Анна Малышева

Кто-то должен умереть

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

В этом небольшом кафе, как и во всех прочих заведениях подобного рода, посетители делились на три категории. Первые ходили постоянно, поскольку работали в окрестных офисах. Здесь наскоро обедали, «заморивали червячка» после работы, выпивали кружку пива, флиртовали… Вторые заходили случайно, обедали и никогда больше не появлялись – не потому, что качество обеда было низким, а потому, что в другой раз им было не по пути… И были третьи – те, едва взглянув на интерьер, как-то криво морщились и исчезали прежде, чем официантка успевала приветливо улыбнуться.

Интерьер в кафе выглядел убого, цены держались на среднем уровне, а вот готовили здесь отлично. Все в целом производило неопределенное впечатление, и посетители вечно сомневались – то ли ходить сюда постоянно, то ли забыть дорогу… Выкрашенные в коричневый цвет стены, скромная стойка в углу, невзрачные пожилые официантки, от которых сально пахло кухней, туалет с обсыпавшейся кафельной плиткой. И огромные порции, со знанием дела приготовленное мясо, хороший выбор напитков… Во всяком случае постоянные клиенты здесь не переводились.

Глава 1

И в тот майский вечер их было не меньше, чем всегда. Неторопливая, сонно улыбающаяся барменша сразу узнавала старых знакомцев, и ей не нужно было напоминать о том, что подать к столу. Она лениво цедила пиво, снимала с полок бутылки, разливала напитки почти не глядя, с профессиональной ловкостью – высоко подняв локоть, твердо держа кисть над мерным стаканчиком. Попутно женщина отмечала новичков. Вот эта парочка тут впервые – озираются, неуверенно читают меню. Одинокий мужчина заказал кофе. У его ног приютился спаниель – неотъемлемый атрибут кафе. И это немного волновало мужчину – он изредка отдергивал ногу в пыльном ботинке и опасливо глядел под стол. Спаниель внимательно взирал на него карими очами, дружелюбно улыбался и в конце концов уютно улегся на пол, положив лобастую голову на передние лапы.

Кому принадлежала эта собака – никто не знал. Она появилась тут пару лет назад, и до самого вечера весь персонал думал, что спаниель пришел с кем-то из посетителей. Строгостей на этот счет в кафе не заводили, так что сперва на одинокую собаку не обратили внимания. И только когда стали закрываться и в зале не осталось ни единого клиента, официантки обнаружили пса под одним из столиков. Тот сидел и со своей обычной улыбкой оглядывал удивленных женщин.

– Его забыли?

– Бросили?

– Ты чей, котик?

Последнее замечание было более чем глупо, так как существо под столом ни в коей мере на кота не походило, но почему-то именно эти слова и проняли пса до глубины души. Спаниель взвизгнул и бросился в ноги барменше, облизывая ее щиколотки, обтянутые чулками. Та сперва испугалась, потом умилилась:

– Бросили тебя, бедного… А это мальчик или девочка?

Произвели экспертизу и установили, что пес – несомненный кобель. Собака на удивление кротко позволила себя осмотреть, ко всем приласкалась и покорила сердца усталых официанток. На псе был коричневый ошейник из поддельной кожи. Барменша высказала веское мнение – владельцы собак часто указывают свои координаты на обратной стороне ошейника на случай утери пса. Надо снять и посмотреть…

Но пес, неожиданно возмутившись, отпрянул в угол. Его пытались прикормить – он отворачивался от мяса. Хотели приласкать – жался к стене. И только когда ошейник оставили в покое, снова превратился в добродушную, ласковую собаку.

Спаниель так и остался в кафе. В первую ночь его общими усилиями выставили на улицу, но когда пришли открывать – он был тут как тут: ласково смотрел на всех глубокими доверчивыми глазами и как будто улыбался. Когда открылась дверь, немедленно вошел и занял то же самое место под столом. Его покормили, он поел – деликатно, не торопясь, из чего сделали вывод: это воспитанная собака, не бродячая попрошайка. Еще раз попытались снять ошейник, но пес оскалился, и барменша отпрянула:

– Черт с тобой! Жди хозяина, раз так! Ну люди, ну люди! Бросили и ушли!

Официантки пытались вспомнить, кто мог оставить пса, кто сидел за столиком, к которому так привязался спаниель, – но не смогли. Вечером его покормили еще раз, на улицу спаниель вышел сам и добродушно, без тени обиды глядел, как запирают двери.

Третью ночь он провел уже в кафе. За него вступились все – и официантки, и барменша, которая лично выгуляла его в соседнем скверике, чтобы «чего не случилось». Несмотря на отсутствие поводка, пес чинно шел рядом с ней, держа определенную дистанцию, как будто поводок все-таки существовал – только в его воображении. Сделал дело, поел какой-то травки и бодро потрусил обратно. Наутро никаких безобразий не обнаружили и снова восхитились воспитанной собакой.

– Я ее заберу! – решила барменша. – Будет детям игрушка.

Но пес не дался. Он бодро дошел с женщиной до конца сквера, потом, уже менее охотно, пересек дорогу и вдруг остановился – ни туда, ни сюда.

– Котик, – звала его женщина. Эта кличка так и прицепилась к нему с первого вечера. – Идем, ну?

Пес неодобрительно посмотрел в сторону и вдруг, развернувшись, побежал обратно к кафе. Сел у запертых на ночь дверей, и по его морде было видно – он намеревался провести тут всю ночь. Барменша догнала его и развела руками:

– Забастовку устроил?! Своей выгоды не понимаешь! Ну и живи как хочешь!

И в дальнейшем пес в самом деле жил как хотел. Мало-помалу он навязал всему персоналу свои собственные правила. Например, ночевал в кафе. Утром получал тарелку молока, в обед – миску мясных огрызков, вечером – ничего, потому что уборщица все-таки не доверяла терпению собаки и не разрешала кормить его на сон грядущий. Днем спаниель слонялся по кафе, спал за стойкой, изредка выходил на улицу по своим делам, но немедленно возвращался. В дождливые дни гулял и вовсе редко – пес был невероятно чистоплотен, его шелковистая шерсть всегда выглядела ухоженной. Кличка «Котик» устраивала его, как и любое другое обращение. Было ясно, что пес реагирует не на слово, а на интонацию. Его настоящее прозвище так и не удалось установить, так как ошейник он упорно защищал. Наконец, барменша, больше всех с ним возившаяся, махнула рукой:

– Да может, там ничего и нет. Только собаку зря мучаем!

Котика полюбили все. Даже хозяин кафе, про которого одна из официанток говорила: «Такой на лес глянет – лес повянет!», к нему привязался. Иногда, выйдя в зал, давал собаке кусок сахару. Котик принимал сахар с очень церемонным видом, как дипломат на приеме, будто подчеркивая, что сознает дистанцию между собой и таким важным человекм… Хозяину это нравилось. Правда, он не видел, что после его ухода ненавидевший сладкое Котик деликатно выплевывал в угол полурастаявший кусок рафинада.

К посетителям Котик не лез, никогда ничего не просил. Кажется, просить он не умел вообще. И если кто-то от своих щедрот подавал ему какой-нибудь объедок, пес вежливо все съедал и отворачивался. На его породистой морде было написано: «Хорошо, я съем, только чтобы вас не обидеть, вы же постоянный клиент. Но лучше бы вы этого не делали…» Иногда его гладили, чесали за ухом, вступали в бессмысленные разговоры, с какими подпившие люди вообще склонны приставать к детям и животным. «Ты чей такой хорошенький, а? Ну, чего смотришь?» И Котик, покорно терпевший пьяные ласки, отвечал ясным трезвым взглядом карих глаз: «Хватит вам. Ну ей-богу! Шли бы домой».

Барменша давно заметила, что иных посетителей собака упорно избегала. Никогда Котик не сядет рядом с тем-то мужчиной, никогда – с той-то шумной парочкой. Зато неизменно подойдет к молодой девушке, работавшей в соседнем магазине и забегавшей выпить чашку кофе, окажет внимание компании мелких менеджеров из телефонной компании… И уж конечно не из-за подачек. Сегодня у него появился новый объект симпатии – одинокий мужчина за угловым столом. Мужчина явно этому не рад и все время отдергивает ноги, будто боится, что собака укусит. Но чтобы Котик кого-то укусил? Чтобы подал голос?

В кафе наступило затишье. Все сидели за столиками и ели. Под потолком расплывался табачный дым и гул голосов. Барменше внезапно пришло в голову, что в самом деле никто еще не слышал голоса приблудного спаниеля. «Хотя бы тявкнул, что ли, – подумала она, проверяя наличие чистых бокалов, предчувствуя своим опытным барменским сердцем, что вскоре поступит заказ на большую партию пива. – А все-таки хорошо, что я не взяла его домой. Чужая собака, неизвестно еще, что с ней…»

И вдруг, будто в ответ на ее мысли, пес вскочил с пола и взвыл. Посетители вздрогнули, официантка, несущая поднос, резко обернулась.

– Что с тобой? – испугалась барменша. – Ну-ка, иди сюда!

В первый момент она подумала, что псу отдавили лапу – такое бывало. Но ведь раньше Котик терпеливо сносил подобные превратности судьбы. Тут было иное – собака, будто взбесившись, металась под столом и выла – так выразительно, будто пыталась заменить своим атональным воплем не положенную ей от природы человеческую речь.

– Да иди же ты!

Котик метнулся под стойку и замер, будто умер. Барменша растерянно поглядела на него, перевела взгляд на посетителей. Все казались встревоженными, только парочка, тихо читавшая меню, как будто ни на что не обратила внимания. Женщина за столиком подняла палец, призывая официантку. Та подошла. Несколько слов, пара кивков – и заказ был сделан.

– Ты с ума сошел, – ворчала барменша, разливая пиво. Обращалась она к собаке, сжавшейся под прилавком в комок. – Очумел?

Но Котик не отвечал. Он даже не поднял ласковых, всегда разумных глаз, а лежал, как будто пытался скрыться от всего мира, свернувшись в клубок. Барменше стало не по себе. Она, как все люди ее профессии, повидала многое. Вдребезги пьяных людей. Слезы. Откровения, которые выплескивались на столики вместе с пролитым пивом. Драки, которые, к счастью, оканчивались приездом милиции. Да что там! Но чтобы Котик завыл…

Парочка заказала два салата, зелень, шашлык из курицы, бутылку сухого красного вина и минеральную воду. Сперва подали воду и вино, потом зелень, далее салаты… Шашлык готовился на кухне. И все было хорошо, все шло по порядку, не считая странной позы Котика, который упорно не выходил из-за стойки. Барменша тряхнула ногой, скинув разношенную туфлю, погладила собаку босыми пальцами. Та лежала как мертвая.

«А вдруг умер? – подумала женщина. – Вот был бы номер! Собака в кафе сдохла! И без того его прячем от санэпиднадзора!»

Однако вместе с этой резкой, практичной мыслью пришло и другое. Сожаление? Страх, передавшийся с необъяснимым воем пса? Если умер – что делать? Куда его тащить? Где хоронить?

Но тут Котик поднял голову и искоса взглянул на нее. Барменша успокоилась.

«Старый, наверное, стал, а старики все с причудами, что люди, что псы! Мы же ничего о нем не знаем».

Удостоверившись, что пес жив, она принялась наблюдать за парочкой у окна. В основном за мужчиной – тот был в ее вкусе. Неправильное, но обаятельное лицо, синеватая тень щетины на смуглых щеках, коротко подстриженные черные волосы. Он играл вилкой, но почему-то не ел. Это удивляло барменшу – она давно усвоила, что мужчины начинают есть немедленно и уничтожают закуски до того, как подали основное блюдо, а после томятся. «Шашлыка хочет, – догадалась она. – Ничего, подождет. Полчаса как минимум!»

Мужчина положил вилку на скатерть и отвернулся к окну. Еще не стемнело, жалюзи не опустили, и снаружи были видны силуэты прохожих. Сиреневые майские сумерки – такими они бывают лишь в Москве – постепенно гасили цвета, и только габаритные огни проезжавших мимо кафе машин становились все ярче. Барменша подумала о том, что надо бы приоткрыть окно – в зале душно, а на улице такой чудесный вечер… Взглянула на часы – сегодня засидятся до одиннадцати как минимум… В такие вечера сидят долго. Хорошо для выручки, плохо для семьи барменши, которую тоже нужно кормить и обслуживать. Но ее досада была мимолетной – в такой вечер расстраиваться трудно. Она подосадовала лишь на то, что до сих пор не вынесли на улицу столики с тентами – давно пора, погода позволяет. Тогда в зале будет почти пусто и она не будет так задыхаться от табачного дыма – к вечеру под потолком гуляют сизые облака…

Мужчина взял вилку, подозрительно ковырнул салат и отодвинул от себя тарелку. Барменша сдвинула брови: «Это еще что? Да ты сперва попробуй!» Спутница заинтересовавшего ее клиента тоже взглянула на стол и отвернулась к окну. «И чего пришли? – недоумевала женщина за стойкой. – Не едят, не пьют, не разговаривают… Сидят как чужие. Наверное, поссорились. Любовники – точно!»

Как правило, она никогда в таких вещах не ошибалась – даже с первого взгляда. Когда клиент становился постоянным, о нем неизбежно узнавали больше. Завязывались доверительные отношения с персоналом. Делились подробностями о бизнесе, семейном положении, здоровье. Но Рая – так звали барменшу – не нуждалась в длительном контакте, чтобы вынести свой вердикт, особенно если дело касалось парочек. Эти вот – сослуживцы, «она» ему нравится, «он» ей – нет, зато «он» платит за обед, потому «она» с ним и ходит. «Морочит голову парню!» – решала Рая и попадала в точку! А эти двое – студенты, заказывают только пиво, изредко орешки, сидят часами и флиртуют, иногда слишком повышают голос, отчаянно курят и никак не могут решить – сходиться им или нет? Так и оказывалось. Вот за тем столиком служебный роман, а за тем – любовный треугольник. Была среди постоянных посетителей и семейная пара – законные муж и жена, что очень поражало барменшу. Втайне она им завидовала – это как же надо относиться друг к другу, чтобы после восьми лет семейной жизни все еще ходить вместе в кафе, смотреть друг другу в глаза, смеяться, тратить деньги на обед, который дома, конечно, обошелся бы в три раза дешевле?!

А что сказать об этих двоих у окна? Ну, мужчина хоть куда, а вот женщина… Не поймешь – то ли нервная, то ли нездорова? Очень бледное узкое лицо, небрежно растрепанные волосы, никакой косметики… И постоянно теребит, скручивая, угол скатерти, который уже превратился в жеваную тряпку. Барменша задумалась. «Любовники, – решила она наконец. – Он ее бросает. И понятно, почему – от такой красавицы радости немного».

Она снова проверила собаку ногой, пес тихонько заворчал. Раиса вздохнула. Если у собаки вконец испортится характер, в кафе ее не оставишь. Хозяин станет коситься, посетители будут недовольны. И куда его – на улицу? Пес не вынесет, умрет. Слишком деликатен, слишком непрактичен… Она не могла вообразить Котика, залезающего в помойку, – ее даже передернуло от этой возможной картины.

Из кухни вынесли шашлык, поставили перед парочкой. Рая сощурилась: «Уж теперь-то вас проймет!» Кафе славилось своими особыми маринадами – повар был грузин и пряностей не жалел, сам их где-то покупал или выписывал с родины. Мужчина действительно взял вилку и съел кусок мяса. Жевал с удовольствием, однако по-прежнему смотрел в окно. Женщина отодвинула стул и подошла к стойке.

– Где можно помыть руки?

Голос у нее был на удивление мелодичный. Казалось даже, что она нарочно выпевает слова, и это придавало ее выговору нечто манерное. Раиса указала на дальнюю белую дверь:

– Туалет там.

Дверь закрылась, послышался щелчок запираемого изнутри замка. Мужчина за столиком продолжал есть – теперь уже с явным удовольствием, как будто отсутствие подруги мигом добавило ему аппетита. Рая, глядя на него, с удовлетворением думала, что он придет сюда еще не раз. Да, кто-то гонится за красивым интерьером, кому-то зазорно пойти в такое кафе, как у них, но для настоящих гурманов самое главное – вкусная еда. А уж с этим здесь…

Котик неожиданно вскочил и, уставившись на барменшу, взвыл. Та отшатнулась:

– Тихо ты!

Пес не послушался и снова подал голос. «Да что ему нужно? – почти в панике думала женщина, лихорадочно соображая, как незаметнее убрать собаку из зала. – На кухню его! Нет, на улицу – пусть проветрится!»

Но как выгнать собаку? Поводка не было. Взять за ошейник и выставить – немыслимо, пес не позволял прикоснуться к ошейнику. Идти сама собака не желала – это было ясно.

– Гулять! – зашипела барменша. – Иди гулять!

Она покинула пост и пошла к двери, надеясь, что пес последует за нею. Но, обернувшись, увидела, что спаниель и не думал выполнять обычный ритуал вечерней прогулки. Он занял позицию перед дверью туалета и продолжал стонать – иначе эти звуки назвать было невозможно. В них было что-то настолько пугающее, древнее, что все посетители разом перестали есть, пить и общаться. Теперь они не сводили глаз с собаки. Барменшу пробрал мороз, хотя из приоткрытой двери тянуло теплым ветром, а в самом кафе было душно.

«Ой, Котик, ты не взбесился ли?!» – обморочно подумала она.

И бросилась к двери туалета. Схватила собаку за ошейник – этот маневр удался впервые – и потащила прочь. Пес дико завыл, обнажая желтоватые зубы, и, с неожиданной силой вырвавшись, принялся скрести белую дверь когтями. Рая потрясенно выпрямилась.

– Что это такое! – пробормотала она, не решаясь вновь прикоснуться к собаке. – Ты и впрямь взбесился?!

Последнее слово оказалось роковым для вечерней выручки. Посетители один за другим принялись подниматься из-за столов и покидать кафе. Это было просто – здесь расплачивались сразу после сделанного заказа, – так что никто никого не останавливал. Официантки метались вокруг обезумевшего пса, пытаясь его утихомирить. Ему совали подачки, называли ласковыми именами, пытались гладить – бесполезно. Спаниель выл, задирая породистую морду, на которой прежде не было иного выражения, кроме дружелюбия и доброты. Но теперь – только страх, первобытный ужас.

Рая первая взяла ситуацию под контроль. Она одновременно схватила пса за холку и за спину и мощным рывком откинула от двери туалета. Котик, пролетев пару метров и будто придя от этого в себя, моментально спрятался под стойкой. А барменша принялась стучать в дверь:

– Послушайте! Что у вас там?!

В голове возникла пугающая мысль – женщина сидит в туалете больше десяти минут. Ненормально? Нет, почему же? Ведь женщины всегда проводят в таких местах больше времени, чем мужчины. Возможно, она там пудрится, красится, возможно, ей стало нехорошо… Но почему она не отреагировала на дикий вой под дверью? Испугалась? Да так, что и на человеческий голос не отвечает?

– Откройте дверь, пожалуйста, – сказала Рая непререкаемым тоном – тоном настоящей барменши, повидавшей на своем веку всякое. – Скажите, вам нехорошо?

«Почему нехорошо, с чего? – лихорадочно думала она, дожидаясь ответа и краем глаза отмечая почти опустевшие столики, появление хозяина, испуганные лица официанток. – Если бы перепилась – тогда ладно. Но она даже не прикасалась к вину!»

Она обернулась к сослуживцам:

– Кажется, там что-то случилось. Я сразу поняла, что с ней что-то не так. Бледная, как смерть, ничего не съела.

Хозяин – полный, желтолицый мужчина – властно постучался и строго попросил ответа. Когда ответа не последовало, велел позвать из подсобки Колю-грузчика и сломать дверь.

Ждали молча. Когда явился Коля – сутулый, тощий мужик с опухшим лицом – и вложил между створкой и косяком двери лезвие топора, которым рубили мясо, женщины отшатнулись.

– Н-ну? – недовольно спросил Коля безмолвную дверь. От косяка отвалилась щепка. Дверь открылась.

Женщина, так и не оценившая достоинств местной кухни, была мертва. Под потолком туалета, довольно высоким, проходила проржавевшая водопроводная труба. За эту трубу она перекинула свой длинный газовый шарф, для чего явно пришлось встать на края унитаза. Для этого она сняла туфли – они стояли рядышком, на удивление аккуратно. Ее ноги в чулках не касались пола. Лицо было повернуто к стене, и только потому многим из официанток не снились кошмары – они не видели смертной гримасы, исказившей это непримечательное, бледное лицо.

Барменше кошмары снились. Во сне она часто видела эту парочку у окна, слышала вой Котика, звук крошащегося под топором дерева, крик подруг… Она никогда не думала, что смерть чужого человека может произвести подобное впечатление. Во всяком случае тогда она держала себя в руках. В тот момент у нее были вполне трезвые, рациональные мысли. С трудом оторвав взгляд от туфель на полу – почему-то эта деталь поразила ее сильнее всего, – она вдруг сообразила, что среди людей, собравшихся у двери, нет того, кого это происшествие должно касаться ближе всех. Рая обернулась, чтобы позвать спутника женщины, но увидела, что столик пуст. Стояли тарелки – полные и полупустые, ополовиненная бутылка вина. В пепельнице еще дымился окурок. А вот клиента не было.

* * *

В сумочке, сиротливо висевшей на спинке стула, были найдены кое-какие документы. Паспорт на имя Юлии Федоровны Чистяковой, 1970 года рождения, москвички, замужней, бездетной. Фотография полностью отражала внешность покойной – то же невыразительное, бледное лицо, неряшливо причесанные волосы. В него было вложено свидетельство о браке – документ довольно неожиданный, ибо кто его носит с собой каждый день? Юлия Федоровна была замужем за неким Рудниковым Николаем Константиновичем, родившимся на два года раньше нее, во Владивостоке. Брак был заключен три года назад.

Кроме того, в сумочке находились: пудреница, помада, ключи на связке, общим числом пять, щетка для волос, зубная щетка в нераспечатанной упаковке (что было отмечено особо), шоколадная конфета и проездной на метро, из которого осталось две неиспользованные поездки.

И еще записка. Собственно, запиской это было считать нельзя. Клочок линованной бумаги, вырванный откуда-то нервной, злой рукой. Ни даты, ни подписи, никаких объяснений случившемуся. Только несколько слов, которые всех озадачили.

«Кто-то должен умереть».

Благодаря тому что барменша неотлучно присутствовала при появлении милиции, сразу выяснилось, что клочок был оторван от копии счета, которую после расплаты за ужин положили на столик. Куски совпадали идеально. Барменша не могла вспомнить, чтобы женщина что-то писала, но в конце концов она ведь не все время наблюдала за парочкой…

Домой она шла нога за ногу, вороша в памяти все подробности минувшего вечера, внезапно обратившегося в кошмар. «Взять да повеситься, – думала Рая. – До чего нужно довести человека! А этот тип? Куда он делся? Когда сбежал? Котик начал выть, я сдуру брякнула, что собака взбесилась, люди побежали прочь… Ну а этот? Он же видел, что подружка заперлась в туалете. А пес был рядом, и если бы она вышла, сразу бы вцепился в нее… Если бешеный, конечно. Но Котик с ума не сошел, нет! Не такой это пес! Он предчувствовал! Клянусь – предчувствовал, понимал, что сейчас что-то случится, вот и подал голос! Этому красавчику надо бы встревожиться, а он сбежал вместе со всеми! Ну и проходимец… Можно сто раз поссориться, но нельзя же так бросать человека!»

И чем было ближе к дому, тем больше барменша чувствовала усталость и даже ненависть к людям, которых она многие годы поила, кормила, безропотно обслуживала и по-своему любила. Да, ей нравилась ее профессия, но если бы кто-то сказал ей, что наступит такой вечер и придут такие клиенты…

«А пес? – подумала она, уже подходя к подъезду – Рая жила неподалеку от кафе. – Заперли бедного – так из-под стойки и не вылез. Испереживался… До чего же умная собака! Если бы мне догадаться, что Котик воет к покойнику, мы бы сразу сломали дверь и, может быть, успели бы…»

Милиция еще раз наведалась в кафе, а потом все пошло по-прежнему. Или почти по-прежнему. Никто из клиентов, бывших тут в злополучный вечер, не видел ни взлома двери, ни трупа, но слухи все равно разошлись, хотя хозяин отдал приказ держать язык за зубами. Рае пришлось вынести немало неприятных минут, рассказывая клиентам о том, что тут случилось. Лгать было глупо, потому что сюжет даже показали в какой-то криминальной хронике, и хотя название кафе не было упомянуто, постоянные клиенты узнали интерьер.

А в общем вскоре все утихло и вошло в обычное русло. Обеды и ужины, бесчисленные кружки пива и чашки кофе… О «той истеричке» почти никто не вспоминал. Спаниель вел себя тише воды ниже травы, голоса подавать не пытался, и было лишь одно изменение в его повадках – он совершенно перестал подходить к посетителям. Лежал под стойкой, рядом с ногами барменши, дремал, изредка приоткрывая глаза и уже безо всякого энтузиазма оглядывая окружающий мир. «Стоит ли вставать, если вокруг происходит такое?» – как будто сомневался он.

От представителей милиции Рая получила четкие указания – немедленно позвонить куда следует, если она вдруг углядит среди клиентов того смуглого мужчину, спутника погибшей. Она пообещала все исполнить и первые дни в самом деле ждала этого человека, нервничала, у нее все валилось из рук. Но ожидание затягивалось, и барменша мало-помалу начинала понимать: «тот» не придет. «Если бы хотел узнать, что с подругой, давно бы пришел. Нет, он возвращаться не собирается! Что такое вышло между ним и этой несчастной? Как он ее довел до петли? Записку-то она написала за столиком, на нашем счете, значит, и решение приняла прямо тут. Я даже точно знаю, когда – после того, как им принесли вино! Он сразу заплатил за весь заказ, и ему оставили копию счета. Что же случилось? Ведь они молчали, даже друг на друга не смотрели! Дело нечистое… Нет, он не придет».

* * *

Благодаря тому что при самоубийце были документы, дело пошло быстро. В тот же вечер наведались к ней домой. Она жила в центре, в одном из переулков возле Яузского бульвара. Дверь подъезда была оснащена кодовым замком, который, впрочем, можно было отпереть и при помощи магнитного ключа. Ключ был на связке, но представители власти все-таки набрали номер квартиры. Тут же откликнулся мужской голос. После недолгих расспросов дверь с жалобным писком открылась.

– Юля? Вы не шутите? – Пожилой мужчина явно не знал, на каком свете оказался. Он впустил нежданных гостей в темную прихожую, причем света не зажег, метнулся куда-то вглубь квартиры, вернулся, что-то уронил впотьмах…

– Кем вы приходитесь Чистяковой?

– Отцом, – немедленно ответил тот и вдруг обрушился на табурет в углу, едва не повалившись вместе с ним на пол. – Мне что-то нехорошо…

Поговорить с ним удалось лишь через сорок минут. Все это время мужчина находился в таком состоянии, что у следователя являлась мысль вызвать «скорую». Но хозяин, которого уложили на постель, отвергал любую помощь и только закатывал глаза, будто единственным средством прийти в себя было для него созерцание довольно облезлого потолка.

Квартира оказалась мрачной, обширной, и было ясно, что ремонта в ней не было долгие годы. Повсюду в углах – протечки, паркет визжал, темные дубовые шашки подпрыгивали под ногами, а когда в ванной неожиданно раздался душераздирающий рев, следователь с непривычки подскочил. Но это оказалась водопроводная труба.

Собственно, дело было скорее экстравагантным, чем интересным. Имелся явный случай самоубийства, причем у женщины можно было предположить истерию. Самоубийца предпочла привлечь к себе всеобщее внимание, наложив на себя руки в общественном месте. Имелась предсмертная записка, написанная в последние минуты жизни – о времени красноречиво свидетельствовал торговый счет. Обыск ее сумки не дал никаких интересных результатов – ни оружия, ни наркотиков. Впрочем, насчет наличия наркотиков и алкоголя в ее крови выводов еще сделано не было.

И в общем, дело гроша ломаного не стоило. По свидетельству барменши, женщина в последние минуты своей жизни очень нервничала и явно была в ссоре с кавалером. Но возникало несколько вопросов.

Кто был этот мужчина? Почему он так предусмотрительно скрылся из кафе, если не ожидал подобной развязки? Странным казалось и содержание короткой записки. Следователь прочел ее несколько раз, и сперва текст не показался ему необычным, но потом его кое-что насторожило.

«Кто-то должен умереть». Не «я должна», а именно «кто-то». Тут было что-то неясное, и это не нравилось ему больше всего.

Наконец хозяин пришел в себя. Он сам сходил в кухню, напился воды из-под крана, еще раз выслушал расказ о том, как умерла дочь, спросил, где тело, как его забрать, и в дальнейшем держался с относительным самообладанием.

– А где муж вашей дочери? – задали ему вопрос. Первой версией насчет загадочного незнакомца в кафе была именно эта. Предполагаемый развод – иначе для чего самоубийца принесла с собой свидетельство о браке?

– Муж? – пробормотал тот. – Который?

– То есть?!

– Первый, второй или третий?

Следователь оторопел. С паспортом Юлии Федоровны он ознакомился самым подробным образом и обнаружил там всего одну запись о браке. Правда, паспорт был нового образца и выдали его всего несколько месяцев назад.

– Вот этот, – и он показал мужчине свидетельство о браке. Тот взглянул и отмахнулся:

– Не знаю. Я его видел-то несколько раз.

– А фотография его у вас есть?

– Нет, – как будто даже с обидой ответил тот. – Зачем он мне?

– Но… – Следователь слегка растерялся. И эта квартира, и этот человек начинали производить на него неоднозначное впечатление. Казалось, все было так просто, сумрачно и буднично… И в то же время чего-то он не понимал – чем дальше, тем больше.

– А выглядел он, – продолжал припоминать хозяин, – вроде как вы. Среднего роста, плечистый, глаза серые… И бородка. Хотя я давно его не видел – может, он ее сбрил.

– Блондин, брюнет?

– Блондин!

Деталь не совпадала с описанием барменши, но внимания на это обращать не стоило. Цвета глаз барменша припомнить не могла – мужчина сидел слишком далеко от стойки. Но зато отлично помнила проступившую синеватую щетину на щеках – а это исключало то, что мужчина был перекрашенным блондином.

– Он курил?

– Что? – растерялся хозяин. – Да… Нет… Не помню! Почему вы спрашиваете?

– Вы что же – совсем с ним не познакомились, с зятем?

Тот отмахнулся:

– Очень нужно! Ее дела – это ее дела, а меня это не касается. Если хотите – посмотрите: вот тут она жила.

– А где жил ее муж? Не с нею?

– Понятия не имею, где он обитал. Поженились, Юля познакомила его со мной – и делу конец. Говорю – он тут был раза три. В последние годы вроде бы они не виделись.

– Собирались разводиться?

– А кто их знает! Я не спрашивал – какое мне дело! Третий раз замуж вышла, так что мне переживать? Может, вышла бы и в четвертый…

Мужчина говорил все с большим раздражением и, казалось, без особой любви к погибшей дочери. Было видно, что настойчивые вопросы следователя подняли с его души всю осевшую на дне муть, все обиды и неприятные вопроминания.

– Вот, сами ищите, что хотите! – он настежь распахнул дверь в конце коридора. За нею обнаружилась большая комната в два окна. Следователь только мотнул головой – вся его квартира, где он обитал с женой и маленькой дочкой, была такого же размера.

Эта комната как будто попала сюда из другой квартиры – контраст был очень велик. Вместо запотевших, линялых обоев – нежная пастельная краска. Евроокна, блестящий пол из ламината. Мебели немного, но вся стильная: огромная низкая кровать под ярким синим покрывалом, несколько стульчиков из хромированной стали, в углу компьютер, под самым потолком на подставке привинчен телевизор. На полу у окна – огромная, и недешевая, драцена. Следователь моментально оценил растение, поскольку жена все просила купить драцену, а он все отговаривал ее: займет много места, дорого, и вообще – зачем? Она же настаивала. Но это растение, уходящее тремя раскидистыми кронами в потолок, было куда внушительней того, которое присмотрела в магазине его супруга.

– Сделала все, как в дешевом телесериале, – неожиданно заявил за его спиной осиротевший отец.

– Что?! – очнулся следователь.

– Все по моде. Своего-то вкуса нет. Не было, – поправился он. – Ей главное было – чтобы не хуже, чем у других.

Он говорил с неприязнью, как будто его оскорблял контраст нарядной, дорого обставленной комнаты с остальной частью квартиры, где обитал он сам.

– Ваша дочь жила здесь одна?

– Да.

– Но к ней кто-нибудь приходил в гости? Мужчины, подруги?

Отец покачал головой:

– Я в ее дела давно не вмешивался. В последние дни мы даже не разговаривали, поссорились.

– Из-за чего?

– А вам и это надо знать? – довольно язвительно переспросил тот. – Из-за денег. Отцу родному жалко лишний рубль дать, а другим – пожалуйста. Нет, мне уже ничего не надо, ее-то, дуру, было жалко. На что тратится? В холодильнике пусто, сама ходит как чумичка, хоть бы оделась прилично. Я ей сказал: «Будешь дальше так себя вести – никогда нормально замуж не выйдешь, так и будут тебя бросать. А ты не маленькая, тебе тридцать три года. Пора о будущем подумать!»

– А на что же она тратила деньги? Где работала? – спросил следователь, снова оценивая интерьер.

– То здесь, то там. Вечно у нее было так! Найдет хорошую работу, а через два месяца говорит: не сложились отношения с коллективом, ухожу. А тратилась на пустяки. Думаю, на мужиков, – резко заметил отец. – Все никак не могла так замуж выйти, чтобы раз и навсегда. Внешность у нее была не то, чтобы…

Следователь безмолвно согласился.

– Ну, она и думала их деньгами увлечь. Дура – нет?!

– И все-таки подумайте, может, был среди ее знакомых…

Но когда хозяин квартиры услышал описание внешности того мужчины, что был с Юлией Федоровной в последние минуты, он только развел руками. И сказал, что все может быть – ведь его дочь, как на грех, умудрялась выбирать в спутники жизни привлекательных мужчин, хотя не стоило бы ей этого делать. Добавил также, что, по его мнению, все зарились не на дочь, а на ее квартиру – слепому ясно, поскольку все три мужа, как на подбор, были иногородние.

– И она всех сразу прописывала. Потом, когда разводилась, правда, выписывала, проблем не возникало… Но я все равно волновался – ведь так можно и на улице остаться! Нет, грех жаловаться – кое-какие мозги у нее были. Вот счастья не было.

И вдруг, совершенно неожиданно, мужчина заплакал. Это настолько не вязалось с его последними, холодными и даже циничными высказываниями о родном детище, что следователь растерялся. А потом подумал, что, вероятно, истерия в этой семье – наследственная, и еще – драцену он жене не купит, как бы та ни просила. Потому что ни одна драцена еще никому счастья не принесла.

Глава 2

Расследование двинулось по двум направлениям. Главным образом пытались выяснить личность смуглого брюнета, так загадочно (и главное, своевременно) исчезнувшего из кафе, а также найти последнего мужа покойной, поскольку та почему-то захватила с собой свидетельство о браке. Никто не знал, являлись ли эти мужчины одним и тем же человеком и для чего блондину с бородкой нужно было бы маскироваться под брюнета с щетиной, но все-таки поиски шли.

Для обнаружения брюнета решили обследовать сослуживцев покойной, и обнаружилась странная вещь. В вещах Юлии Федоровны, среди прочих бумаг, обнаружили и трудовую книжку. Единственная запись в ней свидетельстствовала лишь о том, что она окончила гуманитарный вуз. Запись была сделана одиннадцать лет назад. Далее – пробел. Это не согласовывалось со свидетельством ее отца, который уверял, что дочь периодически устраивалась на работу. Обратились в местную налоговую инспекцию. У Юлии Федоровны Чистяковой не оказалось даже ИНН. Следовательно, женщина налогов государству не платила и вернее всего нигде не работала. Во всяком случае не работала легально.

То был первый тупик. Второй оказался намного загадочней.

Сперва все шло очень гладко. В местном ЗАГСе и паспортном столе Рудников Николай Константинович был известен. Узнали его паспортные данные, получили ксерокопию фото. Внешность совпадала с той, которую описал отец покойной. Рудников до сих пор был прописан на жилплощади жены и не выказывал никаких письменных намерений оттуда исчезнуть.

И все-таки исчез. О нем было практически ничего неизвестно, кроме места прописки да адреса, с которого он убыл в Москву. Связались с Владивостоком…

И в последних числах мая получили ответ. Следователь, который вел дело, даже не рассчитывал на подобную расторопность и морально был готов к обычной рутине. Он занимался совсем иными делами, когда неожиданно узнал, что Рудников Николай Константинович, тридцати одного года от роду, выбывший из Владивостока три года назад и прописанный в Москве, был найден мертвым в родном городе две недели назад, с несколькими ножевыми ранениями в области живота, в районе вокзала. Он сошел с московского поезда – это было очевидно, поскольку при покойном имелся билет. На ограбление не указывало ничто. На покойнике сохранилось обручальное кольцо, часы, позолоченный крестик. Неподалеку обнаружился пакетик с кедровыми орешками. А родня покойного, состоявшая из матери с бабушкой, клялась и божилась, что их Коля возвращался из Москвы с большой суммой денег, но как раз денег-то при нем обнаружено не было.

Таким образом, дело приобрело совершенно иной оборот. Погибла целая семья, причем один из супругов был убит и ограблен. Происхождение пропавших денег также оставалось загадкой, но недолго. Вскоре из Владивостока пришла еще одна информация. Оказалось, что покойный Рудников приблизительно за месяц до смерти продал принадлежавшие ему две японские иномарки – подержанные, но в хорошем состоянии. Об этом удалось узнать от его старого приятеля, также жившего во Владивостоке. Он-то и помогал найти покупателей и, узнав о смерти друга из криминальной хроники, тут же обратился в местные органы власти.

Также постепенно выяснялись отношения покойного с женой. Рудников три года назад действительно оказался по делам в Москве, там познакомился с молодой женщиной, завязал с нею тесные отношения, а вскоре и женился. Первое время он всерьез собирался остаться в Москве и завести там новое дело. Жена прописала его у себя. Когда он звонил родственникам или друзьям на родину, то всегда говорил, что отношения у него с Юлией отличные. Та даже как будто собиралась с ним во Владивосток – навестить новых родственников. В Москву, правда, молодые гостей не звали. Мать и бабушка Рудникова не обижались, тем более что были очень рады этой свадьбе. Во-первых, парню было тогда уже двадцать восемь, а о женитьбе он все еще не думал. Во-вторых, жена-москвичка – это что-нибудь да значит. Они никогда не говорили с Юлией по телефону, не получали от нее ни писем, ни даже просто приписок в кратких посланиях Рудникова. Правда, сын выслал свадебное фото. Невеста, как сказали обе женщины, не показалась им красивой, но в конце концов счастье не во внешности.

Однако вскоре отношения супругов заметно ухудшились – это было ясно даже на расстоянии. Когда он звонил домой, то либо отзывался о жене сухо, то вообще не называл ее имени. Если спрашивали о ней – отшучивался, но как-то невесело, и быстро менял тему разговора. Мать и бабушка забеспокоились, но настаивать и расспрашивать из деликатности не стали. В конце концов сын сообщил, что едет домой.

Он ненадолго приехал, и тут уж его засыпали градом вопросов. Рудникову пришлось отвечать. Он признался, что они с Юлей не сошлись характерами, что она слишком жадная, требовательная, и он перестал понимать, что ей нужно от него и вообще от жизни. Он хотел детей – Юля наотрез в этом отказала, сославшись на свою занятость и сказав, что для младенца у нее времени нет. Жили они с молодой женой тоже как-то странно. Увидев обширную московскую квартиру в самом центре, Рудников, разумеется, мог предполагать, что жить они будут там. Он познакомился с отцом Юлии, даже выпил с ним в честь приятной встречи, но дальше дело не пошло. Он всего несколько раз переночевал у жены, причем та была явно недовольна. Она говорила, что вышла замуж не для того, чтобы остаться тут же, под крылышком у родителя, и велела снять квартиру. К тому времени Рудников уже нашел работу в автосервисе – руки у него были золотые, а устроиться помогли старые знакомые из Владивостока, давно обосновавшиеся в столице. Квартира была крохотной, неуютной, и жена не сделала ничего, чтобы привести ее в порядок. Сперва она жила с ним там, потом все чаще стала возвращаться в прежнее гнездо, к отцу. Муж возмущался, жена пожимала плечами.

– Он говорил, что жена постоянно требовала денег, – сообщила мать Рудникова. – Отказывала ему… Ну, в интимной близости… Коля даже развод ей предложил, но она сказала – зачем? И он не настаивал.

Судя по ее словам, в последнее время отношения супругов превратились в чистую формальность. И только совсем недавно сын, позвонив домой из Москвы, сообщил, что отношения опять налаживаются.

– Я так удивилась! Он же говорил, что у него появилась подруга, и тут вот опять…

Весной Рудников снова ненадолго вернулся во Владивосток. Жил у матери, но дома бывал очень редко – все где-то пропадал, устраивая некие дела. Мать ничего о них не знала. Наконец он сообщил, что опять едет в Москву, на этот раз все будет по-другому. Он сказал, что ему надоело жить между двух городов и двух огней (имея в виду жену и подругу) и он наконец решил прочно обосноваться в столице и сделать окончательный выбор. Улетел он на самолете.

– И вскоре опять звонок: «Мама, еду, не встречай!» – Женщина плакала. – Я спрашивала: что у вас там происходит? А он ответил: все кончено, в Москву больше не вернусь. И еще сказал так: «Ни о чем не беспокойся, на шею вам не сяду, везу с собой деньги».

Но денег, как отмечалось в отчете об освидетельствовании тела, при Рудникове так и не оказалось.

Хронология дела была достаточно прозрачна. Пятого мая, вечером, жена Рудникова по непонятным причинам покончила с собой в кафе. Самоубийство было бесспорным – дверь оказалась запертой изнутри, никаких следов насилия, множество свидетелей, никаких других выходов из санузла, предсмертная записка. Семнадцатого же мая, двенадцать дней спустя после гибели супруги, был убит Рудников. Убит и ограблен, если верить свидетельству его матери, что тот возвращался из столицы со значительной суммой денег. Что это могли быть за деньги и откуда он их взял? Возможно, это была немалая сумма, вырученная им от продажи двух машин. Но машины продавались во Владивостоке, так что деньги он явно отвез в Москву… И почти тут же вернулся с ними обратно? Был ли Рудников в Москве в день смерти жены? Вероятно, да – судя по дате проданного ему железнодорожного билета.

Проводница поезда опознала Рудникова с легкостью – за тот немалый срок, когда пассажиры поезда «Москва – Владивосток» находятся в замкнутом пространстве вагона, все сживаются и начинают узнавать друг друга в лицо. Она даже вспомнила, на какой из станций покойный купил пакетик кедровых орешков – вместе покупали.

Проводница еще потому отлично запомнила Рудникова, что тот не имел с собой почти никаких вещей – пакет да барсетка. Еды тоже не взял – с самого начала пути питался чем придется, покупая местную снедь на станциях. Держался спокойно, часто заказывал чай. Не пил водки!

– Симпатичный, сдержанный, он мне понравился. Все бы пассажиры такие были!

Она моментально опознала фото Рудникова, а вот фоторобот брюнета, сделанный с помощью персонала кафе, отвергла:

– Такого в моем вагоне не ехало!

* * *

Место работы Рудникова удалось найти с легкостью. О нем отзывались отлично. Видимо, у парня в самом деле был недюжинный талант к механике. Он отличался хорошим, легким нравом, не пил, ни с кем не ссорился… Единственное, что было в нем неприятно для сослуживцев, – скрытность во всем, что касалось его личной жизни. С ним невозможно было пооткровенничать, он всегда держал некую дистанцию. Например, никто не знал о его жене. О подруге тоже бы не знали, если бы не видели ее. Двое независимых свидетелей описали ее как молодую симпатичную девушку лет двадцати с лишним, улыбчивую, модно одетую, коротко подстриженную. Она порой встречала Николая после работы.

– А имени он не называл.

Адреса квартиры, которую снимал Рудников, также пока найти не удалось. Тот никого не приглашал в гости, в паспорте значилось место последней прописки, а вместо домашнего телефона он везде указывал мобильный.

И что было примечательно – девушка, чью внешность все хорошо запомнили, еще раз явилась сюда в мае – уже после того, как Рудников уволился. Она выглядела растерянной, спрашивала о нем, но никто не смог ей помочь. С тех пор девушку не видели.

* * *

Поскольку все, что удалось узнать о Рудникове, мало прояснило дело, занялись Юлией Чистяковой. И то, что выяснилось при этом, окончательно всех озадачило. В местном ЗАГСе, где были зарегистрированы все три ее брака, запросили паспортные данные первых двух мужей, послали запросы на их прежние, провинциальные адреса, в надежде с ними пообщаться и получить какие-то сведения о покойной. Надежд на это было немного, однако полученные факты придали делу совершенно неожиданный оборот.

Ее первый муж, родом из Рязани, пропал без вести восемь назад. На родину он не вернулся. То же самое пять лет назад случилось и со вторым супругом Чистяковой, уроженцем Новгородской области. Все, что было о них известно, – что после развода оба выписались из квартиры, куда их по очереди так доверчиво прописывала некрасивая московская жена. Чистяков-старший, к которому немедленно обратились за разъяснениями, ответил, что, конечно, все это знает и даже в свое время давал какие-то показания. Но сейчас ничем не может помочь. Он даже не вспомнил их имен.

* * *

Девушка была одета в пеструю кофточку, джинсы с бахромой, от нее пахло остромодными духами. Ее темные волосы были острижены коротко и неровно – над этими «рваными» прядями не меньше часа трудился хороший парикмахер. Любой из работников автосервиса, где последнее время работал Рудников, узнал бы ее безоговорочно, даже несмотря на то, что теперь девушка перестала улыбаться. Перестала с того самого момента, как положила телефонную трубку. До этого улыбка всегда блуждала на ее лице, освещая и преображая его, делая миловидным, хотя красавицей девушку никак нельзя было назвать. Неправильные черты, чуть длинноватый нос… «Глаза и улыбка – вот что в тебе лучше всего,» – так всегда говорил ей Николай.

– Как же так? – спросила Настя неизвестно у кого, поскольку в квартире находилась она одна.

Звонок дался ей с большим трудом. Она знала этот номер давно, но никогда его не набирала. Да и узнала случайно – как-то муж (так Настя его называла, несмотря на то что знала: он женат) при ней позвонил родственникам во Владивосток. Настя из обыкновенного любопытства спросила – куда он звонит, Николай ответил… Но неохотно, очень неохотно. А потом, будто в сердцах, нацарапал цифры на клочке бумаги, чем очень обидел Настю. Она пыталась объяснить, что это не ревность, она вовсе не пытается его контролировать, что номер его матери ей не нужен, она ему верит… Клочок бумаги долго валялся на холодильнике, пока Настя, прибираясь, не обнаружила его и не переписала номер в свою записную книжку. На всякий случай.

* * *

То было уличное знакомство – банальное и довольно нелепое. Прошлой осенью, по дороге с работы, Настя покупала с лотка апельсины. У нее была старая и, возможно, досадная привычка – осматривать каждый фрукт со всех сторон. Был час пик – сзади нарастала очередь. Кто-то начинал возмущаться, но девушка, уже ненавидя саму себя, все равно перебирала фрукты, отыскивая изъяны…

– Да быстрее уже!

– Сколько можно!

– Ну, девушка! Они же все одинаковые!

Последний голос был мужской и прозвучал прямо у нее за спиной. Настя бросила через плечо что-то неразборчивое, торопливо уплатила деньги и пошла дальше.

– Девушка?

Голос был тот же самый. Настя развернулась и увидела светловолосого коренастого мужчину с небольшой бородкой. Он протягивал ей какой-то пакетик, и в первый момент она подумала, что забыла покупку на прилавке – такое случалось. Но тут же рассмотрела в пакете то, чего и не думала покупать, – ананас. Серо-зеленые листья уже успели продрать тонкий полосатый целлофан.

– Это что? – спросила она – то ли недоуменно, то ли гневно.

– Это вам.

Настя хотела было ответить, что никаких подарков от незнакомых любдей не берет, что и сама могла бы купить ананас, она не нищая и вообще – не любит ананасы! Последнее было бы ложью. Но вместо этой достойной речи она выдавила из себя только изумленное «спасибо».

– Возьмите, – мужчина почти насильно вручил ей подарок. Она взяла.

– Зачем же вы?.. – спросила Настя спустя минуту. Все это время он шел рядом с ней, изредка касаясь локтем ее руки.

– Захотелось сделать вам приятное, ну а раз цветов там не было, то я и купил, что подвернулось.

– Не понимаю, – тихо ответила она, хотя, конечно же, все понимала.

* * *

Опыт общения с мужчинами у Насти был куда больший, чем можно было предположить, судя по ее возрасту. В свои двадцать три года она уже почти не могла припомнить, сколько раз встречала «большую любовь». Иронии в этих словах не было – Настя в самом деле каждый раз влюблялась, и влюблялась до того искренне, горячо, что немедленно извещала об этом всех подруг, объявляла родителям, что теперь-то уж – это ОН САМЫЙ! Подруги ругали ее за неразборчивость, родители намекали, что она ведет себя неблагоразумно… Но только намекали. В ее семье вообще царил хаос, и никто никому нотаций не читал. Мать больше всего интересовалась дачей, отец – своим хобби, составлением кроссвордов. Однажды, отослав кроссворд на телевидение, он даже принял участие в передаче. Правда, ничего не выиграл, но его выступление было записано матерью на видеокассету, и он иногда с удовольствием ее просматривал. Помимо всего прочего, родители, люди еще нестарые, работали и воспитывали подрастающее поколение – девятилетнего брата Насти. Тот был поздним ребенком, и как со всеми такими детьми, с ним возились больше обычного. Дочь считалась «уже» большой, так что в ее сердечные дела никто не вникал.

А Настя вовсе не кривила душой, когда заявляла, что в очередной раз влюблена. Первый парень появился у нее в пятнадцать лет, и чем же ей было считать это чувство, как не любовью? Потом он исчез, на его место пришел другой – и повторилось то же самое. И с третьим то же…

Настя не понимала одного: если все это было – любовь, тогда почему она так быстро и как правило, нехорошо кончалась? Почему ей говорили неприятные слова, зачем бросали? Ведь она ЛЮБИЛА! Некому было объяснить ей, что это было не что иное, как обыкновенное жульничество, причем обоюдное. То, что она считала любовью, было всего лишь податливостью – с одной стороны и неразборчивостью – с другой. Мама каждый раз говорила «ну дай бог» и напоминала о том, что сейчас очень опасное время. Связи дочери, о которых она знала, обо всех до единой, ее не волновали, а вот произнести слово «презерватив» женщина почему-то стеснялась.

…Как следует рассмотрев мужчину, так внезапно подарившего ананас, Настя вынесла про себя вердикт: «Старый, но симпатичный». Всех мужчин за двадцать пять она считала стариками и предпочитала мальчиков моложе себя.

«Старик» не отставал. Разговор завязался немедленно, вскоре они были на «ты». Она узнала, что нового знакомого зовут Николай, он работает в автосервисе, и главное – что ему очень одиноко. Он, в свою очередь, выяснил ее имя, а также то, что Настя в данное время работает секретарем в одной фирме и что хотя ей там нравится, но она все равно мечтает о чем-то другом… О более интересном! К слову, места работы Настя меняла так же часто, как и парней. О своем одиночестве девушка ничего не сказала. Возможно, дело было в том, что после последнего разрыва она твердо решила: следующий мужчина будет ее мужем. Хватит глупостей! Настя уже начала подозревать, что ее жизнь складывается как-то неправильно, заметила, что на нее начинают косо поглядывать подруги и как-то уж слишком небрежно, фамильярно разговаривать знакомые мужчины, большей частью – женатые.

И потому Настя теперь держалась очень сухо и холодно. Ананас ананасом, а любовь – дело иное. Она горько усмехнулась, подумав, что в былые времена (это означало – месяца два назад) купилась бы на подобный знак внимания.

– В чем дело? – удивился Николай.

– Ни в чем. Мне в магазин…

– Я с тобой.

Он купил бутылку вина, печенье, мороженые котлеты. Настя искоса следила за ним, приобретая батон хлеба и газированную воду. Нравился ли он ей, этот блондин с такими добрыми серыми глазами? Они смотрели просто и прямо, а это уже было хорошо. И потом, мороженые котлеты… Девушка уже накопила некий житейский опыт и сразу поняла: он действительно одинок. А если и есть какая-то подружка, или пусть даже жена, – то хозяйка она плохая. Хорошая не станет есть ничего подобного и мужа не заставит…

– А теперь куда? – спросил он ее, нагнав у выхода. Настя пожала плечами:

– А что?

– Я хотел пригласить тебя на ужин, – и Николай выразительно покачал тяжелым пакетом. Настя не вытерпела и прыснула:

– С такими-то котлетами?

Какие у него стали глаза! Настя потом долго вспоминала тот момент и понимала: не посмотри он на нее подобным взглядом – ничего бы дальше и не было. Она бы сдержала данное себе обещание не заводить связей, отвернулась, ушла… Но он посмотрел как пес, которого почему-то пнули – незаслуженно и больно. В груди у Насти что-то оборвалось – как всегда, когда начинался очередной роман. И с того момента она уже сама себе не принадлежала.

То был типичный характер русской женщины – самоотверженной, податливой, жалостливой до глупости, но только характер, изуродованный городом, глупыми фильмами, небрежным воспитанием. Сам Некрасов, певец русских женщин, походил бы вокруг Насти да и развел бы руками – ничего, мол, хорошего о ней не напишешь! А между тем она была на удивление доверчива и целомудренна – при всем своем немалом сексуальном опыте. Сердце, которое она считала отданным много раз, на самом деле оставалось таким же девственным, как в пятнадцать лет. И вот оно снова учащенно билось, снова на что-то надеялось.

И Настя пошла с этим человеком, которого совершенно не знала, приняв приглашение. Она прижимала к груди пакет с ананасом, который заменял цветы, так же как случайные связи заменяли ей любовь. И если бы кто-то сказал ей в этот момент, что она очень несчастна, девушка бы рассмеялась. Она?!

Квартирка оказалась маленькой и запущенной. Николай, не снимая ботинок, прошел на кухню и сразу поставил на огонь сковороду. Настя отыскала телефон и позвонила маме.

– Я вернусь поздно.

– Обещала же принести хлеб!

– Мама, я… – Настя все больше понижала голос, так что сама себя плохо слышала. – Я принесу, ну правда, только потом.

«Позвоню в час ночи, – попутно прикидывала она. – Нет, все будет в порядке, он, кажется, хороший!»

– Господи, – вздохнула мать. – Опять?

– Ну, мама…

– Хоть человек приличный?

– Очень.

С кухни слышался треск раскаленного масла. Настя удивлялась про себя: ее в самом деле решили накормить ужином!

– Он с твоей работы? – забеспокоилась мать. – Настя, будь осторожна!

– Да, мамочка. Я еще позвоню!

Она и позвонила – после полуночи, когда случилось все, что обыкновенно случалось, когда она чувствовала себя одновременно и победительницей, и побежденной, а на сердце остался какой-то горький осадок – она и сама не понимала, почему. Позвонила и сказала матери, что ночевать не приедет, утром сразу отправится на работу, что она счастлива… И, кладя трубку, вдруг вспомнила, сколько раз произносила подобные фразы, а счастья так и не испытывала.

…Но прошлая осень была совсем особенной. Настя задыхалась от любви – иначе не скажешь. Она смотрела на мир расширенными, полубезумными глазами, улыбалась чаще обычного и готова была всех благодарить, всех любить – потому что это был ОН, ОН!

Николай относился к ней очень бережно, разговаривал по душам, часто сам готовил ужин, хотя Настя об этом не просила. Сама готовила не то чтобы плохо, а очень медленно. На очистку и разрезание луковицы у нее могло уйти полчаса – потому что девушка могла все бросить и, вытирая слезящиеся глаза, уйти говорить с подружкой по телефону. Ее прежних приятелей это раздражало. Николая – нет. Казалось, его в ней не раздражало ничто.

О своих прошлых связях девушка рассказала всю правду, хотя он и не допытывался. Мать как-то заметила Насте, что она делает большую ошибку, искренне исповедываясь мужчинам о том, что было «до них».

– Никогда не говори всей правды! Тебя не будут уважать и бросят! – Пожалуй, то был один из немногих дельных советов, которые мать дала уже взрослой дочери.

– А я все равно буду говорить, – упрямо ответила Настя. – Не хочу, чтобы между нами была ложь!

Мать лишь вздыхала. Она совсем не верила, что очередная связь дочери продлится дольше двух месяцев (как-то был установлен такой рекорд) и что Николай – тот самый ОН. Но пришли новогодние праздники – и Николай, с заправским видом зятя, отметил их вместе с родителями Насти. Те не знали, куда его усадить, чем накормить, а Настя сияла. Она знала, верила, что ЭТО когда-нибудь произойдет, что все было не зря и не напрасно она растрачивала тело и душу в случайных знакомствах! Она просто искала свою настоящую судьбу.

– А пожениться вы не хотите? – шутливо спрашивала мать. Она караулила в духовке пирог и курила возле приоткрытой форточки, в которую врывались облака морозного воздуха.

– Пока нельзя. – Настя с излишней тщательностью чистила апельсин.

– Почему?

– Он женат.

И тут мать, никогда не принимавшая близко к сердцу похождений дочки, никогда не упрекавшая ее, внезапно расплакалась. Может быть, это случилось потому, что она, как и Настя, искренне надеялась, что каждый мужчина, попадавшийся на Настином пути, – ее будущий муж… А этот был выше всякий критики! Добрый, внимательный, работящий…

– Ну, мама, – успокаивала ее Настя. – Зачем ты так? Он разведется!

– Дурочка, – плакала та. – Это только так говорится! Попользуется тобой и бросит.

– Мама! – гневно вскрикнула Настя. Она выпрямилась и даже показалась выше ростом. – Никогда, слышишь, никогда этого не повторяй! Он любит меня!

– Сто раз слышала! Хотелось бы убедиться!

– Убедишься!

– Дурочка, – мать никак не могла успокоиться. – С чего ты взяла, что он тебя так сильно любит? Он парень серьезный, а такие запросто не разводятся.

– Он… – задыхалась Настя, – он заботится обо мне! Он меня жалеет! И он твердо обещал, что разведется и сразу женится на мне!

– Ну и дура же ты!

Они все больше повышали голоса, и наконец на кухню заглянул отец Насти. За ним маячил силуэт ее младшего брата, а в глубине коридора стоял Николай.

– Что это вы раскричались?

– Идите в комнату! – чуть не плача отвечала мать, вытаскивая противень из духовки и выкладывая пирог на блюдо. – Сейчас сядем за стол.

– Но что все-таки происходит?

Николай выдвинулся на первый план. Он оглядел заплаканных женщин, мигом оценил ситуацию и вдруг сказал:

– Как вы посмотрите на то, если весной мы с Настей поженимся?

Эти слова мгновенно осушили слезы у матери. Она обернулась к мужу и прошептала:

– Как?

Тот махнул рукой:

– Это Насте решать.

Разумеется, вся эта сцена с предложением руки и сердца была чистой формальностью. Родители только и мечтали о том, чтобы дочь устроила свою семейную жизнь. Настя была согласна давно. Именно с этого момента она и стала думать о Николае как о муже.

* * *

О его жене девушка узнавала как-то урывками. Сперва явилось имя, случайно промелькнувшее в разговоре, – Юлия. Потом – фамилия, отчество и год рождения. Все эти данные были в паспорте Николая, который она как-то тайком просмотрела. Но какова из себя эта Юлия? Чем занимается? Почему Николай с ней не живет?

– Она красивая?

– Нет.

– Я лучше?

– Конечно!

Обычно после подобных расспросов Николай начинал ее целовать и упрекать – то ли шутя, то ли серьезно, что Настя – сущий ребенок и пора бы ей повзрослеть. Настя, со своей стороны, обещала повзрослеть немедленно и всякий раз намекала на то, что хотела бы родить ребенка.

– Да ты сама еще дитя! – возражал Николай.

– Вовсе нет!

– Ревнивое такое дитятко! К кому ты ревнуешь, глупенькая…

И когда он произносил это слово – беззлобно, ласково, девушка чувствовала себя очень счастливой. Ей хотелось ребенка, хотелось по-настоящему выйти замуж, она даже воображала будущую свадьбу – и впервые в роли жениха видела не персонажа с размытым, абстрактным лицом, как прежде, а конкретного человека. И уже представляла, какое сошьет платье, каких подружек позовет…

– Хороший парень, – задумчиво говорил ее отец. – Только почему он до сих пор не развелся?

– В самом деле, сколько можно тянуть? – беспокоилась мать.

Родители, как никогда прежде, интересовались ее личной жизнью. Они впервые почувствовали, что их дочь встретила человека, который может стать ее мужем, и все принимали близко к сердцу.

– Эта Юлия – кто она такая? – раздражалась мать. – Почему он ее не бросит?

– Он ее уже бросил, – понуро отвечала дочь.

– Ага, бросил! – язвительно замечала та. – Господи, что же ты у меня такая простая – всему веришь! Сегодня бросил, завтра, если вы поссоритесь, – опять к ней пойдет, а ты так и будешь одна болтаться!

– Давайте, я с ним поговорю, – вступал отец. – В самом деле, Настя, ты у нас как дурочка! Я уверен, что ты ни разу ему прямо не сказала, чтобы поторопился!

– Предложение сделал, при свидетелях, – говорила мать, – а сам что-то не торопится. Постыдился бы! Ну, с тобой стесняться нечего!

Настя хмуро разглядывала руки. На одном из пальцев блестело колечко – золотое, с дешевыми камешками. Кольцо подарил ей Николай на Новый год, и она вообразила, что это является чем-то вроде помолвки. В сущности, она была очень счастлива, вот только каждый раз, когда родители принимали такое деятельное участие в ее судьбе, на девушку накатывали тяжелые мысли.

«В самом деле, он тянет с разводом. Почему не пойдет и не скажет этой Юлии прямо – у меня есть другая? Он ведь давно с ней не живет. А может, боится сказать? Тогда, может быть, я сама…»

Настя знала, что Николай приехал в Москву из Владивостока, жениться тут и не думал, все вышло достаточно случайно. Прописан он был у жены, так что адрес (после просмотра паспорта) Настя тоже знала. Что могло быть проще? Пойти туда, объясниться…

Но девушка никак не могла решиться на такой шаг. Ее бросали – это бывало сплошь и рядом. Но чтобы кого-то бросали из-за нее? И как она могла пойти к этой женщине и потребовать развода?

Она решилась заговорить об этом с Николаем. Дело было в самом начале весны.

– Она не дает тебе развода? – допытывалась Настя. – Но ты же сам можешь с ней развестись! У вас нет детей?

– Нет, – сквозь зубы отвечал Николай.

– Тогда почему ты до сих пор?.. – У девушки начинали гореть щеки. Ей было так неловко настаивать, но что было делать? – Мама говорит, если нет детей и материальных претензий, разводят очень просто…

– Потерпи, – бросал тот.

– Сколько терпеть? Зачем?

Настя обнимала его за плечи, заглядывала в глаза, пытаясь что-то обнаружить в них. Но эти серые глаза были совершенно непроницаемы и как будто пусты. Ей становилось страшно и она отводила взгляд.

– Все будет в порядке, – сдержанно говорил Николай. – Не пори горячку.

Тогда же, в начале весны, она узнала номер телефона его матери. А потом, в середине апреля, муж внезапно исчез. Вечером, придя с работы, она приготовила ужин, посмотрела телевизор, дождалась часа, когда Николай всегда возвращался. Потом подождала еще, без особой тревоги, решив, что у него какая-то срочная работа. Девушка даже порадовалась, потому что это означало – дополнительные деньги. Ближе к полуночи Настя всерьез перепугалась – так поздно он еще не приходил. И отыскивая телефон автосервиса, обнаружила под аппаратом короткое послание, написанное его прямым, аккуратным почерком. Николай писал, что должен был срочно уехать, пусть она не переживает и… От следующих слов у нее подкосились колени – «не ждет».

«Как это – не ждать? – Настя перечитала записку, надеясь найти в ней какой-то иной смысл. – Что это значит?»

Она ничего не сказала родителям – не знала, что сообщить, как объяснить. Мучительно припоминала все последние дни, все слова – и не находила ни единой причины для разрыва. «Уехал, – горько думала она. – Даже не попрощался. Даже не написал – «целую»! А вдруг он никуда не уехал, а живет у жены?» Если бы она поинтересовалась мнением матери, та бы немедленно ответила, что так и есть – Настя доигралась. Отец бы очень расстроился, братец начал бы смеяться. И потому, когда она звонила родителям, то говорила деланно-веселым голосом и сообщала, что все в порядке.

Николай позвонил всего раз, по межгороду. Девушка даже слова не успела вставить. Он звонил лишь для того, чтобы напомнить – квартира оплачена до конца месяца, Настя может там остаться, но сам он не вернется. Все кончено.

Она уже не помнила, сколько раз ее бросали. Знала одно – сейчас больно как никогда. Удар был нанесен совершенно неожиданно. Она еще пыталась в чем-то разобраться, даже сходила к нему на работу – спросить, не знают ли там чего-нибудь? Выяснилось – он уволился.

Она ждала, плакала по ночам, сидела у телефона в надежде, что Николай позвонит. Но звонили только родители. Первой все поняла мать.

– Еще один, – вздохнула она. – Тебя как сглазили…

Она верила и в сглаз, и в порчу, и в «венец безбрачия», и в прочие вещи, которые не поддаются проверке, но производят большое впечатление.

Настя не только прожила в съемной квартире до конца апреля, но и уплатила за май из собственных средств. Ею руководило какое-то суеверное чувство – если она здесь останется, не все кончено, есть надежда. Часто являлось искушение отправиться по известному ей адресу, поговорить с Юлией… А возможно, и с Николаем – если тот вернулся к жене. Но Настя никак не могла решиться.

Когда наступило лето, ей стало ясно, что с квартиры придется съезжать – такой расход был не по карману. И только тогда, хватаясь за соломинку, Настя вытащила припрятанный когда-то клочок бумаги с номером во Владивостоке. Позвонила его матери… И даже не назвав своего имени, почти не задавая вопросов, узнала все.

Глава 3

Дом в переулке она посетила только несколько дней спустя. За это время она приняла решение – вернуться к родителям, всю себя отдать работе, и – если получится – не думать о случившемся, все забыть.

«В конце концов, он ведь меня бросил, – пыталась рассуждать девушка. – И теперь он мне – никто. Почти два месяца прошло с тех пор, как он позвонил и сказал – кончено. Погиб в середине мая… Так какое мне до этого дело? Мы давно расстались».

Но ей было дело – еще как было, потому что Настя никак не могла забыть свою последнюю любовь. И теперь ей начинало казаться, что она не ошибалась, что Николай и в самом деле был – ТОТ, та самая «вторая половинка», в которую она верила безусловно, которую искала, так часто ошибаясь. И чувствовала себя ограбленной.

– Пора успокоиться, – нервничала мать, узнав обо всем, случившемся во Владивостоке. – Не ввязывайся, забудь. Мы же почти ничего о нем не знали. Вдруг какая-то разборка? С машинами был связан, а это такой бизнес… Ничего о своей семье не говорил, о прошлом тоже. Может, даже к лучшему, что вы расстались, прежде чем…

– Да как ты можешь? – плакала дочь. – Сама же говорила, что он тебе понравился!

– Мало ли что говоришь… Я переживала, надеялась, что наконец выйдешь замуж. Откуда мне знать, кто он такой и почему его убили?

– Ты имени своего не называла? – в свою очередь тревожился отец. – Как ты говорила, что?

– Ничего особенного, – Настя вытерла слезы и снова принялась разбирать вещи, привезенные в родительский дом со съемной квартиры. – Позвонила, спросила Николая. А какая-то женщина сразу ответила, что он мертв, убили… Ее нельзя было остановить – она все говорила и говорила…

Девушка провела рукой по пылающей щеке. Разговор до сих пор звучал у нее в ушах.

– Убили, ограбили! – твердила женщина в трубку. Она не плакала, и голос звучал на удивление сухо и спокойно. Только вот интонация – резкая, как будто кого-то обличающая. – Отняли все деньги, зарезали. Вот так вот, вот так!

Настя до того оторопела, что ничего не сказала. Если бы ее спросили об имени, о том, кем она доводится Николаю, – девушка и тогда бы ничего не смогла сказать. Но ее не спрашивали. Информация повторялась и повторялась – как лента, пущенная по кругу, как прогноз погоды на автоответчике в метеослужбе. Наконец Настя повесила требку первой. Она не могла больше слышать этого голоса, в котором было столько горя, столько безнадежности.

– Ты не назвала своего имени?

– Меня не спросили.

– Хорошо, – отец шагал по ее маленькой комнатке, натыкаясь на разбросанные вещи. – Это очень хорошо, что не назвала. Убили – надо же! А вдруг тебя притянут?

– За что?

– Найдут, за что, если никто другой не подвернется, – бросила мать, открывая шкаф и укладывая туда вещи Насти. – Телевизор надо смотреть. Кто с ним жил – ты! На ком он хотел жениться – на тебе! А деньги – что за деньги, откуда? С тебя спросят.

– При чем тут деньги? – Настя отвернулась к окну. Наступило лето – ласковое, мягкое лето. Она-то мечтала, что они с Николаем будут ходить в ближайший парк, загорать на озере, кормить уток. Нехитрые, простые удовольствия, не требующие расходов. Она никогда не мечтала ни о красивой жизни, ни о курортах, ни о дорогих подарках. Все, что ей было нужно, – это близость любимого человека, да еще, может быть, Правда.

Что она понимала под этим словом, которое всегда произносила с большой буквы, – девушка и сама не могла бы себе объяснить. Но зато сразу бы сказала: Правда – это нечто, противоположное лжи, которая иногда так удобна! За что ее упрекали подруги, когда она рассказывала им о своих романах? За Правду. За то, что она не умела и не желала лгать, польстить своему очередному избраннику, честно высказывала свои желания и не умела притворяться в постели.

– Ты дура, – внушала ей одна подружка (бывшая замужем уже второй год). – Мужиками нужно управлять. Любой, самый умный, сразу попадется на удочку, если ему внушить, что он самый красивый, самый сексуальный, самый умный! А ты что делаешь? Режешь ему в глаза правду-матку?! Сравниваешь с теми, кто был до него? Да он тебя возненавидит!

