах таяла, и розоватая кромка Кордильер отчетливо прорисовалась в утреннем небе.

— Не устал? — спрашивает Марсель.

— Нет.

— А я порядком вымотался, хотя поспать сегодня уже не удастся. В девять — заседание ЦК. Нужно кое-что продумать и набросать план выступления. Давай продолжим завтра. Поехали снова рисовать.

Откладывать разговор не хотелось, но вид у Марселя был слишком усталый, и я его пожалел.

А на следующий день, как очень часто бывает, журналистская круговерть сломала все планы, и к вечеру я был уже за добрую пару тысяч километров от Сантьяго в поселке Порвенир на Огненной Земле. Вернувшись через неделю в Сантьяго, я в первый же день отправился на авениду Република. Однако среди чумазых «рамоновцев» Марселя не оказалось. Кто-то из ребят бросил на ходу: «Он в Ренго, на добровольных работах. Там строят оросительный канал...»

Поезд в Ренго приходит далеко за полночь. На перроне — ни души. Вдруг, словно из-под земли, передо мной вырастают несколько фигур.

— Все в порядке, товарич, — говорит одна из теней, подхватывая у меня из рук дорожную сумку.

Дружной толпой выходим на привокзальную площадь. После гари Сантьяго радует приятный деревенский запах: полынь и прелые опавшие листья. В тесной «ситронете» разместились с трудом. Большинство встречавших, помахав нам малярными кистями и прогромыхав на прощание банками с краской, растворились в темноте.

— Это бригадисты из «Рамоны Парра», — говорит старший. — Впереди у них тяжелая ночь. Марсель, приехав сюда неделю назад, помог организовать бригаду, а сейчас он в лагере на строительстве канала. Встретить сам не мог: в полночь началось заседание штаба отряда.

В Ренго я попал только на следующее утро после часовой езды по пыльной дороге среди виноградников, плантаций кукурузы и подсолнуха.

Вдоль узенькой речки — цепочка плакучих ив. На небольшом пятачке в тени стоят несколько разноцветных палаток, длинный навес под соломенной крышей. На флагштоке — чилийский флаг.

Место в палатке мне отвели удобное, рядом с койкой Марселя. На завтрак — стакан, апельсинового сока, бутерброд с сыром. Рабочую одежду выбирали недолго. Старые джинсы и рубашка пришлись впору. Саперная лопатка с коротким черенком, отполированным ладонями до блеска, казалась легкой, чуть ли не игрушечной.

Приезд новичка в лагере — дело обычное, и на меня никто не обращал внимания, когда мы с Рикардо, ответственным за распределение рабочей силы, шли по пыльной дороге вдоль трассы будущего канала,

Земля была как перепеченный каравай хлеба. Глубокие трещины шириной чуть ли не в ладонь веером разбегались в разные стороны. Пожухлые листья фрихолес покрылись толстым серым слоем пыли. От жары даже островки кактусов, для которых пекло, казалось бы, благо, выглядели жалкими морскими ежами, выброшенными волной на берег.

Только у речки пейзаж резко менялся. На сочных упругих стеблях кукурузы весело кивали красными головками местные вьюны копиуэ, зеленели виноградные навесы.

Наличие воды меняло картину на глазах. Сколько овощей и фруктов можно было бы выращивать дополнительно в центральной части Чили, если бы удалось создать национальную систему ирригации! «Секия» — засуха — один из самых жестоких врагов чилийского крестьянина. В некоторых провинциях страны, когда гибнет урожай, крестьяне вывешивают над домами черные флаги — символ водяного голода.

— Засуха, — говорил мне как-то министр освоения и колонизации земель Умберто Мартонес, — несчастье, которое можно сравнить разве только с землетрясением.

Увидев узкую траншею, на дне которой ковыряли лопатами несколько ребят, я поначалу искренне разочаровался. Слово «канал» вызывало совсем другие ассоциации. Невольно вспомнил наши гиганты в Каракумах и Голодной степи. Здесь размах скромный.

— Полгода назад крестьяне Ренго, — рассказывал Рикардо, — получили по закону об аграрной реформе большой участок помещичьей земли. Но основная территория, на которой можно выращивать виноград, помидоры, фасоль, лежит в долине без воды — пустошь. Речка рядом, в двух километрах, но прорыть канал пятьдесят крестьянских семей не могут — не хватит сил, а о технике и говорить нечего. Бульдозер или экскаватор в условиях нынешней чилийской деревни пока еще непозволительная роскошь.

О нужде ренговских крестьян узнали в ЦК Коммунистической молодежи Чили и предложили помочь в строительстве канала. Инициативу КМЧ поддержали и другие молодежные организации страны: социалисты, радикалы. Всего здесь сейчас около двухсот ребят. Многим по пятнадцать-шестнадцать лет, но работают все на совесть.

Поставили меня, как я просил, в паре с Марселем. Рыть землю дело нехитрое, знакомое, но когда почва — сплошной камень, а над головой нещадное солнце, то оно превратилось в муку. В первый день норму мы не выполнили, несмотря на то, что спину разогнуть к вечеру я не мог.

Только купание в речке да чашка чаю, заботливо принесенная Марселем в палатку (об ужине не хотелось и думать), заставили слегка взбодриться.

— Ты что, правда, решил рыть канал? — спрашивает меня Марсель, когда мы остались одни, а все остальные ушли в поселок смотреть кино. — Скажи откровенно, зачем приехал?

— Мне нужна история твоей поездки в колонию «Дигнидад».

— Ты с ума сошел. Ехать в такую даль ради этой истории! Неужели это тебе интересно?

— Очень интересно, Марсель. Давай продолжим.

— Выехали мы из Парраля в сторону Сан-Мануэля поздно, — начинает свой рассказ Марсель.— Вечерело. Впереди мрачно темнели жесткие контуры Кордильер. Гравиевая дорога после знакомого поворота от дома, где мы когда-то жили, уползает вверх. И вдруг с обеих сторон, как часовые, вырастают деревянные столбы, а потом бетонные опоры с колючей проволокой. Из-за островка деревьев выныривает здание с красным крестом Не останавливаясь, проезжаем дальше. По-прежнему кругом ни души. Проехав километра полтора, поворачиваем назад к дому с красным крестом.

У калитки микрофон для вызова и кнопка звонка. В доме — мертвая тишина: ни звука, ни света. Позвонив несколько раз, топчемся у входа от нечего делать. Прием больных, оказывается, всего лишь два раза в неделю по нескольку часов. Наконец кто-то обнаруживает, что калитка открыта, и мы, робко подталкивая друг друга, входим на территорию. Неожиданно из-за угла вышла женщина лет пятидесяти и решительно направилась в нашу сторону. На ней старомодное платье, тугой пучок седеющих волос аккуратно собран под металлической заколкой. Не говоря ни слова, она вышла за ворота, жестом показывая, что нам следует идти за ней. Едва мы вышли, она быстро шагнула за калитку и тут же ловким движением заперла замок. Только после этого взяла рекомендательное письмо, которым мы запаслись, и молча исчезла.

Минут через пять дама снова вынырнула и подошла к воротам. Обращаясь к шоферу и не глядя в нашу сторону, процедила: «Я должна найти кого-то, кто может дать ответ на письмо». За окнами послышались какие-то звуки, шаги, кажется, даже голоса. Через минуту, все так же дежурно улыбаясь, дама сунула нам записку и чуть ли не бегом исчезла за углом дома. В письме, как и следовало ожидать, отказ.

Молча усаживаемся в машину, и снова перед глазами мелькают бетонные столбы с колючей проволокой. При свете фар ощущение необычности еще более усиливалось, по коже бегали мурашки.

Я знал, что посещение колонии или попытка разузнать что-то новое о ее обитателях ни для кого еще не проходили безнаказанно. Таинственное исчезновение Вольфганга Мюллера, рассказавшего о преступлениях в «Дигнидад», угрозы в адрес журналистки Эрики Векслер, напечатавшей репортаж о положении в колонии, ничего хорошего не обещали. Тем не менее, вернувшись в Линарес, я снова и снова пытался узнать что-нибудь о жизни обитателей «Дигнидад». Однажды мне здорово повезло. Случайно познакомился в ресторанчике с молодым австрийцем. За неделю мы подружились, и Вильгельм рассказал о своей трагедии. Еще в 1955 году его родители, поддавшись на уговоры бывшего шефа «Дигнидад» Пауля Шаффера, переехали из Гарца в Зиебург и вступили в тайное «религиозное» общество. Однако, как вскоре убедились родители, общество не имело ничего общего с религией. Все сборища проходили с пением не псалмов, а нацистских гимнов. В 1962 году под давлением руководства общества Мина Вагнер, мать Вильгельма, согласилась отдать своих троих детей для воспитания в колонии, созданной в Чили. Ее убеждали, что там их научат умению «воплощать заветы библии в жизнь». Так Вильгельм, Эдита и Ирмгард оказались в «Дигнидад». За малейшее непослушание их жестоко наказывали, сажали в карцер, оставляли без еды. Конечно, они работали, но о зарплате запрещено было даже думать. Но самое страшное заключалось в том, что хозяева колонии не разрешали свиданий детей и родителей. Мина Вагнер и ее муж несколько раз просили оплатить им проезд в Чили, но руководители общества наотрез отказывались сделать это. Наконец, отец не выдержал и подал в суд. Посадили в тюрьму, однако, отца за... клевету. Обо всем этом ребята узнали случайно от вновь прибывшего парня. Им же внушали, что родители отказались от них.

После шести лет заключения Вильгельму удалось, ссылаясь на плохое здоровье, уйти из колонии, и он устроился клерком в угольной компании, чтобы накопить нужное количество денег и уехать на родину.

Я подробно записал рассказ Вильгельма на пленку на испанском и немецком языках, узнал у него о том, какие порядки царят в «Дигнидад». Колонистам запрещается общаться с местным населением, учить испанский язык, слушать радио. Там запрещено называть друг друга по именам. В ходу больше клички и слово «брат». Руководители колонии вправе наказывать своих подчиненных за непослушание и плетью и шомполами. На кладбище «Дигнидад» появилось много безымянных могил.

Я обратил внимание, — продолжает Марсель, — что за мной и моими друзьями стали следить какие-то подозрительные типы. Однажды в гостинице вместе с ключом мне передали анонимную записку. В ней — одна фраза: «Убирайся вон, если тебе дорога жизнь». Угрозы я не испугался, но особенного смысла оставаться в Линаресе тоже не было.

Все, как сговорившись, упорно молчали. Адвокат Эрнан Олата, который несколько лет назад пытался начать расследование деятельности колонистов, вообще отказался говорить даже по телефону. «Я не хочу еще раз рисковать своей жизнью. Мне с трудом удалось выпутаться из прежней истории. У меня семья, дети, не могу...»

Обвинить всех подряд в трусости я не мог, но вести расследование нашей малочисленной группой было трудно. Через неделю я вернулся в Сантьяго. До президентских выборов оставались считанные недели, и поэтому все дни уходили на работу в организации: предвыборные митинги, демонстрации, посещения заводов, фабрик, учебных заведений. Возвращался домой под утро, а чаще всего оставался ночевать в ЦК.

Победа 4 сентября 1970 года блока Народного единства и избрание Сальвадора Альенде президентом страны стали для многих чилийцев большим праздником. Люди на улицах танцевали, пели, веселились.

Нашу радость можно было понять, а вот реакционерам эта победа пришлась совсем не по вкусу. Ты помнишь по прессе историю убийства генерала Шнейдера, арест Роберто Вио и его сообщников? В потоке событий тех дней, когда решалась судьба чилийской революции, маленький инцидент в центре города почти не был замечен. Газеты скупо сообщили, что неизвестные лица напали на активиста Коммунистической молодежи Марселя Родригеса и тяжело ранили его. Речь шла обо мне. К сожалению, деталей вспомнить не могу. Тупой удар тяжелым предметом по голове и нож в спину сразу же лишили меня сознания. Гадать о том, кто это сделал, не пришлось. На спине мелом мне вывели фашистскую свастику и неофашистского паука — значок «Патриа и либертад».

Три месяца в госпитале шла борьба за жизнь. Очень не хотелось умирать. И как видишь, моя взяла. Ну а что касается «Дигнидад», мы еще повоюем!

Вой полицейских сирен. Клубы слезоточивого газа. Свист дубинок и стоны раненых. Заурядный разгон демонстрации в Южно-Африканской Республике. Однако на сей раз блюстители порядка были брошены против белых студентов Кейптаунского университета. Незадолго до этого Национальный союз студентов организовал демонстрацию протеста против политики апартеида, проводимой правительством ЮАР. Они требовали отмены расистских законов, в результате которых, например, среди 8 тысяч студентов университета один-единственный африканец, а любой белый, обучающий у себя дома чтению и письму африканцев, считается уголовным преступником. В июне 1972 года студентов утихомиривали полицейские. В марте 73-го премьер ЮАР Форстер запретил восьми руководителям союза студентов заниматься политической деятельностью, ибо она «представляет угрозу безопасности страны». Да, теперь он уже не может заявить, что «белая молодежь никогда не допустит изменения существующих порядков».

В. Волков

Вид со второй площадки

Черные верхушки елей сплошной зубчатой стеной окружали долину Хаммерталь. Со второй площадки канатной дороги вершина Шнабель казалась еще одной елью, разве что повыше других да побольше припорошенной снегом.

В первые дни Гуго попросил хозяина поставить его на верхнюю площадку, откуда открывался массив Гармиш-Партенкирхен и в бинокль видны были несколько горнолыжных трасс. Но Поммер, хозяин комплекса, только покачал головой.

— Это место старого Морица. Клиент платит лишние марки не просто чтобы забраться на вершину: оттуда рискует спуститься едва ли один из двадцати. Гостям интересно познакомиться с Морицем. Все-таки в двадцать восьмом году был чемпионом Европы...

«Что же, это верно. Иной раз только чтобы взглянуть на Морица, к верхней площадке поднимаются совсем зеленые горнолыжники, которые толком не представляют, как крепление застегнуть. Да, Мориц-то при деле, хотя ему уже шестьдесят шесть. А отцу этой весной исполнится пятьдесят, с недели на неделю жди увольнения. Ходит сам не свой — особенно после того, как месяц пролежал в больнице. И ведь не какой-нибудь хронический больной — язву ему хорошо залечили. А главное, токарь он первоклассный. Кому, впрочем, нужны хорошие токари? В цехе новые швейцарские полуавтоматы: сунь пруток, с другой стороны выскакивает готовая деталь. Лекальщики, фрезеровщики, слесари — никто им не нужен. Разве сборщики, Да и те — пока нет полной автоматизации. А потом останется только: подай, принеси».

Хватит об этом думать. Гуго для того и берет отпуск зимой, чтобы здесь, в горах, хоть немного стряхнуть с себя надоевшие заботы. Третий раз приезжает он сюда, в Хаммерталь. Первый раз его поставили внизу, теперь он стоит уже на предпоследней площадке. «Можно сказать, — усмехнулся Гуго, — что вся моя карьера у Поммера — непрерывное восхождение». И чем выше, тем меньше дел. Новичков здесь не бывает, учить не надо. Всего-то — поддержать под локоть да застегнуть крепления. Если встать пораньше, то и самому удается пройти трассу раз-другой.

Вечером, когда все служащие Поммера собираются в принадлежащем хозяину гастлокале (Гастлокаль — небольшой ресторан, пивная.) , можно посоветоваться с тренерами, порасспросить о секретах горнолыжного мастерства. Да и днем, когда мороз или ветер разгоняют любителей, Гуго поднимается наверх, к Морицу. Старик тоже кое-что может подсказать, особенно насчет поворотов, в скорости, конечно, эти довоенные знаменитости ничего не смыслят.

— Мы поднимались на Хайди на своих двоих часа два-три. Какой же смысл было расставаться с высотой за считанные секунды, лететь вниз сломя голову?

Каждый вечер Мориц сидит в пивной и рассказывает о своих победах. Локаль так и называется «Золотая медаль» — в его честь. Старый горнолыжник восседает в центре зала под керосиновой лампой с семи до десяти. За это ему полагаются пять кружек пива бесплатно, первая — в семь, последняя — в десять. Из уважения к преклонному возрасту ему поставили кресло-качалку. Остальные гости сидят, не снимая шляп, на широких лавках, обитых телячьими шкурами. Клоссы (Клосс — мясо в тесте.) подают по-тирольски: в чугунных горшках, картофель — на глиняных расписных блюдах, все как сто лет назад, а выглянешь в окно — весь двор забит машинами, половина из них — спортивные.

Гуго посмотрел вниз, на кирху Святого Мартина. Ровно одиннадцать — с колокольни взметнулась стая птиц, напуганная гулом, и Гуго представил себе, как медленно раскачивается позеленевший язык колокола. От несильных ударов рождаются глухие надтреснутые звуки, они выбираются из-под медной шапки и плывут, как облака, над долиной, пока не запутаются в еловой хвое. Но это все там, внизу: звуки не доходят и до середины трассы, а Гуго почти у самой вершины.

Сегодня до его площадки поднялись только двое: пожилой англичанин, который каждое утро до ленча проходит трассу, и девушка в красном свитере. Очень хорошенькая, но... Гуго вспомнил слова из песенки Уве Хасселя: «Кто водит «ягуара», тому рабочий класс не пара...»

В долине на дороге из-за поворота показался красный автобус. Целая группа? Гуго перегнулся через перила: иссиня-черные головы без шапок, оживленные жесты — итальянцы. Они рассыпались по дну долины, как маслины на блюде. Гуго слышал вчера, что Поммер нанял бригаду подсыпать свежий снег на трассу.

Они направились к подъемнику и вышли на нижней площадке. Дальше по склону взбирались пешком, глубоко проваливаясь в снег. «Интересно, по скольку ватт сэкономил Поммер на каждом?» — подумал Гуго. Последний из итальянцев остановился метрах в тридцати ниже второй площадки. Подойти, что ли, к нему — «гутен таг» сказать...

Вот уже две недели, как Гуго Киршке никак не оставляло чувство мучительной вины перед каждым итальянцем, какой только попадал в поле зрения. В памяти неотступно вставал Бенито — не тот, улыбающийся, по-воскресному принаряженный, машущий ему рукой на перроне, — а испуганный, перепачканный машинным маслом паренек, каким он увидел его в первый раз.

На заводе все время было неспокойно, особенно после рождества, когда появились первые иностранцы. Их было немного, но, казалось, они заполнили все цехи: куда ни пойдешь, обязательно наткнешься на итальянца или грека. В столовой они старались держаться вместе и занимали место в углу, куда уборщицы составили облупившиеся столики и стулья с отломанными ножками. Только и тут их не оставляли в покое. То прилепят на стену бумажку с надписью «Для цветных», то сунут на стол тарелку со слипшимися макаронами.

Незадолго до конца работы к Гуго подошел Эрих, секретарь заводской ячейки СНРМ (СНРМ — Социалистическая немецкая рабочая молодежь ФРГ.) :

— Сегодня собираемся. Есть дело.

Когда ребята расселись за двумя сдвинутыми столиками — кельнеры локаля привыкли, что в таких случаях в этом углу бывает много посетителей и мало пива, — обычно сдержанный Эрих даже пристукнул кружкой по столу.

— Мы должны что-то сделать. Посмотрите, как старики относятся к итальянцам. Этак мы опять вернемся к «юберменшам».

— Что же ты предлагаешь, с каждым под ручку ходить?

— Нет, начнем с малого...

После этого Гуго и его друзья по ячейке стали садиться за соседние столики, поближе к «гастарбайтер» («Гастарбайтер» — иностранные рабочие.) , и как-то поймали одного типа с пачкой гнусных листков. Этого человека никто не знал, хотя у него и был заводской пропуск.

— Ты защищаешь иностранцев, — бушевал отец, — а настоящим кадровым рабочим того и гляди расчет дадут.

И действительно, пожилые рабочие вскоре один за другим начали получать зеленые увольнительные бланки. В один из дней рассчитали и Франца Клауриха, старого друга отца и его ровесника. В то утро Киршке-старший так расстроился, что запорол две заготовки. А тут еще на него чуть не налетел с тележкой Бенито, и отец дал волю своему гневу: «Умой свою рожу, шарманщик!», да так толкнул парня, что тот перевернулся со своей тачкой и по уши зарылся в металлическую стружку.

Когда Гуго прибежал в цех, отец и Бенито стояли, сжав кулаки, покрасневшие, выкрикивали ругательства по-немецки и по-итальянски.

Рабочие за соседними станками ухмылялись — они явно были на стороне отца.

«Только драки не хватало», — Гуго бросился между отцом и Бенито.

В этот вечер Эрих и Гуго сидели в локале.

— Эрих, пойми, — оправдывался Гуго, — в этот момент я не думал, кто немец, кто итальянец, отец прав или Бенито. Сам не знаю, как это получилось...

— Теперь ты понимаешь, как трудно перестроиться старикам?

Собственно, после этой стычки Гуго и пришла мысль устроить лекцию. Студенты подсказали тему «Рейман и Грамши». Друзья из типографии напечатали билеты с их профилями. В обед ребята разъезжали в маленьких автокарах по гигантскому кузнечно-прессовому цеху и раздавали билеты, стараясь не обойти никого из пожилых рабочих.

После лекции домой к Гуго пришли два корреспондента из «Шпигеля». Он не стал им ничего объяснять, а просто повел в бараки для «гастарбайтер» в воскресенье, когда те сидят дома и пишут письма родным.

Номер журнала с материалом об иностранных рабочих отец демонстративно выбросил в ведерко для торфяных брикетов. А фотографии получались впечатляющие: ржавые потеки на давно не крашенных стенах, рыжие тараканы в умывальнике, ободранные обои, металлические койки с продавленными сетками.

...Мысли Гуго прервались: внизу тройка вороных коней вынесла к оранжевому домику подъемника возок с яркими мазками лыжных курток. Из возка выпорхнула стайка девушек, окруживших стройного рослого парня. Парень скинул на руки девчонкам длиннополое меховое пальто.

Парень был, по-видимому, опытным спортсменом: девушки вышли на нижней площадке, а он отправился выше. Уже стало видно, как небрежно сидит он в кресле подъемника с пристегнутыми к ботинкам лыжами. Гуго разглядел желтые брюки с черной полосой. Неужели из сборной? Да нет, те тренируются сейчас в Планице. Вот видна летящая звезда на концах лыж — знак лыж экстракласса фирмы «Кнайсс». Он что-то показывал итальянцам вдоль трассы, наверное, куда подбросить снегу. И при этом бросал каждому по бумажке из толстой пачки. Гуго подрегулировал резкость бинокля, пытаясь различить цвет бумажек. Зеленые — по пять марок каждому?

Наверняка эта щедрость обеспечивалась не природной доброжелательностью, а семейными миллионами в банке. За неделю жизни в Хаммертале лицо и руки Гуго покрылись черным загаром, но такой ровный шоколадный цвет лица, как у этого парня, приобретения среди зимы на Майорке или на Багамах.

Качнулась люлька подъемника. Парень легко соскочил с кресла, не взглянув на подставленную руку. Гуго показалось очень знакомым его лицо. Может быть, все-таки спортсмен? Или это сын миллионера Мюнеманна? Этих богачей тренируют олимпийские чемпионы, фотографии и тех и других чуть не, каждый день мелькают в газетах.

«Молодой Мюнеманн» подошел к краю площадки и палкой помахал девицам. Затем вновь направился к подъемнику.

— Вы, вероятно, знаете эту трассу? — спросил Гуго. — Здесь очень крутой склон. Ночью подморозило. Я часа два назад спускался, скольжение — как по ртути идешь. Стоит притормозить у желтого флажка, чтобы не вынесло на камни у тропы Байрета..

Парень снисходительно махнул рукой.

— Кто на верхней площадке? Старина Мориц? Тоже будет читать лекцию. Знаешь что, парень? Ты лучше через десять, нет, через двенадцать минут дай знак девочкам внизу, чтобы посмотрели, как я буду проходить виражи.

Он сунул ошеломленному Гуго бумажку в руку и, не обернувшись, плюхнулся в подошедшее сзади кресло.

— Закройте перекладину! — крикнул вслед Гуго, но «Мюнеманн» не обратил внимания.

«Ну и шут с ним!» — Гуго перевел взгляд на банкнот.

Пять марок! У этого щеголя, видать, один тариф за все услуги. Гуго ему не лакей. А кто? Здесь, на зимнем курорте, пока, канатная дорога в порядке, и работы-то настоящей нет. Все — для тех немногих, кому по карману прокатиться по трассе Хаммерталь.

Черная фигурка застыла на фоне неба. Гуго перегнулся через перила и подал знак: ахтунг!

Классный старт: словно из пращи брошенное вперед тело. Лыжи параллельны. Колени вместе. Парень шел, не сбрасывая скорости, только у желтого флажка почти неуловимо качнул плечами и пронесся в метре от торчавших из-под снега черных валунов. Снежные брызги прочертили на бирюзовом небе пушистый белый след, словно от реактивного истребителя.

Вот он проскочил Гуго. Уже проходит итальянца с лопатой. И тут — непростительная ошибка! — левый ботинок ушел вбок заметно позже правого. Так и есть — сверкнули сиреневые плоскости с металлическим кантом, захрустело дорогое дерево, щелкнули маркеры, «Мюнеманн» распластался на снегу, как яичница.

Правая лыжа облегченно поспешила вниз, из снега медленно поднялась нелепая фигура — снег перемешался с прядями длинных каштановых волос, льдинки застряли в толстой шерсти свитера — настоящий снеговик.

И напоенный хвойным ароматом воздух долины огласился грубой баварской бранью. Проваливаясь в тонком насте, размахивая палками, горнолыжник в несколько прыжков подскочил к итальянцу:

— Ты нарочно помешал мне, свинья! Лучше бы я задавил тебя, как собаку. Ты заплатишь мне за лыжи! Всё — до последнего пфеннига!

Внизу суетились девушки. Итальянцы, цепочкой выстроившиеся вдоль склона, угрюмо и молча вскинули головы. Для всех, кто смотрел снизу, перепад высот скрадывал происшедшее, и казалось, что рабочий действительно помешал.

— Я умою твою рожу, шарманщик! — «Мюнеманн» замахнулся палкой.

Гуго спрыгнул с площадки. Снег хватал за ноги, в висках стучали молотки, сахарная крутизна с зеленой каймой качалась перед глазами. Со всего разбега Гуго врезался в разъяренного баварца, опрокинул его в снег и выхватил из рук палку.

Итальянец растерянно разводил руками и что-то говорил, указывая на лежащего в сугробе человека.

Гуго дружески хлопнул его по плечу:

— Аванти, компаньо!

Потом повернулся, бросил на наст зеленую пятимарковую бумажку и проткнул ее острым концом палки. Теперь ему уже никогда не стоять на верхней площадке трассы Поммера.

Полчаса чистого неба

Третий день кисла погода, а вместе с ней и мы. Мелкий сеяный дождичек то переходил в крупный, сбивавший последние желтые листья, то вдруг прекращался, и ветер начинал гнать по небу клочья облаков.

Тогда мы немного оживали — может, развиднеется. А нам всего-то и нужно было полчаса чистого неба. Полет давным-давно был проработан, расписан и разыгран, но мешала погода, вернее ее отсутствие, и мы снова отрабатывали здесь, на земле, наши действия, зная, что осеннее небо не даст нам много времени.

Прыжок, который должен был совершить парашютист-испытатель Валерий Галайда, был очень нужен — им заканчивался комплекс испытаний нового парашюта. И вот теперь некстати испортившаяся погода мешает завершить удачно прошедшие испытания.

Самолет, с которого должен прыгнуть Валерий, буду пилотировать я. Дождь действует нам с Галайдой на нервы, а товарищ Валерия сидит в ангарчике под брезентом, спокойно сложив руки на груди. Ему безразлично, идет ли дождь или светит солнце — лицо его остается бесстрастным, это манекен, до поры до времени заменявший испытателя в ответственных прыжках. Но теперь в воздух уйдет человек, и мы снова склоняемся над картой...

Значит, так, первый заход холостой, чтобы «прицелились» кинооператоры. Второй — для работы. Надо точно рассчитать, когда и где дать команду штурману на открытие грузового люка самолета, чтобы киносъемка зафиксировала все этапы прыжка.

И снова взгляд на небо: не просветлело ли, не поднялась ли облачность...

На аэродром, где мне отныне предстояло работать, автобус привозил испытателей к вечеру. В гостинице мне выделили отдельный номер. В комнате было чисто и тепло, за окнами мягко сыпал крупный снег, а я одиноко сидел в своей комнате и тоскливо глядел в темноту окна на заснеженные сосны.

В дверь постучали. Вошел невысокий темноволосый человек, которого в автобусе все окликали «Валера, Валера!». Вошедший представился:

— Галайда.

Я назвал себя.

— Насовсем к нам или в командировку? — спросил Галайда.

Я ответил.

— Знаешь что, — сказал Валерий, — пошли ко мне пить чай. Ребята в кино уехали, одному сидеть скучно, да и тебе, я вижу, не очень-то весело.

Пока Валерий доставал из шкафа сухари, сахар и банку с вареньем, я потихоньку осматривался. У стены стоял кульман с приколотым к доске начатым чертежом. На стенах — выполненные в резкой, жесткой манере рисунки углем: заснеженный лес, снаряжение парашютиста, брошенное на кресло. Под потолком очень красивые светильники.

— Мы ведь здесь подолгу живем, — объяснил Галайда, перехватив мой взгляд, — вот и создаем уют сами. А то казенно как-то было. — Валерий размешивал чай, исподволь расспрашивал меня, рассказывал сам, как, прыгнув впервые в жизни, навсегда полюбил парашютный спорт, стал испытателем и прыгает уже двадцать лет. Он говорил, а у меня в голове все крутилась его фамилия — Галайда. Где-то я ее уже слышал и наконец вспомнил: я же читал о нем... Валерий в числе первых пятнадцати человек в мире перешел рубеж — две тысячи прыжков, из них только испытательных выполнил полторы тысячи! Неоднократный рекордсмен мира, много раз катапультировался из реактивных машин на большой скорости, причем первое катапультирование совершил всего на двадцать девятом прыжке, прыгал с различных типов самолетов...

С этой встречи и началась наша дружба.

Мне часто приходится возить парашютистов-испытателей «на высоту», и в небе, когда они уже покинут борт самолета, я легко их различаю: вон в ярком белом шлеме Борис, вон Саша — у него в падении характерная группировка — он крупный, а в воздухе сжимается в комочек. Однажды, сбросив парашютистов и делая над ними традиционный вираж, я вдруг не увидел Валерия. Двух парашютистов вижу, на одной почти высоте со мной, третьего нет. Запрашиваю землю. Отвечают: «Третий приземляется».

Потом уже, расспросив поподробнее Галайду, я узнал, как было дело. Валерий прыгал последним в группе. Высота восемьсот метров, открытие купола — мгновенное. Выдернул кольцо, а парашют не открывается. Уже обогнал ранее выпрыгнувших ребят, посмотрел назад — не видно вытяжного «шарика». Дернул за кольцо запасного парашюта. Запасной только начал открываться, как вдруг «пошел» главный купол! И тут сработала мгновенная реакция испытателя. Валерий схватил запасной парашют, скомкал его, обхватил коленями, не дал открыться. Упустишь момент — запасной может уйти в главный купол, намертво перепутаться с ним, захлестнуть стропы, и тогда...

Как-то жарким летним днем полеты закончились раньше обычного. Поднялся сильный ветер, и испытания были отложены.

Автобус, увозящий нас с аэродрома, запаздывал, и все, кто уместился, битком набились в «Волгу» Валерия. Галайда всех развез по домам, а меня затащил к себе. Жена Валерия была еще на работе, и он принялся хозяйничать сам, наотрез отказавшись от моей помощи, а мне, чтоб не скучал, сунул пачку фотографий. Парашюты, парашюты... Тут все понятно. А вот фотография — Галайда в акваланге. Это требует пояснения.

— А-а... — смеется Валерий. — Отдыхаю от неба. В отпуск ухожу в море, но больше месяца не выдерживаю — тянет снова под купол...

Но однажды с Галайдой произошел в воздухе особый случай, чуть не лишивший его парашютного дела навсегда.

Валерий прыгал вместе с известным испытателем Георгием Ждановым, которого Галайда считает своим учителем в парашютизме.

В задании не было ничего необычного — затяжной прыжок с открытием купола через двадцать секунд.

При выходе из самолета Валерия, более легкого, чем Жданов, закрутило потоком воздуха, и он оказался точно над Георгием. «Надо срочно открывать парашют, — решил Галайда. — Иначе столкнемся!» Но в этот момент вспыхнул шелк купола, открывающегося за спиной Жданова. И Валерий падал прямо на этот купол! Галайда успел только дернуть за кольцо и раскинуть руки и ноги, чтобы плашмя встретить неожиданное препятствие.

На скорости Валерий ударился о плотную ткань купола и пробил ее. Стропы парашюта Жданова намертво перехватили ногу Валерия. В это время открылся парашют Галайды и начал буквально вырывать его из купола Жданова. Чудовищная боль в раздавливаемой петлей строп ноге на секунду помутила сознание, но Валерий не выпустил из рук купол парашюта друга. К счастью, стропы, захватившие ногу Валерия, оборвались, теперь он свободен. Но нога, поврежденная в колене, уже не помощник при приземлении. Зато пробитый парашют Жданова наполнился, расправленный руками Галайды. Искалеченный, он все-таки держался в воздухе. Георгию даже не пришлось открывать запасной парашют, он приземлился благополучно.

А Валерий, вес которого пришелся на одну ногу, при приземлении получил еще одну тяжелую травму — сломал вторую ногу в голени.

Когда он очнулся, весь закованный в гипс, первым его вопросом было:

— Доктор, я буду прыгать?!

— Голубчик, на вашем месте я бы спросил — буду ли я ходить, — ответил врач.

Он начал ходить. Потом начал разрабатывать ногу. Часами, сидя в горячей ванне, массировал, сгибал и разгибал непослушное колено. Временами терял сознание от боли, — тогда на помощь приходила жена. Недаром Валерий говорит, что из трех тысяч его прыжков, половина — Шурины...

Днем мы так и не дождались чистого неба. Но ночью поднялся ветер, разогнал облака, и мы с Валерием проснулись от того, что за окном нет привычного шума дождя. К полудню полоса провялилась, песок вобрал в себя воду, лужи подсохли, и я повел свой корабль на взлет.

Каждому испытанию — будь то самолет, прибор, парашют — предшествует кропотливая подготовка. И при подготовке может пригодиться накопленный опыт. Пришлось и мне посидеть, обложившись отчетами прошлых лет об испытаниях, похожих на те, что предстоит выполнить Валерию, изучая, что и как делали летчики до меня.

Мне приходилось десантировать с самолета много разных «объектов», о парашютистах я уже не говорю, но, пожалуй, ни одна из работ не сравнится по «ощутимости» со сбросом многотонного груза. За те несколько секунд, что груз по фюзеляжу самолета идет до люка, центр тяжести самолета смещается далеко назад. Самолет необходимо удержать в строго горизонтальном положении, причем пилотируя его в одиночку, без помощи второго пилота, удерживая машину только маленьким «динамическим» штурвалом, от которого идет запись нагрузок на рулях. И в то же время нужно тщательно выдерживать заданный режим — курс, скорость и высоту. Выполняю разворот на курс, издалека подбираюсь к точке выброски, чтобы штурман спокойно, не торопясь приготовился к сбросу. Самолет на режиме. Стрелки приборов буквально «приклеились» к показаниям заданной высоты и скорости. Мы сидим, вцепившись в управление, каждым нервом ощущая малейшее движение самолета. Штурман передает: «Приготовиться!» Второй пилот отпускает управление, а я перехожу на «динамический» штурвал. Напряженные секунды ожидания следующей команды штурмана. Нельзя даже смахнуть пот, заливающий глаза. Кажется, время остановилось вообще. Наконец... «Сброс!» И сразу в наушниках радостный голос экспериментатора: «Командир! Груз вышел!» Но мне и без его сообщения слышно, как с лязгом прокатилась по рольгангу и ушла в грузовой люк платформа. И я спешно закладываю глубокий вираж, чтобы посмотреть, как там. За те секунды, что я разворачиваюсь на обратный курс, парашюты, несущие груз к земле, уже открылись, и на фоне синего неба я вижу их распустившимися в воздухе цветами, огромными хризантемами. Пока я заканчиваю вираж, груз уже приземлился, отцепка куполов сработала, и они гаснут, опадают в стороне, словно паруса брига, попавшего в штиль...

Сегодня нам предстоит выполнить полет не менее ответственный.

Моя задача — выдержать самолет на режиме так же тщательно, как и при сбросе груза. Ведь на скорости пятьсот километров в час тело парашютиста, подхваченное почти «твердым» потоком воздуха, получает беспорядочную закрутку с особенно опасными кувырками через спину, остановить которую обычными противоприемами выше человеческих сил. А при попытках принять удобное для открытия купола положение парашютистам-испытателям заламывало руки. Представляете, какой удар потоком получит парашютист, если даже самую малость подвернуть самолет на курсе в момент прыжка?

Медленно открываются створки грузолюка... Я представляю себе, как неуютно сейчас Валерию в гулком темноватом чреве фюзеляжа. Но это мой ощущения, а Валерий, я знаю, сейчас занят делом — проверяет в последний раз снаряжение и принимает положение, удобное для прыжка.

На приборе заданная скорость. Штурман зажигает желтый сигнал. «Приготовиться!» Следом за ним вспыхивает зеленый: «Пошел!», и Галайда ныряет в синеву...

Мне надо еще немного пройти по прямой, чтобы прыжок Валерия зафиксировали кинокамеры, а потом — крутой разворот — хочется скорее увидеть парашютиста...

Пока мой корабль выполняет «поворот через фордевинд», Галайда почти у самой земли. Я со снижением выхожу из разворота, а Валерий уже приземлился, рядом белое пятнышко погашенного парашюта...

Ю. Аржанов

Интеллектуалы моря в лаборатории

Звонок. Дельфин, до того суетливо плававший по бассейну, направляется в левый угол. Это исходная точка, откуда должен начаться тур опыта. Животное подошло почти вплотную к бетонной стене, но не остановилось, как спортсмен на старте, — это не в его темпераменте. Оно ныряет и всплывает на поверхность, делает круги: не может не двигаться. Это азовка, или, как ее еще. называют, морская свинья, простецкое существо среди дельфинов.

Действие происходит на Карадагской биологической станции АН УССР. Эксперимент ведет молодой ученый Анатолий Титов. Меня предупредили: сенсаций не будет, и поменьше восторгов, они мешают работе.

Ну что ж, постараемся не восторгаться. Хотя мы все же в разном положении: Титов и его коллеги работают с дельфинами ежедневно, я же вижу их работу впервые, и дельфинов вблизи тоже наблюдаю первый раз в жизни. Этих непостижимых дельфинов...

Десяток лет назад после опытов американского биолога Джона Лилли (1 См. «Вокруг света» № 1 за 1967 год, «Кто ты, дельфос?».) ученых многих стран охватила своеобразная «дельфинья лихорадка». В 1960 году Лилли удалось обучить дельфина Эльвара нескольким английским словам, начиная с собственного имени и кончая такими, как «больше», «вверх» и даже отдельным выражениям — «говори громче», «плесни воды». Убедившись в сообразительности дельфинов и обратив внимание на то, что мозг их необычайно велик, Лилли выдвинул гипотезу: дельфины — это «интеллектуалы моря», и человек рано или поздно сможет войти с ними в языковый контакт.

В каких же отношениях с дельфинами биологи сегодня?

В обыкновеннейших — тех, которые всегда складываются между исследователями и подопытными. Изучение их продолжается...

Дельфин нетерпеливо высовывается из воды: к эксперименту, мол, готов, можно начинать. Исследователь, однако, не торопится. Дельфин начинает беспокоиться. Разрешения плыть к цели — туда, где в воде висят на лесках металлические шарики и ассистент держит в руке рыбу, награду за решение задачи, — все еще нет. Под гулкой крышей бассейна раздается тяжкий вздох — дельфин набрал в легкие воздух. Так он вздыхает всегда, но мне кажется, что это выражение обиды: ну зачем же вы надо мной издеваетесь...

Азовка оставляет стартовый уголок и плывет на середину бассейна. Через несколько минут снова звенит звонок, но она не обращает на него никакого внимания. Еще звонок... Действительно обиделась! Приходится дать ей безвозмездно несколько рыбешек — как иначе извинишься? Лишь после этого да еще некоторой паузы «на успокоение» появляется возможность возобновить работу.

Азовка должна распознать из двух шариков меньший, причем не ближе чем с двух с половиной метров: здесь начинается развешенная в воде сеть, разделяющая пространство между шариками. Справа висит меньший шарик, слева — больший; диаметр одного — пять сантиметров, другого — пять с половиной. Я пытался различить их, держа перед глазами, и едва не ошибся. Дельфин уверенно идет направо и получает рыбу.

Ну что ж, не будем удивляться. Мне ведь не обещали рыбы.

Шарики меняют местами — азовка плывет налево. В следующий раз их не трогают — она опять сворачивает влево. Сделали перемещение — движется направо. Ее экзаменуют долго и ухищренно — ошибок нет.

Наконец подвешивают шарики одинакового диаметра. Животное выбирает один из них, прежний, и получает рыбу. В последующем, где бы ни оказался этот шарик, дельфин плывет к нему. Это уже что-то сверхъестественное...

Правда, потом выясняется, что сверхъестественных способностей у дельфина все же нет: шарики, одинаковые по размерам, были из разного материала — стальной и свинцовый. Различить их для животного не представляет никакого труда. Только вот способ, каким оно; это делает, недоступен человеку.

У дельфинов чрезвычайно развита слуховая система. Анатомы установили, что центры слуха в их мозге превосходят по объему человеческие в сто пятьдесят раз. Дельфины различают ультра- и инфразвуки, недоступные нашему восприятию. Примерно так собаки превосходят нас в тонкости обоняния. Звуковая локация — уникальная способность дельфинов, с ее помощью им удается обнаруживать и различать предметы, отличия между которыми не может схватить глаз. Острота их «слухового зрения» поразительна. В гулком бассейне, пронизанном множеством посторонних шумов, локаторы дельфина фиксируют шарик размером в три миллиметра с дистанции пяти метров. Расстояние превышает размеры объекта в 1500 раз! Сопоставить это с возможностями человека нельзя — у нас попросту нет подобных органов чувств; зато стоит привести для сравнения возможности локационной техники, созданной человеком. Самый совершенный среди современных — эхолокатор, применяющийся в рыболовном флоте, воспринимает объект размером в один метр с расстояния в несколько сот метров. Это пока предел технических возможностей; расстояние до объекта здесь превышает его размеры лишь в 200—300 раз. В этой ситуации дипломатичнее всего было бы заявить, что перед нашей техникой открываются широкие возможности дальнейшего совершенствования.

Ученым удалось раскрыть сокровенный механизм распознавания дельфинами материала, из которого сделана мишень, и это тонкое исследование выполнено именно здесь, на Карадагской биологической станции. Суть его, собственно, очень проста. Ударьте вилкой по тарелке и по столу: возможно ли спутать эти звуки? Не нужна особая квалификация, чтобы отличить, скажем, звучание стеклянного бокала от хрустального, даже если они идентичны по форме и размерам. Словом, мы тоже можем определять материалы на слух. Благодаря чему? Ударяя по предмету, заставляя его звучать, мы вызываем в нем собственные, одному ему свойственные колебания независимо от того, чем был произведен удар. Предмет не просто отражает, а переизлучает звуковые колебания, и характер этих вторичных звуков зависит от вещества, из которого он сделан. Причем это, как правило, не какая-либо определенная частота, а целый букет частот, они могут быть или близки, или очень далеки одна от другой. Это и создает звуковой образ вещи, и большинство таких образов нам хорошо знакомо. Зажмурьте глаза и попросите кого-нибудь ударять по стеклу, железу, доске, земле, — и можете считать себя на равных с дельфином. Только он никого не зовет на помощь, а ударяет сам звуковым импульсом, правда, тоже непостижимым: продолжительностью в несколько тысячных долей секунды. В ответ ему каждый материал откликается по-своему: сталь — с большим интервалом частот, свинец — с несравненно меньшим. (Мы называем его соответственно резким и мягким, или же звонким и глухим звуком.)

Приблизительными оценками ученые не удовлетворились, явление это удалось промоделировать с помощью электронно-вычислительной машины и отыскать в нем точные количественные закономерности. Теперь и мы лучше понимаем свои способности, и техника увереннее сможет осваивать системы и механизмы биологических существ.

Простые опыты с выработкой условных рефлексов у дельфинов ныне удаются без особого труда; когда же дело доходит до вопроса, насколько развит «язык» у дельфинов, способны ли эти животные передавать и воспринимать абстрактные понятия — экспериментировать становится труднее. Достоверно установлено пока лишь то, что дельфины общаются с помощью конкретных образов, передающих чувства страха, опасности, радость победы, половое влечение и т. п., далее эмоций дело не идет, так же, как и у всех других развитых животных. Для того чтобы говорить о наличии у дельфинов «языка», нужно создать строго определенную, однозначную ситуацию и проследить, соответствуют ли ей такие же определенные сигналы, одинаковы ли они у разных особей. Иначе говоря, убедиться, что дельфины называют вещи своими именами. К сожалению, в неволе поставить такие опыты не удается. Правда, замечено, что, когда двое дельфинов «разговаривают», один никогда не начинает своих скрипов и свистов, пока не закончит их другой. Но это может быть и «игра с соблюдением правил». Были попытки связать дельфинов по телефону, когда они обменивались сигналами, не видя друг друга; авторы этих опытов утверждали, что в данном случае будто бы состоялась передача абстрактных понятий. Однако более скрупулезный анализ показал, что выводы были ошибочны.

Исследователи день изо дня повторяют опыты, накапливая статистику — мать обобщений. Истинные открытия вообще требуют долгих и утомительных будней. Если можно назвать будничной работу с дельфинами, которыми остро интересуются сейчас десятки научных дисциплин.

Карл-Эрик Фихтелиус, Сверре Шёландер

Если они думают, значит, это им нужно

Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что высшие позвоночные способны к проявлению чувств. Иначе обстоит дело с «высшими» психологическими процессами. Мы считаем, руководствуясь нашими мерками, что разум ставит человека выше дельфина, слона, шимпанзе, а дельфин, в свою очередь, смекалкой превосходит кошку.

Давно известно, что чем сложнее объект исследования, тем труднее разобраться в нем, отделить «существенное от несущественного». Изучение сознания у дельфинов, как и у других высших животных, особенностей протекания у них тех или иных психических процессов только началось, и мы знаем еще очень и очень мало. Тут нечему особенно удивляться, так как всем нам известно, насколько мало изученной оказывается психика и поведение даже у человека (Здесь и далее курсивом выделен комментарий доктора биологических наук А. В. Яблокова.).

Логично предположить, что за высшую психическую деятельность отвечают те части мозга, которые наиболее заметно росли в объеме и весе по мере эволюции животного мира. А за эмоции — скорее всего те мозговые отделы, которые мало эволюционировали. Мы знаем только один значительный отдел мозга, который последовательно возрастает от вида к виду: полушария. Похоже, что интеллектуальное превосходство человека над другими представителями животного мира объясняется функциями коры полушарий.

Сказанное выше позволяет сделать вывод, что и животные с крупным мозгом, особенно с очень большой корой, могут быть в какой-то степени разумными. Но чтобы искать у животных с крупным мозгом признаки разума, полезно выяснить для себя, какого рода разум мы ищем.

Остановимся на таком определении: разум — это способность различать, объединять и обобщать, анализировать и ассоциировать, улавливать связи, иметь представление о причине и следствии, представлять результат еще лишь задуманных действий, путем рассуждения находить средства для достижения желанной цели.

Пользуясь таким определением, можно найти немало черт разумного поведения дельфина.

Сейчас существует считанное число критериев, которые мы можем признать за объективные при определении разумности. Один из таких критериев — способность к экстраполяции, — подробно изученный профессором Л. В. Крушинским из Московского университета, позволяет выстроить в четкий ряд по возрастанию способности к элементарной рассудочной деятельности представителей всех групп позвоночных. Этот же критерий объективно говорит о том, что среди собак встречаются как очень умные, так и очень глупые особи, что в целом все врановые птицы много умнее куриных и т. п.

В опытах по экстраполяции животным предлагается решить (сообразить — в буквальном смысле этого слова), следя за направлением движения быстро промелькнувшей в окошке кормушки, куда нужно направиться вдоль стены, что преграждает путь к кормушке, чтобы получить корм. Система перегородок при этом такова, что подопытное животное должно порой двигаться первоначально в противоположную сторону от того места, где кормушка будет в его распоряжении. Говорят, что вороны, которым предлагали дважды подряд решать такую задачу, падали в обморок от нервного напряжения.

Такой эксперимент профессор Л. В. Крушинский и сотрудники нашей лаборатории Н. Л. Крушинская и И. Л. Дмитриева хотели поставить и с дельфинами. Но оказалось, что кормушка с кормом не особенно привлекательна для дельфинов, которых, что называется, хлебом не корми, а только дай поиграть в мячик. На игровой активности и был построен эксперимент, придуманный в 1972 году. За ширмой мячик помещали в полую фигуру. Затем ширма снималась. На глазах у дельфина, который с видимым любопытством высматривал, куда пропал мячик, полая фигура и соответствующая ей по размерам и форме плоская фигура (например, конус и треугольник, куб и четырехугольник) растягивались несложным приспособлением в разные стороны. Чтобы получить мяч, дельфин должен был подплыть к полой фигуре и перевернуть ее. Естественно, мяч не мог быть помещен в плоскую фигуру. Дельфины моментально, с первого раза, поняли это обстоятельство и толкали носами рычаг у полой фигуры. Говоря по-ученому, дельфины оперировали эмпирической мерностью. Это один из интересных критериев элементарной рассудочной деятельности. Сходные задачи решали не все собаки, но все испытанные обезьяны. Следовательно, по этому критерию афалины и высшие обезьяны находятся на одной ступени самопознания (наполню философское определение человека — «материя, познающая себя»).

Проведенные эксперименты однозначно свидетельствуют о существовании у дельфинов элементарной рассудочной деятельности.

Одно из свойств, которое мы воспринимаем как признак разумности, — способность к обобщению. Но ведь реакции высших животных на внешние воздействия индивидуальны и разнообразны, а это и есть некоторое обобщение. Дельфин, обученный бросать дрессировщику кольцо, бросит ему и другой предмет без дополнительного обучения. Кроме того, любые свойственные дельфину формы поведения проявляются и в совершенно новых условиях. Обычно дельфин над водой не охотится, тем поразительнее, что можно научить его выпрыгивать из воды на высоту нескольких метров и хватать сигарету изо рта дрессировщика.

Есть еще одна характерная черта в психике животных с крупным мозгом — неотения. Обычно под этим термином подразумевается явление, когда некоторые черты молодняка и даже эмбрионов более древних по происхождению видов сохраняются в развитых зрелых особях вида более позднего. У взрослого человека, скажем, много общего с новорожденной обезьяной или обезьяньим зародышем: безволосое тело, круглая голова.

Способность к самостоятельным решениям в поведении у развитых животных, их обучаемость тоже можно рассматривать как пример неотении. Природа как бы не довела работу над психикой в данном случае до конца — ведь у более ранних видов она «окостеневает», животное больше руководствуется системой безусловных рефлексов. В результате же неотении возникли существа, способные на самые разнообразные действия, животные, чье поведение не стереотипно.

Вот пример, приводимый известным датским этологом Хольгером Поульсеном:

Два дельфина в аквариуме играли с угрем. Угорь спрятался от них в узком отверстии в дне. Тогда один дельфин догнал маленькую рыбку с ядовитым шипом, осторожно взял ее челюстями и сунул в отверстие. Угорь выскочил из своего убежища, дельфины настигли его и возобновили игру.

В дельфинариях случается, что иной дельфин отказывается выполнять заученный им трюк, а другой, не проходивший дрессировки, выполняет его безупречно, руководствуясь только наблюдениями.

Для сравнения вспомним о насекомых. Их сложное, специализированное, целесообразное поведение сводит к минимуму число альтернатив. А неотенные животные учатся от родителей многим сложным формам поведения и должны сами уметь решать проблемы. Животные, которых мы назовем разумными, нуждаются в долгом периоде созревания и обучения.

Но степень разумности дельфинов мы пока не можем определить, так как не знаем, для чего они используют свой крупный мозг. Если дельфины думают, значит, эта способность была необходима для их выживания.

Кроме больших полушарий, у животного высоко развит слуховой аппарат — значит, у дельфина огромная слуховая память. А она может быть весьма кстати, если у дельфина есть язык. Говорят также, что применение локации требует от особи определенной степени обучаемости, а следовательно, и немалого мозга. Правда, у летучей мыши большие полушария развиты весьма слабо...

Дружелюбие тоже нельзя исключать из факторов, которые могли сыграть роль для развития мозга. Агрессивное поведение известно у всяких животных. Дельфин тут являет некую загадку. Дельфины, несомненно, дружат между собой. Кроме того, дельфин никогда не ведет себя агрессивно по отношению к человеку, даже в неволе. Просто поразительно, как он не выходит из себя и не пускает в ход свои острые зубы! Может быть, контроль агрессии — та функция полушарий, что сыграла важную роль в выживании вида?

Биология знает тьму примеров, когда интересы особи отходят на задний план перед интересами группы. Известно, что на охоте дельфины прекрасно сотрудничают между собой и даже с человеком. Американец Брюс Лэмб описал, как пресноводный дельфин помогал людям при рыбной ловле. Вообще в литературе описано много случаев сотрудничества и взаимопомощи дельфинов. Нет никакого сомнения, что они сознательно помогают товарищам, которые рискуют утонуть при потере сознания.

До сих пор никто еще не доказал наличия сложного языка у дельфинов. Но возможно, мы скоро получим ответ. Эксперименты выяснят, пользуются ли дельфины символами, как они описывают предмет, обозначают ли его каким-то «словом»...

К сожалению, до сих пор исследователям не удалось найти каких-либо критериев более сложной, не элементарной разумности. Поэтому пока остается широкое поле для предположений и гипотез. По отношению к дельфинам некоторые из этих гипотез были рассмотрены в книге В. Белъковича, С. Клейненберга и А. Яблокова «Наш друг — дельфин» (изд-во «Молодая гвардия», 1967). Напомню лишь об одной. В стаде дельфинов одновременно живут до десятка разных поколений. Представьте на минуту, что в наше время одновременно живут Дарвин, Менделеев, Ломоносов, Мендель... В стаде дельфинов вместе с молодыми особями живут их прапрапрапрапра-прапрабабушки. Этим создается удивительная и необычная для нас концентрация «живой памяти предков». Коллективная память дельфиньего стада может быть сравнима — по числу единиц информации — лишь с крупнейшими книгохранилищами, это как бы удивительная живая библиотека. Удастся ли нам когда-нибудь заглянуть на полки этой библиотеки? Я уверен, что рано или поздно — удастся.

Возражая против того, что развитые животные могут сравниться с нами в области высшей психической деятельности, иногда указывают на отсутствие у них культуры, сравнимой с нашей. Если это и верно, то нельзя все же забывать, что гомо сапиенс с его крупным мозгом и потенциальными возможностями существовал несколько десятков тысяч лет, прежде чем «вдруг», около десяти тысяч лет назад, начал возделывать землю и развивать письменность.

Доисторический человек не умел читать, писать, считать, хотя скорее всего потенциальные возможности его мозга приближались к нашим. Из этого не обязательно следует, что доисторические люди были такие «умные», как мы. Ибо доказано, что можно научиться мыслить.

Говоря о развитии мозга человека, нельзя забывать: результат этого развития — мозг современного человека — не так уж превосходен, как мы охотно думаем. Большая часть возможностей нашего мозга, в силу культурной эволюции, и прежде всего. изобретения письменности, концентрируется вне индивида. Общий мозговой потенциал современного общества огромен. Перед ним даже потенциал единичного гения ничтожен. Мы чуть ли не во всем опираемся на опыт предшествующих поколений и помощь других людей.

Земля развивается, и сейчас гомосапиенс стал доминирующей формой жизни. Но это не значит, что он стоит над процессом эволюции Земли. Какую бы форму жизни мы ни изучали — от вируса до Мамонтова дерева, — мы изучаем самих себя.

Виктор Шикан

День первый: Монкада

Сто с лишним лет назад в городе Сантьяго-де-Куба построена была крепость «Королева Мерседес». В то время» на Кубе, особенно На востоке страны, в провинции Ориенте, разгоралась борьба против испанского владычества. В крепости разместился испанский гарнизон; для пленных повстанцев предназначены были подвалы.

В начале девяностых годов борьбу против Испании возглавил генерал Гильермо Монкада. В 1893 году Монкада был предан, схвачен и брошен в крепость «Королева Мерседес». Два года пыток и одиночного заключения в сырой камере погубили Мон-аду.

После его смерти восстание продолжалось, оно переросло в кубино-испанскую войну. В 1898 году на остров высадились войска Соединенных Штатов якобы для помощи кубинцам. Американские войска оккупировали восточную часть острова. Над крепостью «Королева Мерседес» вместо испанского флага взвился американский. И даже когда война с Испанией закончилась, войска Соединенных Штатов продолжали оставаться на Кубе «с целью защиты деловых и личных интересов граждан США».

Не примирившиеся с новым иностранным господством кубинцы опять взялись за оружие. Начались волнения в провинции Ориенте. Чтобы успокоить народ, правительство подняло над крепостью флаг Кубы и назвало ее именем революционного генерала Монкады.

Отныне крепость называлась: казармы Монкада. В крепости маршировали солдаты кубинской армии, основной целью которой была защита диктаторского режима от собственного народа.

Можно составить длинную летопись восстаний и забастовок: 1906, 1912, 1917 и 1920 годы. Если восстание угрожало интересам Северной Америки, на Кубу прибывала морская пехота США. Восстание подавлялось огнем и мечом, и тюрьма крепости, названной именем революционного генерала, как и прежде — во времена испанского владычества, — заполнялась заключенными.

Многие поколения кубинцев мечтали о штурме Монкады, о разрушении этой ненавистной крепости, в которой были замучены тысячи лучших людей страны. Но слишком крепки были стены крепости, слишком много было в ней солдат. И все-таки пришло такое время...

...В конце мая 1953 года молодой адвокат из Гаваны приехал в столицу провинции Ориенте. Адвоката звали Фидель Кастро Рус. Никаких судебных дел в Сантьяго у него не было, очевидно, он приехал отдохнуть — часто гулял с двумя друзьями в окрестностях города. Побывали они и на пляже километрах в двадцати от Сантьяго. Дорога к морю шла через малонаселенную местность; только попадались иногда фермы-финки.

Насчет одной из финк — небольшого домика, почти незаметного с дороги, — приезжие начали наводить справки, расспрашивая людей, живущих неподалеку, и хозяина посады — придорожной харчевни. Домик стоял в десятке метров от дороги, но крупные широкие листья большого банана прикрывали его до самой крыши. Да и весь сад вокруг являл собою густую чащу переплетенных растений с блестящими листьями. Домик казался необитаемым.

Так оно и было. Дом — финка Сибоней — принадлежал некоему сеньору Васкесу, человеку весьма богатому. У Васкеса были и другие усадьбы, но сердце его болело при одной мысли о том, что финка Сибоней не приносит дохода. Он пытался сдавать ее как дачу, но дачники, побывав там единожды, привели финку в такой вид, что Васкес заклялся пускать их когда-либо на порог.

Итак, Васкеса мучила мысль о втуне стоящей финке, но, будучи человеком подозрительным, он настороженно встретил незнакомца, пришедшего с просьбой сдать ему дом. Слишком свежи были воспоминания о варварах-дачниках!

Молодой человек был настойчив. Вид его внушал доверие: высокий, флегматичный, светловолосый — он похож был больше на североамериканца, чем на кубинца, а это, согласитесь, не могло не говорить в его пользу: делового партнера лучше, чем гринго, не найдешь! Однако фамилия блондина была Альварес. Он сообщил, что хочет использовать финку как перевалочный пункт для торговли цыплятами: будет скупать их у окрестных крестьян и переправлять в Гавану. План, показалось Васкесу, сулил деньги, но прежде всего следовало навести справки о платеже, особности Альвареса. На том и расстались.

Окажись сеньор Васкес у финки Сибоней в тот майский день, когда осматривали ее Фидель Кастро и его друзья, он сразу опознал бы Альвареса в одном из них. На самом деле «Альвареса» звали Эрнесто Тисоль.

Встретившись с Фиделем в Сантьяго, Тисоль рассказал о своей беседе с Васкесом. Решили, что Тисоль сообщит Васкесу свое настоящее имя, объяснив, что он владеет птицефермой близ Гаваны. Это было правдой, и сеньор Васкес мог это без труда проверить. Он хочет помочь Альваресу тоже заняться птицеводством, и Васкесу под именем Альварес будет представлен Абель Сантамария, тоже блондин, как и Тисоль. Так и было сделано.

Васкес потребовал сразу же заплатить двести песо за два месяца вперед. За июнь и июль. И когда они вышли от него, Тисоль, усмехнувшись, сказал:

— Ну что ж, по крайней мере, ничего ему не будем должны утром двадцать шестого июля...

...На 26 июля Фиделем Кастро назначен был штурм казарм Монкада...

Чего-чего, а казарм на Кубе было предостаточно. Больших — куартельос и маленьких — куартелитос. Каждый диктатор — от Мачадо до Батисты — оставлял после себя несколько казарм. В казармах размещались солдаты Эхерсито (так называлась кубинская армия), тут же находилось отделение СИМ — службы военной разведки, которая в действительности занималась вопросами внутренней безопасности. Да и Эхерсито, кстати, отнюдь не предназначалось для борьбы с внешним врагом. Солдат использовали как средство защиты режима от возможных внутренних противников. Воинской повинности на Кубе не было, в армию нанимались служить люмпены — иногда городские, а больше всего деревенские, темные, неграмотные, лишь в армии впервые в жизни поевшие досыта и надевшие ботинки. Во время карательных экспедиций солдатам не возбранялось изымать у гражданского населения все, что им заблагорассудится. В казармах сосредоточено было множество оружия, необходимого для того, чтобы «Движение» — организация Фиделя Кастро — могло начать вооруженную борьбу против режима Батисты.

Монкаду выбрали для первого штурма по многим причинам. Куба — остров сильно вытянутый; столица находится с края государства, а не в центре его. Отдаленная же провинция Ориенте связана со столицей одной лишь горной дорогой в девятьсот километров длиной. Да и население Ориенте хранило революционные традиции и настроено было враждебно Батисте. В юго-западной части Ориенте тянется хребет Сьерра-Маэстра — дикие горы, покрытые непроходимыми лесами. И если придется отступать, Сьерра-Маэстра может стать идеальной базой для партизанских отрядов.

День 26 июля тоже был избран не случайно. Три дня — 25, 26 и 27 июля — в Сантьяго неистовствует карнавал. Карнавалом на Кубе никого не изумишь, но в Сантьяго, где преобладает негритянское население, он не просто праздник. Еще в годы рабовладения местный обычай позволял черным рабам три дня в год веселиться и отдыхать. Эти три дня превращались в бешеный ураган страстей, когда вырывалась наружу загнанная вглубь жизненная энергия вечно голодных, непосильной работой задавленных людей. При режиме Батисты, когда строго контролировалось всякое передвижение граждан по стране, карнавал становился лучшим прикрытием для того, чтобы в Сантьяго пробрались сто пятьдесят человек — члены «Движения» Фиделя Кастро. Было еще одно соображение. Солдаты местного гарнизона — из казарм Монкада не могут удержаться от того, чтобы не принять участие в общем веселье. Дисциплина падает, о бдительности же и говорить не приходится.

...Старики по фамилии Нуньес, жившие неподалеку от финки Сибоней, не могли нахвалиться своим новым соседом — удивительно скромным и трудолюбивым молодым человеком. С утра до ночи он хлопотал в птичнике, принимал каких-то людей, очевидно торговцев птицей; часто въезжали во двор финки грузовики с кормом для цыплят и оборудованием для фермы. (Так, по крайней мере, казалось Нуньесам.) Судя по всему, Альваресу было трудно одному справляться с хозяйством, и через некоторое время к нему приехала из Гаваны какая-то женщина. Альварес представил ее Нуньесам как свою жену Айдес. И она тоже оказалась очень трудолюбивой. До поздней ночи горел в окнах финки свет. Иной раз грузовики приезжали запоздно, и бедным супругам Альварес приходилось среди ночи подниматься, чтобы их разгрузить. А утром Айдес как ни в чем не бывало, свежая и причесанная, хлопотала во дворе.

— Позавидовать вам можно, сеньор Альварес, — говаривал старик Нуньес, — такая у вас супруга... Эх, было бы мне лет на тридцать поменьше!

Айдес была такой же женой Абеля Альвареса, как сам он Альваресом. У обоих была одна и та же фамилия Сантамария, потому что Айдес и Абель были братом и сестрой.

А работы на финке действительно хватало: сто пятьдесят человек, которые должны прибыть к 26 июля, нужно обеспечить военной формой и оружием. В принципе у солдат батистовской армии можно было купить почти все. Но, во-первых, нельзя сразу закупать большое количество обмундирования — это немедленно вызовет подозрения. Во-вторых, платить приходилось дорого.

У «Движения» были деньги, небольшие, но достаточные для того, чтобы закупить форму и немного оружия. Деньги жертвовал каждый участник «Движения», кто сколько мог. Абель Сантамария продал машину. Оскар Алькальде заложил свою фармацевтическую лабораторию. Официант Эльпидио Coca отдал свои сбережения — целых 300 песо! Некоторые сбережения были и у Хесуса Монтане. А Педро Марреро — рабочий пивного завода «Полар» продал свою должность. Последнее следует объяснить. В те времена на Кубе было так мало работы и так много безработных, что должность на солидном предприятии (все равно какая: курьер, кочегар, грузчик, дворник) покупалась и продавалась. Марреро в свое время купил свою должность, а теперь, когда потребовались деньги, продал ее за тысячу песо. (Мало у какого безработного водились такие деньги, и люди брали взаймы у ростовщика под немилосердные проценты.) Так или иначе, но нужное обмундирование достали. Хуже было с оружием: легче всего было купить револьверы — солдатам их удобнее выносить из казармы, спрятав под одежду. Автоматы и пулеметы — увы! — не продавались. Пришлось раздобывать охотничьи ружья.