– Значит, я идиотка, – уныло отвечала Настя. – Я готова искать сколько угодно… Только чтобы в конце концов все было по-настоящему. Чтобы не было лжи. Я так не сумею…

– О, чтоб тебя! – ярилась более опытная подруга. – Зачем ты всем говоришь, какой он по счету на самом деле? Говори, что второй! Им это нравится! Говори, что первый никуда не годился, а вот он – совершенство!

– Это вранье, – возражала Настя.

– Что с тобой говорить! Я своему мужу сказала, что он второй, хотя… – Подруга выразительно повела плечом. – Знаешь, что он ответил? «Почему это я всегда второй? Кого ни спрошу – второй! Где же первые-то?»

– А ты что?

– Ничего. Через три месяца женился.

– И вы счастливы?

– Конечно.

И Настя начинала думать, что с ней что-то не так. Ее не устраивало подобное счастье, хотя она и сама понимала – иногда стоит солгать.

Николаю она не лгала – впрочем, как и всем его предшественникам. Сразу поведала о прежних неудачах, покаялась, что была неразборчива. Тот выслушал без особых эмоций, и это очень понравилось Насте, хотя многие ее подруги сочли бы это за равнодушие. Она же думала, что он воспринял ее такой, какая есть. Зачем лгать? Что скрывать?

И сейчас Настя понимала, что если она поведала о себе все, то он умудрился не рассказать о себе почти ничего. Например, что она знала о его прежней жизни на Дальнем Востоке? Что – о московской жизни? Что, наконец, о его загадочной жене, которая не желала развода, что вообще о его жизни и о его смерти?

Ничего. Это слово звучало как приговор. И через несколько дней после переезда к родителям Настя наконец решилась.

Адрес она знала – это в центре. Имя – Юлия Федоровна Чистякова. Она решила не сообщать родителям о своих планах. Испугаются, попытаются ее остановить. На всякий случай девушка даже не взяла с собой паспорта – имени своего не назовет, ни за что.

* * *

Дом она нашла легко, но куда труднее оказалось набрать нужную комбинацию цифр на домофоне. От волнения тряслись руки. Ответил мужской голос.

– Что нужно? – весьма неприветливо спросил тот.

– Мне бы поговорить с Юлией Федоровной.

– Опоздали.

Связь отключилась. Настя некоторое время переминалась с ноги на ногу. Она не совсем поняла, что могли означать эти слова. Опоздала? Юлия ушла на работу? Уехала из города? Наконец Настя решилась набрать номер повторно, хотя больше всего ей хотелось сбежать. На этот раз разговор получился более содержательным.

– Это опять я, – виновато сказала девушка. – Мне нужно было поговорить с Юлией Федоровной… Насчет Николая.

Пауза. Голос в динамике стал резким:

– Насчет кого?

– Насчет ее мужа.

– А в чем дело? Уже говорили.

У нее было такое чувство, что неведомый обитатель квартиры вот-вот отрубит связь и в третий раз вызов не удастся. И Настя поспешила все объяснить. Она выражалась осторожно, но точно. Сказала, что была знакома с покойным Николаем, что у нее есть кое-какие вопросы и теперь она не знает, куда еще обратиться… Наконец получила ответ – долгий стон открываемой двери.

– Третий этаж и налево, – все так же резко ответил мужчина. – Дверь будет открыта.

И она пошла – как на заклание, поскольку совершенно не понимала, что ей сказать, о чем спросить и с кем ей предстоит общаться.

Дверь в самом деле была приоткрыта. В прихожей девушку поразил запах сырой затхлости. Где-то очень громко журчала вода, затем раздался оглушительный ноющий звук, от которого Настя едва не подпрыгнула. Только сейчас она различила силуэт хозяина – тот стоял в глубине прихожей.

– Не бойтесь, – сказал он, причем уже вполне дружелюбно. – Трубу прорвало. С утра жду сантехников, да они все перепились, не ходят к нам.

– Я… По делу…

Настя никак не решалась сделать следующий шаг. Что-то отвращало ее от этого – то ли душный влажный воздух, то ли странный силуэт. Она видела его против света и потому не могла различить лицо, но все-таки решила, что мужчина пожилой.

– Вы знали Юлю? Заходите! – он приветливо повел рукой. – Я один.

«А как плохо, что и я одна, – подумала вдруг Настя, делая неуверенные шаги. – Глупая… Мало ли что?!»

– Тут у меня кого только не было! – продолжал хозяин. – Милиция – раз, милиция – два. Унесли даже процессор.

– Процессор?!

– Да, от ее компьютера. Хотели забрать монитор и колонки, но я не дал. Заберут – потом ищи-свищи. Скажут – приобщили к делу.

Это было уже куда понятней. Дело об убийстве Николая, следствие. Этот мужчина все знает. Настя слегка приободрилась.

– Значит, была милиция? А что они говорят?

– Так вы не оттуда? – сразу насторожился он. – А кто вы?

– Я… Знала Николая, – нерешительно ответила Настя. – С Юлией Федоровной я не знакома.

– И не будете знакомы, – с необъяснимой иронией заметил тот.

– Она уехала?

– Умерла. Повесилась. В начале мая, в каком-то занюханном кафе.

И воздух снова сотрясли те самые внезапные рыдания, которые выбили из колеи следователя в первый его визит. Настя стояла как заколдованная. Она ожидала всего, но такого…

– Повесилась? – наконец вымолвила она. – Почему?

– Его спросите!

– Колю?

Это фамильярное обращение вырвалось у нее совершенно бессознательно. До сих пор девушка старалась делать вид, что не имеет прямого отношения к человеку, о котором спрашивала. Ей казалось, что так можно узнать больше…

– Кому – Коля, кому – никто! – отрезал тот, мгновенно перестав всхлипывать. Сейчас, когда глаза привыкли к скудному освещению, девушка видела, что перед нею стоит пожилой и, вероятно, не очень здоровый человек.

– Почему она это сделала?

– Никто не знает. Оставила записку с дурацким смыслом. Меня все таскают, выясняют, что это значит. Про ее личную жизнь спрашивают – а что я про нее знаю? И про твоего Колю тоже… А я с ним никаких дел не имел!

Он сразу перешел на «ты», совершенно перестав стесняться. Снова взвыла труба, откуда-то из глубины квартиры потянуло влажным паром. Настя задыхалась – то ли от тяжелых испарений, то ли от волнения.

– Почему вы решили, что он мой? – еле слышно спросила девушка. Она не кривила душой – сама не понимала, «ее» ли он или чей-то еще?

– А чей? – спросил мужчина. – Моя дочь с ним и нескольких недель не прожила.

– Я ничего не знаю об этом.

– И я – ничего, – мужчина раздражительно повел носом. – Ну и сырость – скоро штукартурка с потолка начнет падать. Поможешь?

Настя не поняла, в чем она должна помогать – в падении штукатурки или в чем-то еще, но послушно пошла на зов. В ванной невозможно было дышать от скопившегося горячего пара. Труба горячей воды была перевязана тряпками, изолентой – всем, что нашлось под рукой. На сером кафельном полу стояли лужи. Мужчина подтолкнул к Насте облупленный тазик и тряпку:

– Вытрешь? А то я сантехника не дождусь. Ему – плати, жильцам снизу за потоп – плати, а откуда я возьму? Я денег не ворую!

И глянул на Настю так, что было ясно – по его мнению, уж эта-то молодая особа воровала.

Девушка взялась за тряпку – больше от растерянности. Она была рада на несколько минут остаться одна, потому что совершенно перестала понимать, где оказалась и что из этого может выйти. «Не прожили и нескольких недель, – думала она, выжимая в таз тряпицу. – Как же так? Почему он не развелся? Что это значит? Я видела в его паспорте дату регистрации брака – три года назад. И за все это время – несколько недель? А дочь повесилась, Николая убили… Когда она повесилась? Почему?» И острой иголкой в мозг вонзилась мысль – женщина, совсем ей неведомая, могла повеситься оттого, что Николай ее бросил…

А сама Настя могла бы? Может, она меньше любила? Меньше понимала в этой жизни? Ведь Юлия была старше ее на десять лет. Она была даже немного старше Николая. Что произошло?

Вытерев лужи, Настя оглядела ванную и пришла к выводу, что тут живут небогато. Во всяком случае о декоруме не беспокоятся. Обшарпанные стены, криво положенный кафель, ржавые потеки под смесителем… Она вышла в коридор и окликнула хозяина. Тот немедленно явился откуда-то из глубин квартиры:

– Иди, выпей чаю. Я как раз заваривал, когда ты пришла. Интересно послушать, что скажешь?

И она сразу оказалась в ином мире. Красиво выкрашенные стены, стильная мебель, чистые занавески. Тяжелый банный дух ощущался и здесь, но был почти незаметен на фоне модного интерьера. Тем более хозяин открыл створку окна:

– Вот это и была ее комната.

– У вас цветок сохнет, – Настя указала на высокую драцену в керамическом горшке. – Все листья желтые.

– А кому он нужен?

– Все-таки жалко…

– Значит, жалостливая? – И снова ей что-то очень не понравилось в его тоне и во взгляде маленьких, глубоко посаженных глаз. Но девушка боялась меньше, чем прежде. Теперь она видела – перед ней пожилой, больной человек.

– Я спросить хотела… – сказала Настя, выдержав паузу. Иногда это удавалось настолько хорошо, что с ней даже начинали считаться. – Почему Юлия Федоровна не давала Николаю развода? Вы говорите, что они вместе не жили.

– Не давала, – тот не поставил, а бросил перед нею чашку с чаем, так что на столе образовалась лужица. – Не давала – значит, не желала.

– Но почему?

– Много ты понимаешь! Молодая еще.

Сам хозяин к чаю даже не прикоснулся. Он расхаживал из угла в угол, от стены к стене, как будто измерял комнату шагами. Наконец остановился:

– Замужем была?

– Нет.

– А хотела бы?

Настя понимала, что смущаться глупо, но все-таки смутилась.

– Конечно, хотела бы, – ответил за нее хозяин. Теперь она рассмотрела, что то был еще не очень старый мужчина, с обрюзгшим, серым лицом. – Все хотят, да не у всех получается.

– К чему вы это? – Настя окончательно растерялась. – Я и не думала выходить замуж.

И снова солгала, но ей очень не хотелось говорить правду этому человеку. Впрочем, он все равно ей не поверил и как-то нехорошо рассмеялся.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три, а что? – Девушка почему-то ощутила себя загнанной в угол.

– Самая пора рожать.

– Какое вам до этого дело? – Тут она окончательно потеряла терпение. Этот человек касался того, о чем она боялась говорить даже с родителями, не желала думать наедине с собой. Да, ей хотелось бы иметь ребенка. Очень хотелось бы! Но… Как он смеет над ней издеваться?!

– Прямое дело, – отрезал мужчина. – Моя вот дочь в свои тридцать три так и не родила. Остался я без внуков. И кому все это оставить?

Он выразительно обвел взглядом стены. Настя пожала плечами:

– Все равно, я не при чем. А вам, конечно, сочувствую.

– Не ври, – оборвал он девушку. – Лучше скажи, сколько ты с ним прожила?

– Полгода.

Правда вырывалась автоматически.

– И что он тебе говорил о моей дочке? – в голосе снова зазвучали слезы.

– Почти ничего, – Настя невольно жалела этого постаревшего, одинокого человека, оставшегося после смерти дочери наедине со своими истериками и лопнувшими трубами в ванной. – Говорил, что не живет с ней. Говорил, что хочет развестись, а она – нет.

– А как они познакомились? Где?

– Об этом я ничего не слышала. Вам лучше знать.

– А что ты тогда вообще знаешь? – Мужчина утер слезы. – Чай допила?

Настя испуганно отставила в сторону полупустую чашку.

– Ходят, шляются, лезут в душу, – твердил тот, расхаживая по комнате. – Хоть бы кто объяснил – что творится?

– Вам лучше знать, это была ваша дочь, – осмелилась сказать Настя. И тут же об этом пожалела – в ответ на нее потоком вылилась ругань и беспричинные упреки.

– Моя дочь? Моя дочь, – вопил тот. – Сперва заведи свою, вырасти, выкорми, воспитай, а потом суди! Моя дочь! Да что ты можешь о ней знать!

И, подскочив к девушке вплотную, запричитал:

– Я никогда для нее ничего не жалел! Я только хотел, чтобы все у нее сложилось, чтобы вышла замуж, родила детей!

«Мои родители говорят то же самое, – думала Настя, потихоньку отступая к стене. – И неужели… Неужели это так же глупо звучит?!»

– Моя дочь! – Тот тряхнул кулаком перед лицом Насти, но она не отшатнулась. Наступил момент, когда этот человек – про себя девушка называла его стариком – перестал ее пугать. Да, она ничего о нем не знает, он жалок, агрессивен, он пытается выместить на ней свои неудачи. Но… Разве он опасен?

– Моя дочь стоила десятерых таких, как ты! – выпалил он.

Настя не стала возражать, и как ни странно, ее молчание вмиг успокоило хозяина. Он обмяк, растер рукой серое лицо и присел на стильный хромированный стульчик:

– Что-то мне нехорошо…

– Вызвать скорую? – испугалась Настя.

– Не стоит. Само пройдет. А ты тоже сядь, не беспокойся. – Старик – а иначе его уже нельзя было назвать – продолжал массировать отвисшие морщинистые щеки. – Что я на тебя набросился? Ты не виновата.

Настя молчала. Тот достал из нагрудного кармана фланелевой рубашки сигарету и закурил.

– Если вам плохо, то не стоило бы курить, – робко сказала девушка.

– Все равно, – он разогнал рукой дым и впервые прямо взглянул ей в глаза. – Так ты жила с этим Николаем? Как его по фамилии?

– Рудников.

– И хорошо жила?

– Да.

– Что же это, – он ронял пепел на пол и машинально растирал серые комочки подошвой тапка. – Все хорошо живут, все женятся, детей рожают… Только с Юлькой было что-то не так.

– Может быть, мне лучше пойти, – Настя так и не присела. Все это время она простояла у стены, наготове. Она знала: лучше быть начеку и сразу убежать, – и все время повторяла про себя слова родителей – никому ничего не говори, не светись, не называй своего имени…

– Постой… – Старик продолжал курить. – Ты меня не бойся. Я не знаю, что делать. Ко мне ходят, спрашивают про них, про ее трех мужей. А что я могу сказать?

– Трех? – Настя так и прижалась к стене. – Желтый высохший лист драцены с легким стуком упал на пол. Девушка проводила его взглядом. – Как – трех? Каких – трех?

Старик поднял взгляд:

– А что тут такого? Три раза выходила замуж. И вот начали приставать: первые два мужа в розыске, третий – убит. Ходят ко мне, ходят… Говорят: если кто из ее знакомых появится – сразу сообщить.

Настя молчала. Сказать было нечего. Идя сюда, она ожидала чего-то другого. Например, столкновения с женой Николая. Обмена репликами, возможно, даже оскорблениями. «Я его жена!» – «А меня он любил!» Все представлялось напыщенным, однозначным – как было в сериалах, которые постоянно смотрела ее мать и которые, волей-неволей, краем глаза видела сама Настя. А тут… Полутемная, странная квартира. Прорванные трубы, заплаканный старик, который одновременно докуривает сигарету и хватается за сердце. И вот еще эти три мужа…

– Деточка, – неожиданно ласково обратился к ней тот. – Забыла бы ты об этом!

И, раздавив окурок, добавил:

– Не знаю, что случилось с моей дочкой, но все-таки… Все-таки мне кажется, дело нечисто. Если ты ничего не знаешь – лучше иди, откуда пришла.

– Я не могу, – Настя наконец преодолела немоту. Губы слушались плохо, но она все-таки говорила. – Понимаете, дело даже не в том, что его убили… А только мне нужна была правда, а правды между нами не было.

– А между кем она есть?

– Не знаю, – девушка подошла к столу и старательно затушила тлеющий окурок. Она терпеть не могла табачного дыма. – Может быть, правды нет вообще.

– Нет правды на земле, но нет ее и выше, – процитировал Пушкина старик и вдруг заулыбался. Нельзя было сказать, что улыбка шла к его лицу, но девушка тоже улыбнулась ему в ответ. – На самом-то деле правда есть, – он неожиданно сменил тон и посерьезнел. – Вопрос в том, хочешь ее узнать или нет?

– Хочу!

– Да и я бы хотел, – он тяжело поднялся со стула. – Ты в самом деле, любовница Николая?

Слово «любовница» резануло слух, но Настя все равно кивнула.

– И ты хочешь узнать правду о том, почему он умер?

– Да.

– Но, конечно же, – остановясь в дверях, он с иронией оглядел ее щуплую фигурку, – тебе все равно, почему умерла моя дочь?

– Мне не все равно, – твердо ответила она. – Мне кажется, что эти смерти как-то связаны.

– Вот и следствию кажется, но они не говорят, почему? – он продолжал ее рассматривать – пристально, оценивающе. – А ты можешь сказать, откуда у тебя взялась такая мысль?

– Смерти очень близки по времени, – неуверенно ответила Настя. – Я ведь не знала, что ваша дочь мертва. О том, что убили Колю, услышала случайно… А когда именно она умерла?

– Пятого мая.

– А Коля – семнадцатого, – она взглянула на стол, где стоял компьютер. От него остался только монитор, клавиатура да колонки. «Мышь» лежала на полу, под столом. Было ясно, что в комнате давно никто не прибирался. – Зачем взяли процессор?

– Хотели что-то из него вытащить, наверное, – ответил тот. – Ну что ж, если на то пошло, идем ко мне в комнату. Там поговорим.

Комната разительно отличалась от той, где только что побывала Настя. Там была чистота, но и беспорядок, чувствовалось отсутствие хозяйской руки. Тут – давнее, уже устоявшееся запустение. Ободранные обои, отставшие по углам, пятна плесени на потолке, расшатанная дешевая мебель. Настя робко присела на край стула. Хозяин с тяжелым и привычным вздохом повалился на диван.

– Так и живу, – сообщил он, переводя дух. – Дочери нет, денег нет, остались одни слезы. Послушай, как она умерла…

И он рассказал ей то, что видела Рая-барменша, то, что удалось выяснить следователю и волей-неволей стало известно и ему. Настя слушала молча, перебирая кончиками пальцев бахрому на кофте. Она ждала не этого… Она шла сюда не для того, чтобы узнать подобные вещи. Все рисовалось иначе, и все стало иным…

– Что скажешь? – поинтересовался хозяин и вдруг заулыбался. – Да что я тебя спрашиваю, детка? Что ты можешь сказать?

– Почему? – обиделась она, выпуская из рук бахрому, большую часть которой уже успела заплести в косички. – У меня есть собственное мнение.

– Ты тоже думаешь, что моя дочь причастна к этим смертям?

Настя вскочила:

– К чему? К смертям?! О чем вы?

Старик обрадовался. Он сказал, что и сам никогда не думал, что его дочь может погубить чью-то жизнь, но с ним теперь так разговаривают, на него так смотрят… Наверное, пошли слухи, и даже соседи перестали здороваться.

– Выйду в магазин – и всякий, кто встретится, смотрит на меня как на маньяка…

Его жалобы тянулись долго, как слюна, а Настя уже не слушала. Она лихорадочно обдумывала все факты, которые только что стали известны. «Колю убили семнадцатого мая. Она повесилась, непонятно почему, пятого мая. Ее прежние мужья, как говорит этот старикан, пропали без вести много лет назад, и что же? Что?!..»

Ответа не было. Во всяком случае к ней он не пришел. В тишине раздавались лишь сиплые вздохи старика да мерное гудение перевязанной тряпками водопроводной трубы. Настя заговорила первой.

– Вы затопите соседей, – сказала она. – Где же сантехник?

– ЖЭК в конце переулка, да ноги не ходят, – жалобно сказал тот. – Я звонил, а они…

– Я сбегаю, – девушка накинула на плечо ремень сумки.

Она вовсе не собиралась играть роль сестры милосердия, особенно для этого типа, который был ей несимпатичен. Но ей очень хотелось остаться одной на несколько минут, хотя бы затем, чтобы обдумать услышанное. Уходить отсюда просто так, с пустыми руками, она не собиралась.

– Скажи, что я вызывал их уже два раза! – донеслось вслед.

ЖЭК был заперт на огромный висячий замок, но Настя легко сориентировалась и обнаружила неподалеку полуподвальное помещение, откуда доносились голоса, которые могли принадлежать только сантехникам. Она невольно улыбнулась, вспомнив сцену из своей «супружеской» жизни. Первый этаж, как часто бывает, когда живешь на съемных квартирах. Все, что говорилось под окном, слышалось так, будто прохожие были тут же, в комнате. Засорилась труба в ванной. Настя провела предыдущий вечер весьма странно – по телевизору пыталась смотреть «Дживса и Вустера» и между тем носилась туда-сюда с ведром, вычерпывая скопившуюся в ванне воду. Сквозь решетку время от время всплывали фрагменты чужой, верхней жизни – куски бумаги, мусор, тряпки… Наутро, совершенно измучившись, поняв, что сантехники не явятся, она упала на постель. Коля уже спал. Проспав несколько минут, она внезапно очнулась. Под окном раздавались знакомые до боли голоса. Сантехники! Она уже знала их всех – квартиру, как всегда, сдали с неисправными трубами, так что с местным персоналом ЖЭКа ей пришлось познакомиться теснее, чем хотелось бы.

– Коля, – пробормотала она, шевельнув рукой. – Там во дворе сантехники. Позови Палыча…

Палыч (то есть, конечно, Павлович, имени его никто не знал) был самым толковым, совестливым и трезвым из всех сантехников. У него даже лицо, на взгляд Насти, было интеллигентное. Вообще сантехников она причисляла к особому человеческому виду. То были люди или слишком угрюмые, или чересчур легкомысленные. Или слишком самоуверенные, или – напротив – страшные пессимисты. У них ничего не бывало наполовину. Они внушали страх и почтение потому, что их звали лишь в самые крайние минуты жизни, когда та, в буквальном смысле, била через край…

Муж посмотрел на нее и расхохотался.

– Видела бы ты себя! – Он схватился за бока. – Лежишь голая, вся такая красивая и говоришь: «Позови Палыча!»

И она тоже смеялась… До тех пор, пока не обнаружилось, что сантехники внезапно исчезли со двора, и каторга продолжалась еще сутки…

* * *

– По вызову, – профессионально сказала она, просунувшись в последний пролет лестницы. – Уже два раза вызывали!

– Заявки возьмем после полудня, – лениво ответил морщинистый старик и вдруг оживился, оценив модную одежду Насти. Та по опыту знала, что, вызывая сантехника, нужно одеваться как можно богаче. Тогда точно придут! Сделают одолжение…

– Какой адрес?

Она сказала. Тот обернулся к товарищам:

– Был вызов?

– А кто его знает…

На перевернутой вверх дном бочке резались в карты. Молодой парень сидел, уставившись на «рубашки» карт с видом крайнего отчаяния. Было ясно, что протечки и аварии во вверенном ему районе интересуют его меньше всего на свете.

– У нас обед, – сообщил ей третий – грузный мужчина с добрым, простодушным лицом. – Придем после.

– Там вода течет, – и, желая добавить пафоса, Настя уточнила: – Прямо кипяток!

Все лениво переглянулись. Девушка прикусила улыбнувшиеся было губы. Почему ей не было страшно в подвале, откуда никто бы не услышал ни ее крика, ни зова на помощь, и почему она так чего-то испугалась в той квартире?

– Дом? – продолжал старик. – Номер?

Она чуяла, что лучше бы всего было позвать того, с добрым лицом. Такие – самые лучшие. И тут же одергивала себя – какое ей дело, будет ли исправлена авария, – она в той квартире не живет. Настя назвала дом и квартиру, и тут молодой парень встал, бросив карты:

– Ого! Так вы оттуда?

– Откуда – оттуда? – невольно отступила Настя.

– Да оттуда, где баба всех своих мужей убила?

Она поднималась по ступенькам – задом-наперед, едва ощущая ноги. А голоса сантехников, как эринии, витали над ее головой:

– Давно известно!

– Конечно, все знали, все!

– Убивала всех, стерва!

– Им волю только дай!

– Давить таких надо!

– А эта откуда?!

Настя сама не помнила, как вырвалась на белый свет.

Глава 4

Разумеется, следователь очень заинтересовался бы мнением сантехников о погибшей женщине, чье дело он вел. Но так далеко следствие не заходило. Опросили только соседей по подъезду. Но поскольку дом располагался в центре, в очень престижном месте, выяснилось, что соседи появились тут недавно, купив дорогие квартиры и расселив коммуналки. Знакомиться на лестнице и вникать в чужие дела в этом кругу было не принято.

В паспортном столе сообщили чуть больше. Паспортистка – грузная жгучая брюнетка, работавшая тут много лет, – отлично помнила Юлию и всех ее мужей. Мало того, она с легкостью подняла все нужные документы и поведала свои впечатления.

– Да, вот этот, из Рязани, выписался восемь лет назад. Отлично помню! А когда прописывался, конфеты притащил, а я ему говорю – зачем конфеты, у меня диабет!

И, не дав следователю опомниться, затараторила. Женщина сообщила, что в тот самый момент, когда у нее появилась Юлия с мужем, она сразу подумала, что давно пора бы ей замуж! Она ведь знала девушку давно – жили по соседству.

– Не красавица, зато тихая, скромная, лишнего слова не услышишь. И потом – хорошая хозяйка. А это ведь много значит! У нее мать умерла давно, она жила с отцом, готовила, стирала, прибиралась… А жених мне понравился. Симпатичный такой, веселый. Правда, иногородний, а тут уж надо держать ухо востро, потому что многие женятся ради прописки… Ну, а мне-то что? Документы были в порядке, и я их приняла.

– Вы говорите, что жили по соседству, – наконец умудрился ставить слово визитер. – Не слышали, какие у них были отношения?

– Понятия не имею. У меня что – работы мало?

– Я вижу по бумагам, что он выписался через два года.

– Да, – вздохнула паспортистка. – Не сложилось что-то, развелись.

– Вы не знаете – почему?

– Она не говорила. Пришли ко мне вместе, выложили на стол бумажки. Он сам сказал – выписывайте обратно, на родину, в Рязань. А мне какое дело? Выписать – это не прописать.

– Так, а что со вторым мужем?

Паспортистка даже пригорюнилась.

– Когда она с ним появилась, я сразу подумала – он для нее слишком уж хорош. Красавец – глаз не отвести… Был похож на Есенина. Глаза – как васильки, а шевелюра!

Женщина вздохнула.

– Я, конечно, все сделала, как полагается. От всей души желала ей счастья. Но они недолго пожили – всего пять месяцев. В том же году развелись.

– В девяносто восьмом? – Следователь листал бумаги. – Прожили всего пять месяцев?

– Получается, что так.

– Выписывался по своей воле?

– Конечно. Кого можно выписать насильно? Это нужно столько бумажек притащить!

– А третий?

Паспортистка отряхнула руки – во все время разговора она, не переставая, поедала бледные диабетические вафли.

– Ну, тут я не вытерпела, сказала ей пару слов. Что ты, говорю, бросаешься на иногородних? Разве сама не видишь, что у тебя с ними не получается? Это было три года назад. И тоже симпатичный такой мужчина, с шармом…

И она вдруг смутилась, как будто уяснив, что подобное выражение не очень годится для делового разговора.

– А Юля мне ответила, что это ее личное дело. Самое неудобное, что он был тут же, все слышал… Только я уже не могла сдержаться. Нам ведь знаете, что говорят? Следить за такими браками. Может, она их за деньги прописывает? Может, браки фиктивные? А потом суды, расследования…

– Сами-то как полагаете – фиктивные были браки или нет?

Паспортистка перепугалась и зареклась, что никогда не залезала в чужую душу, что только принимает и отправляет, куда надо, бумаги и что прав у нее никаких нет. Это наверху будут решать – кого прописать, кого нет. Ее дело маленькое.

– Я уж думала, что она и с этим разведется, – почти со слезами говорила паспортистка. – Только выяснилось, что он умер. Кто бы мог подумать?

* * *

Были посланы запросы по месту бывшей прописки прежних мужей Юлии Чистяковой. Ответы были короткими и однозначными – пропали без вести. Ищут. Не нашли. По прежнему месту прописки никто из них не явился. Удалось лишь кое-что узнать о самих пропавших.

Первый муж Чистяковой уехал в Москву в 1993 году, на заработки, как он сам сказал родителям. Ему в ту пору было двадцать три года, с Чистяковой они были ровесниками. В Москве парень сперва устроился у дальних родственников, затем перешел жить к жене, а вскоре уже имел возможность снимать квартиру. Женился он скоропалительно, но этот шаг вся родня очень даже одобрила. С невестой, правда, никто так и не познакомился, на свадьбу никого не звали, да и свадьбы, в сущности, не было. Расписались в ЗАГСе, сделали пару снимков на память. Юлия была в белом брючном костюме, с красной розой в руках и смотрела в камеру без улыбки. Жених выглядел смущенным. Никто из родственников не говорил с Юлией даже по телефону. Учитывая, что брак длился два года, это было удивительно. Тем более вся родня парня жила или в Москве, или в Рязани, что было совсем недалеко. Но Юлия так и не собралась никого повидать. На нее стали обижаться и в конце концов игнорировать.

– Я ведь не собиралась вмешиваться в их отношения, – говорила мать пропавшего. – Так и сказала – не хочу быть обузой, не собираюсь у вас жить, но познакомиться-то надо? Или это уже не принято?

Отец выражался более определенно. Он сказал, что ничуть не сомневается – «эта стерва» каким-то образом погубила его сына.

– Почему вы так думаете? Сын вам о чем-то говорил? Писал?

Тот отвечал, что хорошо бы так – тогда бы он давно засадил его бывшую женушку за решетку. Были бы какие-то факты. Но дело в том, что как раз после свадьбы их сын, прежде такой внимательный, заботливый парень, внезапно охладел к родителям и вообще к родне. Перестал приезжать, не присылал денег, не интересовался здоровьем матери и отца. Словом, стал совсем чужим.

– Она его прямо как околдовала, – говорила мать представителям власти. Эта семейная пара давно уже потеряла надежду увидеть сына, исчезнувшего восемь лет назад, и была очень встревожена, когда к ним опять явились с расспросами.

– Но как они хотя бы познакомились? – допытывались у них. – Где? При каких обстоятельствах? Вы и этого не знаете?

Они не знали ничего, кроме места работы сына – Черкизовский рынок, один из контейнеров, где торговали обувью. Но, конечно, столько лет спустя не удалось отыскать ни контейнера, ни его владельца, который мог бы что-нибудь рассказать. Вокруг давно были другие павильоны и другие продавцы.

* * *

Со вторым мужем Чистяковой, которого паспортистка считала похожим на Есенина, дело обстояло ничуть не яснее. Он уехал в Москву из маленького городка в Новгородской области, где все друг друга знали. Это место чем-то напоминало рай до грехопадения Адама и Евы – тут был и лес с реликтовыми деревьями, и плавная чистая река… Не было лишь работы для молодого парня. Он уехал в девяносто восьмом году, на заработки, и не на пустое место – в Москве уже работали его школьные приятели и они обещали помочь устроиться. Его мать был потрясена, получив открытку с известием, что сын женился. По ее мнению, он был еще слишком молод для брака – ему было всего девятнадцать лет. Еще больше она была обескуражена, получив свадебный снимок. Женщина заподозрила, что невеста намного старше жениха, так и оказалось.

– Ей было уже двадцать восемь, – с каким-то мистическим ужасом говорила она навестившему ее следователю. – И из себя такая невзрачная… Может, она его не личиком привлекла, но я ничего не могла понять!

– А ваш сын мог жениться из-за прописки, из-за квартиры?

Та обиделась. По ее словам, сын действительно уехал только для того, чтобы подзаработать в столице. Он совсем не собирался оставаться в Москве навсегда и заводить там семью. Тем более на родине у него уже была невеста!

– И такая милая девушка, – убивалась мать. – Даже сравнить невозможно с этой Юлей… Сын как-то мне позвонил, я спросила – как живете? Он ответил, что собирается разводиться. Я немного успокоилась. Думала – совершил ошибку, с кем не бывает? Пускай перебесится. Я только боялась, чтобы он чего-нибудь не натворил в Москве. Ведь молодой!

Когда сын пропал, она долго не оставляла надежды его отыскать. Ездила в Москву, навестила всех его знакомых, нашла даже саму Юлию – она знала адрес новой прописки сына. Та едва пожелала разговаривать с несчастной матерью.

– Она сказала: «Мы с вашим сыном прожили всего пять месяцев, ничего о нем не знаю и знать не хочу. Мы развелись, он выписался и уехал куда-то». А она вернулась к себе на квартиру.

– Так они снимали какое-то жилье?

– Да, удалось найти квартиру. Она нашла. Почему-то не хотела жить с отцом… – Женщина развела руками. – Видела я ее квартиру – хоромы! Жить бы да жить, а мой Леша все бы им отремонтировал за бесплатно… Но нет… Не сложилось.

– Кем он работал в Москве?

– Строителем.

– Зарабатывал прилично?

Она отмахнулась и сказала, что о деньгах ничего не знает. Уезжая, сын обещал высылать деньги, но потом то ли забыл, то ли не имел такой возможности. Тем более на него свалились непредвиденные расходы – свадьба, квартира, жена…

– Я даже просить не собиралась, – сказала она на прощанье. – Думала – молодая семья, им деньги нужнее. И о ней плохо не думала – вдруг человек хороший? Внуков хотела увидеть…

Женщина с надеждой смотрела на следователя.

– Есть какая-то надежда, или?..

Но ответить ей ничего не могли.

От матери пропавшего узнали адрес его бывшей невесты. Та жила неподалеку, на той же улице, в частном доме. Молодая женщина была очень смущена появлением таких гостей. Выяснилось, что она давно замужем и воспитывает годовалого сына. Говорили в палисаднике – она не хотела приглашать следователя в дом и пугливо оглядывалась на приоткрытое окно. Потом шепотом призналась, что муж до сих пор ревнует к прошлому, хотя уже и прошло пять лет…

– Когда Алеша уезжал, я обещала его дождаться, – говорила она, продолжая озираться на свой собственный дом. – Он и ехал затем, чтобы заработать на свадьбу. Когда женился, я первое время ничего не знала, его мать мне не стала сообщать. Потом приехал из Москвы наш общий знакомый, сказал, что Алеша теперь женат и вряд ли вернется.

Она поджала пухлую нижнюю губу. Было видно, что молодую женщину до сих пор гложет старая обида.

– Я не удивилась, – с деланным безразличием продолжала она. – Почти все парни, которые едут в Москву на заработки, меняются… Кто пить начинает, кто вообще не возвращается… Я решила – пускай, бог с ним. Значит, не любил. Стала встречаться с другим… А потом он прислал письмо.

– Письмо у вас?

– Да его давно забрали – еще когда начинали его искать. Оно в милиции.

Из дома послышался крик ребенка, и молодая мать поторопилась распрощаться с незваными гостями.

Письмо нашлось в деле. Обратный адрес был указан не тот, где был прописан Алексей, а тот, где временно проживали молодожены. Становилось ясно, что Юлия Чистякова почему-то избегала жить вместе с отцом в те периоды, когда выходила замуж. Благодаря этому ее отец почти не знал ее пропавших мужей.

Алексей писал, что вся его жизнь изменилась и что, наверное, до невесты уже дошли слухи о свадьбе. Но пусть она не переживает – он вскоре собирается развестись и обязательно вернется к ней с заработанными деньгами. Пусть она только ждет его!

Письмо было написано за месяц до развода. О жене и о причинах женитьбы Алексей не обронил ни слова.

В обеих историях оказалось много общего, и на это нельзя было не обратить внимания. Оба первых мужа были иногородними. Оба приехали в Москву на заработки и каким-то образом познакомились с Юлией Чистяковой. Свадьбы были официальными, но не помпезными. Родных не звали, невеста с ними не знакомилась и в гости не приглашала. С нею даже по телефону никто не говорил. Оба раза были посланы на родину мужей свадебные фотографии. Оба раза Юлия Чистякова вынуждала мужей снять квартиру и переселялась к ним. Она не допускала, чтобы те жили у ее отца. Оба раза мужья переставали высылать домой деньги и практически рвали все семейные связи. И оба раза дело кончалось одинаково – развод, выписка на прежнее место жительства, исчезновение бывшего мужа.

И только третий брак кое-чем отличался от прежних. Во-первых, он продлился дольше всех – три года. Во-вторых, Рудников не разводился с женой и не выписывался из квартиры. И в– третьих, он не исчез без вести, а был убит.

* * *

Настя так и не сказала родителям о своем визите. После всего услышанного она глубоко засомневалась – а стоило ли, в самом деле, вникать в эту историю? Ей очень не понравилось все, что она узнала о покойной и ее отношениях с бывшими мужьями. Но если бы Насте стали известны факты, которыми сейчас занималось следствие, она бы точно зареклась приближаться к дому неподалеку от Яузских ворот. Девушка была не из пугливых, но и слепой смелостью тоже не отличалась.

– Мне кажется, она забывает, – шепталась мать с отцом. – И хорошо!

– Только бы в другой раз нашла кого-нибудь получше, – ворчал тот в ответ. – А то что-то ей не везет…

Но оба ошибались. Настя ничего не забывала и вовсе не собиралась искать нового кавалера. Смерть Николая не давала ей покоя. «Почему он бросил меня, если не любил жену и не хотел с ней жить? Ради кого? Зачем вернулся во Владивосток? И что случилось с теми первыми мужьями? Почему она повесилась, да еще в таком странном месте?»

Ответов не было – как не было их ни у кого. И в следующие выходные Настя снова собралась в путь. На этот раз родители вели себя куда спокойней. Они начинали думать, что у дочки появился новый ухажер. Раньше она меняла их часто, и они успели к этому привыкнуть. Но Настя собиралась встретиться с мужчиной, который никоим образом не годился ей в кавалеры – ни по возрасту, ни по здоровью.

* * *

– Опять ты? – удивился тот, впуская гостью. – Забыла что-то?

– Вам трубы починили?

– Да уж, – недовольно ответил он. – Еле дождался. И содрали – не дай бог… Плохо быть старым!

Это заявление мало вязалось с предыдущими словами, но Настя поняла. Ей и самой было немного жаль этого человека – явно больного, а теперь и совсем одинокого.

– Знаете, – она остановилась посреди прихожей, не решаясь идти дальше, – когда я была в ЖЭКе, сантехники говорили такие странные вещи… Про вашу дочь.

Тот ощетинился:

– Кто-кто? Сантехники? А что они могут знать?

– Они сказали, что ваша дочь убивала всех своих мужей.

– Сволочи, – с ненавистью ответил хозяин. – Так я и знал, что все языками треплют! Ну что за народ? Какое им дело? Посмотрели бы на себя!

– Вы не волнуйтесь, – Настя уже жалела, что сказала такое. – Я им не поверила.

– Зачем же пришла?

– Хотела кое-что узнать…

– Мало тебе?

– Мало, – прямо ответила девушка. Она понемногу набралась храбрости и почувствовала себя уверенней. И кого ей было бояться?

– Тогда пойдем, – и он снова провел ее в комнату, где раньше жила его загадочная дочь.

Здесь ничего не изменилось. Тот же беспорядок, та же «мышь» на полу у стола, та же сохнущая в горшке драцена.

– А я ее и не буду поливать, – с какой-то странной злостью заявил хозяин, перехватив неодобрительный взгляд гостьи. – Кому она теперь нужна? Хотя если желаешь – бери ее себе!

Предложение было неожиданным и даже напугало девушку. Она забормотала что-то, а потом задумалась. Почему бы нет? Драцену жалко, а она цветы любит… Договориться о перевозке можно всегда – шофер у нее на работе согласится помочь. Молодой симпатичный парень, Настя ему явно нравится… В былые времена она бы прямо указала на него пальцем, если бы ее спросили, кто будет следующим избранником. Но не сейчас…

– Ладно, – смущенно ответила она. – Заберу. Но я не ради драцены пришла.

И пояснила свою мысль. И прежде всего сказала, что, конечно, она не следователь и ничего насчет смерти Николая выяснить не сможет, тем более что для того потребуется ехать во Владивосток…

– Но зато я могла бы что-нибудь узнать о вашей дочери, – сказала Настя. – Мне кажется, их смерти связаны… Их убил кто-то один. Тот мужчина, чей фоторобот вам показывали. Помните, вы говорили о нем?

Старик нащупал спинку ближайшего стула и осторожно присел. Он не сводил с Насти изумленного взгляда.

– Ты с ума сошла, деточка? – прошептал он наконец. – Ты собираешься искать того, кто убил мою дочь?

– Кто довел ее до самоубийства, – уточнила Настя. – Да! И начну с кафе, если вы мне поможете узнать, где оно.

– Милочка, – он потер ладонью небритую щеку, раздался сухой хруст седой щетины. – Что же ты придумала? Неужели считаешь, что если бы милиция могла, она бы уже не нашла его? Да это кафе вывернули шиворот-навыворот.

– Вы уверены? – упрямо ответила Настя. – А я еще раз попробую. Где оно?

– Послушай, – он все еще не сводил с нее потрясенного взгляда. – Ты всерьез полагаешь, что справишься?

– А вдруг?

– Да ты совсем дурочка, – он только развел руками. – Как тебя зовут-то?

Девушка засмеялась и представилась. Мужчина тоже назвался. Его звали Федором Михайловичем. «Как Достоевского», – зачем-то уточнил он.

– Вы все время упоминаете каких-то писателей, – заметила Настя. – В прошлый раз вот Пушкина цитировали.

– Я учитель литеруратуры, – пояснил тот. – Бывший, правда. У меня и дочь педагогический закончила. Значит, любишь читать?

И неожиданно добавил:

– Только ничего у тебя не выйдет. И адреса я тебе не скажу – только грех на совесть возьму. А вдруг ты в самом деле найдешь того типа? С тобой что-нибудь случится… Что мне тогда – в монастырь идти – грехи замаливать? Нет, детка, иди-ка ты к папе с мамой! Бери на память эту пальму и – прощай!

Настя очень обиделась.

– Вы со мной говорите как с ребенком, – заявила она. – А я давно уже взрослая. И какие там грехи? Откуда вы взяли, что меня кто-нибудь будет убивать? Что с меня взять?

– Вот навязалась, – невежливо заметил тот. – Ну, сама посуди – как ты поведешь дело? Придешь туда, начнешь расспрашивать персонал? Так их сто лет назад расспросили. Или будешь там сидеть и ждать, когда тот парень опять явится? Ты его даже не узнаешь. Да и денег тебе не хватит, чтобы высидеть там несколько вечеров!

– Все-таки назовите адрес, – упрямилась Настя. – Хотя бы название скажите!

– Да чтоб тебя! – окончательно вышел из себя Федор Михайлович. – Получай!

И Настя старательно записала адрес и название кафе. На самом деле она и сама еще точно не знала, как будет действовать и будет ли вообще. Но ей не давала покоя сцена, описанная этим человеком: его дочь сидит за столом с каким-то мужчиной, а затем, оставив записку, выходит в туалет и вешается там… Невероятно? Но это было. А двенадцать дней спустя погибает Николай.

«В любом случае нужно начинать с кафе, – решила девушка, уходя из гостей. – Началось все, наверное, не там, но другого-то места нет!»

* * *

Она отправилась в кафе тем же вечером. В зале было людно, однако Настя высмотрела свободный столик, на котором еще не просохли следы от мокрой тряпки. Девушка уселась, оглядела коричневые стены, нахмурилась, втянув довольно отчетливый запах хлорки. Настя предпочитала другие заведения – те, где было чисто, весело и очень светло. Например, «Макдональдс». Ее кавалеры не слишком охотно водили ее по более дорогим ресторанам.

Подошла пожилая официантка, положила на стол меню и тут же удалилась. Настя оценила ее усталую походку и подумала, что эта женщина даже не пытается казаться приветливой. Прочла названия блюд, задумалась о состоянии своего кошелька и решила, что есть ничего не будет.

– Мне пива и соломку, – попросила она, когда официантка вернулась. – Ой! Что это!

Она почувствовала, как по ее голой щиколотке скользнуло нечто холодное, влажное, и страшно напугалась. Заглянув под стол, девушка обнаружила там русского спаниеля. Тот сидел у ее ног и приветливо улыбался, глядя прямо ей в глаза.

– Котик? – удивилась официантка. – Надо же, пришел в себя! Он уже давно ни к кому не подходит, с тех пор как…

И осеклась. Через несколько минут Настя получила свой нехитрый заказ, расплатилась и стала украдкой оглядывать посетителей. Парочка, парочка, еще парочка… А вот большая компания подвыпивших молодых людей – явно студентов, потому что до нее доносились обрывки их фраз насчет какого-то экзамена и вечеринки… Девушке вдруг стало грустно. В такой теплый, нежный летний вечер ей тоже хотелось бы сидеть здесь вдвоем с любимым человеком или с друзьями. Пить, веселиться, говорить глупости, о чем-нибудь мечтать… Не думать ни о смертях, ни о загадках.

– Тебя зовут Котик? – обратилась она к собаке, которая по-прежнему сидела у ее ног – будто несла вахту. – Вот имечко для собаки! Ты мальчик или девочка?

– Он кобель, – внезапно ответили ей.

Рядом стояла барменша. Она уперла руки в бедра с удивлением рассматривала пса.

– Ну и ну, – сказала женщина, покачивая головой. – В самом деле очнулся.

– А что с ним было?

– Да так, пережил стресс. А раньше всегда подходил к посетителям. У него тут свои любимчики были, среди постоянных. Но после того – вот уже второй месяц ни к кому не подходит.

Настя сперва не понимала, о чем речь, да и спаниель ее не интересовал. Она относилась к собакам спокойно и предпочитала кошек. Но тут… «Второй месяц после чего? Стоп-стоп! Она говорит о самоубийстве Чистяковой?»

– Извините, – спросила она, понизив голос. Ей не хотелось, чтобы ее подслушали. – Это вы говорите о той женщине, которая повесилась в туалете?

Барменша заметно изменилась в лице.

– А вы откуда знаете? – недовольно спросила она. – Вы, кажется, у нас тут не бывали?

– Никогда. Но про этот случай слышала.

– Да уж, – проворчала барменша. – Слухами земля полнится… Удружила нам эта дамочка, нечего сказать. Многие постоянные клиенты перестали ходить. Не нравится им в этот туалет заглядывать. Мы уже и ремонт сделали, сменили сантехнику, кафель… Все равно – только и речи, что про этот проклятый туалет!

– Да, странная история, – согласилась Настя. – Как может человек повеситься без всякой причины!

– Значит, причина была, – заметила та. – Одно я точно знаю – тут она ничего не пила и не ела. Больше ничего.

– Ну а мужчина? Мужчина, который с нею был? – подалась вперед Настя.

– Вы и про него слышали? – барменша разглядывала ее со все большим неудовольствием. – А что – мужчина? Посидел, поел и пошел себе. Ладно, приятного аппетита.

И, резко вильнув массивными бедрами, вернулась за стойку. Настя с сожалением смотрела ей вслед. «Напрасно я так нажимала… С места в карьер ничего не узнаешь. Она то ли испугалась, то ли обиделась, а я показала, что многое знаю об этом деле. Может быть, она подумала, что я из милиции? Я задаю слишком много вопросов, и все некстати…»

Собака снова провела носом по ее ноге, и девушка улыбнулась:

– Значит, ты – Котик? Запомним. Ты тут живешь?

И уже протянула руку, чтобы почесать пса за ухом, как вдруг услышала низкий женский голос:

– Осторожнее, может, он заразный.

Настя обернулась. К ней обращалась женщина, сидевшая за соседним столиком. Когда послышался голос, девушке представилось, что его обладательнице лет за сорок, но женщина оказалась куда моложе.

На вид ей было лет тридцать. Розовый костюм классического покроя, серый легкий шарфик, аккуратно подкрашенное круглое лицо. Тщательно уложенные русые волосы, очки в тонкой оправе. Она походила на бухгалтера или менеджера среднего звена, во всяком случае такая мысль сразу являлась при взгляде на нее. С одной лишь разницей – женщина была пьяна, и пьяна сильно.

– Заразный? – переспросила Настя.

– Конечно, он же бездомный. – И женщина в розовом костюме почему-то отряхнула руки, хотя пса даже не касалась. – Он ошивается в этом заведении, а на самом деле хозяина у него нет.

– Вот как, – Настя сказала это, чтобы хоть что-нибудь сказать. Соседка не внушила ей симпатии, и девушка мысленно строила планы – как избавиться от ее участия? Но та, казалось, была склонна поговорить. Она притянула к себе тяжелую кружку с пивом, и при этом несколько капель упало на ее безупречную юбку прямого покроя.

– Ты не трогай этого пса, – с трудом продолжала женщина. Насте не понравилось, что к ней обратились сразу на «ты», но она ничего не ответила. – Я-то его знаю!

Котик замер под столом, и девушка ощущала только живое трепетное тепло возле своей ноги. Внезапно ей захотелось приласкать эту собаку – назло пьяной соседке, – а может, увести спаниеля домой. Пусть живет у нее!

– Он сюда явился при мне, два года назад, – продолжала та. – Я сразу подумала, что с ним дело неладно. Странный какой-то!

– Обычная собака, – возразила Настя. – И очень красивая…

– Ненавижу собак, – и бухгалтерша (так Настя ее мысленно окрестила) сощурила один глаз. Наверное, она хотела придать лицу многозначительное выражение, но для девушки это означало одно – женщина вдребезги пьяна.

– Он все время лезет к людям, – продолжала та, – ложится под стол, лижется! А может, у него блохи? А когда повесилась та женщина, он так выл, что я думала, у него бешенство началось! Причем завыл он еще до того, как та заперлась в туалете!

И, отхлебнув пива, добавила:

– А может, он всегда был бешеный!

– Вы были здесь, когда она повесилась? – с живым интересом перебила Настя. Ради каких-то сведений о том вечере она была готова стерпеть даже неприятные манеры собеседницы. – Вы все видели?

– Я сидела вот тут, а она – на твоем месте, – указала та.

Настя поежилась. Странно – она никогда не была суеверна, не верила ни в привидения, ни в предсказания – в отличие от своей матери… Но сейчас ее как будто обдало ледяным ветром. Она сидит на стуле покойницы. На том самом месте, с которого поднялась и ушла на смерть эта загадочная Юлия Федоровна, о которой никто ничего толком не знал…

– А мужчина, который был с нею? – с трудом вымолвила она.

– Напротив тебя. Симпатичный, – оживилась та. – Я еще подумала – что он водится с такой ободранной крысой? Потом решила – сослуживцы.

– Они говорили о работе?

Настя даже возгордилась – она, как настоящий следователь, сумела задать наводящий вопрос, не вызвав подозрений. Пьяная соседка качнула головой.

– Нет. Они вообще молчали. Я даже удивилась – сколько можно сидеть вот так молча, глядеть в окно? Чужие даже себя так не ведут, а эти явно были вместе.

– А почему… – Насте вдруг пришла в голову ослепительная идея. Она заворочалась на стуле. – Почему вы решили, что они вместе? А может, они пришли по отдельности?

В самом деле – почему? Почему все, бывшие в кафе, включая наблюдательную барменшу, решили, что мужчина и женщина чем-то связаны? Ведь они молчали, не сказали ни слова!

– Во-первых, он расплатился по общему счету, – заметила та. – Уж я-то была тут до конца, все видела и слышала. А во-вторых, иногда люди так интересно молчат, что сразу все ясно.

Настя поджала губы. Верно – в последнее время перед своим отъездом Николай молчал так выразительно, что она даже боялась с ним заговорить. У него было что-то на душе, что-то тяжелое, дурное… А она не умела спросить, не могла. Предпочитала спрятать голову в песок, как страус…

– Вы сюда ходите постоянно, – продолжала девушка. – Может, вы их раньше видели?

Она старалась вести себя осторожно, но в то же время сознавала, что предосторожности излишни – ее собеседница становилась все пьянее. Настя недоумевала: каким образом та рассчитывает попасть домой? На своих двоих или на такси?

– Его – никогда, я бы запомнила, – решительно отвечала та, раскачиваясь на сиденьи. Казалось, под нею был не смирный железный стул, а резвый техасский жеребец, которого надо изо всех сил сжимать бедрами и давать ему шпоры, чтобы удержаться в седле. – А ее – да!

И это «да» женщина произнесла так выразительно, что едва не упала. Настя успела поддержать ее за локоть. «Лучше бы она видела его, а не ее, – пронеслось в голове у девушки. – Про нее-то я все знаю».

– Мне нехорошо, – сообщила ее собеседница, тщетно пытаясь встать. – Где туалет?

Она забыла направление, несмотря на свои заверения в том, что является постоянной клиенткой. Настя растерянно глянула на барменшу. Та кивнула. Рая давно уже наблюдала за разговорившейся парочкой и была очень недовольна тем, что эти двое сблизились. Она отлично знала, о чем те могут говорить. Излишне осведомленная, хотя совершенно незнакомая девушка могла спрашивать только о самоубийстве. А эта пьяная бухгалтерша из соседнего магазина (Настя верно опредила ее профессию) была тут в тот самый вечер и многое может порассказать. Кроме того, бухгалтерша терпеть не могла Котика и не раз, напившись, высказывалась в том роде, что собаке, особенно бродячей, в кафе не место, что это антисанитария и – вот увидите – она обязательно вызовет санэпиднадзор! И конечно, Рая терпеть ее не могла и обслуживала поскольку постольку…

– Опять вы, – укоризненно сказала она, подходя к столику и помогая женщине подняться. – Каждую неделю такое! Пойдемте!

И, отведя клиентку в туалет, плотно прикрыла за нею дверь. Настя следовала за ними – не помогая, но чувствуя какую-то ответственность. Она не могла просто остаться за столом. Рая взглянула на нее:

– Замучилась с ней. Однажды, когда уходила, уснула в кустах, в сквере, сумку потеряла. Потом ходила к нам, требовала ее обратно. А еще раз… – Она прислушалась к звукам за дверью и кивнула: – Ну вот, теперь ей станет легче.

– Почему она так напивается?

– Кто знает? Одинокая…

– Она вроде ничего, – осмелилась высказать свое суждение девушка.

– Ничего-то ничего, но всегда приходит одна. А ходит сюда уже не первый год.

– И не любит собак, – как бы про себя заметила девушка. – Да, наверное, она совсем одинока. Разве только у нее кошка?

– Да таким ничего не нужно – ни котенка, ни ребенка, – раздражительно оборвала барменша, распахивая наконец дверь: – Ну все, теперь умывайся и уходи! Не хватало еще, чтобы ты заснула тут!

Та и в самом деле казалась уснувшей. Женщина сидела на кафельном полу, машинально оправляя задравшуюся юбку. Рая сжала губы в ниточку:

– Послушай, вызвать милицию? Захотела в вытрезвитель? Стыдно! У нас студенты так себя не ведут! Не умеешь пить – не пей!

– Погодите, – вмешалась Настя. Ей почему-то стало жаль эту прилично одетую, накрашенную, пьяную и совершенно несчастную женщину. – Так нельзя. Ее нужно проводить домой.

– Кто проводит-то? – обернулась Рая.

– Ну, я, если только она живет недалеко…

– Вот как? – Барменша секунду постояла с поднятой бровью, затем ухмыльнулась: – Впервые вижу, что ее кто-то хочет проводить. Ладно, поможем встать.

И они подняли бухгалтершу, вывели ее из кафе, а там она попала под попечительство Насти.

– Где вы живете? – спрашивала девушка, в ужасе думая, что в погоне за уликами она забыла о главном – как ей дотащить до дома эту вдребезги пьяную женщину? А вдруг та живет на другом конце Москвы?

– Тут, – ответила та, показывая на дом в конце улицы.

– Так близко? – обрадовалась Настя и повела ее в указанном направлении. Действительно, женщина сумела набрать код на подъезде, вошла туда, даже не обернувшись, не попрощавшись и не поблагодарив свою добровольную помощницу. Настя не обиделась. Она видела – та была слишком пьяна для того, чтобы заметить, кто ее сопровождает и сопровождает ли вообще кто-то. Она улыбнулась и пошла к метро, раздумывая по дороге, что как бы близко ты не жил от кафе, все равно нельзя напиваться до такого состояния и позориться перед окружающими, да еще доставлять им массу проблем. Еще подумала, что никогда в жизни не сумела бы стать барменшей. Возиться с пьяными? Ну нет.

Тут ее ноги коснулось что-то мокрое и холодное. Настя опустила глаза и с изумлением обнаружила, что Котик, весело потряхивая ушами, все это время следовал за ней – след в след.

Глава 5

– Эй, ты что? – остановилась она. – Иди обратно! Иди, откуда пришел!

Но пес, подняв карие глаза, заулыбался, приоткрыв жаркую пасть. Настя растерялась.

– Или ты погулять пошел? – спросила она, разумеется, не подозревая о том, что Котик никогда в своих прогулках не уходил так далеко от кафе. – Тогда ладно… Идем.

И собака потрусила за ней, время от времени приветливо тыкая ее мокрым носом под коленку. Настя посмеивалась: «Милая псина! Чья же она, интересно? Наверное, выгнали, бросили, или просто потерялась… Вот – устроилась на работу в кафе. Забавные все-таки бывают собаки!»

Но подходя к метро, она убедилась, что пес серьезно решил следовать за нею. Это начинало ее беспокоить. Девушка остановилась и грозно заявила:

– Домой! Слышишь, домой!

Котик ухом не повел. Он смотрел на нее с прежним добродушно-покорным выражением и слегка повиливал обрубком хвоста.

– Как хочешь, – бросила Настя и вошла в вестибюль. Она нарочно не оглядывалась, проходя через турникет, вступая на эскалатор, берясь за поручень… Но пес следовал за нею – это она поняла по возмущенным возгласам контролерши: «Чья собака? Чья собака?» «Идет за мной, – поняла Настя. – Навязался на мою голову! Что же теперь с ним делать? Сперва эта пьяная дамочка, потом спаниель… Ведь он обязательно потеряется, не найдет дороги в кафе! Нужно вернуться!»

За сегодняшний день она очень устала, выпитое в кафе пиво кружило голову, и Настя была готова поддаться внутреннему голосу, который говорил, что ей вовсе не нужно заниматься пьяными бухгалтершами и брошенными собаками, и даже… «И даже Николаем, – сказала она себе, сходя с эскалатора. – Даже им. До чего же я так дойду? В конце концов, прошлого уже не вернешь. Он умер, и я не виновата в этом. Жизнь продолжается. Чем я занимаюсь? Разве у меня нет своих дел? Вот, например, работа – там я не прижилась. Нужно искать другую. Значит – что? Интернет, газеты, звонки… И личная жизнь тоже нужна – нельзя же без нее. Нужно думать о себе, а не о…»

Девушка остановилась на платформе, и собака, все это время бегущая следом, уселась у ее ног. Настя вздохнула:

– Ты рассчитываешь, что я возьму тебя домой? Даже не думай! У нас никогда не было собаки!

Собак в ее семье в самом деле не держали. Бывали кошки, но как-то неудачно – ни одна не заживалась долго, все удирали на улицу, как только начинало пахнуть весной, и уже не возвращались.

– Я тебя не возьму, – строго предупредила Настя и вошла в вагон подъехавшей электрички. Пес невозмутимо последовал за ней.

Котик не отставал ни на шаг. Ни него не подействовали ни просьбы, ни угрозы, ни даже топанье ногой – Настя вконец отчаялась, когда обнаружила себя перед дверью родительской квартиры вместе с собакой. Но что было делать? Она нажала кнопку звонка и на удивленный взгляд матери ответила:

– Он у нас переночует.

Так она когда-то представила своего очередного парня, за которого рассчитывала выйти замуж. И только потом назвала имя – как и сейчас.

– Его зовут Котик.

Настя сбрасывала туфли и нашаривала босыми ногами тапочки, а ее мать тем временем разглядывала собаку. Спаниель уселся посреди прихожей и всеми силами души демонстрировал дружелюбие – улыбался, заглядывал в глаза и, казалось, вот-вот собирался начать любезный разговор. Наконец женщина развела руками:

– Этого не хватало… Где ты его нашла?

– В кафе привязался.

– В кафе? Ты с кем-то была в кафе? – оживилась мать. Но дочка разочаровала ее, сообщив, что пила пиво в совершенном одиночестве. Она знала, что родители очень не прочь увидеть рядом с ней нового кавалера, и это почему-то раздражало девушку. «В конце концов, я не обязана все время быть с кем-то! – сказала она себе впервые в жизни и сама удивилась этой мысли. Звучало как-то непривычно… Даже крамольно! – Иногда я могу побыть одна!»

– Ничего себе собачка, – неожиданно сказала мать, присаживаясь на корточки и гладя шелковистую шерсть спаниеля. – Породистая… В ошейнике. Наверное, потерялась?

– Два года назад.

Настя приняла душ и завалилась в своей комнате на постель. Глаза слипались, но спать не хотелось. На душе было тревожно. «Что я узнала – ничего! Единственный выход – опять подкараулить ту пьяную бухгалтершу и расспросить, когда и с кем она видела Юлию. Но что это даст? Мало ли с кем человек ходит в кафе? Того мужчину она раньше не видела, а вот он-то мне и нужен. В самом деле – создается впечатление, что он сбежал сознательно, предчувствуя самоубийство…»

Дверь приоткрылась, в сумраке мелькнула полоса света, в ней появился силуэт собаки. Котик стоял на пороге и явно смотрел на Настю.

– Иди сюда, – она указала на коврик рядом с постелью, где ставила тапочки. – Место, место!

Пес послушался и улегся – прямо на тапки. Несколько раз вздохнул – выразительно, тяжело, как человек, перенесший большое горе. И больше Настя его не слышала до самого утра.

* * *

– Проспала! – девушка вскочила и торопливо принялась одеваться. Попутно она кричала в приоткрытую дверь: – Мама, кофе! Мама, почему меня никто не разбудил?!

– Да ты же сама… – Мать, позевывая, появилась в дверях в ночной рубашке. – Сама не завела будильник!

– А, черт!

Девушка едва не наступила на пса, который продолжал занимать позицию перед постелью. Настя уже успела забыть, что вечером притащила домой бродячую собаку.

– И еще этот! – простонала она, торопливо раздирая щеткой свалявшиеся за ночь волосы. – Мам, погуляй с ним!

Она полагала, что услышит в ответ строгий выговор на тему: нечего заводить домашних животных, если у тебя нет ни времени, ни ответственности. Но мать неожиданно согласилась:

– Ладно, только кофе сваришь сама.

Настя обошлась без кофе. Она второпях проглотила мандарин и, еще дожевывая его, бросилась вниз по лестнице. Во дворе гуляли мама с Котиком. Пес был без поводка, но гулял чинно, скромно, с большим интересом обнюхивая незнакомые кустики. Увидев Настю, оживился и кинулся было к ней, но девушка отмахнулась:

– Отстань!

И пес в самом деле отстал.

На работе она сразу бросилась к компьютеру и сделала вид, что уже давно работает. Настя опоздала минут на сорок, это считалось серьезным преступлением. Хотя сама девушка была недовольна и зарплатой, и коллективом, но все же предпочитала уходить с любой службы добровольно. Увольнения унижали. Она распечатала нужные бумаги, порылась в ящиках, нахмурилась, выслушав выговор начальницы… Зашла в Интернет, сбросив туда объявление о том, что «девушка 23 лет, имеющая пятилетний стаж работы в офисе, ищет должность секретаря-референта или менеджера, с перспективой карьерного роста». Призадумавшись, указала желаемую ставку. В сущности, она никогда так и не получала тех зарплат, на которые рассчитывала, но считала своим долгом не продавать свой труд задешево. «Ведь я хорошо работаю, – убеждала себя Настя. – Пусть и платят хорошо!»

Но что бы она в тот день ни делала, с кем бы ни общалась – все время почему-то думала о спаниеле. Как он там? Не обидел ли его кто? Нет, только не мама: та – добрая душа, всех жалеет, ко всем снисходительна. Папа, кажется, был недоволен появлением собаки, но и он не тронет пса. Так кто же мог обидеть Котика, так неожиданно ворвавшегося в ее жизнь? Она поймала себя на мысли, что скучает по собаке, и удивилась.

В обеденный перерыв Настя выбежала на улицу, чтобы купить в соседнем магазине пирожок. Молодой парень-шофер перекуривал возле своей «газели». В ней он обычно развозил по адресам рекламные листовки и проспекты. Фирма занималась заказной полиграфией. Настя поздоровалась с шофером, отметив, кстати, что тот рад ее видеть. «Он ничего, но после Коли…»

– Ты сегодня весь день носишься, – заметил парень, выкидывая сигарету.

– Заметил? Я проспала, – Настя понизила голос, подходя к нему ближе. – Кажется, начальство не просекло, но ты, конечно, никому не говори!

Тот даже обиделся:

– Я на тебя стучать буду? Ладно…

– Понимаешь, – Настя огляделась по сторонам, – вчера ко мне привязалась собака. Я взяла ее домой и вот из-за нее опоздала…

– А что за собака?

– Спаниель. Кажется, настоящий русский спаниель.

– Отлично! – оживился парень. То был высокий, несколько угловатый симпатичный блондин. Он усвоил некую небрежную манеру, которая как будто показывала: «Я рубаха-парень, со мной все просто и легко!» Но Настя, успевшая не понаслышке познакомиться с мужской психологией, уже не раз думала о том, что этот «рубаха-парень» может на самом деле оказаться сущим слизняком. Иногда мужчины так любят маскировать свои слабости и комплексы под маской самоуверенности… «Мужчины вырождаются, наступает век матриархата!» – так сказал ей один из мужчин, который ее бросил. Хотя в том, что они расстались, не были виновны ни век матриархата, ни сама Настя, которая смутно представляла себе, что значит это слово.

– Я обожаю собак, – признался Антон, закуривая другую сигарету. Он держался так вальяжно, небрежно – ну прямо ковбой, на секунду соскочивший с коня. – У меня у самого была собака, такса.

Последнее слово Настю ошеломило, и она невольно рассмеялась. Эта порода как-то не вязалась с крутым видом Антона.

– Что ты смеешься? – обиделся он. Но обида тоже выглядела какой-то деланной. Вся его мимика, все жесты казались какими-то театральными, так что Настя задавала себе вопрос – может, ему самое место в театре?

– Это была такая такса, что она бы любой овчарке дала фору!

– Чего бы дала? – Настя продолжала смеяться.

– Фору! Ну, сделала бы ее!

Девушка вытирала выступившие слезы. Этот парень ее насмешил – а еще минуту назад она бы не поверила, что сумеет смеяться.

– Куда же делась эта твоя такса? – спросила она, пытаясь казаться серьезной.

– Подохла.

Этот лаконичный ответ моментально привел ее в себя.

– Отчего?

– Объелась.

Настя снова чуть не рассмеялась, но все-таки сумела взять себя в руки. В самом деле смешно – такса объелась и оттого умерла… Но с другой стороны – со стороны того, кто ее любил, – это трагедия.

– Как же это вышло?

Они с Антоном впервые говорили так доверительно и просто. До сих пор все их разговоры выглядели как банальные заигрывания.

– Понимаешь, – сказал тот, давя окурок подошвой, – жена испекла торт. Мы ждали в гости тестя и тещу… А собака всегда предупреждала нас, когда они приходили. Чуяла издалека – еще на лестнице. И вот на столе стоит торт, а такса – Милка – вдруг как залает! Мы с женой побежали открывать. Стоим, ждем – никого. То есть ложная тревога. Вернулись в комнату, а Милка стоит на столе и жрет торт. Причем жрет из серединки, представь себе… Чтобы другим не досталось. До чего умная была собака!

И он вздохнул.

– Ну, мы и отдали ей весь торт, раз она все равно его испоганила. Наверное, такой у нее и был расчет. Теща и тесть потом сильно обиделись.

– Постой, – Настя окончательно расхотела смеяться. – Ты никогда не говорил, что был женат.

– А я сейчас и не женат. Развелся.

– Из-за торта?!

– Нет. Так.

Он вновь стал предельно лаконичен. Настя задумалась. Ее тревожили какие-то странные мысли, которым она никак не могла придать форму.

– А отчего умерла такса?

– Говорю же – от несварения желудка. Зря мы ей отдали торт.

– Да, зря… – машинально подтвердила девушка. – А скажи, она издалека чуяла, когда придут твои тесть с тещей?

– Да за полчаса!

– А собаки могут чуять чью-то смерть?

Этот вопрос поставил парня в тупик. Он явно собирался поговорить на более веселые темы.

– Конечно, могут, – сказал он наконец. – Они воют, когда кто-то умирает.

– А перед этим?

– Вот не знаю! – И неожиданно предложил: – Давай сходим куда-нибудь?

Настя неопределенно улыбнулась. Антон ей нравился. Хороший парень, добрый взгляд, но чего-то ей в нем не хватало. «Не хватает Коли, – сказала она себе. – Коля был тем, кто мне нужен. А этот просто очередной… Мне это надоело!»

– Не знаю, – ответила она наконец. Обеденный перерыв кончался, и ее планы насчет покупки булочки рухнули. Значит, остаток рабочего дня она просидит голодная.

– Я бы взял билеты в кино, – предлагал Антон. Вероятно, он решил, что девушка набивает себе цену. – Как раз пошли новые фильмы. Я вчера смотрел программу…

– Не в том дело, – остановила его Настя. – Мне хочется чего-то другого.

– Чего? – испугался тот. И тут же смущенно пояснил: – Ты сама знаешь, сколько я получаю. На ночной клуб не хватит!

И покраснел. Насте это понравилось. Ей вообще нравились мужчины, которые умели признавать свои недостатки.

– Я и не собираюсь в ночной клуб, – сказала девушка, бессознательно кокетливо поправляя неровно подстриженную челку. – Мне вообще не до развлечений.

– Почему? Из-за собаки?

Та взглянула на часы. Еще пять минут… За это время ничего не расскажешь, да и стоит ли? Что может понять Антон? Особенно если она ему действительно нравится – он не будет ей помогать в том, чтобы найти причины смерти прежнего любовника.

– Давай увидимся после работы, – неожиданно для самой себя предложила девушка. – Мне нужно кое-что перевезти…

Это она сказала тоже не подумав. Парень погас. На его лице ясно отразился весь ход мыслей: «Вы все, девчонки, корыстные. Если вам что-то нужно – вы тут как тут, а если нет – до свиданья!»

– Драцену, – пояснила она. – Мне один человек подарил драцену, но она такая огромная, что я просто не знаю, как быть.

– Ладно, – проворчал Антон. – Отвезу.

* * *

И вечером они действительно явились к Федору Михайловичу. Тот принял их без особой радости, скорее по обязанности – ведь сам обещал сделать подарок. Антон схватился было за огромный горшок с цветком, но не смог сдвинуть его в одиночку. Помогала Настя. Молодые люди, пыхтя и тихонько ругаясь, сумели вытащить цветок на улицу, несколько раз едва его не уронив. Погрузив растение в кузов, Антон вытер лоб:

– Махина! Знал бы – не поехал. Тут нужно двое мужиков. А ты сильная, – он с удивлением осмотрел хрупкую фигурку Насти.

– Своя ноша не тянет, – она заглядывала вглубь фургона, проверяя, доедет ли драцена целой и невредимой до дома родителей. – Я всегда хотела что-то такое, только денег не было…

* * *

Родители были потрясены явлением в квартире огромной пальмы, но на этот раз смолчала даже мать. И прежде всего потому, что пальму тащил вместе с дочерью симпатичный молодой человек. «Слава Богу! – отразилось на лице женщины. – Она забыла того, прежнего!»

Конечно, Антона оставили пить чай. Чаепитие плавно перешло в ужин. Парень ни от чего не отказывался и весьма любезно поддерживал разговор.

– Значит, вы вместе работаете?

– Да, уже два месяца, – отвечал Антон, деликатно откусывая от ломтика жареной картошки. Ужин, как всегда, был весьма скромный, но парень все хвалил. Мать отмечала про себя, что тот хорошо воспитан – сразу видно!

– Но я все равно собираюсь увольняться, – высказалась Настя, отламывая вилкой ломик котлеты и протягивая мясо Котику. Пес кротко ожидал своей порции под столом. У него пока не было ни своей миски, ни лежанки, и собака пробавлялась чем Бог пошлет. – Мне не нравится коллектив.

– Но… – отец посмотрел на Антона.

Настя уточнила, что не имеет в виду присутствующих. Антон кивнул:

– Если честно, сволочной коллектив, Настя права. Стук на стукаче сидит и стукачом погоняет.

Высказывание понравилось родителям. Им вообще все нравилось в этом парне – только вот Настя почти не обращала на него внимания и они как-то не походили на влюбленную парочку. Мать забеспокоилась:

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Голова болит, – коротко пояснила та. – Лучше я пойду спать.

И самом деле пошла, в сопровождении собаки. Котика невозможно было отогнать – он раз и навсегда признал Настю своей владелицей и теперь следовал за нею по пятам. Настя его почти не замечала, как не видела и Антона, округлившего глаза, и укоризненных лиц родителей. Через полчаса к ней в комнату заглянула мать и шепотом произнесла:

– Что ты творишь? Антоша съел мороженое и уже уходит, а ты валяешься! Это невежливо! Ты бы хоть извинилась!

– Он уже и Антоша! – вяло ответила дочь, поворачиваясь лицом к стене.

– А почему собака спит у тебя в постели? – попробовала возмутиться мать, но Настя уже не ответила. Она прикрыла глаза и почувствовала, что уплывает куда то.

«В самом деле, пес у меня в кровати, – подумала девушка, пытаясь повернуться на бок и ощущая какое-то теплое пушистое препятствие. – Избалованный какой! Сразу же в постель! Антоша, конечно, обиделся, но пусть. Так даже лучше. Не станет зазнаваться. Пусть не думает, что я перед ним заискиваю. И в конце концов, перевезти драцену – не такое уж большое дело! Я таскала так же, как он. Сам сказал, что я сильная. Сам!»

Настя куда-то исчезала. Точнее, не вся Настя, но ее реальная, разумная часть. Оставалась некая тень, которая не могла делать выводов, управлять ситуацией. И рядом с этой тенью – тенью девушки – была еще тень собаки. Собака тоже держалась скромно – и сразу было ясно, что она не годна для защиты хозяйки.

Они стояли посреди плоской, расчерченной квадратами равнины, отбрасывая длинные черные тени. Настя наклонилась и потрепала тень собаки по спине. Спаниель – во сне его звали, конечно, не Котик – что за идиотское имя для собаки – приветливо лизнул ей руку. Точнее, лизнул тенью языка тень руки, потому что девушка тоже была тенью, как и все остальное.

«Мы с ним как будто в каком-то стихотворении, – подумала девушка, оглядывая окрестности. – Или даже в картине. Наяву такого быть не может».

Самое странное, что она отчетливо помнила, что сегодня у нее в гостях побывал Антон и привез драцену. И откуда взялась драцена, тоже помнила. Кроме того, драцена была здесь – только во сне она росла прямо из земли, если это можно было назвать землею. Комнатная пальма превратилась в огромное дерево. И там, в тени длинных острых листьев, кто-то стоял и ждал Настю.

Девушка сразу заметила эту тень среди прочих и нерешительно замедлила шаг. Пес прижался к ее ноге. «Кто там? – Она вглядывалась и не могла разобрать черт лица. – Мужчина или женщина?» Она сделала несколько шагов, и вдруг собака, все время державшаяся рядом, с глухим лаем бросилась вперед и тоже исчезла в тени дерева.

И тут Настя отчетливо различила лицо Николая. Тот наклонился и потрепал собаку по голове. Пес радостно подвывал, описывая круги вокруг драцены, а потом куда-то исчез.

«Вот он мне и приснился, – подумала девушка, отчетливо понимая, что ее бывший любовник мертв. – Подойти к нему или убежать?» Но куда было бежать на этой равнине, лишенной любого укрытия, совершенно безлюдной? Она бы даже не смогла выбрать направление, и ноги плохо ее слушались. Настя побрела к дереву обреченным шагом.

– Что ты тут делаешь? – спросил ее Николай. Девушка остановилась, зашевелила губами, пытаясь ответить, но звука не получилось. Однако тот все понял и кивнул:

– Гуляешь с собакой? А где собака?

«Она исчезла, – подумала Настя. – Куда-то пропала, прямо испарилась».

Николай после смерти, казалось, приобрел способность читать чужие мысли, потому что сказал:

– Когда ты ее поймаешь, сними ошейник и посмотри, что внутри.

Николай повернулся и стал смотреть куда-то вдаль. Оттуда, из пересекающихся полос света и тени, неожиданно явился пес. Николай наклонился и легко снял с собаки ошейник, протянул Насте. Та взяла и рассмотрела оборотную сторону.

– Тут ничего нет, – с разочарованием сказала она.

– Нужно смотреть внимательнее, – предупредил ее Николай. Все расплывалось, менялось на глазах, и наконец наступил момент, когда Настя поняла, что уже не спит.

Сперва ей показалось, что наступило утро, и ей пора вставать, одеваться, бежать на работу. Потом ее глаза освоились с темнотой, и она поняла, что проспала совсем недолго. Рядом посапывала во сне собака. Настя погладила шелковистую шерсть, нахмурилась. Что там было во сне, пугающее, недоброе? Почему у нее сейчас так колотится сердце, как будто после кошмара? Ну, равнина, тени, ну, покойный Николай. Она пыталась вспомнить, к чему это – увидеть во сне покойника, и как отнестись к тому, что он там сказал и сделал? Об этом нужно было спрашивать у матери – великой любительницы всего таинственного и пугающего. Однако час был не тот.

Настя потихоньку села, стараясь не разбудить пса – ей почему-то хотелось, чтобы он спал. Включила крохотный ночничок над постелью. Это было довольно уродливое изделие, подаренное ей на день рождения много лет назад, еще в школе. Настя его не любила, но пришлось приколотить ночник над постелью – подарила крестная, и неловко было показать, что подарок не нужен. Девушка почти никогда и не включала этот пузатый фонарь, разрисованный жутковатого вида цветами, но сейчас он пригодился. Не хотелось сидеть в темноте.

Девушка взглянула на часы. Половина второго. Скоро начнет светать. Она подумала, какие заманчивые планы строила совсем недавно на это лето, как всерьез полагала, что Николай станет ее мужем, что у них появятся дети, своя квартира – и все будет замечательно… Та боль, то потрясение, которое она испытала в первые дни после того, как узнала о смерти любовника, уже прошли. Они понемногу затянулись мутной пеленой, и лишь некоторые детали оставались яркими. История их знакомства, ананас, первые месяцы вместе, надежды, которые становились все более определенными… Колечко, которое подарил Николай. И то, как он внезапно исчез, бросил ее…

Собака шумно вздохнула во сне, и Настя машинально ее погладила. «Интересно, мы вместе видели один и тот же сон? – вдруг подумала она. – Собаки такие телепаты. И почему Котик за мной увязался? Именно за мною, больше ни за кем. Что мне с ним делать? Оставить у себя? Отвести обратно в кафе? Но он так прижился – будто всегда был моим… Как же его все-таки зовут? Неужели Котик? Если он потерялся, прежде всего нужно как-то умудриться снять с него ошейник и посмотреть, нет ли на оборотной стороне адреса и телефона владельца…» Настя не знала о том, что персонал кафе уже много раз предпринимал подобные попытки, понятия не имела, что кроткий, ласковый пес свирепо обороняет свою единственную собственность… Она просто протянула руку и, слегка повозившись с пряжкой, сняла ошейник с шеи собаки. Котик лишь вздохнул посильнее, но даже не открыл глаз. Девушка перевернула ошейник и поднесла его ближе к ночнику.

«Ну вот, адрес, телефон, имя: Владик. Имя без кавычек. Это собаку зовут Владиком или владельца?» Настя повертела в руках ошейник, переписала все, что было обозначено на обороте, и с величайшей осторожностью снова надела его на пса. Ей почему-то не хотелось будить Котика – так она продолжала его называть по привычке. Девушка снова забралась в постель, погасила свет и, уже засыпая, решила, что завтра же позвонит по указанному номеру. Она предположила, что Владик – это все-таки имя владельца. Скорее всего это ребенок, который очень скучает по псу. «Скучал, точнее, – поправила себя Настя. – Прошло уже два года, как собака потерялась, а за такое время можно и человека забыть, не то что…»

Пес слегка прижался к ней теплым боком, и Настя потрепала его по шелковистым ушам:

– Завтра все уладится. Наверное, ты помнишь своего хозяина? Его зовут Владик, да?

Но пес не слышал – он крепко, глубоко спал.

* * *

Утро было таким же, как и все остальные в родительском доме – запах кофе, яичницы, сонные вздохи матери, которая, стоя у плиты, выговаривала Насте, что та никак не возьмется за ум.

– Антоша – приличный молодой человенк, – говорила она, выкладывая яичницу на тарелки. – По крайней мере он москвич, в отличие от…

– Ну мама! – Настя отложила вилку в сторону. Есть расхотелось.

– Прости, я ничего против Николая не имею, но мне все-таки казалось, что в нем есть что-то странное…

– Самым странным было в нем то, что я прожила с ним полгода, – огрызнулась Настя, выпила кофе и отодвинула стул: – Пойду погуляю с собакой.

В коридоре она столкнулась с отцом. Тот тоже выглядел недовольным, но оказалось, что по другой причине. Ему не понравилось то, что Настя призналась насчет своих карьерных планов. Одеваясь, девушка из своей комнаты слышала обрывки разговора на кухне.

– И вот так год за годом. То один, то другой!

– Хоть бы работу нашла приличную!

– Находила ведь и бросала!

«А если мне переставали платить зарплату? – возмущалась про себя Настя. – А если у меня проблемы в коллективе? Если бы мне удалось зарабатывать столько, чтобы снимать квартиру! Ну, даже пусть комнатку!»

Она никогда не жила одна – разве что в последний месяц, в той квартире, которую снимала с Николаем. Одиночество совсем ей не понравилось. Хотя… Теперь у нее была собака. Спаниель, предчувствуя прогулку, терся у ног.

– Но мне и с тобой придется попрощаться, – грустно сказала девушка. – А я к тебе привязалась!

И выгуливая пса, она все время обдумывала, как поступить с ним дальше. Оставить у себя, купить ему новый ошейник, а этот выбросить? Но это будет нечестно по отношению и к псу, и к его хозяину. «Придется позвонить, – решила она. – В крайнем случае всегда можно будет бросить трубку».

Рабочий день тянулся вяло. Антон не показывался. Начальник, с которым Настя давно хотела выяснить отношения, – тоже. День был серый, облачный, хотя и теплый. «Обязательно пойдет дождь, – девушка смотрела в окно. – А у меня нет зонтика. Ну, что я тяну время? Нужно звонить!»

Ей было грустно вот так, несколькими нажатиями клавиш лишиться нового друга, пусть даже этот друг – всего-навсего беспризорный спаниель. Но она все-таки набрала номер и дождалась ответа.

– Извините, можно попросить Владика? – спросила она, услышав женский голос.

– Кого? – изумилась женщина.

– А тогда… – взволновалась Настя, – постойте, не бросайте трубку, это номер…

Она продиктовала номер, который оказался верным, и для пущей уверенности даже прочитала адрес, записанный на ошейнике. Женщина, снявшая трубку, все больше недоумевала, но отвечать все-таки отвечала. Настя облизала губы – что поделаешь, нужно сказать про собаку.

– …Это русский спаниель, кобель… – уже совсем растерявшись, говорила Настя. На другом конце провода ее упорно не желали понимать. – Он два года назад почему-то оказался в одном кафе и жил там до последнего времени. А потом пошел за мной, не знаю почему. Я нашла этот номер на его ошейнике, и еще там было имя – Владик. Я думала…

– Два года назад, – протянула наконец женщина. – Значит, это собака жильцов. Я тогда постоянно сдавала эту квартиру, но сейчас сама тут живу. Но я же говорила, чтобы животных тут не заводили! – неожиданно вскипела она, задним числом убедившись, что жильцы ее обманули. – То-то я заметила – обои в коридоре подраны!

– А как найти этих жильцов? – Насте с трудом удалось перебить поток возмущенных возгласов.

– Откуда я знаю, о ком вы говорите? – фыркнула та. – Их тут много перебывало!

– Но, пожалуйста, – почти упрашивала Настя. Она сама не понимала, отчего ее настроение вдруг так резко изменилось. Пять минут назад она не желала ничего выяснять, а сейчас загорелась. – Вы разве не можете установить, кто тут жил два года назад?

– Адрес мой, телефон мой, но никакого Владика я не знаю! – отрезала та. – Девушка, если вы нашли собаку – я тут не при чем. Сдайте в приют или подарите кому-нибудь.

И первая повесила трубку.

Глава 6

Барменша считала себя оптимисткой – во всяком случае до сих пор ей удавалось относиться к жизненным невзгодам философски. Но что слишком, то слишком! Сперва это самоубийство, потом разборки с милицией, весь последующий месяц – неприятные объяснения с клиентами, каждый из которых считал себя вправе узнать, как оно все было. И вот теперь пропал пес.

Его исчезновение заметили только при закрытии кафе. Рая сама выходила на улицу, звала собаку, дошла до сквера, где обычно прогуливался Котик. Нигде не было даже признаков русского спаниеля в коричневом кожаном ошейнике. Официантки не могли припомнить, в какой момент тот вышел из кафе. Сама Рая долго ломала голову и наконец уяснила себе, что после того как удалось спровадить напившуюся бухгалтершу, пса она точно не видела.

Бухгалтерша, как ни в чем не бывало явившаяся в кафе через несколько дней, ничего о собаке не знала. Впрочем, выводили ее в таком состоянии, что она не заметила бы и слона. Узнав, что Котик пропал, она даже обрадовалась. Рая, сжав зубы, отошла от ее столика и стала строить про себя планы – как избавиться от этой клиентки. Напиваться – это было, конечно, ее право, но быть такой бессердечной и даже этого не скрывать…

Рая уже потеряла надежду вновь увидеть собаку, когда в один из вечеров в кафе вошла девушка и попросила сварить кофе. Барменша вгляделась в ее лицо и узнала ту самую милосердную посетительницу, которая провожала домой бухгалтершу.

– Вы знаете, – не дожидаясь вопросов, сказала девушка, – собака живет у меня.

– Как?! – От изумления Рая чуть не облокотилась о горячий лоток, где в песке томились маленькие турки с кофе. – Он ушел с вами?!

– Я не понимаю, почему он за мной увязался! – Девушка услышала в голосе собеседницы нескрываемое удивление и досаду. – Я его не приманивала. Даже старалась от него отвязаться, но он все шел… До самого дома. А потом – не могла же я его выставить!

Рая в самом деле была раздосадована. Она хорошо помнила собственные неудачные попытки отвести собаку к себе домой. Чем она хуже этой девицы? «Вот и верь, что собаки помнят добро, – с горечью подумала она. – Если бы не я – быть ему побродяжкой. Сколько костей давала, сколько возилась… Думала, он привязался ко мне, к кафе… И вот вам!»

– Уверяю вас, – Настя почему-то ощущала себя виноватой, хотя ее вины в предательстве Котика не было никакой. – Я и не думала его сманивать!

– Да не надо уверять, – неохотно ответила барменшла. – Его многие пытались взять домой, но он ни с кем не шел. Значит, сам сделал выбор. Вы бы хоть в гости его привели, что ли? Далеко живете?

Настя назвала район, и барменша покачала головой.

– Вот куда переехал! А ведь дальше сквера ни разу не заходил.

– Что вы?

– Неизвестно почему – привязался к этому месту и ни шагу дальше. – Она налила кофе и подала его Насте.

– Теперь мы с вами вроде бы как породнились. Я эту собаку любила…

Настя грустно улыбнулась:

– Да я и сама к ней привязалась, только вот, думаю, у нее есть настоящий хозяин. Внутри его ошейника – телефон и адрес и еще имя – Владик. Только я так и не нашла этого Владика. Оказывается, это съемная квартира, а хозяйка ничего о собаке не слышала.

Барменша от волнения отхлебнула пива из кружки, налитой для другого клиента.

– Вы сняли с него ошейник?! Извините, как ваше имя?

Собеседницы представились, и барменша высказала предположение, что Настя, наверное, дрессировщица?

– Никому это не удавалось! Он даже начинал скалиться!

– Я сделала это, когда он спал, – пояснила девушка. – Мне почему-то думалось, что там что-то найдется. Только что толку?

– А вы хотите избавиться от собаки? – подозрительно спросила Рая.

– Я подумала – вдруг какой-то ребенок его ждет, – девушка глотнула кофе и огляделась. – Может, так оно и есть. А, наша знакомая опять здесь?

Она углядела у окна бухгалтершу. Та была еще не пьяна – так, слегка навеселе. Настю она, по всей видимости, не узнала, потому что скользнула по ее лицу равнодушным взглядом и снова уставилась в газету, которую успела основательно залить пивом.

– Здесь, – проворчала Рая, протирая стойку мокрым полотенцем. Насте пришлось убрать локти. – Куда же мы без нее! Нашла бы себе другое заведение, ей-богу, видеть ее уже не могу! Вот видишь, – она резко перешла на «ты», что было неудивительно – Настя годилась ей в дочери, – ты ей такую услугу оказала – отвела домой под ручку! А она хоть бы поблагодарила! Сидит, как чурка с глазами, а когда напьется, начинаются проблемы.

Настя еще раз оглянулась на бухгалтершу. Та, сощурившись, встретила ее взгляд, и девушке показалось, что в нем мелькнуло что-то, похожее на вопрос.

– Я пойду поговорю с ней, – сказала она, почти неожиданно для себя. Все эти дни, когда она вспоминала сцену в кафе, у нее из головы не уходила мысль – отчего бухгалтерша сказала, что уже видела Чистякову. Где, если не здесь? И с кем? У нее даже мелькало подозрение, что Юлия могла быть тут с Николаем. Мысль реалистичная и неприятная.

– О чем тебе с ней говорить? – брезгливо поморщилась Рая. – Садись-ка лучше вон туда, столик освободился. А я тебе за счет заведения налью пива, салатик дам. В честь Котика. Ты же, наверное, студентка, денег нет?

Настя улыбнулась и ответила, что, к сожалению, она не студентка, учиться пришлось только на курсах секретарей-референтов. Не те у нее мозги, чтобы получать высшее образование, – как она с грустью говорила о себе сама. И деньги есть, потому что работает. А насчет бухгалтерши…

– Скажите, вы помните, мы с вами говорили о той парочке? Ну, о том, что тут случилось? Мне стало интересно – эти люди были тут впервые? Ведь это не постоянные клиенты, верно?

– Нет, – резко ответила та. – Снова об этом! Не видела ни до, ни после!

– Но ведь они почему-то пришли в это кафе? Может, бывали тут прежде? Он или она? Может, приходили сюда по отдельности?

Барменша с неудовольствием отвернулась к лотку с песком и, не поворачивая головы, ответила, что если еще раз услышит какой-нибудь вопрос об этой парочке – не знает, что сделает. Уволится, может быть. И она совершенно убеждена, что они были тут впервые, – у нее отличная зрительная память.

– А ты уверена, что не в милиции работаешь? – все так же колдуя с турками, перемешивая песок, спросила она. – Что тебе эта пара покоя не дает?

Настя замялась. Сказать правду – значило вызвать множество расспросов… Да и к чему говорить? Барменша не лгала, уверяя, что видела тех людей тут впервые. А в сущности, больше она ничего сообщить не могла.

– Может, ты с кем-то из них была знакома? – вдруг насторожилась женщина. – Если да – то скажи, меня в милиции просили, чтобы я сразу перезвонила, если кто-то объявится!

Настя окончательно перепугалась. Она заявила, что ни с кем из тех людей, кто был в кафе в роковой вечер, знакома не была, а спрашивает из любопытства – потому что история очень уж странная!

– Меня поразило, что эта женщина повесилась в туалете! Ведь можно было все проделать дома!

Рая недоверчиво смотрела на нее, и было ясно, что ее терзают сомнения.

– Ладно, если так, – проговорила она наконец. – Только мой тебе совет – забудь про это и дай забыть мне. Честное слово, кошмары снятся! Как вспомню эту женщину и ее туфли на полу…

И она снова припала к ополовиненной кружке пива. Обычно Рая никогда не пила на работе, но этим вечером нарушила свой принцип. Она сказала Насте, чтобы та как-нибудь привела Котика в гости, хотела даже обменяться с девушкой телефонами, но не успела – к стойке подошла большая компания, только что с улицы, и Рая принялась их обслуживать.

Девушка потихоньку отошла в сторону. Ей вовсе не хотелось меняться телефонами, а потом, чего доброго, иметь объяснения с милицией. Она боялась, что и так наговорила слишком много. Сейчас ее волновало одно – как что-то вытянуть из бухгалтерши… Она взглянула на столик, где та заседала с газетой, и у нее сжалось сердце – стол был пуст, и официантка лениво протирала его мокрой тряпкой. Помятая, залитая пивом газета валялась на стуле.

Девушка выскочила на улицу, огляделась и бросилась догонять бухгалтершу. Она сразу увидела ее в конце перелука. На сей раз женщина шла довольно ровно, хотя как-то скованно. Было ясно, что она пытается контролировать движения. Настя догнала ее уже у подъезда, когда та набирала код. Бухгалетрша обернулась и нахмурилась:

– В чем дело?

– Вы меня не вспоминаете? – задыхалась Настя. – Тот вечер в кафе, когда вы, ну…

– Что – ну? – совсем уж неприветливо поинтересовалась та.

Настя замялась. Она не знала, как прямо сказать женщине, которая к тому же старше ее, что в тот вечер та была пьяна как свинья и не сумела бы дойти до дому самостоятельно. Но тут бухгалтерша сама пришла ей на выручку. Ее лицо вдруг слегка просветлело, она пристально посмотрела на Настю и призналась, что вроде бы они встречались…

– Это не вы мне тогда помогли? – спросила она.

– Я!

– А… Ну, заходите!

Приглашение было неожиданным – Настя всего-то собиралась задать один вопрос, а не напрашиваться в гости. Но отказаться было неловко, и она вошла в подъезд.

* * *

Рая могла гордиться своей проницательностью и знанием человеческого сердца – бухгалтерша жила одна, о чем сразу сообщила.

– Проходите, не стесняйтесь, – она отперла дверь на площадке второго этажа. – Не помешаете никому.

Настя нерешительно последовала за нею. Ей пришло в голову, что в последнее время она что-то зачастила в гости к незнакомым людям. С Чистяковым ей, можно сказать, почти повезло. Он не только не представлял никакой угрозы, но даже подарил драцену. А что ждало ее здесь?

Хозяйка сразу прошла на кухню, и Настя двинулась следом. Она ожидала увидеть разгром, мерзость запустения – чего можно требовать от одинокой алкоголички, коротающей вечера в кафе? Но обстановка ее удивила: чистенький кухонный уголок, встроенная техника, раковина пуста, на столе – ни пустых бутылок, ни объедков…

– Садитесь, – почти церемонно предложила та, и Настя послушно присела за стол, на самый краешек диванчика. – Есть хотите?

– Нет-нет, – испугалась девушка. – У меня и времени-то совсем в обрез!

– Мария, можно Маша, – представилась та, как будто не слыша возражений. Она уже открывала холодильник, доставала из шкафчиков посуду.

– Я – Настя, но…

– Может, перейдем на «ты»? – предложила та, продолжая заниматься приготовлением ужина. – Все-таки мы не на дипломатическом приеме. Вы меня видели в таком виде, что стесняться больше нечего.

– Дело в том, – Настя невольно улыбнулась, – что вы уже при первой встрече перешли на «ты».

Мария заметно смутилась. Было видно, что ей неприятно вспоминать тот вечер. Она поглядела в пустую сковороду, будто пытаясь увидеть на ее дне бесследно стертые воспоминания, и нерешительно спросила, не натворила ли тогда чего-нибудь? Настя поспешила ее успокоить, умолчав о безобразной сцене в туалете и ярости барменши. Мария только вздохнула:

– Ну почему у меня всегда так! Не умею заметить критическую черту, понимаешь? Сперва мне становится хорошо, даже весело, а потом – провал. Вот и тебя еле вспомнила, а уж о чем мы тогда говорили – и вовсе не представляю.

«А вдруг она спьяну наговорила чепухи о Чистяковой? – расстроилась Настя. – Что с нее взять!» Хозяйка тем временем успела поджарить яичницу, вымыть зелень и сервировать незатейливый ужин.

– На ночь я много не ем и тебе тоже не советую, – она поставила тарелку перед Настей. – Выпить тоже не предлагаю, потому что ничего нет. Я вообще дома спиртного не держу – представь, что будет, если я отключусь? Значит, не попаду на работу – а там этого не простят.

Настя без удовольствия смотрела на яичницу. Нужно было поесть хоть из вежливости, тем более что она видела – хозяйка пытается хоть как-то расплатиться за оказанную любезность. Но девушке кусок не шел в горло. Мария, мигом опустошив тарелку, подняла глаза и только тогда заметила, что гостья сидит молча, понуро и даже не прикасается к вилке.

– Что случилось?

– Я хотела задать вам… Тебе, – поправилась девушка, – один вопрос… Когда мы говорили в кафе, ты сказала, что никогда прежде не видела мужчину, который пришел с той самоубийцей, а вот ее… – Настя едва не оговорилась – «Чистякову»: – Видела.

Мария была до крайности изумлена. Казалось, она ждала, что речь пойдет о чем-то другом. Наконец пробормотала, что совсем не помнит, говорила ли она о самоубийце…

– Но ты сказала, что уже видела ее, – настаивала Настя. – Значит, это так и есть.

Женщина сняла очки, растерла переносицу и прикрыла глаза.

– Странно, – ответила она после минутной заминки. – Я никогда прежде не задумывалась о том, что могла кого-то из них видеть. Знаешь, в тот вечер я снова напилась, а если я в таком состоянии вижу человека впервые, то лица потом наверняка не вспомню. Вот этих двоих запомнила – наверное, из-за самоубийства. Я так испугалась, что даже протрезвела. Насчет мужчины можешь быть уверена – он был в кафе впервые. А вот она… Она…

И тут же сама себе возразила, что у той женщины была такая серая, невыразительная внешность, каких тысячи, и возможно, она с кем-то ее путает.

– Барменша утверждает, что их обоих в кафе прежде не видела, – уточнила Настя. – А ты говоришь, что женщина тебе знакома.

– Барменша? – Мария снова надела очки и внимательно поглядела на свою гостью. – Слушай, какое тебе до всего этого дело? Ты как-то связана с этими людьми или с милицией?

Настя поспешила ее успокоить, но и в этом случае заверения, что она расспрашивает из простого любопытства, не помогли. Правда, ее новая знакомая не рассердилась, как Рая, но тоже явно не поверила ни слову.

– В конце концов, – философски заметила она, – какое мне до этого дело? Ты мне оказала услугу, я бы рада ответить тем же… Но хоть убей – не помню, почему ответила тогда именно так.

Настя сникла и стала подниматься из-за стола:

– Извини, мне пора домой.

– Погоди, – остановила ее Мария. – Я вижу, что для тебя это почему-то очень важно. Да не отговаривайся – так и есть. По глазам видно.

Настя невольно отвела взгляд и тут же выругала себя – ведет себя, как девчонка, даже соврать толком не умеет. «Уж если я собиралась расспрашивать людей об этом самоубийстве, нужно была заранее придумать, что наврать о себе. А что теперь? В кафе дорога заказана – Рая и так чуть в милицию меня не сдала. А эта… Совершенно бесполезна!»

– Мне это не важно, – сказала она наконец. – Просто я хочу… Хочу…

– Найти того мужчину, – закончила за нее фразу Мария. Настя испуганно покачала головой, но та рассмеялась: – Брось, все ясно. Извини за идиотский смех, но ты плохо лжешь. Ты вообще хоть что-нибудь знаешь о нем? Почему ты его ищешь?

На все вопросы Настя только мотала головой. Мария составила тарелки в раковину, налила себе в кружку холодный чай и высказала мнение: та погибшая – знакомая, а может, даже родня Насти. И поскольку милиция наверняка не нашла типа, с которым она была в кафе, Настя хочет найти его сама и задать ему пару вопросов. Так?

Настя была потрясена ее логикой, хотя такой вывод напрашивался сам собой.

– О чужом человеке так не расспрашивают, – закончила свой анализ Мария. – Кто она тебе? И не все ли равно, бывала она прежде в кафе или нет? Вот если бы речь шла о нем… А барменша могла перепутать, так же как и я.

– Барменша говорит, что у нее замечательная зрительная память и она запоминает человека с первого взгляда.

– Ну, а меня память подводит, – призналась Мария. – И что самое удивительное – иной раз я в пьяном виде помню совсем не то, что в трезвом. Протрезвею – забуду все, а напьюсь – опять вспомню. Как бы два отделения в голове, понимаешь?

«Если ты будешь так напиваться, скоро у тебя не останется ни одного отделения в голове, – неприязненно подумала Настя. – Но ловко же она все вытянула и сопоставила…»

– Давай сделаем так, – предложила Мария. – Я не буду задавать никаких вопросов, не мое это дело, и честно говоря, чем меньше буду думать о том вечере – тем лучше буду спать. Но если получится так, что я вспомню… Как тебя найти?

Настя хотела было попросить у нее номер телефона, с тем чтобы иногда названивать самой, но та отвергла предложение:

– Чушь. Вспомню я в пьяном виде, так что записывать у меня настроения не будет. А вот позвонить могу и сподвигнуться. Давай свой номер – я внесу его в мобильник.

Настя поколебалась, но в конце концов дала номер родительской квартиры.

– Если меня не окажется, передай все тому, кто возьмет трубку, – попросила она. – Чтобы опять не забыть… А вообще-то это ужасно – когда столько забываешь… Зачем ты…

– Пью? – удивилась она. – Да брось, не считай меня алкоголичкой. Ты сама видела, что сегодня я была в полном порядке. А так, чтобы напиться до чертиков, – это случается редко и, как правило, если меня замучают на работе. Домой идти неохота, ну и сижу там…

Настя не стала читать проповедь о вреде пьянства и поспешила проститься. Уходила она без особой надежды на то, что будет получена хоть какая-то информация. «Скорее всего она так ничего и не вспомнит».

* * *

– Звонил Антон, – с упреком встретила ее мать. – Где ты бегаешь?

– А разве я должна караулить его звонки? – Настя потрепала по ушам подбежавшую собаку. – Что ему было нужно?

– Он взял билеты в кино, на сегодня, – мать была искренне расстроена. – Но, кажется, уже поздно идти. Объясни, что происходит? Он сказал, что вы вроде условились встретиться после работы, а ты куда-то улепетнула.

– Точно! – вспомнила Настя. – Но у меня все вылетело из головы!

Младший братец смотрел вместе с отцом футбол, Мать уединилась на кухне с номером оккультной газеты – она любила подобное чтиво. Настя взглянула на часы – в самом деле поздно. Она вовсе не собиралась обманывать парня и, если бы не встреча с Марией, возможно, успела бы в кино…

Вместо этого она занялась своим новым приобретением – драценой. Великолепное, крупное растение явно было на грани гибели. Листья засохли, пожелтели и, стоило к ним прикоснуться, один за другим опадали. «В скором времени от подарка останется один горшок, – подумала девушка, усердно поливая цветок. – Жаль, хотелось бы спасти…»

Вода плохо впитывалась в пересохшую, слежавшуюся землю, Настя провозилась с поливом больше получаса, справдливо полагая, что одной лейки такому гиганту не хватит. Попутно ей вспоминался тот сон, где все они – Котик, она сама и драцена – оказались в странном, испещренном тенями мире. И где Николай подал такой бесмысленный совет – посмотреть ошейник у собаки. «Во сне там ничего не оказалось, а он велел смотреть внимательнее, – вспомнила Настя. – Если бы я рассказала сон маме, она бы точно как-то его истолковала. Но что толку? Посмотрела я и что получила? Бесполезный адрес. Нет уж, пусть собака навсегда остается у меня».

Пес, активно интересующийся опадавшими листьями, крутился тут же. Один лист он взял в зубы и задумчиво принялся жевать, как будто веря, что тот вот-вот приобретет какой-то дивный, неизведанный вкус. Потом отвернулся и деликатно выплюнул.

«Жует, дурачок, и не знает, что его ошейником уже интересовались, – подумала Настя. – Рая сказала, что он никому этого не позволял. А мне позволил бы, если бы не спал? Почему он ушел со мной – выделил меня из всех?»

Она потрепала пса:

– Можешь объяснить, почему?

Возможно, спаниель мог, но в силу своей физиологии просто не умел. Вода наконец просочилась в землю, и Настя, наскоро погуляв с псом, тоже уселась перед телевизором. Отец покосился на нее и проворчал, что дочка нынче стала с причудами – тащит в дом горшки, собак, а на парней даже внимания не обращает. Братец пытался подразнить Настю, но та и бровью не повела. Она смотрела на экран, но за ходом матча не следила. Она думала о том, вспомнит ли что-нибудь Мария, а если вспомнит – то что? «Ведь правда – что мне дадут ее воспоминания о том, где она прежде встречала Юлию Чистякову? Ровным счетом ничего. Но это единственная зацепка… Может быть, она видела ее вместе с Николаем, а его фотография у меня есть. Покажу – она опознает. Но… Что дальше?»

* * *

Мария, или Мария Степановна, как называли ее на работе, ничуть не преувеличила перед Настей особенностей своей памяти. Нельзя сказать, чтобы она отличалась ими всю жизнь – разве что в последние несколько лет, когда приобрела привычку засиживаться в кафе. Привычка появилась после развода, когда ей стало слишком одиноко ужинать перед телевизором и даже не иметь возможности перекинуться с кем-то словом. На службе никто даже не подозревал, что она порой напивается. Когда женщины, работавшие в магазине, – старший продавец, завотделом, бухгалтера – собирались выпить шампанского с тортиком в честь какого-нибудь дня рождения, Мария Степановна вела себя как нельзя скромнее. Больше одного бокала никогда не выпивала. Ее порок остался тайной для сослуживцев. После работы все женщины спешили к своим домашним очагам, а у нее – так сложилось – своего очага не было. Зачем было копить деньги – для кого? – она могла тратить их в кафе.

Рая очень бы удивилась, увидев свою нелюбимую клиентку за делом – с каким сосредоточенным видом она щелкает на клавиатуре компьютера, разбирается с бумагами, управляется со сложными расчетами. Сурово сдвинутые тонкие брови, серьезно блестящие очки, вид строгий, почти холодный. Но уж куда больше удивились бы сослуживицы, увидев Марию Степановну, которую Настя чуть не на себе волокла по переулку… В сущности, это были две разные женщины, и память у них тоже слегка отличалась.

Сама Мария пока не особенно беспокоилась о начинающемся раздвоении. Здоровье у нее было железное, и она полагала, что тревожиться незачем – врачи дождутся ее нескоро. Единственное, что доставляло ей боль, – это одиночество. Подруг на службе не было – она не сумела ни с кем сблизиться, не решалась выложить то, что лежало на сердце. Старых, еще школьных и институтских, подруг, она потеряла давно. Женщина понимала, что лучшим выходом будет найти не подругу, а друга, и даже просматривала объявления о знакомствах, особенно обращая внимание на заметки, начинающиеся со слов: «Серьезный, спокойный, ласковый мужчина 40 лет…» Но позвонить ни разу не решилась. За те два-три года, что она ходила в излюбленное кафе, никто ни разу не заинтересовался ею, не подсел – разве если не было свободных мест, не заговорил с ней. Мария не понимала, в чем дело, – она не урод, еще достаточно молода… Может быть, есть люди, которым на роду написано оставаться одним?

И потому поступок незнакомой девушки, которая пожалела ее и отвела домой, поразил Марию. Это было что-то, резко выпадавшее из течения ее жизни. Сама она никогда бы никого никуда не повела… Да еще в таком виде! Рассказ девушки удивил ее еще больше, и она даже не сомневалась – за ним кроется какая-то странная история. Все это обещало приключение – а никаких приключений, кроме сдачи годового отчета и регулярных похмельных синдромов, у нее не было.

Она была бы рада помочь, но до конца недели все складывалось так, что напиться не получалось. На работе стоял дым коромыслом, половина сослуживиц ушла в отпуск, завотделом реализации заболела. «Не могу же я, в самом деле, напиться нарочно для Насти, – хмуро думала женщина, допоздна засиживаясь на работе. – Меня выкинут, если догадаются, почему я прогуляла, и куда я денусь?» Мария с трудом дождалась кануна выходных – в субботу и воскресенье магазин не работал – и по инерции отправилась в кафе.

Там она с радостью убедилась, что ее любимый столик у окна не занят. Она предпочитала сидеть тут, чтобы разглядывать за стеклом прохожих. День был теплый, чудесный, ветер гнал по улице редкий еще тополевый пух. Народу в кафе было немного – в основном все сидели снаружи, под тентами.

Марии не нужно было изучать меню – ассортимент и цены она знала наизусть. Она поглядела по сторонам – официантки к ней не подошли. Зато Рая, все это время стоявшая за стойкой, как-то вызывающе уперевшись в нее локтем, внезапно ожила и двинулась к ней.

– Извините, у меня к вам пара слов, – сказала она. – Это – частное кафе.

– То есть? – удивилась Мария.

– То есть мы можем отказать в обслуживании любому посетителю, не объясняя причин, – отчеканила та, будто читая пункт закона.

Мария сперва не поняла, потом у нее медленно разгорелись щеки. Она не помнила, когда в последний раз краснела – наверное, в школе, на выпускном экзамене, когда у нее отняли шпаргалку.

– А… В чем дело? – пробормотала она, чувствуя невыносимое унижение.

– Я сказала – не объясняя причин, – с жестоким торжеством повторила Рая. Она, в сущности, была женщиной незлой, но сейчас чувствовала, что наслаждается ситуацией. Если бы ее спросили, за что она мстит бухгалтерше, Рая ответила бы – за безобразное поведение, систематические сцены, да и уборщица уже отказывается убирать после нее туалет. На самом деле то была месть за исчезнувшего пса, хотя Мария-то была тут ни сном ни духом не виновата. Но Рая знала – та его ненавидела.

– Я никуда не пойду, – та пыталась сохранять остатки собственного достоинства. – Сперва я хочу поговорить с вашим директором.

– Он в курсе дела, – солгала Рая, хотя действовала исключительно на свой страх и риск. Конечно, их директор ни за что не позволил бы выгнать клиента, пусть даже непутевого. Любой клиент – это деньги, а Мария пила много.

– Я обращусь в Общество защиты прав потребителей!

– Обратитесь лучше в общество анонимных алкоголиков, – парировала Рая и отплыла за стойку.

Мария упорно сидела, ожидая, что кто-нибудь к ней подойдет. Она не верила в то, что случилось. Так ее еще никогда не унижали. Это было… Немыслимо. Официантки, отлично знавшие о заговоре, делали вид, что столик пуст. Наконец женщина встала, повесила на плечо сумочку и вышла из кафе, стараясь держаться очень прямо, так что у нее даже заныла напряженная спина. Ей показалось, что в спину ей кто-то засмеялся, хотя это уже было маловероятно.

* * *

Отойдя от кафе подальше, женщина остановилась у низкой ограды сквера и несколько раз глубоко вздохнула. Хорошо. Что, собственно, страшного случилось? Захудалое, несчастное заведеньице. Туда приличные люди и не ходят-то! Готовят вкусно, но зачем ей это – кроме салатов Мария там ничего не ела, боялась поправиться. Пиво – такое как везде, водка тоже. Так что она потеряла?

Так Мария уговаривала себя, идя по скверу в тени лип, и стараясь удержать слезы. Наконец те побежали из-под оправы очков, она остановилась и вытерла мокрые щеки. Да, она не потеряла ничего, вокруг сколько угодно кафе, плакать не о чем. Даже грубость барменши, даже минутное унижение не ранили ее слишком глубоко – что ей барменша, что ей посетители, которые, возможно, что-то поняли, а возможно – и нет… Она никогда их больше не увидит.

Вот именно – никогда. Она потеряла место, которое стало ей родным за несколько лет. Так убивается хозяин, потеряв никчемную, вздорную, шелудивую собачонку, – потому что он к ней привязался.

«Кажется, я старею, – подумала женщина, протерев очки и снова их надев. – И даже завести кошку или собаку мне не грозит – я их не люблю». Она вспомнила Котика и неожиданно почувствовала, что почти тоскует по нему.

Мария зашла в первое попавшееся кафе, не взглянув на вывеску, уселась за столик, нетерпеливо огляделась и поняла, что находится не в кафе, а скорее в ресторане. Темноватый, чуть подсвеченный фиолетовым неоном зал был почти пуст. В углу возле маленькой сцены с музыкальными инструментами за столиком ворковала парочка, перед ними стояли два бокала с пивом. Барная стойка длинная, с подвешенными сверху рюмками и бокалами. В такие заведения Мария никогда не ходила, а когда вежливая девушка принесла ей меню, то обнаружила, что цены тут в два раза выше тех, к каким она привыкла. Но цены ее не волновали. Она решила напиться – уже не для того, чтобы осуществить свой план, а еще и с горя.

– Двести грамм водки и бутерброд с семгой, – решительно сказала она. Мария отлично помнила, сколько у нее при себе денег, и решила, что этого должно хватить.

– Не желаете пообедать? – продолжала улыбаться девушка. Она сильно отличалась от пожилых, ко всему равнодушных официанток из того кафе, где жил Котик..

– Нет, – отрезала Мария и, призадумавшись, добавила: – Лучше триста грамм водки и два бутерброда.

Девушка и глазом не моргнула, отправляясь выполнять заказ, но Марии показалось, что на лице официантки все-таки слегка дрогнула какая-то жилка. Триста грамм водки – необычный заказ для одинокой дамы. Тем более что водка была самой обычной, и за те же деньги Мария могла купить в ближайшем магазине три бутылки. Но ее разбирала злость, и думать о чужом мнении она не собиралась.

Перед нею поставили запотевший графин, тарелку с бутербродами, зажгли свечку в стеклянном абажуре, пожелали приятного аппетита. Все это было красиво, безупречно… И очень горько, потому что Мария стремилась вовсе не к этому. Такое место никогда не станет домом, даже если зарабатывать кучу денег и ходить сюда каждый день. Здесь все не то. Незнакомые лица, слишком вежливый персонал, слишком пустой зал для предвечернего времени.

Впрочем, после первых двух рюмок Мария почувствовала некое облегчение и решила, что мир не так уж плох. Съев бутерброд, она снова налила себе водки и отметила, что народу в зале заметно прибавилось. В основном молодежь, хотя нет – вон еще двое мужчин в деловых костюмах. Официантка долго записывала заказ – судя по всему, те собирались основательно пообедать. За спиной у Марии что-то звякнуло, потом раздался глухой стук. Она обернулась – на маленькой сцене появились двое музыкантов и начали настраивать инструменты. Она снова выпила и пожалела, что у нее при себе не так много денег. А то можно было бы сидеть в кафе бесконечно долго, идти домой не хотелось.

Играл тихий блюз, зал был почти полон, графин – почти пуст. Мария покачивала ногой в такт музыке, туфля похлопывала по полу. К ней снова подошла официантка – все с той же улыбкой и приветливым вопросом: не желает ли она чего-нибудь еще? Мария знала, что в таких местах за пустой посудой не засидишься, и, произведя в уме вычисления, повторила заказ, уменьшив его ровно наполовину. Девушка закрыла блокнот и теперь уж точно взглянула на посетительницу чуть более долгим взглядом, чем обычно. Но, разумеется, не сказала ничего.

Мария допила остатки водки, припудрила разгоряченное лицо. Теперь ей было очень хорошо, неприятный осадок этого дня полностью растворился в алкоголе. Хотелось сидеть в одиночестве за столиком, слушать ненавязчивый блюз – когда она в последний раз слышала живую музыку? – хотелось разглядывать посетителей. Она достигла переходной черты между пьяным и очень пьяным состоянием, но, помня просьбу Насти, думала в основном о ней.

«Теперь я уверена, что видела ту самоубийцу прежде. Да-да, когда она вошла в кафе с мужчиной, я взглянула ей в лицо и поняла, что видела. Тогда я уже подвыпила, вот и узнала ее сразу. Она-то меня, конечно, нет. Его не видела никогда. Настя говорит, что в кафе та никогда не бывала. Тогда где?»

Ломать голову не стоило, тем более что Мария уже с трудом строила логические связи и делала выводы. Она по опыту знала: или вспомнится само, или – никак. Принесенный графинчик показался ей слишком маленьким, бутерброд – тоже каким-то не таким эффектным, как два первых, но она не стала возражать и для верности сразу расплатилась за все, чтобы не поддаться новым искушениям.

Когда стихала музыка, в битком набитом зале поднимался гул голосов. К столику Марии, спросив разрешения, подсели два парня с девушкой. Та ничуть не возражала – все равно нужно было допивать водку и уходить. Ей было не обидно, что она потратила столько денег на пустяки. Смущало другое – она так до сих пор не вспомнила ничего стоящего. Вместо того чтобы как-то прояснить загадку с самоубийцей, она почему-то ударилась в воспоминания о своей неудачной семейной жизни. Такое часто бывало, когда она напивалась. Молодым людям принесли заказ, убрали пустые приборы Марии. Она почувствовала себя лишней, встала, с трудом нацепила на плечо сумочку и нетвердо пошла к выходу.

Приходилось осторожно пробираться между танцующих парочек, а сейчас для Марии это было нелегко. Она старалась никого не задеть и все-таки пару раз чуть не споткнулась и не опрокинула танцующих. У выхода стало посвободнее, пахнуло свежим воздухом с улицы, женщина перевела дух… И тут же у нее снова перехватило дыхание – не от духоты и не от выпитой водки.

Она стояла возле столика, где заканчивали обедать мужчины в деловых костюмах. Они морщились, низко наклонялись друг к другу – музыка явно мешала разговору, а разговор был важный, судя по их раздраженным и в то же время серьезным лицам.

Один из них – тот, кого она сперва видела только со спины, – был тем самым спутником самоубийцы. Мария узнала его немедленно – настолько ей запомнилось это смугловатое обаятельное лицо с неправильными чертами, тень щетины на щеках и особая манера сжимать сигарету в толстых пальцах – между большим и указательным, огоньком в ладонь, как будто он прикрывался от ветра. Так курил Хэмфри Богарт в ее любимом фильме «Мальтийский сокол».

Глава 7

В первый момент ей показалось, что это бред, мираж. Мария слыхала, что у пьяных случаются такие галлюцинации, но чтобы это произошло с ней – не могла поверить. Она вдохнула воздух поглубже – мираж не исчез. Мужчины уже обратили внимание на блондинку в деловом костюме, которая почему-то остановилась у их столика, хотя официанткой не была. Они по очереди взглянули на нее, но ничего не сказали и, низко пригнувшись к столу, продолжали беседу. До нее донеслись обрывки фраз:

– Да где же я тебе возьму…

– Погоди, посмотрим…

Она быстро вышла на улицу и взялась за голову. Уже смеркалось, но теплый загазованный воздух не освежал. В висках разбушевалась кровь, затылок ломило, и в какой-то момент на нее накатила такая муть, что женщина подумала – сейчас упадет в обморок. Прямо на улице, хотя такого еще не случалось…

– Вам плохо? – спросил ее кто-то.

Она открыла глаза. Те двое. Сколько она тут простояла? Мария несколько раз сглотнула, убедилась, что обморочная муть улетучилась, и слабо ответила, что ничего, все в порядке. И уж теперь могла поклясться – эти двое призраками не были. Второго мужчину она видела впервые, и он ей не понравился. Широкое плоское лицо, нос с растянутыми ноздрями, широко поставленные маленькие глаза. Кожа на лице по фактуре напоминала сероватый блин.

– Да вы вся белая, – бесцеремонно сказал второй. – Перепили? Я видел, лихо водку хлопали.

– Может, что-то случилось? – участливо спросил брюнет.

Мария открыла было рот, чтобы сказать ему, что его ищет милиция и еще одна девушка… И не сказала. Что ее остановило – она в тот миг не понимала сама. Какой-то внутренний голос – трезвый и жесткий – строго-настрого запретил говорить этим людям хоть что-то, имеющее отношение к действительности. И Мария наконец выдавила, что она действительно слишком много выпила, а вечер душный, вот ее и развезло.

Мужчины переглянулись.

– Далеко живете? – спросил плосколицый.

– Нет. – проговорилась она и тут же спохватилась: – Ничего, доберусь. Возьму такси.

– Да мы подвезем! – снова предложил свои услуги брюнет. Он говорил участливо, мягко, но Мария, все больше приходя в себя, уже не поддавалась обаянию его голоса.

– Не стоит, – упрямилась женщина. – Я доберусь сама.

– Уверены? А то вот – пожалуйста, – и он указал на припаркованную неподалеку иссиня-черную машину. В марках Мария не разбиралась, но хватило одного взгляда, чтобы понять – это не для нее. Слишком шикарно, как и ресторан, как этот брюнет, который почему-то непременно хотел ей помочь. Ей – одинокой, ничем не замечательной женщине, на которую давно уже никто не обращал внимания.

– Может, вы боитесь, что нас двое? – догадался он и заулыбался. Улыбка была неожиданная – немножко лягушачья, смешная, и она к его лицу не шла. – Так у моего друга своя машина, он поедет один.

– И вообще в другую сторону, – брякнул тот и, коротко махнув приятелю, свернул за угол. Вскоре оттуда донесся шум мотора, но на какой машине он отъехал – Мария не увидела.

– Так что – соглашайтесь! – не отставал от нее брюнет.

– Вы с ума сошли, – наконец выговорила Мария. Когда исчез плосколицый, ей сразу стало как-то легче. Этот человек производил тяжелое впечатление, а почему – она не понимала. – Я с незнакомыми не езжу.

– Ну, давайте познакомимся! – И, протянув руку, он назвался: – Борис.

– Маша, – она едва коснулась его горячей руки. – Но это все равно. Я сама. Кстати…

Женщина все больше храбрилась. Чего было бояться? Кругом люди, за спиной пышет жаром открытая дверь ресторана, где гудит джаз и смеются люди.

– …Мы с вами уже встречались.

Вот тут хмель слетел с нее окончательно, и она ощутила себя трезвой как никогда в жизни. Лицо Бориса окаменело, глаза судорожно ощупали лицо собеседницы, он разом утерял свою галантность. «Так может отреагировать лишь человек, у которого совесть нечиста, – поняла женщина. – Другой продолжал бы шутить, приставать: где, да как встречались… А этот перепугался».

– Вот как? – пришел в себя Борис. – Я что-то смутно припоминаю. А где? Ну, поедемте, что тут стоять?

Но Мария, чувствуя себя и очень гордой, и одновременно напуганной, наотрез отказалась. Она, даже не попрощавшись, попыталась было уйти, но мужчина неожиданно схватил ее за руку. Пальцы у него оказались как тиски. Мария вскрикнула.

– Тихо-тихо, – сказал он, ощупывая ее руку выше локтя и чуть усиливая хватку. – Садитесь-ка в машину, ничего вам не будет.

– Я закричу, – пообещала она, но вместо крика у нее вырвался какой-то подавленный писк.

– Да не трону я вас! – И Борис насильно усадил ее в машину. Она сделала попытку выскочить, но не успела – он уже сидел рядом, за рулем. Дверь не подавалась.

– Чего вы испугались? – спросил он, заводя мотор и трогая машину с места. – В чем дело? Куда вы пойдете в таком состоянии?

Мария сжала сумку влажными от волнения пальцами. Она чувствовала страшную слабость и теперь проклинала себя и за то, что столько выпила, и за то, что вообще заговорила с подозрительной парой, а главное – испугала Бориса. «Если его в самом деле так зовут», – подумала она.

– Так где же мы с вами встречались? – почти прежним тоном поинтересовался он, проезжая вдоль сквера и сворачивая в длинный кривой переулок.

– Куда вы меня везете?

– Так где?

Мария чуть зубами не стучала от страха. Такое с ней случалось впервые. Она чуть не прокляла Настю, за то что та втравила ее в подобное приключение.

– Я видела вас случайно, – сказала она наконец. Женщина решила, что лучше всего будет сказать правду – по крайней мере ее не смогут поймать на лжи. – В кафе.

– В каком?

– «Сирень».

– Чего-чего? – удивился тот и тут же припомнил: – Ах, эта забегаловка! Да, я там был как-то раз.

– Вот я и вас видела там, – как можно спокойнее ответила Мария, начиная обретать надежду, что история кончится не так скверно, как показалось сперва. – Только давно – уже не помню, когда.

Мужчина о чем-то задумался и больше не заговаривал. Ехал он почти не глядя на дорогу, из чего Мария сделала вывод, что путь ему был знаком. И ей снова стало страшно. Уже не было и речи о том, чтобы отвезти ее домой. Ее везли туда, куда было нужно Борису.

– Я живу совсем в другой стороне, – сказала она наконец.

Борис опомнился и, подъехав к обочине, притормозил. Мария оглядела переулок – высокая, старая кирпичная стена, какие-то чугунные ворота впереди, несколько гаражей, двухэтажные особняки девятнадцатого века – посеревшие от пыли, с грязными окнами. Здесь она была впервые.

– Видели только раз и запомнили? – Борис обернулся к ней и закурил. Он открыл окно со своей стороны, и это немного успокоило женщину. По крайней мере ее крик могли бы услышать прохожие… Но только прохожих тут не было.

– Запомнила, – ответила она. – Я там бываю постоянно, а вас видела впервые.

– Только поэтому? – Он чуть сощурился, выпуская дым.

– Не только, – Мария поняла, что окольными фразами не отделаться. – В тот вечер в туалете повесилась какая-то женщина. Короче, вечер был запоминающийся сам по себе.

– Какая женщина?

– А вот этого не знаю – не обратила внимания на ее внешность.

– И вы хотите сказать, что не видели, что мы с нею были вместе? Сидели за одним столиком, смотрели одно меню? – Борис выкинул в окно окурок. – Не поняли, что я имею к ней отношение?

Мария хотела солгать и не успела – он заговорил снова. Своим прежним мягким, убедительным тоном он сказал, что если бы Маша знала, как обстоит дело, она бы не смотрела сейчас на него такими перепуганными глазами. Он в этой смерти не виноват. Виновата только та женщина. Если она хочет – он все расскажет. А она хочет?

Мария в этот момент хотела одного – оказаться подальше отсюда. В каком-нибудь многолюдном месте. Желательно – в центре Красной площади, где побольше патрулей. Но ответила, что чужие личные дела ее не касаются.

– Но мне ведь надо как-то реабилитироваться? – возразил Борис. – Вы на меня смотрите как на маньяка какого-то. Давайте закончим вечер в каком-нибудь приятном месте, и я вам кое-что расскажу. Договорились?

«Будь на моем месте эта девица, – уже злобно подумала Мария, – она была бы счастлива! А я за что отдуваюсь! Чужими руками жар загребать всякий может, а вот попробуй-ка сама!»

– Мне пора домой, – ответила она.

– Вас кто-то ждет? – почти интимно спросил Борис. – Муж?

Мария хотела соврать, что так и есть, но просто отмолчалась, глядя в сторону. Ее спутник вздохнул:

– Мне не везет. Как только встречу красивую женщину – она оказывается несвободна.

«Как же, красивую, – хмуро думала Мария, ничуть не обольстившаяся комплиментом. – Тебе что-то нужно от меня, и уж, конечно, это не моя небесная красота».

– А может, вы все еще меня боитесь? – бархатным голосом продолжал Борис. – Слушайте, будь я маньяком – я бы уже с вами не разговаривал. Смотрите – какой пустынный переулок! А я зову вас в общественное место для обыкновенного разговора…

– Мне совершенно все равно, почему повесилась ваша подруга, – резко ответила Мария, все еще не поворачивая головы. Она в самом деле перестала бояться за свою жизнь и не понимала одного – почему этому типу так страстно хочется что-то ей объяснить? Зачем? Кто она ему такая?

– А мне не все равно, – вдруг совершенно другим тоном откликнулся собеседник, и было в его голосе что-то, отчего Мария вдруг сдалась.

«В самом деле, что я на него взъелась? Да, схватил за руку, запихал в машину… Но разговаривает-то вежливо, даже ни разу на «ты» не назвал, ни одного грубого слова не сказал! Что делать? У него подруга повесилась, и может, он правда одинок? Переживает?»

– Скоро сорок дней, – продолжал он, – а я даже не могу прийти ее помянуть. Представляете, что со мной сделают ее родственники? Все, как один, думают, что виноват я – негодяй такой… А мне самому впору вешаться.

Он перегнулся через ее колени, обтянутые розовой юбкой, и легко отворил дверцу, с который Мария никак не могла справиться.

– Что же, я не настаиваю. Идите, если так меня боитесь. Прямо по переулку и направо – скоро выйдете к метро. Вижу, что вам не терпится от меня избавиться.

Мария повернула голову и внимательно посмотрела ему в глаза. Нет, угрозы в них не было. Особого горя по погибшей подруге – тоже. Были только внимание и легкая обида.

– Хорошо, только если это ненадолго. Потому что меня правда ждут, – ответила она. – И я сперва позвоню, предупрежу дома, что задержусь.

Она вышла из машины, отошла подальше, в надежде, что Борис не услышит разговора, и, вытащив телефон, позвонила Насте.

– Ее нет, она в кино, – ответил мальчишка. – Кто звонит?

– Скажи ей – звонила Маша, просила передать, что у нее успехи.

– Чего у нее?

– Успехи! Сколько тебе лет? Можешь передать точно так, как я сказала?

Мальчишка обиженно ответил, что может, и дал отбой. Мария вернулась к машине.

– Можно ехать.

* * *

«Приятное место» находилось довольно далеко – они ехали минут двадцать. Мария снова начала было нервничать, когда Борис остановил машину возле маленького ресторанчика.

– Я никогда тут не бывал, так что если не понравится – не моя вина, – галантно сказал он, помогая Марии выйти из машины. Контраст с тем, как он ее туда усаживал, был настолько силен, что женщина даже улыбнулась.

Место было действительно приятным, если не считать музыки – из динамиков без перерыва лились задушевные песни с глупыми текстами, которые Мария ненавидела. Интерьер без особых претензий – все обшито деревом вплоть до потолка. Кабинки, мягкие диванчики. Нашелся столик в углу, куда Борис ее тут же и усадил. От угощения она наотрез отказалась, согласилась лишь на чашку кофе. Тот пожал плечами:

– Я тоже не голоден. Но все-таки немного за знакомство?

– Ни в коем случае, – упорствовала она. – Что вы хотели мне рассказать?

Борис взял себе коктейль, отхлебнул, недовольно повел бровью:

– Мне тоже хотелось бы напиться, но нельзя – за рулем. Вы ведь не были с нею знакомы? С моей подругой? Значит, вы не понимаете, что она была за человек…

Борис рассказывал как будто неохотно, хотя никто его не заставлял исповедываться незнакомой женщине. Он признался, что был с покойной в близких отношениях. Встретились случайно, так же случайно сошлись… Никаких чувств у него к ней не было…

– В том-то и беда, – пояснил он, брезгливо поворачивая бумажный зонтик в бокале. У него был такой вид, будто он обнаружил в напитке таракана. – У меня не было, а у нее были. Знаете, иногда человеку просто не с кем провести вечер, а другой думает, что начинаются серьезные оношения.

– Не знаю, – усмехнулась Мария. – Не была в таких переделках.

– Сразу видно – вы умная женщина.

– А что – ваша подруга была глупой?

Он поднял глаза и серьезно, с оттенком грусти спросил: неужели умная женщина может устроить такую сцену – повеситься в туалете?

– Она сделала это мне назло.

– Что именно? Покончила с собой или выбрала такое место?

– И то, и другое. Мы встречались несколько месяцев, от случая к случаю. Я не знал, как от нее избавиться, а она мечтала о браке. Мне ничего от нее не было нужно – только бы оставила в покое!

Но его возлюбленная, имени которой Борис упорно не произносил, не желала понять, что роман исчерпан. Она начала преследовать его, звонить, требовать объяснений. Наконец настояла на встрече в кафе. Там-то Борис и должен был поставить точку. Он твердо решил высказать все прямо, начистоту.

– Я думал, она еще на что-то рассчитывает, поэтому берег ее, щадил, не хотел оскорбить. Ну как сказать женщине, с которой спал: «Ты мне не нужна!»

– Вообще-то я сидела рядом и не помню, чтобы вы разговаривали, – обронила Мария.

– Мы и не разговаривали. Пришли, сели, заказали ужин. Посидели… Наверное, она все поняла по моему лицу.

«Да и я поняла, – подумала Мария. – Все было ясно. Диалог без слов».

– Потом она стала копаться в сумочке, отошла к бару, вышла в туалет… А я решил смыться. Чтобы не затягивать паузу. И так уже хотелось заорать… Если я сорвусь – меня уже не остановишь, такого напорю, что потом самому тошно!

По словам Бориса, о смерти любовницы он узнал случайно – кто-то из знакомых ему сообщил, а ему, в свою очередь, – кто-то еще…

– Так вот почему вы исчезли? – Мария забыла о своем остывшем кофе и слушала, облокотившись на стол. Хмель окончательно прошел, голова стала ясной – хоть сейчас на работу. – Знали бы вы, что там про вас говорили…

– Кто говорил? Что? – испугался тот.

– Ну… – неопределенно ответила она. – Разное. Никто не понимал, почему вы сбежали от подружки, почему она вдруг покончила с собой. Теперь ясно.

– Яснее не бывает, – проворчал Борис. – Ясно, да только я чувствую себя убийцей…

Мария нахмурилась:

– Не бросайтесь такими словами! Она была неуравновешенной женщиной, ваша пассия. Зачем вешаться на шею мужчине, если он разлюбил? Я-то сразу подумала, что она или сумасшедшая, или просто истеричная дура.

– Не надо так о мертвой, – попросил Борис и неожиданно коснулся ее руки. Мария руки не убрала – она даже не заметила этого прикосновения. Она обдумывала другое – что пересказать Насте? Все стало простым и понятным, но этого ли хотела девушка? Кем она приходилась покойной?

– Что вы сказали? – очнулась Мария и только теперь заметила, что уже вся ее рука скрылась в его ладони.

– Я говорю, что мне ужасно тоскливо.

Женщина осторожно высвободила руку. Она не могла сказать, чувствует ли жалость к этому человеку, который винил себя без вины… Или просто преуменьшал вину? Ведь каждый стремится выгородить именно себя, когда случается нечто подобное… Но в глубине души она решила, что та сцена в кафе разыгрывалась именно так, как говорил Борис. Слишком красноречиво молчала пара у окна, слишком решительно женщина отправилась сводить счеты с жизнью. Исчезновение Бориса тоже было вполне объяснимо.

– Мне тоже бывает тоскливо, – дружелюбно сказала она. Неловкость от его прикосновения исчезла, но ощущение жара на ладони осталось. – Надо с этим справляться.

– Давайте поедем ко мне? – предложил он, давя в пепельнице окурок. – Ей-богу, ничего не бойтесь!

– Не могу, меня ждут, – как затверженный урок, повторила было Мария, но он улыбнулся своей смешной лягушачьей улыбкой:

– Вы живете одна, я знаю. Иначе бы вы никогда не пошли со мной в кафе слушать какие-то исповеди. Зачем я вам нужен?

– Ни в коем случае, – она вдруг заговорила своим «рабочим», сухим голосом. Встала и, не оглядываясь, пошла к двери. Он бросил на стол деньги и побежал следом. Мария уже и забыла, когда за нею кто-то бегал. А может быть, никогда?

Эта сцена доставила ей тайное удовольствие – особенно по контрасту с той, что произошла в ее «родном» кафе. Там ее безжалостно унизили – тут за нею ухаживают, как за королевой, если не считать хватания за руку и насильного увоза. «Ну прямо похитил», – не без приятности думала женщина, идя по улице и слыша за спиной умоляющий задыхающийся голос.

– Постойте, Маша! Да что я такого предложил? Или вы обиделись, что я сказал, будто живете одна? Ну, я ошибся! Извините! Маша, возьмите мою визитку!

И так как она не собиралась ни останавливаться, ни отвечать, почти насильно сунул ей в руку кусок плотного картона. Его шаги утихли – женщина отметила это не без сожаления. Она почему-то думала, что он последует за нею еще некоторое время. Потом сзади раздался шум мотора, она прибавила шагу… Но машина развернулась и поехала в обратную сторону.

«Все-таки уехал, – она обернулась и не увидела даже габаритных огней. Совсем стемнело, становилось свежо, дышать было легко и приятно. Ночной воздух казался сладким. – Ну и отделала же я его – как по нотам! Он решил, что я одинока и потому доступна. С первым угадал, черт, а со вторым ошибся. И вот результат – кто за кем бегал? Ну нет, я никогда не стану вести себя так, как его придурковатая подружка!»

И уже дома, рассматривая визитку, читая на ней полное имя, должность и телефон Бориса, она даже не замечала, что уже думает о нем как о возможном любовнике.

* * *

– Она так и сказала, что есть успехи? – допрашивала Настя сонного брата. Когда она вернулась из кино, тот уже был в постели, но, заслышав голос сестры, тут же выскочил и сообщил новость.

– Сказала и еще обругала. Спросила, сколько мне лет!

Настя засмеялась, растрепала волосы братишки и отправила его спать. Она была очень довольна и считала, что вечер во всех отношениях удачный.

Антон сердился недолго. На другой день после неудачного похода в кино он дулся на Настю – но лишь до обеда. А тогда, пользуясь свободным часом, она все ему объяснила.

– Я ничего не забыла, просто не сумела прийти, – убеждала его девушка. – Знал бы ты, чем я сейчас занимаюсь…

– Конечно, я не знаю, – своим обычным, чуть деланным тоном ответил парень, по всей видимости, разглядывая небеса. – Но я, знаешь, не люблю, когда девушка так поступает. Это очень плохо ее характеризует. Так говорит моя мама.

Настя рассмеялась. Ее смешило все, что говорил Антон, и в особенности его ленивая, театрально-равнодушная повадка.

– А что еще говорит твоя мама?

– Она говорит, что я должен жениться на девушке, которая сумеет приготовить обед из ничего. Ты умеешь?

– Нет.

– Значит, не судьба, – и он так горько вздохнул, что Настя зажала рукой рот, забыв о помаде.

– Да разве ты хотел на мне жениться?

– Ну, у меня могли быть такие намерения, – все так же горько продолжал Антон. – Но теперь, конечно, я об этом не думаю.

Настя уже открыто хохотала, а парень делал вид, что обижается, хотя целью всех его высказываний и было насмешить собеседницу.

– Ты когда-нибудь говоришь серьезно? – спросила она, успокоившись. – Или всегда вот так? Ты и правда не обиделся? Хочешь, я сама куплю билеты в кино и приглашу тебя?

– Не знаю, смогу ли я прийти, – хмыкнул Антон и сделал озадаченное лицо. – Это будет как-то неприлично… Мы совсем недавно знакомы и вдруг сразу – в кино…

– В самом деле, – поддержала его Настя, – что скажут люди?!

И тут Антон не выдержал серьезного тона и заулыбался:

– Ты мне нравишься. По крайней мере умеешь понимать шутку. Ты это серьезно, насчет кино?

– Ну конечно. Это же я тебя продинамила.

– Тогда… – Антон задумался. – Я еще раз куплю билеты.

– Нет, пополам!

– Это будет уже не свидание, а черт-те что!

И настоял на своем.

Фильм Насте понравился, как нравились ей почти все фильмы, который она смотрела. О том, что кино – это какой-то вид искусства, она никогда не задумывалась, и ей не приходило в голову делить картины на хорошие и плохие, элитные и коммерческие. Она могла лишь сказать – скучно было или нет. После фильма они с Антоном немного прогулялись, съели по мороженому, он выпил банку пива и проводил ее до дома. Все это напоминало ей самые первые свидания, те, на которые она ходила в пятнадцать лет. «То ли он робеет, то ли я его мало интересую, – думала девушка, перекидываясь с ним короткими шутками. – Он мой ровесник или чуть старше, и, конечно, девушки у него были… Тогда почему я чувствую себя с ним так, будто я старше? Даже неловко… Или это потому, что Николай…»

При мысли о Николае она заметно притихла, погрустнела и перестала шутить. Антон пытался поддерживать светскую болтовню в одиночку, но вскоре заметил, что творится что-то неладное.

– Ты что? Устала?

– Немножко.

– Фильм не понравился?

– Почему… Хороший фильм.

Настя отвечала так односложно, что парень всполошился:

– Слушай, сразу скажи, что не так, или потом будет хуже!

Она подняла на него грустные глаза и в этот момент в самом деле показалась куда старше своих лет.

– Что ты, Антоша, я всем довольна. Просто вспомнила кое-что.