И все это свозили на «куриную ферму», все это надо было проверить, смазать и спрятать. Оружие прибывало в ящиках для корма, в корзинах с цветами, в мешках цемента. Так прошли два месяца.

...В Сантьяго добирались небольшими группами, по пять-шесть человек. Кто ехал на поезде, кто на рейсовом автобусе, называемом на Кубе «уауа», кто в машинах. Разговаривать между собой можно было только о карнавале, выглядеть надлежало весело и разгульно.

25 июля Фидель Кастро зашел в сыскное отделение полиции: как адвокат он имел право наводить справки о заключенных. Он беседовал с руководителями отделения, пытаясь понять по их поведению, подозревают ли они хоть что-нибудь. Нет. Полицейские выглядели спокойными.

Во взятой напрокат машине Фидель выехал в Сантьяго. То был синий «бьюик» последнего выпуска. Такая машина должна была внушать почтение полицейским на всем длинном — двенадцать часов езды! — пути. За рулем сидел член «Движения» негр Теодулио Митчель. Рядом сидел Фидель — важный и неприступный, как и положено белому сеньору, разъезжающему в «бьюике». И когда их остановила полиция — Теодулио превысил скорость или полицейскому это показалось, — постовой, осыпавший ругательствами этого болвана негра, сразу сбавил тон, взглянув на его надменного хозяина.

Но перед тем как покинуть Гавану, Фидель попросил заехать к нему домой.

— Хочу поцеловать сына. Кто знает, когда я смогу это сделать снова...

...На финке Сибоней раздавали оружие: пистолеты испанские и немецкие, армейская винтовка, один автомат. Больше всего было охотничьих ружей с патронами 12-го калибра и длинноствольных карабинов образца 1922 года. При нападении врасплох это оружие могло быть действенным.

— Компаньерос, слушайте меня, — сказал Кастро.— Сегодня мы нападем на казармы Монкада. Это будет внезапная атака. Она должна продлиться не больше десяти минут».

...Приближалась минута отъезда. Фидель объявил, что скажет последнее слово.

— Компаньерос! Мы отдаем все, а взамен не получаем ничего. Сегодня мы узнаем, чем крнчится наша битва: победой или поражением. Если мы победим, мы осуществим чаяния Хосе Марти. Если мы будем побеждены, наша борьба послужит примером народу Кубы, и ее продолжат другие. Но в любом случае «Движение» восторжествует!

Было раннее, утро 26 июля 1953 года...

День штурма казарм Монкада стал первым днем кубинской революции. Неважно, что сам штурм кончился неудачей, а повстанцы предстали перед судом. Истинное значение дня 26 июля 1953 года определилось 1 января 1959 года, когда повстанческая армия Фиделя Кастро вступила в Гавану: поражение у Монкады было началом победоносной борьбы. На долгом пути к этой победе были и тюрьма на острове Пинос, и высадка с «Гранмы», и горные тропы Сьерра-Маэстры. И в том, что весь остров узнал: есть люди, всерьез решившие покончить с диктатурой Батисты — главное значение битвы у стен крепости Монкада.

...Но сегодня еще все впереди — первое поражение, грядущие победы. Все впереди. Сегодня, ранним утром 26 июля 1953 года...

В. Чичков

Последние из арунта

Имя итальянца Фолько Куиличи хорошо знакомо нашим постоянным читателям; впрочем, так же хорошо известен он и кинозрителям. На наших экранах шел фильм «Голубой континент» — о диковинах подводного царства, а вслед за тем появилась книга того же названия. Потом был фильм «Саванна и джунгли» и книга «Тысяча огней» — об Африке. Пристальное внимание к объекту исследования и гуманизм отличают работы Ф. Куиличи. Доказательство тому — публикуемый очерк о коренных жителях Австралии.

Существует ли еще на свете австралийский абориген, наш первобытный современник? Сведения на этот счет с каждым годом становятся все драматичнее: антропологи и этнографы в один голос утверждают, что абориген, двадцать тысяч лет проживший среди неменяющегося мира австралийских пустынь, сейчас исчезает. Двадцать тысяч лет оказались бессильны перед двадцатью годами — таков мрачный подсчет экспертов...

Мы отправляемся на встречу с аборигеном, доживающим свой недолгий теперь век где-то на севере континента. Хребет Айерс-Рок — красноватая гряда огромных холмов среди бескрайнего плоскогорья — наш первый ориентир. По подсчетам геологов, этому хребту полмиллиарда лет; он уже стоял, когда река Колорадо в Америке только начинала пропиливать то, что потом назовут Великим каньоном... Айерс-Рок вздымается среди пустыни, словно остров в океане, и мы, подобно древним мореходам, держим курс на него. Приблизившись к хребту, пилот направляет машину на посадку.

Забираемся на огромный каменистый холм, на самой его вершине — ложбина. Три месяца из двенадцати после муссонных дождей здесь плещется озерцо, крохотное зеркало жизни: рачки, рыбешки, головастики... В окрестностях Айерс-Рок расположено несколько ферм и крошечных поселков, население которых неплохо, знакомо с аборигенами-. «Абориген здесь все равно что индеец в Штатах, — сообщает нам пилот, летающий в этих местах лет двадцать. — Такой человек отрезан от своих традиций, своего прошлого».

Мы разговаривали со многими местными «знатоками» и всем задавали два вопроса, которые так и остались без ответа. Собственно, именно эта невозможность получить ответ и помогла нам понять, отчего аборигены обречены на исчезновение.

Первый вопрос был следующим: возможно ли в Австралии выделить, огородить, что ли, достаточно просторные зоны и устроить там нечто вроде заповедников, парков, где аборигены могли бы вести прежнюю жизнь, свободную от контактов с потребительской цивилизацией белого человека? Второй вопрос порождался первым: что на деле даст такое решение, не слишком ли подобная система будет смахивать на создание гетто для первобытного народа, лагерей для существ, не выказавших способностей или желания идти по пути того, что мы называем прогрессом? Не станут ли «заповедники»" служить лишь корыстным и эгоистическим интересам представителей разных отраслей этнографии и антропологии? Человечно ли вообще такое решение? Не слишком ли сомнителен абстрактный принцип «невмешательства», если он позволяет детям умирать от голода и болезней?

Вот что говорил мне Берт Болтон, крупнейший в стране авторитет по австралийскому бушу: допустим, аборигены смогут жить, не запертые за оградами заповедников, а внутри нашего общества. Допустим, мы сможем предоставить им определенные условия для получения образования, для приспособления к нашему образу жизни. В этом случае мы, несомненно, «спасем» их физически, но, безусловно, убьем их, как носителей самостоятельной культуры. Молодые аборигены, кончающие в Северной Австралии специально построенные для них школы и колледжи, начисто порывают с традициями предков. Стало быть, проблема неразрешима: было бы неверным, недопустимым оставить аборигенов в так называемом «естественном окружении»; с другой стороны, разве не похожа на убийство в подобных условиях их полная интеграция? В обоих случаях судьба «примитивных народов» (в данном случае — австралийских аборигенов) имеет печальный, трагический финал.

Путь длинного Джорджа

Пока мы рассуждаем на эту тему, наш «лендровер» бежит по бесконечно пустой австралийской равнине — преддверию загадочного, остановившегося во времени микромира. Земля эта — великолепный полигон для наук о человеке, прежде всего — антропологии и этнографии.

Мы мчимся к далекому оазису с единственным на 700 миль источником. Оазис зовется Хермансберг. Здесь мы и встретились с арунта, единственным еще уцелевшим племенем. Как удалось этим людям выжить? Объяснение загадки таково: в пустыне растут деревья (примерно того же вида, что и баобаб), из которых арунта умудряются добывать влагу. Встретив во время долгих скитаний по пустыне такое дерево, охотник-арунта вечером выбивает в нем дупло сантиметров в 70 глубиной и закупоривает его пробкой-корой. Наутро в дупле его ждет порция воды, достаточная для одного человека. Дерево это по-настоящему щедрое: в отличие от африканского собрата австралийский баобаб обладает мягкой съедобной древесиной, богатой протеином, так что в случае нужды — если охота неудачна,— охотник всегда найдет, чем поддержать свои силы.

Обычная добыча охотников — филднек, что можно перевести примерно как жабо. Это ящерица, получившая свое имя за способность раздувать кожные складки на шее, подобно тому как павлин распускает хвост или кобра раздувает воротник. Аборигены очень ловко разыскивают следы ящериц, а потом добывают их буквально из-под земли: ящерицы частенько забираются в глубокие норы диких кроликов. Обнаружив нору, охотник терпеливо выманивает животное; вооружившись палкой, он начинает обстукивать землю вокруг норы точно так же, как врач выстукивает тело больного. По звуку охотник выясняет направление подземной галереи и местонахождение притаившейся ящерицы. Затем он разрывает землю, запускает руку в открывшийся ход и за хвост вытаскивает метровую ящерицу.

Много дальше к северу мы встретили еще одного охотника. В полутора тысячах километров от своего коллеги-арунта он добывал себе пищу точно так же, как учил его опыт предков.

Этот второй охотился в зарослях Земли Дарвина. Естественно, мы попытались познакомиться с ним и спросили его имя. Оно звучало примерно как Джоор, и мы стали его величать Длинным Джорджем — он был самым высоким из всех встреченных аборигенов. Охотник Длинный Джордж был вооружен неким подобием метательного аппарата (аборигены называют эту копьеметалку вумерра, и она, несомненно, является одним из гениальнейших изобретений доисторического человека). Мы схватили собственные орудия охоты — фото- и киноаппараты, — чтобы попытаться запечатлеть этапы этого терпеливого и многотрудного сафари. Но тщетно! Великое искусство выслеживания, доведенное годами практики до совершенства, абсолютно бесполезно, если рядом с тобой топают непрошеные соглядатаи. После короткого перехода по лесу Длинный Джордж остановился на поляне и дал понять, что не нуждается в эскорте. И все же, хоть мы и не стали свидетелями охоты, Длинный Джордж вывел нас на нужную тропу: вскоре мы вышли к лагерю аборигенов.

Мы прожили бок о бок с ними неделю. Мы видели, как они уходят и как возвращаются с охоты, как готовят пищу, как сооружают из листьев небольшие укрытия, как ухаживают за детьми. Мы наблюдали, как женщины занимаются собирательством — быть может, самым древним способом добывания пищи. Они просто идут и собирают то, что приготовила им природа. Но хотя мы и прожили с ними неделю, хотя старики и разрешили поставить нам палатки между хижин, мы не можем похвастать тем, что наладили с ними прямой контакт: никто — ни молодой, ни старый — не выразил желания быть понятым или понять нас.

И все же жаловаться грех: за дни совместной жизни на стоянке мы многое узнали о жизни аборигенов, их способности к созиданию, к самовыражению, особенно с помощью языка танца. А в конце мы стали очевидцами совершенно невероятной пантомимы, изображавшей сцену охоты. Это была история заклания священного быка, посланного на Землю богом-Солнцем; трагедия, разученная и исполненная актерами-любителями, которые вполне могли бы составить великолепную драматическую труппу с классическим репертуаром.

Один актер играет быка, трое других — охотников. Танцовщик-бык не обращает ни малейшего внимания на своих преследователей, в каждом движении — то мужество, то робость, то вызов, то страх. Их безыскусные жесты и ритм музыки, внезапно обрывающейся, замирающей, передают мгновенную смену душевного состояния. Борьба между ними долгая, она длится весь вечер, пока священный бык наконец не падает, сраженный меткими копьями. И падает он в тот миг, когда диск зависает над самым горизонтом, и гибель его свершается при слепящем свете солнца, вернее бога-Солнца, с которым главный персонаж этой пьесы связан таинственными узами. Безвестный режиссер и хореограф, задумавший танец-пантомиму, работал в своей австралийской саванне точно так же, как работали великие греческие трагики. Только в отличие от Софокла и Эсхила здешний художник-абориген не сохранил имени; никто не узнал о его существовании, как, впрочем, и о существовании его народа. Так уж случилось. Эта группа людей пронесла свою культуру через все геологические и климатические катаклизмы; лишь последний катаклизм им не пережить — самый сильный из всех: притеснение и безразличие со стороны других людей, их соседей по планете...

За рекой с аллигаторами

Мы разыскиваем последних художников каменного века на полуострове Арнемленд — самой жаркой, самой неисследованной территории Австралии. Мы ищем художников-аборигенов, которые той же техникой, что и двадцать, тысяч лет назад, расписывают ребра выпирающих из земли скал. Нас ведут два австралийских антрополога — профессор Брандел и его помощница. Брандел, кстати говоря, уже прошел в свое время по пустыне Арнемленда три сотни километров, дабы описать орудия труда — или, скорее, орудия искусства — двух последних могикан наскального художества района Оэнпелли. «Когда и они умрут, — говорит мне. Брандел, — их рисунки превратятся в своего рода росписи Сахары или доисторических пещер Испании. Иными словами, в искусство, навсегда исчезнувшее с нашей планеты».

Таких слов было бы достаточно и для менее резвых путешественников. Два дня спустя мы во главе с профессором Бранделом выехали в Арнемленд, точнее — в район Оэнпелли, еще точнее — в тамошние болота. Если бы нам удалось снять фильм о живых создателях фресок, прежде чем те станут объектом археологии! Наш путь был облегчен стараниями искателей природных кладов: бокситов, урана и марганца. Эти новоявленные кочевники оседлали не только мощные «джипы» и грузовики, но и лодки на воздушных подушках — «ховеркрафты», шумно летящие над поверхностью здешних озер (или, может, бесконечных болот?), которые здесь зовут биллибонгами. На берегу растут громаднейшие деревья, отданные на милость морю, — достаточно уровню немного подняться, и деревья умирают, превращаясь в скелеты...

День клонился к вечеру, когда у самой границы топкого берега мы заметили пять или шесть силуэтов кенгуру, прискакавших к биллибонгу на водопой.

— Они похожи на гигантских мышей, — заметил мой впечатлительный оператор, наблюдая животных, склонившихся над водой, в которой огромным шаром отражалось низкое солнце.

Уже в сумерках мы наткнулись на геологическую партию. Зрелище было престранным: по каменистой пустыне двигались две фигуры в полном подводном снаряжении. А удивляться-то нечему: река Восточный Аллигатор — в двух шагах отсюда, так что кто откажет себе в удовольствии после дня работы погрузиться в ее солено-пресную воду? В часы прилива рыба поднимается вверх по реке, и даже в ста милях от океана у вас есть шанс взять морскую добычу. Зато речных крокодилов в половодье мощным потоком выносит в открытое море. На нашу долю тоже досталась встреча с крокодилом! Мы уже почти подъехали к середине брода через реку Восточный Аллигатор, как вдруг увидели — вот он лежит на отмели, греется на солнышке. Потревоженный шумом мотора, крокодил плюхнулся в воду и поплыл по течению.

Кенгуру, рыба, аллигаторы; земля и вода; голые скалы и топкие лагуны; сухой песок и огромные зеркала чистой воды; животные, ведущие «двойную жизнь»,— этот микромир, по-моему, уникален. Арнемленд всегда отличался таким удивительным разнообразием. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на наскальные рисунки; первые из них появились 200 веков назад.

Мы стоим перед одной из фресок в пещере на берегу реки Южный Аллигатор (двести миль от Восточного). Нелегко было разыскать эту пещеру — путь к ней лежит через плотные заросли, покрывающие болотистую низину, в центре которой выпирают, словно острова из воды, красные гранитные скалы; там, где в нагромождении их открываются коридоры, террасы, тупики, аборигены и создали свою Сикстинскую капеллу. Одна из фресок занимает площадь в двенадцать метров длиной и четыре высотой, другие — размером поменьше, но и они масштабны. Краска, полученная из размельченного в порошок камня, способна удерживать изображение вечно — не будь в мире такой страшной силы, как вандализм «искателей приключений». Доминирующий тон на фресках — желто-коричневый, это и понятно: основная краска — охра.

Сюжеты фресок отражают географическое положение районов охоты, но, что бы ни изображали они, суть всегда одна: поиски пищи. До того как предпринять вылазку за добычей — бегающей по земле или плавающей в воде, охотник рисовал ее; рисовал, как доброе себе пожелание, как заклинание от сглаза, как собственную волю. Так появились на скалах большие и малые рыбы, кенгуру, птицы, змеи. Особо удивительны рыбы, написанные как бы «просвечивающим зрением» (видны все ребра и хребет); эти особенности стиля позволили назвать данную живопись «радиографической».

«Придорожная служба»

Бродя по северным пустыням, мы стали свыкаться с мыслью, что аборигены Австралии исчезают с лица этого континента. И все же надежда теплилась — ведь мы пересекали наименее населенные зоны; где, как не здесь, увидеть первозданную жизнь! Оба антрополога — Брандел и его помощница — иронично улыбаются, глядя на наши разочарованные лица. Разве не твердили они нам с самого начала, еще в Дарвине, что подлинно «свободных» аборигенов — тех, кто кочует между лесом, биллибонгом и саванной, — остались единицы. Лишь там, за колючим бушем Оэнпелли, если повезет, мы встретим племя аборигенов, среди которых могут оказаться и художники.

Пока же мы видели только многочисленных представителей «окультуренных» аборигенов, обитающих при миссиях (иногда религиозных, иногда правительственных). Они поселены в деревнях, начальство которых кичится примитивным медицинским обслуживанием, школой и на особый манер оплачиваемой работой. Те аборигены, что расстались с кочевничеством и предпочли ему своего рода заключение, сделали в общем-то мудрый и необходимый выбор: ведь если раньше их жизнь гарантировалась природным равновесием, возможностью добыть пропитание охотой, то теперь равновесие нарушено, а охота стала делом удачи, редкостного везенья. Животный мир, привычный аборигену, изменился благодаря импорту. Так, лет двадцать назад правительственные службы «импортировали» в эти места большого болотного буйвола; охотятся на это огромное азиатское животное белые поселенцы, прилетающие на самолетах. Сотни туш грузят потом на самолеты-холодильники — и прощай Арнемленд! Одной такой тушей могло бы кормиться несколько дней целое племя, но огромный болотный буйвол аборигену не под силу; где ему, даже самому ловкому, уложить, зверя примитивным оружием каменного века!

Все эти мысли проплывают в голове, пока мы глазеем на пасущееся у кромки биллибонга стадо. Мы снимаем животных с довольно близкого расстояния, но достаточно одного неверного движения, и вот уже стадо, подняв завесу мутной воды, мчится галопом по отмели лагуны. Надо соблюдать предельную осторожность. Здесь, в Арнемленде, нередко встречаешь остовы «джипов» и грузовиков, протараненных рассвирепевшим буйволом. Если он выбрал направление, никакая преграда ему не помеха, даже солидных размеров грузовик...

Далеко не всегда причиной паники среди буйволов оказывалась наша группа, весьма часто их вспугивали все те же самодеятельные геологи. Они передвигаются на свой страх и риск, а когда натыкаются на что-нибудь, по их мнению, стоящее, устанавливают в этом месте знак. При случае они рассчитывают продать перспективные участки крупной компании или правительству. Помню, во время моих первых, путешествий в затерянные уголки Экваториальной Америки самым разумным было пристроиться к группе миссионеров или профессиональных охотников. В Австралии есть смысл пристраиваться к таким вот геологам, не признающим столбовых дорог.

Один такой геолог, восседающий в своей «тойоте» с двумя ведущими осями, прицепом и радиопередатчиком, повел нас по последнему, самому трудному маршруту. Был он по рождению венецианцем, но в этих местах давно уже ориентируется как никто другой. При нем мы забыли о ночевках на голой земле; каждый вечер он умудрялся найти очередной автофургончик кого-нибудь из своих коллег, разыскивающих здесь урановые клады.

Неподалеку от этих фургончиков мы всегда замечали аборигенов — из тех, что уже расстались с кочевой жизнью, но к миссиям пока не прибились. Бок о бок с белыми они участвуют — как проводники, носильщики, землекопы — в переделке своей страны.

Самые крупные разработки ведутся сейчас в Гове, на севере Арнемленда, где открыто крупнейшее месторождение бокситов. Компания с международным капиталом уже поставила сюда оборудование. Неподалеку от карьеров вырос маленький городок. В Гов стекаются толпы аборигенов в поисках работы у новых хозяев их земель. Многим удается устроиться в «придорожную службу»; целыми днями они бродят вдоль обочин красного грунтового шоссе, соединяющего шахту с поселком белых, где дома, гостиницы, школы, супермаркет. Задача у «интегрированных» аборигенов несложна: подбирать жестянки из-под пива и бутылки из-под кока-колы, которые белые выбрасывают из своих машин. Поскольку Гов, расположенный в тропической зоне, — место удушающе жаркое, поскольку шоссе — исключительно пыльное, то пьют в дороге много. Отрабатывая свой хлеб, аборигены собирают тысячи пустых жестянок и сносят их в специальные пункты в лесу, где и зарывают. Работа, как всякая другая, скажете вы. Но все же есть в ней нечто, несомненно, унизительное, особенно когда подумаешь о том, какую огромную и свободную жизнь прожил этот народ.

Еще вчера они были хозяевами своей судьбы. Сегодня все в том же лесу, который был их миром, они закапывают в вырытых бульдозерами ямах отбросы; это совсем непохоже на «интеграцию» — их не пускают работать.

Аборигены в буквальном смысле остались на обочине чужой жизни. Из вольных охотников они превратились в жалких собирателей чужих отходов.

Быть может, именно потому, что я видел этих «интегрированных» аборигенов Гова, встреча со свободными аборигенами Оэнпелли наполнилась для меня особым смыслом. Увидев своими глазами процесс, который антропологи и этнографы называют «окультуриванием», я смог оценить масштабы убийства целой культуры, совершаемого во имя «прогресса»; сам смог убедиться в гибели целой цивилизации (какая, в конце концов, разница — принадлежит ли цивилизация сотням миллионов людей или нескольким тысячам австралийских аборигенов?). Масштабы этих явлений, повторяю, мне стали ясны после встречи с последней группой аборигенов, ведущих традиционный образ жизни и по-прежнему считающих свою собственную культуру вершиной развития. Здесь, у аборигенов, она выражается в застывшей, не менявшейся веками форме в искусстве художников. Сопровождавший нас антрополог Брандел довольно быстро разыскал в племени последних двух стариков, хранителей секретов наскальной живописи.

Мастера

Мы устраиваемся в тени «джипов» и начинаем долгий разговор, требующий из-за языковой путаницы большого терпения. Бессмысленно просто попросить аборигена нарисовать что-нибудь на скале. Дело в том, что люди, сидящие перед нами, — не художники в нашем понимании этого слова. Они скорее жрецы, священнослужители, они, если хотите, — маги, поскольку занимаются графическим «вызыванием духов». Они не рисуют для того, чтобы удовлетворить собственные или чужие эстетические потребности; они рисуют, чтобы заставить божество, дух, некое сверхъестественное существо обрести на скале физическую плоть.

Брандел знает, как уговорить аборигенов на этот священный акт; он знает, что разговор должен быть нетороплив и непрямолинеен. И вот мы сидим и разговариваем, разговариваем; переговоры завершаются лишь к концу второго дня. Из достигнутого соглашения следует, что мы сможем заснять не только то, как самый старый из аборигенов будет разрисовывать облюбованную им священную скалу, но и то, как его более молодой товарищ будет повторять тот же самый рисунок на высушенном куске дерева. По причинам, для нас непонятным, дважды нарисовать, вернее дважды вызвать дух гораздо легче, чем сделать это единожды. Дважды изображенный дух легче заставить остановиться, замереть в рисунке; иначе дух — а он может питать и враждебные чувства к тем, кто вызвал его из безоблачного и счастливого «ничего», — останется на свободе среди людей.

Оба выбранных места оказались неподалеку друг от друга. И вот работа началась! Мы смотрели на нее целый день — от рассвета до заката. В напряженной немой атмосфере мы следили за появлением изображений — штрих за штрихом, линия за линией; формы были просты, но для настоящего понимания неимоверно сложны, ведь каждая из них полна скрытого значения... И вот старик закончил рисунок; он внимательно осмотрел его, строго оценивая каждую линию, выписанную желтой охрой, красной землей и черной сажей, потом взял две приготовленные палочки и, постукивая ими, принялся петь.

Брандел сказал мне: «Помните, Микеланджело, закончив высекать «Пьету», отложил инструменты и, став на колени, начал молиться. Из бесформенной мраморной массы он высек символ... Так и этот старик. Он нарисовал эту фигуру и, едва увидев ее законченной, воплощенной, спешит выразить ей свое преклонение. Он преклоняется, потому что в эту обыкновенную скалу навсегда вошел дух, освятивший место, где живет человек, и его труд...»

Фолько Куиличи

Перевел с итальянского С. Ремов

Владимир Михановский. Погоня

За городом, в пятнадцати минутах езды магнитоходом, помещался Музей звездоплавания. Прямо под открытым небом стояли ракеты, намертво прикованные к железобетонным постаментам. Одни были нацелены в зенит и, казалось, ждали лишь стартового сигнала, чтобы взмыть ввысь. Другие корабли лежали на боку, почти скрытые буйно разросшейся зеленью. Если входной люк помещался высоко, к нему услужливо вела лесенка. Забравшись внутрь, посетитель мог ознакомиться с тем, как жили, на каких кораблях летали пятьдесят, или сто, или двести лет назад. Лучшим экскурсоводом, которого больше всего любили посетители, приезжавшие сюда со всех концов обжитого землянами мира, был бессменный директор музея Антон Петрович Сорокин. Смуглый и худощавый, он выглядел, пожалуй, моложе своих пятидесяти. Кроме многочисленных роботов, под его началом находились сорок пять слушателей Звездной академии. В основном это были студентки-старшекурсницы исторического факультета, которые проходили здесь преддипломную практику. Работы хватало всем.

Когда очередная ракета возвращалась из дальнего рейса, на Земле проходило, как правило, несколько десятков лет со дня ее старта. Техника за это время продвигалась далеко вперед, менялись конструкции кораблей, и поэтому возвратившийся из полета корабль оказывался безнадежно устаревшим. Да и самих возвратившихся астронавтов люди Земли подчас понимали не без труда. Земляне со скрытым удивлением разглядывали странную, известную лишь по старым книгам одежду космонавтов, их неуклюжие, допотопные корабли. Звездолеты, как правило, помещались в музей, а космонавты долго еще чувствовали себя чужаками на гостеприимной, но так изменившейся Земле. Однако проходило время, и холодок отчужденности звездопроходцев таял.

К музею со стороны вокзала вела неширокая аллея. Старые клены, уже тронутые осенью, шелестели под резкими порывами холодного сентябрьского ветра. Антон Петрович поплотнее запахнул плащ и, бросив взгляд на хронометр, прибавил шаг: было без трех минут девять. Возле ворот на скамье сидел человек. «Ранний посетитель», — подумал Антон Петрович. Когда он поравнялся, человек встал и, вежливо коснувшись шлема, спросил:

— Простите, вы директор музея?

— Я.

— Прекрасно! Очень рад. Я много наслышан о вас, дорогой Антон Петрович.

— Очень приятно. — Антон Петрович едва не вскрикнул от железного рукопожатия гостя.

— Позвольте представиться, — не очень кстати улыбнулся посетитель. — Джордж Стреттон — инженер-конструктор Эдинбургского полигона. Мне бы хотелось ознакомиться со «Спартаком» — звездолетом капитана Денисова. Меня интересует схема управления кораблем. Вот мои бумаги...

— Что ж, прошу, — сказал Антон Петрович, пропуская вперед гостя.

Широко шагая, гость рассказывал о работе Эдинбургского астроцентра, о том, как добирался сюда. В его оглушительном басе Антону Петровичу почудилось что-то нарочитое, искусственное, но что именно — он никак не мог определить. Лицо посетителя и вся его фигура дышали железным здоровьем.

— Ты что, Роб? — Эта реплика директора относилась к огромной шарообразной фигуре, преградившей Стреттону вход.

В ответ робот пробурчал что-то маловразумительное. Его глаза-фотоэлементы были направлены на раннего посетителя.

— Что с тобой? — изумился Антон Петрович. — Отправляйся-ка на Мельхиоровую площадку и приведи ее в порядок. Немедленно, — добавил он, видя, что робот почему-то колеблется.

Шарообразная фигура неуклюже двинулась выполнять приказание.

— Не пойму, что случилось с Робом, — извиняющимся тоном сказал директор, обращаясь к Стреттону. — Он всегда отличается крайней, исполнительностью. Возможно, это осенние погоды так на него действуют...

— Может быть, — быстро согласился Стреттон.

Вскоре они подошли к гигантскому звездолету, укрепленному на вертикальных стабилизаторах. Как Гулливер, высился он среди своих собратьев. Линии корабля четко вырисовывались на фоне утреннего неба. Титановые бока, потускневшие от ледяного дыхания космоса, казались шкурой невиданного чудовища.

С первого же момента, как только Антон Петрович затворил люк и нажал кнопку пневматического подъемника, на него посыпались вопросы. Стреттон оказался необычайно любознательным. Его интересовало буквально все. Как осуществляется локальное наблюдение? Как работает пульт управления кораблем? Как мог капитан Денисов один управлять кораблем в беспримерном полете к Юпитеру? Антон Петрович и Джордж Стреттон обходили каюту за каютой, отсек за отсеком, а поток вопросов все не иссякал. Кондиционеры уже несколько лет как не включались, и воздух в каютах был душный, застоявшийся. Директор почувствовал, что задыхается, и украдкой глянул на Стреттона. Инженеру из Эдинбурга, казалось, все было нипочем: он что-то быстро шептал в свой диктофон, щупал приборы, заглядывал во все углы.

«Вот неугомонный», — подумал директор музея.

— Не отдохнуть ли нам? — сказал он, вытирая обильный пот.

— Простите, пожалуйста, я, кажется, увлекся, — тут же остановился смущенный Стреттон. Лицо его сразу, как по команде, покрылось крупными каплями пота. Антон Петрович опустился в штурманское кресло, Стреттон подошел к пульту. Он внимательно разглядывал приборы. Затем, убедившись, что директор на него не смотрит, быстро сунул в боковой карман пачку узких бумажных полосок, испещренных цифрами.

Странное впечатление производил этот корабль! Экскурсантов почему-то не очень привлекал «Спартак». Может быть потому, что в свое время фильм о полете капитана Денисова обошел все экраны Земли? Не было, наверно, человека, который не слышал бы о знаменитом капитане, впервые на ракете-одиночке обогнувшем Юпитер. Имя его было занесено в Золотую книгу Земли, монумент капитана высился на Аллее героев. Новые ракеты, конечно, легко могли повторить путь «Спартака». Но подвиг Денисова, с выключенными дюзами обогнувшего Юпитер почти на уровне его тропосферы, оставался непревзойденным. Малейшая оплошность, один неверный поворот руля — и сверкающая птица могла превратиться в груду дымящихся обломков. «Точность и хладнокровие на грани фантастики», — писали тогда газеты. Собственно говоря, подвиг капитана был вызван необходимостью. На Марцелле, спутнике-станции Юпитера, произошло несчастье. Старший планетолог, молодой парень, недавно окончивший Звездную академию, получил сложный перелом позвоночника. Его необходимо было срочно доставить на Землю. В районе Юпитера находился лишь капитан Денисов. Но запасы топлива «Спартака» не были рассчитаны на промежуточную посадку корабля. И капитан Денисов принял дерзкое решение. По его радиограмме планетолога, находившегося в беспамятстве, поместили в герметически закрытый стальной контейнер. Сила тяжести на Марцелле практически отсутствовала, и контейнер привязали к вышке лишь одной-единственной капроновой нитью. А через полтора часа над Марцеллой метеоритом промчался «Спартак», едва не задев верхушку мачты. На подлете Денисов включил на полную мощность электромагнит, входящий в систему динамической защиты корабля, и контейнер, послушно подскочив, упруго ударился о специальную сетку, амортизировавшую удар. Стоило капитану чуть-чуть ошибиться, и нос корабля врезался бы в Марцеллу. Спланируй капитан немного круче, и корабль был бы поглощен чудовищным полем тяготения Юпитера...

На земле планетологу сделали операцию, и жизнь его была спасена. Однако летать врачи ему настрого запретили, и планетолог Антон Петрович, выздоровев, стал директором музея.

Огромный и неуклюжий корабль производил странное впечатление. Когда он создавался, люди не научились еще применять аннигиляционное топливо, позволившее резко уменьшить размеры звездолетов. Антону Петровичу тут же припомнились слова капитана Денисова, сказанные по телевидению после возвращения на Землю: «Точный расчет? Возможно. Но к тому же счастливый случай, удача. У меня был один шанс из тысячи. И все-таки я рискнул, поскольку выбора, в сущности, не было...» Из забытья директора вывел голос Стреттона, звучавший теперь негромко и вкрадчиво:

— Извините, я вижу, что утомил вас.

— Ничего, ничего... А вы что же так и не присели? — сказал Антон Петрович, поднимаясь.

— Привычка, знаете ли. Кстати, я хотел спросить у вас. Ракеты в музее хранятся без горючего?

— Да, конечно.