– Скажешь?

Девушка покачала головой, потом задумалась. «А если все рассказать? Я так одинока, не с кем поделиться… Антон делу не навредит, а помочь сможет… Все-таки мужчина».

– Потом, – пообещала она. – Но ты запомни – все это к тебе не относится. Все было замечательно.

И когда у подъезда возникла неловкая пауза – обескураженный парень явно рассчитывал то ли на поцелуй, то ли на приглашение к чаю, – Настя разрешила дело просто. Она по-сестрински поцеловала его горячую, тщательно выбритую ради свидания щеку.

Глава 8

Борис Иванович Лукин оказался коммерческим директором некоего ООО «Ренессанс». На визитке был указан телефон – и больше ничего. Тисненая бумага цвета топленого молока, выпуклые черные буквы, никаких золоченых эмблем – Мария сразу оценила вкус обладателя визитки. Она рассматривала ее, когда пила утренний кофе, и сама не верила вчерашнему приключению. То, что случилось в кафе, отодвинулось на задний план, она почти об этом забыла. Мария еле помнила и о Насте, хотя у нее мелькала мысль, что девушке надо бы позвонить… Тот вчерашний звонок она сделала совсем в другом настроении – до того, как Борис рассказал, как было дело… Тогда она ощущала себя в опасности и совсем ему не доверяла. Сейчас все изменилось.

«Странно, что такой мужчина одинок», – думала она, глядя, как в окне качаются залитые солнцем ветви. Окно было открыто, и легкая штора слегка надувалась от теплого июньского ветра. Мария почему-то чувствовала себя совсем юной, несмотря на легкое похмелье.

«Он вцепился в меня так, будто давно ни с кем не разговаривал. Не могу поверить, что нет другой женщины… А вдруг – нет? Бывают ведь такие случаи – мужик хоть куда, все при нем: внешность, машина, работа… А с бабами не везет. Ну, кого он выбрал – эту несчастную серую мышку… Значит, другой не было под рукой».

Эта мысль ей почему-то не понравилась, и она сердито отхлебнула горький кофе.

«А если и меня так же – от безнадеги? Неужели им женщины не интересуются? Быть не может. Значит, что-то не так. Может быть, пьет? Непохоже. Или бабник страшный, с ним никто не уживается? А вот это уже похоже на правду. Я ничего о нем не знаю. Хорошо, что не дала телефона, не разрешила подвезти. Может быть, какой-нибудь маньяк? Как он схватил меня за руку!»

На предплечье отстались синяки – несколько голубых маленьких пятен, следы его пальцев. Как будто браслет. Мария подняла широкий рукав халата и осмотрела руку.

«Он не владел собой, когда это сотворил. А отчего возбудился? Подумаешь, сказала, что уже виделись. Стоило хватать… Что-то с ним не то, а что – не понимаю».

Но на самом деле Мария понимала. Мужчина был не похож на других. В нем была загадка, у него была какая-то тайна, его поведение не укладывалось в норму. Это и пугало, и привлекало одновременно.

«Не стоит больше видеться, – решила она и тут же посмеялась над собой. – А ведь хочется, правда? Хочется? Конечно! Что у меня за жизнь, боже мой! И зачем вообще я живу, спрашивается?»

Она часто задавала себе такие вопросы, особенно в состоянии опьянения. Сейчас впервые задумалась об этом на трезвую голову. Вот ее рабочий день: подъем, кофе, работа, чай с сослуживицами, работа, легкий обед всухомятку, работа, ужин дома, телевизор, сон. А вот выходные: позднее пробуждение, завтрак, телевизор, телевизор, телевизор, вечером кафе, чужие взгляды, чужие лица и разговоры, в которых она не принимает участия, бесконечное пиво, дорога домой, сон. И это было отдыхом.

«И что мне делать? – спросила она себя. – Жить и дальше по этому расписанию или взбунтоваться? Как надоело напиваться, видеть одни и те же лица. Наконец что-то произошло, а я говорю – не стоит, нельзя!»

Ей нелегко было решиться сделать звонок. Она уговаривала себя, что ничего такого в этом нет, что он сам навязывал визитку, но сердце колотилось, когда она ожидала ответа. Долгие гудки. Чуть искаженный связью голос. Ее нерешительное «алло?».

Он сразу ее узнал, и это было удивительно. Мария радовалась, что ей больше не пришлось говорить, – а то что бы она ему сказала? Борис заботливо спросил, как она добралась до дому, и немедленно предложил встретиться.

– Ой, не знаю, – совсем как девчонка ответила она. – Я только что встала…

– Да? Счастливая! А я с семи утра на ногах. Но теперь все дела переделал, хочется отдохнуть. Ну так как?

– Может быть, – нерешительно ответила Мария. Она не собиралась ломаться, но ее мучили противоречивые чувства. – Только я не хочу ни в какой ресторан.

– Тогда устроим культурную программу, – решительно сказал он. – Что у нас, суббота? Отлично! Хорошо, что июнь, в июле уже ни одного спектакля, мертвый сезон…

Марию приятно удивило, что директор ООО «Ренессанс» интересуется театром. Сама она театралкой не была и на людей, знающих, что где идет и кто играет, смотрела с уважением.

– Я возьму билеты и перезвоню, – пообещал он. Борис говорил напористо и оживленно. Казалось, звонок его искренне обрадовал.

– Тогда возьмите мой телефон, – начала было женщина, но он успокоил ее, сказав, что видит номер на определителе. – Это домашний? Ну, всего доброго, до встречи!

И повесил трубку первым.

…Это была современная комедия, одноактовая антреприза. Играли два актера: очень известная, заслуженная актриса и молодой парень, прославившийся совсем недавно. Сперва, усевшись в кресле рядом с Борисом, Мария думала больше о том, что удачно выбрала сиреневое платье и украшения – сережки с аметистами, а также красиво причесалась и должна производить определенное впечатление. А также думала о том, что Борис очень был рад ее видеть, когда они встретились у входа в театр. И еще – что зал заполнен до отказа, а он все-таки достал билеты, наверняка у перекупщиков. Потом ее заинтересовало само действие.

Сюжет был незамысловат. Женщина сходилась с молодым человеком по расчету – для того чтобы заставить ревновать своего равнодушного любовника. Молодой человек, узнав, зачем его приглашают на подобную роль, также проявляет сообразительность и назначает цену. Пара встречается напоказ, целуется напоказ, разыгрывает перед всеми роль счастливых влюбленных. Но в конце концов эти двое понимают, что на самом деле любят друг друга, и становятся по-настоящему счастливы.

Декорации и костюмы были предельно яркими, актеры говорили громко, так что Мария отлично все слышала, из невидимых динамиков время от времени звучала музыка – и каждая мелодия была ей знакома. Впрочем, были знакомы и шутки, которые без конца отпускали герои, – Марии казалось, что она где-то их уже слышала. Однако зал смеялся, и она, зараженная общим настроением, подхватывала этот смех. Тогда она поворачивала голову к Борису, чтобы проверить – так ли он переживает действие.

Борис не засмеялся ни разу. Весь спектакль, длившийся полтора часа, он просидел спокойно, изредка перекладывая ногу на ногу и обратно, явно скучая. Когда зал смеялся, на его лице едва намечалась смутная презрительная улыбка. Женщина начинала робеть – она видела, что он спектаклем недоволен, но она-то веселилась и могла показаться дурочкой.

Антракта не было, и когда они вышли из театра, у женщины пересохло в горле. Только поэтому, заставив себя немного поуговаривать, она приняла предложение куда-нибудь зайти.

– Шампанского? – спросил Борис, когда они уселись за столик в первом попавшемся ресторанчике.

– Можно.

Шампанское ее освежило. Она смеялась, забыв свое смущение в театре, делилась впечатлениями и признавалась, что вообще-то мало где бывает, потому что… И осеклась, не зная, как закончить фразу. Ведь она хотела сказать, что не с кем пойти… А вчера лгала, что у нее есть муж.

Но Борис не стал ее ловить на слове. Он тоже пил шампанское, курил, пряча огонек в кулаке, и слушал ее восторженные восклицания. Наконец, Мария поутихла. У нее слегка кружилась голова – то ли от шампанского, то ли от впечатлений.

– А вам спектакль не понравился, – сказала она, наблюдая за тем, как он курит. Эта манера держать сигарету, будто пряча ее от ветра, отчего-то волновала женщину.

– Почему вы так решили?

– Вы не смеялись.

– Шутки были уж очень плоские, – улыбнулся он. – Да и сюжет так себе.

– А актриса? Она играла замечательно!

– Она-то всегда на высоте. А вот все остальное никуда не годилось. Сделано по принципу: «Публика – дура». Что ни сляпай – съедят, была бы упаковочка поярче да хоть одна звезда. Ну и реклама, конечно.

Он курил, прищуренными от дыма глазами оглядывал зал и как будто совсем не обращал внимания на женщину. Мария сникла:

– Вы любите театр? Я-то в нем ничего не понимаю. Мне было весело…

– Ну и хорошо, – наконец он встретил ее взгляд. – Мы за тем и пошли, чтобы было весело.

– Но вы скучали.

– Мне думается, – неожиданно сказал он, – пора перейти на «ты».

Мария не возраэжала. Она так смутилась, что уже боялась лишний раз возразить, вымолвить неосторожное слово. Этот человек немножко пугал ее, постоянно держал в напряжении… И в то же время завораживал. «Кто он? Чем занимается?»

– Ваше общество с ограниченной ответственностью, – сказала она после паузы, – почему оно так называется? «Ренессанс»? Это значит «возрождение», верно?

Ей очень хотелось показать, что и она не лыком шита.

– А что – плохое слово? – вопросом ответил он. – Отличное, по-моему. Лучшего названия для фирмы не придумаешь. Ты, наверное, думаешь, что мы имеем какое-то отношение к театру?

И рассмеялся, показав желтоватые от никотина зубы:

– Мы просто торгуем. Тебе будет неинтересно.

– Почему? Я сама бухгалтер.

– О, ну тогда… Хотя зачем обсуждать работу?

Мария кивнула. Ей и самой не хотелось вспоминать, что послезавтра будет самый обычный день, самый скучный – даже хуже, потому что на улице стоит лето, а ей придется сидеть в душной комнате и глотать тополиный пух вперемешку с горячим воздухом.

– Сегодня, – продолжал Борис, – я не разрешу тебе удрать. Хочешь – не хочешь, а до дома довезу.

Мария слегка захмелела. Она смеялась и кокетливо упоминала о синяках, оставшихся у нее на руке после вчерашнего приключения. Борис не менее игриво высказывал желание посмотреть на синяки. Женщина качала головой. Поверх платья она надела расшитую бисером жилетку-болеро с рукавами до локтя, купленную год назад неизвестно зачем – ведь она почти нигде не бывала и наряжаться подобным образом было не к чему.

– Я ведь сказала, что живу не одна, – говорила она, уже не заботясь о правдоподобии.

– Перестань, – и он снова поймал ее пальцы, слегка их сжал. Рука у него была горячая, тяжелая, и это прикосновение окончательно лишило женщину остатков воли. Она затихла и только смутно улыбалась, когда, сидя в машине, указывала дорогу к себе. Борис слегка удивился, узнав, что она живет совсем неподалеку от ресторана, где они встретились, на той же улице, где находилось злополучное кафе «Сирень».

– Странно, что мы никогда прежде не встречались, – заметил он, паркуя машину во дворе и включая сигнализацию. – Мой офис тоже недалеко – в конце сквера.

– А ты всегда ходишь обедать в тот ресторан? – Мария слегка покачивалась, запахивала на груди короткие полы болеро.

– Иногда. Нечасто.

– А кто был с тобой в прошлый раз?

Борис покрутил на пальце ключи и сказал, что это деловой партнер.

– А ты его испугалась?

– Больше тебя, чем его, – посмеиваясь, отвечала женщина.

Пока гость сидел в комнате, она наспех варила кофе. На ее предложение включить телевизор Борис ответил отказом – он-де не желает нарушать настроение вечера. Спросил, есть ли музыка, но Мария призналась, что музыку вообще не слушает. Она возилась с туркой, роняла ложечки, никак не могла отыскать кофейные чашки, и все валилось у нее из рук. Настроение было не романтичным, а скорее тревожным. Она пустила в дом чужого человека. Мужчину. Мужчину, которого видит второй, нет, третий раз в жизни. И она явно ему нравится. Как все будет?

Когда она несла поднос в комнату, чашки на нем слегка побрякивали – так у нее тряслись руки. Борис мирно ожидал ее на диване под включенным абажуром. В комнате уже сильно пахло дымом его сигарет.

– Ничего, что я тут курю? – осведомился он.

– Да пожалуйста. – Она поставила поднос на журнальный столик, убрала в сторону старые газеты с объявлениями. Убирая их, смутилась. Они были открыты как раз на тех страницах, где она обводила ручкой объявления о знакомствах: «Порядочный, добрый, нежный мужчина сорока лет…»

«Он это видел и все понял. Какая же я идиотка! Совсем забыла об этих дурацких газетах… Как объяснить, что я никому не звонила и это что-то вроде хобби?!»

– Отличный кофе, – сказал он, принимаясь за чашку. – Скажи, ты все-таки меня боишься? У тебя такие глаза, будто у меня в руке нож.

– Ничего я не боюсь, – она уселась рядом. – Просто не понимаю… Ты всегда так знакомишься с женщинами? По случаю?

– А ты – с мужчинами? – парировал он. – По объявлениям?

Мария вспыхнула и собралась было ответить, но он перебил:

– Ты хоть знаешь, как это опасно? Неизвестно, на кого нарвешься. Напишет такой о себе черт знает что, а потом окажется, что он сексуальный маньяк или просто квартирный вор. Таких объявлений – две трети. Остальные – посредники брачных контор.

– Меня это не волнует, – отрезала она. – Я ни с кем встречаться не собиралась. Читала газеты просто от скуки. Ты не представляешь, какие там бывают забавные объявления. А кстати, как ты познакомился со своей бывшей подругой?

Он поморщился:

– Это глупая история. Она шла, сломала каблук, я помог ей встать, подвез до дома. Разговорились, зашел к ней выпить кофе – ну и вот.

– Этот каблук стоил ей жизни, – невольно вырвалось у женщины. Она сразу пожалела о своих словах – Борис ушел в себя, даже не взглянул на нее, не ответил. Продолжал потягивать кофе и смотреть куда-то в стену. – Прости.

– Ничего. Ты, конечно, думаешь, что я любитель случайных знакомств. Это не так. Я мог сколько угодно завести роман – на службе, через знакомых. Все знают, что я разведен, и стараются меня сосватать. Но мне не хочется заниматься скотоводством.

Мария чуть не поперхнулась:

– Чем?!

– Планированием семьи – кажется, так это называется? Спаривание, улучшение породы, материальные интересы и тому подобное. Хочется, чтобы в жизни была романтика, случай, судьба. Не думай, что с Юлей я был нечестен, соблазнил ее и бросил. В первый момент я был действительно увлечен, думал, все перерастет во что-то большее… Но не переросло. Это не моя вина, верно? Что же мне было делать – лгать? Связать себя и мучиться всю жизнь?

Мария слушала молча. Значит, он тоже в разводе. Наверняка живет один. Если и есть дети от первого брака, то они не с ним. Ему нужна романтика? Фразу насчет скотоводства она поняла – ее и саму первое время после развода упорно пытались с кем-то свести. Но она на эти встречи не ходила – было противно. Все станут смотреть на тебя, как на телку, которую привели к быку, чтобы начала рожать телят и доиться. Он прав. На удивление прав, хотя и груб.

– Да, это скверно, – тихо сказала она наконец. – Если люди сразу думают о браке, это даже хуже, чем если вообще не думают.

– Ты полагаешь? – Он оживился. – Вот и я считаю, что сперва нужно как следует притереться друг к другу, посмотреть, не ошибка ли это, а уж потом решать.

«Он что, боится, что я потащу его под венец? Глупый! Да разве это возможно! Кто сейчас женится против своей воли!»

– У тебя есть дети? – спросила она.

– Что? Нет. Почему ты спросила?

– Ты ведь был женат. И у меня нет, я тоже в разводе. А жаль, что их нет… Все-таки была бы не одна.

Мария сама не понимала, почему заговорила так откровенно. Наверное, потому, что все больше ощущала Бориса не возможным любовником, а родственным человеком, близкой душой. Ей было хорошо сидеть рядом с ним, пить кофе, говорить о семье. Никакого возбуждения она уже не ощущала, да и ее гость, видимо, тоже. Он не сделал попытки придвинуться, обнять, поправить ей волосы, пристально глядя в глаза, чтобы потом поцеловать – так, как это делают в мелодрамах. Просто сидел, положив ногу на ногу, курил, стряхивая пепел в пустую чашку, и развивал тему.

– Знаешь, после развода я очень многое понял. И прежде всего – что мужчина теряет больше, чем женщина, хотя больше вносил. Я отдал бывшей жене квартиру, машину, чуть не остался на улице. Друзья помогли снова встать на ноги, но я еще два года с ними расплачивался. А долги я терпеть не могу. Понимаешь, когда женщина, с которой ты худо-бедно прожил пять лет, говорит, что уходит, а ты знаешь, что идти ей некуда, поневоле ее обеспечишь.

– Она была не из Москвы?

– Из области.

– Неужели сирота? – съехидничала Мария. – Ты сказал, что ей некуда было идти.

Он махнул сигаретой, пепел упал на ковер, но Борис этого даже не заметил. Мария с тоской взглянула, как крохотный рыжий огонек постепенно гаснет, оставляя на бежевом ворсе коричневое пятно. Слегка запахло паленой шерстью.

– Это только так говорится. Она работала моим личным секретарем, я был моложе, наивней… Она была красивая – можешь мне поверить. Я тоже себя уродом не считал, думал, что женщина может меня полюбить за личные качества, а не за карьеру, машину или деньги. Ошибся!

– И решил мстить?

Эта фраза тоже вырвалась ненароком, как и про сломанный каблук, но Борис обиделся всерьез. Он оглядел женщину так, будто видел ее впервые и не понимал, как она очутилась рядом с ним на диване.

– Я от тебя такой черствости не ожидал, – проговорил он. – Решил, что ты сможешь понять…

– Могу, – Мария все еще была обижена за испорченный ковер. – Просто не понимаю, что ты делаешь из развода трагедию? Не ты первый, не ты последний. И мало ли приезжих женятся и выходят замуж по рассчету! Не в этом дело. Если бы она тебя любила, то не бросила бы.

– Мне казалось, что любила. С тех пор мне несколько раз говорили «люблю, ох, ах», но я уже не понимал, правда это или нет.

– Ну, твоя Юля доказала, что это была правда.

Борис встал, поправил рубашку за поясом, снял со спинки стула легкий бежевый пиджак. Женщина вскочила. Она понимала, что перегнула палку, дала волю языку, и теперь не знала, как это исправить.

– Постой, я сделаю еще кофе, – проговорила она, следуя за ним по пятам. – Извини, если была неправа…

Обернувшись на пороге, Борис ответил, что она была права, а он в очередной раз повел себя как полный идиот. Это пусть она его извинит. И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Мария бросилась к окну, выходившему во двор, и проследила за тем, как он сел в машину и уехал. Потом задернула занавеску, открыла створку, потушила свет, чтобы не налетела армия комаров. На душе было тяжело, как будто она в самом деле кого-то незаслуженно обидела.

«Но что я такого сказала? – оправдывалась она перед собой. – Стоит коснуться этой покойницы, как он начинает сходить с ума. А ведь не врет – в самом деле переживает. Значит, есть сердце, значит, что-то чувствует… Если разобраться, то это ужасно. Знать, что ни в чем не виноват, и все-таки…»

Спать она легла поздно и перед сном еще раз выругала себя за глупость. Даже всплакнула немного, подумав, что после такого вечера он точно больше не появится. Не позвонит. Позвонить самой? Когда? О следующей встрече не было сказано ни слова. Конец всему.

* * *

Настя позвонила Антону в субботу вечером, как и договорились. Весь день она сидела дома и ждала звонка от Марии, который мог что-то прояснить. Одно слово «успехи» ее не только не устраивало, но даже тревожило. Что под этим понимать? Что Мария решила напиться до чертиков, возможно, уже это и сделала? У девушки появилось чувство вины, что из-за ее просьбы одинокая и не слишком счастливая женщина должна терять человеческий облик. Скорее всего совершенно напрасно…

Но Мария не звонила, явиться к ней домой казалось неловким, остался только Антон. Антон и те надежды, который на него возлагала Настя.

– Сперва мы потренируемся на тебе, родимый, – сказала она Котику, который щипал во дворе какую-то травку и при этом потешно чихал. – Посмотрим, можно ли доверить задание бойцу.

Пес поднял голову и внимательно посмотрел на Настю. Та кивнула:

– Дело касается тебя. Знаешь, мне не дает покоя твой хозяин. Если он написал свои координаты на ошейнике, значит, любил тебя и боялся, что ты пропадешь. Иначе бы не стал затрудняться. А ты пропал, и он тоже. Как все это понимать? Как вы друг друга потеряли?

Пес снова принялся за траву, потом углядел в песочнице забытый кем-то мячик, бросился за ним и немедленно прокусил. Так, с прокушенным мячиком в пасти, он бегал по двору, описывая круги вокруг новой хозяйки, а та размышляла.

– Перво-наперво надо туда поехать. По телефону не разговоришь человека, а вот при встрече можно. Если она, эта хозяйка, так ничего и не скажет, поспрашиваем соседей. Они должны хоть что-то знать. Во всяком случае запомнили бы собаку. Но одна я туда не поеду. Хватит с меня чужих квартир! Два раза сошло, на третий может не повезти. Мне нужен охранник. Ладно, Котик, домой!

Пес выплюнул обслюнявленный кусок резины и бодро потрусил впереди хозяйки. Он уже отлично знал и подъезд, и этаж, и квартиру, и когда Настя поднялась на площадку, ждал ее на коврике у двери, радостно потряхивая ушами. И девушка в очередной раз удивилась тому, как такая смышленая собака вообще могла потеряться.

* * *

Антон явился в назначенное время, воскресным утром. Настя велела ему дожидаться во дворе, в таком месте, где его не было бы видно из окна. Нацепив на ошейник недавно приобретенный поводок, она сказала домашним, что решила погулять подольше, возможно, завернет в ближайший парк. Пусть скоро не ждут.

– Что за тайны? – спросил ее парень, дожидавшийся возле детской площадки.

– Увидишь. Нужно кое-куда съездить.

– Да я тебе зачем?

И когда Настя призналась, что ищет хозяина собаки, тот покачал головой, хотел было что-то сказать, но промолчал. Настя догадывалась, что он рассчитывал на что-то иное. Тайное свидание – и чего ради? Однако парень безропотно последовал за нею и всю дорогу развлекал девушку шутками, а в метро даже держал собаку на руках, чтобы ей не отдавили лапы.

Они довольно легко нашли дом, беспрепятственно вошли в подъезд – в отличие от многих московских домов, домофона не было. Настя всерьез начинала робеть. У той женщины по телефону был такой неприязненный голос… Впрочем, она пока и не собиралась идти к ней. Она решила сперва поговорить с соседями. Собака бросается в глаза, ее запоминают лучше, чем людей.

Настя сознательно выбрала воскресный день, рассчитывая, что все будут дома. Или почти все… Она взглянула на дверь той квартиры, где, судя по всему, прежде проживал пес. Эта дверь резко отличалась от остальных трех на площадке – стальная, обитая новеньким дермантином, с тремя замками. Остальные стояли здесь с тех пор, как построили дом, и выглядели куда как не презентабельно. Да и сам подъезд хрущевской пятиэтажки производил удручающее впечатление – грязный, облупленный, запущенный. Антон дипломатично молчал, зато Котик, увидев, куда его принесли, сильно оживился. Он буквально вжался носом в щель между дверью и косяком – безошибочно, будто мог прочитать номер и сверить его с тем, что был написан на его ошейнике. Потом сел и с очень довольным видом посмотрел на Настю.

– Ты тут жил? – шепотом спросила она. – Точно?

И нажала на зконок ближайшей квартиры. Женский голос спросил, кто пришел, Настя сбивчиво объяснила, что ищет жильцов, которые были в соседней квартире два года назад. Она привела их собаку.

– Не знаю, – ответили ей, не отпирая двери. – Их тут было много. Спросите у хозяйки.

– Спасибо, – и Настя перешла к другой двери. Оттуда раздался детский голос. Ребенок сообщил, что ему не велели никому открывать. Судя по голосу, ему было лет пять, так что разговаривать с ним было бесполезно. Настя начинала падать духом, и присутствие Антона ее тоже не радовало. Парень смотрел на нее с сожалением, как будто безмолвно говорил – на какие глупости ты тратишь время, которое мы могли бы провести так весело!

Но последняя дверь на площадке открылась сразу, молодым людям даже не задали никаких вопросов. На пороге стоял толстый мужчина очень внушительного вида. Она что-то жевал и вопросительно смотрел на визитеров.

– Извините, – Настя едва оттащила Котика от противоположной двери и предъявила его. – Вы эту собачку не помните? Она два года назад там жила.

Мужчина опустил глаза на собаку и кивнул.

– Точно, помню. А что такое?

– Он потерялся. Я его нашла.

– Эге, – заметил тот будто про себя. – То-то я давно его не видел. Ну, так верните. Никого дома нет?

Настя объяснила, что собака принадлежала жильцам, пропала два года назад, а теперешняя, настоящая владелица квартиры ничего о ней не знает и знать не желает. Мужчина выслушал с интересом, оглянулся вглубь своей квартиры и вдруг пригласил молодых людей зайти.

– А то тараканы из подъезда набегут, – пояснил он свой порыв гостеприимства.

Впрочем, дальше прихожей, длинной и узкой, как кишка, их не пустили. Хозяин вынес из кухни банку с пивом и потягивая его, изредка перекликаясь с женой, чье присутствие выдавал только резкий голос и запах жарящихся котлет, принялся сплетничать. Настя давно успела усвоить, что мужчины не меньшие сплетники, чем женщины, но такого болтуна еще сроду не видела. Жена изредка высказывала с кухни комментарии, не показываясь, впрочем, на глаза.

– Значит, это тот самый кобель, – он потянулся было погладить пса, но Котик отшатнулся и сел у Настиной ноги. – Ишь, забыл. А я его помню, он все по двору ошивался.

– Один?

– Почему? С хозяином. Его тот мужик завел, который у Наташки два года назад квартиру снимал, помнишь? – крикнул он в кухню.

– Еще бы, – мрачно отозвалась жена и, судя по шипению масла, перевернула котлету.

– Мужчина жил один? – спросила Настя.

– Ну, формально-то один, так он сказал Наташке, потому что иначе она бы слупила больше. А вообще-то у него была… Жена – не жена, а что-то вроде подруги. – И он опять отхлебнул пива.

Настя слышала, как Антон сглотнул слюну. День был жаркий, и парню тоже хотелось пить. Но, конечно, об угощении не было и речи.

– А где вы нашли собачку? – полюбопытствовал мужчина.

– На улице, – соврала Настя. Ей не хотелось посвящать его ни в какие детали. – Скажите, как можно найти того квартиранта? Или хотя бы его подругу?

На нее вылился поток сплетен. Мужчина посвятил гостей во все подробности интимной жизни супругов, или полусупругов, хотя его об этом не просили. Они узнали, что квартирант сам по себе был человеком спокойным, его было почти не видно и совсем не слышно. Утром уходил на работу, поздно вечером возвращался. Но вот если заявлялась она!

– Тогда все шло кувырком, – с пылкостью жаловался сосед, хотя те времена давно прошли. – Шум, грохот, посуду били! Как ни заявится – выноси всех святых! И чего она сюда таскалась, спрашивается? Чтобы поскандалить? Причем на ночь не оставалась… И слава богу – хоть ночью было тихо! Один раз жена хотела даже милицию вызвать. Ты ведь хотела? – крикнула он в сторону кухни.

Оттуда послышался ответ:

– Жаль, что не вызвала. Они потом еще долго разбирались. До полночи. А у нас дети спали.

По словам соседа, мужчина тут долго не задержался, снимал квартиру где-то полгода, может, чуть больше, потом неожиданно съехал. Но вот с собакой или без – этого сосед не заметил. Его при этом не было. Теперь ищи его, не ищи – все равно след потерян. Сколько в Москве людей!

– Неужели квартирная хозяйка не регистрировала жильцов? – внезапно вмешался Антон. До сих пор он хранил молчание и имел такой вид, будто вовсе не причастен к делу. – Так его можно найти.

– А он был москвич, – отозвался тот с готовностью. – Она брала только с московской пропиской, никак иначе. Именно, чтобы никто не стукнул…

Тут мужчина как-то осекся и на миг замолчал. Настя подумала, что если кто-то из соседей и доносил на квартирную хозяйку, что та нелегально сдает жилье, то именно он.

– А имени его вы не помните? – спросила она. – Его, случайно, не Владиком звали?

Тот нахмурился:

– Нет, вроде. Не так. Мы с ним не знакомились, но его подружка так орала, что даже у нас все было слышно… Двери хлипкие, тогда у них такая стояла. Эту железную Наташка поставила, когда сама сюда переехала. Нет, та баба его не Владиком звала. Иначе… Ты не помнишь, как? – снова обратился он к укротительнице котлет.

– Очень нужно помнить, – отозвалась та. – Через пять минут садись обедать!

– Ну, значит, так, – неопределенно выразился муж, похрустывая опустевшей пивной банкой. – Вам его не найти, это точно. А зачем он вам? Собаку хотите вернуть? Вознаграждение получить?

Настя вспыхнула и ответила, что она хочет вернуть пса хозяину. Мужчина пожал жирными плечами:

– Стоит волноваться!

И тут из кухни впервые выглянула хозяйка. До сих пор она проявляла удивительное равнодушие к тому, кто появился в квартире. Она была похожа на мужа, только вместо футболки и спортивных штанов на ней был широкий халат в цветочек. Женщина заявила, что если кого и можно спросить о квартиранте с собакой, то это бабку с первого этажа, из сорок второй квартиры. Та тоже таскалась по двору с какой-то облезлой собачонкой, и она своими глазами видела, как бабка неоднократно болтала с квартирантом.

– Разве она не померла? – искренне удивился муж.

– Бабка-то нет, – ответила супруга. – А собака-то да. Иди, мой руки и садись обедать.

Молодые люди поняли намек и спешно удалились.

– Ну что? – Настя взглянула на своего спутника. – По глазам вижу – тебе все надоело. Если хочешь – уходи.

– Ну нет уж, – откликнулся Антон. – Мне становится интересно. Правда, не понимаю, зачем эта морока – жирдяи правы. Вознаграждение тебе не нужно, пес к тебе привык – чего еще надо? Но если хочешь – поищем хозяина.

И вдруг засмеялся. Когда Настя сердито спросила, что он находит смешного в сложившейся ситуации, парень пояснил, что никогда не думал, будто Настя такой еще малый ребенок и любит играть в сыщики и воры.

Старуха из сорок второй квартиры была дома, смотрела телевизор. Она долго рассматривала посетителей в глазок, спрашивала, что им нужно, надтреснутым, слабым голосом, но когда услышала про спаниеля, открыла дверь.

– Ишь, Владик! – удивилась она, разглядывая пса. – Да какой же он стал толстый! И как будто вырос!

– Как-как? – перебила Настя. – Собаку зовут Владик?

– Владичка, – подтвердила старуха, лаская пса. Ей он дался сразу и даже улыбался, показывая зубы, будто был рад видеть старую во всех смыслах знакомую. – А его подружка, моя Пеночка, умерла. Да ей уже пятнадцать лет было… Если пересчитать на человека, то старше меня…

И старуха вздохнула, подведя черту словами: «Столько не живут!» Настя трепетала от волнения, хотя и не могла сказать, почему. «Владик – имя пса. Но как звали хозяина? Почему собака пропала?» Эти вопросы она и задала старухе. Та отвернулась, сняла с вешалки палку и шепотом предложила выйти во двор, на лавочку.

– А то мои заругают, – пояснила она, усаживаясь на дряхлую занозистую скамейку. Настя и Антон присели по бокам от нее. Девушка крепко удерживала поводок, хотя Котик, он же Владик, стремился побегать по знакомому двору. Девушке казалось, что именно здесь с ним и может случиться что-то нехорошее. Может быть, вторичное исчезновение.

– Они не любят, когда ко мне приходят, – так же шепотом поведала старушка. – Дочка и внук. Ну и пусть отдыхают. А Владик пропал давно, года три назад, что ли, не помню.

– Два, наверное? – подсказала Настя. – Два года назад он прибился к одному кафе, там и жил до сих пор.

Старуха обрадовалась, что у Владика все эти годы было хорошее питание и надлежащий уход. После исчезновения собаки она очень переживала, что с псом случилось что-то ужасное. Например, украли на шкуру – есть же такие сволочи! Или просто забили камнями… Сбили машиной… Сейчас людей никто не жалеет, не то что собак!

– А Коля очень переживал, – вздохнула старуха. – Все соседние дворы обегал, всех расспросил. Нету – и все. Он после этого вскоре и съехал. Когда же? Да, верно, два года назад.

– Хозяина звали Коля? – уточнила девушка. – А фамилию его, адрес прописки – вы что-нибудь знаете?

Та покачала головой:

– Что я – участковый? Знаю только, что звали Колей, приветливый такой был, спокойный, не то что его жена. Та как явится – разорется – на первом этаже слышно! Я его спрашивала: чего ради ты на такой стерве женился? Она же тебя из дома выгнала, снимаешь чужой угол, не знаешь, где будешь завтра! Смотреть надо было, с кем в ЗАГС шел! А он мне: «Знал бы, где упаду, – подстелил бы соломки!» Хороший такой, приветливый, – ее воспоминания, похоже, сделали полный круг и перешли к новому циклу. – Как-то смеситель мне починил, а потом еще проводку, у меня под плинтусом на кухне так искрило – пых, пых!

Антон слегка откинулся назад и за спиной старухи сделал Насте знак: «Что с нее взять? Как малое дитя!» Но девушка ответила ему грозным взглядом.

– Я ему говорила – разведись, не мучайся, а он мне – разведусь, да потом. Сейчас не могу. Почему не может – не говорил, – старуха все больше оживлялась. Было видно, что зачастую ей просто не с кем поговорить даже о пустяках.

– Он был москвич?

– Конечно! Наташка только москвичам сдавала. К ней как-то позвонили соседи снизу, на ту, другую квартиру, жаловались на шум. А она им: «Идите в милицию, если хотите, а мне все равно, у меня только местные живут, с пропиской! Таких не заберут!» Такая вот она… Стерва, – неожиданно закончила добродушная бабушка. – Ничем ее не прошибить, ну ничем. Даже не здоровается!

– А почему он вдруг съехал? Не говорил, куда? – Настя лишалась последней надежды что-то выяснить. Если уж старуха, знакомая с жильцом, ничего о нем не знала… А старушки ох как умеют вытянуть мельчайшие подробности!

– Сказал – другую квартиру снимет, раз уж Владик все равно пропал. Так и сказал: раз пропал – то с концами. – И старуха неожиданно рассмеялась дробным, беззубым смехом. – Владик, придумает тоже!

– А что такое? – без интереса спросила Настя, наматывая поводок на запястье и готовясь идти. Она знала, что время потеряно зря.

– Да полностью-то псинку зовут Владивосток, потому что Коля вообще-то был оттуда, в Москву переехал недавно.

Глава 9

Антон как раз собирался послать подруге еще один многозначительный взгляд, но, взглянув на ее профиль, замер. На девушке лица не было – она побелела, губы сжались в ниточку, подбородок подрагивал. Старушка, ни на что не обращая внимания, продолжала болтать – уже о своих семейных делах.

– Что с тобой? – спросил Антон, откидываясь и трогая Настю за плечо. – Тебе плохо?

Она резко мотнула головой и пришла в себя. «Что за чушь, – твердила про себя девушка. – Какое совпадение… Коля – Николай. Из Владивостока, но прописан в Москве. Два года назад. Сколько лет назад он женился? По паспорту – три года».

– Как он выглядел? – глухо проговорила Настя.

– Кто? – Старушка сбилась и долго не могла поймать нить разговора. – Ах, Коля-то? Симпатичный такой, блондин, с бородкой…

Настя вскрикнула и зажала рот рукой. Антон вскочил. Он теперь ясно понимал, что с подругой творится что-то неладное, но почему? Что могло ее взволновать в истории с собакой?

– Вы не знали его фамилии? – тем же глухим, невыразительным голосом спросила Настя.

– Нет, милая.

– А если бы увидели снимок – узнали бы?

Старшка забеспокоилась:

– С ним что-то случилось? Откуда у тебя фотография, деточка?

– Может быть, я вам ее принесу, – не слушая вопросов, сказала Настя. – Завтра. Нет, сегодня же, вечером. Через несколько часов…

Она путалась в словах, щеки у нее разгорелись. Девушка встала и потянула собаку за поводок:

– Я приеду вечером, хорошо? Я только покажу снимок, а вы скажете – он это или не он.

Старушка соглашалась, но требовала объяснений, которых так и не получила. Настя, даже не попрощавшись, почти бегом бросилась вон со двора. Антон последовал за нею, растерянно оглядываясь на скамейку, где сидела удивленная старушка.

Он догнал приятельницу уже на проспекте и схватил под руку:

– Что ты так завелась? Откуда у тебя его фотография? Кто он такой?

Настя продолжала бежать вперед, иногда переходя на неровный быстрый шаг. Она тяжело дышала, и в ее глазах – это напугало парня больше всего – стояли слезы.

– Я сразу понял, что с собакой дело непростое, – он крепче прижал к себе ее локоть, и девушка наконец сбавила темп. – Чего ради ты стала искать хозяина? Ты его знала? Точно – знала!

Настя резко остановилась. Пес, бежавший впереди, так и сел, притянутый назад поводком.

– Знала, кажется, – сказала Настя, глядя мимо Антона. – Или я ошибаюсь? Мне срочно нужно взять его снимок.

– Кто он?

– Мой бывший жених. Его убили.

И снова пошла, уже ровным, обычным шагом, а парень так и остался на месте, будто пригвожденный этими простыми словами, сказанными тихим голосом.

Дома Настя бросила пса, переворошила все альбомы в своей комнате, вытащила несколько снимков Николая и снова бросилась к двери. Мать пыталась ее остановить, задавала вопросы – дочь не слышала. За Настей захлопнулась дверь, и женщина развела руками:

– Что с ней творится? С каждым днем все хуже… Я боюсь. Уже по-настоящему боюсь.

– Не сказала, куда ушла? – раздался из большой комнаты голос отца.

– Скажет она!

– А ты бы не пускала!

– Как ее не пустишь? Раньше надо было не пускать, а теперь ей уже двадцать три, работает… Что я с ней сделаю? Хуже всего, что она перестала со мной говорить… Может, связалась с кем-то? Антон больше не заходит…

– Замуж ей пора, – солидно посоветовал Костик, уплетая яблоко и стараясь отцепить поводок от ошейника. – Сколько можно!

– Молчал бы, – цыкнула на него родительница. – Что ты в этом понимаешь?

– Да ладно вам, насмотрелся, – и Костя солидно ушел смотреть телевизор.

Женщина только вздохнула. Она успела привыкнуть к тому, что у дочери постоянно возникают романы, а на их почве – тайны. Она смирилась с тем, что Настя легкомысленно отнеслась к идее получения высшего образования и предпочла карьеру вечной секретарши. Она даже не возражала бы против того, чтобы дочь родила ребенка вне брака, – она любила детей и с удовольствием стала бы бабушкой даже на таких условиях. Но то, что творилось с Настей теперь, никак не укладывалось в привычные рамки. Женщина не узнавала дочь, перестала ее понимать, и порой ей казалось, что Настю подменили и в ее комнате, где теперь стояла невесть откуда взявшаяся засыхающая драцена и обитал столь же загадочного происхождения спаниель, живет вовсе не ее Настя, а какая-то другая девушка. И ей было по-настоящему страшно.

* * *

Мария проснулась поздно. По воскресеньям она любила поваляться в постели, пощелкать пультом, переключая каналы телевизора и смотря все подряд – новости, развлекательные программы, передачи о животных… Сегодня, открыв глаза, она не потянулась к пульту. Ей не хотелось даже шевелиться. Засыпала она в скверном настроении, а проснулась в ужасном. То, что произошло вчера, приобретало в ее глазах трагические размеры. Она вела себя непозволительно. Так нельзя. Человек вывернул перед нею душу наизнанку, хотел сочувствия, а она, она… А еще привыкла обвинять других в бесчувствии, особенно мужчин!

«Поделом тебе, дура, – сказала она себе, утыкаясь помятым со сна лицом в теплую подушку, пропахшую вчерашними духами и слегка испачканную косметикой. Перед сном Мария даже не умылась. – В кои-то веки повезло, попался порядочный человек, и вот… Ну и что, что эта девица его ищет? Она не знает подробностей. Ну и пусть у него дружок с мордой, как блин! Мне с ним детей не крестить. Что ты наделала! Идиотка… Клиническая».

Она долго терзала себя упреками, пыталась найти доводы в пользу своего вчерашнего поведения, но не могла. Все было сделано неправильно. Против Бориса были только какие-то смутные домыслы Насти, о которых та и сама не желала говорить, да еще несколько синяков на руке. Ну, и та женщина в кафе… Та женщина. А за него был ресторан, театр, его вчерашняя откровенность, то, что он даже не пытался приставать… Или как раз последнее было против него? Не потому ли она, Мария, вдруг начала грубить, обиделась на невнимание к ней, как к женщине?

В дверь позвонили. Она подняла голову и убрала с глаз растрепанные, слипшиеся от лака волосы. Прислушалась. Это могла быть мать, но та сперва договорилась бы по телефону. Больше никто прийти не мог.

Женщина встала, накинула халат и босиком пошла открывать. Посмотрев в глазок, она не обнаружила на площадке никого. «Дети, – поняла она. – Поймать бы хоть одного да надрать уши! Это они вечно звонят, рисуют на стенах всякую ерунду и ломают кодовый замок. Будущие бандиты!»

Открывать она даже не собиралась. Живя одна и регулярно смотря криминальную хронику, Мария привыкла быть осторожной. Она не доверяла даже цепочке на двери – что с нее толку? Покажут пистолет – снимешь и цепочку. Она прислушалась, но не смогла различить никакого движения на площадке. Потом где-то внизу послышались медленные шаги – они приближались. Вскоре в поле зрения появилась соседка – грузная пожилая женщина с отекшими ногами. Она, пыхтя, втащила на площадку сумки, поставила их у своей двери и вдруг с крайне изумленным видом принялась смотреть в сторону Марии. Точнее, в сторону ее двери, поскольку Марии видеть не могла. Сделав пару шагов, наклонилась…

«Да что она там рассматривает?» – испугалась женщина и распахнула дверь. Соседка от неожиданности вскрикнула. Мария – тоже, но не потому, что чего-то испугалась. На коврике перед ее дверью стояла корзина с цветами. Папоротник, крепкие, туго свернутые розовые бутоны, несколько одуряюще пахнущих лилий… Их аромат уже успел вытеснить с площадки все другие запахи – обычно не слишком приятные.

– Это мне, – сказала Мария, забрала корзинку и закрыла дверь. Напоследок она не отказала себе в удовольствии еще раз поглядеть в глазок. Соседка стояла как замороженная и все еще смотрела на коврик, пытаясь понять смысл такого явления.

Женщина помчалась в комнату, прижав к груди корзину, поставила ее на стол и принялась рассматривать цветы. «От него, конечно, от него, кто еще мог прислать! Но за что? За что?!» Она чуть не заплакала. То, что происходило, было неожиданно, непривычно и прекрасно. Так за ней еще не ухаживали. Среди цветов она заметила маленький конвертик. Сердце забилось еще сильнее. «Такого не бывает», – сказала себе женщина и осторожно вытащила конверт. Внутри оказалась визитная карточка Бориса – такая, какая уже была у нее. А на оборотной стороне крупным косым почерком было написано только одно слово: «Извини?» Вот так – с вопросительным знаком.

Женщина присела на край постели, держа в руках карточку и глядя на цветы. Не осталось ни одной мысли, в голове крутился вихрь. Внезапно она почувствовала себя очень молодой и очень красивой. Карточка чуть подрагивала у нее в пальцах.

«Он позвонит, – сказала она себе. – Он обязательно позвонит. Но как все это красиво и… Такого не бывает. Во всяком случае не бывает с такими, как я».

* * *

Борис позвонил ближе к вечеру. Он говорил спокойно, но в голосе слышалась улыбка. Мария сбивчиво поблагодарила за цветы, сказала, что они чудесные, и как он угадал ее вкус? Именно лилии она любит больше всего на свете!

– В другой раз подарю только одни лилии, – пообещал Борис. – Я тоже их люблю. Встретимся?

– Да.

– Так я заеду? Через час? Проедемся по городу, поужинаем?

Она на все ответила «да» и лихорадочно прихорашивалась все оставшееся время, то и дело кидаясь к зеркалу, чтобы поверить – не лжет ли оно, действительно ли она так хороша, что может нравиться настолько, чтобы такой мужчина, как он…

«Такой мужчина» поднялся за ней и был очень доволен, увидев, что Мария готова к выходу. Она надела темно-серое легкое платье, которое, как она считала, очень шло к ее глазам, украшения из искусственного жемчуга и надушилась чуть больше, чем нужно в такой жаркий безветренный вечер, когда запахи висят в воздухе и никуда не утекают. Но духи были дорогие.

– Люблю мобильность, – сказал он, помогая ей сесть в машину. – И терпеть не могу, когда женщины красятся по два часа. Ты не такая.

– О, да я почти и не крашусь, – пококетничала она, изрядно прилгнув.

– Вижу. Тебе незачем.

От этого комплимента она растаяла и даже не спросила, что в его понимании значит слово «покататься». Ехали быстро, пробок не было, Борис включил радио и даже пытался подпевать некоторым певцам, довольно фальшиво, а женщина смеялась. Он ничуть не обижался и признался, что ему медведь на ухо наступил, но попеть он любит. Опонилась она только за МКАД, когда обнаружила, что домов вокруг становится все меньше, а полей и лесов – больше.

– Куда мы едем?

Теперь она спрашивала без страха. Ей было даже смешно вспомнить, что еще позавчера она боялась этого человека.

– Тут на пятнадцатом километре есть отличный ресторанчик, – сообщил Борис. – Меня как-то туда завез приятель. Представь – свежая рыба, раки, отлично готовят. Ну, раков-то сегодня может и не быть, я там обедал осенью, но это все равно…

Мария согласилась, что это, конечно же, все равно, и дала себе зарок не пить. Ни в коем случае, она не должна выглядеть в его глазах пропойцей! Хватит тех двух графинчиков водки, которые были уничтожены при нем. Правда, он сидел к ней спиной, но этот блиннолицый все видел.

Ресторанчик располагался в километре от шоссе, в конце узкой дороги, обсаженной пирамидальными тополями. Вдали виднелся темный лес, над которым душно и ало горела заря. Мария вышла из машины, закрыла глаза и вдохнула воздух.

– Как тут тихо… И легко дышится, – сказала она, не открывая глаз.

– Потому я сюда и приехал. Хотелось забыть о Москве, о делах.

Женщина открыла глаза и повернулась к нему:

– Спасибо!

– Да не за что пока, – весело сказал он, доставая из машины барсетку. – Мы ведь еще не поужинали.

– Нет, не за ужин. Мне тоже хотелось вырваться из Москвы, только я этого не понимала. Знаешь, я даже забыла, что есть еще что-то, кроме работы и квартиры…

«И кроме кафе «Сирень», – добавила она про себя. – Слава богу, что его в моей жизни больше нет».

На стоянке было всего несколько машин, самых разнообразных – от дорогих до подержанных. В маленькой, невзрачной снаружи избушке, которая оказалась ресторанчиком, было немноголюдно и тихо. Официантов не полагалось – Борис сам взял со стойки меню и показал его спутнице. Они выбрали форель в белом соусе, суп-жюльен и салаты. Борис потребовал шампанского, забраковал все имеющиеся марки, возмутился, что нет «Асти», и в конце концов остановил свой выбор на сухом мартини. Мария только кивала. Ей чрезвычайно здесь нравилось – все было интересно, необычно: и бревенчатые стены, прошпаклеванные рыжим увядшим мхом – как в деревенской избе, и отполированные посетителями дубовые лавки, и суровые скатерти с вышитыми красной ниткой углами, и деревянные солонки… Впрочем, с Борисом ей понравилось бы где угодно – женщина это уже понимала и со страхом думала, что начинает влюбляться. Нет, уже влюбилась – каждый раз, когда он на нее смотрит, ее изнутри обдает жаром.

Они просидели в ресторанчике больше двух часов, и когда вышли на улицу, было темно. Воздух был свеж и влажен, и не верилось, что всего в километре отсюда – забитое машинами шоссе, а в пятнадцати – Москва, зараженная смогом, душная, залитая огнями…

– Вот бы жить здесь, – вдруг сказала Мария, которая всегда считала себя исконно городской жительницей и даже дачи не имела. – Где-нибудь на берегу реки, в маленьком домике. Огородик, клумба, колонка на углу. Знаешь, бывают такие колонки, нажмешь на рычаг – и бежит вода…

Борис рассмеялся:

– Знаю, знаю! У меня возле дачи такая. Кстати, дача в десяти километрах отсюда. Может, имеет смысл поехать туда, а не тащиться обратно в Москву? Представляю, что творится на дороге – все рвут когти с дач. Мы простоим в пробках часа три, не меньше. Особенно на въезде…

Женщина молчала. Тогда она осторожно обнял ее за плечи, так же осторожно, почти символически коснулся губами ее приоткрытого, пересохшего от волнения рта и сказал, что все будет только так, как захочет она сама.

– Хорошо?

Мария не ответила, но села в машину и ни слова не сказала, когда при въезде на шоссе Борис свернул в другую сторону от Москвы.

* * *

Через полчаса они ехали по дачному поселку, и ухабистая дорога, освещенная светом фар, заставляла Марию подпрыгивать на сиденьи. Она опустила стекло со своей стороны и вглядывалась в темноту, но видела только заборы, освещенные окна в глубине участков, смутно белеющие березы, а над всем этим – июньское, уже начинающее светлеть небо. Им вслед лаяли собаки, но как-то лениво, без энтузиазма. Машина провалилась в глубокую колею, и в окно метнулась ветка какого-то дерева. Мария схватилась за щеку и вскрикнула.

– Держись, – предупредил ее Борис. – Тут настоящая трасса для гонок на выживание. Хорошо, что сухо, а вот осенью…

Его дом стоял на самом краю поселка. Дальше, как сказал он, были только маленькая речка и лес. Он остановил машину, открыл ворота и завел ее во двор. Там заглушил мотор, и только теперь Мария услышала потрясающую, ни с чем не сравнимую ночную тишину засыпающего поселка.

– Извини, в доме, наверное, беспорядок, – скаал Борис, запирая ворота и пробуя засов на калитке. – Не обращай внимания. Если бы я знал, что ты согласишься поехать, я бы заранее прибрался.

«А разве ты не знал? – подумала она, стараясь разглядеть в темноте какие-то подробности. Пока она видела только дом. – Может быть, и нет».

Борис долго возился с замком и наконец отпер дверь. Вспыхнули два окна, бросив прямоугольные полотна света на траву и кустарники. Мария зажмурилась – так ослепителен показался ей этот свет посреди глухой деревенской темноты, не разбавленной фонарями, как в Москве.

– Заходи и не пугайся, – пригласил ее хозяин.

Она сразу оказалась в кухне, которая неприятно ее поразила своим видом. Женщина ожидала чего-то иного. Внешность воздыхателя, его дорогая машина… И эта убогая кухонька с допотопной двухконфорочной плитой, прорванная по углам клеенка на столе, рассохшиеся венские стулья… На окнах висели ситцевые, самые что ни на есть деревенские занавески. Но больше всего Марию потряс рукомойник – жестяной деревенский агрегат, испускающий воду, если поддать снизу ладонью по свисающему из бачка штырьку. Она даже не нашлась, что сказать, а Борис, ничуть не смущаясь, наводил порядок на столе. Он ловко убрал куда-то две пустые водочные бутылки, переставил в мойку мутные стаканы, смахнул крошки засаленным полотенцем.

– Вот такая у меня дачка, – весело произнес он. – Страшно?

– Да нет… – протянула она, оглядываясь почти в ужасе. У нее мелькнула мысль, что ночевать здесь невозможно. Нет водопровода, негде умыться. Колонка, о которой она сентиментально размечаталась, уже не казалась такой уж замечательной. Вообще женщина заметно приуныла, и Борис, заметив это, взял ее за плечи и снова сделал попытку поцеловать. Та невольно отстранилась.

– Ну, в чем дело?

– Не знаю.

– Ты ждала чего-то другого? Особняк под черепичной крышей, бассейн на заднем дворе, альпийскую горку? Ничего этого нет. Нет даже воды, – он оставил ее и подошел к рукомойнику. Поднял крышку и заглянул внутрь. – Конечно, нет. Я принесу.

– Не стоит, – выговорила женщина. – Ничего страшного.

– В самом деле, – согласился он. – Что таскаться среди ночи с ведрами – все равно половину расплещешь. Это дача моего деда. С тех пор как он помер, тут ничего не менялось. Мне как-то недосуг, да и зачем? Знаешь, первое время после развода пришлось жить тут – больше было негде. Ну и намучился я!

И улыбнулся так просто, искренне, что у Марии отлегло от сердца. «Да что я перепугалась? Обычный запущенный дом. Ну, а пустые бутылки… Можно подумать, ты никогда бутылок не видела – пустых или полных!» И она ответила ему такой же искренней улыбкой:

– Извини, я и впрямь навоображала себе черт-те чего. Это будет мне уроком.

– А кстати, насчет купанья, – Борис будто не заметил ее извинений. – тут в двух шагах чудная речка. Дно песчаное, никаких ям, и вода самая парная. Не хочешь искупаться?

Она сперва радостно согласилась, но потом вспомнила, что у нее нет купальника. И тут же выругала себя за подобные детские мысли. «Ты только что твердо решила лечь с ним в постель, а теперь паникуешь из-за купальника! Ну и ханжа, голубушка! Будешь так ханжить – навеки останешься одна».

Борис плавал великолепно, а Мария с трудом держалась на воде, припоминая купленный когда-то абонемент в бассейн и свои глаза, покрасневшие от хлорированной воды. Единственное, что она умела делать толком, – это лежать на спине, слегка пошевеливая руками и пальцами ног. Так она и парила в тепловатой, медленно текущей воде, слушая отфыркивания Бориса, отплывшего дальше, вниз по течению. У нее было странное чувство, что она спит и все это снится – темный лес, светлеющее небо над ним, узкая, медленная река, прихотливо виляющая между низкими берегами. Они разделись на берегу – Борис первым показал пример, сбросив с себя всю одежду и с криком бросившись в воду. Она же медлила, стягивая через голову платье, расстегивая бюстгальтер, снимая туфли… Все было не так, совсем не так, как она думала, когда они шли к речке. Мария решила, что стоит им оказаться на берегу, как он тут же обнимет ее по-настоящему, усадит, затем уложит на траву, поцелует… От этих мыслей у нее слегка кружилась голова. Но все вышло так, как будто он был женат на ней много лет, и ее обнаженное тело успело ему надоесть. Он даже не взглянул на женщину, уплывая куда-то в серых сумерках. Мария вошла в воду, боязливо нащупывая пальцами ног песчаное дно, затем решилась окунуться и легла на спину. Ей было грустно, и она сама не знала, почему. Грусть наводил притихший лес, где время от времени вскрикивала какая-то ночная птица, теплая вода, светлеющее небо, женщине казалось, что она не нужна этому человеку, который шумно плескался где-то неподалеку и даже не окликнул, даже не взглянул на нее. Она вышла на берег, села на траву, пригладила мокрые волосы.

Борис появился, когда она уже натягивала платье. Ничуть не стесняясь наготы, он вышел на берег и подсел к Марии. Та глядела прямо перед собой.

– А вода чудесная, – объявил он. – Ты как – не замерзла?

– Нет, – сдавленно ответила она, придерживая на груди платье.

Тогда он сделал то, чего женщина ждала с самого начала, – обнял ее, осторожно уложил на спину и начал целовать ее мокрое, похолодевшее от купанья лицо. Она покорялась его ласкам, но сознание оставалось ясным, незамутненным, каким-то очень будничным. Мария закрыла глаза, обняла его, почувствовала тяжесть его тела и прокляла себя за то, что не может расслабиться и забыться. Она ждала, что Борис будет резким, может, даже немного грубым, и это очень вязалось бы с его брутальной внешностью. Но он ласкал ее так осторожно, будто дотрагивался до гранаты с выдернутой чекой – именно такое сравнение пришло ей в голову. И внезапно ей подумалось, что, может быть, и он сейчас думает о чем-то другом. Это ощущение было таким сильным, что внезапно она оттолкнула мужчину и резко села. Тот забеспокоился:

– Что не так?

– Ничего. Пропало настроение.

Он помолчал, потом встал и быстро оделся. Она, отвернувшись, натянула платье, нашла в траве разбросанные туфли. К дому шли молча, и Мария обдумывала, как ей теперь попасть в Москву. Такси тут не достанешь, просить отвезти – неловко после отказа… А ночевать в той развалюхе – об этом ей и думать не хотелось. Этот дом, притаившийся в тени старых деревьев, почему-то сразу внушил ей отвращение. С первого же взгляда.

Зато Борис, казалось, был не слишком обескуражен. В кухне он снова включил свет, заглянул в допотопный холодильник и поморщился:

– Конечно, потек. Все испортилось. Черт!

И захлопнул дверцу.

– Я не голодна, – отозвалась Мария.

– Зато я после купанья всегда хочу есть, – он достал сигарету, закурил и, присев на подоконник, в упор посмотрел на женщину: – Мы опять в ссоре?

– Нет.

– Ну и ну! Видимся в третий раз, и каждый раз дело кончается ничем… С кем что-то не так – со мной или с тобой?

Она только пожала плечами и сказала, что хочет спать. Борис озадачился. Он признался, что давно здесь не ночевал, так что насчет постельного белья… Оставив Марию одну, он отправился обследовать комнаты – в доме их было две, как сообщил он сам. Вернулся еще более озабоченный:

– Я нашел пару подушек и ватное одеяло. Все попахивает плесенью, так что… Уж и не знаю.

И тут она не выдержала. Забыв угрызения совести после ссоры, корзину с цветами, обед в бревенчатом ресторанчике, где она была так счастлива, женщина пожелала узнать, зачем ее сюда, в сущности, привезли? Искупаться в речке? Отлично, она искупалась. Заняться сексом на заплесневелом дедушкином тряпье? Она не поклонница экзотики!

– Ну-ну, – миролюбиво ответил он. – Я просто хотел показать тебе глухое местечко, сама рвалась на природу, в пампасы.

– Но не в такие!

– А какие ты хотела увидеть? Это обычный деревенский дом, нежилой, запущенный. Если бы я знал, что ты говоришь просто так, то вернулись бы в Москву, к тебе или… – он замялся, – ко мне. Нужно было прямо говорить, что тебе нужна ванная и чистое белье.

– Мне ничего не нужно!

– О господи, неужели все женщины на один лад? – задал он философский вопрос и выпустил облако дыма. – Почему ты не можешь это принять как экскурсию?

– Потому что … – у нее начиналась настоящая истерика, – мне завтра на работу!

– Туда попадешь вовремя.

Но Мария не выдержала – она уже плакала. Борис не утешал – он остался на своем месте, меланхолично докуривая сигарету. Наконец потушил ее и сказал, что они немедленно вернутся в город.

– Да! – сквозь рыдания ответила она.

– Ну так поехали. Стоит плакать из-за пустяков.

– Погоди, – она торопливо вытерла слезы и взглянула на него припухшими отчаянными глазами. – Я не понимаю тебя, потому и плачу. Не из-за подушек, не из-за умывальника… Я не понимаю, чего ты от меня хочешь!

– Кажется, была возможность понять.

– Не сердись, – она с мольбой вглядывалась в его замкнутое лицо. – Ты ведешь себя так странно! Иногда мне кажется, что я тебе нравлюсь, иногда ты меня просто не замечаешь. Как будто я не женщина, а пустое место.

Он нервно взъерошил мокрые волосы:

– Черт возьми, первая сцена! А у нас еще ничего не было! Рановато!

– Это не сцена, это… – она не могла подобрать слов. – Я хочу знать – нравлюсь тебе или нет? Или тебе просто не с кем провести вечер? Там, на берегу, ты даже не взглянул на меня!

– Как это? По-моему, это ты меня отшвырнула, как мальчишку.

– Нет, прежде…

– Ну, прости, – ответил он в сердцах. – Ты придумала себе какой-то сценарий, а когда что-то не клеится, начинаешь устраивать истерики. Я живой человек, а не биоробот. Или принимай меня таким, какой я есть, или давай больше не встречаться.

И, подумав, неожиданно уточнил:

– Чего бы очень не хотелось.

Мария вскочила и вынула у него окурок, тщательно загасила в стакане. А потом положила руки ему на плечи. Его лицо слегка подергивалось – женщина впервые приметила этот маленький нервный тик в углу рта – будто там под кожей копошился крохотный червячок.

– Мне тоже не хочется тебя терять, – тихо сказала она, стараясь встретить его ускользающий обиженный взгляд. – Я не истеричка, не думай. Просто у меня уже давно… Никого не было. И я боюсь, как в первый раз, хочется какой-то романтики… Я дура, да?

– Тут кто-то, кажется, хотел в Москву? – совершенно равнодушно спросил мужчина, по всей видимости, разглядывая умывальник.

– Нет.

– Если нужно – машина готова.

– Нет, я хочу остаться.

– На заплесневелых подушках?

– Хоть на полу.

– Тут водятся крысы, – припугнул ее Борис. В его голосе уже звучала улыбка, и Мария обрадовалась, как будто услышала невесть что приятное.

– Пускай водятся! – воскликнула она. – Ну, посмотри на меня! Не сердись… Только будь немного… Снисходительней. Я отвыкла от мужчин, совсем одичала. Долго жила одна, понимаешь? Не умею общаться… Забыла, как это делается…

– Придется привыкать, – он легонько отстранил ее. – Постель я постелил. Иди, ложись, а я сейчас.

И вышел во двор. Мария вошла в комнату, при свете единственной лампочки увидела убогое ложе, приготовленное для их первой ночи, храбро сняла платье, легла поверх драного одеяла, из которого клочьями высовывалась рыжая вата, внутренне содрогнулась – то ли от омерзения, то ли от предвкушения. Когда вошел Борис, она лежала с открытыми глазами, разглядывая дощатый потолок. Он спокойно разделся и прежде, чем лечь, будничным голосом спросил: не погасить ли свет?

Глава 10

Мария проснулась, потому что ей на лицо легли горячие лучи уже высоко поднявшегося солнца. Она потянулась было, думая еще подремать, пока не раздастся звонок будильника, и вдруг резко села – так, что закружилась голова. Пригладила встрепанные волосы, оглядела убогую комнату, постель и вскочила, лихорадочно нашаривая платье. Туфли отыскались только на кухне – она их скинула на пороге. Дверь на крыльцо стояла нараспашку, и было видно спину Бориса. Тот мирно сидел на верхней ступеньке и курил.

– Я опоздала на работу! – панически вырикнула женщина.

– Великое дело, – отозвался тот. – Умойся, я принес воды.

– Но как же так… – Мария наспех побрызгала в лицо ледяной водой из рукомойника, поискала, чем вытереться, но, увидев линялую тряпку, заменявшую полотенце, брезгливо отвернулась. Она вышла на крыльцо и подставила мокрое лицо лучам солнца. При свете участок уже не казался таким мрачным, но зато стало видно, насколько он запущен. Крохотный клочок земли – сотки четыре, не больше – весь зарос бурьяном и лопухами. Лопухи вымахали огромные и напоминали какие-то тропические растения. Несколько старых яблонь, кустарник, в котором горожанка-Мария смутно опознала крыжовник, – вот и все посадки. Возле крыльца виднелся сложенный из кирпичей мангал, в нем чернела зола.

– Я никогда не опаздывала, – растерянно сказала женщина.

– Значит, пора начать, – усмехнулся Борис. – Ты готова? Поехали отсюда, я зверски голоден.

– Отвези меня в Москву, – взмолилась она. – Встретимся где-нибудь вечером!

Но тот заявил, что ему плевать на работу Маши – так он теперь ее звал – и прежде всего необходимо позавтракать. А там видно будет. Женщина покорилась и уселась в машину. В самом деле, и она уже нервничала намного меньше. Мария решила позвонить с мобильного на работу и сказать, что заболела. У нее… Ну, скажем, аллергия на какую-то зелень. Нет, пусть на тополиный пух. Этот номер пройдет, у нее уже как-то была аллергия, но тогда она все-таки пришла на работу и пугала всех своим красным, опухшим лицом и громогласным чиханием. Тогда она пила супрастин, глотала горький хлористый кальций, но все-таки больничный не взяла.

«Это потому, что дома было бы еще тоскливее, – подумала она, глядя, как Борис запирает дом. – Но сейчас все иначе».

Позавтракали они в каком-то грязноватом придорожном кафе. Борис уплетал сомнительные чебуреки и пил кофе из пластикового стаканчика. Мария решилась съесть жесткий бутерброд с сыром. Оба смеялись, ночная неловкость исчезла – ее как будто растворило высокое яркое солнце. Марии теперь не верилось, что она могла быть такой недотрогой. Борис над нею подшучивал и клялся, что грешным делом решил, будто нарвался на старую деву.

– Ты вела себя так, будто у тебя никого до меня не было.

Женщина краснела:

– А ты себя вел так, будто я – вещь.

– Неправда. Я был внимателен.

– Только иногда. А вообще ты почти меня не замечал.

– Вот и води даму по театрам, ресторанам, устраивай культурную программу, – съязвил он. – Чего тебе надо-то?

Но она не стала возобновлять вчерашний спор. Ей было хорошо, и она сама себе говорила, что в самом деле напрасно придирается. В Москве они были около полудня.

– Ты разве не идешь на работу? – спросила женщина, когда он остановил машину возле ее дома. У нее возникло впечатление, что спутник никуда не торопится.

– Сегодня – нет. По понедельникам я на фирме не появляюсь. Да и вообще бываю там после двух.

– Везет же, – вздохнула она и посмотрела на свои окна. – Зайдешь?

– Почему нет?

Он пробыл у нее до вечера. Валялся на диване, съел обед, в приготовление которого женщина вложила все свои познания в кулинарии, смотрел телевизор, постоянно переключая каналы, так что она удивлялась – что он мог там увидеть. Борис вел себя так, будто долгие годы жил в этой квартире. Он моментально освоился, принял ванну, самостоятельно нашел полотенце и фен, а после обеда немного вздремнул, по-хозяйски обняв женщину, которая прилегла рядом.

Но Мария не спала. Она лежала неподвижно, разглядывая его лицо в красноватом сумраке – шторы были наглухо задернуты. Эти черты, неправильные и все-таки привлекательные, завораживали ее. На лоб косо падала прядь темных волос. Она осторожно отвела ее, но прядь упала на прежнее место. На щеках проступила щетина. Она вспомнила, что когда увидела Бориса впервые, то подумала, что он не ночевал дома. Но тот безмолвный небритый брюнет, которого она видела в кафе, уже мало вязался с этим человеком, который лежал с ней рядом, в ее постели, спал сном младенца. Она подумала о Юлии. Было ли у них все так же? Как начиналось? Возил ли он ее на ту дачу, приглашал ли на речку? Может быть, на той самой отвратительной постели спали и они… Ей стало неприятно, и она осторожно высвободила руку у него из-под головы. Голова упала на подушку, Борис недовольно вздохнул и вдруг отчетливо сказал:

– Сама виновата. Дура.

Слова были произнесены без всякого выражения, механически-ровным голосом. Мария замерла, ожидая продолжения, но Борис молчал. Женщина сидела, натянув на грудь простыню, и прислушивалась, но до ее слуха доносилось только его сонное дыхание. Она была почти уверена, что слова относились не к ней, а к покойной любовнице, но все равно было не по себе. Как сочетать эту фразу с его раскаянием, с угрызениями совести, о которых Борис столько говорил? Хотя, если разобраться, Юлия в самом деле была виновата во всем сама…

«Я никогда не стану домогаться его любви, – решила Мария. – Никогда не начну за ним бегать, требовать свиданий, следить… До сих пор все было наоборот – он домогался меня, я отказывала. Так и должно продолжаться. Таких мужчин иначе не привяжешь».

Она с любовью смотрела на это спокойное, расслабленное во сне лицо и с трудом преодолевала искушение обвести пальцем твердый контур его губ. Женщина боялась разбудить возлюбленного. «Пока он спит – он мой. Была ли у него другая после Юлии? Наверное, нет, слишком мало времени прошло… А если была? А вдруг и сейчас есть? У него деньги, хорошая работа, дорогая машина. Какая-нибудь секретарша – мало ли кто… Любая будет согласна».

Она закрыла глаза и попыталась представить себе потенциальную соперницу, но почему-то вместо облика холеной тоненькой блондинки, податливой и наглой секратарши, перед нею вставало лицо Насти и ее вопросительный, испуганный взгляд. Мария даже рассердилась – она ничем не обязана этой девчонке! Да, та проводила ее, пьяную, до дому, но любой благодарности есть предел. Неужели она должна сейчас встать, набрать номер Насти и сообщить, что человек, которым та интересовалась, лежит в ее постели?

«Но позвонить все-таки надо, – упрекнула себя Мария. – Я ее обнадежила и перестала подавать признаки жизни. Только… Ведь Борис – не тот, кем она интересовалась. Она хотела знать, где я видела Юлию, если не в кафе? А этого я не помню и не вспомню, если не…»

Одна мысль о выпивке вызывала теперь отвращение. Мария с ужасом оглянулась на свое прошлое и поняла, что остановилась вовремя, и появление Бориса спасло ее от окончательной деградации. Уж если тебя отказываются обслуживать в кафе… Нет, напиваться она больше не будет – слишком для этого счастлива. Значит, звонить Насте незачем. Одно к одному… Об этой девушке нужно забыть. А если та проявит настойчивость и сама сюда явится, то что ж – она будет очень разочарована…

Борис проснулся к пяти часам, с удовольствием выпил кофе, сказал, что должен успеть на одну деловую встречу, и на прощанье нежно расцеловал любовницу.

– Не скучай, – сказал он. – Я придумаю, как нам провести эту ночь.

– Ты приедешь ночевать?

– Лучше я выберу какой-нибудь ночной клуб, потанцуем, развлечемся. Ты звонила на работу?

Мария призналась, что звонила и солгала насчет аллергии. Она беспокоилась, что если проведет всю ночь в клубе, то и завтра не сможет приступить к своим профессиональным обязанностям. Борис ее ласково осмеял. Он сказал, что Мария слишком зациклена на работе, в жизни есть не только труд, но и отдых, и вообще – легче ко всему надо относиться, легче!

* * *

Хотя женщина думала, что Настя рано или поздно ее навестит, но никак не ожидала, что она явится этим вечером. Мария как раз перебирала свой гардероб, раздумывая, что можно надеть в ночной клуб, – в таких заведениях она никогда не была и видела их только по телевизору. В дверь позвонили около семи вечера. Это не мог быть Борис – он обещал сперва связаться по телефону. Мария взглянула в глазок и узнала девушку.

– Что случилось? – Она отперла дверь и встала на пороге с явным намерением не пускать гостью в квартиру.

– Прости, – задыхаясь, сказала та. – Я вошла в подъезд с какой-то бабушкой, не позвонила по домофону… Можно?

Мария неохотно отступила назад.

– Что стряслось? На тебе лица нет. – Она оглядывала гостью и видела, что та очень волнуется. Под глазами у Насти пролегли серые тени, лицо осунулось.

– Ты звонила, а меня не было дома, – сказала та, не ответив на вопрос. – Что ты хотела мне сказать? Я ждала два дня, когда перезвонишь…

– Прости, не могла, – равнодушно ответила Мария. – Ничего особенного не случилось. Просто ошибка. И к сожалению, я ничего не смогла вспомнить…

– Да? – нервно отозвалась девушка. – Значит, брат тебя неправильно понял.

– Нет, с тобой все-таки что-то случилось. Неприятности?

Настя устало прислонилась к косяку – было видно, что ноги ее плохо держат.

– Я не могла заснуть всю ночь, думала… – тихо сказала она. – Понимаешь, вчера я кое-что выяснила… И теперь не понимаю, ничего не понимаю, еще меньше, чем прежде… Как такое могло случиться? Такое совпадение?

Мария положила руку ей на плечо:

– Сделать кофе? Прости, у меня немного времени, я скоро уеду, но полчаса найдется. Пойдем в кухню, хоть присядешь.

В кухне Настя рухнула на табурет, сжала ладонями виски и прикрыла глаза. Мария варила кофе и часто оборачивалась, чтобы взглянуть на гостью. «У нее впрямь какое-то несчастье, – думала она. – Как это некстати!» Девушка заговорила первой.

– Я сегодня даже не пошла на работу, – сказала она. – Мне так плохо.

– Я тоже не пошла, – машинально ответила Мария.

– Ты помнишь собаку? Что? – На миг женщине показалось, что у Насти начинается бред. – Собаку?

– Пса, который жил в кафе. Которого ты терпеть не могла.

– Конечно. Ну и что? Он пропал.

– Он не пропал, а увязался за мной, – устало уточнила Настя. – Разве я не говорила?

– Нет, – Мария поставила на стол кружки с кофе и присела. – Зачем ты его взяла?

– Из жалости.

«Понятно, как и меня проводила. Некоторые люди любят соваться в чужие дела, – с неожиданной неприязнью подумала женщина. – А потом сами создают другим проблемы…»

– Так вот, у собаки внутри ошейника были записаны адрес и имя, – как будто во сне, рассказывала Настя, и женщине сразу вспомнился голос Бориса, когда он произнес загадочные слова: «Сама виновата. Дура». – Я отправилась по этому адресу, говорила с соседями… И выяснила, что пес раньше принадлежал моему жениху. Одна старуха его опознала, по фотографии. Он назвал собаку в честь родного города – Владивосток.

– Ну и имечко, – заметила Мария. – Значит, все уладилось?

Настя приоткрыла глаза и посмотрела на нее загнанным, измученным взглядом.

– Ничего не уладилось. Мой жених мертв. Его убили во Владивостоке семнадцатого мая. Зарезали и обокрали.

Мария онемела. Она больше не решалась перебивать, а Настя, сказав самое главное, уже не останавливалась. Она сообщила о том, как внезапно бросил ее возлюбленный, о том, как она случайно узнала о его смерти, как потом встретилась с отцом его жены – к тому моменту покойной… А эта жена – та самая женщина, которая повесилась в кафе.

Мария все больше нервничала. Она сидела как на иголках, особенно ее резануло слово «жена».

– Они были официально женаты? – не выдержала она, наконец.

– Да. Совершенно официально.

– Но он с ней не жил?

– Николай жил со мной.

– Постой. Ты хочешь сказать, что этот пес и эта женщина…

У нее чуть не вырвалось имя Юлии, но она вовремя остановилась.

– Что они в тот вечер случайно оказались в одном месте? И оба имели отношение к твоему жениху?

– Вот это и мучает меня, ужасно мучает, – пробормотала Настя. – Иногда мне кажется, что я сама свела себя с ума. Если долго думаешь об одном и том же, это начинает перерастать в психоз. Ну как это могло случиться? Москва огромна, сколько в ней кафе? Но пес два года назад пришел именно туда, а женщина месяц назад решила покончить там с собой. Ты что-нибудь можешь объяснить?

Мария покачала головой. У нее в висках остреньким молоточком стучало одно слово: «Жена, жена, жена…» А Борис говорил, что Юлия была одинока. Стало быть, лгал? Или не знал? Нет, он не знал. Но почему она повесилась, если у нее кто-то был, кроме любовника? Хотя…

– Она могла повеситься, потому что муж ее бросил, – сказала наконец, Мария.

– Нет. Они давно были чужими людьми. Тут какое-то другое объяснение, но его у меня нет. Я пытаюсь понять одно – как они оказались в одном месте?

Настя полезла в сумку и достала потрепанную книгу без обложки.

– Вот карта Москвы, в масштабе один к тридцати двум тысячам. Мелковата, но другой нет. Вот видишь, на пятнадцатой странице – квадрат И-12. Это и есть улица, на которой ты живешь, вот тут на углу твой дом, а дальше – кафе.

Мария склонилась над картой.

– Дома не обозначены, но все равно, я поставила крестик там, где должно быть кафе. А вот страница тридцать восемь – та улица, где жил Коля, когда у него была собака. Совсем другой район. А вот центр – тут жила Юлия…

Настя перелистала карту, указывая на поставленные красным маркером крестики и закрыла ее.

– Это все в разных местах. Собака каким-то образом пересекла полгорода и оказалась в кафе. Два года спустя тот же номер проделала Юлия и оказалась там же. Совпадение?

– Тебе надо поступать в юридический, – с напускной беспечностью сказала Мария. – Ты-то сама как попала в кафе?

– Отец Юлии сказал, где все случилось. Я пришла, чтобы что-то выяснить.

– О ней?

– О Коле, – Настя спрятала карту в сумку. – На нее мне наплевать. Я знаю одно – они умерли почти в одно и то же время. Разница всего в двенадцать дней. А такое уже никак случайностью не назовешь.

Мария была вынуждена с ней согласиться. Она поглядывала на часы – в любую минуту мог позвонить Борис, а она совершенно не одета. Он же сказал, что ненавидит копуш…

– Сочувствую, что ты потеряла жениха, – сказала Мария, убирая со стола кружки – свою пустую и Настину нетронутую. – Но чем я могу помочь?

– Ничем, – Настя встала. Взгляд у нее был отсутствующий. – Я думала узнать от тебя хоть что-то. Но теперь… Это совершенно неважно – где ты раньше видела Юлию. Какая разница? Глупости. И мне даже все равно, как в это кафе попала Юлия. Я хочу знать – как туда попал пес?

– Это так важно? – Мария уже провожала гостью к дверям. Точнее – деликатно выпроваживала, следуя по пятам.

– Для меня важно. Потому что Коля любил собаку, а пес пропал. И потом эта Юлия… Она уже тогда, два года назад, не жила с Колей постоянно, а только приходила на квартиру поскандалить. Она видела там Владика. Неужели она не узнала его в кафе и он ее не узнал?

Мария ответила, что за два года собака вполне могла забыть даже собственного хозяина, не то что приходящую время от времени хозяйку. Ну, а что касается женщины… Когда задумано самоубийство, можно не заметить не только знакомого пса, но и кое-чего поважнее. Настя не стала спорить. Она безропотно вышла, стала спускаться по лестнице, и Мария, глядя ей в спину, подумала, что девушке в самом скором времени придется принимать антидепрессанты. Как ей когда-то – после развода.

* * *

Ее не слишком занимала история с собакой, но то, что сказала Настя о покойной любовнице Бориса, задело женщину очень чувствительно. Вечером, когда Борис приехал за нею, она была невесела, улыбалась натянуто и иногда даже не слышала обращенных к ней вопросов. Наконец он встревожился:

– Ты опять на что-то дуешься?

– Вовсе нет. Задумалась. А скажи, – она искоса взглянула ему в лицо, – Юлия… Она была замужем?

– С чего ты взяла? – лениво ответил он, поворачивая руль. – Поменьше о ней вспоминай.

Мария промолчала. Ей не терпелось рассказать то, что она узнала, но почему-то женщина чувствовала, что лучше сдержаться. Какое Борису дело до Настиного любовника? Да он мог и не знать, что Юлия была замужем. На всякий случай она решила это проверить.

– А где вы с ней встречались? – спросила она, слегка морщась от дыма – ее спутник курил почти без остановки, иногда зажигая одну сигарету от другой.

– Да что за интерес… – Он остановился. Было ясно, что Борис был готов сказать что-то резкое. – Где придется. В основном у меня.

– Но ты как-то говорил о ее родственниках. Ты был с ними знаком?

Борис не выдержал и в резкой, почти грубой форме попросил никогда больше не говорить с ним о покойнице. Хватит ему и того, что он пережил за последние недели. Теперь он хочет одного – все забыть, начать новую жизнь. Если Мария так глупа, что ревнует его к покойнице, – тем хуже. Значит, он ошибся в ней.

Во время отповеди женщина сидела, отвернувшись к окну. Его упреки были, может, и справедливы, но она предпочла бы другой тон. И Мария с грустью думала, что мужская нежность недолговечна – лишь до тех пор, пока объект внимания не сдаст позиций. А уж там, там…

– Хорошо, – сказала она после минутной паузы. – Я никогда больше о ней не заговорю. Просто так спросила.

– Ладно. Забыли.

Он остановил машину и указал на высокий подъезд, украшенный иллюминацией. Огни мягко мерцали в дымно-розовых сумерках.

– Здесь мы проведем ночь. Ты не против?

– Всю ночь?

– Да. А куда еще деваться?

Она могла бы предложить другой вариант – поехать к ней и провести ночь совсем иначе. Но ничего не сказала. Мария видела, что Борис раздражен ее расспросами, и ей не хотелось, чтобы и на сей раз дело дошло до ссоры.

В первые же минуты музыка оглушила ее настолько, что она почти не могла расслышать Бориса. Он сразу провел ее к бару, купил ей коктейль, себе – виски, усадил даму на высокий табурет и сам устроился рядом, внимательно оглядывая публику. В основном тут веселилась молодежь – так показалось Марии. Это ее смутило. Она чувствовала себя не в своей тарелке, тем более что танцевать никогда не любила. Тянула коктейль через соломинку и смутно сожалела о том, что пришла сюда. «Наверное, я смешно выгляжу. И платье на мне слишком строгое. А на девочках – какие-то цветные тряпочки. Вокруг груди да на бедрах – вот и все. Конечно, они танцуют, им жарко, да и фигурки вон какие… А я? Взгромоздилась на табурет, как курица на насест. Зачем он меня сюда притащил?»

Борис, напротив, чувствовал себя в своей тарелке. Он проорал ей на ухо, что никогда тут прежде не был, но это заведение порекомендовал ему приятель. Он, кстати, тоже тут будет.

– Да вот он! – И мужчина вскинул руку, привлекая к себе внимание.

Мария прищурилась, стараясь что-то разглядеть в синих вспышках, инфернально подсвечивающих пляшущую толпу, и окончательно пала духом. К ним с широкой улыбкой на плоском лице пробирался тот самый тип, которого она видела с Борисом в ресторане. Он поздоровался с Борисом, пожал руку и ей. Ладонь у него была влажная, мясистая и горячая – как полусырая свиная отбивная. Мария незаметно вытерла руку о платье, как только он отвернулся. Мужчины о чем-то заговорили, если можно было назвать разговором их крики, которые все-таки не покрывали грохота музыки. Мария чувствовала пульсирующую боль в висках – ей казалось, что во всем виноваты шум и духота, но еще больше – этот блиннолицый. Неизвестно почему, этот человек вызвал у нее резкую антипатию с первого взгляда, и сейчас она лишь усилилась.

– Ну как тебе тут? – орал толстяк, расслабляя узел галстука. Он был одет в легкий светлый костюм, и когда поднял руку, чтобы подозвать бармена, Мария заметила у него подмышкой неровное полукружье пота. – Ничего? Девочки какие, а?

– У меня своя, – Борис рассмеялся и фамильярно обнял Марию за талию. Она бы предпочла, чтобы он не так явно демонстрировал свою власть, но ничего не сказала.

– Ага, вот как? – И толстяк пристально взглянул на женщину. – Ну, тогда будем знакомы.

Он сунул ей визитку, которую Мария, не глядя, спрятала в маленькую, вышитую блестками сумочку. Толстяку выдали кружку пива, и он присосался к ней. Мария с отвращением смотрела, как пиво стремительно исчезает между его толстых мокрых губ, и думала, что Борис мог найти друга поприятнее. Но разве она могла на что-то влиять? «Пока нет, – сказала себе женщина. – Пока я для него почти никто. А я все спорю… Только себе во вред. Надо подождать. Он привыкнет ко мне, и тогда потихоньку, незаметно…»

У нее уже не первый раз являлись мысли о том, что связь, в общем-то случайная, может перейти в нечто более серьезное. Один раз она даже дошла до того, что представила себя в роли невесты, а потом – жены. Потом она долго ругала себя, называла наивной идиоткой, но все-таки не могла избавиться от искушения немного помечтать. Ведь если… Если все так и получится, ее жизнь изменится коренным образом. Она бросит опостылевшую работу в магазине. Борис наверняка возьмет ее к себе на фирму. Чем бы он не занимался, хороший бухгалтер всегда нужен. Кроме того, в этом случае она сможет проследить, чтобы он не слишком увивался за секретаршами, а те – за ним. Ну а если он захочет, чтобы она стала простой домохозяйкой, Мария тоже не будет против. О, она еще себя покажет! До сих пор у нее было слишком мало времени для того, чтобы всерьез заняться домом, уборкой, готовкой. Если она отдаст этому весь день, результаты будут блестящими, и муж ее оценит. А потом… Может быть, ребенок? Впервые в жизни ей страстно хотелось ребенка. Во время замужества она почти об этом не думала, после развода – и подавно, а вот теперь все было иначе. Ребенок свяжет их прочнее, чем любой штамп в паспорте. И тогда уж она позаботится о том, чтобы в их доме бывали только интересные, приятные гости. Этому блиннолицему нечего даже рассчитывать на приглашение! Партнерство – партнерством, а общение – общением.

– Что-то Маша задумалась! – заметил наконец толстяк. Он уже расправился с пивом и благодушно отдувался. Женщина демонстративно отвернулась, но тут же снова почувствала на своей талии горячую руку Бориса. Она обжигала даже через платье.

– Тут очень жарко, дышать нечем, – сухо ответила она, ни на кого не глядя.

– В самом деле, – согласился толстяк. – Сегодня тут не протолкнешься. Хотя, что удивляться – лето, каникулы…

– А тебя, как я посмотрю, на девочек тянет? – засмеялся Борис. – Ты куда меня зазвал? На дискотеку? Я уже стар для этого.

– Брось, рассказывай, – начал было тот, но, напоровшись на весьма красноречивый взгляд Марии, осекся. – Так, может, поужинаем где-нибудь?

– Какой там ужин, ночь на дворе.

– Самое то! Днем жарко, есть не хочется, а вот ночью…

Борис взглянул на часы и сполз с табурета:

– Ладно, поехали, пока не поздно. Через пару часов все рестораны закроют.

С одной стороны, Мария была рада уйти из этого битком набитого, пахнущего едким потом зала, но с другой – ей вовсе не хотелось ужинать в компании толстяка. Она нарочно задержалась на выходе, пропустив его вперед и шепнула Борису, что лучше поедет домой на такси. Пусть они ужинают вдвоем. Тот возмутился:

– Опять не угодил? Знаешь, это мне уже надоело. Или ты едешь с нами, или…

Мария прикусила губу и пошла к машине. Одно было хорошо – толстяк ехал на своем автомобиле, сзади них. По крайней мере в салоне не пахло пивной отрыжкой, а Мария могла высказать свое мнение об этом неприятном типе.

– Это что – очень важный партнер по бизнесу?

– Весьма важный, – небрежно ответил Борис. – Мы получаем через него все кредиты.

– Вот как. Он банкир?

– Около того. Почему ты так им интересуешься?

– По-моему, это ты им интересуешься. А мне он неприятен.

Борис покачал головой и ответил, что если бы он основывал свой бизнес на личных симпатиях и антипатиях – давно бы сидел в долговой яме.

– Странно слышать такое от тебя, – подытожил он. – Ты все-таки бухгалтер, должна соображать.

– Я прежде всего человек, – начала было она, но ссориться было поздно – они уже приехали.

То был уже третий ресторан, куда ее приглашал возлюбленный, и она невольно задавалась вопросом – сколько же он зарабатывает, если имеет возможность каждый день ужинать в ресторане? Тем более что когда уселись за столик, вышла небольшая дружеская перепалка между ним и толстяком. Борис настаивал, что угощает, толстяк твердил, что заплатит за себя сам, но быстро сдался.

– Ладно, в другой раз вас приглашу!

И отправился в туалет. Борис проводил его прищуренными, веселыми глазами и вдруг иронически заметил:

– Это все пустые слова. Он никогда за себя не платит. Вот этот человек умеет считать бабки – каждую копеечку. Такие и богатеют.

– Зачем же ты платишь за него?

– Он мне нужен, – последовал краткий ответ.

Ужин был заказан обильный, но Мария почти ни к чему не притронулась. Она пила ледяное белое вино, ковыряла ложкой креветочный салат, от нечего делать украдкой рассматривала публику, которой было совсем немного. Цены, которые женщина успела заметить в меню, шокировали ее. Она была возмущена тем, что за такие простые вещи, как блюдо со свежей зеленью, можно запрашивать восемь долларов – да еще летом! Но ее спутников цены не волновали. Толстяк жадно ел, болтал с набитым ртом, упоминая какие-то имена и подробности, которые были женщине неизвестны и неинтересны. Борис казался веселым и поддерживал беседу с удовольствием. О делах не говорили – больше обсуждали общих знакомых, которых, как она поняла, было немало. На женщину не обращали никакого внимания, и она была даже рада этому.

«Не нужно было вообще никуда ехать, – мрачно думала Мария, отодвигая тарелку с салатом. – Все отвратительно – и клуб, и ресторан, и этот тип с плоским лицом. Борис вообще на меня не смотрит. Взять бы сейчас да и брякнуть, что я кое-что знаю о его Юлии и ее законном муженьке! Посмотреть бы, как у него лицо вытянется! Интересно, а толстяк знал Юлию?»

Она выпила еще бокал вина, но не повеселела – напротив, еще больше ушла в себя. Прислушалась было к разговору, ничего в нем не поняла. От нечего делать взяла десертный ножик и принялась чертить узоры на крахмальной полотняной салфетке. Ей вспомнилась Настя, ее измученное лицо, помертвевший от усталости взгляд. «Знала бы она, с кем я сейчас сижу за одним столом! Что бы она сказала? Я ошиблась, когда думала, что она как-то связана с Юлией. Бедняжка! Юлия для нее – зацепка, чтобы что-то узнать о погибшем женихе. Но почему эти люди погибли, да еще вслед друг за другом, как от эпидемии? Она повесилась, его зарезали… Есть над чем задуматься».

Она взглянула на Бориса, тот поймал ее взгляд и заговорщицки улыбнулся, слегка кивнув в сторону толстяка. Тот деловито уничтожал десерт – мороженое с фруктами. В зале уже почти никого не осталось.

«Настя удивляется, как Юлия попала в кафе, раз жила в другом районе. А я, кажется, могла бы предположить».

Мария снова принялась чертить ножиком по салфетке. Провела длинную линию – улицу, на которой находились ее дом и кафе «Сирень». От нее под прямым углом провела другую – это был сквер, где она так недавно шла в растерзанных чувствах. А в конце сквера нарисовала маленький кубик – это был ресторан, где она встретила Бориса. «Если предположить, что Борис с Юлией там бывали вместе, то легко догадаться, что она знала окрестности. Кафе могло броситься ей в глаза случайно, когда пришел момент – она и назначила там встречу. И так же я могу объяснить, что где-то прежде ее видела. Живу неподалеку, могла случайно заметить ее лицо на улице. Да, но собака – это уже другой вопрос. Как пес оказался так далеко от дома? Он появился в кафе два года назад, а тогда Юлия была еще незнакома с Борисом – он говорит, что связь длилась несколько месяцев. Так что Юлия не могла привести на эту улицу пса…»

– Чем ты занимаешься? – спросил ее возлюбленный.

– Рисую, – она скомкала салфетку и положила нож поперек пустой тарелки. – Не пора ли по домам?

Глава 11

– Я не знаю этой девушки, – рассказывала Рая по телефону. – Она была у нас всего два раза, последний – неделю назад. И очень интересовалась той самоубийцей. Даже слишком, я бы сказала.

Она отыскала номер, который оставил ей следователь, когда поняла, что новая владелица спаниеля не торопится вновь посетить «Сирень». У нее не выходили из головы упорные расспросы Насти о загадочной парочке, и, поколебавшись, барменша все-таки решила известить следователя о девушке.

– О чем она вас спрашивала?

– Хотела знать, был ли кто из тех двоих у нас прежде, а когда я спросила – зачем ей это, придумала какую-то ерунду. Ей, дескать, непонятно, почему женщина повесилась в туалете. А сама в тот вечер у нас не была!

– Она не говорила, откуда узнала об этом случае?

Рая заколебалась, и наконец, была вынуждена сознаться, что не помнит этого. Кажется, девушка сказала, будто до нее дошли какие-то слухи… Или она видела сюжет в криминальной хронике – ведь его, на беду, показали, и теперь многие приходят поглазеть на место происшествия…

– Мы бы обошлись без такой рекламы, – мрачно сказала барменша. – У нас тут кафе, а не пещера ужасов в Луна-Парке.

– Девушка представилась?

– Она назвала имя. Я хотела взять у нее телефон, но отвлеклась, а потом она ушла. Знаете, когда я стала ее расспрашивать, что это она так заинтересовалась самоубийцей, мне показалось, что Настя испугалась.

Своим звонком Рая достигла того, что ее вызвали для составления фоторобота. Возможно, если бы дело касалось лишь самоубийства, до этого бы не дошло, но в связи со смертью Чистяковой возникло слишком много вопросов, ни один из которых до сих пор не был решен. Не обнаружилось даже новых фактов – следствие располагало лишь теми, которые получило с самого начала.

Первые два мужа Чистяковой так и числились в розыске. На Черкизовском рынке, где восемь лет назад работал первый муж, удалось найти одну торговку, помнившую его. В ту пору она была простой продавщицей, работавшей «из процента», теперь сама владела несколькими прилавками. Она сразу узнала фотографию, назвала имя, но когда стали спрашивать о семейной жизни пропавшего, лишь развела руками и сказала, что скорее всего парень женился «на прописке». О жене никогда не упоминал, та ему в торговле не помогала, на рынок не приходила, вообще никак себя не проявляла. Толку от нее не добились.

Московские родственники и друзья второго мужа Чистяковой тоже дела не прояснили. Они склонялись к мысли, что Алексей женился не по страстной любви, а по какой-то другой причине, но по какой и что с ним стало – даже предположить не могли.

Следствие во Владивостоке также велось безрезультатно. Не нашлось ни единого свидетеля убийства. Из пассажиров, попеременно ехавших в одном купе с Николаем Рудниковым, обнаружили только двоих. То были мать и дочь, возвращавшиеся из Москвы, где они гостили у родственников. Те единогласно отозвались о нем как о скромном молчаливом молодом человеке, который все больше лежал на полке и читал газеты. Обе обратили внимание, что при нем не было никакого багажа, кроме барсетки и пакета. Когда Рудников выходил на станциях купить свежее чтиво и еду, то барсетку – по словам женщин, довольно объемистую – обязательно брал с собой.

– Он что-нибудь о себе рассказывал?

– Ничего. Даже удивительно! В дороге ведь всегда знакомишься… Мы пытались с ним поболтать, а он только – «да» или «нет». Угощали его домашними пирожками – не ел. Даже обидно было.

Вообще на соседок Рудников произвел далеко не такое приятное впечатление, как на проводницу. Правда, он не пил ничего крепче чая, не буянил, не лез с глупыми разговорами… Но девушка призналась, что ей почему-то было с ним жутковато.

– Не знаю, в чем дело… Только когда он лежал напротив, на полке, мне все время хотелось выйти в коридор. Вроде он был тихий… Но я старалась на него не смотреть. Какой-то он был… Загадочный.

– Что же в нем было загадочного?

– Не знаю. Я это чувствовала. Он как будто… – Девушка мучительно подбирала слова и вдруг выпалила: – Думал о чем-то плохом! Все время думал! И лицо у него было такое… Напряженное. Знаете, я как будто предчувствовала, что ему недолго осталось жить. Я вообще, знаете, обладаю такими способностями, даже ходила на курсы экстрасенсов…

Тему быстро замяли.

Что же касалось Федора Михайловича Чистякова, отца покойной, то его предпочитали больше не трогать. Было ясно, что старик ничего нового не скажет, по незнанию или по нежеланию – все равно. В последний раз, когда с ним пытались завести разговор на тему семейной жизни его дочери, он заявил, что в следующий раз попросту не откроет дверь следователю. Хватит с него! Невозможно выйти в магазин – на него смотрят как на зачумленного! Он сказал все, что знает. Стыдно терзать старого одинокого человека. Вот его записная книжка – получайте! Если следователь желает, он может позвонить всем родственникам и тянуть жилы из них, а он, Чистяков, покорнейше просит оставить его в покое!

При этих условиях свидетельство барменши представлялось достаточно интересным. Та еще раз щегольнула зрительной памятью, быстро составив фоторобот девушки.

– Нос немножко тоньше… Переносица тоньше. А рот подлиннее… И губы чуть поуже. Да, так. Стрижка короткая. На лбу волосы перышками. Темные. Глаза большие, почти круглые. Карие. Орехового цвета скорее. Симпатичная девушка, хотя не красавица. Ростом с меня. Да, теперь совсем похоже.

– Вы говорите, что она ушла с постоянной клиенткой вашего кафе?

– Это в первый раз. Она ее до дома провожала. А во второй – не знаю, я была занята, а когда посмотрела – за столиком уже их не было. Но она к ней подошла, это точно.

– Что у них общего?

– А она вроде бы тоже ее расспрашивала насчет парочки. Я даже спросила эту Настю – не из милиции ли она? Потому что много вопросов задавала и было видно, что ей небезразлично. Посторонний так просто расспрашивать не станет – верно?

Рая была права – девушка казалась очень подозрительной. Объяснить ее поведение бытовым любопытством было невозможно – она слишком интересовалась деталями и прилагала много усилий, чтобы их узнать. Принялись искать ту самую постоянную клиентку, но напоролись на обескураживающий факт – той запретили впредь посещать заведение. Барменша покаялась, что инициатива исходила от нее.

– Понимаете, ее уже невозможно было терпеть! Постоянно беспорядки, неприятности.

– Какие беспорядки?

Женщина выразительно щелкнула себя ногтем по горлу:

– А такие. Терпеть не могу, когда напиваются до такого состояния, что сами домой дойти не могут. Особенно женщины. Смотреть противно!

– Где она живет – знаете?

Та сказала, что не имеет привычки спрашивать посетителей о таких деталях. Где она живет, должна бы знать Настя, раз вызывалась ее провожать, но Настя в кафе больше не появляется. На всякий случай составили фоторобот бывшей постоянной клиентки. Барменша могла лишь предположить, что та работала в каком-то из близлежащих магазинов, а судя по тому, что являлась тут и в выходные, причем напивалась до положения риз, то жила наверняка где-то неподалеку.

– Хотя это только мои предположения, – скромно уточнила она.

* * *

Фоторобот девушки, которую предположительно звали Настей, прежде всего предъявили Федору Михайловичу Чистякову, поскольку та интересовалась его дочерью и, возможно, была с нею знакома. Мужчина долго не желал отпирать, и только когда следователь клятвенно пообщела, что уйдет через минуту, приоткрыл дверь. Взглянув на фоторобот, пожевал губами и наконец спросил: что натворила девица?

– Вы с ней знакомы?

– Сперва ответьте на мой вопрос.

– Разрешите все-таки войти?

Тот неохотно впустил следователя в квартиру, но в комнату не пригласил. Ограничился тем, что зажег свет в прихожей и еще раз взглянул на фоторобот.

– Эта девушка может быть знакомой вашей дочери?

– Нет. Она ее не знала.

– Так вы видели ее?! – ухватился за оговорку следователь.

Чистяков признался, что девица ему известна, и тут же прибавил, что дал зарок – не пускать в дом никого, кроме родни. Шляются всякие уголовницы!

– Она была тут, у вас?

– Да, два или три раза – уже точно не помню. Нет, кажется, три. Последний раз приходила с парнем, забрала драцену.

– Как – забрала?

– А я ей подарил. На черта мне эти веники! – Чистяков с неудовольствием разглядывал фоторобот. – Похожа. Говорите – знала Юлю? А прикидывалась, что не знает… Она ее последнего мужа знала, говорила, что жила с ним полгода.

– Так-так, – радовался следователь, стараясь не выдавать возбуждения. Нашлась наконец какая-то ниточка, ведущая к покойному Рудникову. Та самая девушка, которую смутно помнили работники автосервиса. Кстати, никто из них не решился на составление фоторобота, да и немудрено – девушку они видели только мельком. – А что она еще вам говорила? Как объясняла свои визиты? Когда появилась впервые?

Старик старательно припоминал подробности, но путался. То заявлял, что девица явилась к нему в конце мая, то в начале июня, то была два раза, то три, а внешности парня и подавно описать не смог – он его просто не разглядел.

– Она все про своего Николая спрашивала, – сказал Чистяков. – Про Юлю – почти ничего. Только допытывалась, в каком кафе повесилась. Она вроде и про самоубийство прежде не знала. Я не хотел ничего говорить, но потом все-таки сказал. Пристала, как банный лист.

– Это вы сообщили ей адрес кафе?

– Я. А что все-таки случилось? Почему у вас фоторобот, а не фотография? – насторожился вдруг старик. – Девчонка-то жива или?..

– Мы ищем ее, пока ничего неизвестно. Как она вам представилась?

– Настей. Больше ничего о себе не сказала. Да, и возраст назвала – то ли двадцать три года, то ли двадцать пять лет…

«У него все «то ли – то ли», – следователь занес подробности в блокнот. – Большая радость с таким возиться!»

– А драцену она сама попросила или вы предложили?

– Сам отдал. Мусора и так достаточно.

– Она давно у вас была?

– Да уж… – задумался старик. – Давно. То ли дней десять назад, то ли недели две…

С тем и пришлось его оставить. Больше он ничего сообщить не сумел.

* * *

Сотрудники автосервиса, где когда-то работал Рудников, также узнали «Настю» по фотороботу. Таким образом выяснилось одно – девушка, приходившая к Чистякову-старшему, действительно была сожительницей убитого.

– Такое впечатление, что девица пытается что-то выяснить. Сперва Чистяков, потом кафе, говорила с барменшей, с алкоголичкой… – заметил следователь сослуживцу за чашкой растворимого кофе.

– Или сообщница, или дура, – ответил ему приятель.

– Если второе – еще напорется на нож, как ее любовник. Эта твоя «черная вдова» и после самоубийства умудрилась от мужа избавиться!

Дело Юлии Чистяковой уже официально прозвали «делом черной вдовы». То был известный термин, которым пользовались, если надо было обозначить женщину, методически выходящую замуж и ради наживы (или в иных целях) убивающую мужей. Термин имел энтомологические корни – «черной вдовой» называлась порода пауков, самки которых непосредственно после спаривания поедали партнеров, дабы восполнить в организме недостаток белка, необходимый для качественной кладки яиц. Партнер, сделавший свое дело, воспринимался самкой исключительно как пища – без сантиментов. И хотя подобной жестокостью отличались паучихи практически всех видов, страшное название приклеилось лишь к одному из них.

– Не морочь голову, – с отвращением ответил следователь. – Насчет двух первых мужей ничего толком не известно. Эта Чистякова мне всю плешь проела – никаких свидетелй, никаких контактов. Не работала, не дружила ни с кем, с родней мужей не знакомилась. Только вот эта девчонка маячит, да и та – непонятно кто и неизвестно где.

* * *

Мария так и не могла припомнить, почему зашел разговор о деньгах. Возможно, накануне она, выпив лишний бокал вина, снова дала волю языку и упрекнула любовника за расточительность. Во всяком случае, она этого не помнила, но вполне допускала – особенно ее возмутили ресторанные цены и то, что Борис платил за отвратительного толстяка. А может быть, утром он рассердился, проснувшись от скрипа – Мария открывала шкаф и вынимала оттуда деловой костюм и свежее белье. Приподнявшись на локте, он сонно спросил, что творится.

– Собираюсь на работу, как видишь, – ответила женщина, обшаривая захламленные полки в поисках колготок. – Не каждый ведь день по ресторанам гулять.

Борис взъерошил волосы, снова опустил голову на подушку и сердито сказал, что ее работа никому не нужна. Мария удивленно обернулась:

– То есть?

– Сколько ты зарабатываешь?

– Не так уж мало, – обиделась она. – Мне хватает.

– Ну, сколько?

Она назвала сумму, которая казалась ей вполне достойной, и была оскорблена смехом любовника, который заявил, что за такие деньги он даже с постели бы не встал.

– Ну конечно, деньги для тебя ничто, – бросила женщина. – Это по всему видно.

– Неправда, я очень даже ценю деньги. Но не такие, как у тебя.

Мария молча одевалась. «Почему мы постоянно ссоримся? – думала она, натягивая колготки, прикрывшись дверцей шкафа. Она еще не привыкла к любовнику настолько, чтобы смело одеваться в его присутствии. Ее что-то смущало. – Может, мы с ним не созданы друг для друга? Тогда лучше сразу все разорвать». Но она сама знала, что это пустые слова. Рвать ничего не хотелось, разве что-нибудь изменить…

– Если ты можешь предложить мне что-то получше, только скажи, – сообщила она, закончив свой туалет и придирчиво вглядываясь в зеркало. – Мне давно все осточертело – и место, и люди.

– Ну, я не биржа труда, – раздалось с постели. Борис лежал, прикрыв глаза, и блаженно потягивался.

– А твоей фирме не нужен бухгалтер?

– У нас все есть.

– Тогда к чему вообще говорить о работе? – Она торопливо красилась, прикидывая, как солгать насчет аллергии, внезапно налетевшей и столь же стремительно испарившейся.

– А к чему тебе вообще работать? – последовал неожиданный ответ.

Мария опустила зеркальце, взглянула на мужчину, чтобы проверить – не улыбается ли тот, и вдруг рассмеялась.

– Так! Ты хочешь сказать, что будешь давать мне деньги?! Я правильно поняла?

Теперь Борис в самом деле заулыбался. Он поманил ее к себе, и Мария присела на край постели. Небрежно обняв ее за талию, он заставил женщину наклониться и поцеловал в уголок еще не накрашенного рта:

– Именно это я и предлагаю. К черту твою работу. Мне надоело, что я не высыпаюсь.

– Постой! Как это тебе успело надоесть? Всего первый раз! Вчера я сама проспала!

– Значит, буду не высыпаться, – упрямо возразил он. – Мне так рано вставать ни к чему.

Женщине нравилось, что он говорит об их будущем, и еще больше льстило, что ей предлагают содержание. Это было в ее жизни впервые. Она считала себя абсолютно самостоятельной, гордилась этим, но в глубине души, как и любая женщина, мечтала о покровителе. О ком-то сильном и надежном, кто явится однажды и решит все проблемы, взвалив их на свои плечи. Но сдаваться с первого выстрела она вовсе не собиралась.

– Это легкомысленно, – сказала Мария, сдержанно ответив на поцелуй. – Ты ведешь себя… Как ребенок. Сегодня я уволюсь, завтра мы расстанемся, и что дальше?

– Завтра мы не расстанемся, – все еще с улыбкой ответил он.

– Ну, через месяц, – она говорила шутливо, но в то же время тревожно искала в его глазах хоть намек – сколько они будут вместе? Какой срок он запланировал? Его темные глаза смеялись – и были на удивление непроницаемы. На миг женщине показалось, что все сказанное было не больше, чем шуткой.

– Надеюсь, что и не через месяц, – легко ответил он. – Знаешь, я консерватор.

– А через сколько месяцев ты бросил Юлию?

– О боже… – Его руки разжались, и Мария, освободившись от объятий, выпрямилась и встала. Она хотела гордо взять сумку и сказать на прощанье, чтобы Борис при уходе захлопнул дверь как следует… Но вместо того стояла посреди комнаты, будто забыв дорогу к входной двери. Она в самом деле не знала, идти ли?

– Кажется, у нас был уговор, – сказал он наконец. – Долго ты будешь меня мучить?

– Извини. Но я не могу бросить работу, которая меня кормит, только из-за твоей прихоти.

– Дай сигареты, – последовал приказ. Женщина в сердцах схватила пачку и швырнула ее на постель, за нею метнула зажигалку:

– На!

– Нечего сказать, сервис, – Борис хладнокровно закурил. Мария готова была зашипеть от ярости. Что бы она ни говорила, что бы ни творила – он оставался спокоен. Единственное, что выводило его из равновесия, – это упоминание о бывшей любовнице.

– Мне не нравится, как ты ко мне относишься, – она взяла сумку. – Ты меня совсем не уважаешь.

Мужчина прищурил от дыма один глаз, вторым уставился на нее и сказал, что всегда поражался – почему практически всем женщинам после секса требуется уважаение? Это что – какая-то болезнь? Ему вот лично ничьего уважения не надо. Ни до, ни после, ни тем более во время…

– Если я хочу тебя содержать, то это значит, что я о тебе забочусь, дурочка, – совсем уж пренебрежительно сказал он. – Если для тебя это унизительно, значит, тебе вообще мужика не нужно. Радовалась бы!

– Юлию ты тоже содержал?

– Иди на работу.

Его голос прозвучал так резко, что Мария вздрогнула. Опять. Опять она вовремя не остановилась, но что делать, если эта женщина не идет у нее из головы! Особенно после того, что сказала ей Настя. Чужая жена. Любовница Бориса. Самоубийца. Она не могла забыть того вечера, когда увидела пару за соседним столиком. В них не было ничего необычного, в этих людях, но они почему-то приковывали взгляд. Мужчина был равнодушен – и это равнодушие стало ей уже знакомо. Он казался таким, если его что-то бесило. Женщина тоже выглядела совершенно спокойной и как будто даже отрешенной от действительности… Но в этой отрешенности была еще и обреченность. Ее ссутуленные плечи, погасший взгляд… Взгляд человека, для которого все уже было кончено. Разве могла она его забыть?

– Может быть, приду в обед, – сказала Мария, останавливаясь на пороге комнаты.

– Меня уже не будет.

– Да? – она замялась. – Тогда, пожалуйста, закрой как следует дверь. Просто захлопни, когда будешь уходить.

– Хорошо. – Он стряхнул пепел – прямо на пол. Мария помедлила еще секунду и молча ушла.

* * *

То, что она проделала в последующие два часа, можно было бы назвать результатом сильного внушения. Мария сознавала каждый свой шаг, но действовала как будто под гипнозом, повинуясь чужой воле. Еще переступая порог магазина, она думала лишь о том, как будет лгать начальству. А уже через десять минут горячо спорила с директрисой, утверждая, что она не крепостная и имеет право уволиться в любой момент.

– Почему ты не предупредила? – возмущалась директриса. – Вот так взять и… Случилось что-нибудь?

– Я имею право или нет? – возмущалась в ответ Мария. – Что вообще за разговоры на тему морали? Ухожу и все.

– Нашла другую работу?

Мария собралась соврать, но тут у нее мелькнула блестящая мысль. Все сослуживицы отлично знали о ее одиночестве. Она была среди них белой вороной – у каждой имелся либо муж, либо любовник, либо и то, и другое, не говоря уже о детях…

– Выхожу замуж, – величественно сказала Мария, с удовольствием наблюдая за произведенным эффектом. – А у мужа своя фирма, он не хочет, чтобы я работала. Он сказал, что если я буду так рано вставать, то он не будет высыпаться, потому что приезжает в офис только к двум часам.

И продолжила написание заявления об уходе. О работе в тот день не было и речи. Мария усадила перед компьютером молоденькую девушку, прежде бывшую на подхвате, наскоро показала нужные файлы, сунула ей под нос пухлые папки и посоветовала начальству поскорее обзавестись настоящим специалистом, иначе начнется хаос. Она никогда бы не поверила, что сможет говорить о работе, которой прежде отдавала всю себя, с таким олимпийским равнодушием. Женщина невольно копировала манеру любовника, и это отлично помогало избавляться от угрызений совести. С нею даже не спорили – так она потрясла сослуживиц, привыкших, что всегда молчаливая Мария потихоньку увядает среди них, как никем не любимое, забытое растение в горшке.

– Вы в самом деле выходите замуж, Мария Степановна?

– Да, в следующем месяце, – небрежно отвечала она. – Девочки, милые, сейчас времени нет, мне к портнихе. Забегу после обеда.

Она торопилась домой, в надежде, что Борис все еще валяется в постели, но ее ждало разочарование. Квартира уже была пуста, и приготовленная по дороге речь пропала даром. Она отыскала его визитную карточку и набрала номер мобильного телефона.

– Я уволилась, – радостно сказала Мария, услышав ответ.

– Ну и хорошо, – раздался его приглушенный голос. – Я заеду вечером.

– Ты рад?

– У меня деловая встреча.

Он дал отбой, и Мария опустила трубку с растерянной, глуповатой улыбкой. У нее было чувство, что она сделала что-то очень важное. Неизвестно лишь – во благо себе или во зло? На миг женщину охватила паника. Сколько она себя помнила, жизнь была наполнена работой, работой, работой… Теперь образовалась зияющая брешь, в которую тянуло жутковатым сквозняком перемен. Было и сладостно, и страшно. Она впервые ощутила, что полностью зависит от другого человека, и неуверенно сказала себе, что, наверное, это и есть настоящая любовь.

* * *

– Знаете, Настенька, об этом нужно предупреждать! – голос звучал начальственно, что впрочем, не было для девушки диковинкой. Кто угодно мог мнить себя ее начальством, исключая разве уборщицу да Антона. Девушка слушала спиной, возясь с кофеваркой. Варить и разносить кофе также входило в ее многочисленные обязанности.

– Я не могла позвонить, – глухо ответила она.

– Что за новости? Можно подумать, вы без сознания лежали!

Настя не ответила. Вторник начался с разноса на работе, и было похоже, что в течение дня накал страстей не спадет. Вчера она была очень нужна – потребовались какие-то бумаги, которые без нее никто не мог найти. Хотели позвонить Насте домой, но не нашли ее телефона – все данные о работниках хранились у нее же, в ящике под ключом, а ключ она по рассеянности унесла в пятницу. Вышел скандал.

– Если вы так будете относиться к работе, то… – продолжала долбить начальница, которая, в сущности, была не такой уж важной шишкой – она лишь совмещала должности бухгалтера и кассира в этой небольшой фирме. И тут девушка не выдержала. Сказались расстроенные нервы, накопившаяся усталость, две почти бессонные ночи… Она обернулась и заявила, что больше здесь не работает.

– Ты с ума сошла? – растерялась та, почему-то перейдя на «ты».

– Ничуть. Я не хочу тут больше работать.

– То есть… Увольняешься?

– И нечего на меня кричать! – выпалила Настя, хотя никто на нее не кричал – скорее это она сейчас излишне повысила голос. Бросив кофе на произвол судьбы, девушка бросилась к столу и кое-как сочинила заявление об уходе. Немедленно направилась в кабинет к директору, который лично принимал и увольнял всех, кого ему вздумается, напором взяла его, не обращая внимания на посетителя, заставила поставить подпись и удалилась, сопровождаемая бухгалтершей, которая кричала ей вслед, что, согласно договору, Настя должна была предупредить о своем уходе за два месяца, чтобы успеть передать дела другому секретарю.

– Да идите вы все к… – Девушка выскочила во двор и огляделась по сторонам. «Газель» Антона стояла у крыльца, но его самого не было видно. Настя подбежала к машине, рванула дверцу – незаперто. Она зло подумала, что сегодня ей везет – только как-то странно везет. Уволиться в два счета – это тоже надо суметь.

Антон появился через десять минут. За это время девушка успела послушать две песни по радио и решить, что она страшно несчастна. Посвистывая сквозь зубы, парень распахнул дверцу со стороны водительского сиденья, а увидев пассажирку, разом примолк.

– Что это с тобой? – спросил он, не отводя глаз от ее лица.

– Уволилась.

– Серьезно? Ничего себе… А с глазами что?

– Не спала. Ты мог бы и позвонить в воскресенье. Ты меня просто бросил. – Она нервно похлопала по колену сумочкой и вдруг прикрикнула на оторопевшего парня: – Садись наконец! Поехали отсюда!

– Куда? – пробормотал тот. – Мне нужно забрать листовки из типографии…

– Так поехали в типографию! Куда угодно – только вон отсюда! Меня тошнит от этого двора!

Она была зла на всех, но на Антона – в особенности. Как он мог бросить ее на произвол судьбы! Особенно после того, что услышал… Если бы парень попробовал оправдаться, она бы наверняка сорвала на нем гнев, но тот молчал и следил за дорогой. Наконец Настя сделала несколько глубоких вдохов и ощутила, что сердце забилось ровнее.

– Насчет твоего убитого жениха – это правда? – спросил Антон, сворачивая на проспект и по-прежнему не глядя в ее сторону.

– Нет, шутка.

– Почему ты не говорила, что собиралась замуж?

– А кто ты такой, чтобы тебе исповедываться? – бросила она. – Не кури, меня стошнит.

Антон выбросил за окно едва раскуренную сигарету. Типография находилась неподалеку. Настя минут сорок просидела в кабине, ожидая, пока пачки рекламных листовок погрузят в кузов. Радио она выключила. Солнце раскалило кабину, Настя чувствовала, как в голове тихо пульсирует боль. Девушка закрыла веки, и мир окрасился жарким алым цветом. Идти было совершенно некуда, делать – нечего. Она ощущала себя загнанной в тупик. Все, что удалось узнать о Николае, – она узнала. Все, что ей согласились сообщить о Юлии, – тоже. Прояснилась даже загадочная судьба пса – до определенной степени. Но разве это к чему-то привело?

Теперь она понимала, отчего так рьяно взялась за собственное расследование, хваталась за соломинки, которые тут же ломались у нее в руках, придавала огромное значение мельчайшим фактам. Если она занималась всем этим, то не так часто вспоминала Николая – Николая как человека, не как деталь головоломки. Сейчас, когда все было кончено, она думала только о нем. Его образ не стал тусклее, как ей казалось сперва. Он был прежним, настолько реальным, что иногда становилось страшно. Девушка с ужасом и отвращением вспомнила все свои романы и нарочно прикусила губу так, чтобы стало очень больно, – себе в наказание. Открыла глаза и сощурилась на залитый полуденным солнцем, глухой асфальтированный двор.

– Какой кошмар, – сказала она шепотом. – Умер именно тот, кто был мне нужен. И никак не наоборот.

– Ты что, богу молишься? – В кабину вскочил взмыленный Антон – ему тоже пришлось потаскать тяжелые пачки листовок. – Куда тебя подкинуть?

– Не знаю, – ответила Настя и потихоньку заплакала. Она не выдержала – нервы сдали окончательно.

– Ах ты, черт, ах ты… – растерянно повторял рядом Антон, не зная, как остановить этот поток слез и истерических всхлипываний. Настя плакала долго, под конец – почти с наслаждением. Ей стало немного легче, и когда она вытерла глаза и снова взглянула на божий мир, то обнаружила, что парень смотрит на нее с глубоким состраданием. Она попыталась улыбнуться.

– Извини. Ни в чем ты не виноват. Правильно сделал, что не звонил в воскресенье. Честно говоря, было незачем.

Антон поежился. Он все еще не мог забыть, как горько всхлипывала его бывшая сослуживица – как маленькая обиженная девочка. Ему было очень не по себе.

– Ты там говорила старухе про какую-то фотографию, – пробормотал он. – Это все-таки был…

Настя кивнула, и молодые люди с минуту молчали. Потом парень вздохнул:

– Теперь я понимаю, почему ты так себя ведешь. Знаешь, сперва я думал, что ты меня хочешь подразнить. Ну, бывает у девчонок такая манера…

– Я никого в жизни не дразнила, – Настя снова вытерла глаза и спрятала мокрый платок в сумочку. – Извини, но сейчас мне не до любви. Не стоило терять со мной время.

И тут парень ее поразил. Он сказал то, чего она не слышала ни от одного мужчины в своей жизни, даже от Николая. Он заявил, что вовсе не собирался тащить Настю в постель, если она об этом. Для этого у него масса других кандидатур, и если быть честным – у него и сейчас есть подружка… Во всех смыслах этого слова.

– Ого? – удивилась она. – Зачем же тебе я?

– А ты мне как человек нравишься, – просто ответил он. – С тобой интересно.

Настя недоверчиво на него взглянула, но парень, казалось, не шутил. Выдержал ее взгляд и, взглянув на часы, тихонько свистнул:

– Так, меня сегодня тоже, кажется, уволят. Куда тебя отвезти? Если недалеко, то я еще успею. А если к тебе домой, то…

– Нет, – оборвала его девушка. – Только не домой.

– Боишься сказать своим, что уволилась?

– Не поэтому. Мне там нечего делать.

– Ну а куда же?

Настя пожала плечами и собралась уже отпустить Антона на все четыре стороны, как вдруг с его стороны последовало неожиданное предложение. Парень сказал, что его родители в прошлую субботу уехали на дачу, а поскольку они во время отпуска оттуда почти не вылезают, он, можно сказать, остался в квартире совершенно один.

– Так что, если тебе не хочется домой, – можешь жить у меня. Но предупреждаю – туда я тебя тоже не успею отвезти, это Новогиреево!

– Кто-то тут говорил, что не собирается тащить меня в постель, – напомнила Настя. Но парень ее совершенно обескуражил, предложив устроить нечто вроде комунны – на общественных началах. Как в романе Чернышевского «Что делать?». Читала ли она этот роман?

Настя ответила, что не читала. Парень признался, что и он имеет о книге смутное представление, но мать ему кое-что рассказывала, и вот теперь ему вспомнились некие детали. Итак, Настя имеет отдельную комнату, совершенно – он выделил это голосом – отдельную кровать, взамен готовит и наводит какой-никакой порядок в доме. Стирать на себя он согласен сам. Антон же берет на себя чисто мужские обязанности – добывание хлеба насущного. Девушка слушала его, посмеиваясь и не очень веря, предполагая про себя, что это очередная забавная шутка – из числа тех, которые парень умудрялся произносить очень серьезным тоном. А когда он спросил, много ли Настя ест, девушка не выдержала и заулыбалась.

– Хитрая же ты морда, – дружелюбно сказала она Антону. – Так я тебе и поверила. Может быть, ты в монастырь готовишься?

Но Антон все с тем же комично-серьезным видом написал адрес, выдал ключи от квартиры и почти выпихнул девушку из машины, прибавив на прощанье, что теперь ей придется туда отправляться, потому что иначе он попросту не попадет домой.

Глава 12

Если бы новоиспеченные подруги знали, что в один и тот же день, не сговариваясь, добровольно ушли с работы, они бы удивились. Но их удивление было бы еще более глубоким, если бы они могли видеть, как провели остаток этого дня. Тут уже никакого сходства не наблюдалось.

* * *

Настя, изредка похохатывая, отправилась по указанному адресу и, преодолев превратности городского транспорта, все-таки попала в квартиру Антона к двум часам пополудни. Ее удивило и даже как-то насторожило доверие, которое выказал парень, вручив ей ключи. Квартира оказалась похожа на ее собственную – три комнаты, обставленные весьма скромно, одинокая кастрюля в холодильнике, где Настя обнаружила бледную вареную курицу без одной ноги, ледяная вода, бегущая из крана в ванной – горячую воду отключили на неопределенное время…

Девушка вышла на балкон и оглядела просторный двор, окруженный панельными домами. У нее появилось ощущение, что она никуда не переезжала. Настя позвенела ключами, нанизанными на кольцо, задумалась о том, действительно ли желает сменить обстановку… И в конце концов решила, что так и есть – ей лучше исчезнуть из прежней жизни на несколько дней. Будет намного больше толку и намного меньше слез. Ее родители и так озадачились, когда вчера она прогуляла работу. Расспросы ей ни к чему – можно сболтнуть лишнее. Делать больше нечего. Она останется тут, разумеется, в том случае, если Антон окажется джентельменом.

Обдумав планы на ближайшие два дня, девушка отправилась на кухню и героически перемыла в ледяной воде всю накопившуюся грязную посуду, попутно размышляя о том, что рекламы моющих средств ни словом не упоминают об артрите, который обостряется от мытья «даже в холодной воде».

Разумеется, Настя точно знала, когда ей следует ждать «хозяина». К восьми часам, вычислив все возможные пробки и задержки, она уже принялась волноваться. К девяти ей показалось было, что Антон не приедет вовсе. Может быть, останется у какого-нибудь приятеля. Передумает. Пожалеет, что предоставил ей крышу над головой. Отправится к родителям на дачу. И она была почти удивлена, услышав звонок в дверь. Это было в половине десятого, когда начинали опускаться сумерки.

– Господи, что это такое?! – Она отступила вглубь прихожей, глядя на сумки в руках у Антона.

– Твои вещи. – Он сбросил багаж и значительно поднял палец: – Только это не все. Лучше спустись, а то я один не смогу…

Настя побежала за ним и тут же убедилась, что Антону и впрямь не под силу выманить из кабины Котика, как она по привычке продолжала называть собаку. Пес нервно рычал, хохлился и на все попытки взять его за ошейник реагировал весьма агрессивно. В отношении Котика это означало, что он робко показывал клыки.

– Да что это?! – Настя схватила собаку и, расцеловав ее мокрый нос, поставила на землю. – Ты меня перевез навеки?!

– Я тут подумал, – солидно сказал Антон, – что тебе понадобятся какие-нибудь мелочи. Ну, как всем вам, женщинам. И поехал к тебе.

– Ты сказал, что я буду жить у тебя?

– Твоя мама была рада, – укоризненно заметил тот. – И не возмущалась. Сразу собрала сумки и выдала мне собаку.

Настя пыталась сохранять серьезное выражение лица, но это было невозможно – Антон в самом деле очень серьезно отнесся к ее переезду и, кажется, сумел убедить ее мать, что у дочки начинается новый роман. Девушка расхохоталась:

– Ну, артист! Кто тебя просил?!

– Ты что – не чистишь зубы? – меланхолично поинтересовался Антон. – Или не носишь дома тапочки? Я предупреждаю – мои предки не потерпят такого. И я сам тоже.

Настя все еще смеялась. Подцепив на поводок уже погулявшего Котика, она первой вошла в подъезд. Антон, заперев кабину, отправился за ней. Они поужинали – Настя приготовила омлет с дачной зеленью, который целиком умял Антон, потом сообщила парню, что запросто может обжарить вареную курицу, которую обнаружила в холодильнике, но предупреждает – завтра в доме должны появиться какие-то продукты. Курица с макаронами была уничтожена полностью – девушка внезапно ощутила голод – ведь за последние двое суток она не съела и сухарика. Антон смотрел на нее с видимым неодобрением и наконец заявил, что такая спутница жизни ему не по карману.

– Я же говорил – ты наверняка много ешь, – пробормотал он.

Настя погрозила ему обглоданной костью и сказала, что отступать некуда – ведь он уже вывез из родительского дома приданое. Раньше нужно было проверять ее аппетит!

Чем больше приближалась ночь, тем сильнее она нервничала. Шутки уже казались не такими забавными, квартира – не такой знакомой. Настя пыталась было разобрать сумки, привезенные Антоном, но вдруг присела рядом с ними на пол и задумалась, безвольно свесив руки. Что она делает здесь? Во что играет? Все должно кончиться, как кончалось всегда – она ляжет в постель, делая вид, что ни о чем не догадывается. Через полчаса, когда она еще и глаз не сомкнет, откроется дверь, и на пороге появится темный силуэт. Ей зададут какой-нибудь нейтральный вопрос – о том, как спится на новом месте, или о чем-нибудь еще. Потом Антон присядет на край постели. Потом все будет, как бывало всегда – может, с иными словами и движениями, но все-таки без существенной разницы…

«Никогда, – сказала она себе. – Этого я не допущу. Хватит».

Если бы ей сказали, что, в сущности, с Николаем она пережила то же самое, никакой разницы с предыдущими романами не было, Настя бы страшно возмутилась. Она принялась бы отстаивать погибшую иллюзию, как кошка защищает новорожденных котят от окружающего мира – защищает со святым материнским безумием, хотя уже через полгода сама с легкостью на них нападет, не опознав в подросших котятах собственную плоть и кровь. Но дверь в комнату, где она устроилась с багажом, никто не открывал, защищаться было не от кого. Настя успокаивалась.

«Ну, ладно, – сказала она себе. – Тут, в конце концов, есть кровать, белье, подушка. Я устроюсь. Антон нормальный парень, ему можно доверять. Если он сюда явится, я его легко выгоню. Он не маньяк. Хватит пары слов».

С обреченной решительностью она застлала постель, выудила из сумки пижаму и безмолвно посмеялась над маминой заботливостью – та положила в сумку даже дорожную аптечку, в которой обнаружились: бинт, пластырь, анальгин и валерьянка.

«Но только не презервативы! – умилялась Настя. – Мамочка, ты уж сколько лет знаешь, что я живу с мужчинами, но слово «презервативы» для тебя – табу!»

Она переоделась в пижаму, забралась в постель, затащила к себе Котика, который не отходил на нее ни на шаг и постоянно принюхивался к незнакомой обстановке. С собакой она чувствовала себя в полной безопасности. Кроткий, безобидный пес все-таки являлся какой-никакой защитой. По крайней мере он был способен поднять тревогу. Настя закрыла глаза и улыбнулась. Она сама не ожидала, что ей будет так уютно в чужом доме.

Прошло полчаса – этот срок она отмерила, сообразуясь с прошлым опытом. В дверь никто не постучал. В коридоре горел свет, и Настя, лежа с открытыми глазами, видела узкую длинную щель, протянувшуюся под косяком.

«Может быть, он уже спит?»

Но Антон еще не лег – об этом красноречиво свидетельствовали звуки на кухне – свист вскипевшего чайника, скрип табурета, шум открываемой воды. Девушка нахмурилась.

«Я чувствую себя так, будто мой братишка Костик вырос и теперь мы с ним одни дома. Черт! Нравится мне это или нет?» Она хотела быть честной, но не очень получалось. Настя заранее настроила себя на привычный сценарий отношений, а теперь, когда все шло иначе, злилась. Ей уже почти хотелось, чтобы открылась дверь и она имела возможность в очередной раз сказать себе, что все мужчины на один лад, новостей ждать нечего, и в конце концов, так оно и должно быть… Но дверь не открывалась, и она чувствовала себя так, будто сама себя обжулила в карты.

«Или он говорил правду?!»

Эта мысль была обжигающе неожиданной. Настя даже приподнялась на локте, прислушиваясь к звукам за стеной. Ей показалось, будто там раздался тяжелый вздох Антона. Затем – шелест. Кажется, он что-то читал. «Неужели ему наплевать, что я рядом?!»

Настя не выдержала ожидания, вскочила и, погладив по голове уснувшую собаку, отправилась на кухню. Переступив порог, она сощурилась от света. Антон поднял голову:

– Я тебя разбудил?

– Ой, – она протерла глаза и снова уставилась на него. – Ты носишь очки?!

Парень солидно поправил на переносице металлическую дужку и сообщил, что с детства страдает близорукостью. Очки очень изменили его правильное, вполне заурядное лицо. Они придавали ему какую-то старомодную ироничность.

– Классная пижама, – он снова уткнулся в книгу. – Чего не спишь?

Настя, поколебавшись, присела к столу, повертела кружку с остывшим чаем и сделала несколько глотков.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Мне не по себе.

– Ну?! – Он не отводил взгляда от страницы. – Ты же в моей комнате, а я там дрыхну без задних ног. Там хорошо. И комаров нет – я прибил сетку.

– А ты где будешь спать?

– В спальне родителей.

– Они в самом деле на даче?

– В субботу убедишься. Я повезу им припасы, могу и тебя прихватить.

Настя улыбнулась:

– Чтобы меня сожрали?

– Чтобы на тебя посмотрели, – невозмутимо ответил он и снова поправил очки. Антон выглядел странно, и девушке хотелось сорвать с него это украшение, чтобы убедиться – это очередной розыгрыш.

– А что на меня смотреть?

В кухню бочком вошел пес. Оглядел Настю, Антона, судорожно зевнул и по привычке начал искать миску с едой.

– Удивительно, что ты сумел забрать Владика, – заметила Настя. – Он никого к себе не подпускает.

– Определись наконец – Котик или Владик?

– Хотелось бы определиться, – девушка бросила собаке кусок сухого сыра, завалявшийся на столе, пес с благодарностью его уничтожил. – Я чувствую себя как на неведомой планете. То ли мне все бросить и переменить, то ли копаться в этом деле до конца.

– Мне кажется, вместо слова «дело» ты хотела сказать другое. Оно тоже начинается с буквы «Д», и в нем тоже можно копаться.

Секунду они смотрели друг на друга, а потом одновременно рассмеялись. Настя не могла успокоиться куда дольше Антона – она закрывала ладонями лицо и повизгивала. Парень с деланым безразличием уткнулся в книгу, а она все еще хохотала:

– Я с ума сойду! Ты нарочно?! Антоша, ты мне поможешь? Или… Господи!

Она вытерла накипевшие на ресницах слезы и посмотрела на парня иным, ясным взглядом, в котором уже не было подозрений и недомолвок.

– Ты в самом деле так ко мне относишься?

Девушка выделила интонацией слово «так». Увидев ответный кивок (Антон все еще смотрел в книгу), она коснулась его руки, прижимавшей страницу:

– Спасибо.

– Ладно тебе, – проворчал парень. – Шла бы спать.

– Я не могу поверить, что…

И тут он потряс ее в очередной раз, заявив, что, вероятно, Насте очень не везло на знакомства, если она любого встречного мужчину воспринимает как потенциального сексуального партнера. Ведь между мужчинами и женщинами случаются и другие отношения. Причем не один раз в миллион лет. Она этого не знала?

– У меня как-то в летнем лагере была подружка, – сообщил Антон со своей фирменной комичной серьезностью. В таких случаях он начинал говорить почти басом. – Так мы с ней все лето шатались по лесу, потом строили плот, чуть на нем не потонули, и нас вышибли из лагеря, чтобы другим неповадно было. И знаешь что? Я сообразил, что она девочка, только через полгода. До тех пор мне это было безразлично.

Настя пристально на него взглянула.

– Вижу, вижу, – бросил тот. – Ты думаешь, что я девчонками не интересовался. Так вот – до этого я уже целовался с двумя, причем одновременно. Они были из того же лагеря. Но если всех трех поставить вместе, то та, с которой я строил плот, была красавицей, а те первые – уродины. Не думай, что я дефективный или вообще – голубой. Не в этом дело. Я ее воспринимал как друга – ясно?

Насте было далеко ничего не ясно, но она предпочла кивнуть. Парень снял очки и заложил ими раскрытую книгу:

– Сейчас у нас примерно то же самое, – сказал он. – Ты что-то затеяла, и хотя мне фиолетово, зачем тебе это нужно, я буду помогать.

– Чего ради? – вырвалось у девушки.

– Сам не знаю.

Настя встала и внезапно, едва сознавая, что делает, коснулась губами его горячей щеки. Это был второй поцелуй – и такой же невинный, как первый. Антон выждал секунду и похлопал ее по плечу. Дружелюбие выглядело несколько деланным, зато голос звучал спокойно.

– Шла бы ты спать, – сказал он. – Не забывай – мне завтра на работу. Я же теперь кормилец.

* * *

– Я сделала все, как ты хотел, – женщина с мольбой вглядывалась в это лицо – знакомое так недавно и в то же время такое близкое.

– Разве я просил о чем-то? – последовал ответ.

Мария опустила глаза, тут же снова подняла их – но не нашла в его взгляде никакого ответа. Ей казалось, что реакция должна быть иной. Ведь она впервые поступила так, как ей приказали. Ведь она ничего не требовала взамен – или ей казалось, что не требовала. Почему он так равнодушен?

– Не понимаю, – она нервно вертела между пальцев вилку. Приходилось напрягать голос, чтобы разговаривать в ресторанном шуме – Борис снова не внял ее просьбам экономить деньги и повел ее ужинать. – Ты сказал, что перестанешь высыпаться, если я буду вставать рано. Я уволилась. Я всю свою жизнь разрушила ради того, чтобы ты имел пару часов для отдыха. А ты этого совершенно не ценишь.

– Я это ценю, – Борис невозмутимо разрезал бифштекс. – Чего ты хочешь? Чтобы я исполнил ритуальный танец? Радуюсь, как умею.

– Не видно.

– Хорошо, – он отложил нож и тщательно вытер пальцы бумажной салфеткой. – Что ты хочешь увидеть? Скажи, и ради такого случая я это сделаю.

Женщина промолчала. Он снова играл краплеными картами – иначе не скажешь. Снова сказал то, на что она не могла ответить. Выглядел более умным, дальновидным, опытным. А она вновь взяла на себя роль безвольной скандалистки. Мария чувствовала себя отвратительно, и ей очень хотелось взять реванш. Оглядываясь на события прошедших дней, она с ужасом убеждалась, что успела натворить столько глупостей, сколько не делала за все предыдущие годы.

– Теперь я полностью завишу от тебя, – еле слышно промолвила она, но Борис услышал. Он коснулся ее запястья, и она вновь ощутила еще непривычную тяжесть. То был массивный золотой браслет, составленный из пластин, инкрустированных белыми и зелеными камушками. Борис сказал, что это изумруды и бриллианты, но если бы это оказались цирконы, не имеющие никакой ценности, она бы порадовалась не меньше. В глубине души она и полагала, что это цирконы, но проверять не хотелось. Подарок в красной бархатной коробке он преподнес ей этим вечером в честь увольнения.

– Не воспринимай все так трагично, – посоветовал Борис.

– А что мне делать? У меня нет никаких сбережений, рассчитывать не на кого. Я веду себя так, будто сошла с ума!

В ответ он заметил, что иной раз неплохо бывает сойти с ума – для разнообразия. Мария потребовала, чтобы он отнесся к ситуации серьезно. Мужчина рассмеялся. Впрочем, смеялись только его губы – глаза оставались непроницаемыми. Женщина не выдержала и бросила вилку:

– Хватит! Не понимаю, как ты это провернул, но знаю одно – я сделала ошибку. Немедленно начну искать другую работу! Может быть, даже попрошусь на прежнее место.

– А вот сейчас ты в самом деле говоришь глупости, – сказал он. – Зачем тебе работать? Держи.

Он достал бумажник из внутреннего кармана пиджака и выложил на скатерть несколько стодолларовых купюр. Мария гневно подняла глаза и сказала, что это не выход.

– Почему?

– Потому что ты несерьезен. Сегодня даешь деньги, завтра…

– И завтра будет то же самое.

– Но почему? – Она была готова разрыдаться, несмотря на то что вокруг было много народу. – Почему я?

С губ рвались другие вопросы, но как раз их она и не могла сформулировать. Ей хотелось спросить, почему Борис, по всем внешним признакам – влюбленный, порою ведет себя так холодно? Почему он не пускает ее в свою жизнь, умудряясь при этом менять ее собственный образ жизни? И как ему удалось, почти не нажимая, перевернуть весь ее мир? Она впервые встретила такого человека, и ей было страшно.

– Скажи, что будет завтра? – Она с трудом заставила себя говорить спокойно. – Сам-то знаешь?

– Конечно. Завтра мы проснемся где-то в полдень, ты приготовишь завтрак, и я поеду на работу. А потом пойдешь в магазин и купишь продукты, чтобы сделать ужин. В ресторан не пойдем – надоело. Честно говоря, – он выудил из помявшейся пачки последнюю сигарету, – я пристрастился к ресторанам потому, что жил один. На самом деле предпочитаю домашнюю кухню.

Мария опустила ресницы – он ждала не такого ответа. Каждое слово звучало внушительно, солидно и, казалось, не нуждалось в пояснениях… Но ей нужно было что-то иное.

– И это все?

– Чего тебе еще нужно?

– Не знаю, – она провела ладонью по щеке и очень удивилась, обнаружив, что не плачет. – Я тебе доверилась, а ведь совсем тебя не знаю.

– Так узнаешь.

– Да? – Мария пытливо смотрела ему в глаза. – Я не уверена в этом. А ты разве знаешь меня? Почему ты меня предпочел другим? Ради чего собираешься содержать? Ты даже не знаешь моей фамилии. Не знаешь, сколько мне лет…

– Двадцать семь?

Она нервно рассмеялась:

– Тридцать. Но спасибо за комплимент. О тебе я тоже знаю немного. Правда, ты дал мне визитную карточку. Мы с тобой несколько раз занимались сексом, ходили в рестораны, даже купались в речке. Но это все. Так люди не сходятся!

– А как сходятся? – меланхолично возразил он. – Ты придумала какие-то правила и считаешь, что иначе нельзя. Уверяю тебя – в этой жизни все и намного проще, и куда сложнее, чем ты думаешь.

Мария все еще смотрела на купюры, не решаясь к ним прикоснуться. Две ее зарплаты – он запросто выложил их на скатерть.

– Мне кажется, – сказала она, – ты сошелся со мной от безысходности. Просто никто другой не подвернулся.