— А вам не кажется, что забирать топливо у такого корабля, как «Спартак», — это все равно что... — Стреттон замялся, подыскивая сравнение, — все равно что выпустить кровь из жил раненого.

— Вы правы, — понимающе улыбнулся Антон Петрович, — Между прочим, на «Спартаке» в виде исключения мы оставили аварийный запас топлива. Таким горючим давно уже не пользуются...

— О! Интересно.

Стреттон легко выпрыгнул из люка на траву, минуя лесенку. «Может, это рекордсмен Солнечной системы по прыжкам?» — подумал Антон Петрович, спускаясь вслед за неугомонным инженером. Они стояли теперь между стабилизаторами ракеты, похожими на мощные колонны древнего храма.

— Разве стабилизаторы не приварены к цоколю? — удивился Стреттон.

— Это ни к чему, — ответил Антон Петрович. — «Спартак» достаточно устойчив.

Мимо прошла группа экскурсантов. Их вела девушка в светло-голубой форме курсанта Звездной академии. Она приветливо улыбнулась Антону Петровичу и Стреттону.

Стал накрапывать дождь. Но Стреттон, поглощенный своими мыслями, казалось, отключился.

— Больше вас ничто не интересует в музее? — спросил Антон Петрович.

— Нет, нет, — рассеянно ответил Стреттон.

Вдали из-за поворота аллеи показался Роб.

— Ну, я пойду. Мне надо спешить, — заторопился Стреттон. Он рывком пожал руку директору (снова Антон Петрович едва не вскрикнул) и огромными прыжками помчался по боковой аллее к выходу.

...А ночью произошло невероятное. Весь город был разбужен сильнейшим взрывом. В районе музея вспыхнуло зарево. Следящая станция космической связи зарегистрировала старт ракеты.

Поспешно одевшись, Антон Петрович бросился к орнитоптеру и включил полную скорость... Предчувствие не обмануло его. «Спартака» на месте не было. Вместо постамента у ног Антона Петровича была пологая впадина, выжженная стартовым огнем. Вокруг чернели силуэты обугленных деревьев. Наконец кто-то догадался включить люминесцентное освещение. Обходя огромную воронку, Антон Петрович наткнулся на неподвижное, покореженное тело Роба.

В ответ на запрос Высшего координационного совета из Эдинбурга пришла радиограмма: «У нас действительно имеется в числе сотрудников инженер-конструктор первого класса Джордж Стреттон. Научный руководитель центра. В настоящее время находится в Клайде, где руководит новым циклом испытаний саморегулирующихся систем».

— В настоящее время находится в Клайде, — повторил председатель Совета, усмехнувшись. — Поистине яркий образчик опасного заблуждения!

Перед председателем Совета вспыхнул овальный экран. По голубому полю пробежали слова: «Экстренно. Диспетчер космопорта». Буквы растаяли, и появилось молодое женское лицо.

— Евгений Андрианович, моноплан специального назначения готов к старту. Второй сектор, четырнадцатая стартовая площадка...

— Благодарю. Минут через тридцать будем на месте. Можете прогревать дюзы.

По эскалатору председатель Совета спустился вниз. Ночь уже переходила в рассвет. Все еще моросил надоедливый дождик. У балюстрады нетерпеливо переминался с ноги на ногу Антон Петрович.

— Едем на космодром. Подробности расскажете по дороге, — сказал председатель.

Дверца моноплана хлопнула, и тотчас же взревел мотор. Коротко разбежавшись, машина взмыла в хмурое небо.

— До Эдинбурга двадцать минут, — сказал пилот.

— Разворачивайтесь прямо на Клайдский космодром, — ответил председатель...

Здесь, в Шотландии, стояло настоящее бабье лето.

Космодром был расположен на невысоком плато, утопавшем в зелени. Лампы лунного света, а также фосфоресцирующие стены многочисленных строений успешно спорили с едва разгорающимся рассветом.

День обещал быть солнечным и ясным.

— К инженеру Стреттону, — сказал председатель Совета, садясь в магнитоход.

Дорога лежала через поля. Хлеб был уже убран. Кибернетические машины обрабатывали поля, готовя их к осеннему севу. Людей нигде не было видно.

Мелькнула табличка с надписью: «Клайд». По обеим сторонам шоссе побежали круглые куполообразные строения. Часть из них светилась голубым, зеленым, оранжевым светом, некоторые были темными.

Возле огромного синего купола машина круто остановилась. В свете панелей обычные заросли вереска казались фантастическими. На синем фоне четко вырисовывалась желтая дверь.

Шофер первым подошел к ней и нажал кнопку. Никто не откликнулся.

— Джордж, — негромко позвал шофер. Никто не отозвался. Он забарабанил в дверь, но пластик заглушал удары.

— Заперто? — спросил Антон Петрович.

— Замков здесь нет, — покачал головой шофер.

— Очевидно, дверь чем-то закрыта изнутри, — сказал председатель Совета. — Придется взламывать.

Под дружными действиями трех мужчин дверь быстро поддалась. Она оказалась заставленной изнутри массивным столом.

— Джордж, — снова позвал шофер.

Ответа не последовало. Люди осмотрели комнату за комнатой, но инженера нигде не было.

— Странно, — пробормотал шофер.

— Ничего странного, — сказал Антон Петрович. — Инженер Стреттон уже прошел, наверное, не один миллион километров. Не может же он одновременно находиться в двух местах. Он на «Спартаке»...

— Нет, — горячо ответил шофер. — Этого не может быть. Мы с Джо старые друзья, и я ручаюсь за него, как за самого себя. Я его знаю еще по академии. Мы вместе учились. Вместе проходили стажировку на Деймосе...

— Марсианском?

— Да. Джорджу уже тогда прочили большое будущее. Последние два года он увлекался созданием микрогабаритного электронного мозга, по сложности близкого к человеческому.

— Кто-нибудь, кроме вас, знает эти работы? — спросил Евгений Андрианович.

— Разумеется! Профессор Светлов считает их одними из самых многообещающих в современной кибернетике, если удастся связать этот мозг с устройством, достаточно быстро выполняющим команды... Нет, не мог он так поступить, — заключил шофер, отвечая своим мыслям.

— И тем не менее его здесь нет, — съязвил директор музея. — Как вы это объясните?

— Джо всегда был аккуратен, — невпопад пробормотал шофер.

В комнатах царил образцовый порядок. На письменном столе лежали недописанные листки, испещренные формулами. Казалось, хозяин только что встал из-за стола, чтобы немного размяться. Евгений Андрианович внимательно просмотрел листки. План очередного опыта... Схема авторегулирования третьего блока... Так. А это что? Тоненькая тетрадочка в розовой поливиниловой обложке, на которой большими буквами выведено: «Дневник». Евгений Андрианович сунул ее в карман.

— Между прочим, дверь была закрыта изнутри, — сказал шофер, — так что...

— Вы лучше полюбуйтесь-ка вот на что, — ответил ему Антон Петрович, указав на окно. Окно было распахнуто настежь. — Мне этот молодой человек сразу показался подозрительным, — гнул свою линию директор музея. — Он так дотошно выспрашивал у меня все, потом интересовался, имеется ли у «Спартака» горючее.

— Но что за сумасбродная фантазия, — сказал шофер. — И зачем ему это понадобилось?

— Вот именно: зачем? — повторил Евгений Андрианович.

Зачем? Этот вопрос он задавал себе десятки раз. Из разговоров с сотрудниками института, из их рассказов перед ним постепенно вырисовывался привлекательный образ молодого ученого, влюбленного в свое дело, требовательного к себе и другим, искреннего и скромного. Правда, выяснилось, что в последние дни Стреттон казался чем-то сильно озабоченным. Он был хмур и часто невпопад отвечал на вопросы. Но это и не мудрено, ведь он возглавлял большой участок работы. А кроме того, этот облик никак не вязался с портретом бойкого и жизнерадостного экскурсанта, который нарисовал Антон Петрович.

Если бы хоть кто-нибудь из сотрудников видел Джорджа Стреттона в Эдинбурге или Клайде в день посещения музея! Но таких людей не нашлось. Итак, зачем же?.. Зачем? Председатель Совета снова — в который раз! — перелистал дневник инженера, перечитал отдельные записи.

«...Мозг обучается успешно. Вчера закончили последнюю главу дифференциальных уравнений.

Решает просто здорово! Со следующей недели думаю приступить к теории вероятностей».

«11 марта. Молодчина Виктор! Мне уже становится трудно с ним тягаться. Главное: он не только отвечает на вопросы, но и сам начинает задавать их. Приладил световые и акустические анализаторы. Эффект потрясающий. Совсем как ребенок. Почему то, почему это? Прямо «сто тысяч почему».

«15 апреля. Виктор начинает делать первые шаги. Не хочу ему давать слишком большой воли. На три месяца улетаю на Деймос».

Евгений Андрианович перевернул несколько страничек.

«...Виктор увлекается микрофильмами. Он способен ночи напролет смотреть фильмы-отчеты о космических экспедициях. Я говорю: ночи напролет. Ведь Виктору незнакомы усталость и прочие человеческие слабости. Странная вещь (продумать и обсудить с профессором Светловым): ведь Виктор обладает совершенной памятью. Он безукоризненно запоминает все, что когда-либо видел или читал. Для чего же он снова просматривает отдельные микрофильмы? Неужели потому, что это его, говоря человеческим языком, как-то «волнует»? Не здесь ли начало эмоций?»

В дверь постучали, и в комнату вбежала запыхавшаяся лаборантка.

— Товарищ председатель координационного Совета, — сказала она, — инженер Стреттон нашелся.

— Где же он? — вскочил Евгений Андрианович.

— Увезли на медпункт. Он без сознания.

Плотный человек в белом халате медленно снял маску.

— Жизни ничего не угрожает, — ответил он на вопрос Евгения Андриановича. — Это обычный хлороформ, правда, в чуть увеличенной дозе.

Евгений Андрианович несколько мгновений вглядывался в бледное лицо и плотно сжатые губы Стреттона.

— Где нашли? — спросил он.

— В том же здании, где мы были, в цокольной лаборатории, — ответил осунувшийся шофер. — И при нем вот... — Он протянул Евгению Андриановичу записку. Тот развернул ее.

«Уважаемый Джордж Стреттон, — стояло в записке.. — Вероятно, очнувшись от наркоза и прочтя записку, вы поймете и простите меня. После всех книг и фильмов, после всего, что я увидел и узнал, получив возможность перемещаться в пространстве, видеть и осязать предметы, я почувствовал, что должен проверить себя. Это то, что на вашем языке зовется испытанием. Мне захотелось узнать, насколько быстро и правильно я смогу принимать решения в незнакомых и опасных условиях, угрожающих самому существованию. И я решил повторить подвиг капитана Денисова, который до сих пор остался непревзойденным. За время вашего пребывания на Деймосе мне удалось добиться полной имитации вашей внешности. Это было не так трудно. Особенно мне пригодились органические полимеры из лаборатории синтеза. Я верю, что мне удастся с выключенными дюзами обогнуть Юпитер, пройдя близ Марцеллы, и тогда я вернусь в Клайд...»

— Он может протаранить Марцеллу или врезаться в Юпитер!— воскликнул Евгений Андрианович. — Ведь система управления корабля не отлажена! Немедленно радируйте Виктору. Попробуем ему разъяснить...

— Это ничего не даст, — выступил вперед Антон Петрович. — Система радиоприема испорчена.

— Что ж. В таком случае один выход. Надо послать ракету-перехватчик.

— Евгений Андрианович, разрешите мне, — сказал директор музея. — Я догоню его и верну обратно. А кроме того, — улыбнулся он, — мы ведь немного знакомы... с инженером Стреттоном!

— Летите, — сказал председатель. — Дорога каждая минута. Если Виктор не подчинится, ракету придется взорвать. Но надеюсь, что до этого дело не дойдет.

— Нет, конечно. Я достаточно знаю Стреттона.

«В самом деле, — невольно подумал Евгений Андрианович,— этот дерзкий робот — разве не вложил в него Джордж Стреттон свои лучшие черты: бесстрашие и любознательность, настойчивость и пытливость... И вот результат».

— Как чудесно, что творение рук человеческих достигло такой высокой степени совершенства, — будто отвечая мыслям Евгения Андриановича, сказал директор музея. В минуты сильного волнения Антон Петрович иногда выражался высокопарно.

— Он словно юноша, который мечтает о подвиге, — тихо сказала лаборантка.

Эхо Курской битвы

До поездки к саперам я представлял себе это так: копнул экскаватор землю и случайно выворотил бомбу. Милиция оцепляет район, вызывают саперов. Оказалось, работа саперов проходит просто и буднично. Начинается она с поиска. К участию в нем привлекается, как правило, все население района. Проверяется всякий домысел, любое предположение. Люди вспоминают, где падали бомбы и не взрывались, где фашисты, отступая, бросали боеприпасы, где три десятилетия назад мальчишки, опасно играя, прятали гранаты.

Летом 1943 года здесь, неподалеку от Льгова, шли ожесточенные бои. По насыщенности боевыми средствами на небольшой площади эти места почти не знают себе равных. Фашистская Германия предпринимала на Курской дуге последнюю попытку повернуть ход войны в свою пользу. Получилось наоборот: Советская Армия быстро пошла вперед, и неизрасходованные запасы вражеских боеприпасов остались в нашем тылу. Их в основном тогда же быстро уничтожили. Но поиски не прекратили. И не напрасно. До сих пор нет-нет да и откроет земля очередной страшный клад.

Накануне моего приезда к саперам один из местных жителей рассказал, что видел, как в 1943 году возле села Клишино советская авиация разбомбила вражеский эшелон с боеприпасами. Часть снарядов взорвалась, часть разбросало по окрестностям. Их тогда же собрали. Но все ли? Рядом был глубокий овраг, наполненный водой. Не остались ли снаряды там?

И вот мы на краю оврага. Ровное дно, заросшее полынью. По дну бродят куры. Неподалеку — белые мазанки села. По другую сторону оврага — высоченная насыпь железной дороги. Одна стенка оврага подрыта: видно, что отсюда берут песок. Может, уже сегодняшней машине, которая пришла бы за песком, суждено было взлететь на воздух...

Саперы быстро протянули провода бомбоискателя — прибора, способного «заглядывать» глубоко под землю, — и тотчас отметили аномалию. Раскопали землю, вынули... старое ведро. Медленно пошли дальше и скоро красными флажками обозначили следующую аномалию. На этот раз побольше.

— Вот здесь и начнем копать, — сказал старшина Дьяков. Сказал спокойно, будто речь шла об обычных земляных работах.

За последние годы саперы получили немало хитроумных аппаратов. Но обыкновенные человеческие руки остаются пока самым чутким, незаменимым прибором. А между тем как они хрупки в сравнении со страшной упругостью взрывчатки! Маленькой тротиловой шашки размером с папиросную коробку достаточно, чтобы перебить, например, рельс.

Я смотрел на согнутую спину солдата с темными пятнами пота на гимнастерке. Казалось, солдат утомлен нечеловеческим напряжением, постоянным ожиданием взрыва. Но вот он поднял голову, и я увидел, что он улыбается. Оказывается, можно оставаться спокойным, даже имея дело со смертью...

Опасность кроется и в самой привычке к опасности. Постоянно выполняя рискованную работу, люди свыкаются с риском, перестают замечать его и в какой-то мере теряют осторожность.

— Не спешите! Подчистите дно! Прощупайте! — повторяет Дьяков.

Медленно уходит в землю стальной прут — щуп. Вот он уперся во что-то твердое. И прежде чем солдат что-либо сказал, по выражению его лица все поняли — в земле металл.

И тогда началось самое опасное. Что скрывает земля? Ударники, стоящие на боевом взводе, или совсем сгнившие взрыватели?

На дне ямы показалась оглаженная руками, округлая «чушка» первого снаряда. Они лежали в самых различных положениях: взрывателями вверх, взрывателями вниз, уткнувшись друг в друга. И трудно было понять, за который сначала следует взяться, чтобы не пошевелить остальные.

Странно медленно, словно в замедленной съемке, разгибался солдат, держа в руках черный снаряд. Другой принял его, так же медленно отнес в сторону, осторожно положил на траву. Третий снаряд лег поодаль. Если по какой-либо причине один взорвется, соседний не должен сдетонировать.

Около двухсот снарядов легли ровными рядами на дне оврага. Некоторые лежали в стороне, прикрытые лопухами. Взрыватели у них прогнили, и даже солнечные лучи могли заставить их сработать.

Снаряды погрузили в машину, приготовив для каждого аккуратную выемку в мягкой земле, насыпанной в кузов. Ровно загудел мотор, и машина плавно тронулась. Метр, десять, сто... Без качки, без рывков шел грузовик. По полю, по пыльной дороге, мимо села, через железнодорожный переезд . Скорость не увеличилась и на шоссе. Встречные машины притормаживали, сворачивали на обочину. Некоторые останавливались. Водители вылезали на подножки и долго провожали взглядом машину с красным флажком на кузове.

А снаряды, для которых опасно солнце, пришлось везти с особыми предосторожностями. Их не доверили даже мягкой земле. Для них — особые рейсы и особое ложе — людские ладони. Всю дорогу саперы держали эти снаряды в руках, чтобы не встряхнуть, не повернуть с боку на бок.

В глубоком дальнем овраге были выкопаны ямы. В них перенесли все снаряды, положили сверху тротиловые шашки и подожгли огнепроводные шнуры. Над землей один за другим поднялись взрывы, словно черные призраки войны. Эхо прокатилось по оврагу и затихло у горизонта. Эхо давно отгремевшей Курской битвы.

Оно никого не встревожило. В бинокль я видел: только козы на околице дальнего села удивленно подняли головы. Да мальчишки, жадные до всего гремящего, толпой ринулись через поля к оврагу. И нетерпеливо затоптались, остановленные солдатами из оцепления...

В. Алексеев, фото автора

Аксумские стелы

Наши предки умели плавить камень, — без тени сомнения заявил курчавый паренек, напросившийся сопровождать меня по пыльным улочкам древнего Аксума. — Они разливали его в длинные деревянные формы, а когда камень остывал, обтесывали, полировали и превращали в гигантские стелы...

— Эти стелы делали люди-циклопы, которые населяли эфиопские нагорья задолго до того, как здесь появились наши прародители, — выслушал я через несколько дней объяснения другого чичероне. — Великаны вырубали их из скал неподалеку от города и на собственных плечах переносили сюда, на площадь.

Что можем мы, люди, своего века, возразить этим полуграмотным мальчишкам, пытающимся найти объяснение появлению загадочных аксумских стел в легендах и преданиях? Только то, что циклопы никогда не жили на земле, а древние люди обычного роста не могли уметь плавить камень.

Очень многое в прошлом Аксума, несмотря на пышный расцвет целой отрасли востоковедения — аксумологии, еще остается загадкой. И центральный вопрос этой науки — происхождение и назначение огромных величественных колонн-стел из цельных глыб голубого базальта, что возвышаются на центральной площади Аксума, в «парке стел», или лежат вдоль дороги, поверженные временем и человеческим варварством. Высота самой большой, сохранившейся до наших дней стелы — тридцать три с половиной метра. Есть стелы поменьше — от двадцати одного до пяти метров. Всего больше двухсот базальтовых монолитов, непохожих друг на друга; то изысканно-стройных, идеально отполированных и богато украшенных, то нарочито примитивных и грубых. Но в любом случае это итог колоссального, поистине титанического труда целого народа. Труда, растянувшегося на многие десятилетия, если учесть уровень развития техники в то время, когда они создавались.

— А когда?

Цегай Гебейбеху, самый уважаемый в Аксуме дабтара — носитель традиционной эфиопской образованности — улыбнулся на мой вопрос и зажег свечу. В неестественной тишине каменного подземелья, созданного древними строителями у подножия одной из стел, его гулкий бас звучал величественно:

— Аксумская устная история относит появление города к библейским временам. В ту пору главным в стране городом, носившим название Шеба, правил не то гигантский дракон, не то змей — деспот и тиран. Предания гласят, что он требовал от своих подданных бесконечных подношений — скотом и девственницами. Среди несчастных девушек, которые должны были сделаться жертвами тирана, как-то оказалась красавица, которую любил Агабоз, отважный юноша, силач и весельчак. Чтобы спасти возлюбленную, он убил восседавшее на троне чудовище, и избавленный народ провозгласил его царем. Ему наследовала его дочь, красавица Македа, царица Шебы. Умная, просвещенная и любознательная правительница, она известна во всем мире как царица Савская.

Мы вышли из подземелья. Если бы не стелы, купола церквей и удивляющее новичка количество монахов, снующих по улицам (сейчас из пяти тысяч аксумитов — тысяча примерно служителей культа), то человек даже с самым пылким воображением вряд ли бы предположил, что Аксум некогда был центром одного из самых могущественных государств древнего мира.

Пыльные, выжженные солнцем улочки, припорошенные красной пылью. Неказистые глинобитные домишки и конусообразные деревенские хижины-тукули в самом центре города. Огромный шумный базар, где изнывающие от жары торговки и торговцы под разноцветными зонтиками, стараясь перекричать друг друга, предлагают огромный ассортимент товаров: начиная от горсти проса и кончая караваном верблюдов в сто голов. Вереница женщин и детей с ведрами и бидонами на голове, вышагивающих к единственному на весь Аксум большому колодцу, точнее — крану с питьевой водой. Около него всегда очередь, крик, гомон, визжание ишаков и мычание верблюдов. И рядом — сверкающие под солнцем, отполированные веками стелы, уходящие в голубое небо...

Одно из первых упоминаний об Аксуме, как, впрочем, и о большинстве других городов Восточной Африки, мы находим в знаменитом «Перипле Эритрейского моря» — наиболее старой из дошедших до нас лоций древнего мира, написанной примерно в 60 году нашей эры. Название лоции говорит само за себя. Эритрейское_море — древнее наименование Индийского океана, а Эритрея — составная часть Аксумского государства тех дней. Государства, которое оставило после себя величественные архитектурные памятники, воспользовавшись при этом техникой, остающейся загадкой для нас; государства, покорившего , огромные территории, контролировавшего оба красноморских берега и создавшего огромный флот; государства, с которым, как с равным, разговаривали Византия и Индия. Арабский историк Мани, живший в III веке нашей эры, пишет, что знает четыре великие империи: Вавилон, Рим, Египет и Аксум. «Самым могущественным из христианских государств был Аксум», — добавляет он.

В те далекие годы, когда Аксум, выражаясь современным языком, был одной из мировых держав, африканский север и побережье Красного моря от Египта до Марокко слыли оплотом христианства.

Владыки Аксума в христианстве видели си»у, способную объединить разноплеменную, разноязыкую страну.

С помощью креста и меча богател Аксум, укреплялся его авторитет в глазах всего мира. Государство и религия поровну делили и славу и богатство. Аксум застраивался дворцами и храмами, приводившими в восторг и изумление даже повидавших мир греческих и арабских землепроходцев. Тогда же появились в великой африканской столице и гигантские стелы. Это были, по всей видимости, своеобразные памятники военному могуществу.

Конечно, можно возразить, что ни одна христианская держава не сооружала подобных каменных стел. Но где еще под сводами храмов, увенчанных крестом, совершают языческие обряды, бьют в тамтамы и танцуют нечто напоминающее пляски у костра? Кто из христиан совершает массовые крещения по ночам при мерцающем свете факелов? Все это — традиции, воспринятые у древних восточных культов соседних народов. А народы Южной Аравии, с которыми аксумиты поддерживали теснейшие контакты и чье огромное влияние на культуру Аксума никто не отрицает, имели такую традицию: они сооружали плоские обелиски из плохо обработанного камня над могилами своих воинов. Не восприняли ли аксумиты этот элемент восточных культов?

...Среди дебрей южноафриканских лесов стоят огромные эллиптические сооружения — «храмы» из камня, крепости с мощными стенами безрастворной кладки. Это остатки столицы огромной горнорудной империи в междуречье Лимпопо и Замбези — Зимбабве.

На первый взгляд может показаться, что у крепостей Зимбабве и стел Аксума есть лишь две общие черты; загадочность и гигантизм. Но вот на крайнем юге Эфиопии, на диком плато Джилбаба, к востоку от озера Рудольф, я видел пятиметровые, плохо обтесанные, но очень похожие на аксумские растрескавшиеся стелы. А как раз на полпути между Аксумом и Зимбабве на танзанийской земле лежит еще один загадочный город — Энгарука. Он был совершенно случайно обнаружен колониальным чиновником лишь в 1935 году и несколько позднее детально исследован профессором Л. Лики. Ученый рассказывал мне, что в архитектуре Энгаруки и Зимбабве, особенно в безрастворной кладке стен, много общего. Совсем недавно департамент древностей Танзании провел в Энгаруке новые раскопки. Там найдено среди прочего несколько бусинок и ракушек-каури — иными словами, установлена его связь с морским побережьем. Совпадения ли это? Не являются ли стелы Джилбаба и руины Энгаруки связующими звеньями между Аксумом и Зимбабве?..

Подмечено также, что своими очертаниями основание крупнейшей из стел удивительно напоминает аксумские дворцы. Нет ли здесь символа, указывающего, что стелы — «дом мертвых», своего рода пирамиды?

Я упоминал уже, что основание крупнейшей из стел, да и многих других тоже, удивительно напоминает макеты аксумских дворцов. Здесь, правда, было одно «но» — где типичные для аксумской архитектуры ступенчатые основания? Почти все из известных науке аксумских дворцов и крепостей, храмов и жилых домов возводились на гигантских каменных плитах, которые, положенные одна на другую, создавали видимость массивного ступенчатого фундамента. Стелы же, если смотреть на них в том виде, какими их сохранило для нас время, попросту торчат из земли, удерживаясь в ней своими закопанными основаниями.

И вдруг потрясающее открытие! Совместная французско-эфиопская археологическая экспедиция, до этого два года проводившая раскопки в самом центре «парка стел», вдруг обнаружила, что, снимая слой за слоем землю и извлекая из нее древние монеты, гончарные изделия и домашнюю утварь, она постепенно раскапывает гигантское сооружение!

Все думали, что стелы попросту стоят на естественном возвышении, известном под названием холм Бета-Гиоргис. Холм как холм, заросший травой и исчерченный тропинками. Археологи же открыли, что холм некогда представлял собою огромную, длиной в 115 метров платформу, сложенную из обтесанных базальтовых плит. На склонах холма были построены три террасы, которые создавали иллюзию ступенчатого основания. Стало ясно, что стела — лишь верхняя, венчающая часть поистине фантастического по своим размерам сооружения, скрытого под землей и еще ждущего исследователей...

Уже в наше время было безвозвратно утрачено то, что выстояло долгие века. В 1938 году в разгар итальянской агрессии против Эфиопии фашистские самолеты разбомбили руины храма святой Марии — Таакха-Марьям. Ученые, незадолго до этого приступившие к раскопкам фундамента древнего храма, оставили нам лишь общие описания. Но и по ним можно судить, что Таакха-Марьям, стоявший неподалеку от «парка стел», был еще более величественным сооружением, чем то, что возвышалось на холме Бета-Гиоргис.

Скорее всего это был не храм, а дворец, пышная и роскошная резиденция почитаемых владык, лишь со временем ставшая святилищем, Сто двадцати метров в длину и восемьдесят в ширину — таковы размеры платформы Таакха-Марьям. В огрдмном прямоугольном Дворце было более тысячи залов и опочивален. Полы в них были покрыты зелеными и белыми мраморными плитами, редкостными породами красного и розового дерева; стены были облицованы полированным эбеном и теМным мрамором, на которых рельефно выделялись инкрустации из позолоченной бронзы. Барельефы украшали окна и двери, бронзовая скульптура и керамическая посуда, покрытая глазурью и расписанная замысловатым орнаментом, завершали интерьер дворца. Лишь гиганты африканской архитектуры — Хусуни Кубва в Килве да загадочный Зимбабве могут соперничать размерами с Таакха-Марьям. Но по богатству убранства дворец не имеет себе равных в тропической Африке. Причем самое любопытное: судя по остаткам фундаментов, обнаруженных недавно в Аксуме, Таакха-Марьям был отнюдь не самым грандиозным дворцом Аксума. И наверное, не самым богатым.

Сколько этажей было в этих грандиозных сооружениях? Казалось, ответить на этот вопрос сейчас, когда от дворцов сохранились лишь одни полуразрушенные фундаменты, вряд ли удастся. Но сделанные в 1955 году открытия археологов, давшие серьезный повод предполагать, что стелы повторяют формы аксумских зданий, подтолкнули аксумологов и на другое предположение: не повторяет ли, хотя бы приближенно, высота стел высоту царских дворцов? Советский африканист Юрий Кобишанов, очень много сделавший для знакомства широкого читателя с великим прошлым Аксума, убедительно доказывает, что там существовали дворцы в 4, 6, 12 и 14 этажей! «Ведь стела передает (в уменьшенном масштабе, при высоте этажа в два метра) все подробности царского жилища, — пишет исследователь. — Вот входная дверь со скобой, вход с дверной рамой; нижний этаж — без окон, он нежилой; во втором этаже — окна маленькие; далее окна нормальной величины, а на трех верхних этажах они снабжены оконными решетками. Можно разглядеть на 33,5-метровом макете все детали древней аксумской архитектуры. Высота реального этажа была, вероятно, 2,8 метра, как на ранних стелах. Следовательно, высота четырнадцатиэтажного Дворца составляла около 40 метров».

Небоскребы в Африке, воздвигнутые в начале нашей эры! Как и кто их строил? На каком уровне развития должно было находиться древнее африканское государство, чтобы организовать огромные Массы людей на подобное строительство?

Еще в конце прошлого века англичанин Бент открыл всего лишь в шести километрах к северо-западу от Аксума, в местечке Годебра, остатки огромной каменоломни. Древние каменотесы разрабатывали монолитный гранитный массив, пользуясь неизвестной нам техникой. На полпути от каменоломни к Аксуму Бент нашел также гигантскую гранитную глыбу, местами обтесанную, но по непонятным причинам так и не попавшую в фундамент храма. Какой техникой пользовались аксумиты при транспортировке многотонных глыб? Совсем не обязательно утверждать, что это были элементарные деревянные катки. Наннос, посол византийского императора Юстиниана, оставил в своих записках упоминание о том, что правитель Аксума ездил в золоченой колеснице, а его подданные в посеребренных. В колесницы впрягали слонов. А коль скоро аксумиты умели заставить работать африканских слонов, то почему бы не допустить, что они использовали этих силачей при транспортировке гранитных и базальтовых глыб? И для подобной транспортировки были в Аксуме дороги.

Австриец фон Калло, в 1931 году одним из первых европейцев проникший в Аксум, записал: «Я проехал мимо монастыря и попал на высеченную в скале древнюю дорогу шириной в 15 метров».

Вслед за крестьянами, и сегодня пользующимися старинной дорогой, я проехал на «лендровере» к каменоломням Годебра. Следы титанического труда, потраченного на то, чтобы прорубить в скале широченную колею, видны повсюду.

Стучат тамтамы под сводами нового храма святой Марии. Солнечные лучи, заставив засверкать огромный купол церкви, дотронулись вдруг до голубого базальта стел, и они заиграли, заискрились. Легкие облака плыли по небу, то закрывая, то открывая солнце. И стелы, перехватывая его лучи, то сверкали, то растворялись на синем фоне неба. Было что-то загадочное и торжественное в игре со светилом переживших века монументов. Случайна ли эта игра?..

Точно так же почти две тысячи лет тому назад играли с солнцем стелы, только стояли они не на невзрачных пьедесталах, а на величественной платформе, облицованной полированным известняком. Громада Таакха-Марьям, увенчанная бронзовыми изваяниями единорогов, возвышалась напротив. За ней еще два царских дворца — Энда-Микаэль и Энда-Симеон, храмы языческим богам или церкви, особняки знати вдоль улиц, вымощенных плитами, по которым неслись колесницы, украшенные золотом и серебром. Огромный, величественный архитектурный ансамбль, богатейший город, созданный просвещенным народом...

Наши предки умели плавить камень, — без тени сомнения заявил курчавый паренек, напросившийся сопровождать меня по пыльным улочкам древнего Аксума. — Они разливали его в длинные деревянные формы, а когда камень остывал, обтесывали, полировали и превращали в гигантские стелы...

Два вечевых колокола — один, извещавший аксумитов о радости, другой — о беде, стояли на церковной площади. Долго звонил о беде колокол в тот день где-то в середине X века. Под напором орд кочевников-язычников, обрушившихся на Аксум, рухнули две внешние стены храма Открылись ворота в третьей, и орда хлынула в город.

Потом, когда варвары ушли, за сохранившейся по сей день внутренней стеной, у вечевых колоколов, аксумские христиане возвели новую церковь. Она превратилась в своего рода национальную сокровищницу; туда начали свозить все ценное, что осталось от аксумского и вообще эфиопского прошлого. Каменные обелиски с расшифрованными и еще ждущими прочтения надписями, причудливые - золотые кресты и огромные древние книги со страницами из телячьей кожи, короны эфиопских королей и изделия аксумских гончаров, оружие и дорогие одеяния — чего только не показали мне монахи. А сколько еще не изученных сокровищ, ожидающих своих исследователей хранится в подвалах! Только женщинам-ученым не надо тешить себя надеждой сделать здесь открытие. Поскольку в X веке ордами, разрушившими храм, предводительствовала женщина — языческая королева, представительниц прекрасного пола не пускают под его новые своды.