– Глупости.

– Нет! Я вижу, чувствую.

– Ни черта ты не видишь, – Борис вовсе не сердился – он все еще демонстрировал свою лягушачью улыбку, и с каждой минутой она казалась все более деланной. – Хотелось бы знать – что творится у тебя в голове? Только что сама сказала, что тебе тридцать лет. Пора бы кое-что понимать.

– А сколько тебе?

– Побольше. Так, – он перегнулся через стол и неожиданно больно сжал ее горячие пальцы. – Кажется, я кое-что понял. Ты порядочная женщина, так?

Мария в недоумении заморгала – фраза оказалась уж очень странной.

– Ты хочешь выйти замуж?

– Я не… Я… – Она попыталась высвободить руку, но это не удалось – хватка стала еще более цепкой. Мария подняла глаза и со слезами ответила: – Я не говорила об этом!

– Но думала?

– Что ты!

– Перестань!

Ее рука мгновенно оказалась на свободе, и женщина судорожно сжала затекшие пальцы.

– Замуж, – растерянно повторила она. – Да я и не думала об этом. Мы знакомы всего несколько дней. Замуж!

Она нервно засмеялась, но сама испугалась звука своего голоса – он прозвучал очень неестественно.

– Я ведь не об этом… Меня пугает, что теперь нет работы, а сколько я себя помню – всегда содержала себя… А насчет брака…

– Ты хочешь замуж или нет?

– Почему ты спрашиваешь? – с замиранием сердца ответила она. – Не знаю. Не хочу, наверное.

– Врешь!

– Господи… – Мария чувствовала себя так, будто сидела не на стуле, а на палубе корабля, попавшего в шторм. Она с трудом сохраняла равновесие. – Я уже была замужем, и дело кончилось разводом. Думаешь, что я примитивная дура, которой жизнь не в радость без обручального кольца?!

– Так да или нет?

Его голос звучал жестко, и она была готова поклясться – в нем была ненависть. Никакой нежности, ни намека на любовь – он бросал слова сквозь зубы, будто его к этому принуждали.

– Нет, – ответила она наконец и была уверена, что это единственный правильный ответ. – Я слишком взрослая для того, чтобы на что-то надеяться.

– То есть?

– Если мы поженимся официально, то не станем более близки, – твердо сказала Мария. – Сперва нужно приглядеться друг к другу. И потом… Я вообще не уверена, что хочу опять выйти замуж.

– Очень мило, – издевательски заметил он. – То есть, никакой ответственности, так? Погуляешь со мной, сколько захочется, потом пошлешь к черту?

– Не понимаю, – женщина в отчаянии растирала ноющие виски. – Ты ведь тоже был женат и сам говорил, что бывшая жена тебя обокрала. И я не хочу, чтобы ты думал обо мне так же!

– Тогда представь, что я идиот. Что ты мне кажешься в самом деле порядочной женщиной. Что я хочу нормальную семью. У нас будут деньги, хорошие отношения, может быть, еще и дети. Неужели ты не хочешь детей?

Мария видела, как он копается в пустой пачке из-под сигарет, комкает ее, отшвыривает в сторону и знаком подзывает официанта. Она встала:

– Расплатись, и поедем домой. Я не могу тут больше сидеть. На нас смотрят.

На них в самом деле уже начинали поглядывать – в последние минуты парочка неоднократно повышала голос. Борис бросил на стол деньги, сгреб доллары и сунул их Марии в карман:

– Бери. Для чаевых это слишком много.

Женщина вышла на улицу и остановилась, зябко обхватив себя за локти. Ей только что сделали предложение, причем в очень категоричной форме, а она… Она совсем не была этому рада.

– Безумие, – проговорила она в темноту. – Так не бывает.

* * *

Он отвез ее домой – даже не обсуждалось, где они проведут ночь. У него дома Мария еще ни разу не была, даже понятия не имела, где он живет, в каких условиях, с кем… Борис улегся в ванну, женщина заварила чай. Никогда в жизни она бы не поверила, что может быть такой несчастной после официального предложения руки и сердца. Время от времени она подходила к закрытой двери, за которой светился свет и глухо шумела горячая вода, прислушивалась и на цыпочках исчезала. Ей было не по себе.

«Неужели он говорил среьезно? Быть не может. Мы знакомы… Всего пятый день! До чего я дошла! У меня в доме практически незнакомый человек, я ничего о нем не знаю, кроме того, что он мне симпатичен, имеет дачу, машину, много свободных денег… И еще – почему-то хочет на мне жениться».

Шум воды в ванной смолк. Она запахнула на груди полы халата и выключила вскипевший чайник. На кухню заглянул раскрасневшийся Борис.

– Еще не спишь?

– Как видишь.

– Опять мрак кромешный? – Он подошел сзади и ласково обнял ее за плечи: – Скажи, почему ты всегда в депрессии? Кажется, я делаю все, чтобы тебя развеселить.

Мария поправила массивный браслет и снова задумалась о том, стоят ли эти камушки так дорого, как говорил любовник.

– Ты против брака – и не нужно, – продолжал он, прижимаясь всем телом к ее спине. – В конце концов, мы взрослые люди. Наверное, я в самом деле плохо тебя понимаю. Ты человек серьезный.

Мария слабо улыбнулась – ей было не очень приятно слышать, что она более серьезна. Это как будто прибавляло ей лет.

– Будем жить так, – продолжал он, тихонько целуя ее шею под завитками волос. – Если хочешь, конечно.

– Хочу, – тихо ответила она. – А где?

– Как?

– Здесь? У меня? – Она обернулась и пригладила его мокрые волосы, стоявшие торчком. – А где ты жил до сих пор? Ведь не на той ужасной даче?

Борис засмеялся:

– Конечно, нет. Надеюсь, я еще не выгляжу завшивевшим! У меня есть квартира – я купил ее уже после развода. Но сейчас там нельзя жить.

– Почему? – удивилась Мария и услышала, что квартира хотя и большая, находится в престижном районе, но требует капитального ремонта, так что для них будет лучше, если какое-то время они перебьются здесь. Женщина лукаво улыбнулась:

– Все-таки бомжуешь? Я так и знала.

– Откуда?

– А ты редко переодеваешься. Где у тебя квартира?

Тот назвал один из бульваров Садового кольца, Мария недоверчиво покачала головой:

– Сколько же она стоит?

– Около двухсот тысяч долларов, – хладнокровно ответил он. – Не веришь? Я купил ее за восемьдесят тысяч, но ты бы видела, в каком она была состоянии… Нет, я и эти-то деньги отдал с трудом. Сейчас приезжаю туда, прикидываю, во сколько обойдется ремонт… И знаешь, каждый раз становится страшно. Уж лучше, думаю, перепродать ее и заработать на этом хоть тысяч десять… Связываться с ремонтом – не для меня. Да и потом, она уже сейчас обходится мне слишком дорого. Приходится выкладывать денежки за всякую чепуху – квартплата, замена труб, бог знает что еще… Дом уж очень дорогой, так что мне вовсе не улыбается залить соседей внизу – там уже сделали ремонт.

– Зачем же ты ее купил?

Борис сообщил, что сделал этот опрометчивый шаг в надежде, что сумеет выгодно вложить деньги и, отремонтировав помещение, перепродать его. Но у него нет настроения этим заниматься.

– А сколько это может стоить?

– Если не выделываться с элитными материалами и обойтись без дизайнера – тогда около восьмидесяти долларов за квадратный метр. Это работа и расходные материалы, типа цемента и затирок. Ну, а если учесть сантехнику, электричество, поменять окна и двери, не поскупиться на паркет и ковровые покрытия…

– Так сколько же? – спросила всерьез увлеченная Мария.

– Наверное, тысяч тридцать. Это как минимум. Но у меня сейчас таких денег нет, то есть, нашлись бы, но…

Женщина всплеснула руками:

– Ты каждый день просаживаешь на рестораны бешеные деньги! Неужели так сложно подсчитать свои расходы и немножко ужаться! В самом деле, ты бы заработал на этой квартире столько, что…

– Да брось!

– Ты как ребенок, – она возбужденно мерила шагами кухню. – Я сразу поняла, что у тебя с деньгами плохие отношения.

– Еще бы – ты же бухгалтер!

– Нечего смеяться. Стоило только взглянуть на твою дачу! Насколько я поняла, ты давно бы мог привести ее в порядок. И тогда она бы стоила куда больше! А квартира… Просто нет сил слушать, как она запущена, и при этом обедать с тобой в ресторанах. Прикинь – сколько ты переплачиваешь за посредственную кухню?

Он развел руками:

– Я не повар. Откуда мне знать, сколько это стоит?

– Хорошо, – Мария резко остановилась. – Я сама буду закупать продукты и готовить. Если тебе в самом деле нравится домашняя кухня… Все будет, как ты хочешь. Но я не допущу, чтобы ты платил в ресторанах за каких-то подонков…

– Кого ты имеешь в виду?

– Твоего приятеля с плоской мордой!

Борис расхохотался и сказал, что этот приятель – один из самых порядочных людей, которых он знал за свою жизнь, а если тот любит закусить – это не такой уж грех. Мария стояла на своем – теперь она ясно видела, что Бориса попросту используют, и ей было обидно.

– Так ты никогда не разбогатеешь, – выкрикнула она. Впервые женщина принимала чужие проблемы так близко к сердцу – как если бы Борис в самом деле стал ее мужем. – Тебе за тридцать, а ты никак не угомонишься! У тебя дача в хорошем месте, но в ужасном состоянии, квартира, из которой можно сделать конфетку. Посмотри, как я живу! У меня квартирка крохотная, да и район не то чтобы очень… Но все-таки у меня уютно. Ты сам сказал. А тебе нигде нельзя жить!

– Но если все продать…

– Продать и тут же промотать на рестораны? – Она подошла к нему вплотную и вновь пригладила почти высохшие черные волосы. – Опомнись! Завтра ты повезешь меня туда, хорошо? Я хочу сама все увидеть – и понять.

Борис ответил, что это не составит для него никакого труда. Напротив – ему даже хочется, чтобы кто-то высказал свое веское мнение насчет недвижимости, которой он обладает. Ночь прошла безмятежно – он глубоко и ровно дышал во сне, а женщина, неподвижно лежа рядом, представляла себе картины их будущего. Конечно, сегодня она погорячилась. Не нужно было так резко отказывать. Насчет его несерьезности все было сказано правильно. Не надо показывать, что она рада любому предложению. Но… И «нет» говорить не стоило.

Наутро он в самом деле отвез ее посмотреть квартиру. Мария прошлась по комнатам, оценила метраж, высоту потолков, с неудовольствием осмотрела проржавевшие водопроводные трубы, пожалела, что не надушилась посильнее, когда учуяла слишком явный запах из канализации… Борис, стряхивая пепел на щелистый серый паркет, следовал за нею и подавал реплики. Время от времени откуда-то являлся дряхлый старик и вставлял свои замечания. Наличие жильца в квартире явилось для Марии неожиданностью. На ее тихий вопрос – кто это такой и что он тут делает – Борис ответил, что поселил тут этого несчастного пенсионера, чтобы тот хоть как-то приглядывал за порядком.

– Я даю ему мелочь на хлеб и молоко, – сказал он, выводя женщину и плотно прикрывая за собой дверь. – У него нет никого, кроме меня.

«Очередная благотоворительная акция, – Мария оглянулась на высокую двухстворчатую дверь. – С этим я быстро покончу».

Но, разумеется, ничего вслух не произнесла.

Глава 13

Несколько дней после этого визита Мария ходила сама не своя. Она часто о чем-то задумывалась и пропускала мимо ушей обращенные к ней вопросы, так что Борис даже забеспокоился, не больна ли возлюбленная? Та отвечала, что скучает от вынужденного безделья.

– Ты работоголик? По мне, лучше бы и вовсе не работать, – удивлялся тот.

– Да ты и не надрываешься, – буркала она себе под нос.

В самом деле, никак нельзя было сказать, что Борис переутомляется в офисе. Уезжал он туда к двум часам дня, возвращался в самое неожиданное время – то в пять, то в шесть, то к полуночи, – но неизменно был бодр, свеж и замученным не выглядел. Наступили жаркие, томительно-раскаленные дни, Мария задыхалась, целыми днями сидя в квартире, не решаясь высунуть нос на улицу. Ходила только в магазины за продуктами. Борис являлся вечером – все такой же свежий, веселый, довольный жизнью. Казалось, на нем даже вещи не мялись, будто на это тело действовали иные законы физики. Он брал возлюбленную и увозил ее куда-нибудь развлекаться. Они побывали в кино на новом американском фильме. Картина очень понравилась женщине и страшно раздражила мужчину, который заявил, что кино нынче в упадке. Несколько раз заглядывали в разные рестораны, в одном из которых снова обедали с плосколицым. Мария, увидев его, обиделась, что ее не предупредили о встрече, и хотела даже уйти… Но все-таки осталась – какое она имела право портить бизнес? Кстати, и плосколицый – так она продолжала его звать про себя, не желая употреблять редкостное имя Валерьян Тимофеевич, – не показался ей таким уж противным. Он отпустил пару-тройку забавных шуточек, сделал Марии комплимент и спросил Бориса, когда свадьба – ведь он должен заготовить подарки? Тот отшучивался, что невеста еще не согласна, а Мария с притворным раздражением отмахивалась от них, утверждая, что это пустые разговоры и, конечно, ни о какой свадьбе речи быть и не может.

Однако она была неискренна, когда произносила эти гордые слова. На самом деле в последние дни она только о свадьбе и думала – и это событие казалось ей все более близким и реальным. Тот шок, который пережила женщина, услышав предложение, постепенно сменился спокойной, глубокой уверенностью в своем могуществе. Как она приобрела власть над этим мужчиной – Мария не понимала, но что эта власть, безусловно, существует – было неоспоримо.

– Ну так когда под венец? – допытывался толстяк. – Надо кому-то взяться за этого оболтуса, а то он закончит в подворотне!

И шутливо трепал Бориса по спине, делая вид, что желает его отшлепать. Мария принужденно улыбалась, подсчитывая про себя стоимость ужина. Слова, произнесенные толстяком как бы в шутку, больно ее задели, и дома она заявила, что хочет очень серьезно поговорить.

– Я не знаю, какие у тебя доходы, – твердо сказала она, – но так транжирить деньги нельзя. Я видела твою квартиру, дачу… Это немыслимо. Ты живешь, как будто завтрашнего дня не будет! Подумай, ведь твоя недвижимость пропадает… В таком виде, в котором все это существует сейчас, тебе никто не даст настоящей цены! Вместо того чтобы шататься по ресторанам, ты должен заняться ремонтом!

– На какие же деньги? – лениво заметил Борис, скидывая туфли и вешая в шкаф летний пиджак. Их вещи давно висели рядом – он понемногу перевез к Марии все самое необходимое.

– Ну, по-моему, такой вопрос не должен тебя волновать.

– Ты ошибаешься, – он с наслаждением вытянулся поверх покрывала и взял газету. Сцена получалась совсем семейная – муж пытается читать, жена старается навязать ему свое мнение… Марии начинало казаться, что они живут вместе уже очень давно, и это придало ей еще больше упорства. Женщина уже почти агрессивно доказывала, что деньги на ремонт всегда можно найти – только за последнюю неделю, по ее подсчетам, Борис истратил в ресторанах весьма кругленькую сумму! Если пустить эти деньги в дело, то они окупятся, а с кабаками нужно немедленно завязывать!

Борис слушал ее, обмахиваясь газетой, и, когда она замолчала, чтобе перевести дух, заметил, что недурно бы завести кондиционер.

– Да ты что – шутить собираешься? – оторопела женщина. – Тогда мне и подавно ничего не нужно! В конце концов, квартира не моя. А жалко! Ведь из нее можно было сделать конфетку! Если для тебя она слишком велика, то ведь всегда можно продать! Ну, хотя бы трубы там заменить, батареи – ведь все ржавое! Следующая зима может стать для них последней, и что тогда? Ремонт обойдется тебе еще дороже, а подумай о соседях…

Борис накрыл лицо раскрытой газетой и, глухо шелестя бумагой, ответил, что Мария абсолютно права – до такой степени права, что и продолжать разговор не стоит. Тем более денег у него все равно нет. Насчет же ресторанов она может не беспокоиться – он тратит куда меньше, чем прежде, до знакомства с нею, что удивительно…

– Обычно, когда у меня появлялась новая знакомая, расходы всегда увеличивались, – признался он, выглядывая из-за своего бумажного укрытия.

– Ну еще бы! – раздраженно ответила та. Упоминание о предыдущих «знакомых» тоже не улучшило ей настроения. – Так оно и полагается. Это на этот раз попалась такая дура, переживает за твои деньги! Сама не понимаю, зачем мне эта морока? Ведь я ничего с этого не имею, только порчу отношения… Куда легче было бы обдирать тебя потихоньку как липку, а потом бросить!

– А ты думаешь, я ничего не вижу? – Борис поманил ее к себе и, когда женщина присела на постуль, жарко поцеловал в шею. Она слегка поежилась от прикосновения его щеки – к вечеру Борис снова зарастал щетиной, и если не брился на ночь, то наутро женщина рассматривала на лице следы раздражения от его поцелуев.

– Я все вижу и ценю твое отношение, – сказал он, поглаживая ее плечи. – Только зачем так убиваться? Все сделаем потихоньку. Не сразу. Ты же видела – я уже пытался начинать там ремонт, в одной комнате, но потом деньги потребовались на другое, да и надоело. У меня нету этой жилки, я не домосед…

– Я могла бы сама заняться ремонтом, если тебе некогда и не хочется, – Мария упорно смотрела в сторону, делая вид, что не замечает его все более настойчивых ласк. – Все равно не работаю. А раз нет денег… Продал бы ты свою несчастную дачку – вот и деньги. Все равно участочек такой крохотный, что ничего хорошего там не построишь. Обустраивать его – только зря разоряться.

Борис даже обиделся. Он сказал, что участок дорог ему как память.

– Никогда в жизни его не продам!

– Это нерациональное вложение средств.

– Не все поддается расчету! – вспылил мужчина. – Например, воспоминания!

– Извини, – ей удалось взять себя в руки, но обида осталась. Он не желал, не соглашался ее слушаться. Эта дача вызвала в ней отвращение, и она даже не понимала, отчего. Клочок земли, старый дом, первобытный уровень удобств… Все это не причина для того, чтобы возненавидеть дачу всеми силами души, а она ее ненавидела.

– Я могу не обращать внимания на твои расходы, – она с деланным безразличием прикрыла глаза. – Могу вообще… Что ты делаешь?!

Мария нервно рассмеялась, сделала попытку освободиться из его объятий и тут же притихла. Эти минуты были самым ценным, что появилось в ее жизни вместе с Борисом. Когда он обнимал ее, ей казалось, что в крови начинает течь густой сладкий яд, парализующий волю, ум, чувства – отменяющий ее личность, полностью подчиняющий ее другой…

– Как паук, – пробормотала она, опуская отяжелевшие веки.

– Что? – Борис слегка ослабил объятья.

– Ты держишь меня, как паук муху…

– Ну и сравнение, – он снова положил голову ей на плечо, предусмотрительно сдвинув халат в сторону – чтобы касаться губами ее горячей кожи. – Ты хоть раз видела, как паук хватает муху?

– Да, в детстве… – задумчиво ответила она. – Это было похоже на танго…

* * *

И в самом деле, сцена была весьма впечатляюще обставлена. Русоволосая девочка, притаившаяся на балконе среди ящиков с цветами. Между прутьев балконной решетки – паутина. Новенькая, с иголочки, паутина, искрящаяся на солнце. От нее куда-то за перила уходила сигнальная нить – Маша сверилась с учебником биологии, чтобы правильно ее назвать. На том, невидимом конце, где-то за перилами, выжидал паук. Он ждал, когда паутина особым образом содрогнется, намотав на лапку кончик нити. Маша осторожно коснулась паутины ногтем и отдернула руку. Вот и крохотный паучок – он упал, впитывая в себя нить, присмотрелся к ловушке и, поняв, что это был обман, жертвы нет, тут же исчез в своей западне. Маша затаила дыхание, сделала повторную попытку, но поняла – паук не так-то прост. Он даже не шевельнулся в своем убежище, и напрасно девочка теребила клейкие невесомые нити паутины. Она снова вернулась к книге, которую все это время держала на коленях, изредка поднимала глаза, рассматривая медленный ход облаков в безмятежном горячем небе. И вдруг вскочила – книга выпала у нее из рук вниз страницами и встала горбом.

В паутину попала муха. Огромная синеватая муха, с толстым, металлически сверкающим телом. Она отвратительно, истерично жужжала, пытаясь вырваться из паутины, но запутывалась все болеше. Иной раз казалось – она вот-вот разорвет путы: в кружевном плетении появлялись прорехи, Маша, замерев, переживала за сатанинский труд крохотного паучка… И тут перед нею предстала сама правда жизни – ничем не прикрытая, циничная, ослепительная.

Паучок был раз в двадцать меньше мухи, но действовал спокойно и решительно. Мгновенно отличив правдивое содрогание паутины от ложного – вероятно, доверившись инстинкту, впитанному с белком матери, родившей его паучихи, – он бросился вниз, подстраховавшись канатиком, выпущенным из брюшка. Много лет спустя Мария как-то увидела, как падают с тарзанки в парках развлечения, и точно так же у нее замерло сердце – она сразу вспомнила паучка. Он бросился к мухе, побегал вокруг да около, оценил ее размеры и осторожно прикоснулся к ее крылу, разрывающему паутину. Муха отчаянно завизжала – она была настолько велика, что ее голос действительно больше походил на визг, чем на жужжание. Паучок задумался, затем засуетился вокруг пленницы. Он коснулся одной ее ножки, затем другой и как-то вдруг связал их вместе коротеньким обрывком паутины. Муха снова завизжала, и Маша, прижав ладони к груди, замерла в ожидании. Ничто не говорило о том, что паук сильнее, ничто не свидетельствовало о его превосходстве… Но в каждом его движении победа была предсказана – девочка чувствовала это.

Вскоре все ножки мухи были связны, и Маша поняла, что близится конец. Паук вовсе не стеснялся зрительницы. Он не обращал на девочку никакого внимания и суетливо бегал вокруг мухи, все крепче и теснее стягивая ее паутиной. Жужжание становилось все более надрывным – жертва уже не пыталась вырваться, она даже не звала на помощь – потому что кто мог ей помочь? В ее пронзительном голосе звучало предельное отчаяние, а паучок, невозмутимый и деловитый, продолжал суетиться, проделывая работу, назначенную ему от века. Наконец муха повисла на краю паутины, связанная по рукам и ногам, опутанная почти невидимой сетью. В ее отчаянном голосе слышались глухие рыдания. Маша не выдержала – она подняла руку, нашарила выпавшую из книги закладку… Нет, она вовсе не жалела эту муху. Она ненавидела мух. Пауки были ей куда милее и приятнее – как-никак это санитары. Не будь их на свете, мухи совершенно бы распоясались, тем более что рядом с домой огромная помойка. Но… Муха была беззащитна. И то, что видела Маша, отчего-то ранило ей сердце. В этом было что-то очень безжалостное и несправедливое. Паутина… Она была беспощадна.

Девочка решила разорвать паутину кончиком закладки, на которой была напечатана таблица умножения. Она протянула было руку… И остановилась. Паук, отдыхавший все это время возле перил, приступил к заключительному акту. Легко, слегка манерно двигаясь вдоль нити, он приблизился к мухе, замер рядом, как исповедник, выслушивающий слова закоренелой грешницы. И, сделав еще одно движение, чувственно обнял свою пленницу. Та забилась, испуская последние, совершенно беспомощные вопли, но паучок не отступал – сжимал ее толстое брюхо в своих слабосильных лапках и нежно, вкрадчиво целовал металлически блестящий хитиновый покров. Маша вскочила, сама того не заметив. Это было… Невероятно. И очень правдиво. Правдиво, как сама жизнь, – и так же цинично. Ничего в ту пору не зная об отношениях мужчины и женщины, палача и жертвы, она инстинктивно чуяла, что наблюдает важнейший акт, который совершают все дети природы: ловушка – отравленный, разлагающий плоть поцелуй – убийство – смерть – инстинкт сохранения рода, направленный на выживание.

Нет, сейчас бы она пальцем не тронула паучка. Он казался ей героем – он побеждал великана, побеждал его безжалостно и ласково, без лишней жестокости, без глупой слащавости. Все было естественно – и непоправимо. Маша зажала рот ладонью. Муха перестала сопротивляться. Еще несколько еле слышных звуков. Содрогание паутины. Затем – тишина. Она ожидала, что паук немедленно сожрет свою жертву, но тот, разом потеряв к ней интерес, бросил ее в сплетениях порванной паутины и вернулся в западню. Поцелуй, так взволновавший девочку, был прерван, как только жертва умерла.

На другой день муха значительно усохла. Паучок питался ее плотью и кровью, время от времени присасываясь к просевшему брюшку. Впустив свой яд, он наладил в ее теле пищеварительный процесс, которого сам был начисто лишен при отсутствии желудка. Маша знала об этом и, наблюдая за паучком, шептала: «Кушать подано!»

Через пару дней тот исчез.

* * *

– Ты молчишь, – Борис продолжал прикасаться губами к ее обнаженной спине. – В чем дело?

– Не знаю, – еле слышно вымолвила она. – Может быть, я молчу, потому что нет смысла ничего говорить.

– Обиделась?

– Нет. Но ты меня не слушаешь.

Он опустил руки, и Мария ощутила жгучее желание – чтобы он снова схватил ее, лишил сил, воли, навязал свои правила. Она обернулась:

– Скажи, может быть, так и надо, что я серьезней тебя? Может, я зря сержусь? Мне тридцать… Я не из богатой семьи. Всегда приходилось работать. Я росла не в очень-то благополучное время… У родителей был счет в сбербанке, но все деньги они потеряли – а ведь копили для меня. Эта квартира досталась от дальнего родственника – дар судьбы. К подаркам я не привыкла. Вообще все складывалось не очень ровно. Вышла замуж – сама не понимаю, зачем и как. Счастлива, в общем-то, не была… Муж меня бросил. Знаешь, я даже не слишком расстроилась.

Она подняла глаза и впервые увидела в его ответном взгляде понимание. Улыбнулась:

– Правда – это всегда не очень весело.

– Выйдешь за меня замуж? – Он уже не пытался к ней прикоснуться, но его взгляд почти ощутимо касался ее кожи. Мария поежилась.

– Ты все о своем… А я боюсь. Впервые в жизни кто-то хочет принимать за меня решения, а я не умею подчиняться.

– Доверься!

– Не могу.

– Так, – он приподнялся на локте и взлохматил волосы. – А я не могу иначе. Пойми – я не деспот, но думаю, что женщина все-таки должна слушаться своего мужчину.

Мария деланно улыбнулась:

– Должна? Никто никому ничего не должен.

– Ты несчастный человек. Ты не можешь расслабиться.

– Могу. Но я не понимаю, почему должна принимать твои правила. – Внезапно ей захотелось заплакать, но Мария тут же вспомнила, что так и не сняла макияж. – Может быть, слишком поздно…

– Для чего?

– Для того чтобы расслабиться и поверить другому… Я не могу.

– А ты попробуй.

– Легко сказать…

– Чего ты боишься? – Он едва касался ее плеч, но взгляд внезапно стал тяжелым. Мария едва вынесла его – в нем были обида и недоверие. – Тебя ни к чему никто не принуждает. Невероятно… Я сто раз доверялся людям, ничего не требуя взамен, а ты! Зовут замуж – тебе, видите ли, страшно. Ничего не просят – а ты всех подозреваешь в корысти!

– Погоди, – перервала его женщина. – Не в замужестве дело. Думаю, для тебя это тоже не имеет большого значения – будем ли мы официально расписаны. Мне не нравится твой образ жизни, а менять его ты не желаешь.

– Только и всего?

– Этого даже слишком много.

И тогда он пообещал, что изменится – ненамного, конечно, не жертвуя своей индивидуальностью. Но если он сможет изменить каким-то неважным принципам – он сделает это лишь для того, чтобы успокоить Марию.

– Кажется, большего ни одна женщина на свете требовать не может, – уже в сердцах произнес Борис. – А ты все еще…

Она не отвечала. Сидела на краю постели, в сгустившихся сумерках, глядя на светлеющий квадрат окна. Восходила луна – иногда она светила прямо на ее постель, и тогда ей снились дурные, тревожные сны. Она вдруг подумала о Насте.

«Если бы она знала! Если бы знала!»

– Ну, так когда?

«Никогда».

– Мне надоело упрашивать.

«Так зачем же ты…» Женщина обернулась, и ее вновь поразило это смуглое лицо – оно исчезало в сумерках, зачеркивалось резкими, глубокими тенями. Внезапно он показался ей похожим на насекомое. «Паук…»

– Или мы по-настоящему будем вместе, – почти угрожающе произнес Борис, – или я увожу вещи. Мне тоже не пять лет, и мне нужна нормальная семья.

– Хорошо, – беззвучно ответила она. – Я согласна.

* * *

Валерьян Тимофеевич автоматически стал свидетелем на их свадьбе. Регистрация состоялась в начале июля. Сперва Мария сомневалась, удастся ли договориться в ЗАГСе насчет таких близких сроков, но жених нажал какие-то рычаги, подольстился, возможно, дал взятку… Она ни во что не вмешивалась. Единственным делом, которое увлекло ее всерьез, был пошив свадебного костюма. Она было хотела соорудить платье, но Борис возразил. Он сказал, что предпочитает брючный костюм.

– Почему?

– Это практичнее. Потом можно будет надеть.

Мария даже засмеялась, хотя в ту пору редко радовалась жизни. Настроение у нее было не свадебное – скорее похоронное.

– Куда же я в нем пойду? – спросила она. – Белые брюки… Маразм.

– Не больший маразм, чем платье, – парировал он.

– С чего это вдруг ты стал таким экономным?

– Женюсь.

– Да ведь не впервые!

Они часто обменивались подобными колкостями – Мария успела привыкнуть к этому тону и уже не пугалась. В конце концов, это не она настаивала на узаконенных отношениях – сам Борис требовал этого. Ее родители, извещенные о повторном браке дочки, перепугались куда сильнее, чем она сама. Мать паниковала так, что Мария чуть было не переменила решения.

– Зачем тебе это?

– Как зачем? Зачем вообще люди женятся? – возражала слегка сбитая с толку невеста. – Почему ты против?

– Я не понимаю! Ты уже не девочка, пора бы задуматься… Что хорошего вышло в первый раз? Теперь повторяешь…

Мария гневно дергала плечом и говорила, что не собирается никому отдавать отчета в своих поступках. Да, она в самом деле давно уже не девочка и тем самым, кажется, вполне заслужила некоторую самостоятельность.

Но мать начинала плакать медленными жалостными слезами, и женщина, котора считала себя вполне взрослой, мгновенно становилась маленькой девочкой и ластилась к родительнице:

– Мамочка, зачем… Ты же совсем его не знаешь!

– А ты-то знаешь?

Мария опускала ресницы и ответа не давала. Борис торопился – она медлила. Он настаивал – она молча сопротивлялась. Все шло по плану, но этот план составляла не она. Это ее тревожило.

– Мамочка, не переживай. В конце концов, в этой стране еще существует развод.

– В том-то и дело, что не существует, – мать вытирала щеки и с мольбой вглядывалась в лицо дочери. – Неужели ты не понимаешь?

– Да чего?

– Я верила, что ты серьезно относишься к браку. Первый блин комом – бывает. Но этот твой Борис… Ты могла бы отнестись немного серьезнее… Подумай – а вдруг придется расстаться? Он не кажется мне хорошим человеком…

И тут Мария вскакивала. Она до крови, до ссадин кусала губы, стараясь удержать на них слова, которые так и рвались наружу. Да, ее родителям хотелось бы, без сомнения, чтобы она навеки осталась в одиночестве. Ведь это удобно – ох, куда как удобно! Никаких проблем! Никаких внуков! Дочь-монашка, работяга, заезженная кляча! Мария подозревала, что ее мать, такую же загнанную, посеревшую от бытовых проблем женщину, которой на глазах становилась она сама, чрезвычайно возмущало, что дочь вдруг переменилась. Обрела счастье, потеряв волю. Обрела женственность, утратив самостоятельность. Стала тем, чем так и не сумела стать мать, дожив до пятидесяти с лишним лет.

– Я счастлива с ним, – жестко говорила Мария, вглядываясь в серые глаза матери – очень похожие на ее собственные.

– Нет. Он тебя подавляет.

– Не вздумай становиться между нами!

– Хорошо, – шепотом отвечала та, поднимаясь с кровати и как-то брезгливо оглядывая это ложе, на котором, как легко было догадаться, и протекал скоропалительный роман. – Я не буду вмешиваться. Но запомни: если он тебя бросит, не стану утешать.

– И не нужно!

– Господи, – мать обернулась и в последний раз оценила изможденное, искаженное яростью лицо дочери.

– В самом деле, зачем я впутываюсь… Мы придем на свадьбу. И подарки подарим. Главное… – Ее губы дрогнули: – Не делай глупостей.

И когда Мария спросила, с чего это кто-то взял, что она способна на глупости, мать ответила, что Борис слишком смазлив.

– Мне не верится, что он в тебя влюблен.

– А мне и не нужно, чтобы он был влюблен, – холодно ответила та.

– Что же тебе нужно?

Мария отшвырнула белый шелковый костюм – сегодня она впервые его примерила, и на нее произвело неприятное впечатление то, что в нем она выглядела старше. Почему – она сама не понимала. Ведь, казалось, белый цвет должен был пойти к ее бледному, правильному лицу, к светлым глазам… Но, глядя на себя в зеркало, женщина возмущалась – ее попросту изуродовали!

– Мне нужна нормальная семья, – сказала она. – Ребенок. Возможно – двое детей. Мне нужно, чтобы я не боялась опоздать на работу. Я ненавижу, когда звонит будильник. Когда нужно вскакивать и помнить о том, что если ты сама себе не поможешь, никто тебе не поможет.

– И он даст тебе это?

– Даст, – ответила дочь. – Я это знаю. Уверена. Он – настоящий мужчина.

* * *

Мать сама предоставила ей кольца для бракосочетания. Они были фамильными. Одно, разрезанное, когда-то принадлежало двоюродной бабушке. Ее судьба была драматична и достойна описания, но никто никогда даже не заинтереосвался этой высохшей старушкой, пережившей то, что мало кому под силу. Она родилась под Астраханью, вскоре после Кровавого воскресенья. Лет в девять заболела чахоткой, переняв ее у отца – сельского учителя. Во время гражданской войны ее, двенадцатилетнюю девочку, изнасиловал разъезд казачьей дивизии. После этого девочка повредилась в уме. Однако когда ей исполнилось двадцать пять лет, она вышла замуж. Муж умер. Обручальное кольцо она нашла случайно, перекапывая огород под картошку. К тому времени венчаться ей было не с кем, но кольцо она все-таки носила, не снимая, и сняли его только после смерти, надпилив. Мария знала всю эту историю и потому надевала перепиленное кольцо с каким-то трепетом.

– Почему ты не дала мне его в тот раз? – спросила она мать. – Ведь тогда мы купили кольца в магазине для новобрачных.

– Ну и что?

– Ты видишь какую-то разницу между тем браком и этим?

– А ты – нет?

Мария хотела было ответить, что, по ее мнению, это плохая примета, но все-таки промолчала.

Борису для бракосочетания выдали столь же старую семейную реликвию. Это массивное, красноватого золота кольцо с истертым рубином когда-то принадлежало прадеду Марии. Он выиграл его в лотерею, в конце девятнадцатого века. Регистраторша в ЗАГСе удивлялась, видя, какие украшения положили на символическое белое блюдо новобрачные. Мария и сама была озадачена – она то и дело оглядывалась на родителей, на свидетелей. Ей было не по себе из-за колец. Она ругала себя – где была ее голова, чтобы надеть на палец такое… И о чем думала мама? Хотела отравить ей праздник? Еще раз напомнить, что жизнь – не такая уж легкая штука, какой пытается ее выставить Борис? «А я только-только стала об этом забывать!»

– Ну, поздравляю!

Валерьян Тимофеевич крепко, не по-галантному пожал ей руку, и Мария внезапно расплакалась. Мать вздрогнула, отец стушевался. Борис вертел на пальце кольцо, которое было ему чересчур велико и норовило упасть.

– Не понимаю, – еле слышно вымолвила она, глядя на свой окольцованный палец.

– Чего не понимаешь?

– А ничего, – ответила она новоиспеченному супругу. – Как все это случилось? Неожиданно. Я даже не предполагала…

– Но сама же хотела устроить жизнь!

– Да… Но не так. – Мария огляделась по сторонам. Казенная обстановка комнаты, где регистрировались браки, угнетала ее до тошноты. Нет, все было куда как неромантично. Даже хуже, чем во время первого бракосочетания. Тогда она даже не поняла, что над нею проделали, пришла в себя лишь после брачной ночи, слащавых поздравлений, прикосновения вышитого серебром черного платья, прилипшего к потной груди… Это платье, для контраста с белым, ей сшили для второго дня свадьбы. Тогда полагалось позвать самых близких родственников. Мария чувствовала себя отвратительно. Ей было противно все – и затянувшаяся ночь, и свое удивление, когда она обнаружила, что муж ей противен, и его храп – впервые рядом с нею дышал во сне мужчина. А потом – розовый махровый халат в красных сердечках, и тревожный голос матери:

– Ну как?

А что она могла ответить? Вот и сейчас, глядя по сторонам, она не понимала, что с нею сотворили. Натыкаясь на взгляд Бориса, женщина замирала и тут же опускала ресницы.

– Что с тобой?

– Ничего.

Валерьян Тимофеевич – образцовый шафер – суетился вокруг, подавал налитые бокалы с шампанским, Мария покорно пила, удивленно вглядывалась в лицо новоиспеченного мужа… Мать с отцом переживали.

– Ты рада?

– Да.

– Боря, – мать глядела на него с мольбой. – Она такая хрупкая! Береги ее!

– Будьте уверены, – отвечал зять, совершенно сбитый с толку. Валерьян Тимофеевич был невозмутим.

– Мам, это нужно было говорить первому мужу, а второму-то уж – ни к чему, – заметила Мария.

И когда мать попросила ее не шутить подобными вещами, Мария очень серьезно ответила, что вовсе не шутит.

Глава 14

– Настя тут больше не живет, – как-то очень воодушевленно сообщила женщина, снявшая трубку. – Она теперь у своего жениха.

У Марии чуть не вырвалось возражение, что это невозможно, потому что, по словам Насти, ее жених погиб. Но она вовремя сдержалась. Ничего удивительного, что девушка за какой-то месяц успела сменить сердечные привязанности – ведь она сама умудрилась не то что влюбиться, а официально выйти замуж.

– Нельзя ли получить ее новый номер? – вежливо спросила она.

Через две минуты она уже говорила с самой Настей. Та, узнав голос, очень обрадовалась:

– А я-то думала, мы с тобой никогда уже не поговорим! В последний раз я, наверное, была чуть-чуть не в себе…

– Потому я и звоню. Хотела узнать, как ты поживаешь. Твоя мама очень счастлива, – Мария не сумела удержать улыбки. Все, что кажется трагичным двадцатитрехлетней девушке, может в самом скором времени стать совсем незначительным. В том числе и утрата любовника.

– Мама? – удивилась Настя. – А почему?

– Она сказала, что ты собралась замуж.

Последовало короткое молчание, а затем Настя еще более удивленно и даже разгневанно опровергла эту версию.

– Она так думает, потому что я переехала к одному знакомому. Но мы с ним… Мы как брат и сестра.

Последние слова девушка произнесла как-то застенчиво, будто не рассчитывая, что ей поверят. Мария и не поверила.

– Нет, правда, он удивительный тип, – с нервным смешком сказала Настя. – Мы ровесники, и знаешь, мне начинает казаться, что он мой родственник. Я действительно живу в его квартире, но мы… Хотя ты не веришь.

– Брось, что ты, – все еще посмеивалась Мария. Она решила, что девушка выдумала эту историю, чтобы как-то прикрыть то, что забыла прежнего возлюбленного. – Всякое случается. Кстати, у меня все с точностью до наоборот. Я вышла замуж.

Настя ахнула и в первую секунду не нашлась с ответом. Потом осторожно спросила – не шутка ли это? Как можно так быстро выйти замуж? Они виделись совсем недавно, и тогда Маша ни слова не сказала о своих планах.

– Ну, теперь и ты можешь мне не поверить. Хотя у меня в паспорте все ясно обозначено.

– Ну и дела… – протянула девушка. – Случается же у некоторых… Я уже и думать перестала о том, чтобы обзавестись семьей.

«Неужели не врет? – усомнилась Мария. – Она еще слишком молода для подобных мыслей».

Решение позвонить Насте пришло как-то само собой. Уволившись с работы, выйдя замуж, женщина еще острее, чем прежде, ощущала отсутствие подруг. Нет, теперь ей не приходилось коротать вечера в одиночестве – рядом был любящий, хотя зачастую слишком усталый для нежностей супруг. Но даже самая влюбленная новобрачная на свете иногда хочет поболтать с подружкой. Хотя бы затем, чтобы похвастаться. С мамой откровенного разговора не получалось – та наблюдала за новым зятем с каким-то испугом. Марии порой казалось, что она воспринимает его как какое-то аномальное явление и не доверяет его реальности. Тогда женщина и вспомнила о Насте.

– Я тебя поздравляю, – сказала девушка. – Ты переехала?

– Нет, пока живем у меня. Заглянешь как-нибудь? Кстати, запиши мой мобильный телефон, я его тебе, кажется, не давала. Если соберешься – предупреди хотя бы за час, я что-нибудь приготовлю. Только лучше приезжай днем, когда муж на работе. От двух до шести.

Настя засмеялась:

– Теперь верю – ты вышла замуж! Я приеду, делать все равно нечего. Я ведь уволилась.

– И я тоже. Он меня прямо заставил! – с невольной гордостью похвасталась Мария. Она уже научилась извлекать из своего безделья некое удовольствие, пополам с тщеславием.

– Требует, чтобы ты вела хозяйство?

– В общем, нет. Просто ему так было удобнее. Так приедешь?

– Хоть сейчас.

* * *

Встреча была такой сердечной, будто они и впрямь были закадычными подругами, а не виделись до этого всего несколько раз, и то мимолетно. Мария разнежилась и расцеловала Настю. Та, украдкой оглядев ее, пришла к выводу, что замужество пошло женщине на пользу. В ее лице что-то изменилось – оно уже не выглядело таким скучным, застывшим под серой угрюмой маской. Мария расцвела и помолодела почти до неузнаваемости. И первым ее признанием было то, что она совершенно отказалась от алкоголя.

– Мне и раньше это особой радости не доставляло, но нужно же было как-то расслабляться после работы. А теперь ни к чему, и потом… Знаешь, я ужасно счастлива.

Настя печально улыбнулась:

– Значит, с нашим планом ничего не выйдет.

– С каким планом? – изумилась та и, вдруг вспомнив, смутилась. – Ах, ты все про ту несчастную женщину… Нет, я так ничего и не могу припомнить. Скорее всего я случайно столкнулась с нею на улице. Ведь никому не запретишь ходить там, где он хочет.

– Да, – почти не слушая, согласилась Настя. – А все-таки я часто думаю о ней.

– Почему? Ты же ее и в глаза не видела.

– Зато часто о ней думала… Все-таки Николай…

Мария посерьезнела и вдруг стала прежней – собранной, замкнутой, деловитой.

– Мой тебе совет – забудь. Так ты долго не протянешь.

– Мне все говорят – забудь. Родители, Антон – это парень, у которого я живу… Да и я сама себе… Но сказать-то легко. Забыть невозможно!

– Ты его так любила?

Настя отвернулась, предпочтя уйти от ответа. Она оглядела комнату – тут ничего не изменилось, за исключением нескольких деталей, по которым можно было догадаться, что в доме появился мужчина. На столе лежала скомканная пачка сигарет, на спинке стула висели два галстука – уезжая на работу, Борис долго сомневался, который надеть, и наконец, сославшись на невыносимую жару, уехал вовсе без галстука. И почему-то на стуле, прямо на сиденьи, стояла пара ботинок. Мария увидела их и бережно переставила на ковер.

– Они новые, – оправдалась она. – А Боря прямо сходит с ума по красивой обуви. Знаешь, мужики такие кокетки! Хуже нас.

– Ну, не все.

– Брось. Красивые – все. Кстати, показать свадебные снимки? – И Мария поторопилась усадить гостью. Ей почему-то показалось, что девушка собирается распрощаться. Мелькнула мысль, что та явилась в надежде получить ответ на когда-то заданный вопрос. Думать так было неприятно – Мария рассчитывала, что у них завяжутся более теплые отношения.

Она была не совсем неправа. За прошедшие недели Настя слегка успокоилась – во всяком случае прежних истерик не было. Думать о погибшем женихе она, однако, не переставала, хотя и не предпринимала больше никаких действий. Антон даже сам спросил – не нужна ли ей какая-то помощь? Ведь он обещал содействовать, чем сумеет. Может, опять нужно куда-нибудь с ней съездить? Так стоит лишь сказать.

– Ты золотой парень, – с благодарностью ответила она. – Но я ни черта не могу придумать.

Чистякову она больше не звонила. Было совершенно бесполезно рассчитывать на помощь этого малоприятного старика, да и что он мог ей сказать? Позвонила она лишь во Владивосток – с превеликой осторожностью, с почты, чтобы, часом, не узнали ее номер. Спросила, не продвинулось ли дело Николая, не нашли ли кого? Этими вопросами, заданными, как ей казалось, вполне деликатно, она переполошила родственниц покойного, и ей пришлось бросить трубку, когда они непременно захотели знать – кто звонит? Она еще несколько минут сидела в тесной кабинке, где нечем было дышать, и водила пальцем по запотевшему изнутри стеклу в двери. Хотела было перезвонить и на этот раз честно представиться, рассказать о себе… Но не сделала этого. Зачем? Знакомиться нужно было раньше. А кто она сейчас – бывшая любовница, да еще и брошенная любовница… Уж никак не вдова.

«Но почему они до сих пор никого не нашли? – размышляла Настя. – Неужели не было никаких свидетелей? Ведь его зарезали на улице… Не могу об этом думать».

Отчего покончила с собой Чистякова, волновало девушку куда меньше. Скорее ее тревожил образ этой женщины. В нем было что-то странное и неприятное – впрочем, как и в ее отце. Наверняка эта черта была фамильной. В любом случае в момент ее смерти Николая в кафе не было, а если судить по их отношениям, то и виделись они давно.

«Они случайно погибли в одном месяце, – решила наконец девушка. – Какое тяжелое лето! Пережить бы его, а уж там, надеюсь, будет веселее…»

Антон вел себя очень деликатно. Он так и не сделал ни единой попытки к большему сближению, но зато умудрился завоевать полное доверие девушки. Они стали друзьями, и Настя поражалась тому, что, оказывается, может дружить с парнем – да еще с симпатичным парнем, ложиться спать в соседней комнате, совершенно не думая о его объятиях. Мать не поверила в их платонические отношения – Настя сделала попытку в них признаться, но женщина решила то же, что и Мария: та темнит, но это ее личное дело. Главное – дочь успокоилась.

И вот звонок Марии растревожил ее. Она сорвалась с места и теперь ломала голову над тем, не оставила ли, упаси боже, дверь нараспашку?..

– Вот он, герой, – Мария постаралась скрыть свою гордость за мужа под маской иронии. – Пришел, увидел, утащил в ЗАГС.

– Интересный, – одобрила Настя, рассматривая снимки. Ни одна женщина не останется равнодушной к свадебной фотографии, даже если настроение у нее совсем не парадное. – А это твои родители?

– Да. А вот его свидетель. Противная рожа, да? Сперва я его видеть не могла, но ничего не поделаешь: Валерьян – компаньон мужа.

– А чем занимается твоя Боря?

Мария рассмеялась и призналась, что и сама до сих пор толком этого не знает. У него своя фирма под названием «Ренессанс», и, кажется, они попросту чем-то торгуют.

– Хорошо зарабатывает?

– А еще лучше тратит, – Мария убрала снимки в конверт. – Я стараюсь с этим бороться, как умею, но он такой своенравный! Все делает по-своему.

Она могла бы выразиться сильнее, но ей не хотелось сразу же очернить в глазах приятельницы образ своего супруга.

* * *

Мария была счастлива и повторяла себе это каждый день – это была первая мысль, с которой она просыпалась, и последняя, с которой засыпала. Чего было еще желать? Если человеку удается достичь подобного состояния, жаловаться грешно. Но она все-таки жаловалась. Ей казалось, что счастье могло бы быть совсем безоблачным, если бы муж почаще прислушивался к ее советам.

Борис остался таким же беспечным в денежных вопросах, как и до брака. Она даже сомневалась, создан ли он вообще для семейной жизни или продолжает чувствовать себя вольной птицей? Она ничего не имела против того, чтобы муж хорошо одевался, водил дорогую машину – пусть, все это украшает его, и позволяет ей им любоваться и гордиться. Но траты на рестораны не стали меньше, хотя она выбивалась из сил, стараясь готовить как можно вкуснее и оставлять его на ужин дома. Ничего не выходило – чаще всего он звонил ей вечером, когда она еще не успевала отойти от плиты, и заявлял, что захватит ее и повезет куда-нибудь «посидеть». Первые дни после свадьбы она соглашалась. Эти походы в какой-то мере заменили свадебное путешествие – Борис никак не мог уехать из города, сейчас он работал очень напряженно. Потом женщина стала впадать в панику.

– Ты же обещал!

– Ну что я могу поделать? Пригласить Валерьяна или еще кого из партнеров на семейный ужин?

– Почему бы и нет?

– Это не принято, – твердо отвечал он.

Мария возмущалась:

– Кем не принято, где не принято? Что за глупый форс – бросать деньги на ветер! Наоборот, если ты всем докажешь, что умеешь считать деньги, деловые партнеры будут тебя ценить!

Он лишь отмахивался:

– Ты ничего не понимаешь. Судишь по-женски.

– Ну, прости, – обижалась она. – Больше ни слова не скажу.

Но, как правило, не сдерживалась и говорила, да не одно слово, а десятки. Вскоре Борис убедился, что молодая супруга раз за разом отклоняет его предложения «посидеть где-нибудь» и твердо гнет свою экономическую политику. Это ему не понравилось. Произошла первая семейная размолвка, и довольно бурная. Кончилось все слезами Марии и прерванным телефонным разговором. Она пыталась перезвонить уже через несколько минут – звонок не принимали. Она знала, что он видит ее номер на определителе и, значит, сознательно не отвечает. Женщина плакала, сидя за кухонным столом, уткнув мокрое лицо в ладони – как в недобрые прежние времена, когда по вечерам чувствовала себя особенно несчастной – настолько, что бежала выплеснуть свое горе в кафе. «Что изменилось? – спрашивала она себя тем вечером. – Зачем все это? Зачем выходить замуж, зачем влюбляться… Я опять сижу одна».

Приехал он поздно – усталый, угрюмый и какой-то помятый. Мария видела, что его глаза нехорошо поблескивают, и понимала – он очень зол. Такой взгляд появлялся у него редко, и на нее он так глядел впервые. Она старалась взять себя в руки и сделать вид, что ничего особенного не произошло. Это было ошибкой. Муж явно рассчитывал, что она начнет извиняться. Спать легли молча, он даже не прикоснулся к ней. Мария страдала, но боялась ворочаться – Борис давно предупредил, что его сон – дело священное.

На другой день, едва дождавшись, когда муж откроет глаза, Мария признала свою ошибку. Она была неделикатна, позволила себе бестактные высказывания. Он взрослый самостоятельный человек и, наверное, раз ездит по ресторанам и угощает там за свой счет деловых партнеров – значит, в этом есть свой смысл. Он выслушал ее робкие извинения, чуть скривив рот, как будто не верил ни слову, а затем сказал, что надеется – в будущем Маша убедится в его правоте.

Иногда она ругала себя за наивность – как можно рассчитывать изменить взрослого человека? Да еще буквально сев ему на шею. Она закидывала удочку насчет того, что попробует найти работу – хоть на полставки, чтобы тоже уезжать из дома после обеда. Борис категорически отверг это предложение.

– Тебе что – денег не хватает?

– Ну что ты… Наоборот – их никогда не было так много.

Действительно, он предоставил в ее распоряжение свой кошелек и – сколько бы она ни просила на хозяйство – не возражал. У нее появились новые наряды, что, впрочем, было естественно для новобрачной. Борис даже подсказал жене, прежде одевавшейся на вещевых рынках, названия некоторых хороших магазинов, где одевались жены его коллег.

– Зачем тебе быть хуже? Ты будешь лучше!

Мария впервые открыла для себя мир ценников с кругленькими цифрами, очаровательных вещиц, будто нарочно придуманных для того, чтобы свести с ума женщину и заставить выложить деньги… Она сделала несколько покупок, почему-то ощущая себя преступницей, никогда в жизни не тратив столько сразу… Борис все одобрил, и даже Валерьян Тимофеевич, с которым Мария увиделась в тот вечер, заметил вслух, что «Маша сегодня очень хороша». Но ее беспокоил тот же вопрос, который только что задала Настя, – сколько зарабатывает Борис? Она не знала этого, а когда пыталась выяснить, муж отшучивался:

– Сам не знаю. Лучше оставим это в тайне – еще прицепится кто-нибудь.

– Но хотя бы примерно? Не подумай, что я целюсь на твои деньги, мне они не нужны… Но хочется знать!

Тогда он отвечал, что все женщины, наверное, родственницы жен Синей Бороды. Сколько глупостей они творят только потому, что «хотят знать»! И она умолкала, снова чувствуя, что почва ушла у нее из-под ног.

* * *

– Я очень счастлива, – сказала она Насте, допивавшей кофе. – Правда, очень.

– И это заметно, – та перевернула чашку, тут же подняла ее и поинтересовалась узорами, сложившимися из кофейной гущи. Ее мать проделывала подобные действия после каждого завтрака и порою даже весьма удачно предсказывала будущее. Сейчас Настя пожалела, что не выучилась этому полезному искусству – она так устала от неизвестности. «Вот бы так: загадаешь вопрос, выпьешь кофе, а потом глядь – на дне чашки и свидетели, и улики, и фамилии с адресами…» Мария прервала ее невеселые размышления, предложив дождаться вечернего мужниного звонка.

– Зачем? – удивилась Настя – ведь та звала ее в гости именно в те часы, когда супруга не было дома. Из этого она сделала вывод, что либо у него тяжелый характер и он не любит гостей, либо новобрачная дьявольски ревнива. Насчет последнего она ошиблась – Мария вовсе не считала ее опасной соперницей и полагала, что куда интереснее ее, пусть и старше на несколько лет. Просто ей хотелось немножко пооткровенничать, может, даже попросить совета – как быть с расточительностью супруга? В последнее время отношения у них сделались довольно натянутыми. Ссор не было, но и прежних восторгов тоже не замечалось. Женщина тосковала… И сейчас ей в голову пришла блестящая, как она полагала, идея.

– Понимаешь, он постоянно пытается вытащить меня в ресторан, – призналась она. – Чуть не каждый вечер. А я не могу этого больше выносить!

Настя была потрясена:

– Что тут плохого? Я бы только радовалась!

– Но он постоянно кормит там каких-то прихлебателей. Самому-то ему почти ничего не нужно – даже не пьет, потому что за рулем. А те нажираются – им на все плевать! – Женщина разгорячилась и мигом забыла о своем решении – высоко нести незапятнанную честь супруга и никому не жаловаться.

– Когда-то ты и сама любила посидеть в кафе, – лукаво напомнила ей Настя.

– Забудь! Я в эту грязную забегаловку больше ни ногой, да и тебе не советую туда заглядывать. Меня там оскорбили – эта разлюбезная барменша.

Настя кивнула. Что-то подобное она и предполагала, выслушивая шипение Раи в адрес неприятной клиентки. Она вовсе не собиралась там больше появляться.

– Так вот, – торжественно сказала Мария. – Сегодня вечером я его удивлю! Я приглашу тебя!

– Да что ты, – смутилась девушка. – Неловко.

– Почему? Им ловко – а тебе нет?

– Но я не знаю твоего мужа!

Настя хотела было добавить, что и с самой Марией она знакома недавно, но сдержалась. Она видела, что женщина всерьез увлечена своей идеей.

– Я ведь тоже не знаю никого из тех, кого он кормит-поит, – парировала Мария. – Мне там даже поговорить не с кем! Они всегда без жен – я одна сижу за столом, как дура, а они на меня даже внимания не обращают. Сегодня хоть будет с кем поговорить.

– Ну, если так, – постепенно сдавалась Настя. – Неужели каждый вечер – ресторан? Он у тебя какой-то крутой! Почему же вы теснитесь в однокомнатной квартире? Я сразу хотела спросить, но неловко было…

Она коснулась больной темы. В последние дни Мария вообще избегала читать мужу наставления – она инстинктивно понимала, что только испортит дело, и выжидала. Но эта квартира – одновременно великолепная и удручающе запущенная – не шла у нее из головы. Квартира, в которой, как червяк в гнилом яблоке, засел дармоед-старикашка – еще один объект благотворительности Бориса! Она даже не могла порадоваться тому, что у мужа доброе сердце. Ей хотелось топать ногами, когда она думала, сколько людей попросту используют его!

– Квартира-то есть, – хмуро ответила Мария. – Но что толку? Отремонтировать ее – это бешеные деньги, там площадь больше ста метров. А состояние ужасное. И еще у него есть дачка… Ну, о ней вообще говорить противно – гнилой домик и клочок земли.

– Что ж все так грустно? – шутливо осведомилась Настя.

– Да он сумасшедший какой-то, – Мария впервые отозвалась о своем супруге в таком тоне при посторонних. – Ни черта не нужно – живет одним днем. Я ему всю плешь проела – уговаривала продать дачу и на эти деньги довести до ума квартиру – ведь нельзя иметь все сразу! Он – ни в какую. Дача для него – это, видите ли, святое!

Настя всерьез начала интересоваться этим странным человеком. Когда Мария сказала, что вышла замуж, она почему-то представила себе порядочного, деловитого, скучноватого человека, возможно, также бухгалтера. А Борис, по рассказам, был совсем иным существом – каким-то бесшабашным щедрым разгильдяем. «Как они уживаются? – подумала Настя, начиная жалеть, что не рассмотрела подробнее свадебные снимки. По лицу жениха она лишь мельком пробежала взглядом – ей не нравились такие внешности. – Ведь они совсем друг другу не подходят. У них медовый месяц, а Маша уже на грани истерики. Что дальше?»

– Если желаешь – попробуй его переубедить, что за квартиру надо браться немедленно! – неожиданно предложила ей Мария. Сегодня у нее положительно был день счастливых идей. Борис может сколько угодно защищать свою холостяцкую привычку все делать по-своему, но когда он услышит мнение посторонней девушки, то всерьез задумается – может, жена была права? Так, во всяком случае, представлялось Марии.

– Поедем туда все вместе после ужина, – сказала она. – После ужина он всегда веселее. Я заведу разговор о квартире, он, ясное дело, захочет перед тобой похвастаться…

* * *

Борис, против обыкновения, вернулся, не предупредив жену звонком. Услышав на кухне незнакомый голос, он удивленно туда заглянул, но тут же заулыбался Насте:

– Ага, секреты?

– Это моя подружка, – представила ее Маша. – Сегодня ты рано.

– Ну, если я помешал, то могу уйти, – пошутил он, пожимая руку Насте и представляясь. Она назвала свое имя и улыбнулась, когда он спросил, отчего она не была на свадьбе:

– Я ничего не знала.

Мария улучила минутку и, пока Борис менял рубашку в комнате, шепнула ему, чтобы он не особо расспрашивал Настю – у нее недавно умер жених, дикая история… Она специально не звала ее на свадьбу, чтобы та не расстраивалась, глядя на чужое счастье. Борис кивнул и, поцеловав жену в щеку, сказал, что она чертовски хорошая женщина – сердце золотое.

– Пригласишь ее тоже в ресторан? – вкрадчиво спросила Мария. Борис так и замер, забыв застегнуть пуговицу у воротничка.

– В ресторан? – медленно и недоверчиво произнес он, не сводя с жены взгляда. – Это что за выдумки?

– Ага, для моей подружки денег жалко?

– Не шути, – он наконец застегнул рубашку. – Мне ни для кого ничего не жалко. Но что это ты вдруг… Хотя, ладно!

И он еще раз поцеловал ее – на этот раз крепко, по-настоящему, и Мария, прикрыв глаза, уже всерьез пожалела, что придумала историю с рестораном, а не уговорила его остаться на весь вечер вдвоем. Ей показалось, что вернулся романтический настрой их первых дней – во всяком случае, теперь казалось, что те дни были очень романтичны. Лишь о даче она старалась не вспоминать – при этом женщине сразу чудилась затхлая вонь ватинового одеяла.

* * *

Ресторан был выбран дамами самостоятельно – Борис, галантный, как никогда, предоставил им эту возможность, уверяя, что его женушка всех гурманов заткнет за пояс. Мария немедленно выбрала тот, что находился не так далеко от ее дома, возле сквера. Тот самый, где когда-то встретила Бориса. Она выбрала это место не без умысла – ей подумалось, что воспоминания о знакомстве сделают его мягче и сговорчивей. Борис подмигнул ей и обратился к Насте:

– Сейчас покажем, где все начиналось. Но только умоляю, дорогая, – он комично сложил руки перед тем, как сесть в машину, – не повторяй свой тогдашний подвиг! Валерьян до сих пор вспоминает, как лихо ты выхлестала два графина водки, а на закусь обошлась одним бутербродом!

Мария смутилась и, садясь на заднее сиденье рядом с Настей, шепнула ей:

– Это я тогда хотела вспомнить…

– О чем? – вполоборота спросил муж.

– Так, это тебя не касается, – солгала она. Собственно говоря, Мария играла не совсем чисто.

Она отлично понимала, что для девушки куда важнее было бы знать, что этот самый Борис и есть спутник самоубийцы. Но… Это дело успело набить ей оскомину. Во-первых, самоубийство было настолько бесспорным, что выдавать кому-то Бориса значило напрасно создавать ему неприятности. А она любила его – по-настоящему. Ну, а во-вторых, Мария, как старшая подруга, от души желала Насте скорее забыть свой неудачный роман и все, что с ним связано.

Борис был потрясающе деликатен и на романтические темы не обмолвился ни словом – он твердо чтил завет жены. Настя с любопытством оглядывалась по сторонам и больше глазела, чем ела. Мария держалась очень чинно, но официантка, обслуживавшая ее в первый раз, все-таки узнала ее и теперь, казалось, ждала заказа на графин водки. Мария с достоинством попросила свежевыжатый сок и зеленый салат. Борис лишь посмеивался, жадно ел и подливал Насте вина. Вскоре девушка окончательно захмелела и расчувствовалась. Она вспомнила, как впервые встретилась с Марией, и призналась, что никогда бы не поверила, что они станут приятельницами.

– Это кафе где-то рядом? Мы сюда ехали по другой улице.

– Да, недалеко, – подтвердила Мария. – Пройти сквер до конца и повернуть за угол, налево… Или вернуться к моему дому и опять за угол, только направо. Тут микрорайон выстроен треугольником, так что если идти дворами – рукой подать.

– Но, дамы, – рассердился Борис, – неужели вы собрались идти туда дворами или вообще как-то? Это грязная забегаловка!

Жена заиграла вилкой. Она знала, что Борис это кафе терпеть не может, по вполне понятным причинам, знала также, хотя никогда не говорила этого, что ни разу по своей воле он не согласится проехать мимо него. Ее удивляло лишь, что он согласен жить на той же улице, только в другом ее конце, и объясняла это его беспросветной ленью к любым переменам.

– Ну, она все-таки не такая грязная, как твоя роскошная квартира, – решилась она. – Знаешь, Настя, это одновременно и хижина, и дворец.

Та сделала вид, что впервые об этом услышала:

– А почему бы не отремонтировать, если квартира хорошая? Где она?

– В центре, – бросил Борис и разлил по двум бокалам остатки вина. – Место отличное! Когда-нибудь я доведу ее до ума и продам! Или нет, сам буду там жить. С Машкой.

И игриво похлопал жену по обнаженному локтю. Та лишь покачала головой:

– Никогда этого не будет, если не решишься продать дачу. Ты же не умеешь копить деньги – у тебя все уплывает между пальцев.

Но было ясно – сегодня ничто не сможет испортить мужчине отличного настроения. Он заявил, что в таком случае действительно никогда не отремонтирует квартиру, потому что никогда не продаст дачу. Не собирается он ее продавать. Там его корни!

– Не корни, а сорняки, – съязвила Мария, но и эта острота прошла мимо цели. Борис согласился считать себя сорняком.

– А если ты такая разумница, то входи со мной в долю, – вдруг предложил он. – Заработаем вместе на этой чертовой квартире, а прибыль поделим.

– То есть как? – изумилась Мария. – Откуда я-то деньги возьму?

– А ты бери кредит.

Мария рассмеялась и, встретив ответную улыбку мужа сквозь сигаретный дым, поняла, что он пошутил.

– Кто же мне даст кредит? – подыгрывая, заметила она. – Разве что Валерьян?

– А кстати… – Тот дымил, задумчиво разглядывая потолок. – Он был дал.

– Так почему сам давно не взял? Вы же друзья – не разлей вода! Он столько за твой счет обедал, что просто не сможет отказать! – Теперь Мария говорила почти серьезно. С этой проклятой дачей ничего не поделаешь – муж уперся: нужна она ему и все! Но кредит? В самом деле – ведь это верное вложение средств. Быстренько сделать ремонт, быстро найти покупателя, все быстро – потому что будут нарастать проценты. Конечно, что-то на этом будет потеряно – если продавец торопится, покупатель всегда недоплачивает. Но так или иначе прибыль должна быть немалой! А на вырученные деньги они смогут провернуть еще одну подобную операцию – но уже не залезая в долги, не торопясь. А там, там…

Она вдруг увидела себя коммерческим директором, но не ООО «Ренессанс», как ее супруг, а собственной посреднической фирмы. Покупать запущенные квартиры в хороших районах, ремонтировать их, продавать… А почему бы и нет? Тогда материалы для ремонта можно будет закупать оптом – а это сразу снизит их стоимость. Тогда у нее будут постоянные бригады рабочих, а не случайные люди. Потом, можно ведь будет наладить контакты и с маклерами. Будут иметь с нее какой-то процент за информацию насчет квартир. Не все ли им равно, на ком зарабатывать?

Мария так размечталась, что голос мужа весьма грубо и болезненно скинул ее с небес на землю:

– Мне-то? Мне он ни гроша не даст.

– Как? – возмутилась она. – Почему?

– Да он меня знает, – исчерпывающе пояснил Борис. – У меня все сквозь пальцы уплывет. Я просто не успею вложить деньги в дело – а их уже будет раза в два меньше.

– Ты ведешь себя как ребенок, – воскликнула она. – Постеснялся бы Насти! Солидный человек, у тебя фирма, есть какой-никакой опыт – и говоришь такие глупости!

– Это не глупости. Валерьяна я тоже знаю как облупленного. Он ни разу на мне не обжегся, потому что сто раз страховался. А вот тебя он уважает. Знаешь, что он мне сказал? Поменяться бы вам с женой, сказал, головами – вот тогда бы было все в порядке! Она бы пахала, а ты по бутикам и ресторанам шлялся!

Марии было вовсе не смешно, и она даже рассердилась на свою гостью, которая позволила себе улыбнуться. Подвыпившая Настя как раз вообразила себе голову Бориса на плечах Марии.

– Поменялся бы ты с ним головами – вот это было бы куда лучше, – резко сказала она и взглянула на часы. – Настя, где ты живешь? Ведь тебя нужно будет подвезти. Больше не пей!

Последнее относилось к мужу. Девушка ойкнула. Она все время забывала свой новый адрес – в Новогиреево. Добираться туда было долго, и Настя к тому же вспомнила, что не предупредила Антона, что отправляется в гости. Но день так плавно перешел в вечер, а вечер уже грозил перейти в ночь.

– Далековато, – энтузиазм Бориса сразу угас, и вдруг ему в голову пришла идея – почему это он сам должен везти Настю? Да и вряд ли довезет – он выпил больше обычного. Нет, он оплатит такси, настоящее такси, со счетчиком, для безопасности девушки. Настя вяло упиралась, не желая брать деньги, но в глубине души восхищалась Борисом – он не был скупым, что да то да. И собственно, почему его жена так рассердилась, когда он заговорил о кредите? У каждого человека может быть место, к которому он почему-то привязан. Другим оно кажется уродливым и никчемным, а иной не променяет его на все красоты мира. И она опять подумала, что эти двое совсем не подходят друг другу. Мария – слишком консервативная, практичная, прижимистая. Борис – порывистый, щедрый, необузданный. Даже романтичный! Нет, долго им вместе не пробыть…

Глава 15

– Надоело сидеть на твоей шее, – заявила Настя на другой день после ужина в ресторане.

Антон иронически поднял бровь:

– Пока я этого не заметил.

– Зато я замечаю. Хватит – ищу место!

– Как хочешь, – спокойно ответил он. – Но учти – я твоих денег брать не стану.

Настя почему-то злилась и сама не могла назвать причины. Может быть, цены во вчерашнем меню шокировали ее? Может быть, такси, оплаченное совершенно посторонним человеком? Само ощущение, что она является чем-то вроде бедной родственницы, которая вынуждена принимать подачки, хотя и обставленные со всей деликатностью?

Нет, не это. Вчера вечером, добравшись до квартиры Антона и приняв прохладный душ, она долго не могла уснуть, лежа в постели, спустив руку вниз и бессознательно почесывая под ошейником густую шесть прикорнувшей собаки. Мария. Мария и ее муж. Что они ей – что она им? А вот – ее накормили, напоили, усадили в такси… Подарили красивый вечер. Что она дала взамен? Пару улыбок, да и те были некстати. А теперь ей самой хотелось бы куда-то пригласить этих людей – но разве она могла себе это позволить?

Настя беспокойно ворочалась и кусала губы, сама того не замечая. Под дверью все еще виднелась полоска света. На кухне с книгой заседал Антон, и ей даже не требовалось туда входить, чтобы узнать – у него на носу очки, в руке – кружка с остывшим чаем, рядом громко тикают часы – парень всегда ставил будильник, чтобы вовремя лечь спать – слишком увлекался чтением.