В Аксуме, Адулисе и других семи уже известных науке аксумских городах, и в их соборах и дворцах, на землях, некогда подвластных аксумитам, где сохранились еще никому не известные крепости, в любом из аксумских домов, где, глядишь, в стену дома, как обычный строительный материал, вделана стела, — повсюду в Эфиопии простора для научных исследований хватит для всех. Ведь речь идет не только об изучении архитектурных загадок Аксума. Речь идет о выяснении огромного вклада, который внесен Аксумом в культуру древнего мира.

Сергей Кулик

Подводные реки

В середине XIX века сторонникам Бенджамина Франклина пришлось схватиться в научном споре с директором Парижской обсерватории метром Домиником Франсуа Араго. Спор был о Гольфстриме.

Описывать «героя» полемики нет нужды — Гольфстрим самое знаменитое из всех течений (см. «Вокруг света» № 8 за 1972 г.). Впервые гипотезу о природе этой «реки в океане» (гораздо более мощной, чем все реки суши вместе взятые!) высказал некий монах Афанасий Кирхер. По мнению достопочтенного служителя церкви, где-то в океане из подземных жерл выливаются потоки воды. А в другом месте они вливаются через другие жерла, проносятся через центр Земли и замыкают круг. Теперь такую гипотезу и на пушечный выстрел не подпустили бы к науке, но то был конец XVII века, — отдадим должное, пытливый был человек. Кроме того, сама идея замкнутых круговых водотоков... Но не будем спешить.

В XVIII веке за дело взялся генеральный почтмейстер британских колоний в Америке Бенджамин Франклин, ибо несносный Гольфстрим нарушал расписание его пакетботов. Из-за него капитаны тратили на путь в Америку гораздо больше времени, чем на обратную дорогу.

Мистер Франклин, желая лучше изучить «врага» королевских почт, обратился за помощью к знаменитому китобою Фольджеру. Франклин предложил капитану, который ходил на промысел китов к берегам Гренландии и потому лучше других моряков знал Северную Атлантику, составить карту течения. Когда карта была составлена, генеральный почтмейстер написал ученый труд, в котором строго доказывал, что Гольфстрим рождают пассатные ветры. Эти ветры нагоняют огромные массы воды в Мексиканский залив. Оттого уровень здесь выше, чем в океане. И избыток воды, словно с горки, устремляется из залива в Атлантику.

Объяснение представлялось простым, логичным, и полстолетия ни у кого не вызывало возражений. Но Доминик Франсуа Араго, известный французский физик, подсчитал, что разница в уровнях Мексиканского залива и океана весьма невелика — четверть метра на расстоянии в двести километров. Немедленно Араго заявил: такой незначительный наклон не может вызвать гигантского течения! Значит, мнение Франклина неверно, Гольфстрим возникает из-за разницы в плотности воды. 8 тропиках сильное испарение приводит к тому, что вода поверхности океана там имеет большую плотность, чем в высоких широтах. Однако лишь ничтожная часть «тяжелой воды» может погрузиться в глубины. Этому мешают нижние — также плотные — слои океанской толщи. И потому воды тропиков стремятся «стечь к полюсам».

Спор мог затянуться надолго: в науке известны полемики, которые длились веками. Но на этот раз все кончилось довольно быстро. Выяснилось, что правы и те и эти: Гольфстрим образуется по обеим причинам.

Так была поставлена точка. И тему... сдали в архив. Да, да! Установилось мнение, что раз найдена истина, то и нечего заниматься природой течений. Зачем, если сказано последнее слово?

Забегая вперед, скажем, что сегодня из всех традиционных разделов физики моря наиболее интенсивно развивается, пожалуй, именно тот, который изучает течения. Когда задумаешься над этим парадоксом, невольно еще раз поразишься, сколь извилист маршрут познания, как трудно однозначно оценить то или иное научное событие.

Вот, например, отрицательный результат исследования. В последние годы можно нередко прочитать, что он не менее важен для науки, чем положительный. Но в таких суждениях читатель часто видит не истину, а лишь изящную словесную конструкцию или, того хуже, утешение для неудачников. Между тем история познания нашей планеты знает немало примеров, когда едва ли не главное достижение того человека, чье имя вписано в нее золотыми буквами, — отрицательный результат. Скажем, капитан

Джеймс Кук, которого специалисты дружно признают крупнейшим мореплавателем XVIII века. Что можно назвать самым существенным его достижением? Открытие нескольких цепочек островов или описание на большом протяжении побережья Австралии? Верно. Но не только. Своими тремя героическими плаваниями в южных полярных широтах Кук доказал несостоятельность представления о существовании в этом районе огромного материка, который в его время гипотетически изображался в южном полушарии. Он «закрыл» тысячи километров несуществующей суши и тем значительно сузил район дальнейшего поиска действительного материка Антарктиды. Но в то же время надолго отбил охоту искать что-нибудь стоящее ближе к Южному полюсу...

Примерно то же произошло с течениями. Открытие причин, рождающих течения, выявив важный закон природы, вместе с тем создало иллюзию, что науке удалось познать истину «в конечной инстанции». И, может быть, именно это убеждение привело к тому, что, когда в восьмидесятых годах прошлого века один морской офицер, можно сказать, напал на «золотую жилу», никто к ней не кинулся.

Офицера звали Степаном Осиповичем Макаровым.

В войне с турками 1877—1878 годов Макаров прославился своими изобретениями минных кате ров и особого вида торпед. Когда война была выиграна, Макаров, сделавший блестящую карьеру и получивший высокий чин капитана второго ранга, был назначен командиром брандвахтенного судна «Тамань». Новая служба оказалась совсем не обременительной. Корабль, предоставленный в распоряжение русского посланника в Константинополе, стоял на мертвом якоре в проливе Босфор. От командира требовалось лишь время от времени появляться на балах и своим видом напоминать бывшему противнику о грозной мощи русского флота. Казалось бы, для молодого офицера наступило наконец время пожить вольно и красиво, взять реванш за бедную юность.

Но вместо этого блистательный капитан занялся странными экспериментами. Загружая бочонок песком так, чтобы он плавал на глубине от 30—50 до 80—100 метров, Макаров опускал его за борт на длинном лине и внимательно наблюдал, куда отклоняется линь.

И опыты привели к любопытным результатам. Оказалось, что воды пролива Босфор подобны слоеному пирогу. Течения в нем идут в две противоположные стороны. Верхние слои движутся из Черного моря в Мраморное, а придонные в обратном направлении. Тема, которая, казалось, не сулит серьезных перспектив, заиграла новыми гранями.

В известной работе «Об обмене вод Черного и Средиземного морей», опубликованной в 1885 году, Макаров заложил основы учения о гидрологии проливов Мирового океана.

Шерлок Холмс утверждал: логически мыслящий человек по капле воды догадается о существовании Ниагары. Однако, к сожалению, история познания показывает, что такие победы логика одерживает далеко не всегда. Во всяком случае, ни Макаров, ни его современники, многим из которых трудно отказать в умении мыслить логически, не смогли догадаться, что открытый в Босфоре «слоеный пирог» — предвестник нового этапа океанологических исследований. Этот этап начался более чем на полстолетия позже знаменитых опытов Макарова!

Особенность нового этапа состояла в том, что наука «нырнула» в самые глубины океана. Здесь океанологов ожидало множество совершенно непредвиденных открытий. Один за другим на карты наносились огромные хребты, пики, вулканы, глубочайшие расселины... Но, казалось, к течениям все это не имеет никакого отношения. «Слоеный пирог» по-прежнему считался специфической особенностью проливов. Что же касается всего остального океана, то здесь, по мнению ученых, движение могло происходить лишь в тонком слое поверхностных вод. Нижние слои, на которые атмосфера непосредственно не воздействует, представлялись неподвижными или малоподвижными. А глубины принято было считать вовсе царством вечного покоя.

Первое опровержение этого взгляда принес только 1951 год. Его сенсацией стало открытие в экваториальной зоне Тихого океана мощных струй воды на глубине 50—100 метров в одних районах и 200—300 — в других. Правда, точных границ этой реки, заключенной уже не в «жидкие берега», а в «водяную трубу», открывшие ее американские океанологи сразу установить не смогли. Но уже само по себе существование в толще воды довольно быстрых течений было полной неожиданностью. Особенно удивляло то, что обнаруженные струи текли с запада на восток — в сторону, противоположную поверхностному пассатному течению.

Исследования показали, что поток пересекает в районе экватора весь Тихий океан. Он получил название течения Кромвелла — по имени начальника экспедиции 1951 года. Так в открытом океане был обнаружен «слоеный пирог», подобный тому, что нашел в проливе Босфор капитан Макаров.

А несколькими годами позже советские океанологи засекли в ряде точек экваториальной зоны Атлантики быстрые струи воды на глубине 50—250 метров. Однако первые измерения — они были проведены в весьма отдаленных друг от друга районах — не позволяли сделать вывод о том, что удалось обнаружить единый поток. К тому же над многими физиками моря еще тяготел груз представления о неподвижности глубин. И даже течение Кромвелла многими воспринималось как некое странное исключение из твердо установленных законов. Мысль о необходимости искать такого же рода потоки в других океанах находила мало сторонников.

И все же советский океанолог лауреат Государственной премии Георгий Петрович Пономаренко поверил в то, что несколько промеров в Атлантике говорят именно о глубинном течении. Когда летом 1959 года Пономаренко назначили руководителем очередного рейса на научно-исследовательском судне «Михаил Ломоносов», в проект плана работ одним из центральных пунктов он включил измерение скоростей на глубине до 300 метров в экваториальных районах. Но программа была и без того перегружена, предпочтение отдали более «перспективным» темам.

Несколько лет назад, когда мы разговаривали с Георгием Петровичем в Севастополе в красивом здании Морского гидрофизического института Академии наук УССР, он признался мне, что решил любыми путями все же провести измерения. Перед самым выходом в море стало известно, что в экспедиции примет участие академик Шулейкин. Тема его исследований заранее в план не была внесена. Но начальник рейса получил твердое указание обеспечить условия для работы Шулейкина. Более желанное указание для Пономаренко трудно было придумать! И начальник рейса стал расспрашивать академика, не хочет ли он сверх программы исследовать еще несколько районов в экваториальной зоне. Шулейкин, конечно, согласился — какой же ученый откажется от возможности собрать дополнительные данные? А Пономаренко указывал районы не без задней мысли. Это были как раз те участки океана, где, по его предположению, должно было проходить глубинное течение.

Через несколько недель после начала рейса руководители Отдела морских экспедиционных работ Академии наук СССР с удивлением обнаружили, что «Михаил Ломоносов» то и дело отклоняется от запланированного маршрута. От начальника радиограммой потребовали объяснений. Пономаренко ответил коротко: «Согласно вашим указаниям обеспечиваю условия для работы академика Шулейкина». Формально все было верно. Но когда «Михаил Ломоносов» останавливался и Шулейкин вел свои наблюдения, Пономаренко успевал поставить гидрологическую станцию.

Интуиция его не подвела. Измерения убедительно показали, что на глубине в экваториальной области проходит единый поток.

В следующих рейсах исследование течения стало уже плановой темой. Океанологи сделали несколько миллионов «засечек» потока. Ширина его оказалась весьма внушительной — до 400 километров. Подтвердилось, что поток проходит на глубине 50—250 метров от поверхности и пересекает по экватору всю Атлантику. По названию научно-исследовательского судна глубинный поток получил имя — течение Ломоносова.

Сейчас в США идет подготовка к изданию Международного океанографического атласа тропической зоны Атлантического океана. Он будет более чем на 90 процентов состоять из новых, оригинальных карт советских ученых — сотрудников Морского гидрофизического института Академии наук УССР. Это наглядное свидетельство того, сколь весом вклад наших соотечественников в познание природы второго по величине океана планеты.

Примерно в те же годы советские ученые обнаружили глубинный поток, подобный течениям Кромвелла и Ломоносова, в экваториальной зоне Индийского океана. Одновременно в нескольких районах удалось «поймать» движение воды на больших глубинах. В одном километре от поверхности приборы зарегистрировали скорость водной струи, равную 60 сантиметрам в секунду! И даже у самого дна в Атлантике был обнаружен поток, ползущий со скоростью 6 сантиметров в секунду.

В последние десятилетия открыты и изучены глубинные потоки, двигающиеся под другими крупнейшими течениями океана: Бразильским, Западно-Австралийским, Перуанским, Куросиво. А под Антильским и Гвианским находится Антило-Гвианское противотечение. Все это позволило группе сотрудников Института океанологии имени П. П. Ширшова — В. Г. Корту, В. А. Буркову, А. С. Монину — высказать мнение о том, что противотечения существуют под всеми крупными течениями Мирового океана. Глубинные потоки замыкают собой гигантские круговороты, в результате которых происходит в океане вертикальный обмен вод. (Наивная идея монаха в принципе оказалась не столь уж глупой... Случается, что и беспочвенная фантазия отражает «краешек» реальности!)

Многочисленные измерения в районах, где проходят крупнейшие океанские течения, значительно изменили представления и об этих давно известных поверхностных потоках. Раньше «реки в жидких берегах» считали монолитными. Ученые думали, что вся вода в них течет в строго определенном направлении, практически не меняя своего хода из года в год. Но вот в 1970 году советские физики моря провели уникальный эксперимент. Они расставили почти в центре Атлантики 17 заякоренных буев с приборами, охватив измерениями большую площадь. Буи расположили в форме огромного креста. Район для эксперимента специально был избран такой, где, по данным прежних исследований, течения отличались стабильностью и где ровное дно не создает препятствий для движения воды. Однако и в этих, как будто идеальных, условиях картина жизни течения оказалась весьма далекой от той простоты, которая прежде ей приписывалась.

Даже на поверхности здесь обнаружились струи, которые текли в направлении, противоположном основному потоку. Этот факт говорит о том, что представление о течении как о монолитной реке, вероятно, скоро придется сдать в архив.

Кроме того, в последние годы было установлено, что и утверждение о постоянстве поверхностных потоков тоже нуждается в значительном уточнении. Измерения показывают — течения несут неодинаковое количество воды в разные сезоны и в разные годы. Их жизнь подвержена и многочисленным кратковременным изменениям. Практическое значение этого открытия чрезвычайно велико. Ведь от течений во многом зависит климат приморских районов земного шара. Об этом в свое время очень удачно сказал профессор Воейков, который назвал течения Трубами водяного отопления земного шара. И как каждому из нас отнюдь не безразлично, сколько воды поступит завтра в отопительные радиаторы нашей квартиры, так и жителям океанских побережий важно знать, какой силы будет течение, омывающее их берега не «в среднем за столетие», а конкретно в ближайшие годы.

Ну а что означает факт вертикальных перемещений водных масс? О том, что вода из-за разности в плотности слоев поднимается из глубин на поверхность в одних районах и опускается с поверхности в глубины в других, было известно давно. Но долгое время оставалось неясно, какие слои охватывают эти перемещения и с какой скоростью работает «водный лифт». А между тем потребность в таких данных весьма велика, ибо от вертикального перемешивания зависит биологическая продуктивность океана, его кислородная «вентиляция», перемешивание питательных солей и способность океана... противостоять загрязнениям! Да, как это ни печально, деятельность человека все более загрязняет океан, и с этим надо уже бороться. А чтобы бороться, надо знать законы океанической «кровеносной системы». Знать это нужно сейчас, а не где-то в отдаленном будущем: на раскачку, на паузы у науки теперь просто нет времени...

Первые исследования скорости движения «водного лифта» провели в 50-х годах американские ученые. По их расчетам получилось, что вода из глубин поднимается на поверхность за тысячи и даже десятки тысяч лет.

Советские океанологи, применив более точные методы исследования, внесли в расчеты своих заокеанских коллег весьма существенные поправки. Новые данные убедительно показали, что «водный лифт» движется во сто крат быстрее. Он поднимает воду с глубин на поверхность за сотни и даже десятки лет. Но и тут еще осталось много неясного.

В наши дни перед наукой, как видим, встает гигантская проблема изучения всей глобальной системы перемешивания водных масс в океане. Для ее решения необходимо иметь множество сведений о движении воды в самых разных районах на разных глубинах. А ведь сегодня еще есть огромные квадраты океанской акватории, где всего один-два раза опускался в воду гидрологический прибор.

Словом, хотя современная наука располагает весьма солидным запасом сведений о перемешивании океанических масс, запасом, в десятки и сотни раз превосходящим тот, который был в распоряжении ученых сто лет назад, ни у кого не возникает гордой мысли о том, что познаны все или почти все законы этого сложного явления. Из очередных экспедиций океанологи привозят не только решения поставленных прежде проблем, но и множество новых вопросов. И это, естественно, никого в наши дни не может огорчить. Ибо изменился не только объем знаний и методы их «добычи», но и сам стиль научного мышления. Ученые понимают, что любая теоретическая конструкция дает лишь приблизительную модель явления, относительно близкую к природному процессу. И потому движение познания не прекращается с завершением отделки очередной модели, оно более всего выражается в смене моделей. Это изменение стиля мышления — одно из крупнейших завоеваний современной науки.

Игорь Дуэль

Экспедиция-72

Отошло в прошлое время, когда каждое плавание немногочисленных тогда научно-исследовательских судов приносило сенсации. Это тогда, в 50-х годах, стало известно, что океанское дно вовсе не гладкая равнина с редкими впадинами, что в нем есть свои хребты, горы и долины. Сам же океан, как оказалось, волнуется не только на поверхности — в глубинах его тоже нет вечного покоя.

Ныне в науке о море период накопления. Открываются новые горы и хребты, изучаются старые, исследуются течения, животный мир моря и его дна, отыскиваются полезные ископаемые и т. д.

Кораблей науки становится все больше. Они плавают по всем океанам Земли. Под флагом нашей страны за прошлый год прошло более полусотни экспедиций.

По просьбе редакции о наиболее интересных из них рассказывает заместитель начальника Отдела морских экспедиционных работ АН СССР Е. М. СУЗЮМОВ.

«Академик Курчатов» в свое время, в начале 1969 года, открыл в западной тропической части Атлантики мощное глубинное течение, названное Антило-Гвианским подповерхностным противотечением. Это изменило представления о том, как проходит водообмен Карибского моря с Атлантическим океаном.

Теперь экспедиция изучала, как возникает это течение и как оно меняется на всем протяжении в зависимости от времени года и других причин. Рейс проводился по международной программе СИКАР (Совместное изучение Карибского моря и прилегающего района Атлантики). Было установлено, что источник Антило-Гвианского противотечения — южное ответвление Северного Пассатного течения. Зарождается оно на 28—31-м градусах северной широты и 72—74-м градусах восточной долготы.

«Витязь» провел три экспедиции в Тихом океане и морях Дальнего Востока. В одной из них, продолжая начатые ранее исследования системы экваториальных подповерхностных и глубинных течений, участники плавания обнаружили в глубинах океана у экватора мощное восточное течение, разделенное на две струи.

«Академик Вернадский» плавал в основном в тропической зоне Тихого, Индийского и Атлантического океанов. Когда были обработаны данные по измерению течений, выяснилось, что в экваториальной зоне они имеют по крайней мере трехслойное строение. Связано это прежде всего с распределением плотности водных масс по глубине. Вместе с тем, хотя законы формирования течений и движения воды для всех океанов общие, у каждого из них есть и свои индивидуальные черты.

Александр Силецкий. Впустите репортеров

Утром старый Луху отколотил его палкой, отодрал за уши и выволок из пещеры.

— Не сберег, — сказал он, — сам добывай!

Слово старого Луху было законом для всех в племени, и ослушаться никто не смел.

Тып едва не заплакал от отчаяния. Он был горбат и колченог. Обреченный первым умереть, едва придет Великий Голод, он вынужден был искать себе занятие, которое уберегло бы его от презрения и смерти. Племя нуждалось в огне. И Тып поборол в себе страх перед костром.

Он стал Хранителем Очага племени.

Целую зиму он стерег костер, не давая угаснуть Языкам Дракона. Но вчера разразилась лютая непогода, пламя сделалось совсем маленьким — сидеть бы и сидеть возле него, поминутно подбрасывая сухие ветки, но... Тып устал, глаза его слипались, он недолго боролся со сном, и теперь Языки Дракона ушли из их пещеры. Ушли навсегда. Лишь Небесный Огонь мог зажечь его, а разве дана человеку сила Неба?

Скоро вернутся воины с охоты, и тогда все племя соберется и уйдет на новое место, куда-нибудь, где уже горит огонь, а его, Тыпа, напоследок съедят — в пути он им не нужен, но не бросать же лакомый кусок!..

— Шесть восходов даю тебе, — сказал старый Луху.

Сначала Тып решил идти к обрыву. Он сам видел, как загнанные охотниками звери срывались с него и разбивались насмерть. Но потом передумал. Потому что удивительное воспоминание вдруг всплыло в его голове.

Это было давно...

Возле их пещеры случился обвал. Камни с грохотом, сметая все на своем пути, проносились мимо. Они ударялись друг о друга, и тогда между некоторыми из них проскакивали искры.

Искры... Уж не крошечные ли это Языки Дракона? Ведь если так, то ими можно зажечь щепотку мха! Можно зажечь большой костер!

Эта мысль поразила Тыпа. Значит, спасение все-таки есть?! Он натаскал камней — больших и маленьких, округлых, и угловатых, уселся перед входом и взялся за работу.

Несколько раз из пещеры выходил старый Луху. С любопытством смотрел на Тыпа. Он никак не мог понять, чем тот занят. Но срок, данный Тыпу, еще не вышел. А тот работал, не зная усталости. Он бил и бил камнем о камень, потом хватал новую пару, третью, четвертую...

«Тук-тук-тук...» — стучали камни, не переставая.

Тып не мог остановиться. Все будущее сосредоточилось для него в этих камнях — добыть хотя бы искорку, а там уж будет проще...

Крупнейшая в мире радиообсерватория Фификал-Бэнкс готовилась к принятию сигналов из дальнего космоса. Серия из пятнадцати сеансов. Первый — начинается. Может, сразу повезет, а может, никакого сигнала и не будет...

Ученые расположились в центре пультовой. Метроном отсчитывал секунды.

— Начали! — крикнул Джон Тортолетт, хотя мог и не кричать — автоматы и сами в назначенный срок включили бы установку.

Вспыхнули экраны осциллографов, ожили динамики. Треск, хрип, шум, свист, рев вселенной наполнили зал. Свет погас, и стены словно раздвинулись и исчезли, оставив людей один на один с пустотой. Огни на пультах казались огнями межзвездного корабля, и люди сидели в темной рубке и слушали, слушали голос космоса, его странную, ни с чем не сравнимую песнь, и силились разобрать хотя бы слово, хотя бы один звук, который можно наполнить высшим смыслом и сказать потом: все, разум найден!

Шли минуты, а космос завывал бессмысленно и дико.

— Господи, — прошептал, покрываясь испариной, Джон Тортолетт. — Неужели все впустую?

Ги де Брутто крепко сжал его руку:

— Веселее, коллега. Они позовут. Непременно позовут. Как же иначе?

Рядом гулко вздохнул Апаш-Белтун, астрофизик и фантаст.

Сколько раз описывал он нечто подобное, но лишь теперь, когда впервые стал участником сеанса, он понял, сколь невыносимо ждать. Да-да, сидеть и ждать. И больше ничего.

И тут!..

Взметнулись пики на экранах осциллографов, накатили слева-направо волны огней на панелях счетных машин, и из динамиков — это явственно услышал каждый — донеслось едва различимое, но реальное: «Тук-тук». Ритмичная серия ударов — и пауза. И снова удары, как щелчки метронома.

— Вы слышали? — крикнул Фридрих Готлиб Клопфер. — Ведь это... пять четвертых, ритм-то какой! Невероятно...

Звуки прекратились столь же внезапно, как и начались.

Ученые сидели, точно в столбняке, и, судорожно вцепившись в подлокотники, ждали, ждали — звуков не было, неведомый щеточник умолк. И приборы не фиксировали ничего — только обычные голоса вселенной ловила гигантская чаша радиотелескопа, голоса бессмысленные, как всегда...

И шесть сеансов в последующие сутки ничего не дали. Казалось, произошла какая-то сбивка.

Но едва приступили к восьмому сеансу...

...Даже когда солнце зашло, и на небе высыпали редкие звезды, и стало темно, так что в двух шагах уже ничего не различить, Тып все равно не двинулся с места. Он по-прежнему сидел и бил, бил, бил... Камень о камень. Нет, не годится. Новая пара. Опять не годится. И так сотни, тысячи раз. А впереди — пять восходов...

Под утро он взял последнюю пару камней из той кучи, которую заготовил себе еще вчера.

И вот... Первый же удар внезапно высек искру. Даже не одну — целый сноп ослепительных искр; Потом еще и еще... Тып засмеялся от радости и, зажимая в руках камни, повалился на спину. Ноги онемели, ныла поясница, руки сделались вдруг тяжелыми, будто сами были из камня... Но Тып ничего этого не замечал. Главное — сделано! Теперь — спать, спать. Он успеет развести костер еще до пятого восхода.

Он спал долго — весь день и еще ночь. Его никто не трогал, потому что никому он не был нужен, а срок, назначенный старым Луху, еще не миновал. Проснувшись, Тып напился родниковой воды и тотчас отправился на свое место возле пещеры.

Один на один с чудесной, удивительной силой, рождающей Языки Дракона, первый из всех людей...

Два восхода миновали, как в воду канули, а Тып все разжигал свой костер. В какой-то момент сухой мох начал было тлеть, пошел дымок, и на секунду взметнулось крошечное пламя, но порыв ветра все загасил. Тогда Тып перебрался в пещеру и продолжил работу.

— Один восход остался, — сказал старый Луху.

Тып не обратил внимания на эти слова. Его заботило другое — камни стесывались, их могло не хватить, а где найти другие, такие же точно, Тып не знал.

Только бы успеть!

И совсем незадолго до пятого, урочного, восхода, когда старый Луху угрожающе поднялся со своего ложа и все, кто оставался в пещере, мрачной толпой окружили Тыпа, снова вспыхнул мох, и по тонким прутикам пламя побежало дальше, перекидываясь на ветви потолще, наконец в очаге запылал небольшой, но настоящий, новый костер.

— В-вы-ы! — закричали люди племени, кидаясь к выходу из пещеры, а старый Луху сел перед костром и заплакал.

Сияли лампы, слышались громкие разговоры, операторы ходили радостные, а в дверях, галдя, толпились репортеры.

«Тук-тук-тук...» — неслось из динамиков, уже освобожденное от посторонних шумов, усиленнее и поражающее своей четкостью, ритмичностью и каким-то невероятным, всесокрушающим напором. Джон Тортолетт выключил магнитофон и повернулся к коллегам.

— Искусственная природа сигналов вне сомнений, — громко сказал он, счастливо улыбаясь. — Это — Разум, господа! — Он поднял голову к прозрачному потолку, где горели и трепетали далекие костры вселенной. — Впустите репортеров!

Первые лучи солнца проникли в пещеру, высветили дальний угол и в нем безмятежно спящего Тыпа. Рядом с ним на шкуре лежали два маленьких невзрачных обломка...

Перекресток ледовых дорог

Ранним утром 22 июля 1957 года от Красной пристани отошел теплоход «Немирович-Данченко», на борту которого находилась наша экспедиция. Не было торжественных церемоний, к которым привык довоенный Архангельск, провожая в Арктику корабли. Только маленькая заметка в «Правде Севера». Только два прощальных гудка и ответные — судов на двинском рейде: «Счастливого плавания». Теперь это стало обыденным эпизодом... Через четыре дня, когда позади остались Белое и Баренцево моря, «Немирович-Данченко» вошел в поле мелкобитого льда. Ледокол осторожно расталкивал льдины, оставляя на них следы бортовой краски. Было тихо, и плотный, непроглядный туман скрывал от нас южные острова Земли Франца-Иосифа. Когда же мы увидим их?..

30 августа 1873 года здесь, на 80-м градусе северной широты, на ледяной равнине, похожей на огромное кладбище, уставленное множеством белых обелисков-торосов, тоже стояла мертвая тишина. Седые клочья тумана цеплялись за облепленные инеем снасти «Тегетгофа», одинокого посланца далекой Австро-Венгрии.

Ни одно известие из большого мира не достигает людей, отгороженных от враждебности льда лишь стенами кают; ничего не знают о судьбе «Тегетгофа» в большом мире. Здесь другая планета, холодная, ледяная, безжизненная. И нет пути назад — идет триста семьдесят пятый день с того времени, как корабль был пленен льдами. Плен оказался прочным.

И вдруг люди, потерявшие надежду, уставшие вглядываться в белый туман над белым льдом, увидели в разрыве тумана что-то темное. Невероятно! Не может быть... И тут, чтобы не было сомнений, туман рассеялся, и перед изумленными людьми развернулась панорама горной страны: скалы, долины, ледники...

«Мы стояли точно парализованные и не верили в реальность открывшегося», — записал Юлиус Пайер, лейтенант флота, начальник экспедиции...

Так была сто лет назад открыта Земля Франца-Иосифа. Так началась ее история, у которой, впрочем, есть и предыстория.

В день, когда произошло открытие новой земли близ полюса, в каземате Петропавловской крепости совершал свой обычный поход от окна к двери, от двери к окну узник... На столе, рядом с рукописью «Исследования о ледниковом периоде», вырастала горка из спичек. Десять шагов — одна спичка. Тысяча спичек — десять верст.

Князь Кропоткин, секретарь отделения физической географии Русского географического общества, был арестован вместе с другими участниками пропагандистского кружка чайковцев. Не скоро он узнает об открытии на Севере. Но много позже он напишет в своих «Записках революционера», что экспедицией Пайера была открыта «...земля, которую мы провидели сквозь полярную мглу».

За два с половиной года до первого дня истории Земли Франца-Иосифа, в марте 1871 года, в докладе о проекте экспедиции в полярные моря Петр Кропоткин поддержал расчеты офицера русского флота Н. Шиллинга, которые указывали на возможное существование на севере Баренцева моря еще не открытой земли.

Специальная экспедиция могла бы обнаружить эту землю... Но российское правительство отказало в средствах.

Ю. Пайер свое путешествие на «Тегетгофе» описал в книге, где, между прочим, были и такие его слова: «Годы пройдут, а эти негостеприимные берега останутся все теми же, и снова воцарится здесь нарушенное нами их великое одиночество».

Он ошибся в своем предсказании.

К середине дня туман начало прожигать солнце: светлое пятно постепенно желтело, а вокруг сквозь белесость тумана проступала небесная синева. И внезапно — как будто взвился занавес над театральной сценой — открылся архипелаг. Пустынный до сего времени океан оказался заполнен до самого горизонта десятками островов, близко стоящих друг к другу. Отчетливо рисовались скалы и ровные, как циркулем проведенные, полукружия знаменитых ледяных куполов. Такого множества ледников-куполов нет больше нигде на земле.

Входим в широкий Британский канал. Он прямой, как проспект. По обеим сторонам его — «здания» необычной архитектуры, с куполообразными крышами ледников, с зубчатыми башнями и острыми шпилями; вправо и влево уходят боковые «улицы»-проливы.

Вот остров Белл — он в самом деле похож на колокол. А вот пролив Найтингалъ (Соловьиный) — ничто в нем не напоминает о музыкальнейшей птице, но те, кто дал это название, ведь вспомнили здесь о ней! Мыс Флоры. Остров Мертвого тюленя. Острова Пайера, Нансена, Джексона...

В этих названиях запечатлены события прошлого. Для каждого, кто знает эту землю, стоящую ближе всех других к Северному полюсу, открывается и человеческая история закованного в ледяную броню архипелага.

Слово «человеческая» здесь звучит двояко. Исследование Земли Франца-Иосифа с самого начала было делам интернациональным.

Уже экспедиция Пайера была такой же пестрой по национальному составу, как и сама Австро-Венгрия. Потом сюда направлялись со всего света. Большей частью чтобы с этого трамплина достичь Северного полюса, до которого отсюда казалось так заманчиво близко.

Трудно найти на планете место с более разноязыкой топонимикой. Названия островов, мысов, ледников — как узлы, за которые можно бы схватиться, чтобы вытащить из глубин прошлого сеть воспоминаний. Правда, вот беда: события, достойные упоминания, обычно происходили не с теми, кто увековечен в этих названиях. Вперемежку с серьезными исследователями один за другим появлялись здесь и искатели лавров. Их финансировали богатейшие люди века — Вандербильд и Хармсуорт, Морган и Циглер. Ни один из этих конкурентов не достиг поставленной цели, но каждый оставил на карте архипелага имя своего благодетеля. Все перемешалось на архипелаге, с самого начала невпопад названном именем австро-венгерского монарха. И узлами для воспоминаний здесь чаще служат ничего не говорящие постороннему имена. Скажем, мыс Флоры.

Этот похожий на трапецию мрачноватый базальтовый мыс был в XIX веке самым известным местом на Земле Франца-Иосифа, и богиня цветов и весны, именем которой мыс назван, здесь ни при чем, как и сам Франц-Иосиф...

«...Вдруг мне почудился окрик мужского голоса, такой странный, чужой, первый голос за три года. Сердце забилось, кровь хлынула в голову. Взбежав на торос, я крикнул во всю силу легких. Голос, раздававшийся среди ледяной пустыни, говорил о жизни, о родине, обо всем, что я оставил там. И я не думал ни о чем другом, не помня себя, понесся как ветер. С тороса я увидел собаку, за ней пробирался на лыжах среди льдин человек...»

Так описал Фритьоф Нансен удивительную встречу, сделавшую знаменитым на весь мир мыс Флоры, встречу с английским исследователем Джексоном.

Дерзко задуманная тридцатилетним Нансеном экспедиция на «Фраме», которую высшие географические авторитеты называли «самоубийственной», как выяснилось потом, прошла на редкость удачно.

Но начало ее не было таким. Льды проносили «Фрам» слишком далеко от полюса. Нансен решил достичь полюса на собаках, а потом вернуться на какой-нибудь из архипелагов и оттуда уже на родину. 26 февраля 1895 года двое норвежцев ушли с корабля, он продолжал свое движение на восток. Люди пошли на север.

Они не дошли до полюса 419 километров. Непроходимые торосы заставили повернуть назад. «Мало смысла продолжать идти дальше: результаты слишком малы, а жертвуем мы для них драгоценным временем», — так решил Нансен, повернув 8 апреля на юг, к Земле Франца-Иосифа. Этот путь двоих — пятьсот километров по всторошенному и разбитому полыньями льду — был фантастически тяжел.

24 июля на горизонте показалось белое облачко, которое так долго оставалось неподвижным, что не могло быть сомнений — это остров, покрытый шапкой ледника.

Два человека устроились на зимовку среди камней. Проходит почти год — и полярники снова пускаются в путь на юг, через торосы и полыньи, через новые трудности и опасности, еще не зная, что спасение и родина уже близко...

Лето 1896 года было вторым летом экспедиции Фредерика Джексона, действительного члена Королевского общества Великобритании, на Земле Франца-Иосифа. К тому времени он сделал немало открытий. Были уточнены очертания островов и ледников. Но полярникам предстояла еще одна зимовка. Все нужное для нее должно было доставить к мысу Флоры судно. Его ожидали в июле. В июне к лагерю Джексона подошел Нансен. Удивительно мала была вероятность этого события!

...Семнадцать лет спустя. 1913 год. По льду, преодолевая морозный ветер, неуклюже, как-то боком движутся собачьи упряжки. Два человека бредут рядом с нартами по глубокому снегу. Третий сидит на нартах. Он поднимает руки — спутники подходят к нему.

— Там хижина Нансена, мыс Норвегия, — говорит он им и смотрит на компас, который сжимает в руке. — Не сворачивайте с норда...

Последнюю фразу спутники понимают по движению его губ. Он очень слаб, их начальник. Он болен.

В этих местах впервые звучит русская речь. С двумя матросами, Линником и Пустотным, оставив свое судно «Фока» с командой и остальными участниками первой русской, экспедиции к Северному полюсу, идет через архипелаг Георгий Седов. И уже близок остров Рудольфа, где в бухте Теплиц сохранилась база итальянской экспедиции Луиджи Амедео, герцога Абруцци...

Но совсем плохо Седову. Он уже прекращает писать дневник. Часто теряет сознание. И только сжимает компас в руке, следит, чтобы стрелка все время показывала на север.

Седов погиб на пути к полюсу. Но экспедиция Седова выполнила важнейшую задачу: провела научные исследования на архипелаге. Метеорологические и гляциологические материалы были получены В. Ю. Визе, геологические — М. А. Павловым, ботанические сборы произвел художник Н. В. Пинеичга, И через 19 лет после встречи Нансена с Джексоном на том же мысе Флоры, куда «Фока» подошел в поисках топлива на обратный путь, произошла новая удивительная встреча.

Небольшая паровая яхта «Святая Анна» под командованием лейтенанта Георгия Брусилова шла из Карского моря на восток: ее капитан решил попробовать пройти в Тихий океан Северным ледовым путем. Но льды повернули яхту назад, заставив ее безвольно дрейфовать в ледяной пустыне Центральной Арктики. Прошла зима. Весна. Лето. Новая зима. Настал 1914 год. Льды проносили «Анну» севернее Земли Франца-Иосифа. У штурмана Альбанова рождается план перехода к Земле. 13 апреля, спустя месяц после гибели Седова, к северу от острова Рудольфа, Альбанов покинул корабль. С ним — десять матросов. На погребенной под снегом и инеем яхте осталось 13 человек, судьба которых до сих пор неизвестна.

Три месяца шел Альбанов с матросами «Анны». Стремительное течение относило льды на запад, полыньи и торосы преграждали путь. Нужно было все время корректировать маршрут, чтобы не пройти мимо спасительной суши. И наконец на горизонте показалась резко очерченная серебристо-матовая полоска, удивительно похожая на краешек луны, восходящей над всторошенным полем. Это был ледяной купол Земли Александры. Альбанов назвал его. Лунным куполом. Путь через ледник оказался путем к спасению.

«Как всегда, на льдинах дремали моржи. От моржей я перевел взгляд левее — и вдруг нечто, на несколько секунд лишившее меня языка, ...корпус судна чернел сквозь туман. Остолбенев от неожиданности, я смотрел на судно и не верил глазам...» — вспоминал потом Валерьян Альбанов. Это был «Фока». Из одиннадцати человек, покинувших судно, до мыса дошли только двое — Альбанов и матрос Конрад.

...После трех суток напряженнейшей разгрузки ушел доставивший нас в бухту Тихую теплоход. Мы наконец смогли взяться за свои экспедиционные двести тонн. Началась переброска грузов через бухту на другой берег. По крутому склону ледника мы поднимались, впрягшись в груженые нарты по трое, по двое. Так перевезли груз на плато.

Одновременно строили передвижной жилой дом — балок, забуривали в лед вехи для наблюдений за уровнем льда и скоростью его движения, провешивали над ледником кабель телефонной линии, готовили к предстоящей работе приборы, строили капитальный жилой дом и метеостанцию на краю ледника Седова.

27 августа состоялось первое восхождение на купол. Сквозь пелену тумана увидели на вершине приподнятую миражем крышу дома, построенного 17 лет назад. Оказалось, что дом весь наполнен льдом, а сверху — метра полтора воды.

Втроем мы очистили дом за две недели — воду выкачали ручной помпой, лед выкололи кирками. Спали на отвоеванной территории, среди льда и воды. От холода и сырости спасала только работа. Она была закончена в срок. Потом — неделя строительства метеостанции. И вот 30 сентября поднят флаг над куполом Чюрлениса — гляциологическая станция начала работать по полной программе Международного геофизического года.

ЗФИ — так зовут Землю полярники — небольшая страна: меньше четырехсот километров с запада на восток и чуть больше двухсот с севера на юг. Однако, если сложить длину всех ее берегов, получится около четырех с половиной тысяч километров (расстояние большее, чем от Москвы до Байкала). Свыше половины этих берегов — ледяные.

На Земле Франца-Иосифа больше пятисот ледяных куполов. Есть среди них малютки, а есть и такие, что могут поспорить размерами с территориями некоторых государств Европы.

Один, из наиболее известных куполов носит имя Микалоюса Чюрлениса, известного литовского художника. Участник экспедиции Седова Николай Пинегин был художником, и вид бухты Тихой ему напомнил одну картину, выставленную на посмертной выставке удивительного литовца в Петербурге. Он и назвал окружение бухты «горами Чюрлениса».

Купол не так уж высок — всего 360 метров над уровнем моря, известен он потому, что дважды на его вершине располагалась исследовательская станция гляциологов, и еще потому, что ледник этот стал своего рода эталоном для суждений о закономерностях оледенения всей Земли Франца-Иосифа.

В 1947 году Арктический институт снарядил первую специальную гляциологическую экспедицию. Научным руководителем ее был Петр Шуйский, которого несколько позднее гляциологи признали одним из ведущих теоретиков своей науки. Зимовщики станции на куполе Чюрлениса звали этого крепкого грузноватого человека просто «доктором», хотя он тогда им еще не был, а лишь работал, используя каждую свободную от авралов минуту, над большой и серьезной книгой «Основы структурного ледоведения», а одновременно и над обобщением всех гляциологических знаний о ЗФИ.

Первая зимовка на куполе Чюрлениса вписала достойные страницы в историю исследования ЗФИ. Мы, гляциологи из Института географии, продолжаем ее работу.

Наступила полная космической тайны, полярная ночь. Зажглась круглосуточная звездная иллюминация. Затрепетали невесомые занавеси северных сияний. Закружились в ураганном темпе снежные бураны. А мы работали: продавливались сквозь режущий плотный ветер к приборам — ни один срок наблюдений не был пропущен, бурили во льду первую 15-метровую скважину, провозили через тьму над ледником уголь и хлеб из Тихой, вырубали вокруг дома ледяной коридор. Измеряли и подсчитывали, что за одну хорошую метель через один метр поверхности купола ветер проносит до тонны легчайшего снега. А метели — чуть не каждый день. И даже в погруженном в лед доме не было от них спасения: целые горы снежной муки насыпались через мельчайшие щели люка. Работа с лопатой была постоянной. Это была настоящая война со снегом.

Первую советскую зимовку на архипелаге метель попыталась засыпать еще по пути.

«Седов» тогда в бессилии остановился на краю поля пакового льда на четвертый день плавания. Весь экипаж вышел на работу: обкалывать лед у бортов судна и расчищать снег. Трое суток шла тяжелая и, казалось, безнадежная борьба. «Если солнце не сходило с небосвода и ночи не было в природе, то не было ее и у людей «Седова», — вспоминал участник рейса Михаил Муров.

Помог сильный шторм: он разбил монолитное поле, унес льды и освободил корабль из плена.

Знаменательно, что судну с именем «Седов» был поручен тот рейс 1929 года, хотя оно было немногим больше «Фоки» и усиливающий корпус «ледовый пояс» составлял единственное его оружие против всемогущего льда Арктики. Но ведь его капитаном был Владимир Воронин, внук того самого помора, который взял на борт своей шхуны первооткрывателей Земли Франца-Иосифа, моряков с «Тегетгофа», после того, как они покинули архипелаг и отправились через море к Большой земле на санях.

Речь шла о начале нового этапа в истории ледяного архипелага. ЗФИ становилась обитаемой.

В вихрях метели семь человек спустились по штормтрапу с ледокола на лед припая, пошли, утопая в снегу, к берегу. Первый нес, прижимая к груди, пушистого котенка. Шедший последним — радист Эрнст Кренкель — крикнул тем, кто столпился на борту «Седова»: «Спасибо, товарищи, что затащили нас сюда!»

С тех пор зимовки стали ежегодными. Станция в бухте Тихой использовалась и как удобная база для всесторонних исследований природы архипелага. За двадцать лет он был исследован достаточно хорошо. И только о ледниках его известно было далеко не все.

В недрах купола мы соорудили лабораторию по изучению льда и снега — на глубине 14 метров. Месяц работы между делом — и от ледяного коридора ушел вниз на двадцать три метра туннель с лестницей, ведущий в комнаты, «хрустального дворца». На поверхность выброшено около сотни кубометров льда, который мы, использовали как источник пресной воды, нисколько не смущаясь тем, что вода эта двухсотлетней давности — холод ее прекрасно сохранил.

...Ледниковое лето — это бунт воды, освобождение ее от оков мороза. И горе тому, кто рискнул устроить себе жилье среди этой, на время окаменевшей воды. Мы в этом убедились в конце второго года зимовки, когда редкостный шквал тепла обрушился на ледники Земли Франца-Иосифа, заставив их усиленно таять. Штормовой ветер с юга повысил температуру воздуха до +12° — кажется, не так уж тепло, но для льда это необыкновенная жара, противостоять которой он был не в силах.

Выносили воду из дома ведрами, потом качали двумя насосами, выдалбливали во льду ямы для воды — ничто не помогало, и мы вынуждены были эвакуировать дом й ледовую лабораторию. Два дня продолжалось наводнение, потом Арктика вернулась в свои владения, залечила «раны» ледников, присыпала их снегом разыгравшаяся в июне по-зимнему лихая метель.

Последние месяцы по напряженности напоминали первые, только теперь основной упор делался не на хозяйственные работы — они, напротив, были сведены к минимуму, — а на научные исследования. Спешили сделать как можно больше. Чем меньше оставалось дней до отъезда, тем интенсивнее становилась работа...

В 1959 году обсерватория из бухты Тихой была переведена на небольшой остров с одним-единственным невысоким куполком. Ныне здесь самый большой поселок, в котором живет и работает около ста человек. При основании на новом месте обсерватория получила название «Дружная». В 1972 году, после кончины Э. Т. Кренкеля, ей было присвоено имя этого прославленного полярного радиста.

В 1957 году мы застали на острове Хейса на берегу озера лишь три домика гидрографов, но из трюмов теплохода «Немирович-Данченко» на остров уже перекочевали тогда щиты сборных домов, бревна, доски и длинные ящики с деталями стартовых установок. Позже, через год, в густой тьме полярной ночи, в коротком перерыве между январскими бурями внезапно осветилось небо на северо-востоке от нашего купола Чюрлениса. Потом мы узнали, что в ту ночь первая метеорологическая ракета стартовала с острова Хейса.

По существу, теперь научный поиск определяет лицо этой земли.

Когда исчезает солнце над Арктикой и остров Хейса погружается во тьму, отчетливее становится слышен таинственный голос космоса. Автоматические фотокамеры следят за причудливыми узорами полярных сияний, рожденных от столкновения свободно летящего солнечного, ветра с упругой земной магнитосферой. Геофизические ракеты, пронзая всю толщу атмосферы, исследуют ее структуру, температуру, ветер, газовый состав на разных уровнях, вторгаются в плазменный океан ионосферы.

Международный геофизический год повторится через четверть века. Тогда, где-то в 80-х годах, некоторым из старых зефеистов посчастливится вспомнить свою арктическую юность, проведенную в окружении ледяных куполов.

И, без сомнения, снова оживут в памяти события и люди первого столетия истории Земли Франца-Иосифа, самого северного на земле архипелага...

В. Маркин

Не исчезнувший

Рассказ о том, как, когда и кем был сохранен пятнистый олень

Знакомство с ним народов Востока уходит в глубь веков, но Европа узнала о чудесном олене лишь в середине девятнадцатого века. И тут же предприимчивые переселенцы — искатели золота и женьшеня, соболевщики — быстро наводнили край. Красноречив отчет одного деловитого сучанского пристава. По его сведениям, только за один 1883 год в подведомственном ему районе китайские купцы купили у местных охотников четыреста пар пантов пятнистого оленя. Многие шли по сто рублей золотом за голову. По тем временам это был капитал, и неудивительно, что каждый владевший оружием стремился добыть такой трофей. Но если русские и корейцы охотились преимущественно на самцов, то проникавшие в тайгу усердные маньчжуры перегородили ее многокилометровыми хитроумными завалами с замаскированными ямами. В эти зверовые ямы — «лудёвы» — попадали все подряд: самцы, самки и совсем уже «бесполезная» молодежь. Пятнистому оленю грозило уничтожение. И вероятно, он был бы действительно уничтожен, если бы в его судьбу неожиданно не вмешался мой дед Михаил Янковский.

Молодой студент-шляхтич был осужден на каторгу за участие в польском восстании против царизма в 1863 году. Он отбыл срок на Нерчинских рудниках в Забайкалье и, став ссыльнопоселенцем, в 1S72 году вошел в состав научной экспедиции бывшего товарища по каторге доктора биологии Бенедикта Дыбовского. На лодке «Надежда», как пишет в своей книге «Воспоминания о Сибири и Камчатке» сам Дыбовский, они два года обследовали Шилку, Аргунь, Амур и Уссури. 1874 год застал их на Дальнем Востоке, и здесь мой дед прожил вторую половину своей жизни, посвятив ее природе, охоте, науке и животным. Сначала на острове Аскольд, а потом на полуострове, неподалеку от Владивостока, ныне носящем его имя, он создал первый в России питомник пятнистых оленей.

Михаил Янковский изучал поведение своих питомцев. Он решительно отказался от использования варварских «лудев», научился отыскивать и осторожно брать новорожденных оленят. Много молодых оленей он раздавал во вновь организуемые хозяйства предприимчивых дальневосточных пионеров. Новое дело стало давать хороший доход и быстро развиваться.

Очутившись в Северной Корее, сын Михаила Янковского, мой отец, настойчиво стремился заняться делом, до тонкости знакомым ему с детства. Однако к этому времени пятнистый олень там был уже большой редкостью. И неожиданным было для нас с отцом известие, принесенное деятельным переводчиком, корейцем Иваном Чхеном: «Юри Микаучи, моя олени насоу!» («Юрий Михайлович, я оленей нашел!») Долго прожив в России, Иван свободно говорил по-русски на специфическом приморском жаргоне. Сейчас он весь сиял, в восторге от добытых им сведений.

Разве можно было оставить без внимания такое сообщение? И ранним погожим сентябрьским утром мы выехали втроем: отец, Иван Чхен и я. Путь был неблизкий. Несколько часов поездам, потом по узкой каменистой дороге сквозь расцвеченные первыми осенними красками леса и поля, через прохладные броды светлой горной речки. Шли и сомневались: не ошибка ли? Увидим ли пойманных оленей или все окажется басней? Так уже бывало.

Солнце садилось, когда мы подошли к усадьбе охотника Ким Чхун Бона. Подошли и некоторое время не могли поверить глазам: в маленьких загородках из высоких жердей металось четыре красно-рыжих зверя с белыми пятнами по бокам. Они!.. Взрослый самец-пантач со спяленными уже рогами, двухгодовалый самчик — «саёндыш» с первыми рогами-шпильками и взрослая матка с молоденькой дочкой. Саёндыш, самый дикий и буйный, неистово бросался на ограду при виде людей, никак не желая привыкать к ним. Он уже сильно рассек об забор нижнюю губу, обнажив длинные желтоватые зубы. Не желая тревожить животных, мы отошли во двор фанзы.

Хозяин, плотный мужчина в домотканых шароварах и рубахе, с заметной сединой в коротко остриженных волосах и реденьких свисающих усах, степенно представился. Фанза одноэтажная, но он пригласил нас в «верхнюю» комнату — для стариков и гостей мужского пола. Корейское крестьянское гостеприимство беспримерно. Не усадив за стол гостя, хозяин никогда не сядет есть. И не успели мы помыться с дороги, как хозяйка внесла один за другим маленькие лакированные столики с сервированным на них ужином. Для каждого мужчины отдельный столик. На нем большая медная чашка с крутой чумизной кашей, мисочка с острым соевым супом, чашка с водой — горячую сухую кашу, взяв на ложку, надо опустить на секунду-другую в чашку с водой, потом в рот; несколько блюдечек с закусками: вяленая рыба, остро приготовленный молодой папоротник, пророщенные соевые бобы; кимчи — капуста или редька, квашеная, с красным перцем и чесноком; плоская медная ложка и деревянные палочки.

Обувь мы оставили на крылечке за порогом. Сели на отапливаемом полу, на циновке, скрестив ноги, каждый перед своим столиком, как принято, лицом друг к другу.

Теперь нас больше всего интересовало: как поймали этих оленей? Зверовые ямы были давно запрещены, да и упавший в яму зверь редко остается непокалеченным. Иван сказал, что разговаривать о деле можно только после трапезы. И вот ужин закончен, этикет соблюден, и отец спросил, так как же их поймали.

— Их поймали весной голыми руками. За самцами гонялись дней по семь, стельную матку взяли на третий...

Чхун Бон рассказывал спокойно, без позы, попыхивая трубкой с длиннейшим мундштуком и маленьким чубуком, который он часто набивал, вновь и вновь прикуривая от уголька; в углу стояла жаровня.

Никогда, ни в каких описаниях самых прославленных следопытов, начиная с серьезных исследований и кончая романами Фенимора Купера, не встречалось случаев, когда бы ловили оленя голыми руками. Речь не идет о преследовании по насту, когда олень, пробивая твердую корку, способную держать человека, быстро ранит ноги, выбивается из сил и падает под ножом или копьем. И даже взятый живьем, зверь уже обречен. Напрягая последние силы, в ужасе от преследования, он запален и в лучшем случае живет в неволе несколько дней, чаще часов... И то, о чем поведал нам хозяин, было совершенно ново и необыкновенно.

Корейцы выработали метод ловли, который вряд ли мог быть выработан европейцами. Близкий к природе и наблюдательный восточный таежник заметил, что при появлении первой травки, лишь попробовав ее, олень бросает надоевший зимний сухой корм — веточки и сухую траву. В эти дни он сразу быстро тощает, теряя обычную силу и выносливость. Но уже апрель, снег сошел; как найти, а главное, не потерять его след? На влажной земле, даже густо укрытой упавшим листом, для опытного глаза свежий след еще заметен. Но земля и лист под весенними лучами высыхают. Тогда и начинается главное. Следопыт с легкой палкой в руке, раздвигая на ходу опавший лист и сухую траву, замечая оттиск копыта там, где его никто не видит, преследует зверя от зари до зари.

Этот метод зародился в скалистом и диком крае Центральной Кореи, в районе Алмазных гор. Иссеченная высокими крутыми хребтами, провинция эта стала колыбелью классической ловли драгоценного оленя. Однако, научившись ловить и сохранять жизнь «торог сасими», жители не приручали и не разводили их. Стельных маток кормили до тех пор, пока полностью не развивался весенний плод, еще не родившийся олененок «ноктхэ», — одно из самых дорогих средств тибетской медицины. Когда плод созревал, матку убивали. Изъятый эмбрион варили до состояния густой мастики, он шел по высокой цене. Мясо оленихи ели, из шкур выделывали замшу. Самца растили до первых пантов и тоже убивали. Так постепенно олени провинции Канвондо были истреблены, и следопыты стали продвигаться на север, где зверь еще сохранился. С годами слово «кавандо» (так произносили его корейцы) стало как бы синонимом человека-ищейки, специалиста редкой профессии — ловца оленей.

Отыскав нужный след, кавандо не теряет его надолго нигде: ни среди каменной россыпи, ни в болоте или речке, куда часто забегает преследуемое животное. Но и это еще не все. Настоящий кавандо так знает оттиск копыта, что отличает его от всех других. Ведь бывает, что преследуемый олень неожиданно натыкается на своих собратьев и смешивается с ними. Следопыт, встав «а колени, прощупывает отпечатки и безошибочно продолжает вести «свой». Все дело рассчитано на измор. Беспрерывно чувствующий за собой погоню олень волнуется, почти перестает есть, часто пьет, за короткую весеннюю ночь не успевает как следует отдохнуть и начинает сдавать... Первые день-два охотники не видят его совсем. Потом замечают на большом расстоянии, но он мгновенно скрывается с глаз. На третий, четвертый видят все чаще: олень начинает ложиться, но вскакивает при приближении людей. Все ближе, ближе... А люди не отстают. И наконец, совсем обессиленному, набрасывают веревочную петлю: самцу на сухие весенние рога, самке на шею, но так, чтобы не задушить. И ловят? Нет...

— Когда мы на шестой день, — продолжал Чхун Бон, — впервые нагнали на лежке моего саёндыша и набросили ему на рожки веревку, он встал. Шатается, как пьяный, а идет. Я держу, боюсь выпустить конец, а Пак Чан Себи, главный следопыт, как рявкнет: «Пускай! Пускай, говорят тебе! Пусть идет!» Уже темнело. «Уйдет, — говорю, — вдруг потеряем завтра, шесть дней пропадет, столько сил...» А он смеется: «Уйдет, только если за ночь крылья вырастут, а по земле от Пак Чан Себи еще ни один не уходил! Но если сейчас силу применить, он свернет шею или разрыв сердца получит. Вот тогда уже никто не поможет, и все наши труды пропадут даром. Кому он сейчас мертвый нужен?»

Я ночь не спал, переживал, что выпустили молодого самца уже из рук... А утром Пак его шутя нашел, голыми руками взял и связал, тот только дышал тяжело и озирался, но на ноги уже не становился... Когда других ловили, я уже был спокойнее, поверил в эти чудеса. Наука, конечно, наукой, но и зрение надо иметь особенное. Мы потихоньку тоже можем следить: когда снега нет — час, два, три, но потом все равно в глазах темно становится. А они чуть не бегом, да еще далеко вперед видят. Пак — настоящий лесной черт! Как-то сошелся след нашего оленя с другими, случайными. Ну, думаю, теперь перепутаем, все пропало. А он прощупал, просмотрел все следы и говорит: «Этот наш. Видишь, у него створки копыт разошлись шире, чем у других? Это потому, что мы преследуем его три дня и он устал... Да я и без этого его отличу от других. Каждый след чем-то отличается: формой, нажимом. Летом по следу я могу определить высоту пантов на голове оленя. Как? Чем панты выше, тяжелее, тем заметнее след становится: по-другому начинает ставить копыта передних ног...»

Позднее и нам довелось встречать кавандо. По крутым склонам гор, сквозь потемневший и прозрачный весенний лес, когда молодые почки заставили опасть последний прошлогодний лист, почти бегут странного вида люди. Обросшие, в неопределенного цвета одежде, с коваными кинжалами в ножнах из рыжей летней шкуры косули, с закопченным котелком, мешочком чумизной крупы и соли в сетке за плечами, с длинной палкой в руках. Впереди главный кавандо.

Но вот зверь сделал петлю, неожиданный бросок, вскочил в речку... Секундная остановка. Первый и второй расходятся и, тщательно присматриваясь, обшаривают все вокруг: кромку каменистой осыпи, берега. Третий ждет, замерев там, где был виден последний отпечаток копыт. «Есть!» — кричит один из ведущих, и погоня продолжается. В это время они не боятся кричать.

Но когда идут, чтобы добыть летом панты, незаметно подойти к хитрому чуткому пантачу, тогда переговоры только шепотом, а больше на языке зверьков и птиц. Потерял след — пи-ик! — писк бурундука; нашел — тук-тук-тук — дятлом: «пошли дальше». А заметив осторожного старого самца на недосягаемом для выстрела расстоянии, раздеваются догола. Кожа человека — идеальный материал, не издающий никаких звуков при соприкосновении с травой и кустарником. Босая подошва живо чувствует могущие треснуть веточки, позволяя вовремя обойти их, и все это на ощупь, глаза заняты, они смотрят только вперед. Голое тело натерто полынью или другими душистыми травами, отбивающими «дух» человека, который зверь чует издалека. Вот до каких высот было доведено искусство этих легендарных следопытов, со школой которых нашей семье посчастливилось близко познакомиться...

Однако наши встречи с прославленными «профессорами» произошли много позже. А в этот вечер мы слушали неторопливый рассказ Чхун Бона, стараясь не пропустить ни слова.

Дверь на крылечко была раскрыта настежь, в проем глядела звездная ночь. Со двора тянуло осенней свежестью, подсыхающим кунжутом, тыквой, кукурузой, красным перцем, развешанными на плетне и соломенной крыше фанзы. Чхун Бон снова набил трубку и выпустил струю едкого дыма от самосада.

— Мне жаль оленей, их уже совсем мало осталось в наших горах. Но и этих, пойманных, мы не сумеем правильно содержать, это не просто. У меня в загородке им тесно, боюсь, будут болеть без движения. Да и кормить зиму сложно, нужно еще знать чем... Вы знаете это дело и будете их разводить. Это хорошо. Я уступлю вам всех и буду приезжать в гости, смотреть...

Позднее Ким Чхун Бон стал большим другом нашей семьи, часто гостил по нескольку дней. Зимой мы не раз удачно вместе охотились на кабанов.

На двухколесных арбах, запряженных волами, мы перевезли оленей в свое хозяйство «Новину», построили капитальный оленник. Крытые каменные помещения — от зимней стужи и летних дождей — были обнесены еще высокой оградой из толстых лиственничных досок. Доски были расположены горизонтально, с промежутками в несколько сантиметров. Это позволяло людям постоянно наблюдать животных и давало возможность оленям видеть людей и привыкать к ним. По верху ограды шли кронштейны, увитые колючей проволокой. То была страховка от визитов нередких в этих краях барсов.

Через год поймали еще пару самок, потом еще. Олени быстро прижились и начали размножаться. Вскоре ограду пришлось расширить, а загон поделить на большие и малые дворы: в одном находились мамы с малышами, в другом молодежь, поодиночке содержались некоторые драчливые рогачи. Их мы, разумеется, не убивали, только спиливали в лучшую пору молодые рога. Желающие приобрести панты и напиться крови во время этой операции записывались в очередь с ранней весны.

Процесс срезки не прост. Станок, в котором зажимают тело оленя, теперь широко известен на Дальнем Востоке. Однако он действительно является «изобретением братьев Янковских» — моего отца и дяди, как справедливо писал Г. А. Менард (1 Г. А. Менард, Пантовое хозяйство. Москва, 1930.). Это устройство, в котором при помощи рукоятки, выходящей за пределы станка, две толстые доски на шарнирах, обитые войлоком, мягко зажимают бока животного; голова его оказывается на деревянном валке, а ноги благодаря опускающемуся при нажатии педали полу повисают в пространстве, не имея точки опоры. И все-таки сильного зверя держат за круп и голову четыре-пять здоровых мужчин, пока один, из них быстро не спилит маленькой ножовкой полумягкие, полные крови панты. Кровь брызжет из мелких сосудов, как из пульверизатора, обдавая всех высокими сильными струями...

Счастливый обладатель пантов имел право напиться этого горячего и солоноватого эликсира молодости. Но он до дрожи боится буйного строптивого зверя и до поры до времени покорно сидит на корточках сбоку от станка за спинами спильщиков. Но вот операция подходила к концу, и его окликали. Он очень взволнован: трясясь, как в лихорадке, жадно присасывается к срезу губами, стараясь ухватить ртом весь шести-семисантиметровый в диаметре «пенек»: то один, то другой. Самозабвенно, как в трансе, с закрытыми глазами глотает бьющую в нёбо горячими струями кровь. Он в таком экстазе, что не в силах перестать пить. Его буквально отрывали от головы зверя.

Но вот панты и «кровопийца» уже за пределами оленника. Если кровь продолжала бить, по нескольку глотков делали все участники процедуры. Потом на голову оперированного выливали ведро студеной воды, станок открывался, и уже комолый бык, как отпущенная пружина, дугообразным прыжком вылетал во двор. Поступающая еще некоторое время кровь прекрасно дезинфицирует открытый срез без применения каких-либо лекарств.

Но, все хорошо, когда олень нормально вошел в станок. Войти туда обычно его заставляют из маленького соседнего отделения, в которое загоняют или заманивают заблаговременно. Из «того отделения в станок ведет постепенно сужающийся коридор. Как только пантач попал в устье коридора, его подгоняют криком и подкалыванием — через специальную щель сзади — шестам. Он уже не может повернуться в узком коридорчике и, как ужаленный, вскакивает в станок.

Однако, как и все смертные, животные обладают различными характерами. Даже среди наших доморощенных самцов попадались как смирные и ласковые, так и злые и непокорные. А что говорить о тех, которые родились, выросли на воле и попали в клетку совсем дикими? Старый бык, пойманный уже в зрелом возрасте, довольно скоро привык и вел себя вполне удовлетворительно. Но тот, что был пойман двухлетком-саёндышем, совершенно не терпел над собой насилия. Еще находясь у Чхун Бона, он безрассудно кидался на изгородь и рассек себе нижнюю губу настолько, что она так и не срослась. Когда он сердился, а сердился он часто, то, как и его сородичи-самцы, задирал голову и шипел, грозно приближаясь к забору, сквозь щели в котором на него глядели люди. При этом шрам еще шире расходился, обнажая десну, и оттуда фонтанчиком летела слюна... Кто-то окрестил его Заячьей Губой.

В первые десять лет своей жизни он наделал нам немало хлопот. Не шел в станок ни под каким видом, как тигр бросался на корейца Тимофея Магая, когда тот пытался его загнать, несмотря на то, что именно Тимофей кормил его каждый день. Когда наступала очередь «пилить» Заячью Губу, все заранее бывали сильно встревожены. И было почему. После очередных безуспешных попыток загнать его в станок приходилось вступать с ним в открытый поединок.

Протекало это так. Его выпускали в маленький узкий дворик, самые отчаянные взбирались на стенки и ждали. Губа, зная, к чему это ведет, начинал метаться. Кружа вдоль ограды, шипя и брызгая слюной, он становился на задние ноги, пытаясь достать копытами каждого, кто осмеливался чуть спуститься со стены. Проходило пять, десять, пятнадцать минут. Он продолжал кружить, постепенно утихая, но все же злобно высматривая и кидаясь на того, кто опускал ногу. Это была опасная игра на притупление бдительности. Весь фокус заключался в том, чтобы, улучив подходящий момент, неожиданно прыгнуть на строптивца и мгновенно схватить его мертвой хваткой за шею.

Нужно было крепко прицепиться, повиснуть на нем, не дать себя сбросить, чтобы не попасть под его страшные ноги. Конечно, такое единоборство могло длиться всего несколько мгновений. Весь расчет строился на безусловном доверии к товарищам по работе. И действительно, не было случая — надежно или ненадежно зацепился первый рискнувший, — чтобы все, как горох, не сыпались с забора и не цеплялись за спину, круп, шею зверя, стараясь повалить его на пол двора. Сильное, горячее, скользкое тело вывертывается из рук, вырвавшаяся нога, как молния, со свистом чертит воздух, некоторое время вся группа — хрипящий, катящийся клубок.