«Не просить же у него? Невозможно. Я-то знаю, сколько он получает. Папа? Мама? Ох, нет. И что тогда? Пригласить тех домой, но куда? Где мой дом? Тут? Это чужая квартира. К родителям? А с какой стати мама будет готовить для посторонних людей? Нет, она не откажется, но разве так можно?»

Настя давно привыкла, что все свои расходы оплачивает сама. Мать даже как-то намекнула ей, что ее брачные неудачи происходят не только из-за излишней честности, но еще и оттого, что она не умеет управлять мужчиной, чего-то просить. Просить девушка и впрямь не умела. Сегодня, впервые за прошедшие дни, ей вдруг стало невыносимо стыдно, что она устроилась в чужом доме, ничего не внося за проживание. И дело было, конечно, не в Антоне и уж тем более не в его родителях.

Они уже успели навестить их на даче – Антон использовал для поездки служебную машину, и заодно, по пути, они заехали на какой-то сельскохозяйственный рынок, где парень по списку купил некие загадочные бутылочки и пакетики. Настя, у которой не имелось никакой растительности, кроме драцены, только посмеивалась. Ее родители тоже любили копаться в земле, да и Костик никогда не отказывался помочь во время каникул… А ей было все равно: проросло – не проросло, поспело – не поспело. Она считала себя абсолютно городским человеком и гордилась этим в глубине души.

Родители Антона очень обрадовались гостям. Настя сразу ощутила их давно знакомыми, на удивление похожими друг на друга людьми. Если бы ее не предупредили, она бы решила, что перед нею брат и сестра.

– Настенька?

Это спросила женщина средних лет, с очень веселыми, легкомысленными глазами, как бы подернутыми голубой дымкой. Руки у нее были в земле и сильно загрубели. Настя подтвердила – это она и есть. И немедленно извинилась, что на время устроилась у них в Новогиреево.

Эти слова вызвали бурю эмоций. И мать, и подбежавший за ней отец Антона – очень на него похожий, тоже в очках, которых, впрочем, никогда не снимал, разом заговорили, что ничего такого в этом нет, у любого человека могут быть неприятности, и вообще – они гостям рады.

– Это ты что нарассказал? – тихонько поинтересовалась Настя, ползая по грядкам вместе с парнем. – Какие у меня неприятности?

– Да не обращай внимания.

– Надеюсь, ты не сказал, что я бездомная?

– Нет. Сказал, что у тебя внутренние искания. Маме понравилось – она, кажется, вдарилась в буддизм. Самостоятельно, слава богу, – просто книжки читает. Она ужасно радуется, когда у кого-то внутренние искания. А вот у меня их нет – она все ждет, когда у меня на лбу вскочит третий глаз.

Антон окунул палец в жидкую грязь, разлившуюся после полива, и наугад обозначил на лбу то место, где он должен был вторично прозреть. Вид у него был суровый, и Настя снова не вынесла – рассмеялась:

– Да, теперь ты выглядишь значительно просветленней.

– И зрю, – загробным голос сказал тот, – что ты, девица, есть хочешь.

Настя бросила тяпку и вытерла у него со лба пятно:

– Не зри. Разгрузил бы лучше машину. Продукты ведь там!

Обед прошел на удивление весело – а она почему-то думала, что ее начнут о чем-то расспрашивать и уж во всяком случае – испытывать на роль будущей невестки. Девушка уже привыкла к этому – и потому то и дело порывалась помочь на кухне. Мать Антона ласково усаживала ее обратно:

– Справлюсь. Не полк кормлю.

Когда-то она была врачом при военчасти и с тех пор тепло относилась к «солдатикам» и оперировала исключительно большими числами. Отец Антона насаживал на вилку макароны и провозглашал:

– Сегодня есть можно.

Настя пыталась не смеяться – но эта странноватая семья производила на нее все более приятное впечатление. После обеда она все-таки вырвала у матери Антона стопку грязной посуды и вымыла ее в ледяной воде. Простились короткими приятелями. Ее снова приглашали в гости – и, конечно, не в качестве рабочей силы.

– Милые у тебя родители, – сказала она парню по пути в Москву.

– А какие они еще должны быть? – ровно отозвался тот.

* * *

После обеда в ресторане Настя обзвонила прежних знакомых на тех местах, где работала раньше. Кто давно уволился, кто был в отпуске. Нашлось несколько вариантов, но они ее не устроили. Перед глазами стояли цены в меню – и Настя вдруг с особой отчетливостью осознала, что до сих пор напрасно растрачивала время и свои профессиональные навыки.

«А ведь ее муж, – она имела в виду Марию, – наверняка знает места получше. Почему бы с ним не связаться?»

Она впервые позвонила Марии сама – теперь у нее появился ее номер. Та откликнулась сразу, и Настя задумалась – зачем ей вообще мобильный телефон, когда она все время сидит дома?

– Знаешь, мне кажется, что каникулы кончаются, – сказала Настя. – Пора бы устроиться на работу.

– Твой парень…

Девушка резко возразила:

– Я говорила – он не мой парень. Он мой друг.

«Ну да, – подумала Мария. – А ты уже сколько времени живешь с ним. Кому ты врешь?»

На самом деле она бы отлично могла поставить себя на место девушки, которая живет в одной квартире с мужчиной, не вступая с ним в близкие отношения. Борис уже другой день был хмур и весьма неразговорчив. Мария паниковала – правда, про себя. Она полагала, что причина в том, что она опять пыталась нажать запретную педаль и заговорить о ремонте. Это было в том самом ресторане, где они сидели втроем. Настя была непринужденно-весела, муж тоже. И лишь она выглядела придирчивой занудой, мешавшей их обоюдному легкомысленному веселью.

«Почему одним все, другим – ничего? – задавала она себе извечный вопрос и так же извечно отвечала на него неверно. – Потому что одни все умеют переврать и посмеяться, другие ищут справедливости… Хотят все рассчитать… И их выставляют занудами и дураками. А я ведь добра хочу!»

* * *

– Неужели в Москве нет вакансий? – спросила она. – Не может быть.

– Есть, но… У меня никогда не было знакомых, которые помогли бы получить хорошую зарплату. Маша, твой муж, он не мог бы… У него нет…

Мария разом поняла и рассердилась:

– Секретарям везде платят одинаково.

«Я тоже! – кричало что-то в ней, но голос был слышен слабо, как сквозь слой ваты. – Тоже хочу работать, и зарабатывать, и не зависеть ни от кого на свете! И какого черта, почему я должна искать тебе работу!»

– Нет, не везде, – возразила Настя, не уловившая в этом голосе агрессии. – Знаешь, я столько мест переменила, и разница в зарплате была иногда раза в три… Так вот и подумала – он же владелец частной фирмы. Если ему самому не нужны кадры, так, может, кому-то…

Мария отключила вызов и вдруг опомнилась. Она стояла с телефоном в руке, бессмысленно глядя на него остановившимся взглядом, и спрашивала себя – как могла дойти до подобного невежества? И почему? Позвонила девушка, попросила совета… И девушка эта – бескорыстно – некогда проводила ее, невменяемую, до дома. Причем из последующих простодушных ответов Насти она уяснила, что та очень боялась – Мария живет далеко.

«Но ведь она не бросила меня? Нет. За что же я сейчас так…»

«Ненавижу». Слово обжигало и казалось сущей ложью, клеветой на саму себя, на всю жизнь, прожитую по правилам, заученным с детства. «Завидую?» Мария стиснула виски и снова набрала номер Насти:

– Прости. Связь…

– Бывает, – простодушно ответила та. – Нет, если есть какие-то проблемы – не волнуйся, я и сама разберусь. Просто неловко так жить. Я не привыкла, да и профессия есть, а родители у Антоши уже не молоденькие… Я даже килограмма картошки не купила. Если бы еще я одна тут была, но собака…

– Собака? – Мария вдруг вспомнила. – Правильно – та самая, из кафе? Котик?

– Владик. Но, знаешь, он забыл это имя. И вообще почему-то в последнее время стал таким тихим, – голос Насти слегка просел, как снег под мартовским солнцем. – Я боюсь, что он болен или просто стар, но как отвести к ветеринару? Тоже нужны деньги, а у меня…

– Я поговорю с мужем, – твердо ответила Мария. – Вечером перезвоню. Ничего, если поздно?

Та засмеялась:

– Никакой разницы. Вы все еще ходите по ресторанам?

– Он – да.

– А ты?

– Нет.

– Значит, вы все еще не договорились? – расстроилась девушка. – Но это ничего.

– Спасибо на добром слове, – Мария наблюдала, как по косяку пытается взобраться слабая, с переломанными крыльями муха. Нынче утром она заметила ее на кухне и пришибла. Муха выжила. И теперь отравляла ей жизнь, ворочаясь и жужжа на полу, как неотвязная, противная мысль о том, что ей никак не удается переделать человека, которого она выбрала. Это было отвратительно – как будто она купила туфли, дорогие, красивые, но тесные, в надежде, что сумеет их растянуть с помощью распорок и пластырей на стертых ногах, но с каждым днем все больше убеждалась, что туфли даже не собираются сдаваться, просто-напросто не подходят ей по размеру, и все, что она может от них получить, – это кровь, боль, нервный сон, и еще – красивый внешний вид. Да еще гарантийный талон, оформленный в виде свидетельства о браке. Хорошую мину при плохой игре.

– Знаешь, ты напрасно пытаешься заставить его продать дачу, – неожиданно сказала Настя. Она высказала ту самую мысль, которая уже давно мучила ее собеседницу. – Другой выход лучше.

– Который? – вымученно-весело ответила та. – Развод?

– Что ты! Кредит. Он же говорил тебе. Ведь семья – это семья, и все делится пополам…

– Брось.

– Слушай! – разгорячилась девушка. – Проблемы тоже делятся! И если мужчина видит, что на него давят, он не сдается. Назло. Ты…

– Сколько тебе лет? – облила ее ледяной водой Мария. Посчитались годами, и выяснилось, что в матери ей Мария никак не годится. В лучшем случае – в старшие сестры.

– Но опыт у меня есть, – смутилась Настя. – Замуж я не рвалась, но успела понять – или вы вместе, или врозь. Нужно жертвовать собой.

«Да что понимает эта девчонка? – Мария все еще сердилась, но не так остро. – Или… Понимает больше, чем я думаю? Жертвовать?»

– Ты не жми на него. Не торопись. Если вам у вас так тесно, вы можете снять другую квартиру.

– И тратить деньги?!

– Пусть он задумается об этом, – горячо возразила Настя. – А ты – пальцем не шевели. И не упрекай его за рестораны. Вообще, пусть живет, как жил раньше, а то, знаешь… Так он может вообще тебя возненавидеть. Как собака намордник. Потом привыкнет – и делай с ним, что хочешь.

Собственно говоря, девушка вовсе не делилась с Марией личным опытом – она лишь повторяла нотации, когда-то слышанные от той самой подружки, которая советовала ей каждому потенциальному жениху сообщать, что он – второй. Сама она никогда не сумела бы следовать этим рекомендациям – Настя не решалась воспринимать мужчину, да еще любимого, как механизм, снабженный инструкцией, и всегда шла от себя – по системе Станиславского. «Верю – не верю» – это был единственный закон, которым она пользовалась, причем всего чаще – верила.

Мария была потрясена:

– Ну, ты даешь! Я и не думала, что…

– Я такая умная? – Настя засмеялась. – Горе от ума, наверное. Вообще, по моему мнению, лучше всего сделать так – на время вообще забыть о той квартире. Пусть там живет этот несчастный паралитик…

– Он не паралитик.

– Ну, пенсионер. Жестоко, вообще, выгонять его на улицу. Еще нужно узнать, есть ли ему где приткнуться.

Мария не мучилась угрызениями совести, но эти слова ее все-таки задели. В самом деле – не перегнула ли она палку, требуя немедленного ремонта в квартире, продажи дачи, которая была по воспоминаниям дорога мужу, выселения беззащитного старика? Ведь все это вкупе должно было произвести ужасное впечатление. О ней должны были подумать как о злой, жадной бабе, которой в браке важен лишь один фактор – материальное благополучие.

– Ты права, – в панике произнесла она в трубку. – Я слишком развернулась.

«В конце концов, какое мое дело? – тут Мария старательно занялась самоуничижением. – Он жил до меня столько лет, он уж не мальчик… И как-то справлялся, выглядит прекрасно, не в долгах, имеет недвижимость, какая мне даже не снилась, машину… Может позволить себе ходить по ресторанам каждый день, делать людям добро. Даром. Ведь это великолепно! А я чего завелась? Какое я имею право на это – ведь деньги-то не мои?!»

– Я поговорю с ним насчет работы, – уже совсем убито пообещала Мария. – Наверное, он что-то придумает.

– Вот здорово! Ты звони!

…Вечером супруги очень уютно поужинали – в домашней обстановке, лишь слегка приукрашенной теми приготовлениями, которые наспех совершила Мария. Она накрыла стол в комнате, зажгла давно валявшиеся в шкафу свечи, сделала несколько салатов, сбегала в магазин на углу и купила бутылку вина – на ее взгляд, ужасно дорогого. Хотя те вина, за которые Борис, не глядя, платил в ресторанах, были дороже и порою куда хуже. Он был удивлен:

– Какой-то повод? Но ты же не…

Его темные глаза вдруг расширились, взгляд замер. Мария остановилась напротив, непонимающе глядя на него, остро ощущая запах духов – слишком сильный, ведь она успела брызнуться лишь тогда, когда в дверь позвонили, и с перепугу вылила на себя слишком много.

– Я – что «не»? – переспросила она.

– Не хочешь мне ничего сообщить? – все так же недоверчиво, тревожно спросил он, не двигаясь с места и с неприязнью рассматривая накрытый стол. – Свечи, вино… Ты не беременна?

Женщина всплеснула руками:

– Вот ты о чем! Нет!

– Ох, я испугался, – простодушно выдохнул он и торопливо присел к столу. – Что тут? Здорово. Ты молодец! Вот если так будет каждый день – сами откроем ресторан. А что? Возьмешь кредит у Валерьяна, я тоже подкину деньжат, и заживем!

Борис схватил салфетку и, развернув ее, прикрыл колени.

– Кстати, Валерьян не собирается в гости? – осведомилась она.

– Пригласишь – придет.

– Не хотелось бы его звать, – женщина поставила на стол миску с дымящимся картофелем. – Насчет ресторана… Думаю, ты пошутил. А вот о другом мне хотелось бы поговорить… Помнишь Настю?

– Кого? – он застыл, поднеся ко рту вилку.

– Девушку, которую я позвала с нами в ресторан. Темненькую.

– А что случилось?

– Она сейчас на мели. Кажется, работала прежде секретарем. Ты мог бы ей помочь?

Борис задумчиво прожевал кусок картофеля, надетый на вилку, и сказал, что, вероятно, мог бы поговорить с тем же Валерьяном. У того – огромные связи.

– Без него, кажется, и гром не грянет, и солнце не взойдет, – рассердилась жена и тут же взяла себя в руки. – А есть кто-то еще на горзионте?

Тот засомневался:

– Валерьян – самый лучший кандидат. Чем он тебя не устраивает?

– Мне он не нравится.

– Но чем?

– Лицом не вышел.

Мария хотела пошутить, но ее слова приняли всерьез. Борис нахмурился и сказал, что это еще не достаточная причина, чтобы презирать и третировать хорошего человека. Пусть у Валерьяна лицо похоже на калач…

– На черствый калач, – перебила жена.

– Да хоть на заплесневелый! Все равно он сделал немало добра.

– Особенно тебе!

– И мне в том числе!

– Вот как, – она прищурилась, начисто забыв все наставления, услышанные ранее по телефону. – Откуда ты это взял? Из ресторанных счетов, которые, между прочим, оплачивал ты?

– Да что тебя так задевают рестораны?

– Ты меня не понимаешь!

Эта фраза, которую от века и до века произносят все женщины и все мужчины, решившие, что им ничего не поделать с партнерами, которые никак не желают меняться в соответствии с их вкусами… Эта фраза Бориса вовсе не задела. Мария ждала скандала и уже каялась в глубине души, что вообще завела речь о Валерьяне. Борис играл вилкой и молчал, сдвигая брови.

– Может, и не понимаю, – сказал он наконец. – Но помочь могу. Дай ее телефон – я позвоню, если подвернется подходящая вакансия.

В ресторан тем вечером не пошли, но Мария, лежа в постели с открытыми глазами и отмахиваясь от комаров, думала, что лучше бы все повторилось, как в те вечера, когла она возмущалась напрасными тратами. По крайней мере тогда Борис был весел.

* * *

Третий глаз у Антона, разумеется, не открылся, а Настя так и не сумела устроиться на работу. Возможно, события эти и были неравноценными по значимости, но волновали их обоих. Антона – в шутку, девушку – всерьез.

– Что ты будешь делать, – иронично замечал он, массируя середину лба, когда допивал утренний чай. – Никак.

– Чего – никак? – хмуро спрашивала Настя, сидя перед ним в неплотно завязанном халате, из-под которого выглядывала ночнушка. Она уже настолько привыкла к парню, что воспринимала его как брата. Переодеваться, казаться привлекательной – все это было совершенно ненужным. Было уютно, просто, но не хватало интриги – того, к чему она давно привыкла, общаясь с мужчинами.

– Не прорезается мой третий глаз.

– Бог ты мой, – девушка раздражительно покосилась на Антона. – Ты совсем еще дитя. О чем думаешь?

– Да все о том же – как прозреть.

– Ты – идиот?

– Давай-давай, – порадовался тот. – Мама говорит – настоящий просветленный буддист должен вести себя так, что плюнь ему в глаза – он улыбнется.

– Это дурь, – Настя нерво теребила полы рубашки. – Мне кажется, ты издеваешься. Дело серьезное – я никак не могу найти работу.

– А зачем она тебе? – возразил Антон, в самом деле принимая мечтательный, отрешенный от мирских дел вид. – Разве ты не слышишь, что горы жаждут бури? Не чувствуешь зова реинкарнаций? Твой внутренний голос не говорит тебе, что сейчас убежит кофе?

Настя вскочила – кофе впрямь лился на плиту, только что вычищенную с порошком. Она застонала:

– Ты придурок. Неужели нельзя было сказать прямо: «Кофе вскипает!»

– Что в этой жизни происходит прямо? – философски заметил тот, размешивая сахар в чашке. – Рождение, и смерть, и твой сбежавший кофе – все это явления одного порядка. Кстати, я сегодня жду маму в гости.

Настя оглянулась, держа в руках турку:

– Приготовить что-нибудь?

– Нет. Она спасается на сырой морковке и рисовом бессолевом отваре.

– Никак не могу понять, – она снова отвернулась к плите, вытирая подтеки кофейной гущи мочалкой. – То ли вы все прикидываетесь дураками, то ли и впрямь – не в порядке. Мне нужна работа! Я никогда в жизни не сидела на чужой шее.

– Пора бы, – заметил тот. – Нам ты не в обузу.

– Но ты же не монах! – вспылила Настя. – Ты водишь служебную машину, таскаешь на горбу рекламные листовки, а пачка весит килограммов десять – я знаю. Как ты можешь смеяться над деньгами?

– Деньги – ничто, – просветленно ответил Антон. – Успокойся. У меня нет блата в психиатрических клиниках, а без блата там тебя начнут бить.

– Это ты туда попадешь!

– Как сказать.

…Она первой схватила телефонную трубку и рявкнула туда такое «алло!», что сама едва не оглохла. После краткого затишья возник голос:

– Извините? То есть прости, Настя. Это ты? Борис звонит…

Последнюю фразу он произнес, будто переведя ее с английского.

– Ой, – испугалась девушка, оглядываясь на замершего Антона. – Точно, я. Извините. Я… Не ожидала.

Ее уверили, что ничего страшного не произошло. Всякое бывает. Настя внутренне сжалась – он все понял, услыхав в ее голосе панику.

– Встретимся?

– Хорошо, – она снова взглянула на парня. – Насчет работы?

– Есть варианты.

Настя легко вздохнула. Наконец. Этого она хотела, на это надеялась – и вот надежды сбылись. Пусть Антон иронизирует, явно издеваясь на просветленным состоянием буддистов. Пусть его мама ласково с ней говорит. Пусть Котик болеет – или не болеет, а смирно лежит, будто он тоже достиг какой-то своей собачьей нирваны. Главное – у нее будет работа.

– Конечно, встретимся, – пообещала она.

Уходя – она успела собраться раньше Антона, – девушка услышала его напутствие:

– Не ввязывайся.

– Еще чего? – Она нервно обернулась. – Мы с тобой попали в какую-то странную передрягу. Не выношу таких ситуаций! Живу за твой счет, схожу с ума, слушаю глупости…

– Все, что тебе нужно, – это покой, – Антон встал и вытер масляные от гренок губы салфеткой. – Знаешь, мама собралась в Тибет. Она говорит, что там даже камушки лежат неспроста – каждый именно так, как нужно.

Настя смотрела на него и не понимала – до какой степени может дойти человеческая глупость. Или он не шутил? Ведь совсем не время.

– Мама говорит, она желает посетить все нагорные ущелья, в которых спасались отшельники, – продолжал Антон. – Понимаешь, там какие-то аномальные штучки. Скала метров в двести, а посредине – дырочки. В тех дырочках живут – уж никто не проверял, живы до сих пор или нет, – монахи-отшельники. Как они туда попадали, чем питались, что пили – неизвестно. Земля бесплодная, но дико красивая.

– Ты… Должен ее остановить, – с трудом вымолвила Настя. – Она же не собирается спуститься на тарзанке в такую пещерку?

– Спуститься или подняться – это чепуха, – серьезно сказал Антон, закрывая том из собрания сочинений Мирчи Элиаде. И на сей раз его серьезность не показалась Насте деланой. – Главное – уметь разложить себя на атомы, и тогда понятия «верх» и «низ», «смерть» и «жизнь», «голод» и «пресыщение» – все сольются, и ни единое больше не будет важным. А дальше – ВСЕ!

– Господи…

– А вообще, – он вдруг улыбнулся, – я пошутил. Правда. Иди – поступай на работу. Хотел сказать, что это не так уж важно. Мы как-нибудь пропитаемся.

Настя не ощущала своих рук, ни даже всего тела, будто на миг стала тем самым монахом-отшельником, неизвестным образом существующим в крохотной пещерке-норе на обрывистом склоне горы.

– Но что я для тебя делаю? – вымолвила она наконец. – За что вы все меня содержите? Ты даже ни разу не пытался…

Антон сделал резкий жест:

– А тебе это нужно?

Она впервые задумалась: нужно или нет? И вдруг поняла, что именно сейчас, тут, ему ответит всю правду.

– Нет. Не очень. То есть даже совсем не нужно. – Она лихорадочно растерла загоревшиеся щеки. – Сама не понимаю… Ты все время смеешься, шутишь, а я сейчас пытаюсь серьезно…

– Пытайся. Попробуй.

– Какого черта? – Она завела глаза к потрескавшемуся панельному потолку. Наверху кто-то поставил музыку – одну из тех песенок, которые она слышала в ресторане, сидя рядом с новыми знакомыми. – Мама говорила – увлекайся чем хочешь, но не позволяй втянуть себя в секту.

– Какая секта? Я вообще атеист. Это же была шутка. Для мамы это тоже не все так серьезно – она любит прикидываться в чем-то убежденной, а потом всех разыгрывает и просит приз!

– Но почему ты сейчас так говорил? Я испугалась.

– Я хотел, чтобы ты задумалась о том, что творишь. Ты какая-то несчастная, загнанная. Я это сразу увидел – как только познакомился с тобой. Вроде бы все при тебе – и профессия, и внешность, и молодость. Но в то же время ты была какой-то несчастной.

Настя вскинула ресницы:

– Вот и нет. Я тогда была неодинока.

– Все знаю про твоего жениха. Он мог бы подумать, прежде чем тебя бросать.

– Его убили!

– Ты сто раз говорила – его убили после того, как он тебя бросил.

– Заткнись!

Выкрикнув это, девушка сразу осеклась. Она подумала, что услышит в ответ очередное ироничное, деланое рассуждение о духовном просветлении, которыми так любил ее пичкать Антон. Но тот промолчал.

– Прости. – Она вновь провела по лицу рукой. – Я не в себе. Мне кажется, ты надо мной издеваешься, все время шутишь.

– А знаешь, зачем я шучу? – Антон попытался улыбнуться, но улыбка вышла странной – едва намеченной, бледной. – Я защищаюсь.

– От кого?

– Нет, не от кого – от чего. Мама не виновата, что ищет какого-то совершенства. У нее была не очень легкая жизнь. Папа просто посмеивается над ней. У нас в семье принято шутить, когда хочется плакать. Вот я и научился этому лучше всех. Вовсе она не едет в Тибет. А норки в горах я видел по телевизору. И к тебе никаких претензий – просто розыгрыш.

Настя подняла глаза:

– Я не думала, что ты такой. Извини. Я боялась, что и с тобой мне не удастся поговорить. Несмотря на то что ты ко мне не лез. Я думала – ты обычный парень, которому надо уложить меня в постель, и вот только после этого мы начнем общаться. А потом ты меня бросишь. – Она нервно засмеялась: – Но знаешь, с буддистом, со святым, спасающимся в норках, я бы тоже не хотела общаться. Я простой человек. Сижу на твоей шее, да еще не одна. С собакой. Ее нужно везти к ветеринару. Кормить. Покупать лекарства.

– Никаких проблем.

– А чем мы будем питаться? Рисовым отваром?

– И что? – Он поднял светлую бровь. – Главное – чтобы он был жив.

– Почему – он?

– Да потому, что он сам не может ничего заработать. А я могу. И… – Он подошел вплотную и коснулся ее мокрой, горячей от слез щеки. – Не чувствуй себя такой виноватой перед всеми.

– Опять издеваешься?

– Нет. И ни разу я не издевался. – Парень задумался и добавил: – Наверное, это кажется тебе по контрасту. С теми, кто издевался до меня.

* * *

– Опоздала, – Настя швырнула под стол потрепанную объемистую сумку и с трудом перевела дух, глядя на Бориса. – Транспорт…

– Машины нет?

– Да какая там машина, – она отдышалась и огляделась по сторонам. На сей раз обстановка была более скромная – Борис позвал ее сюда для делового разговора, но выглядел не слишком официально. Его легкая рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы, так что было видно волосы на груди, пластиковые столики, странный запах от прилавка, где продавались корейские салаты, – все это сочеталось очень хорошо… И Борис казался простым и понятным.

– Ты работу ищешь? Жена сказала.

Настя кивнула:

– Очень бы нужно.

– А сколько?

– Зарплата? – догадалась она. – Ну, тут уж… Хорошо бы долларов триста…

И робко пояснила:

– Если можно.

Он кивнул:

– За триста тебя возьмут хоть уборщицей – если я поговорю с приятелями.

– Уборщицей?!

– Параллельно будешь варить кофе, поливать цветы, улыбаться. Но тебе это надо?

Настя замялась. Она никогда не выполняла подобных работ – даже если ей приходилось варить кофе и поливать цветы, уборщицей ее еще никто не называл. Борис заметил ее смущение:

– Но на самом деле я бы не хотел, чтобы ты была на такой ставке. Лучше – пятьсот?

– Пятьсот всегда лучше, чем триста, – осторожно ответила девушка. – Я вообще-то хорошая секретарша. Никогда никаких проблем. Я иногда несобранная, но это только если не платят вовремя. Тогда мне вдруг становится все равно…

Он как будто даже порадовался:

– Отличный подход! Если все будут так относиться к работе, мы скоро переплюнем Америку!

«Но уж точно – не Тибет, – подумала она, вертя в руке пластиковый красный стаканчик с тошнотворно-сладким соком. – Вот там всем все – фиолетово».

– У моего приятеля есть возможности, чтобы тебя устроить, – сказал Борис. – Только…

– Что?

Настя испугалась. Она уже не раз успела столкнуться с тем неприятным фактом, что многие работодатели, нанимавшие на работу молодых девушек – неважно, красавиц или уродин, – выставляли первым условием, чтобы те с ними переспали. Она никогда на это не шла, никому об этом не говорила и предпочитала отворачиваться от таких предложений, как от кучи воняющих отбросов.

– Только скажи честно, – сказал Борис, – моя жена просила, чтобы ты ей помогла с продажей дачи и ремонтом квартиры?

Девушка засуетилась:

– Нет, как вы могли подумать…

– «Ты». Мы на «ты».

Она подняла глаза. Называть его на «ты» или на «вы» – какая разница? Но предать подругу, пусть не очень близкую, – дело иное.

– Да, – с трудом вымолвила Настя. – Она очень переживает…

– Мне это неважно, – оборвал ее Борис. – Но давай-ка начистоту. Я тебе – работу. Ты мне – доверие. Договорились?

И Настя кивнула.

Глава 16

И на другой же день Настя явилась знакомиться со своим будущим работодателем. Если бы Мария спросила, как ей понравился Валерьян Тимофеевич, она бы ответила, что он практически ничем не отличается от ее прежних начальников. В меру некрасивый, в меру пожилой, достаточно приветливый – словом, никакой. Как и должно быть.

– Что ж мы умеем? – спросил ее Валерьян Тимофеевич, посылая куда-то в безвоздушное пространство бледную улыбку.

Настя отчиталась в своих познаниях, прибавив к списку то, что в ближайшем будущем собирается повысить квалификацию.

– Английский подтяну, – пояснила она. – Пока хватало, но теперь хочу…

– Ага. Стало быть, ты, – на «ты» он перешел спонтанно, без тени смущения, – знакомая Бориса Ивановича? И давно его знаешь?

– Нет. Я больше знакома с его женой.

– Ага, – похоже, то было его излюбленное словечко. – И как она тебе?

Настя слегка растерялась. Как можно ответить на подобный вопрос? И главное – стоит ли отвечать? Наконец она собралась с духом и осторожно сказала, что Мария всегда производила на нее хорошее впечатление. Ее ответ очень понравился Валерьяну Тимофеевичу. У него даже лицо просветлело, и на миг он показался куда более симпатичным, чем был в действительности.

– А ты дипломатка!

Настя скромно призналась, что умеет хранить тайны. Это понравилось ему еще больше:

– Отлично. Тогда я возьму тебя в личные секретари. У меня уже есть, но, знаешь, эта дура меня просто доводит! У меня же сердце больное, я не могу постоянно нервничать! Скажешь ей раз, скажешь два – молчи! А она тут же всем и разболтает… чего не надо.

Настя твердо пообещала – с нею таких неприятностей ожидать нечего. И при этом она совсем не кривила душой. Уж за что за что, а за болтливость еще ни одно начальство на нее не было в претензии.

– Значит, решено.

– А Борис Иванович? – решилась спросить Настя. – Я думала, что буду работать у него? Ведь он же – коммерческий директор…

– Милая, это другая фирма. Мы – лишь компаньоны.

И увидев, что девушка насторожилась, услышав ласковое обращение, поспешил ее успокоить:

– Не переживай. Ты мне в дочки годишься. А может, и не годишься уже. – Он искренне рассмеялся. – Приставать не буду – ты этого испугалась?

Настя помедлила с ответом, но не вытерпела и тоже улыбнулась:

– Знаете, да.

– Нарывалась уже?

– Бывало…

– У тебя стали такие глаза, будто я – Серый Волк, а ты – Красная Шапочка. Ну, и покончим с этим. Я доверяю тебе, ты – мне. О Лукине – забудь.

– О… – Настя успела забыть фамилию своего протеже, – а, о муже Маши…

Валерьян Тимофевич кивнул:

– Ну, можно и так на него посмотреть. Ты работаешь у меня, и дело с концом.

* * *

И вот уже второй день Настя занимала пост личного секретаря Валерьяна Тимофеевича. Она аккуратно являлась на работу, включала компьютер, возилась с кофеваркой, пару раз поднимала телефонную трубку, а затем понимала, что делать ей совершенно нечего. Начальник на работе практически не появлялся. Дни тянулись бесконечно. Крохотный офис, расположенный неподалеку от дома Марии, от ресторана, где она сидела с нею и Борисом, и, соответственно, от кафе «Сирень», всегда был пуст. Порой, попивая жидкий кофейный отвар, Настя задумывалась – разве не удивительно, что ее жизнь странным образом оказалась связанной с этим районом, где она прежде никогда не бывала? И ведь началось все случайно – ей хотелось узнать, по какой причине покончила с собой в кафе «Сирень» жена ее любовника. Тогда она зажимала лицо ладонями и впадала в некое подобие транса. Все обернулось так удивительно… И работа была тоже какая-то удивительная. Впервые в жизни ей предложили подобную ставку с тем, чтобы практически ничего за это не делать.

Она часто не знала, за что взяться, и поэтому звонила кому попало. Антону на мобильный. Он говорил, что Насте крупно повезло – ему бы получать деньги даром в такое жаркое время. Родителям – те время от времени пропадали на даче, но если оказывались дома, были очень рады слышать новости.

– Наконец-то у тебя все утряслось, – говорила мать. – И работа, и парень… Алло? Ты слушаешь меня?

Настя слушала и отвечала, но никак не могла пояснить, что работа вовсе не кажется ей идеальной – ведь она ничего не делает. Чудес не бывает. Во всяком случае они не длятся долго. А насчет парня – тут уж она и подавно устала разубеждать родителей.

Чаще всего она говорила с Марией, которая тоже томилась от тоски.

– Неужели ты нормально общаешься с этим колобком? – так подруга называла Валерьяна Тимофеевича. – Я видеть его не могу.

– Да он ничего.

– Конечно, – слегка сдавалась та, – он же тебе платит. Но все равно противный.

– Главное, не пристает, – это было единственным, что Настя могла сообщить об особенностях своего начальника. В сущности, она больше ничего о нем не знала.

– Еще бы эта рожа посмела к тебе лезть! – возмущалась Мария.

– Ух! Еще и не такие осмеливались! А как ты с твоим? Он все еще…

Вопрос даже не нужно было доканчивать – Мария сразу понимала, о чем зашла речь. Она начинала жаловаться прежде, чем Настя успевала спросить. Да, ее муж все еще… Все еще неведомо где и с кем пропадал вечерами. Правда, ее с собой брать перестал, и Мария впервые подумала, что, возможно, это не самый лучший выход.

– Лучше бы тратил деньги на меня, а не на каких-то там…

– Ты думаешь, он тебе изменяет?

– Нет, но… – голос у той был спокойный, паники не слышалось, но было ясно – женщина расстроена всерьез. – Если бы изменял, я бы ничего не знала. Как пропадал прежде – так и сейчас. Вернется сытый, подпивший, посмотрит телевизор, зевнет, уснет… А я… Как пустое место.

Настя слегка щурилась – ее подозрения начинали оправдываться. Эти двое совершенно друг другу не подходят.

– Может быть, слишком на него нажимаешь? – осторожно спрашивала она.

– Ты о чем? О квартире?

– О даче. Я поняла, что дача ему особенно дорога.

Мария начинала сердиться и резко заявляла, что не нуждается в посторонних оценках. Она и так поняла, что муж уцепился всеми конечностями за этот жалкий, мерзкий, тошнотворно пахнущий дом и клочок земли и ни за что не отдаст владений.

– Как будто родину от врагов защищает! А ведь эта дача с каждым днем теряет в цене. Видела бы ты…

– Но зачем ты беспокоишься? Может, лучше сохранить мир в семье, чем заботиться об имуществе? И потом… – Настя колебалась, прежде чем высказать суждение. – Ведь оно не твое.

Мария вновь начинала кипятиться:

– Не мое, ну и что? Я обязана заботиться о нашем будущем! Живем у меня, я не имею понятия, какие у него доходы, где он пропадает, о чем думает!

«А кто может иметь понятие о таких вещах? – философствовала Настя, невольно подстраиваясь под делано-серьезный тон Антона. – Размечталась!»

– Что тебе известно о его фирме? – требовала отчета Мария.

Тут девушка становилась очень серьезной. Об этих подвохах она уже не раз была предупреждена – сперва Борисом, затем – своим непосредственным начальником. Ей сказали, что если она хотя бы попытается намекнуть кому-то, чем занимается на работе, – то немедленно ее потеряет. А утратить такое место, где ничего не приходилось делать, кроме как умирать от духоты, варить кофе и бродить по Интернету… Да еще получать за все это пятьсот долларов в месяц? Ну уж нет. И Настя спокойно отвечала, что ее дело – сторона. Она лишь перепечатывает бумажки.

– Но ты все равно должна кое-что знать! – настаивала подруга.

– Да что я понимаю? Это все какие-то накладные или деловые письма. Когда я печатаю, то в смысл не вникаю.

– Чем они хотя бы занимаются? Недвижимостью? Машинами? Продуктами? Аппаратурой? Что продают? Кому?

Настя теряла терпение:

– Да ничего я не знаю. Если тебе так интересно – нажми на мужа.

Мария отмалчивалась, и было ясно – как раз этого она и не решается сделать. После паузы она признавалась, что страшно соскучилась и, наверное, именно поэтому задает себе и другим слишком много вопросов.

– Мы же рядом, – вкрадчиво говорила она. – Может, сходим куда-нибудь вместе? Пообедаем?

Настя отказывалась.

– Ну почему? – Мария начинала говорить умоляющим тоном. – Тебе некогда? Или не хочется?

– Некогда. У меня собака. Ее нужно выгуливать. Иногда я посещаю родителей. И потом, я записалась на курсы английского.

Тут Настя лгала, но это было неважно. Главное – она вовсе не желала встречаться с прежней подругой. Впрочем, они так и не стали близки. Причиной была не разница в возрасте, а нечто иное – возможно, отношение к жизни.

– Некогда… – разочарованно говорила Мария. – Погулять с собакой у тебя находится время, а поговорить с подругой – нет?

– Точно, – Настю вдруг посетило вдохновение. – То есть время у меня нашлось бы, но лишь на одного из вас.

– И ты выбираешь пса?!

– Да. И знаешь, почему? Потому что сам он не может позаботиться о себе.

В трубке повисло молчание, потом Мария попросила повторить.

– Он зависит от меня, только от меня. А ты – нет. Это мне сказал человек, чья мать собралась забраться в какую-то норку в нагорной Лхассе. Там люди живут, питаясь святым духом.

– Господи, – тихо сказала Мария. – Ты рехнулась?

– Может быть, – ответила девушка. – Но собаку бросить не могу. Между прочим, этот человек пошутил. Его мать никуда не собиралась. Но этот пес когда-то принадлежал моему жениху. Того зарезали. И никто до сих пор не знает – почему. Так что я за него в ответе.

– За пса или за жениха? – уже зло вопросила подруга.

– За обоих.

* * *

– Хоть бы иногда думала о семье, – мать явно была раздражена. – Даже не звонишь больше. Заработалась?

Настя упала на табурет и раскрыла сумку:

– Вот – первая получка.

– Ого, – та перелистала купюры и вопросительно подняла глаза. – За месяц? Многовато…

– Меня не обманули.

– Это официальная ставка?

– Да. Налог уже снят. Бери-бери, – девушка заметила недоверие на лице матери. – Это все вам.

– А ты на что будешь жить? – та, все еще сомневаясь, пересчитывала деньги. – Прежде ты никогда не отдавала все.

– Антон отказывается от моей зарплаты.

Тут мать обрадовалась. Она заявила, что всегда верила в порядочность этого парня. Сразу было видно – человек надежный. Настя вяло улыбнулась:

– Так-то оно так. Но я бы предпочла, чтобы он что-то взял. А то чувствую себя нахлебницей.

– Послушай, – мать присела рядом и робко погладила ее по плечу, обтянутому пестрой блузкой. – Я давно хотела с тобой поговорить. Что ты думаешь делать дальше?

– Жить.

– Ох, перестань, – она обиделась. – Неужели нельзя серьезней? Тебе уже двадцать три. Приключений было… Больше, чем нужно.

– Пошли нотации?

Настя хотела было снять руку с плеча, но вдруг остановилась. Это прикосновение было приятным. Она знала, что мать всегда закрывала глаза на ее жизнь, пыталась ничего не видеть, не слышать, чтобы не пугаться… И презирала ее за это. Думала, что та сознательно уходит от решения проблемы. Думала даже, что мать совсем ее не любит, раз так легко смотрит на ее незаладившиеся романы. А сейчас ей было приятно ощущать эту руку – как будто ей в самом деле могли оказать помощь.

– Какие там нотации, – горько сказала женщина. – Ты взрослая, даже слишком.

– Спасибо.

– Да погоди, – та явно собиралась с духом. – По-моему, Антон отличный парень. Не знаю, кого ты ждешь, кто тебе нужен… Мне он понравился больше всех.

– Больше Коли?

Та кивнула.

– Как? – Настя, наконец, освободилась от объятий, которые делались все более настойчивыми. – Ты же сама говорила, что Коля серьезный человек, что ты им довольна, я буду с ним счастлива. А теперь вдруг – другой?

– Но он мертв.

– Пусть.

Мать посмотрела на ее пристальным, оценивающим взглядом:

– А ты чего ждешь-то? Что он воскреснет?

Настя покачала головой. Она чувствовала себя такой взрослой, даже старой, что вовсе не испытывала робости. И уж точно – никаких сомнений.

– Кто мертв – тот мертв, – произнесла она. – И ничего я не жду.

– Тебе двадцать три!

– Да хоть двести три. И что дальше?

Мать внезапно сузила глаза. Она показалась Насте совершенно незнакомой.

– Я виделась с ним, – сказала та. – С твоим парнем. Спросила – что дальше? Пойми, я не могла больше терпеть. Это уж слишком. Мне нужно знать, как ты собираешься существовать дальше.

– Я просто буду жить.

Та вскочила и взмахнула полотенцем:

– Хватит!

– Мама!

– Вот именно – мама! Я твоя мать и обязана знать, что с тобою происходит!

Настя уронила голову в руки, потом подняла глаза и расхохоталась. Ей вовсе не хотелось издеваться, но смех прозвучал издевательски.

– С каких пор ты хочешь что-то знать о моем будущем, мама? Правда – хочешь? Так вот знай – с тех пор как погиб Коля, я ни единой минуты…

– Да забудь о нем!

– Постой, – Настя ощутила себя совершенно спокойной. – Дело не в том, что я по нему тоскую. Или что думаю, будто он и был тем единственным мужчиной, за которого я хочу выйти замуж. Но с тех пор как он погиб, я думаю о другом. В моей жизни всегда был хаос. Его смерть – тоже хаос. Никто до сих пор не знает, что с ним случилось, почему…

Мать замотала головой:

– С тех пор ты сама не своя!

– Пусть! А может, я сама своя! Может, так надо! Мне нужно было разобраться с собой! Немедленно! Чтобы не погибнуть!

Настя выкрикивала фразу за фразой и сама не слышала себя.

– Как-то Антоша звонил, и когда я спросила, какие у вас планы, заговорил что-то о Тибете… – почти обморочным голосом призналась мать. – Я перепугалась. Только этого нам не хватало. Единственный парень, который мне понравился…

– Он шутил.

– Он говорил серьезно.

– Мама, нет, – Настя снова начала улыбаться. – Он всегда так – шутит, а глаза и голос серьезные, дальше некуда. Не бойся. Он в полном порядке. Это обычный парень. И мне он нравится.

Последние слова моментально внесли мир. Мать успокоилась и налила Насте чаю. Она сказала, что с этих пор не будет торопить события. Но если Настя интересуется ее мнением – то у них с Антоном дело идет на лад. Со стороны виднее.

– Так бывает, – сказала она. – Люди сперва думают, что просто дружат, а потом живут вместе всю жизнь.

И, помедлив, добавила, что иногда совсем перестает понимать молодежь. Наверное, стареет.

* * *

Ее рабочий день тянулся как всегда. С утра она мельком увидела Валерьяна Тимофеевича, потом написала по его заметкам несколько писем, сходила на ближайшую почту, отослала их… С некоторых пор она начинала думать, что ее патрон собирается устроить семейную жизнь посредством переписки. Он притаскивал в офис кипу газет с брачными объявлениями, совал их Насте и просил внимательно просмотреть все, что касалось женщин в возрасте от тридцати, без проблем и вредных привычек, настроенных на создание семьи.

Девушка, наученная опытом, даже не собиралась спрашивать о причинах подобного интереса. Она аккуратно выполняла задание – прочитывала газеты, иногда от души потешаясь, иногда – приходя в изумление от того, что на свете столько «привлекательных, скромных, добрых женщин без проблем, которые желают встретить мужчину для серьезных отношений». Тогда она откладывала пухлую газету и задумывалась. Неужели все это правда? Их так много? Ведь должна быть огромная армия одиноких женщин, для которых нет иного выхода, кроме газетного объявления.

«Но это страшно… – Настя вращала в руке обгрызенный карандаш, которым отмечала заметки. – Они так одиноки и уж слишком доверчивы. А вдруг попадется маньяк или просто жулик? Никогда в жизни я бы на такое не пошла…»

От газетных листов ее пальцы чернели. Она заканчивала отмечать, делала список, выводила его на принтере и, когда являлся Валерьян Тимофеевич, подавала ему его вместе с кофе. Тот всегда ее хвалил:

– Быстро, молодец. Скучаешь?

– Нет, – торопливо отвечала девушка. Она думала, что если ответит утвердительно, то патрон решит, будто ей нечем заняться. – У меня еще там осталась газета, я пойду почитаю.

– Погоди, – тот быстро пробежал глазами список. – Как ты думаешь – зачем я все это изучаю?

Девушка остановилась, пристально взглянула на Валерьяна Тимофеевича, но тот продолжал читать. Она решилась:

– Собираетесь жениться?

Тот внезапно отбросил листок прочь и захохотал. Смеялся он искренне, заливисто, и в этот миг снова казался симпатичнее, чем всегда, – смех ему очень шел. Настя тоже невольно улыбнулась:

– Значит, нет? Извините.

– Сто лет, – тот вытер тыльной стороной руки выступившие на глазах слезы, – сто лет я, деточка моя, женат. И так женат, что скажу тебе – уже не разжениться!

Он указал на застекленную рамку, стоявшую у него на столе. Настя уже не раз успела изучить этот семейный портрет на фоне экзотического пейзажа с пальмами. Сам Валерьян Тимофеевич, женщина лет тридцати пяти – узколицая блондинка с поразительно холодным, прямо-таки ледяным выражением синих глаз, двое детей – мальчики, стоявшие с таким видим, будто выполняли противную повинность. Оба были весьма похожи на Валерьяна Тимофеевича, так что Настя сделала вывод – это его дети. Но после того, как занялась брачными объявлениями, предположила, что семья в разводе.

– Знала бы ты мою благоверную, – продолжал тот. – От нее не уйдешь… Да и не хочется уходить. Ты присядь. Я не для себя стараюсь, а для Бориса.

Настю больше не пришлось упрашивать. У нее подкосились ноги, и она лишь чудом не промахнулась мимо стула. Слегка овладев собой, она пробормотала, что вот уж об этом никак не могла подумать. Что случилось?

– Пока ничего, – Валерьян Тимофеевич посерьезнел. – Но случится обязательно. Его брак – ненадолго, а одному ему быть нельзя.

Настя страшно разволновалась. Да, в последнее время их отношения с Марией на лад не шли. Насте прежде всего не нравилось, что та пыталась заставить ее шпионить – она не была к этому склонна. Но… Ведь это через подругу она получила такую необременительную должность. Та сделала для нее многое! И в конце концов, хорошо к ней относилась.

– Вы что-то знаете или… – осторожно начала она, но Валерьян Тимофеевич ее перебил:

– И знаю, и «или»! Прежде всего знаю Борьку не первый год. Ох и хват! Наверное, до сих пор ему просто не попадалась такая, чтобы скрутила в бараний рог!

И он невольно обратил взгляд на снимок жены с детьми. Настя отчаянно крутила пуговицу на легкой белой блузке и в конце концов чуть не вырвала ее с мясом.

– Он с ней расстанется, и быстро.

– Борис Иванович сам вам сказал? – Девушка решила отбросить профессиональную этику. В последний раз, когда ей звонила Мария, она была так расстроена… И значит – не зря. Ей-то подумалось, что той просто нечего делать, не знает, куда убить свободное время. Настя даже разозлилась на нее в тот момент – она-то была на работе и совсем не расположена к развлечениям…

– Ничего он мне не говорил. Без того ясно.

– Он часто так поступал?

Настя решила идти до последнего. Она всерьез встревожилась за подругу. Даже если ее погонят с такой хорошей должности – она обязана задать несколько вопросов, которые могут показаться кому-то неуместными. Но она при этом знала и другое – риск невелик. Валерьян Тимофеевич вполне добродушен, или просто кажется таким. Не сердится, не говорит, чтобы она не лезла не в свое дело. Значит, можно продвинуться еще немного…

– Он был женат один раз, – снисходительно пояснил ей Валерьян Тимофеевич. – Баба его надула, да крепко надула, знаешь ли… Красивая была, стерва… Он ее обожал!

Настя сидела с каменным лицом.

– И после того он с кем только не связывался! И знаешь – все молоденькие, все стервочки, все хорошенькие… Я ему говорил – найди себе подругу по возрасту, не садись не в свои сани, начинай плясать от тридцати… Нет – ему нужны были малолетки!

– Поэтому вы и думаете, что он бросит Машу… Марию? – не вытерпела Настя.

Валерьян Тимофеевич как будто очнулся и посмотрел на нее изумленными глазами, как будто впервые обнаружил ее присутствие в кабинете.

– Думаю? Знаю!

– Но почему она ему, по-вашему, не подходит? Вы же сам сказали, что годится по возрасту!

– Вот что, дочка, – он внезапно обошел стол и присел рядом, ласково хлопнув девушку по голому колену. В этом прикосновении действительно не было ничего похотливого, и Настя даже не вздрогнула. – Годится-то она годится, но не совсем. Я уже успел заметить, что Маша слишком на него жмет. Сперва я был за этот брак, но сейчас вижу, куда дело клонится… У тебя хорошие глаза, ты мне нравишься, и я сразу понял – с тобой можно говорить откровенно. Сейчас он влюблен, но это быстро кончится, если уже не кончилось.

«Если вообще начиналось, – заметила про себя девушка. – Маша думала, что это судьба, а что думал тот?»

– Ему нужна женщина попроще, – продолжал Валерьян Тимофеевич. – Более сговорчивая, что ли? Эта для него слишком властная.

– Она мне говорила, что хочет заставить его отремонтировать квартиру, – задумчиво произнесла Настя. – Даже просила помочь – повлиять на него.

– Как – повлиять?

– Понятия не имею. Она хотела, чтобы он согласился продать дачу, чтобы за этот счет отремонтировать квартиру, а квартиру потом продать…

Мужчина задумчиво кивнул:

– Примерно так я и думал. Рано или поздно ему должна была встретиться женщина, которая захочет заняться его делами. Но только знаешь что? У нее не получится.

– Нет?

– Нет. Он будет соглашаться, потом – идти на попятный, потом просто бросит ее. Меня удивляет, что он так поспешно женился. Паника что-ли наступает? Знаешь, когда мужчина достигает определенного возраста, он вдруг думает, что пора жениться. Глупо…

– Я тоже думаю – глупо. – Настя все больше начинала доверять этому некрасивому серолицему человеку. – Нужно слушать только собственное сердце.

Тот изумленно поднял глаза:

– Так… Кажется, тебе нужно поднять зарплату.

Настя испуганно подпрыгнула на стуле:

– За что?

– Успокойся. – Он вновь хлопнул ее по колену – властно и вместе с тем ласково. – Давно не удавалось с кем-то поговорить по душам. И уж прости, но вы, молоденькие симпатичные секретарши, это уж самый последний разряд людей, с которыми я стал бы откровенничать. Уж слишком вы глупые.

Настя с вызовом на него взглянула. Ей что-то подсказывало, что настал момент, когда в она в самом деле сможет сломать все имущественные и возрастные барьеры, поговорить по душам, занять достойное место в жизни. И теперь можно, нет, нужно делать лишь то, что хочешь.

– Да, я только секретарша и никогда ничем другим не была, – сказала она. – И плевать. Если бы хотела – стала бы менеджером, но желания не возникало. Дело в другом – мне жалко Машу.

– Почему это?

– Она очень одинока. Знаете, как мы познакомились?

И она рассказала историю о том, как случайно увидела Марию, вдребезги пьяную, в кафе. Как та нуждалась в помощи, а никто на свете ее не пожалел. Как та потом всячески стремилась завязать с нею дружбу. Как Настя, у которой, в принципе, не было для этого особых причин, все-таки стала с ней общаться, потому что пожалела.

– И я страшно удивилась, когда она сказала, что вышла замуж, – заключила девушка свой рассказ.

– А как она вышла замуж? – Валерьян Тимофеевич особенно нажал на слово «как».

Этого Настя не знала и честно призналась в своем неведении.

– Вот и я не знаю. И никто не знает. И все удивляются, – тот задумчиво вытащил из ящика стола сигару, откусил кончик, залихватски выплюнул его и вдруг посмотрел на Настю: – Ничего, что я буду курить?

Девушка смутилась. В ее практике были всякие истории. Встречались начальники, которые особенно любопытно щупали ее ноги, как будто обследовали качество чулок. Были такие, которые плевали на то, что у нее тоже может быть личная жизнь и не всегда молодая девушка может допоздна оставаться на работе, за которую к тому же платят скудно и не вовремя. Были – и эти составляли большинство, – которые вовсе не думали о ней как о человеке, который может не выносить табачного дыма. Но сегодня все складывалось иначе.

– Курите, – разрешила Настя, чувствуя себя королевой Викторией. – Я ненавижу табак, но все равно. Сигара лучше, чем сигарета.

Валерьян Тимофеевич положил сигару на стол:

– А ты мне нравишься все больше. Ты умная. Знаешь, когда нажать на педаль, когда отпустить. Такую бы жену Борьке…

– Нет-нет! – вырвалось у девушки, и она тут же смолкла. Пристальный взгляд патрона ее парализовал. Теперь в нем не осталось ничего дружелюбного.

– Почему – нет? Он тебе не нравится?

– Нет! То есть… Я вообще… – И тут ей внезапно вспомнился Антон. – Нахожусь в духовных исканиях.

– В чем?!

– Не знаю, что делать дальше.

– Так, – он повертел незажженную сигару между пальцев и закурил от длинной восковой спички. – Я все эти дни за тобой наблюдал. Мне было интересно – что ты думаешь о этих объявлениях? Я тебе скажу. Мне хочется помочь твоей подружке.

– Развести ее? – горько спросила Настя. – А вы знаете, что она его любит?

– А он ее?

– Нет, – Настя заговорила с неожиданной для себя самой уверенностью. – Она ему безразлична, но это еще не причина, чтобы разводить их насильно, подыскивать другую женщину, торопить события…

– Для Марии это, может быть, лучший вариант, – невозмутимо ответил Валерьян Тимофеевич. – Опасности меньше.

– Опасности?

– Вот что я тебе скажу, милая, – он пристально смотрел ей в глаза, и наступил момент, когда Настя перестала видеть черты его лица. Они сплылись в сплошное мутное пятно, на котором еле уловимо проглядывали два острых, внимательных пятнышка – глаза. – Ей грозит опасность, но убей меня бог, если я знаю, какая.

Казалось, его слова можно было принять за глупость. Так она и поступила бы еще месяц назад. А уж тем более – год. Но Настя даже не шелохнулась, внимательно глядя ему в лицо – в этот неразличимый серый блин, который так ненавидела Мария. В воздухе повис ароматный, с древесным оттенком дым. Валерьян Тимофеевич с наслаждением затянулся еще раз. Пепел упал на ковровое покрытие, и он старательно растер его подошвой ботинка.

– Я знаю Бориса уже несколько лет и прямо тебе скажу – он мне не нравится.

– Мне тоже, – быстро ответила девушка.

– Все-таки не нравится? Почему?

Она слегка замялась, а потом сумела выразить свою мысль. Он, Борис Иванович Лукин, – симпатичный, обаятельный, так сказать, позитивный мужчина. Мужчина средних лет, с хорошим доходом, чувством юмора, вкусом, и наверное, он понравится буквально всем женщинам, которых встретит на жизненном пути. Но ей кажется, что у него всегда что-то есть на уме. Какая-то задняя мысль. А таких людей она боится.

– Так, – кивнул Валерьян Тимофеевич, с наслаждением смакуя очередной клуб дыма. – Так почему же ты не желаешь, чтобы твоя подруга с ним развелась?

Настя грустно взглянула в окно – там раскачивался на ветру пыльный, уже облинявший от пуха тополь. Темнело на глазах – было похоже, что вскоре разразится гроза.

– Она его любит.

– И это причина, чтобы она страдала?

Девушка не отводила глаз от дерева. Как же оно качалось! Ей вдруг вспомнилась драцена. Когда она в последний раз навестила родной дом, ей предъявили наглядный результат ее безалаберности. Дерево совершенно высохло в своем внушительном дорогом горшке. Листья желтели и опадали с громким сухим стуком. Стволы как будто отощали. Милосерднее всего было бы выбросить драцену, но Настя решила попробовать продлить ей жизнь. Сбегала в магазин, где продавались средства для ухода за растениями, купила флакончик с удобрениями и, разведя его в воде, обильно полила драцену.

«Но только напрасно, – подумала она, не сводя глаз с тополя. – Она все равно умрет, как умерла ее хозяйка. Вообще, не нужно мне было ее брать. Нехорошее это было место, и хотя растение не виновато, все равно… Но я еще поборюсь! Мама напрасно паникует – всегда она так!»

– С чего все взяли, что она умрет? – произнесла Настя вслух, все еще глядя в сторону.

Валерьян Тимофеевич вскочил и отшвырнул сигару, та покатилась по полу, рассыпая огненные точки. Настя тоже взметнулась и, инстинктивно испугавшись, растерла огоньки подошвой:

– Может быть пожар!

– Кто умрет? – его лицо утратило все краски. Даже природную серую.

– Драцена, – Настя смешалась. – Извините. Я ляпнула, сама не понимала, что.

– Господи, – он картинно взялся за сердце. – А я думал, ты о ней.

– Что вы, – Настя уже улыбалась. За окном потемнело еще больше – двор, как кастрюлю, будто накрыли черной крышкой, и через секуду хлынул дождь. Девушка профессиональной ровной походкой секретарши, получающей пятьсот долларов в месяц непонятно за что, подошла к окну и повернула ручку. В комнате сразу стало тише. – Ей ничего не грозит, кроме развода.

– Как знать, – Валерьян Тимофеевич тоже смотрел в окно. – Может быть, есть кое-что похуже.

– Что?

– Самоубийство.

Слова прозвучали буднично, совершенно неинтересно. В первый миг Настя даже не отреагировала. Она регулировала белые плотные жалюзи, проверяла, правильно ли настроен кондиционер, – запах дыма становился все более удушливым. И вдруг, осознав, что именно услышала, обернулась:

– Извините, как? Что вы сказали?

– Самоубийство, – ровно повторил тот. – Если она его так любит, как ты говоришь, то вместо развода может быть самоубийство.

Девушка протянула онемевшую руку – она даже не ощущала пальцев:

– Пепел. Опять упадет.

– Не в пепле дело. Слышишь, что тебе говорят? У него была любовница, и она погибла. Он ее бросил, а женщина повесилась.

У Насти появилось чувство, что дом рушится, небо темнеет еще стремительней, чем прежде, дождь шумит в ушах и дым нестерпимо отравляет воздух.

Глава 17

– Я знаю, – нервно говорила Мария, сминая в руках салфетку. – Давно знаю. Не хотела тебе рассказывать, потому что это она и была – та самая…

– Ты… Он… Боже! – Настя оцепенело смотрела на подругу. Для разговора она пыталась вызвать ее по телефону в какое-нибудь кафе, но та уперлась – пусть Настя заглянет к ней после работы. Девушке очень хотелось говорить без Бориса – по понятным причинам. Но подруга уверила ее, что мужа в такое раннее время никогда не бывает дома.

– Та самая Юлия, которой ты интересовалась, – грустно продолжала Мария. Она успела приготовить кое-какое угощение, но никто к нему не притронулся. У Насти кусок в горло не лез после того, как она услышала имя самоубийцы. Когда Валерьян Тимофеевич известил ее об этой истории, она внутренне вздрогнула. Имени у него она не спрашивала – да и как бы это смотрелось? Промолчала, ушла к себе читать газеты, позвонила подруге. На сердце было смутно, тяжело, и вскоре она поняла, что не может думать ни о чем, кроме его последних слов. Самоубийца. Женщина, которую бросили. Имя Чистяковой тогда ей в голову не приходило, но теперь, когда Мария сообщила ей все, девушка поняла – оно все время вертелось у нее в сознании. Может, потому, что офис Валерьяна Тимофеевича был не так далеко от кафе, где произошла трагедия. Может, потому, что и Борис тут бывал. Может, потому, что и дом Марии, и ресторан, где они как-то посидели втроем, – все это было в одном районе. Она нарисовала схему, и действительно получился треугольник. Причем довольно правильный. На одном углу – дом Марии. На другом – ресторан. Между ними – офис. Третий угол был ничем не примечателен, но между ним и домом Марии располагалось кафе «Сирень». Все оказалось слишком рядом, чтобы имя Чистяковой не всплыло у нее в памяти само собой.

– Почему ты мне не сказала? – Настя взъерошила волосы. – Я ведь просила. Ты же знала – почему!

– Именно потому и не сказала. Все это не имеет отношения к твоему жениху.

– Да? – Девушка с трудом сдержала нервный смешок.

– Конечно, никакого отношения! Разве то, что она была его женой!

Мария отодвинула от себя тарелку, на которой давно остыл бифштекс:

– Я боялась, что ты придашь этому слишком много значения. Я оказалась впутана в это дело из-за тебя! Ты помогла мне, потом просила помочь тебе. Я случайно увидела его, была пьяна, заговорила первая… Мы познакомились и оказались близкими людьми. Он все мне рассказал в тот же первый вечер.

– Но почему ты молчала?!

– Он все объяснил, – Мария как бы не слушала. – Она была истеричкой, влюбленной по уши истеричкой. Он пытался с нею расстаться, не ссорился, не устраивал скандалов. Вел себя, как подобает мужчине. Уверяю тебя – это правда. Я уже достаточно его знаю, чтобы верить. Да и ты видела – он джентельмен.

Насте вспомнились слова Валерьяна Тимофеевича: «Он мне не нравится». Она нахмурилась:

– Сбежал он тогда не по-джентельменски.

– Когда? Ах, – женщина явно занервничала. – Но он же не знал, что она собирается сотворить.

– Все равно. Бросил ее в таком состоянии…

– Ты их не видела! У нее было нормальное состояние. Они оба молчали.

– Ты говорила, что молчать тоже можно очень выразительно, – у девушки к горлу подступали слезы. Все это время она была так близко от желанной цели, и теперь выяснялось, что ее, как слепого котенка, обманывали. И кто?!

– Я его обязательно дождусь, – сказала она. – Мне нужно с ним поговорить.

Мария всполошилась. Она уже была не рада, что призналась. Имя Чистяковой вырвалось само – она не успела остановиться, когда явилась возбужденная подруга и заявила, что с Борисом дело нечисто.

– Так я и знала! Даже не думай! Он до сих пор не может успокоиться после ее самоубийства!

– Я тоже не могу! Я обязана с ним поговорить! И вообще – с ним и милиция хотела бы пообщаться.

Мария спрятала лицо в ладонях, стирая пудру и легкий слой румян. В последние дни она стала краситься ярче и тщательней, чем прежде. Муж все равно смотрел в сторону, а если и поворачивался к ней, то казалось – взгляд пронзает ее насквозь, ничего не замечая. Она пыталась вызвать его на откровенность – он отшучивался, но как-то нехотя. Спрашивала о делах – получала в ответ обычные отговорки, которые бесили ее с каждым разом все больше… Но протестовать женщина уже не смела. Муж был не в духе.

– Если ты не разрешаешь остаться – я уйду, – Настя сделала такое движение, будто собралась встать. – Но ты сама понимаешь – я все равно найду способ с ним пообщаться.

– Зачем тебе это? – вымученно улыбнулась Мария. – Ничего не узнаешь. Только расстроишь его.

– Меня это не волнует. Я сама расстроена.

– У него в последнее время такой вид… Боюсь, что какие-то неприятности в бизнесе.

Настя чуть прищурилась:

– Ты уверена? А может, дело в чем-то еще? Этот Валерьян Тимофеевич поручил мне странную работенку. Я читаю брачные объявления и подчеркиваю подходящие кандидатуры.

– Для него?!

– Для Бориса.

Та отшатнулась. На ее лице отразилось такое страшное недоумение, что Настя едва не рассмеялась, хотя смеяться было не над чем.

– Ты сдурела, – с трудом выговорила Мария, немного оправившись. – Как он смеет… Шутишь?!

– Вовсе нет. Если только это он надо мной не шутит. Говорит, лучше, если ты сама бросишь Бориса, чем он тебя, – боится, что тоже полезешь в петлю. А невеста должна быть уже наготове – только не такая, как хочет Борис, а такая, как хочет Валерьян.

Настя уже успела обдумать эту загадочную заботу своего начальства о Борисе и пришла к выводу – Валерьяном Тимофеевичем вовсе не руководят какие-то человеколюбивые чувства. Так могут беспокоиться лишь о самых близких друзьях, а он только что признался, что Борис ему несимпатичен. Да и сам Борис говорил, что тот его не ставит ни в грош. Значит, чем-то была неугодна именно Мария. Другая бы сошла – и опять же, не зеленая девчонка, а серьезная женщина лет тридцати, без проблем и вредных привычек.

– Ты чем-то ему не приглянулась, – заключила Настя.

Мария так и взвилась. Она заметалась по кухне, ее глаза побелели, черты лица исказились и стали резкими, неприятными. Она швырнула в раковину попавшуюся под руку чашку и, услышав звон битой посуды, закричала, что сразу поняла, кто ей враг!

– Этот мерзавец сразу меня невзлюбил!

– Он говорит, что за тебя же переживает.

– А ты веришь?!

Настя призналась, что не верит. Мария перевела дух и вдруг расплакалась. Отвернувшись к окну, глядя на запотевшее от дождя стекло, она с трудом выговаривала жалостные слова. Твердила, что ее жизнь вовсе не изменилась к лучшему, как ей было показалось. Что между нею и мужем все больше нарастает отчуждение – а она не может понять, отчего. Все, что сперва казалось ясным, солнечным, теперь…

– Вот как этот день, – всхлипнула она, указывая за окно. – Одни тучи.

– Так ведь август, – невпопад вставила девушка.

– Он перестал со мной разговаривать!

– Совсем?

– Почти, – женщина вытирала слезы и судорожно вздыхала. Насте было искреннее ее жаль – но что она могла сделать, какой подать совет? Если бы она посмела, то повторила бы слова ненавистного подруге Валерьяна Тимофеевича – чем скорее она разведется, причем добровольно и осознанно, тем лучше. Но она уже успела понять, какую реакцию вызвало бы такое предложение, и потому промолчала.

– Я боюсь, что Валерьян его обманывает, – сипло вздыхала Мария, насухо вытирая слезы платком. – О, боже, я опять опухну… Я теперь часто плачу, когда никого нет дома…

– Почему ты считаешь, что твоего Бориса обманывают? Он и сам не промах.

Мария раздраженно ответила, что не Насте об этом судить, да еще со стороны. Не зря, ох, не зря она просила ее кое-что узнать о фирме, с которой сотрудничал Борис.

– У меня серьезные опасения, – она расхаживала по кухне, как зверь по клетке, задевала бедром угол стола, но даже не морщилась. Настя подумала, что назавтра Мария обнаружит на этом месте несколько внушительных синяков и будет недоумевать, откуда они взялись.

– Он никогда таким не был! Всегда веселый, заводной, милый… Денег не жалел. Заставил меня уволиться с работы – сам, сам! Говорил, что желает обо мне заботиться. А что теперь?

Она остановилась и прикрыла глаза, будто незримо оглядывая картину своей нынешней жизни. Да, муж изменился. В лучшую сторону или нет – неизвестно, но прежде всего бросалось в глаза то, что он внезапно стал внимателен к расходам. Приходя вечером домой, он отбрасывал в сторону промокший от пота или дождя – в последние дни постоянно шел дождь – пиджак, валился на диван и обморочно заводил глаза к потолку. Мария предлагала кофе – тот качал головой. Наливала чай – чай остывал, пока Борис курил сигарету за сигаретой, глядя на экран телевизора ничего не выражающими глазами. И ей становилось страшно. Она говорила, что неплохо бы развлечься – муж отвечал, что не время. Она робко предлагала пойти куда-нибудь «посидеть», как у них было принято прежде, – качал головой.

– Что происходит? – допытывалась женщина, все больше впадающая в депрессию.

– Ничего. Дела.

– Можешь рассказать?

– Зачем?

Этот ответ ее страшно оскорблял. Зачем?! В конце концов, она не какая-нибудь никчемная девчонка с минимальными познаниями. У нее образование. У нее стаж! Она, если разобраться, не худший профессионал, чем ее супруг или Валерьян Тимофеевич.

Мария пыталась действовать на мужа лаской. Садилась рядом, заводила разговоры об их совместном будущем. Как-то раз, перепуганная выражением его лица, даже сказала, что неплохо бы привести в порядок дачу, раз уж Борис хочет ее во что бы то ни стало сохранить.

– Я подумала, кое-что узнала, – вкрадчиво говорила она, в полной уверенности, что уж эта уловка сработает и смягчит его сердце. – Обойдется недорого. Переоборудовать, кое-что подправить, обшить вагонкой. Ну, там, покраска… Привести в порядок участок, гравиевую дорожку, ворота… Словом, вот мой расчет…

Она протягивала ему лист бумаги, но муж снова закрывал глаза. У нее возникало ощущение, что перед нею задернулись две тяжелые непроницаемые шторы. Там, за ними, скрывался внутренний мир человека, которого она любила.

– Почему ты так дуешься? – Она убито складывала бесполезный листок.

– Дела.

И это слово раз от разу производило на нее все более тяжелое впечатление. Дела шли неладно. Это было ясно – даже не настолько влюбленная, как Мария, женщина, сумела бы это заметить. Но Борис не желал ни в чем сознаваться. Наконец она спросила прямо – что происходит с его бизнесом? Что стряслось? Катастрофа или просто легкий шторм?

Только тогда – а это было вчера – он соизволил поднять отяжелевшие веки, скользнуть по ее тщательно накрашенному лицу ничего не выражающим взглядом и промолвить, что дела в самом деле идут неважно. Но пусть она не переживает – это дело временное. Неудача, непредвиденные расходы, долги.