— Держи! Жми! Дави! Вали! Ноги — смотри, задние ноги!..

— Осторожно, панты!..

Нужно повалить и сейчас же садиться на ноги, держать их изо всех сил. Ибо самое страшное у оленя — ноги: когда стоит — передние, когда лежит — задние.

После конца операции, когда панты кем-либо уже переданы в щель за пределы двора, старший подавал команду: «Пускай!» Все разом, как кошки, кидались на стенки, где доски с интервалами позволяли мгновенно вскарабкаться подальше от страшных копыт. Губа вскакивал, описывал огромными прыжками несколько кругов и с маху вылетал в открытую уже с противоположной стороны дверь в соседний двор.

Нервно смеясь, люди начинали приходить в себя и выбираться за пределы оленника, где их приветствовали возбужденные зрители, с волнением наблюдавшие за этой своеобразной корридой... Правда, в определенном возрасте подобного рода приключения порою приятно щекочут нервы. Особенно когда на «героев» в широкую смотровую щель глядит несколько пар испуганных и восхищенных девичьих глаз. И все же каждый раз, готовясь к схватке, мы сильно волновались. Поэтому всегда, даже хорошо зная, что едва ли это получится, пытались загнать дикаря в станок по всем правилам.

И вот однажды, чудесным июльским утром, мы снова подготовились к жестокой свалке. Защитив коленки и локти, все заняли свои места у станка, предложив загонщику, все тому же Тимофею, сделать традиционную попытку. Мы смолкли и притихли, разглядывая нашего мучителя в полутьме коридора. Тимофей где-то замешкался, создалась пауза, еще больше взвинтившая нервы.

Затаив дыхание мы наблюдали за сумасшедшим быком. И удивились: на этот раз он не метался. Напротив, долго, как изваяние, стоял в полумраке, широко расставив передние ноги и как бы в глубокой задумчивости низко опустив бунтарскую голову... Такое поведение было совершенно необычным. Мы безмолвно переглядывались, пожимая плечами, в ожидании окрика Тимофея, как вдруг — никто не поверил своим глазам — это страшилище, приносившее столько хлопот и страданий в течение многих лет, совершенно спокойно, без всякого принуждения, гордо подняв увенчанную прекрасными пантами голову, спокойно вошло в станок и остановилось.

Все были так поражены, что в первый момент забыли даже потянуть рукоятку зажима я нажать педаль, освобождающую пол. А он стоял и ждал. И когда, опомнившись, сдавили ему бока, опустили пол и взяли за спину и даже за уши, он не шелохнулся.

После спиливания дал окатить себе голову холодной водой, раскрыть защитные устройства и не прыжком, а так же спокойно и невозмутимо вышел размеренным шагом...

С того дня в течение всей своей жизни он ежегодно, ни секунды не колеблясь, входил в подготовленный станок, подавая этим отличный пример молодым пантачам.

Чем можно объяснить такой поворот в поведении? Очевидно, он осознал, что повиновение неизбежно, что раз в год он должен отдавать людям свою драгоценную корону. А раз так, лучше и легче делать это без жестокой борьбы и бессмысленного сопротивления. Понял и покорился раз и навсегда.

Олени часто пищат и стонут при прикосновении к нежным рогам безжалостной холодной и острой пилы. Губа при этой болезненной операции никогда не издавал ни звука.

В наше время пятнистый олень акклиматизирован не только на Кавказе и Украине, но и в средней полосе Европейской России. На его родине, в Приморском крае, специализированные оленеводческие совхозы насчитывают десятки тысяч голов. Олень возвратил здоровье и силы сотням тысяч людей, особенно после войны. Однако мало кто знает, когда, как и кем был сохранен, приручен и размножен олень, который сто лет назад из-за своей ценности был поставлен под угрозу полного уничтожения.

В. Янковский

Май Шёвалль и Пер Вале. Запертая комната

Продолжение. Начало в № 6.

VIII

Эйнар Рённ любил природу, он ив полицейские пошел потому, что работа подвижная, много времени проводишь на воздухе. Но с годами, поднимаясь по служебной лестнице, он все больше превращался в кабинетного работника и на свежем воздухе — еоли это выражение вообще применимо к Стокгольму — бывал все реже. Для него стало жизненной потребностью проводить отпуск в родных горах у Полярного круга. Стокгольм он, по чести говоря, крепко невзлюбил и уже в сорок пять начал мечтать о том, как уйдет на пенсию и навсегда вернется в Арьеплуг.

Близился очередной отпуск, но Эйнар Рённ опасался, как бы его не попросили повременить с отдыхом, пока не будет раскрыто это дело с ограблением банка. И, стремясь хоть как-то ускорить расследование, он в понедельник вечером, вместо того чтобы ехать домой, в Веллингбю, решил отправиться в Соллентюну и побеседовать с одним свидетелем.

Эйнар Рённ не только добровольно взялся посетить свидетеля, которого вполне можно было вызвать обычным порядком, но и проявил при этом такое рвение, что Гюнвальд Ларссон, не подозревая об эгоистических мотивах товарища, спросил, уж не поссорился ли он с женой.

— Ага, не поссорился, — ответил Рённ с обычным для него презрением к логичной фразе.

Свидетеля звали Стен Шёгрен. Это был тот самый тридцатидвухлетний слесарь, которого допрашивал Гюнвальд Ларссон.

Жил он один в типовом домике на Сонгарвеген. Когда Рённ вышел из машины, Шёгрен стоял в саду перед домом и поливал розовый куст, но при виде гостя поставил лейку и отворил калитку. Вытер ладони о брюки, поздоровался, потом поднялся на крыльцо и предложил Рённу войти.

Домик был маленький, на первом этаже, кроме прихожей и кухни, — всего одна комната. Дверь в комнату была приоткрыта. Пусто... Хозяин перехватил взгляд Рённа.

— Только что развелся с женой, — объяснил он. — Она забрала часть мебели, так что здесь сейчас не очень-то уютно. Пойдемте лучше наверх.

На втором этаже находилась довольно просторная комната с камином, перед которым стоял низкий белый столик и несколько разномастных кресел. Рённ сел, но хозяин остался стоять.

— Хотите пить? — спросил он. — Я могу сварить кофе, а еще в холодильнике должно быть пиво.

— Спасибо, мне то же, что и вам, — ответил Рённ.

— Значит, пиво.

Эйнар Рённ осмотрелся кругом. Мебели не густо, зато стереофоническая радиола и довольно много книг. В корзине у камина — газеты и журналы.

Стен Шёгрен вернулся с бокалами и двумя банками пива. Он был жилистый, худощавый, рыжий, волосы косматые и, на взгляд Рённа, нормальной длины. Спортивная рубашка защитного цвета. Лицо в веснушках, веселая искренняя улыбка. Открыв банки и наполнив бокалы, он сел напротив гостя, приветственно поднял свой бокал и выпил. Рённ глотнул, пива и сказал:

— Мне хотелось бы услышать, что вы видели в пятницу на Хурнсгатан. Лучше не откладывать, пока воспоминание не слишком потускнело.

Стен Шёгрен кивнул и отставил бокал.

— Да знать бы, что там было ограбление и убийство, я бы получше пригляделся и к девчонке, и к тем парням, и к машине.

— Во всяком случае, вы пока наш лучший свидетель, — поощрительно сказал Рённ. — Итак, вы шли по Хурнсгатан. В какую сторону?

— Я шел от Слюссена к Рингвеген. А эта дева выскочила у меня из-за спины и побежала дальше, да еще толкнула меня.

— Вы можете описать ее?

— Боюсь, мое описание будет неполным. Ведь я ее видел со спины да мельком сбоку, когда она садилась в машину. Рост поменьше моего сантиметров на десять. Во мне — метр семьдесят восемь. Возраст точно не скажу, но, по-моему, не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти, что-нибудь около тридцати. Одета в джинсы, синие такие, обыкновенные, и голубая блузка или рубашка навыпуск. На обувь я не обратил внимания, а на голове — шляпа, тоже из джинсовой материи, с широкими полями. Волосы светлые, прямые, не такие уж длинные, какие сейчас многие девчонки носят. На плече сумка висела, зеленая, американского военного фасона.

Он достал из грудного кармашка пачку сигарет и предложил Рённу, но тот отрицательно мотнул головой.

— Вы не заметили, у нее было что-нибудь в руках?

Хозяин встал, взял с каминной полки спички и закурил.

— Не знаю, не уверен. Может, и было.

— А сложение? Худая, полная?..

— В меру, я бы сказал. Не худая и не толстая.

— А лица, значит, совсем не видели?

— Только одну секунду, когда она в машину садилась. Но ведь на ней эта шляпа была, да и очки большие...

— Узнаете, если она вам где-нибудь попадется?

— По лицу не узнаю. И в другой одежде, в платье, скажем, тоже вряд ли.

Рённ задумчиво пососал пиво. Потом спросил:

— Вы абсолютно уверены, что это была женщина?

Хозяин удивленно посмотрел на него, насупил брови и нерешительно произнес:

— Не знаю, мне показалось, что это женщина. Но теперь... теперь я начинаю сомневаться. Просто я ее так воспринял, ведь обычно сразу чувствуешь, кто перед тобой — парень или девчонка, хотя по виду и не всегда разберешь. Но побожиться я не могу, спросите, какая грудь у нее, — не приметил.

Он поглядел на Рённа сквозь сигаретный дым, потом медленно продолжал:

— Да, это вы верно говорите. Почему непременно девчонка, это мог быть и парень. Так больше на правду похоже, мне что-то не приходилось слышать, чтобы девчонки грабили банки и убивали.

— Значит, вы допускаете, что это мог быть мужчина?

— Да, после того, что вы сказали... Ясное дело, парень, а как же.

— А остальные двое? Вы можете их описать? И машину?

Шёгрен затянулся еще раз и бросил окурок в камин, где уже лежала куча окурков и обгорелых спичек.

— Машина «рено-16», это точно. Светло-серая или бежевая — не знаю, как цвет называется, в общем, почти белая. Номер не скажу, но мне запомнилась буква «А» и две тройки. Или три... во всяком случае, не меньше двух, и, по-моему, они стояли где-то посередине.

— Вы уверены, что там было «А»? Может, «АА» или «АБ»?

— Нет, только «А», точно помню. У меня зрительная память на редкость.

— Это очень кстати, — заметил Рённ. — Нам бы всегда таких очевидцев.

— Вот именно. «Я — фотоаппарат». Читали? Ишервуд написал.

— Не читал, — ответил Рённ.

Смеркалось. Стен Шёгрен встал и включил торшер за креслом Рённа, потом снова сел.

— Ну что ж, продолжим, — сказал Рённ. — Вы собирались описать людей в машине.

— Ага, но, когда я обратил на них внимание, только один сидел в машине.

— А второй?

— Второй стоял на тротуаре, придерживал заднюю дверцу. Рослый, повыше меня верзила. Не то чтобы полный, а крепкий такой, сильный на вид. Возраста примерно моего, лет тридцать — тридцать пять, волосатый, кудри мышиного цвета. Брюки черные, в обтяжку, расклешенные, и рубашка тоже черная, блестящая такая, на груди расстегнутая, и, по-моему, цепочка на шее с какой-то серебряной штучкой. Рожа довольно загорелая или просто красная. Когда эта дева подбежала — если это была дева, конечно, — он распахнул дверцу, чтобы она могла вскочить, захлопнул дверцу, сам сел впереди, и машина рванула со страшной скоростью.

— В какую сторону? — спросил Рённ.

— Они развернулись и понеслись к Мариаторгет.

— Так. Ясно... А второй? Второй мужчина?

— Он же сидел за рулем, так что его я не рассмотрел как следует. Но он показался мне моложе, лет двадцать с небольшим. И худой такой, бледный. Белая рубашка с короткими рукавами, руки тощие-тощие. Волосы черные, довольно длинные и грязные, я бы сказал. Жирные космы. И тоже в темных очках. Еще я припоминаю на левой руке у него широкий черный ремешок — часы, значит.

Шёгрен откинулся назад, держа в руке бокал.

— Как будто все рассказал, все, что помню, — закончил он. — А может, забыл что-нибудь?

— Чего не знаю, того не знаю, — сказал Рённ. — Если еще что-нибудь припомните, свяжитесь с нами. Вы никуда не уезжаете?

— К сожалению. Вообще-то у меня сейчас отпуск, да денег ни гроша, куда тут поедешь. Буду дома болтаться.

Рённ допил пиво и встал.

— Вот и хорошо. Возможно, нам опять понадобится ваша помощь.

Шёгрен тоже встал, и они спустились на первый этаж.

— Это что же, снова все рассказывать? — спросил он. — Записали бы на магнитофон, и все тут.

Он отворил наружную дверь, и Рённ вышел на крыльцо.

— Да нет, скорее вы можете нам понадобиться, чтобы опознать этих молодчиков, когда мы их схватим. Или же мы пригласим вас посмотреть кое-какие фотографии.

Они обменялись рукопожатием, и Рённ добавил:

— В общем, там будет видно. Может, и не придется вас больше беспокоить. Спасибо за пиво.

— Ну что вы. Если надо еще помочь — я пожалуйста.

Пока Рённ шел к машине, Стен Шёгрен стоял на крыльце и приветливо махал ему рукой.

IX

Профессиональные борцы с преступностью, за редким исключением, такие же люди, как все. И даже при выполнении серьезных и ответственных заданий они подчас способны на обычные человеческие эмоции. Скажем, волнуются и переживают, когда предстоит ознакомиться с доказательствами первостепенной важности.

Члены спецгруппы по борьбе с банковскими грабителями и высокопоставленные самозванные гости сидели как на иголках. Свет в зале был притушен, и все смотрели на прямоугольный экран. Сейчас вот-вот будут показаны живые картинки, повествующие о налете на Хурнсгатан. Собравшиеся собственными глазами увидят вооруженный налет на банк, убийство и персону, которую вечерняя пресса уже успела окрестить «смертоносной бомбой в юбке» и «белокурой красавицей в темных очках, с пистолетом в руках». По этим и другим столь же свежим эпитетам было видно, что репортеры за неимением собственной фантазии черпали вдохновение друг у друга.

Так уж повелось: на страницах вечерней прессы женщины, замешанные в крупных преступлениях, неизменно выглядели как балетные дивы.

Просмотр заветных кадров мог бы состояться и раньше, но техника, как всегда, подвела, в кассете что-то заело, и лаборатории пришлось основательно повозиться, чтобы не повредить пленку. Наконец ее удалось извлечь и проявить, даже не повредив перфорацию. И по мнению техников, она удалась на славу.

— Ну, ну, что нам сегодня покажут, — предвкушал Гюнвальд Ларссон. — Вот бы Диснея, что-нибудь про утенка.

— Тигренок лучше, — отозвался Колльберг.

— Конечно, кое-кто предпочел бы «Партайтаг в Нюрнберге» (1 Партайтаг в Нюрнберге — сборище немецких фашистов. (Прим. перев.)), — заметил Гюнвальд Ларссон.

Они сидели впереди и разговаривали достаточно громко, но в задних рядах господствовала тишина. Присутствующие тузы во главе с начальником Центрального полицейского управления и его заместителем Мальмом молчали. «Интересно, о чем они задумались?» — спросил себя Колльберг.

Должно быть, соображают, как укоротить хвост строптивым подчиненным. Мысленно переносятся в прошлое, когда кругом царил полный порядок и делегаты шведской полиции, не моргнув глазом, избрали Гейдриха 1 президентом Интерпола ((2 Интерпол — международная организация уголовной полиции. (Прим. перев.)) Гейдрих — гитлеровский палач, убит в 1942 году патриотами в Чехословакии. (Прим. перев.)). Вспоминают, насколько лучше обстояли дела всего год назад, когда еще никто не смел оспаривать разумность решения, по которому подготовка полицейских снова была доверена реакционерам из вооруженных сил.

Один только Бульдозер Ульссон хихикнул, слушая острословов.

Прежде Колльберг и Гюнвальд Ларссон не очень-то симпатизировали друг другу. Но за последние годы им довелось многое пережить вместе. Друзьями они не стали и вне службы вовсе не общались, однако все чаще ощущали некое единство душ. А в спецгруппе и подавно чувствовали себя союзниками.

Механик закончил приготовления.

Напряжение в зале достигло предела.

— Что ж, поглядим, — произнес Бульдозер Ульссон, потирая руки. — Если кадры и впрямь так удались, как нам тут говорят, сегодня же вечером покажем их в «Новостях» и в два счета накроем всю компанию.

— Стройные ноги тоже неплохо, — не унимался Гюнвальд Ларссон.

— А шведский стриптиз? — подхватил Колльберг. — Представляешь, я еще ни разу не смотрел порнографию. Девочка Луиза, семнадцать лет, раздевается и все такое прочее.

— Эй вы, помолчите, — прорычал начальник ЦПУ.

Пошли кадры, резкость отменная, никто из присутствующих не помнил ничего подобного. Обычно на таких просмотрах вместо людей на экране мелькали какие-то расплывчатые пятна, то ли клецки, то ли тефтели. Но на сей раз изображение было на диво четким.

Камера была хитро установлена, и благодаря специальной высокочувствительной пленке можно было хорошо рассмотреть человека, стоящего по ту сторону стойки. Правда, сперва в зале было пусто, по уже через полминуты в кадр вошел человек. Остановился, посмотрел направо, потом налево. И наконец уставился прямо в объектив, словно для того, чтобы его получше запечатлели анфас. Отчетливо было видно одежду: замшевая куртка и стильная рубашка с отложным воротником. Энергичное суровое лицо, зачесанные назад светлые волосы, недовольный взгляд из-под густых бровей... Вот он поднял большую волосатую руку, выдернул из ноздри длинный волос и стал внимательно рассматривать его.

Лицо на экране было хорошо знакомо присутствующим: Гюнвальд Ларссон.

Вспыхнул свет. Спецгруппа безмолвствовала.

Наконец заговорил начальник ЦПУ:

— Об этом никому ни слова.

— Разумеется, как же иначе.

Колльберг расхохотался.

— Как это могло получиться? — спросил Бульдозер Ульссон. Казалось, даже он слегка озадачен.

— Кхм, — прокашлялся киноэксперт. — С точки зрения техники, это нетрудно объяснить. Скажем, заело спуск, и камера начала работать с опозданием. Что поделаешь, деликатное устройство.

— Если хоть одно слово просочится в печать, — рокотал начальник ЦПУ, — то...

— ...министру месяц не надо пятки мыть, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Это же надо, как она замаскировалась, — ликовал Колльберг.

Начальник ЦПУ рванулся к двери, Мальм затрусил следом.

Колльберг задыхался от смеха.

— Ну что ты тут скажешь, — сокрушался Бульдозер Ульссон.

— Лично я сказал бы, что фильм совсем не плохой, — скромно подвел итог Гюнвальд Ларссон.

X

Отдышавшись, Колльберг обратил испытующий взгляд на человека, которому он временно подчинен.

Бульдозер Ульссон был ведущей осью спецгруппы. Он обожал банковские налеты и за последний год, когда число их неимоверно возросло, расцвел пуще прежнего. Он был генератор идей и концентрат энергии, мог неделями трудиться по восемнадцать часов в сутки — и никаких жалоб, никакого намека на уныние и усталость.

Бульдозер Ульссон явно считал полицейскую работу самым интересным и увлекательным делом на свете.

Скорее всего потому, что сам он был не полицейский.

Ульссон работал в прокуратуре и отвечал за расследование вооруженных налетов на банки. У него накопилось несметное количество дел такого рода. Некоторые из них раскрывали, правда, не до конца, кого-то арестовали, кого-то осудили, но налеты только участились: что ни неделя — три или четыре случая, и всем было ясно, что многие из них каким-то образом связаны между собой. Но каким?

Конечно, грабили не только банки. Нападений на частных лиц было неизмеримо больше, не проходило часа, чтобы кого-нибудь не ограбили. На улице, на площади, в магазине, в метро, в собственной квартире — нигде нельзя было чувствовать себя спокойным. Но банкам придавалось особое значение. Покушаться на банки было все равно что посягать на основы общества.

Система государственного устройства на каждом шагу демонстрировала свою несостоятельность. Что же до полиции, то в одном Стокгольме за последние два года 220 тысяч правонарушений остались нерасследованными из-за бессилия блюстителей порядка. Из более серьезных преступлений удавалось раскрыть только каждое четвертое, а сколько их вообще не доходило до полиции?

Высшие чины лишь озабоченно качали головой, изображая недоумение. Издавна повелось кивать друг на друга, но теперь больше не на кого было кивать. Никто не мог придумать ничего дельного.

Одно было совершенно ясно. Полиция во многом сама виновата. После централизации 1965 года, когда управление всеми полицейскими органами было передано в одни руки, сразу же стало очевидно, что руки, мягко выражаясь, не те.

Многие исследователи и социологи давно уже спрашивали себя, какими соображениями руководствуется в своих действиях Центральное полицейское управление. Вопрос этот, понятное дело, оставался без ответа. Руководствуясь правилом «об этом никому ни слова», начальник ЦПУ принципиально не отвечал ни на какие запросы. Зато он обожал произносить речи, которые чаще всего не представляли даже риторического интереса.

Сравнительно недавно кто-то из полицейских чинов придумал нехитрый, но вполне надежный способ подавать статистику преступности так, что она, формально оставаясь верной, сбивала людей с толку. Все началось с того, что в верхах решили сделать полицию более монолитной и боеспособной, пощедрее оснастить ее техникой вообще и оружием в частности. Чтобы получить на это средства, требовалось преувеличить опасности, которым подвергались сотрудники. Словеса не могли помочь, вот и началась подтасовка статистики.

Очень кстати пришлись тут политические манифестации второй половины шестидесятых годов. Демонстранты выступали за мир — их разгоняли силой. Они были вооружены лозунгами и верой в свою правоту — против них применяли слезоточивый газ, водометы и резиновые дубинки. Чуть не каждая манифестация заканчивалась потасовкой. Тех, кто пробовал обороняться, избивали и арестовывали. Потом их привлекали к ответственности за «нападение на представителей власти» или «буйное сопротивление», и, независимо от того, кончалось дело судом или нет, все такие случаи включали в статистику.

Хитроумные тактики добились своего. Полицию вооружили до зубов. На дела, с которыми раньше справлялся один человек, вооруженный простым карандашом и толикой здравого смысла, теперь посылали полный автобус полицейских с автоматами и в пуленепробиваемых жилетах.

Правда, в конечном счете вышло не так, как было задумано. Насилие рождает не только антипатию и ненависть, оно сеет тревогу и страх. Дошло до того, что люди и впрямь стали бояться друг друга. Стокгольм превратился в город десятков тысяч перепуганных граждан, а испуганные люди опасны.

Из шестисот полицейских, которые ни с того ни с сего оставили службу, многие на самом деле ушли от страха. Хотя, как уже говорилось, их вооружили до зубов и они чаще всего сидели в патрульных машинах. Конечно, были и другие причины: кто-то вообще скверно чувствовал себя в Стокгольме, кому-то противно было нести службу так, как его заставляли. Словом, налицо был явный провал нового курса, истоки которого терялись во мраке. И кое-кто улавливал в этом мраке коричневые оттенки.

Когда политической полиции запретили подслушивать частные телефонные разговоры, опять же поспешили на помощь теоретики ЦПУ. Они наговорили столько ужасов, что убедили риксдаг принять закон, разрешающий тайное подслушивание телефонных разговоров для борьбы против торговли наркотиками. После чего упомянутая торговля расцвела пуще прежнего, зато антикоммунисты спокойно могли продолжать подслушивание.

«Да, не очень-то приятно быть полицейским», — говорил себе Леннарт Колльберг.

Что делать, когда твоя организация заживо разлагается? Когда слышишь, как за стеной копошатся крысы фашизма? Все его сознательные годы отданы полицейской организации...

Как поступить?

Сказать все, что думаешь, — уволят.

Плохо. Должны быть какие-то более конструктивные средства. И ведь не один он так рассуждает, многие сослуживцы разделяют его взгляды. Кто именно и сколько их?

Совесть Бульдозера Ульссона не была обременена такими проблемами. Ему превосходно жилось на свете, и все было «ясно, как апельсин».

— Одного только не пойму, — сказал он.

— В самом деле? — подивился Гюнвальд Ларссон. — Чего же?

— Куда машина подевалась? Ведь сигнальные установки были в порядке?

— Надо думать.

— Значит, мосты были сразу взяты под контроль.

Сёдермальм — остров, к нему подходит шесть мостов, и спецгруппа давно разработала подробные инструкции, как возможно быстрее изолировать центральные районы Стокгольма.

— Точно, — подтвердил Гюнвальд Ларссон. — Я запрашивал службу охраны порядка.

— А что за телега? — спросил Колльберг.

Он еще не успел ознакомиться с деталями.

— «Рено-16», светло-серый или бежевый. С буквой «А» и двумя тройками в номере.

— Номер, конечно, фальшивый, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Конечно, но я еще ни разу не слышал, чтобы можно было перекраситься по пути от Мариаторгет до Слюссена. А если они поменяли машину...

— Ну?

— Куда же делась первая?

Бульдозер Ульссон быстро ходил по комнате и хлопал себя ладонями по лбу. Ему было лет сорок, рост ниже среднего, полный, румяный, все время в движении. Сейчас он рассуждал вслух:

— Они загоняют машину в какой-нибудь гараж поблизости от метро или автобусной остановки. Один сразу же увозит монеты, другой меняет номер на машине и тоже сматывается. В субботу приходит механик и перекрашивает кузов. И вчера утром можно было перегонять телегу в другое место. Но...

— Что «но»? — спросил Колльберг.

— Мои люди вчера до часа ночи проверяли каждый «рено», который шел из района Сёдор.

— Значит, либо машина проскользнула в первый же день, либо она еще на острове, — заключил Колльберг.

Гюнвальд Ларссон молчал, Он брезгливо созерцал одеяние Бульдозера Ульссона. Мятый голубой костюм, розовая рубашка, широкий цветастый галстук. Черные носки, остроносые коричневые полуботинки с кружевным узором, давно не чищенные.

— А про какого механика ты толкуешь?

— Они сами не возятся с машинами, нанимают человека, часто совсем из другого города, из Мальме там или из Гётеборга. Он пригоняет машину в условленное место, и он же забирает ее. С транспортом у них все точно рассчитано.

— У них? Ты о ком говоришь? — недоумевал Колльберг.

— О Мальмстрёме и Мурене, о ком же еще.

— Кто это — Мальмстрём и Мурен?

Бульдозер Ульссон странно поглядел на него, но тут же взгляд его прояснился:

— А, ну да. Ты ведь у нас в группе новенький. Мальмстрём и Мурен — налетчики, специалисты по банкам. Уже четыре месяца они на свободе, и за это время это их четвертая операция. Они удрали из Кумлы в конце февраля.

— Но ведь оттуда, говорят, невозможно убежать.

— Смотря какой побег. Их отпустили домой на субботу и воскресенье. Понятно, они не вернулись. По нашим данным, до конца апреля они ничего не затевали. Скорее всего отдыхали где-нибудь — скажем, на Канарских островах или в Гамбии. Взяли двухнедельные туристские путевки — и укатили.

— А потом?

— Потом начали добывать снаряжение. Оружие и все такое прочее. Обычно они разживаются в Италии или Испании.

— Но этот налет, в пятницу, совершила женщина, — возразил Колльберг.

— Маскировка, — наставительно произнес Бульдозер Ульссон. — Светлый парик, накладной бюст. Бьюсь об заклад, это работа Мальмстрёма и Мурена. Только они способны на такое нахальство. Ставка на неожиданность, тонкий ход! Чувствуешь, какое интересное дело нам поручено? Шик-блеск! Тут не заскучаешь! Все равно что...

— ...Играть с гроссмейстером в шахматы по переписке, — вяло договорил за него Гюнвальд Ларссон. — Кстати, о гроссмейстерах: не забудь, что у Мальмстрёма и Мурена сложение бычье. Вес девяносто пять килограммов, обувь сорок шестой размер, ладони — лопаты. У Мурена объем груди сто восемнадцать — на пятнадцать сантиметров больше, чем было у Аниты Экберг в ее лучшие дни. Я не очень-то представляю себе его в платье и с накладным бюстом.

— Между прочим, эта женщина, если не ошибаюсь, была в брюках? — вставил Колльберг. — И небольшого роста?

— Мало ли кого они могли взять с собой, — спокойно отпарировал Бульдозер Ульссон. — Обычный прием.

Он подбежал к столу и схватил какую-то бумагу.

— Сколько же у них всего денег сейчас? — громко размышлял он. — Пятьдесят тысяч в Буросе взяли, сорок тысяч в Гюббэнгене, двадцать шесть в Мярста и теперь вот еще девяносто... Итого двести с лишним. Значит, скоро пойдут...

— Куда? — поинтересовался Колльберг.

— На большое дело. Дело с большой буквы «Д». Все остальное — подготовка, чтобы главную операцию финансировать. Да, теперь жди, вот-вот грянет.

Он снова забегал по комнате, обуреваемый радостным предвкушением.

— Но где — где, дамы и господа? Сейчас... давайте подумаем. Какой ход сделал бы я на месте Вернера Руса? На каком фланге повел бы атаку на короля? А вы?.. И когда?

— Кто этот Вернер Рус, черт возьми? — спросил Колльберг.

— Эконом — ну, вроде главного буфетчика, в авиакомпании работает, — объяснил Гюнвальд Ларссон.

— Прежде всего он преступник! — воскликнул Бульдозер Ульссон. — Вернер Рус гений в своем роде. Это он им планы разрабатывает, без него Мальмстрём и Мурен были бы простые пешки. Он умственную работу делает, все до мелочей предусматривает. Сколько ворюг ходили бы без работы, если бы не Рус. Король преступного мира! Или, если хотите, профессор...

— Не надрывайся, — вмешался Гюнвальд Ларссон. — Ты не на судебном заседании.

— А мы вот что сделаем: схватим его! — Бульдозер Ульссон явно был восхищен своей гениальной идеей. — Прямо сейчас и возьмем.

— А завтра отпустим, — сказал Гюнвальд Ларссон.

— Ничего. Важно сделать неожиданный ход. Может, собьем его с толку.

— Ты уверен? В этом году его уже четыре раза задерживали.

— Ну и что?

Бульдозер Ульссон ринулся к двери. Его настоящее имя было Стен. Но об этом никто не помнил, разве что жена. Зато она, должно быть, забыла, как он выглядит.

— Ничего не соображаю, — посетовал Колльберг.

— Насчет Руса Бульдозер, пожалуй что, прав, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Редкостный пройдоха, и всегда у него алиби. Фантастические алиби. Как до дела доходит — он либо в Сингапуре, либо в Сан-Франциско, либо в Токио, либо еще где-нибудь.

— Но откуда Бульдозеру известно, что Мальмстрём и Мурен причастны к этому налету?

— Шестое чувство, интуиция...— Гюнвальд Ларссон пожал плечами и продолжал: — Ты мне другое объясни. Мальмстрём и Мурен — отпетые гангстеры. Их сто раз задерживали, они каждый раз выкручивались, но все же под конец угодили в Кумлу. И вдруг этих молодчиков отпускают домой на побывку.

— Нельзя же вечно держать людей взаперти наедине с телевизором.

— Н-да, пожалуй, — согласился Гюнвальд Ларссон.

Они помолчали. Оба думали об одном. Государство не один миллион ухлопало на тюрьму Кумла, все было сделано, чтобы физически изолировать правонарушителей от общества. Иностранные знатоки учреждений такого рода говорили, что камеры Кумлы, пожалуй, угнетают и обезличивают человека, как ни один другой застенок в мире.

— Кстати, насчет, этого убийства на Хурнсгатан, — заговорил Колльберг.

— Какое там убийство. Скорее несчастный случай. Она выстрелила нечаянно. Наверно, даже не знала, что пистолет заряжен.

— Ты все-таки уверен, что это была девушка?

— Конечно.

— А как же насчет Мальмстрёма и Мурена?

— Как — взяли да послали на дело девушку.

— Ну а отпечатки пальцев не остались? Ведь она, кажется, была без перчаток.

— Отпечатки были. На дверной ручке. Но одна из служащих банка уже смазала их раньше, чем мы подоспели.

— Баллистическая экспертиза?

— Будь спокоен. Эксперты получили и пулю, и гильзу. Сорок пятый калибр, скорее всего «лама».

— Изрядный пистолет... Особенно для девушки.

— Да уж. Бульдозер говорит, оружие тоже указывает на эту компанию — Мальмстрём, Мурен и Рус. Они всегда пользуются крупным калибром, страх нагоняют. Но...

— Что «но»?

— Мальмстрём и Мурен не стреляют в людей. Во всяком случае, до сих пор не стреляли. Если кто-нибудь артачится, пустят пулю в потолок, и сразу полный порядок.

— А какой смысл брать этого Руса?

— Не знаю, может быть, Бульдозер рассуждает так: если у Руса неопровержимое алиби — скажем, в пятницу он был в Иокогаме, — можно биться об заклад, что план операции разработан им. Если же он находился в Стокгольме, тогда дело сомнительное.

— А сам Рус как ведет себя?.. Не поднимает бучу?

— Никогда. Он подтверждает, дескать, Мальмстрём и Мурен его старые друзья, это верно, и ах, как жаль, что они пошли по кривой дорожке. В прошлый раз даже спросил, не может ли он чем-нибудь помочь своим корешам. Мальм как услышал эти слова, чуть не околел от злости.

— А Ульссон?

— Бульдозер только заржал. Хитрый ход, говорит.

— На что же он рассчитывает?

— Сам слышал — ждет следующего хода. Считает, что Рус замыслил большое дело для Мальмстрёма и Мурена. Видно, приятели надумали загрести такой куш, что потом можно сматываться за границу и жить до самой смерти на ренту.

— Обязательно банк пощупают?

— Бульдозер только банками занимается, на все остальное ему плевать, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Должно быть, так ему велено.

— А свидетель что же?

— К которому Эйнар ездил?

— Ну да.

— Был тут сегодня утром, смотрел фотографии. Никого не опознал.

— А насчет машины он уверен?

— Железно.

Гюнвальд Ларссон помолчал, дергая пальцы до хруста в суставах, потом добавил:

— С этой машиной что-то не так.

XI

День обещал быть жарким, и Мартин Бек достал из шкафа самый легкий костюм, голубой.

На часах еще только восемь, но он проснулся давно, несколько часов назад. Накануне неожиданно для себя он заснул рано; спал на диво спокойно, без снов. Хотя первый, после долгого перерыва, рабочий день был не таким уж напряженным, а все-таки утомил его.

Мартин Бек открыл холодильник, поглядел на пакет с молоком, на масло, на одинокую бутылку пива и сказал себе, что вечером по пути домой надо будет зайти в магазин. Взять пива и йогурта. Или бросить пить йогурт по утрам, уж больно невкусно? Но тогда нужно придумать на завтрак что-нибудь другое, врач сказал, что необходимо восстановить хотя бы те килограммы, которые он потерял после выписки из больницы.

Зазвонил телефон в спальне. Мартин Бек захлопнул холодильник, подошел к аппарату и снял трубку. Звонила медсестра Биргит из дома престарелых.

— Фру Бек стало хуже, — сообщила она. — Сегодня с утра высокая температура, тридцать девять и шесть. Я решила вам об этом сообщить.

— Ну конечно, спасибо. Еду, — сказал Мартин Бек.

Матери его исполнилось восемьдесят два года, и она уже третий год находилась в клиническом отделении дома престарелых. Болезнь развивалась медленно, сначала были легкие приступы головокружения, потом припадки участились. Кончилось это параличом, и с конца апреля она вовсе не вставала с постели. Пользуясь вынужденным отдыхом, Мартин Бек часто навещал мать, хоть и больно было видеть, как она медленно угасает, как она одинока в своей палате, отрезана от всего света.

Мартин Бек знал, что в доме престарелых не хватает обслуживающего персонала. Знал он также, что люди там славные, заботливые, пекутся о стариках, несмотря на мизерное жалованье. Он долго ломал себе голову, как скрасить матери существование, но так ничего дельного не. придумал. А потом понял: главное — почаще навещать ее. Он убедился, что многим старикам приходится куда хуже — им остается лишь дожидаться кончины в приюте вместе с другими, такими же отверженными.

Правда, слово «приют» вышло из обихода, как и название «дом престарелых», — теперь говорили «дом пенсионеров», даже «отель для пенсионеров», маскируя тот факт, что на самом деле большинство стариков попадало туда отнюдь не по своей воле, а по приговору так называемого «процветающего общества», которое списывало их в расход.

Да, суровый приговор ожидает тех, кто достиг чересчур преклонного возраста. Изношенному колесику место на свалке...

Мартин Бек оделся и вызвал по телефону такси.

Дом престарелых был окружен большим парком — высокие деревья, тенистые дорожки, клумбы; газоны, террасы. До болезни мать Мартина Бека любила гулять здесь под руку с сыном...

Мартин Бек тихо отворил дверь. Мать лежала в постели, глядя в потолок. Исхудалые пальцы теребили покрывало. Он подошел к кровати. Мать медленно перевела взгляд на него.

— Приехал, в такую даль... — чуть слышно прошептала она.

— Как вы себя чувствуете, мама? — спросил Мартин Бек.

Она долго смотрела на него блестящими от жара глазами, раз-другой моргнула — медленно, с усилием, словно веки стали очень тяжелыми.

— Мне холодно, — услышал он наконец.

Мартин Бек осмотрелся кругом. На табуретке в ногах лежало одеяло; он накрыл им мать.

— Спасибо, милый, — прошептала она.

Он сел возле нее, не зная, что говорить.

В горле у нее что-то сипело. Постепенно дыхание успокоилось, она закрыла глаза.

Мартин Бек продолжал сидеть неподвижно. Тихо... Только дрозд поет за окном.

Он осторожно встал. Погладил сухую горячую щеку. Шагнул было к двери, в эту минуту мать открыла глаза и посмотрела на него.

— Надень синюю шапку, на улице холодно, — прошептала она и опять закрыла глаза.

Он постоял, нагнулся, поцеловал ее в лоб и вышел.

XII

Кеннет Квастму, один из двух полицейских, которые обнаружили тело Свярда, опять ушел в суд давать показания. Мартин Бек разыскал его в коридоре городского суда и успел задать два самых важных для себя вопроса, до того как Квастму пригласили в зал.

Выйдя из здания суда, Мартин Бек направился к дому, где жил Свярд; идти было недалеко, всего два квартала. По пути он миновал две строительные площадки. У южного торца полицейского управления прокладывалась новая линия метро, а повыше на той же улице строители бурили и взрывали скалу для подземных этажей нового полицейского штаба, куда предстояло перебираться и Мартину Беку. Экскаваторы, грузовики, пневматические буры... Какое счастье, что его кабинет сейчас помещается на Вестберга аллее! Гул моторов на Сёдертельевеген — ничто перед здешним грохотом.

Дверь квартиры на втором этаже была отремонтирована и опечатана. Мартин Бек снял печать, прошел в комнату и сразу же ощутил слабый трупный запах, который сохранили стены и убогая обстановка.

Он подошел к закрытому окну и внимательно осмотрел его. Оно было старой конструкции, открывалось наружу, а запиралось щеколдой с кольцом, которое надевалось на крючок в раме. Собственно, щеколд было две, но нижний крючок отсутствовал. Краска вся облезла, рама внизу потрескалась. Должно быть, в щель над подоконником и ветер дул, и дождь просачивался.

Мартин Бек опустил основательно выцветшую синюю штору. Потом вышел в коридор и посмотрел оттуда на комнату. Если верить донесению Квастму, все так и было, когда полицейские проникли в квартиру. Он снова подошел к окну, дернул за шнур, и штора медленно, со скрипом свернулась. Мартин Бек распахнул окно и выглянул наружу.

Справа простиралась строительная площадка, где царил такой грохот, дальше высилось полицейское управление, он даже различил окна уголовной полиции в той части здания, которая выходила на Кунгсхольмсгатан. Слева видно пожарное депо и конец Бергсгатан. Коротенький переулок соединял ее с Хантверкаргатан. Постой, что же это за переулок? Надо будет пройти там, когда он закончит осмотр квартиры.

Прямо напротив окна раскинулся Крунубергский парк, разбитый, как и многие парки Стокгольма, на естественной возвышенности.

Потянуло курить, и он полез в карман, хотя знал, что сигарет там нет. Мартин Бек вздохнул. Перейти на жевательную резинку или мятные лепешки? Или жевать зубочистки по примеру коллеги Монссона в Мальме?

Он прошел на кухню. Здесь оконная рама рассохлась еще сильнее, но щели были заклеены бумагой.

В этой квартире и обои, и потолки, и скудная обстановка — все было запущено. С тяжелым сердцем продолжал он осмотр, проверил ящики, шкафы. Негусто, только самое необходимое...

Выйдя в узкий коридор, заглянул в уборную. Ни ванны, ни душа в квартире не было.

Потом он проверил наружную дверь и убедился, что все те замки и запоры, которые были перечислены в донесениях, налицо.

Чудеса, да и только. Дверь и оба окна были закрыты. Квастму утверждает, что они с Кристианссоном не видели никакого оружия. И что квартира все время была под наблюдением, никто не мог проникнуть в нее и что-либо вынести.

Мартин Бек еще раз внимательно оглядел комнату. Напротив двери стояла кровать, рядом с кроватью — полка. Сверху на полке — лампа с желтым плиссированным абажуром, старая пепельница зеленого стекла, большой спичечный коробок; внутри — несколько зачитанных журналов и три книги. У стены направо — стул с грязным сиденьем в зеленую и белую полоску, налево — коричневый стол и такого же цвета венский стул. От электрокамина к розетке тянулся черный провод; вилка была выдернута. Еще в комнате был ковер, но его отправили в лабораторию. Среди множества всяких пятен на нем оказалось три кровавых, причем группа крови была та же, что и у Свярда.

В стенном шкафу валялись три старых носка, грязная фланелевая рубашка неопределенного цвета и пустая, сильно потертая замшевая сумка. На плечиках висело сравнительно новое демисезонное пальто, на крючках в стене — вязаный зеленый джемпер, серая нижняя рубашка с длинными рукавами и серые фланелевые брюки. В карманах ничего не было.

И все.

Патологоанатом начисто исключала возможность того, что Свярд был ранен где-то еще, вошел в квартиру, запер дверь на все замки, потом лег и помер. И хотя Мартин Бек не был специалистом в медицине, опыт подсказывал ему, что она права.

Но как же это произошло? Каким образом был застрелен Свярд, если, кроме него, в квартире никто не находился, а ему самому не из чего было стреляться?

Когда Мартин Бек еще только начал знакомиться с делом и увидел, как небрежно оно велось, он решил, что и эта головоломка — плод чьей-то небрежности. Однако теперь он стал склоняться к мысли, что в комнате и впрямь не было никакого оружия и что Свярд самолично запер двери и окна. Но как же тогда объяснить эту смерть?

Снова осмотрел он всю квартиру, тщательнее прежнего, но не нашел ничего, что могло бы пролить свет на загадку. В конце концов он решил опросить других жильцов.

Истратив на это почти час, Мартин Бек почувствовал, что топчется на месте. Бывший складской рабочий Карл Эдвин Свярд явно не отличался общительностью. Большинство жильцов даже и не знало о его существовании, хотя он въехал сюда больше трех месяцев назад. К нему никто не приходил, ни с кем из соседей он даже словом не перемолвился, его ни разу не видели пьяным, и шума в его квартире никогда не слышали.

Мартин Бек вышел из подъезда и остановился. По ту сторону улицы высилась горка с тенистым парком. Пойти посидеть под липами? Но тут он вспомнил, что хотел познакомиться с переулком, и повернул налево.

Улуф Ёдингсгатан... Много лет назад он где-то читал, что в восемнадцатом веке в Кунгсхольменской школе преподавал Улуф Ёдинг. И сейчас на Хантверкаргатан есть школа — уж не та ли самая?

Не доходя Пульхемсгатан, Мартин Бек заметил табачную лавку. Вошел и купил себе пачку сигарет с фильтром.

Свернул в сторону Кунгсхольмсгатан, достал сигарету, закурил. Отвратительный вкус... Он думал о Карле Эдвине Свярде, и ему было не по себе.

XIII

Во вторник, когда на аэродроме Арланда приземлился самолет из Амстердама, Вернера Руса в пассажирском зале ждали два агента в штатском. Им было приказано действовать тактично, не привлекать внимания, и когда эконом наконец показался на летном поле в обществе стюардессы, они отступили от дверей в глубь зала.

Вернер Рус сразу заметил их. И то ли узнал в лицо, то ли нюхом угадал полицейских, так или иначе смекнул, что они явились по его душу, остановился и сказал что-то стюардессе. Она кивнула, попрощалась и пошла к выходу. А Вернер Рус решительно направился к полицейским.

Он был высокого роста, плечистый, загорелый. Одет в синюю форму, в одной руке — фуражка, в другой — черная кожаная сумка с широким ремнем. Светлый чуб, длинные баки, нахмуренные густые брови, из-под которых холодно смотрели голубые глаза.

— По какому случаю столь торжественная встреча? — осведомился он, выпятив подбородок.

— Прокурор Ульссон хочет побеседовать с вами, — сказал один из полицейских. — Так что придется вам проследовать с нами на Кунгсхольмсгатан.

— Он что, спятил? Я же был там две недели назад...

— Ладно, ладно, — сказал агент постарше. — Вы уж сами с ним объяснитесь, наше дело выполнить приказ.

Рус досадливо пожал плечами и зашагал к выходу. Когда они подошли к машине, он сказал:

— Только сперва вы отвезете меня домой в Мярста, чтобы я мог переодеться, ясно? Адрес знаете.

Он плюхнулся на заднее сиденье и мрачно скрестил руки на груди. Младший из агентов, который вел машину, вспылил, дескать, он не таксист, но коллега унял его и объяснил, куда ехать.

Они поднялись вместе с Русом в его квартиру и подождали в коридоре, пока он сменил форму на светло-серые брюки, модную рубашку и замшевую куртку.

После этого они отвезли его на Кунгсхольмсгатан и проводили в кабинет, где ждал Бульдозер Ульссон.

Как только отворилась дверь, Бульдозер вскочил; жестом отпустил обоих агентов и предложил Вернеру Русу сесть. Потом вернулся на свое место за письменным столом и радостно произнес:

— Кто бы мог подумать, герр Рус, что мы так скоро свидимся опять.

— Вот именно, кто! — подхватил Рус. — Во всяком случае, не я. Нельзя ли узнать, для чего вам понадобилось задерживать меня на этот раз?

— Бросьте, герр Рус, зачем же так официально. Просто мне захотелось расспросить вас кое о чем. А там будет видно.

— И вообще, совсем не обязательно было вашим подручным увозить меня с работы. А если бы мне сейчас опять идти в рейс? Что тогда — терять место только потому, что вам приспичило почесать язык?

— Ну что вы, что вы! Я отлично знаю, что у герра Руса впереди свободных двое суток — верно? Так что времени у нас хватит, ничего страшного.

— Вы не имеете права держать меня здесь больше шести часов,— сказал Вернер Рус и поглядел на свои часы.

— Двенадцать часов, герр Рус. А понадобится — так и больше.

— В таком случае не соизволит ли герр прокурор доложить, в чем меня подозревают, — вызывающе произнес Вернер Рус.

Бульдозер протянул ему пачку «Принца», но Рус презрительно мотнул головой и достал из кармана «Бенсон и Хедже». Прикурив от золоченой зажигалки «Данхилл», он молча смотрел, как Бульдозер Ульссон чиркает спичкой и закуривает свою сигарету.

— А разве я сказал, что подозреваю в чем-либо герра Руса? — Бульдозер пододвинул эконому пепельницу. — Просто нам с вами надо бы потолковать о налете в пятницу.

— О каком еще налете?

— Я говорю про банк на Хурнсгатан, — сухо ответил Бульдозер Ульссон. — Удачная операция, девяносто тысяч на полу не валяются, вот только не повезло клиенту, который при этом был убит.

Рус удивленно поглядел на него и покачал головой.

— Что-то вас не туда занесло... В пятницу, говорите?

— Вот именно, — сказал Бульдозер. — Разумеется, герр Рус в тот день находился в рейсе. И куда же вас занесло в пятницу?

Бульдозер Ульссон откинулся назад с самодовольным видом.

— Не знаю, где находился герр Ульссон, а я в пятницу был в Лиссабоне. Можете проверить в авиакомпании. По расписанию посадка в Лиссабоне в четырнадцать сорок пять, мы опоздали на десять минут. В субботу утром вылетели в девять десять, сели в Арланде в пятнадцать тридцать. В пятницу я обедал в отеле «Тиволи» и там же ночевал, это тоже можно проверить.

Вернер Рус торжествующе посмотрел на собеседника. Бульдозер сиял от удовольствия.

— Прекрасно, отличное алиби, герр Рус.

Он наклонился, смял сигарету в пепельнице и язвительно продолжал:

— Но ведь господ Мальмстрёма и Мурена в Лиссабоне не было?

— А с какой стати им-то быть в Лиссабоне? И вообще, следить за Мальмстрёмом и Муреном не моя обязанность.

— В самом деле, герр Рус?

— В самом деле, герр Ульссон, и я вам об этом сто раз говорил. А что касается налета в пятницу, так я в последние дни не брал в руки шведских газет и ни о каких налетах не знаю.

— Тогда разрешите проинформировать вас, что некто, переодетый женщиной, вошел в банк перед самым закрытием, присвоил девяносто тысяч крон, ассигнациями, потодо застрелил клиента того же банка, после чего бежал на машине марки «рено». Полагаю, герр Руссом понимает, что убийство — это уже совсем другая статья.

— Я другого не понимаю — при чем тут я, — отпарировал Рус.

— Когда герр Рус виделся со своими приятелями Мальмстрёмом и Муреном?

— Я уже ответил вам на этот вопрос в прошлый раз. Больше мы не встречались.

— И вам неизвестно, где их можно найти?

— Мне известно только то, что я слышал от вас. Я не видел их с тех пор, как они угодили в Кумлу.

Бульдозер пристально посмотрел на Вернера Руса, потом записал что-то в блокноте, захлопнул его и встал.

— Что ж, — произнес он, — Это нетрудно проверить.

Он подошел к окну и опустил жалюзи для защиты от солнца.

Вернер Рус подождал, когда он сядет, потом сказал:

— Одно мне совершенно ясно — Мальмстрём и Мурен тут ни при чем. Убийство — нет, они не такие дураки.

— Я допускаю, что ни Мальмстрём, ни Мурен не станут стрелять в человека, но это еще не исключает их соучастия. Предположим, они сидели и ждали в машине. Что вы на это скажете?

Рус пожал плечами и хмуро уставился в пол.

— Представим себе, что у них был сообщник или сообщница, — увлеченно продолжал Бульдозер. — С такой возможностью ведь тоже надо считаться. Если не ошибаюсь, в том деле, на котором они погорели в последний раз, участвовала невеста Мальмстрёма?

Он прищелкнул пальцами, вспоминая.

— Точно: Гунилла Бергстрём... И заработала на этом полтора года, так что ее найти нетрудно.

Рус глянул на него исподлобья.

— Ну да, ведь она еще не сбежала, — пояснил Бульдозер. — Но, кроме нее, есть на свете и другие девушки, а упомянутые господа, похоже, не против женской помощи. Или я ошибаюсь?

Вернер Рус снова пожал плечами и выпрямился.

— Откуда мне знать, — безучастно произнес он. — Меня это не касается.

— Ну конечно, — кивнул Бульдозер.

Он задумчиво поглядел на Руса, потом наклонился и положил ладони на стол:

— Итак, вы утверждаете, что последние полгода не встречались с Мальмстрёмом и Муреном и они не давали о себе знать?

— Да, утверждаю, — сказал Вернер Рус. — И еще раз повторяю, что я не могу отвечать за их поступки. Да, мы знакомы со школьной скамьи, я этого никогда не отрицал. И то, что мы потом встречались, тоже признаю. Но это не значит, что мы неразлучные друзья и они посвящают меня во все свои дела и затеи. Меня безумно огорчает, что они пошли по кривой дорожке, но я не имею ровным счетом никакого отношения к преступной деятельности, в которой их обвиняют. Я уже говорил, что с удовольствием помог бы направить их на верный путь. Но мы давным-давно не встречались.

— Надеюсь, вы понимаете, что эти слова могут сильно повредить вам, если выяснится, что вы все-таки общались с названными лицами, — на вас тоже может пасть подозрение.

— Нет, не понимаю. Бульдозер улыбнулся.

— Ладно, чего уж там... — Он хлопнул ладонями по столу и встал. — Вы извините меня, но мне надо кое-что выяснить. Придется на несколько минут прервать нашу беседу, потом продолжим.

Бульдозер быстро направился к двери. На пороге внезапно обернулся и внимательно посмотрел на Вернера Руса.

У эконома было весьма озабоченное лицо. Бульдозер торжествующе потер руки и затрусил по коридору.

Как только дверь захлопнулась, Вернер Рус встал, неторопливо проследовал к окну и остановился, разглядывая улицу через щели жалюзи. Постоял так, тихо насвистывая что-то, потом кинул взгляд на свой «ролекс», нахмурил брови, быстро подошел к столу и сел в кресло Бульдозера. Пододвинул к себе телефон, поднял трубку, соединился с городом и набрал номер. В ожидании ответа он один за другим выдвигал ящики и штудировал их содержимое. Наконец заговорил:

— Привет, крошка, это я. Слушай, может, встретимся немного попозже? Мне тут надо потолковать с одним мужиком, это часа на два.

Он взял из ящика ручку с клеймом «Казенное имущество» и поковырял в свободном ухе.

— Ну конечно, потом куда-нибудь сходим и перекусим. Я голодный как черт.

Он покрутил ручку перед глазами, швырнул ее обратно в ящик и закрыл его.

— Нет, не из кабака, здесь что-то вроде отеля, но жратва паршивая, так что я потерплю до нашей встречи. Семь устраивает? Ладно, значит, в семь я за тобой заеду. Ну все.

Он положил трубку, встал, сунул руки в карманы и заходил по кабинету, продолжая насвистывать.

Бульдозер отыскал Гюнвальда Ларссона.

— Рус у меня сейчас, — сообщил он.

— Ну и где же он обретался в пятницу? В Куала-Лумпуре или Сингапуре?

— В Лиссабоне, — торжествующе ответил Бульдозер. — Это ж надо, какую работенку себе отхватил — идеальная ширма для гангстера. Такие роскошные алиби — любой позавидует.

— А вообще-то он что говорит?

— Да ничего. Изображает полное неведение. О банковских налетах понятия не имеет, Мальмстрёма и Мурена сто лет не видел. Скользкий, как угорь, хитрый, как муха, брешет, как собака.

— Словом, ходячий зверинец, а не человек, — подвел итог Гюнвальд Ларссон. — И что же ты думаешь с ним делать?

Бульдозер Ульссон сел в кресло напротив Ларссона.

— Думаю отпустить его. И наладить слежку. У тебя есть человек, которого Рус не знает?

— А докуда за ним следить? Если до Гонолулу, я сам возьмусь.

— Нет, серьезно.

Гюнвальд Ларссон вздохнул.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Когда начинать?

— Сейчас, — сказал Бульдозер. — Сейчас я вернусь к себе и отпущу его. У него отгул до четверга, за это время он наведет нас на Мальмстрёма и Мурена, надо только следить в оба.

— Четверг... Тогда одним человеком не обойтись, нужен второй, на смену.

— И чтобы люди были первый сорт, — подчеркнул Бульдозер. — Если он почует слежку, все пропало.

— Дай мне четверть часа, — ответил Гюнвальд Ларссон. — Как позвоню, значит, готово.

Когда Вернер Рус двадцать минут спустя остановил такси на Кунгсхольмсгатан, через ветровое стекло серого «вольво» за ним наблюдал следователь Рюне Эк.

Рюне Эк, тучный мужчина пятидесяти лет, имел седые волосы, очки и язву желудка, по причине каковой врач недавно прописал ему строжайшую диету. Вот почему он без особой радости, провел четыре часа в кафе «Оперное», пока Вернер Рус и его рыжеволосая партнерша ели и пили за милую душу, сидя за столиком на веранде.

Всю долгую, светлую летнюю ночь со вторника на среду Эк хоронился в роще на берегу Меларена, любуясь исподтишка обнаженной натурой, меж тем как Вернер Рус рассекал кролем воды озера, словно какой-нибудь Тарзан.

Продолжение следует

Перевел с шведского Л. Жданов

Там, где жил Заратуштра?

Это имя было окружено легендой еще во времена Александра Македонского. И поэтому о создателе одной из мировых религий древности, основанной на обожествлении огня, мы, по сути дела, знаем лишь то, что сохранили эти легенды да фрагменты священной книги — Авесты, составленной на основе проповедей Заратуштры. Полностью Авеста до нас не дошла: согласно преданию ее уничтожил Александр Македонский... Когда он во время похода в Индию занял город Истахр, то приказал перевести на греческий язык медицинские, философские и астрологические разделы Авесты, а сами оригинальные тексты Авесты, написанные золотыми буквами на 12 тысячах досок, повелел сжечь.

Оставим поэтические предания о судьбе Авесты и обратимся к строгим фактам исторической науки. А современной науке известно лишь, что около середины первого тысячелетия до нашей эры среди ираноязычного населения появился небогатый, простого происхождения человек по имени Заратуштра (или Зороастр), выступивший с проповедями новой религии. Проповеди эти ценны для мировой науки тем, что в них за поэтической оболочкой религиозных гимнов просматривается реальная жизнь племен и народов, занимавших некогда огромную территорию Средней Азии и Афганистана. И трудно даже представить себе, как много прояснилось бы в истории всей Средней Азии, если бы удалось связать дошедшие до нас письменные источники с археологическими находками. Казалось бы, нужно лишь определить место, где находилась родина Заратуштры, и спроецировать письменные данные Авесты на древнюю историю населения этой страны. Но здесь-то и начинается главная трудность.

Анализ текстов Авесты все больше и больше убеждал многих ученых в том, что родиной Заратуштры была Бактрия — страна, некогда располагавшаяся по обе стороны от Амударьи, в южных областях современных Узбекистана, Таджикистана и северной части Афганистана. Но бытовало мнение, что до походов Александра Македонского Бактрия была населена лишь немногочисленными, к тому же отсталыми даже для того времени племенами. А такая сложная религия, какой предстает перед нами из кратких фрагментов Авесты зороастризм, может появиться только в развитом обществе.

Следовательно, или представления об отсталости бактрийских земель не верны, или зороастризм не мог зародиться в Бактрии.

За ответом на эти вопросы и отправилась в районы Северного Афганистана крупная экспедиция советских и афганских археологов.

...Пустынные области Северного Афганистана, где песчаные барханы перемежаются с выжженными плоскостями потрескавшихся такыров, на первый взгляд не обещали ничего интересного в археологическом отношении. Унылый и однообразный пейзаж вокруг, и нет на горизонте ни величественных руин былых городов, ни башен буддийских монастырей.

Но действительность опровергла пессимистические прогнозы. Первые же археологические исследования, предпринятые Советско-Афганской экспедицией несколько лет назад в глубине приамударьинских песков, обнаружили сначала отдельные кремневые отщепы, затем единичные орудия и, наконец, полузасыпанные песками целые стоянки людей каменного века. Постепенно становилось ясно, что Бактрия была заселена человеком еще в глубокой древности, и это само по себе уже было крупным открытием.

Наша экспедиция продолжала поиск. Удача пришла быстро — в первые же два сезона в пустыне была обнаружена совершенно новая, неизвестная ранее цивилизация. Как оказалось, уже в III—I тысячелетиях до нашей эры здесь располагался обширный, густо заселенный оазис с укрепленными крепостями и поселениями древних земледельцев (1 О первых открытиях советских и афганских археологов в Бактрии см. «Вокруг света» № 11 за 1971 год.). Высокая культура существовала на землях Бактрии. по крайней мере, на тысячу лет раньше, чем считалось до сих пор.

Следовательно, высокоразвитое общество, описанное в Авесте, могло быть в Древней Бактрии. Так что, возможно, действительно где-то здесь, на пыльных дорогах Бактрии, вербовал своих первых приверженцев Заратуштра, произнося перед ними длинные проповеди...

Общеизвестно, что культ огня играл едва ли не главную роль в ритуальных обрядах зороастризма, и уже первые влиятельные последователи этой религии, как, например, правитель столичного бактрийского города Балха, сразу же возводят храмы Огня. Подобная религия не могла возникнуть из ничего, в ее основании неизбежно должны лежать устойчивые верования и представления, уходящие в глубину столетий.

И вот недавно наша экспедиция открыла недалеко от города Балха остатки храма, воздвигнутого задолго до жизни Заратуштры. «Дашлы-3» — наименование этого памятника на археологической карте, но по значению он, бесспорно, занимает первое место среди других поселений, исследованных экспедицией.

Это было круглое в плане монументальное здание диаметром 135 метров, причем сооруженное сразу, по единому архитектурному плану — несколько колец широких кирпичных стен, вписанных одно в другое.

Ядро архитектурного комплекса — центральный круг диаметром 35 метров с девятью небольшими башенками по внешнему периметру. Внутри обводной стены располагаются обширные прямоугольные помещения, отделанные с завидной тщательностью, штукатурка стен отполирована чуть ли не до зеркального блеска. Интерьеры центральных комнат сохранили необычные архитектурные детали в виде глубоких ниш и кирпичных возвышений, отгороженных от остальной части помещений специальными стенками и украшенных уступчатыми пилястрами. Словом, общая планировка как всего комплекса, так и его отдельных частей свидетельствовала, что назначение этого храма было необычным для того времени. Но каким? Ответ археологи нашли при дальнейшей расчистке центральной части, где наконец удалось Обнаружить сложные по конструкции алтари-очаги, вознесенные на высокие кирпичные платформы. Тщательное изучение их показало, что на них возжигали огонь, по всей видимости, при определенных ритуальных обрядах. Сомнений не осталось — перед нами был храм Огня. К сожалению, время сохранило лишь остатки фундаментов, но, судя по общей планировке и монументальности всего сооружения, нетрудно представить, как эффектно выглядело оно за тридцать пять веков до нас. Одно кольцо кирпичных стен возвышалось над другим, священнослужители возжигали огни в алтарях, дым от которых поднимался высоко вверх, а благочестивые прихожане тянулись сюда со всего оазиса...

Обнаруженный храм — свидетельство того, что культ огня был широко распространен в Древней Бактрии. Традиции его позднее могли быть включены в религиозную систему Заратуштры. Все это выглядело в высшей степени вероятным; но хотелось найти археологические остатки, которые были бы «поближе» ко времени Авесты.

И такие свидетельства были найдены в самый последний полевой сезон экспедиции...

В 1972 году специальный маршрутный отряд экспедиции, возглавляемый молодым археологом из Ташкента Зафаром Хакимовым, продолжал сплошное обследование территории древней Бактрии. Все ближе в сторону древнего Балха прокладывал он свои маршруты по заброшенным степным дорогам, пока машина не уткнулась во вздыбленные пески могучих барханов. Безликие барханы тянулись до самого горизонта, и казалось — здесь нет и не было места живому. И все-таки глаз археолога заметил, что вершина дальнего бархана слегка отличалась по цвету от соседних: на общем желтоватом фоне намечались красноватые пятна разводов, как это бывает от большого скопления битой посуды. Этого было достаточно, чтобы Зафар изменил свой маршрут... А заодно и наши представления о Бактрии.

Как оказалось, именно здесь располагался огромный оазис, где жизнь существовала в первой половине первого тысячелетия до нашей эры, в то самое время, когда зарождалась новая религия и складывались первые тексты Авесты.

Зафар Хакимов обнаружил здесь еще одно круглое сооружение, еще один храм Огня. Налицо бесспорное свидетельство многовековой преемственности архитектурных традиций культовых сооружений Бактрии, за которыми скрывается и преемственность древних верований.

Открытый уголок забытой цивилизации представляет собой подлинный археологический заповедник с городами, пока еще скрытыми под высокими песчаными дюнами. Особенно эффектен один древний город, высокая многометровая цитадель которого едва видна из-за верхушек окружающих барханов: мощная, тщательно продуманная фортификация оборонительных стен с выносными башнями, построенными в столь древнее время, — настоящий сюрприз для археологов. Будущие раскопки покажут, что таят в себе руины вновь открытых памятников, но уже сейчас ясно, что некоторые тексты Авесты могут быть четко «привязаны» к нашим археологическим находкам. Так, экспедицией была раскопана крепость, современная Заратуштре, которую можно описать словами священной книги: «И сделал Иима так, как велел ему Ахура Мазда: месил он глину ночами, разделял на куски руками... И сделал Иима крепостные стены длиной в лошадиный бег по всем четырем сторонам...»

А на другом памятнике этого же времени мы раскопали уникальное захоронение — со всеми почестями в могилу был опущен... баран. И сразу же вспомнились тексты Авесты, превыше многих других достоинств ставящих добродетельный труд землепашца и особенно скотовода. Например, Заратуштра спрашивает у своего ученика: «Сколько существует договоров между людьми?» И тот отвечает: «Таких договоров шесть... Первый договор — устное поручительство, второй — поручительство, скрепленное рукопожатием, третий — поручительство с овцой...»

Эти и ряд других примеров убеждают в предположении, что цивилизация, открытая на землях Бактрии советскими и афганскими археологами, вполне может соответствовать высокой культуре общества, описанного в Авесте. Конечно же, имеются и частные разночтения, и даже несоответствия между данными Авесты и археологическими раскопками, препятствующее окончательному решению проблемы, но бесспорно, что открыты новые перспективы для изучения Бактрийского государства.

В. Сарианиди, кандидат исторических наук

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1973 год

Шаги по тундре

Полярная ночь кончилась

«Джой Бангла!»

Подставь плечо родине!

Вид со второй площадки

Полчаса чистого неба

Интеллектуалы моря в лаборатории

Если они думают, значит, это им нужно

День первый: Монкада

Последние из арунта

Владимир Михановский. Погоня

Эхо Курской битвы

Аксумские стелы

Подводные реки

Экспедиция-72

Александр Силецкий. Впустите репортеров

Перекресток ледовых дорог

Не исчезнувший

Май Шёвалль и Пер Вале. Запертая комната

Там, где жил Заратуштра?