И вдруг, уронив голову в колени, внезапно затряс плечами. Жена оцепенела. То, что она видела, настолько не вязалось с образом Бориса, который успел у нее сложиться, что она растеряла все заранее приготовленные слова. Только что она собиралась кинуть ему эту подачку – свое согласие на ремонт дачи, которую все еще ненавидела. И вот – это ничем не увенчалось.

– Невероятно, – прошептала женщина. – Так что случилось?

– Ничего. Ложись спать.

– Спать? – Она вскочила с дивана. – Нужно что-то предпринимать, а не спать. Немедленно говори – что происходит?

И тогда он сказал. Мария слушала внимательно, всячески стараясь подавить нараставшую панику. Он закупил большую партию товара. Кажется, дело пойдет на лад. Но сейчас выяснилось, что товару требуется некоторое время полежать на складе. Может быть – месяц. За это нужно платить. Он никогда не связывался со складской системой. Партия большая. Требуется заморозка.

Мария вздохнула с облегчением. Ей уж было представилось, что дела обстоят намного трагичней.

– Ничего страшного!

– По-твоему – ничего?

– Конечно. Заплатишь.

– С каких шишей? – Он поднял раскрасневшееся лицо и взглянул на нее потерянным, злым взглядом. – Я все вложил в товар.

– Возьми кредит, – она лихорадочно подсчитывала в уме, какова должна быть процентная ставка. – Сколько тебе нужно площади? Сколько они возьмут? Сколько ты собираешься заработать? В конце концов, в Москве не один только подходящий склад – найдем и подешевле, если там с тебя хотят содрать слишком много… Я даже сама могу…

Но все ее конструктивные предложения разбились о его слова:

– Никто мне кредита не даст.

Она уронила руки. Колени внезапно ослабли. Мария почувствовала себя отвратительно – эти слова выбили у нее последнее оружие – ее рациональность.

– Мне не верят в долг. Я… Ах ты! – Он вцепился в свои тщательно причесанные черные волосы, которые она так любила перебирать кончиками пальцев, лежа рядом с ним в постели. Мария едва не сделала движения, чтобы остановить это варварство. Сердце замирало в груди – у нее не было сил видеть, как муж убивается.

– Понимаешь, со мной часто приходилось прокалываться, – жаловался он. – Я не на хорошем счету. До сих пор везло… Я люблю рисковать, а чтобы зарабатывать на риске – нужен оборотный капитал. Ты и сама должна понимать.

Она кивала, гладила его плечи – ей было невыносимо жаль мужа.

– У тебя не было денег?

– Были! Но теперь все в товаре…

– А что это?

– Красная рыба. Из Норвегии. Отличная партия. О, мамочки… Несколько фур… Если они пропадут!

И он снова принялся терзать прическу. Мария не стала уточнять, что это за рыба и сколько на ней можно заработать. Ее сознание металось, как заключенный между стен одиночки. Она ощущала себя невероятно одинокой перед лицом надвинувшейся катастрофы. «Невозможно потерять такой товар. Он заработает. Нужно лишь помочь. Кто? Кто?! Валерьян? К черту его. Борис сам говорил, что тот ему не поверит на слово. Кто? О ком я знаю? Он все время молчал…»

Она обняла мужа еще крепче и с каким-то обреченным чувством ощутила, что тот сжимается, как будто ее прикосновения и ласковые слова были ему вовсе не нужны.

– Выкрутимся, – еле слышно сказала она. – Ложись спать. Я подумаю.

– О чем?

– Погоди. Может, что-то сложится… Твоя квартира? Дача? Ох, прости, дачу я трогать не буду. Но квартира? Ее можно продать?

– С ума сошла, – он свесил руки между колен и теперь выглядел как боксер, перенесший нокаут. Голова бессильно болталась на расслабленной шее. – Рисковать таким состоянием…

– Но почему нет?

– Если я покажу, что деньги нужны срочно, – сколько мне за нее дадут? Успокойся – все давно разглядели каждый рубль в моем кармане! А квартира – это теперь последнее, на чем я смогу заработать… Если и буду что-то предпринимать – не заложу, а продам. И продам с прибылью!

Он яростно шлепнул себя ладонью по колену. Мария засуетилась:

– Но что тогда делать?

– Ничего. Ничего. Я несчастный неудачник. Хочешь – врежь мне!

И он даже повернул к ней искаженное, незнакомо-несчастное лицо. Вместо того чтобы выполнить его просьбу, Мария, разумеется, постаралась утешить мужа. Она ласкала его, целовала, говорила, что передряга не такая уж страшная и что с такими нервами, как у Бориса, вообще не стоит связываться с серьезным бизнесом. Ведь это сплошные взлеты и падения. Это перепады, неудачи… А потом – победы. Он слушал ее и истерично похохатывал:

– Ты говоришь так, что можно подумать – сама в этом варилась.

Она все-таки уложила его пораньше и потом несколько часов провела в одиночестве, на кухне, сидя перед чашкой чая. Что делать? Что?

И вот является Настя и преподносит ей очередной сюрприз. Когда Мария услышала имя Валерьяна Тимофеевича, ее глаза сузились. Ну, конечно. Кто, как не он? Кому еще нужно оттеснить от компаньона женщину, которая не позволит его разорить дотла? Наверняка он извлечет из этого выгоду. Она, Мария, страшно неудобна этому упырю с лицом черствого колобка. Сразу было ясно. Стоило посмотреть в глаза. Все дело в Валерьяне. Слышала она о таких…

– Хорошо, – с неожиданной решимостью сказала она удивленной гостье. – Дождись его и поговори. Кажется, так будет лучше.

Настя взглянула ей в лицо – слез как не бывало. Мария выглядела собранной, холодной и решительной – совсем как в прежние времена.

* * *

– Я все знаю, – Настя встала навстречу хозяину дома. – Даже не знаю, что и сказать.

Тот ответил диким взглядом, и девушка умолкла. Его вид поразительно контрастировал с прежним. Тогда перед нею был самоуверенный, холеный, привлекательный мужчина. Сейчас – развалина. Трясущиеся губы, усталые глаза, ссутуленные плечи. Мария немедленно закружилась вокруг мужа, как пчела вокруг цветка, и Настя вдруг поняла – та в чем-то была права. Сейчас этого человека не стоило трогать.

Но Борис все-таки ответил. Он, грузно опустившись на диван, спросил – о чем речь. Узнав, что о Юлии, медленно провел ладонью по влажному лицу. Когда лицо вновь оказалось на виду, глаза стали куда более бодрыми, взгляд – собранным.

– Какие же вы, женщины, скрытные, – заметил он, отыскивая пачку сигарет в кармане бежевого легкого пиджака. – Никто никому – ни слова.

В его голосе звучала злая ирония.

– Боренька, я боялась, – начала было жена, но тот отстранил ее ладонью. Мария как раз собралась кинуться ему на шею.

– Чего боялась? Мне нечего бояться.

– Я боялась за тебя. За твое состояние…

– Состояние стабильное, – ответил он все с той же иронией. – Вопросы есть?

И поскольку Настя молчала, он продолжал сам:

– Я встретил Машу. Подумал, что она – та, кого искал. Женился. Она, знаешь ли, требовала от меня откровенности…

Он закашлялся, неловко вдохнув дым, а Настя поморщилась. Сегодня ей вполне хватило сигар Валерьяна Тимофеевича. До конца рабочего дня он выкурил три штуки.

– А вот сама откровенна не была.

– Но я…

– Постой, – снова жесткий, отточенный жест и потерянное, несчастное лицо Марии. – Почему ты скрыла, что познакомилась со мной из интереса?

– Но я, – заторопилась та, боясь, что ее перебьют, – сразу сказала, что пытаюсь узнать о той несчастной самоубийце!

– А вот я все тебе рассказал.

Борис перевел взгляд на Настю. Та стояла неподвижно.

– А ты, – он не сводил с нее глаз, – ты – можешь что-то объяснить? Разве ты была со мной откровенна? Сговорились, да? Чтобы вытянуть все до капельки? Я устроил тебя на работу. Что – мало платят? Начальник плохой? Почему ты ко мне пристаешь?

И он спрятал лицо в ладони, сложенные лодочкой. Марии этот жест отчаяния уже был знаком. Настя оцепенела.

– Да, я с ней был! – выкрикнул мужчина, в котором прежде никак невозможно было предположить истеричных задатков. – Да, был! Да, ошибся, бросил! Она повесилась! И что вы теперь ко мне пристали, когда у меня все так…

Он отпустил резкое словцо. Настя взметнула ресницы, посмотрела на подругу. Та гладила мужа по плечу, посылая Насте уничижительные взгляды, которые ясно говорили: «Вон!»

– Я приду как-нибудь потом, – тихо сказала девушка, бочком продвигаясь к двери. – Извините. Я искала…

– Меня?

– Да не вас, – она кусала губы. – Хоть кого-то… Ошиблась. Простите. А вы знали, что она была замужем?

– Юлия? – Борис поднял голову. – Нет.

– Я же тебе говорила, – прошипела Мария, оборачиваясь к дверям. – Иди.

– А что ее первые два мужа исчезли? – Голос Насти начинал звенеть. – А что Колю… последнего мужа зарезали во Владивостоке и убийцу все еще не нашли? Знали вы это?

Борис энергично растер ладонями и без того припухшее лицо. Он в самом деле плакал.

– Ничего я не знал. Только хотел от нее отделаться.

Мария яростно заломила брови:

– Сейчас же уходи! Неужели не видишь, что он не в себе!

– Постойте, – Настя отступила еще на один шаг к дверям. – А собаку вы помните?

– Кого? – глухо переспросил Борис.

– С чего он будет помнить эту рваную шавку, – не выдержала Мария. Она буквально взорвалась от бешенства. – Ты же сама знаешь, что пес жил в кафе два года, а Боря познакомился с этой женщиной всего несколько месяцев назад… Или меньше?

Тот кивнул. Настя тщательно застегнула сумочку. Когда на нее кричали, она чаще всего терялась, начинала тушеваться, сдавать позиции. Но не сейчас. Глядя на Бориса, она внезапно ощутила глухую тайную злобу, которая давно уже копилась у нее в душе и которой прежде было некуда выплеснуться.

– Хорошо, – медленно выговорила она. – Ухожу. За работу – спасибо. За участие – тоже.

Она перевела взгляд на Марию.

– Но зачем было лгать?

Мария махнула рукой, показывая, чтобы гостья немедленно убиралась. И Настя покорно ушла.

На улице прояснилось, асфальт был мокр от дождя и парил. Девушка шла к метро, глядя себе под ноги, и никак не могла забыть взгляда, которым проводил ее Борис. «Мне он не нравится», – сказал Валерьян Тимофеевич. «Мне тоже», – опять подтвердила бы она.

* * *

– Что мне делать? – стонал Борис. Он давно уже улегся в постель, но не спал – метался так неистово, будто лежал не на простынях, а на раскаленной сковороде. – Надоело! Нервы – ни к черту!

Жене тоже не лежалось. Она давно сидела, подложив под спину подушку, и молча слушала излияния человека, которого любила больше всего на свете.

– Пускаешь в дом бог знает кого! Я делаю людям добро, следую твоим просьбам, а ты…

– Кто же знал…

– Ты знала!

– О, я! – Мария так и подскочила. – Я только просила найти этой девчонке работу!

– Я нашел! А что вышло?

– Да кто же думал, что твой Тимофеевич наговорит ей всяких гадостей? Знаешь, чем он занимается? Пытается найти тебе другую жену! Я молчала, потому что видела, как тебе плохо, но раз ты так – молчать больше не буду!

Теперь и Мария дала волю слезам. Она рыдала, комкая у влажных щек кружевной воротничок рубашки, и не видела, каким потрясенным взглядом смотрит на нее супруг. Наконец он обрел дар слова:

– Другую жену? Да это абсурд!

– Он так не думает!

– С чего это… Как он мог? – Борис швырнул подушкой в экран телевизора. Тот погас – вероятно, потому, что подушка отжала кнопку питания. Мария подняла голову:

– Он говорит, что ты все равно меня бросишь! Но я знаю, чего ему нужно!

– Боже…

– Какое он имеет право?

– В самом деле… Какое? – Борис растерянно нашарил пачку сигарет, но не обнаружил там ни единой штуки. Смял бумагу в комок и кинул ее вслед за подушкой:

– Можно подумать, он бог и царь! Разводить меня с женой!

– Да! И не только! Настя…

– Слышать о ней не могу!

– А ты послушай!

– Хватит!

– Постой! – Она подошла к окну, рывком распахнула створку и жадно вдохнула свежий, насыщенный озоном вечерний воздух. – По его мнению, я тебе неудобна. Знаешь, почему?

Он молчал – так покорно, как ей и в самых лучших грезах не представлялось. Муж, принадлежавший ей по праву, всегда был для Марии лишь орудием, которым она могла чего-то добиться от жизни. Красивым, мощным, покорным орудием. И вот сейчас он молчал – говорила она.

– Валерьян пытается тобой управлять. Велел Насте читать брачные объявления в газетах и выбирать подходящие. Тебе это нравится?

Пауза показалась рискованной – в любой момент муж мог снова выйти из-под ее власти, стать самостоятельной личностью… Но Борис промолчал. Мария несколько приободрилась.

– Он желает, чтобы мы расстались. А теперь, – она даже подбоченилась, в надежде, что этот древний жест всех жен, желающих знать правду, окажет свое целительное действие, – теперь скажи мне все.

– Хорошо, – его голова едва не упала между колен. Борис был обессилен.

– Ты зависишь от него?

– Если бы не деньги… Деньги, проклятые деньги! Я рисковал, и вот…

– Если бы не деньги – ты бы послал его к черту?

Еще один кивок. Он выглядел таким убитым, угнетенным, как никогда в жизни.

– Тогда бы он не посмел тобой управлять?

– Маша… Я пропал.

Она с трудом подавила в себе желание рвануться к нему, обнять, утешить – как ее саму утешали в детстве родители, если она получала в школе незаслуженную двойку.

– Значит, нужны только деньги?

– Будь они прокляты!

– Хорошо, – женщина помедлила. – Я отлично понимаю, что ты боишься продешевить, продавая квартиру. Спешка тут неуместна. Ты прав.

Несчастные темные глаза поднялись навстречу ее взгляду. Борис лишь покорно кивнул.

– А дача… Ну, что она стоит? Короче, пойдем другим путем. У меня тоже кое-что есть. Но! – Она подняла палец. – Я не прошу, а требую, чтобы отныне ты отчитывался во всех расходах. Я поведу бухгалтерию. Других проблем, кроме оплаты аренды склада, нет?

– Еще этого не хватало! – вскинулся он.

– Тогда… – она стремительно приблизилась к постели и крепко сжала его сгорбленные плечи, – скажи, к кому обратиться?

Глава 18

Мария ожидала чего угодно – бесконечных переговоров, отказов, унижений… Но только не такого легкого решения проблемы. Кредит был оформлен немедленно. Не устроило ее лишь одно обстоятельство…

– Почему он? – сквозь зубы спрашивала женщина, когда они с Борисом остались за столиком вдвоем. Валерьян Тимофеевич вышел в туалет.

– А почему нет?

Борис, против обыкновения, выпил довольно много и теперь был очень весел. Мария, напротив, держалась сухо и ни к чему на столе не притронулась. Сделку отмечали в маленьком заведении того типа, который принято называть «семейным». Тут было всего несколько столиков, мягкий свет, вкусная еда и приветливая улыбка наготове – в какую сторону не обернись. В прежние времена Мария пришла бы в восторг – особенно если бы не пришлось самой платить по счетам, да к тому же напротив сидел бы любимый мужчина. Сейчас она ощущала себя отвратительно.

– Неужели нельзя было найти никого другого? – спрашивала она. – Я же тебе все рассказала.

– Перестань, – он ласково погладил ее руку, – не унижайся до женской мести.

– Женской?! Чем это, по-твоему, женская месть отличается от мужской? – взвилась она. – Он пытается нас разлучить, подыскивает тебе удобную жену, не верит на слово, а когда появляется возможность нас облапошить – тут как тут!

Она подписала заемное обязательство с тяжелым сердцем. Дело было не в том, что при этом она в известной степени рисковала квартирой, под которую и брался кредит. Одно ощущение, что Валерьян Тимофеевич именно и был тем самым человеком, который потенциально – в пиковой ситуации – мог эту квартиру получить, ранило ее. Но не меньше ранило сознание, что тот уж во всяком случае неплохо нагреет руки на сделке. Кредит был далеко не беспроцентным. Борис лишь улыбался.

– Это бизнес. Деньги – всегда деньги, кто бы их не давал. Они не пахнут.

Мария подняла мрачные глаза:

– Неправда.

– Ты хочешь сказать, что я лгу?

Она вовсе не хотела этого говорить, но чувствовала, что муж неправ. Деньги – да, сами по себе они, разумеется, не имели никакого особенного запаха, кроме запаха множества рук, передававших их друг другу. Рук потных, сухих, жадных или равнодушных, преступных или милосердных – все эти миазмы вбирали в себя пористые, кисловато пахнущие купюры. Много раз в жизни, вдыхая запах пачки денег, которые она пересчитывала, Мария закрывала глаза и внезапно воображала всех людей, через чьи руки они прошли. Ей не становилось страшно – скорее интересно, потому что эти купюры были чем-то вроде книги, где было записано множество человеческих судеб. Но сейчас… Из ненавистных рук…

– Ты не лжешь, – с трудом выговорила она. – Но я предпочла бы кого угодно, только не его.

– Почему?

– Он меня терпеть не может.

Муж улыбнулся. Сегодня он в самом деле был в замечательном настроении. Глаза сияли, и его лицо казалось просветленным.

– Ты ошибаешься. Мы ведь все уже обсудили. Он только хочет, чтобы рядом со мной не было такого умного советчика, как ты. Увидишь – вскоре он смирится, когда поймет, что нас не разлучить.

– Боже мой, – теперь Мария и сама начинала улыбаться. Тревога не проходила, но то, что она услышала, согревало сердце. – Ты и в самом деле нуждаешься в руководителе. Я тебе кое в чем признаюсь… В первое время я не понимала – почему ты так в меня вцепился? Это казалось сном…

Она замолчала. Возможно, было сказано слишком много. Опыт говорил, что мужчине никогда не следует доверяться полностью. Сердце отвечало, что сейчас наступил именно такой момент, когда говорят правду. Муж улыбался.

– Я ничего не могла понять…

– А разве нельзя допустить, что я влюбился?

– Можно, только, – она колебалась, – это все равно было чем-то удивительным.

– Ребята, как вы воркуете! – раздалось у них над головами, и Мария заледенела. Валерьян Тимофеевич подошел бесшумно – она даже не заметила его появления. «Подкрался», – с ненавистью подумала она.

– Выпьем? – предложил тот, грузно плюхаясь на стул напротив. – Ну денек… Иногда вот думаю – не бросить ли все земные дела, не податься ли в Тибет?

– Что?! – поразился Борис.

– Да вот моя секретарша – ваша крестница – все говорит, что нужно спасаться в каких-то норках в скале, в Тибете – по телику видела. Или уже не она, а ее парень… Или его мамаша – не упомню.

Мария не выдержала:

– Вам – в Тибет? Она над вами шутит!

Она ощутила довольно чувствительный толчок под столом. Это муж давал понять, что сказано лишнее. Но Мария не остановилась:

– Настя – странная девушка. Но она и сама должна понимать, что вам в пещерке не выжить.

– Почему? – добродушно спросил Валерьян Тимофеевич, наматывая на вилку спагетти, облитые мясным соусом.

– Там нет ресторанов.

Еще один толчок ноги. Мария обозлилась всерьез, тем более что ненавистный тип спокойно продолжал есть, искоса поглядывая на нее крохотными глазками.

– Да, покушать я люблю, – самокритично заметил тот, разглядывая опустевшую тарелку. – Что есть, то есть. Маша, я ведь пошутил.

Он с внезапной фамильярностью тронул ее плечо:

– Ты вроде бы расстроена? Из-за кредита? Понимаю…

Та отдернулась, будто ее ужалила змея:

– Почему это расстроена? Какое вы имеете право? Уже празднуете победу?

Мужчины оторопели. Мария стояла перед ними с оскаленными зубами, как собака, защищающая своих щенят:

– Я все знаю, – она будто откусила каждое слово. – Вы только и ждете, что мы разоримся. А еще больше вам хочется, чтобы я потеряла все, что имею. Ничего. Посмотрим.

Валерьян Тимофеевич привстал, машинально зажав в руке вилку с единственной уцелевшей макарониной:

– Что такое?!

– Думаете, я не знаю, что Настя ищет моему мужу невесту? Вы заставили ее заниматься этой гадостью! Она мне все рассказала!

Борис не знал, куда податься. Пинать жену под столом было уже бессмысленно – та ничего не ощущала, наступая на врага:

– Я в жизни не встречала такого бесстыдства! Это уж слишком! Вы совесть потеряли!

Валерьян Тимофеевич уронил вилку. Его блинообразное лицо приобрело дурацкое выражение, и это еще больше подстегнуло Марию:

– Кем вы себя вообразили? Как вы можете разводить мужа с женой? Неужели думаете, что никто никогда ничего не узнает?

– Хватит, – Борис крепко держал ее за руки. – Остановись.

– Вы…

– На нас все смотрят.

Это восклицание привело ее в себя. Мария как будто вновь оказалась в кафе, откуда ее с позором изгнали – так недавно, и так давно. Тогда она была накануне знакомства с будущим мужем. Теперь…

Она огляделась. Да, на них смотрели, и нельзя было не смотреть. Троица выглядела очень необычно. Валерьян Тимофеевич стоял, раскрыв рот. Мария рвалась в бой. Борис держал ее сзади за локти.

Она опустила ресницы, приказывая себе успокоиться. По крайней мере взять себя в руки. И что она взбесилась? Ведь когда подписывали долговое обязательство, она совершенно владела собой. Все просчитала, все приняла. Совершенно точно узнала, сколько может стоить квартира Бориса, – наведалась для этого в посредническое агенство. Сумма впечатляла. Даже если откинуть расходы на возможный ремонт… Сделка была беспроигрышной. Мария лишь номинально рисковала своим имуществом, а по сути – становилась владелицей кругленькой суммы. Так почему сейчас она взбеленилась?

– Пусти меня, – шепотом сказала она мужу.

Тот послушался и разжал руки.

– Извините, – она заставила себя произнести это слово. Наверное, еще ни одно слово в жизни не давалось ей с таким трудом. Но Валерьян Тимофеевич лишь качнул головой:

– Ничего. Все понятно.

– Давайте допьем вино, – делано-веселым тоном предложил Борис, насильно усаживая жену за стол. – Уж если уплачено…

Все трое старались не глядеть друг на друга. Мария пылала – и от минувшего гнева, и от стыда. Как глупо она себя повела! Разве нельзя было сдержаться? И к тому же – выдала Настю. Теперь та потеряет работу. В сущности, какое ей дело до этой девушки? Они случайно встретились и расстанутся так же… В конце концов, они так и не стали подругами. Все их отношения были основаны на взаимной выгоде.

«Я не помогла ей с делом, но помогла с работой. Она же лишь довела меня, пьяную, до дома. Только я больше не пью. Вопрос снят. Я ей ничего не должна».

– Мне пора, – Валерьян Тимофеевич подчеркнуто тщательно допил вино и встал. – Пополам?

Борис удивленно на него взглянул:

– Что?

– Говорю – расчет пополам?

Тут очнулась и Мария. Валерьян Тимофеевич впервые собирался за себя расплатиться. Это ее потрясло.

– С чего это? – испуганно спросил Борис. – Ты обиделся? Послушай…

– Нет, что уж тут слушать. – Он вытащил бумажник и положил на стол крупную купюру. – Это за меня. До встречи.

И вышел, ни разу не оглянувшись, даже не махнув на прощанье рукой. Марию всегда раздражало его излишнее радушие – ей чудилось в нем что-то фальшивое. Но теперь ей чего-то не хватало.

– Добилась своего? – с неожиданно злым лицом повернулся к ней муж. Его перекосило от ярости, даже темные глаза как будто побелели. – Оскорбила человека, да?

– Прости…

– Прости?! Это у него нужно просить прощения!

– Я просила…

Ее голос все больше поникал. Ей было нечего сказать в свое оправдание. Она вела себя отвратительно. Глупо. Навредила и себе, и мужу. Эта последняя мысль особенно ранила ее.

– Так он тебя и послушал! Просила ты! Да ты хоть понимаешь, что он оказал нам большую услугу? Мог и не связываться! Нашлось бы много желающих взять у него деньги под проценты, и уж они бы точно вернули!

Мария не смела поднять глаз:

– И мы вернем.

– Вернем! Но они бы не стали обливать его грязью!

– А он меня? – Она чувствовала себя отшлепанной девочкой. – Ведь он пытался нас развести… Ты же знаешь.

– Женская логика… – Борис картинно схватился за щеку, будто у него внезапно заболели зубы: – Вот из-за чего ты взбесилась.

– Прости. Я видеть его не могу.

– А откуда ты вообще знаешь, что он пытался нас развести?

– Настя сказала.

– И ты ей поверила?

Мария встрепенулась. В самом деле… Все, что она ощущала к ненавистному компаньону мужа, было подкреплено лишь ее личными чуствами, антипатией… Да еще словами девушки, которая была знакома ей слишком недавно.

– Господи, – прошептала она. – Да зачем ей было врать?

* * *

– Ты? – Рая так и отшатнулась, увидев нежданную гостью. – Давно тебя не было…

– Мне чаю, если есть, – Настя устало облокотилась на прилавок.

– Есть, конечно, – Рая отвернулась было к плите, но тут же снова бросилась к девушке: – Что случилось?

– Вы говорили, у вас есть телефон следователя, который ведет дело о самоубийстве? Можно его получить?

Рая онемела. Она давно уже успела составить мнение о девушке как о сообщнице, каким-то образом участвовавшей в деле. Она была твердо убеждена, что та уже ни при каких обстоятельствах не появится в кафе. Особенное впечатление на женщину произвел эпизод с фотороботом – она инстинктивно чувствовала, что на невиновного человека фоторобот составлять не станут. И вот Настя снова стояла перед ней – живая, из плоти и крови, только очень бледная и какая-то понурая.

– Присядь, – предложила ей Рая, внезапно проникаясь острой материнской жалостью. Она видела – с девушкой дело неладно. – Я сама тебе подам чай. Покушаешь?

– Ничего не нужно. Только телефон, – Настя подняла глаза, и в них отразилась такая глубокая усталость, что Рая чуть не потеряла дар речи.

– Ты сперва скажи, – доверительно прошептала она, – может, не стоит связываться с милицией? Ты что-то натворила?

– Это со мной натворили. Дайте, пожалуйста, телефон. – И, внезапно улыбнувшись, добавила: – Давно надо было сюда прийти.

И пока Рая рылась в сумочке, отыскивая записную книжку, девушка неторопливо пила чай. Во всех ее движениях была странная, уверенная собранность – как у спортсмена перед забегом. Рая то и дело поглядывала в ее сторону. Она почти не узнавала давнюю посетительницу. Та стала как будто намного старше. Наконец она подала ей книжку, раскрытую на букве «С». «Следователь».

– Ты уверена, что не хочешь есть? – Рая с тревогой смотрела на девушку, которая в этот миг старательно переписывала к свою книжку телефон. Та подняла голову и слабо улыбнулась:

– После поем. Потом я обязательно к вам зайду. Со своим парнем.

Рая несколько успокоилась. Пока у девушки есть парень, все в порядке. Этот непреложный закон жизни она давно знала наизусть, наблюдая людей из-за стойки.

– Только обязательно заходи, – сказала она. – Все за наш счет. Договорились?

Та кивнула.

– А как песик?

– Владик?

– Как?

– На самом деле его кличка – Владик. Полностью – Владивосток. – Тут улыбка Насти стала еще ярче. Теперь она улыбалась искренне, открыто. – Приболел немножко. Теперь ему лучше. Он иногда впадает в какую-то депрессию.

– Я тоже замечала…

– А вообще, – взгляд Насти обратился к потолку, выкрашенному в неказистый коричневый цвет, – оно и неудивительно. Лишиться хозяина…

* * *

– Так я и вышла на него, – говорила девушка, чья внешность была известна следователю только по фотороботу. Хотя барменша и хвастала своей невероятной памятью на лица, действительность оказалась иной. Настя – это имя было настоящим – была более хрупкой, бледной и казалась какой-то измученной. Ее вполне можно было опознать, но стоило девушке слегка шевельнуться, как все черты ее лица менялись. Это было одно из тех лиц, которые всегда доставляют неприятности следствию.

– Вы что – решили сами провести расследование?

– Пыталась.

– Но вы же знали, что вашего… жениха, – подыскал слово следователь, – убили?

– Знала.

– Почему вы сразу не обратились к нам?

Она слегка улыбнулась – грустно, будто нехотя:

– Я выжидала. Думала, вы и так все найдете. Но вы не нашли…

Ответить было нечего. Эта девушка говорила с какой-то невероятной убежденностью в своей правоте, но самое удивительное было в том, что Настя, на деле, была права.

– То есть вы пошли от звонка к его матери. Я повторяю ваши собственные показания. Потом обратились к отцу Чистяковой.

– Верно. Только от него я мало что узнала. Только то, что первые мужья Юлии пропали, да еще адрес кафе.

– Повторите еще раз – вы говорите, что сантехники в ЖЭКе сказали, что она убивала всех своих мужей?

– Верно, – повторила Настя. – Они так и накинулись на меня. Я сбежала. Потом пошла в кафе. Увиделась с Марией.

– Где она живет – можете показать?

– Разумеется.

– Это она?

Настя взглянула на фоторобот и кивнула:

– Да. Ну, а потом… Знаете, мне кажется, что прошел целый год. На самом-то деле всего пара месяцев. Оказалось, она вышла замуж за того самого мужчину, который был в кафе с Чистяковой.

И, помолчав, добавила:

– Не понимаю, как это вышло. Конечно, люди встречаются, влюбляются, всякое бывает. Но тут странное совпадение… Я хотела его найти через случайную знакомую. А она оказалась его будущей невестой. Как будто я их друг на друга натравила…

Уточнили еще кое-какие детали. Настя добросовестно поведала обо всем, что касалось ее знакомства с Николаем Рудниковым. О его доходах и о тех проблемах, которые были ей известны. О том, что он постоянно собирался расстаться с женой, но отчего-то медлил. Также о его внезапном исчезновении. Больше она ничего не знала.

– Тогда что же… – сказал следователь, записав адрес Марии. – Все.

– Могу идти? – Девушка встала, накинула на плечо ремень сумки. – Кстати, не знаю, касается ли это дела… Но у меня его собака.

– Чья?

– Колина… То есть Рудникова. Спаниель. Зовут – Владивосток.

Следователь уронил ручку – та покатилась по столу:

– Как?

– Владик. В честь родного города. Он каким-то образом попал в кафе, где повесилась Чистякова. Вам это неинтересно?

Следователь растер виски. Собиралась гроза, и в кабинете весь день было невыносимо душно. Кондиционер отказал еще неделю назад. Эта девушка… Он уже не рад был, что она нашлась. Собака? Какая еще собака? Та, что выла, когда в туалете вешалась Чистякова? Он припомнил показания барменши.

– Ну и что? – растерянно произнес он. – При чем тут собака?

– Да так, – ответила девушка. – Еще одна случайность.

* * *

– Я сбежал, – убитым тоном говорил Борис Иванович Лукин, коммерческий директор ООО «Ренессанс». – Просто не мог вынести дальше этих объяснений.

– Но свидетели говорят, что вы не разговаривали.

– Да, – он поднял было руку, чтобы взъерошить волосы, но тут же ее опустил. Сегодня Борис выглядел осунувшимся, и на его щеках проступила синеватая щетина. Жена, собирая его на допрос, тщательно повязала галстук, но теперь узел съехал набок.

– Мы с ней давно уже все друг другу сказали.

– То есть?

– Я не мог больше с нею жить.

– Поподробней. Где вы встретились? Как развивались отношения? Отчего решили с нею расстаться?

Борис мотнул головой:

– Все было случайно. Познакомились где?.. Уж и не помню. Я тогда подвыпил. Проснулся в постели с нею… – Он поднял виноватый взгляд: – Мы же мужчины. Вы сами знаете, как такое происходит.

– Предположим, что не знаю.

– Как? – тот было попытался возразить, но тут же сник. – Ну, хорошо. Это ужасно тяжелая история. Я виноват… Но все же видели, что я ее не убивал! И пальцем не тронул!

– О чем вы собирались говорить с нею в кафе?

– О чем и всегда. О том, почему я ее разлюбил, хотя… – Он замялся. – Я никогда и не любил ее. Но за это не сажают!

– В сумочке Чистяковой обнаружены несколько не типичные вещи. – Следователь заглянул в бумаги. – Например, свидетельство о браке с ее мужем, Рудниковым Николаем Константиновичем. Почему она его взяла с собой?

– Понятия не имею.

– Она не заговаривала о разводе? Не говорила, что предпочла бы выйти замуж за вас?

– За меня? – Борис истерически рассмеялся. – Это невозможно!

– Так вы это обсуждали?

– Было дело… – Тот захрустел пальцами, но тут же остановился, заметив раздраженную гримасу на лице собеседника. – Она как-то сказала, что я – тот, кого она хочет видеть своим мужем.

– А вы?

– Я… Тогда я впервые задумался о том, что она слишком серьезно смотрит на наши отношения. Ответил, конечно, что нет. Категорически – нет.

– Вы знали, что она замужем?

– Она как-то смутно говорила об этом. Я так и не смог понять, свободна она или только прикидывается. Мне было все равно.

– Она говорила о своих прежних браках?

Борис закурил, предварительно размяв в пальцах сигарету. С жадностью вдохнул дым:

– Никогда.

– То есть вы не знали, что она уже в третий раз была замужем?

– Я бы не поверил в такое, даже если бы она сказала.

– Почему?

– Она не похожа на женщину, которая может менять мужей, как перчатки… – Ткнул сигарету в пепельницу, раздавил огонек. – Она была какая-то несчастная, неустроенная… Я жалел ее. Правда – не знаю, почему она решилась умереть. Я не сделал ей ничего плохого. Последние наши встречи… Я имею в виду интимные встречи. – Борис не знал, куда девать глаза. – Это было скорее актом милосердия с моей стороны. Не хотелось травмировать женщину.

– С ее отцом вы знакомы?

– Нет.

– Как долго вы встречались с Чистяковой?

– Несколько месяцев.

– А конкретнее?

– Этого я, простите, припомнить не могу, – Борис выглядел так, будто его долго и безжалостно пинали ногами. – Моя вина в том, что я ее не любил. Ну что я мог сделать, а? Жениться, чтобы она была счастлива? А как насчет меня?

– Можете вы как-то объяснить текст ее записки?

– Я даже не знаю, что там было написано.

– Она написала следующее: «Кто-то должен умереть».

Борис изменился в лице:

– Она… Сошла с ума. Если бы я знал, что она в таком состоянии, я был бы помягче… Потерпел бы с нею еще немножко, помучился… Но поставьте себя на мое место!

И, напоровшись на взгляд следователя, как на колючую проволоку, чуть слышно добавил:

– Я с нею больше не мог.

– Почему у нее в сумке оказалась еще и зубная щетка?

– Простите? – ошеломленно переспросил Борис.

– Зубная щетка, новенькая, в упаковке. Она что – собиралась съезжать со своей квартиры? Не хотела ночевать дома?

После немой паузы Борис ответил, что в конце концов любой человек имеет право купить зубную щетку взамен старой. Стоматологи даже рекомендуют почаще их менять. После этого растерянного и одновременно язвительного заявления его отпустили.

* * *

Лицо Марии напоминало урок математики. Дважды два – четыре – вот что было на нем написано, когда женщина с вызывающим видом уселась перед следователем. Женщина смотрела так вызывающе, будто ее смертельно оскорбили и теперь она собирается за себя постоять.

– Все это сделала Настя, да? – она заговорила первой. – Так я и знала, что девочка еще доставит мне проблем.

– Почему?

– Она слишком много на себя взяла, – женщина, весьма элегантно одетая в деловой костюм, принялась вращать на пальце обручальное кольцо – весьма неказистое, потертое. Потом поправила массивный браслет и отчего-то улыбнулась ему – будто старому верному другу. – Ей казалось, что она может заменить вас. Я знаю, что случилось с ее женихом. Это – правда?

– Правда.

– Ужасно, – Мария слегка нахмурилась. – Полагаю, это должно было на нее повлиять… Вы понимаете, о чем я?

И так как ей ответили, что не понимают, женщина объяснила. Она сказала, что Настя производит на нее впечатление очень странной девицы – углубленной в свой внутренний мир, а если еще вернее – вцепившейся в одну идею.

– То есть вы хотите сказать, что у нее навязчивый бред?

– Именно, – обрадовалась Мария, внезапно ощутившая поддержку. – А как еще это можно назвать? Бросил тебя жених – ну, расслабься, забудь. Найди другого парня… А получается – она все чего-то ждала, потом узнала, что случилось, начала свое расследование. Результатов – никаких. Нашла только паршивого пса из кафе, познакомилась с отцом этой несчастной Юлии да еще просила меня узнать, где я…

– Где вы – что? – спросил следователь после того, как пауза продлилась больше минуты. Мария качнула старательно причесанной головой:

– Неважно. Но у нас и знакомство-то началось с того, что я сказала: «Где-то я прежде видела эту женщину». Ну, Юлию. То есть в тот вечер, когда она повесилась, я ее видела не впервые. А барменша говорила, что она впервые туда пришла.

– Так и есть.

– Ну и вот. Эта несчастная Настя так и вцепилась в меня. Вынь да положь – вспомни!

– А как по-вашему, зачем ей это было нужно?

Мария улыбнулась:

– По-моему, ей просто нечем было заняться. Я так и не вспомнила. Но все просто – если эта женщина была знакома с Борисом… – она сделала непроницаемое лицо, но было видно – эта мысль все-таки причиняет ей боль, – тогда она вполне могла бывать в ресторане, где бывал и он. И в офисе его приятеля. А это все рядом. Я могла заметить ее лицо где-то на улице. Можно идти?

Ее попросили немного задержаться и задали еще несколько вопросов о муже. Мария нервно ерзала на стуле и отвечала сквозь зубы.

– Да, я встретила его случайно. Узнала сразу. Мы познакомились. А что такого? Он вскоре предложил выйти за него замуж. И я вышла.

Она метнула в следователя грозный взгляд.

– Уже и это запрещено?

– Нет, конечно. Я вас даже могу поздравить.

– Спасибо, – она решительно встала: – Ну, а теперь я могу идти? Кстати, эта девушка…

– Анастасия Зотова.

– Мне ее фамилия безразлична. Она не в своем уме. Говорит, что живет с каким-то парнем, с которым даже не спит.

Следователь покачнулся на стуле. Когда он пришел в себя, то попросил некоторых разъяснений. Почему из того, что он услышал, следует, что Зотова не в своем уме? Мария внезапно покраснела:

– Я к тому все говорю, что верить ей нельзя! А я вижу, что вы ей верите! Зачем она нас с мужем сдала – для чего? Кто из нас виноват? Мы обычные люди, у нас своя жизнь, а она смотрит на нас как на потенциальных убийц!

Она пыталась держаться независимо, но еще долгое время после того, как Мария покинула кабинет, ей приходилось прикладывать ладони к пылающим от стыда щекам. Во взгляде следователя она прочла ясное замечание: «Эге, вот ты какая, матушка…» «Он смотрел на меня как на распутницу… А почему? Потому что сумасшедшая ему нравится больше и он ей верит! Боже… Ведь у нас будут огромные проблемы, если не поймают убийцу этого Николая. Уж они что-нибудь скомбинируют. Нужно было держать себя в руках!»

* * *

– Простите, – Настя едва могла поднять глаза. – У меня это как-то само собой вырвалось. Я не собиралась вас выдавать.

Валерьян Тимофеевич выглядел серьезнее обычного. И, пожалуй, – устало. Он как будто разом постарел на несколько лет.

– Я сказала Марии, что ищу для нее замену… Но я не думала, что она все немедленно передаст мужу.

– А я и не удивляюсь этому, – ответил тот, внимательно рассмотрев сигару, которую все время вертел в пальцах. – Наш голубчик умеет управлять женщинами.

Настя подняла глаза:

– Вас я выдавать не собиралась. Теперь я точно знаю, что уволена. Я и сама уйду. Скажите только – зачем вам нужно, чтобы они расстались?

Начальник – то есть уже бывший начальник, как полагала девушка, – откусил и выплюнул кончик сигары. Он всегда поступал варварски, хотя на его столе стояла изящная машинка для обрезания сигар. Потом достал длинные восковые спички, очень впечатлявшие Настю, и бережно закурил. Посмаковав дым, задумался вслух:

– Да, лучше было бы, чтобы они расстались. И для нее, и для него.

– Но почему?

– Я знаю его не первый год, – сказал он. – Не могу сказать, чтобы я гордился этим знакомством. Присядь. Никто тебя не увольняет.

Настя села. Она вошла в этот кабинет с твердым намерением как можно более достойно оформить свой уход. Но сейчас все менялось на глазах. Она просто не могла узнать своего начальника – он выглядел таким задумчивым, сосредоточенным…

– Понимаешь, Боря постоянно попадает в какие-то заварухи, – продолжал тот, артистически выпуская дым. Кольца расширялись, расплывались, входили одно в другое… Настя даже забыла о своей нелюбви к табаку и зачарованно следила за их перемещениями.

– Ему всегда нужна помощь. Поскольку я рядом – помощи он просит у меня. Ну, я тоже стараюсь подстраховаться, когда открываю ему кредиты. Никто меня за это не обвинит. Моя доброта – мой враг. Мог бы вообще с ним не связываться. Но знаешь, что самое удивительное?

Толстый слой пепла обвалился прямо на полированный стол, однако Настя даже глазом не моргнула. Она давно поняла, что ее начальнику очень на многое в этой жизни наплевать. В том числе и на возможный пожар. «А если ему все равно – мне и подавно!»

– Он всегда возвращает деньги, – кивнул своим мыслям Валерьян Тимофеевич и нахмурился, как будто кто-то с ним неслышно спорил. – С процентами. И практически в срок. Я удивляюсь – как?

– Что? – не выдержала девушка. – Почему – как? Если он берет кредиты, значит, надеется их отдать. Стало быть, у него есть какой-то план действий?

Тот качнул сигарой:

– Да никакого. Он не может отдать их – физически не может, материально, даже морально, если тебе интересен этот аспект дела. Потому что он – полное ничтожество, у которого нет за душой даже горелой спички.

И он в качестве примера показал Насте на обгорелую восковую спичку, которая дотлевала в пепельнице. Девушка испуганно приподнялась:

– Как – нет? А его недвижимость…

– Дача? Квартира? – Тот криво улыбнулся, отчего его лицо мигом приобрело знакомое неприятное выражение, которое так бесило Марию. – Все проверено. Я был бы идиотом, если бы не проверил. Их нет.

– Как? Но Маша… – От изумления и от дыма Настя стала задыхаться. – Она там была! Видела своими глазами!

– Видеть можно что угодно. – Валерьян Тимофеевич подошел к окно и двумя пальцами раздвинул пыльные полоски жалюзи. – Вот я вижу дом напротив. Но разве он – мой?

И, качнув сигарой, отчего пепел вновь усыпал ковер, добавил:

– Хотя было бы совсем неплохо.

Настя сидела, оцепенев. У нее никак не укладывалось в голове, что… Вдруг она вскочила:

– Так Лукин – нищий? Как же он расплачивается?

– Теперь ты понимаешь, почему я пожалел твою подругу? Жаль, что поздно.

– Ой, – девушка прижала руки к груди. Сердце колотилось так, что к горлу подступила дурнота. – Он аферист?!

– А вот не знаю, – Валерьян Тимофеевич продолжал в задумчивости созерцать дом напротив, как будто всерьез прикидывал возможность им завладеть. – Он все возвращает. Поймать его на чем-то нельзя. Бумаги в порядке. Никогда никаких проколов по этой части. Но говорю тебе, дочка, – он мне очень не нравится. И держись от него подальше!

Он обернулся с внушительным видом. Настя растерянно встретила его взгляд:

– Я и держусь. Но Маша…

– А она пусть с ним разведется, – тот вновь отвернулся. – Только не было бы поздно…

– Что вы имеете в виду?

– Он взял у меня очередной кредит. На какую-то там красную рыбу… Мне, впрочем, все равно, на что – хоть на корону Российской империи. А залогом поставили квартиру твоей подруги.

– А… Он заплатит?

– Мне во всяком случае всегда платил, – холодно ответил начальник. – Только вот не понимаю – каким образом?

– Почему… – Настя отвела с глаз упавшие волосы и постаралась взглянуть начальнику в лицо. Но это никак не удавалось. Тот все время оставался неуловим – иной раз ей начинало казаться, что перед нею призрак, человек с несколькими лицами. Или вообще без лица. – Почему вы так со мной откровенны? Я просто секретарша!

– Ты умная девушка.

– Ну и что? Это еще не причина выдавать мне такие тайны.

Он отмахнулся:

– Какие там тайны! Все, что я хочу, – это чтобы не пострадала твоя приятельница. Когда я увидел их вместе в ЗАГСе, сразу понял – бедняжке придется туго. Она смотрела на него, как преданная собачонка. Вот все, что меня волнует. Ну, а допрос…

– Простите…

– Не за что. Боюсь только, что ничего толкового я им не смог сказать. Теперь – иди работай.

Настя изумленно встала:

– То есть…

– Ты остаешься на работе. Получаешь прежнюю зарплату. Сейчас посмотри почту и ответь, кому нужно. Сама все знаешь.

Валерьян Тимофеевич вновь углубился в изучение дома напротив – этот маленький двухэтажный особнячок конца девятнадцатого века его будто заворожил. Настя бесшумно вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Усевшись за компьютер, она некоторое время созерцала свое смутное отражение в темном экране.

«Он должен был меня уволить. Был обязан. Так сделал бы любой. Из-за меня его таскали к следователю. У меня оказался слишком длинный язык. А он…»

* * *

Диалог Валерьяна Тимофеевича, утром вызванного в качестве свидетеля, и следователя в самом деле не был слишком содержательным.

– Вы были знакомы с Чистяковой?

– Немного. В лицо узнавал. – Валерьян Тимофеевич расположился с комфортом и обнюхивал очередную сигару, готовясь ее закурить. Казалось, ему было абсолютно все равно, где заниматься этим вредным для здоровья, но элегантным занятием – в собственном офисе, в кабинете следователя или даже в тюрьме. Даже там он с невозмутимо-варварским видом откусил бы кончик сигары, выплюнул его и закурил, подняв крохотные серые глазки к потолку.

– Что-нибудь можете рассказать об ее отношениях с вашим компаньоном?

Тот отрицательно качнул сигарой.

– А об ее прежних браках что-то знали?

– Она была замужем? Поразительно, – Валерьян Тимофеевич нахмурился и вдруг широко улыбнулся, что на этот раз ничуть не украсило его расплющенное мучнистое лицо. – Я думал, она старая дева. Даже сомневался, что Борис с ней спит. Думал – может, просто друзья?

– А в последние дни перед ее смертью вы ничего особенного не замечали?

Тот улыбнулся и достал восковые спички:

– А что я мог заметить? У них своя жизнь. У меня – своя. Вы меня сразу предупредите – долго еще? Если не дольше десяти минут – я в машине закурю. Не люблю дымить на ходу, говорят – вредно. Жена говорит – на ходу глубже дышат, а потом и рак, и все что хотите…

Его отпустили.

Глава 19

Оглядываясь на то мирное, неподвижное болото, которым теперь казалась прежняя жизнь, Мария иногда признавалась себе, что о чем-то сожалеет. Нет, не об одиноких вечерах, не о готовке для самой себя, не о медленной деградации… Вовсе нет. О чем же? Там осталось ощущение невыносимой скуки… Но и покоя. Она знала, что точно будет завтра и чего точно не будет. Будет рабочий или выходной день, поход в кафе – в одно и то же, телевизор. А сейчас она чувствовала себя как на вулкане.

– Эта девчонка еще называла тебя подругой! – возмущался муж в тот вечер, когда они вернулись от следователя. Он был страшно подавлен и выглядел опустошенным. – Ничего себе – подруга!

– Но ничего страшного не случилось, – уверяла его Мария, хотя больше утешала саму себя. Ей было тревожно. Вопросы следователя ее смутили. Казалось, что ее пытаются в чем-то обвинить, но разве она была виновата в смерти женщины, которую видела всего раз? «Два, – уточнила она. – Первый – не помню когда».

Борис паниковал куда сильнее. Он утверждал, что теперь в него вцепятся и нескоро отпустят.

– Им надо кого-то обвинить. И это буду я – увидишь!

– Но все видели, что она сама…

– И что? Скажут – я ее вынудил.

– Зачем?

Он отмахнулся и сказал, что немедленно ложится спать. Ночью Мария лежала без сна и, слушая его дыхание, догадывалась, что муж тоже не спит. Но заговорить с ним она не решилась.

Ситуация не казалась ей такой трагической, но Мария могла поставить себя на место мужа. Его все еще мучили угрызения совести, и конечно, допрос разбередил едва зажившую рану. Однако ей бы хотелось, чтобы он больше занимался делами. От этого зависела участь ее квартиры, их дальнейшая жизнь – тоже. Получив деньги, Борис немедленно умчался с ними на машине, а жену отправил домой на такси. Она даже не успела сказать, что хотела бы поехать с ним, – ведь был уговор, что она будет вникать в его дела. Вернувшись, Борис радостно сообщил, что все уладилось. Предложил отправиться куда-нибудь на природу и отметить это дело. Дача, шашлык… Она наотрез отказалась. Ее очень встревожило то, что, едва уладив дело, он немедленно стал думать о развлечениях.

– Сколько ты думаешь заработать?

– Прилично.

– На ремонт хватит?

– Какой ремонт? – изумился он и тут же кивнул: – Еще как хватит.

– Хорошо…

Она ничего не добавила, но про себя решила немедленно заняться этим вопросом. Займется сама, раз мужу все равно. Она осуществит свою мечту. У нее будет дело – интересное, прибыльное. Мария решила снова отправиться по известному адресу, чтобы в последний раз сделать выкладки, все оценить, но тут им позвонили от следователя и попросили прийти. «Попросили» – это только так говорилось. Настроение было испорчено безнадежно.

– Ты же не спишь, – наконец не вытерпела она, повернувшись к мужу. – Давай поговорим, будет легче.

– Мне надо попытаться уснуть, – недовольно буркнул он. – Завтра придется уехать по делам на несколько дней.

Мария порывисто села:

– А ты ничего не говорил!

– С этой дурацкой историей все из головы вылетело.

– Что за дела?

– Вернусь – расскажу, – раздраженно бросил тот. – Дай наконец уснуть!

Обиженная женщина замолчала.

* * *

– Откройте же, – она тщетно стучала, но никто к двери не подходил. Нажимала кнопку звонка – молчание. Женщина отошла и в тревоге взглянула на высокую дверь. Можно было предположить, что старик уплелся в магазин, но что-то напугало ее в этом безмолвии. Он выглядел неважно, а Борис сказал ей, что старик часто болеет. Он жил совершенно один… Может, с ним что-то случилось и он даже не сумел подойти к двери? А если он уже…

Мария сделала еще одну попытку достучаться и опустила руку. Муж уехал рано утром – она даже не попрощалась с ним. Промучившись без сна всю ночь, к рассвету она уснула так крепко, что ничего больше не слышала. Утром поискала записку – ее не было. На столе в кухне осталась чашка с недопитым кофе, огрызок сыра – остатки торопливого завтрака. Она уныло прошлась по квартире, которая внезапно показалась ей слишком большой. Делать было нечего. Телефон молчал. На работу ходить было не нужно. Тогда она решила все-таки выполнить свое давнее намерение и отправиться туда, куда возил ее муж. Заняться делом. И вот – результат.

«У Бориса, конечно, должны быть ключи, – подумала она. – Но где он их держит? Почему я заранее не подумала о них? Все из головы повылетало из-за проклятой Насти – он прав. И главное – к чему, зачем?»

Она позвонила к соседям. В проеме соседней двери показалась молодая девушка, чем-то похожая на Настю. Это сходство окончательно повергло Марию во мрак, и она неприветливо поинтересовалась, нет ли у соседей ключей? Говорила она так, будто эта девушка уже сделала ей какую-то гадость.

– Ключей? – испугалась та.

– Ну да, от этой квартиры.

– А почему у нас должны быть ключи? – изумлялась девушка. – Что случилось?

– Там никто не открывает.

Девушка прищурилась на соседнюю дверь.

– Наверное, он просто не хочет. А вы по делу? Оставьте записку, попробую вечером передать.

Но Мария передумала. Записка – это было вовсе не то, что ей требовалось. Нужны были ключи и полная свобода действий в этой квартире. Главное – чтобы никто не путался под ногами. «Так и знала, что с ним будут проблемы. Особенно когда начнется ремонт. Он разноется, что жить в таких условиях невозможно, Боря его пожалеет, а кончится все тем, что он опять останется в дураках из-за своей мягкотелости». Она никогда бы не поверила, что мужчина со столь брутальной внешностью, как Борис, может быть таким мягким.

– А может, что-то случилось? – вдруг забеспокоилась и соседка. – С тех пор как умерла дочь, он совсем один. К нему только милиция и ходит.

– Умерла дочь? – нахмурилась Мария.

– А вы не знали? Недавно. Ужас – повесилась! Ой, что с вами, что?!

Мария успела прислониться к нечистой стене и лишь благодаря этому удержалась на ногах. Ей показалось, что пол и стены сдвинулись с места и поплыли, а лестница странным образом перекосилась. Девушка хлопотала рядом и пыталась зазвать ее в квартиру:

– Зайдите, выпейте воды! Какая я дура – брякнула сразу! Вы ее знали?

– Правильно ли я поняла, – Мария отпила половину стакана и ощутила, что виски покрываются мгновенно выступившей испариной, – что у этого старика была дочь, которая недавно повесилась?

– Да…

– Когда это было?

– В мае.

– Имени ее не знаете?

Девушка забрала опустевший стакан и взглянула на Марию уже с подозрением:

– Как это не знаю? Юля.

– О боже… – Мария открыла сумку, чтобы достать носовой платок, но ничего там не увидела. Мысли разлетались, как вспугнутые птицы. – Юля, значит… Она тут жила?

– Ну, в общем, иногда, – девушка отступила. Ей явно переставал нравиться этот странный разговор, а еще меньше – вид собеседницы. Та была похожа на сумасшедшую – горящие глаза, странное выражение лица, непонятная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.

– Постойте, а почему она тут жила с отцом? Это хозяин разрешил?

В этот миг ее мучила только ревность. Значит, Борис что-то утаил от нее. Значит, его отношения с Чистяковой были теснее, чем он рассказал, раз он поселил ее отца у себя и до сих пор отказывается избавиться от бесполезного старика. Но ответ оглушил ее настолько, что она даже не сразу его поняла.

– Как – почему жила? Кто разрешил? – девушка уже говорила через щелочку, прикрывая дверь. – Они сами хозяева.

– Ради бога, мне только узнать… – Мария попыталась прорваться через очередь в паспортный стол местного ЖЭКа.

– Женщина, куда вы лезете, – оттаскивали ее назад, но она внезапно расплакалась, и толпа с изумлением расступилась. Вид рыдающей хорошо одетой женщины всех потряс, и никто не возражал против того, чтобы она ворвалась без очереди в самый жаркий час приема.

Вопрос с квартирой решился быстро. Стоило Марии, заикаясь от волнения, назвать адрес и задать вопрос, паспортистка недовольно качнула головой:

– Эти Чистяковы меня достали. Что у них там опять? С отцом что-то?

– Значит, Чистяковы? – тупо переспросила женщина, стоя перед столом с картотекой.

– Ну а кто? – Та подняла бровь. – Вы что хотели? Справку навести?

– Да, кто владелец квартиры? – Мария задохнулась. – Кто прописан?

– Да сядьте. Сейчас, – взволнованный вид посетительницы тронул даже закаленное чужими проблемами сердце паспортистки. Через несколько минут Мария знала все.

– Что случилось – можете сказать? – настаивала встревоженная паспортистка. – Если там какая-то афера с квартирой – мне нужно знать.

– Извините, а вот Борис Иванович Лукин… Он не совладелец? – еле слышно спросила Мария.

– Впервые слышу это имя. Он купил квартиру?

– Нет. Я пошла, – обморочно-ровным голосом заявила Мария, встала, покачнулась и вновь присела. – Вы уверены, что не ошиблись?

– Полностью уверена.

– Хорошо, – ответила она таким тоном, что любому стало бы ясно – все далеко как не хорошо.

И ей удалось уйти. На улице она остановилась, пораженная тем, что светит солнце, идут люди, едут машины. Ей казалось, что должна была наступить ночь – как и в ее душе. Ночь с дождем, непроглядный мрак. «Зачем он меня обманул? – Она оглядывалась с таким видом, будто попала на другую планету. – Смысл? Квартира принадлежала Чистяковой… Ну, пускай. Только зачем было врать? Пыль в глаза пускал? Ну, зачем? Я и так его полюбила – он видел. Квартира Чистяковой, а живет в ней отец… Тогда почему старик ничего не сказал? Встретил нас как хозяев. Он… Он же владелец!»

Она пересекла улицу, едва не сбив с ног мамашу с коляской, снова остановилась у подъезда, дождалась, когда кто-то вышел – она даже не видела, кто, – вошла, воспользовавшись открытой дверью. И еще минут десять стучала, звонила, даже кричала в щель, чтобы ей немедленно открыли – есть разговор.

Снова явились соседи – на сей раз в полном составе. Ее стуки и крики всполошили всю площадку, вышли все, кто был дома. Мария зло обернулась:

– Что вам?

– А вам-то что тут нужно?

– Он жив, этот старик, или помер? – спросила она. – Мне срочно надо его видеть! Срочно! Неужели никто его не видел?

– Я видел его вчера, – сказал кто-то.

– А я – утром, рано утром, – внезапно воскликнула старушонка с собачкой на руках. Животное, величиной с кулачок, тряслось и нервно повизгивало, напуганное общей тревогой. – Мне не спалось, я выглянула в окно – он в машину садился. В дорогу-ую такую машину.

И старушонка тряхнула головой – совсем как ее питомец.

– Куда он поехал? Зачем?! – простонала женщина. – Машина была синяя? Не запомнили номера?

Но она и сама понимала, что слишком многого требует от старушки, и потому сбежала, оставив всех в состоянии легкой паники и недоумения.

* * *

– Я никак не могу тебе дозвониться, – захлебывалась Настя, услышав наконец в трубке знакомый голос. – Есть разговор.

– Мне не до того.

– Насчет твоего мужа. Только не сердись, выслушай! Он… У него ничего нет. Мне Валерьян сказал. Квартира, которую ты видела…

Настя не успела договорить. В трубке раздался такой крик, что она вскочила, собака, дремавшая у ног, испуганно подняла голову, а Антон, следивший за нехитрым процессом варки пельменей – готовили ужин – уронил ложку:

– Что такое?!

– Валерьян знал?! Сволочь! Мерзавец! Они подставили меня, обманули!

В трубке послышались рыдания. Настя оцепенела. Такая реакция ее потрясла. Конечно, радоваться было нечему, но стоило ли так огорчаться? Она даже сомневалась, звонить ли Марии, – она не думала, что встретит теплый прием, а тем более доверие.

– Что с тобой? – выговорила она. – Что случилось? Валерьян говорит…

– Он негодяй! А ты молчала! Когда надо – молчишь, а когда не просят – суешься!

– Постой! Что произошло?

В трубке раздались затихающие всхлипывания, а потом слабый голос:

– Я не понимаю. Я сейчас одна, он уехал на несколько дней. Мобильный телефон не отвечает. В квартире… В этой проклятой квартире, которую он называл своей, никого нет. Но она принадлежала Чистяковым! Думаю, Чистяков уехал с ним.

Настя чуть не выронила трубку:

– Кто? Чистяков?

– Это была его квартира! Он все мне врал! Если бы ты поехала тогда со мной посмотреть на нее, ты бы все обнаружила! Но ты не хотела! Ты напилась в ресторане и еще строила глазки Борису!

Девушка взглянула на Антона и чуть качнула головой, показывая, что дело плохо. Парень давно уже это понял. Он прислушивался к разговору, совершенно забыв о пельменях, которые медленно разваривались в мутной кипящей воде.

– И что мне теперь делать? Квартира моя заложена, у него ни черта не оказалось, и что там за бизнес у него такой? Тоже не знаю. Зато Валерьян знал все!

– Послушай, не пори горячку, – Настя была совершенно сбита с толку. – Валерьян говорит – твой муж всегда прежде расплачивался. Ну, и на этот раз… Ничего, обойдется!

– Мне плохо! – И снова послышались всхлипы. – Я сейчас напьюсь!

– Антоша, – Настя обернулась к парню. – Ты не мог бы меня туда закинуть? Мне что-то страшно за нее. Она совершенно не в себе.

– Значит, ужина не будет?.. – Он грустно обернулся к кастрюле. – Да, все равно разварилось. Ладно, отвезу. А ты уверена, что она тебя пустит?

Выяснилось, что Мария впустит в квартиру всех, кто пожелает ее утешить. Женщина в самом деле была вне себя и нуждалась в дружеском участии.

– Не нравится мне все это, – сказал Антон, когда они уже почти подъехали в дому Марии. Он воспользовался служебной машиной – та как никогда пришлась кстати.

– А мне еще больше не нравится, – Настя смотрела прямо перед собой и хмурилась. – Вроде пока все смахивает на простое втирание очков, но… Ради чего, в самом деле? И потом… Ты знаешь, что случилось с Чистяковой.

* * *

Женщина не выглядела слишком угнетенной, и Антон про себя решил, что в их приезде не было большой необходимости. Тем более ему не пришлось принимать участия в дружеских излияниях подруг. Настя все пыталась оправдаться. Мария жаловалась. Пес, которого тоже захватили с собой, угрюмо устроился в прихожей на ящике для обуви – он почему-то всегда любил лечь повыше, как будто пытался соответствовать своему кошачьему прозвищу.

– Как это понимать? – удивлялась Мария.

– Давай позвоним Валерьяну? – предлагала Настя.

– Ему?! Сволочь он.

– Да ты уже успела выпить… – Девушка внимательно всмотрелась в ее припухшее от слез лицо.

Та призналась, что действительно сбегала за водкой. На этот раз она решила выбрать самый радикальный напиток.

– Не стоит пить, – уговаривала ее Настя. – Ты без этого стала так хорошо выглядеть. Лучше подумаем, что случилось! Борис выдал чужую квартиру за свою. Сам он не только не владел ею, но даже не был там прописан – так? Известно пока немного…

– Известно, что он сволочь!

– Кто?

– Валерьян! – решительно уточнила Мария. – Знал и молчал. Значит, и дача не Борина. Боже ты мой… К чему был весь этот маскарад?

– А ты не думаешь, что все это было для… – начала было Настя, но замолчала. Ей хотелось сказать, что Борис изначально пускал пыль в глаза невесте, для того чтобы та согласилась рискнуть своей недвижимостью, не видя в этом ничего страшного. Но как быть со словами начальника? Тот говорил, что Борис всегда платил по счетам.

– Он связан с Чистяковым, – Мария опорожнила еще одну стопку. Настя поморщилась, как будто пила именно она. На кухне, где Антон скучал за чашкой кофе, было тихо. Из прихожей донесся сонный всхлип собаки. В последнее время Владик спал всегда очень нервно – Насте порою казалось, что пес плачет во сне. О чем? Если бы он мог сказать…

– Я желаю знать, почему они оба мне лгали.

Настя упорно умалчивала о своей версии. Про себя она успела выстроить схему. Борис – любовник Юлии. Наверняка знал отца, хотя тот отрицает знакомство. Потом… Неизвестно, каким образом, старик согласился разыграть роль привратника. За деньги? Может быть. Но он должен был ненавидеть типа, из-за которого его дочь покончила с собой. А он с ним сотрудничал. Круг замыкался. Ответа не было.

– Завтра я пойду к следователю и выложу ему все, – сказала она. – Тянуть нельзя. Мне все это не нравится.

Мария запрокинула голову и опорожнила очередную стопку. Она пила, не закусывая, не запивая водку даже водой, пила с каим-то истеричным бешенством – будто пыталась таким образом выдавить из себя боль. И вдруг ее глаза остекленели. Она подалась вперед.

– Слушай. Я видела ее. Два года назад. У… – ее голос угрожающе пресекся. Насте показалось, что та сейчас потеряет сознание, но этого не случилось. – У кафе.

* * *

Два года назад Мария, сильно под хмельком – тогда она разошлась всерьез, – шла к кафе. Когда она переходила улицу, ее внезапно подрезала синяя новенькая машина. Оттуда вышла женщина, с ледяным лицом выволокла за ошейник упирающуюся собаку и швырнула ее на асфальт. Именно швырнула, как мокрую тряпку. Мария стояла неподвижно, наблюдая сцену, и у нее в душе укреплялось давнее презрение к собакам. Что за твари! Они даже оказать сопротивление не умеют.

– Вот как, – воскликнула Настя. – Так ты видела момент, когда Котик… То есть Владик… Попал в кафе? Ведь это было как раз два года назад.

Мария подняла пустые глаза:

– Мне все равно, когда это было. Машина – его.

– Его?

– Бориса. Два года назад. Они были вместе. А говорил, что знакомы несколько месяцев? – Она вцепилась в волосы и обернулась к Насте с непередаваемым выражением лица. Казалось, что она видит перед собой привидение: – Что же это такое?

Марию с трудом удалось уложить. Для этого пришлось споить ей остатки водки. Антон помогал с непроницаемым лицом. Когда женщина, вдребезги пьяная, затихла, девушка увела друга на кухню:

– Происходит что-то ужасное. Все – вранье. Я хочу уволиться. Этот Валерьян из их же компании, а мне совсем не хотелось бы туда попасть!

– Давно говорил – зачем тебе работать? Сам буду тебя содержать.

– Сама, сам, – она расхаживала по кухне, обхватив себя за локти. – Что выходит? Два года назад эта стерва… То есть Юлия, украла пса у мужа и вместе с любовником завезла его невесть куда. То есть, нет. Его выкинули у офиса Валерьяна. Марию они тогда еще не знали, кафе им было безразлично. Я все думала – что за странная случайность? Пес, живший у моего мужа, оказывается в кафе, где погибает его жена…

Антон внезапно обнял ее за локти:

– Ты говоришь, ее первые два мужа погибли?

– Да. Люди говорят.

– Ты понимаешь, что немедленно должна тащить эту несчастную к следователю?

И Настя поклялась, что потащит. Она даже раздумывала, не забаррикадировать ли дверь, – такое тяжелое впечатление произвела на нее последняя сцена, но ночь прошла спокойно. Мария спала мертвым сном. Пес изредка вздыхал. Они с Антоном до рассвета просидели в кухне, уронив головы на руки. Борис не вернулся. Наутро ее мобильник ожил. Звонила мать.

– Ты совсем нас забыла, – пожаловалась она. – Костю увезли в летний лагерь, мы с отцом едем на дачу, надолго. Послушай, твоя драцена умерла.

– Как? Ты ее не поливала?

– И поливала, и опрыскивала, и в книжке смотрела – чего ей еще надо? А она засохла полностью. Что делать с горшком?

– С горшком?!

– Он дорогой. Вернуть хозяину или посадить туда что-нибудь?

– Почему драцена засохла? – Настя едва могла говорить – бессонная ночь вымотала ее окончательно.

– У нее корни чем-то подрезаны, – сообщила мать. – Я заметила, что вода сразу уходит в какие-то трещины и выливается на пол. Значит, внутри пустоты. Ну, а когда она погибла, мы с папой вытащили ее наружу. Одна бы я не справилась – такое дерево… Корни перерезаны пополам. Она бы все равно погибла – поливай, не поливай. И там, между обрубками, какая-то штука в…

Тут мать замялась. Настя встревожилась:

– В чем?

– В презервативе… – с трудом выдавила мать слово, которого она стыдилась. – Завязано. Приехала бы ты – посмотрела.

* * *

В черном футлярчике от фотопленки, упакованном для водонепроницаемости в презерватив, оказался некий рисунок на обрывке бумаги. Антон и Настя долго рассматривали его, дивясь, что могут обозначать эти геометрические фигуры, два крестика – при полном отсутствии слов. Парень поднял глаза:

– Ищем клад?

– Что?

– Крестики – зачем они?

– Не понимаю, – Настя уныло смотрела на рисунок. – Погубить растение… Подрезать корни. Гляди, как ровно срезано – будто шпателем прошлись.

– Может, и шпателем, – Мария, которая мучилась с похмелья в кабинке «газели», взяла у них бумажку и вгляделась в нее опухшими глазами. – Да, это… Это же…

Молодые люди смотрели на нее. Брови у женщины сдвинулись в одну черту.

– Это очень похоже на план дачи, где я была… – вымолвила она. – По контурам. Как план. Вот участок, а вот дом.

– А крестики? Эти два крестика?

Настя прикусила губу.

– Чистяков старший отдал мне драцену, не зная о том, что та испорчена. Кто мог что-то спрятать?

– Юлия? Борис?

– Два крестика? Там ничего нет на этих местах? Не заметила? – приступала Настя к Марии.

Та качнула головой:

– Ничего. Ничего там нет – и эти кресты ничего не значат. Отдайте следователю – пусть разберется.

* * *

– Что вам тут надо? – Старик отступал вглубь дома, пропахшего плесенью. Стоял яркий летний день, но дом производил мрачное, запущенное впечатление. Он казался нежилым. – Я у себя!

– Это ваш дом?

– Мой! Надоели! Я уж за город сбежал, хотя в моем возрасте тут трудно жить, – старик уже стоял в кухне и с ненавистью смотрел на визитеров. Заметив на заднем плане бледную, трясущуюся с похмелья Марию, он нахмурился: – Это мой дом.

– Борис говорил, что его, – вызывающе сказала она, преодолев удушливую тошноту. На миг ей показалось, что она умирает – так было нехорошо.

– Какой Борис? Дом мой.

– Вы даже похожи на ваш дом! – она отвернулась и выбежала на участок, который уже прочесывала группа. На воздухе стало легче.

Дорогу она узнала с трудом, ехали почти наугад, но дом все-таки отыскали. Та, первая поездка… Она была иной. Ресторанчик, ее нарядное платье, глубокий, мягкий взгляд Бориса. Его глаза, которые обещали нечто иное, отличное от ее прежней скучной жизни. И сегодня – чужие люди, представители власти, этот безжалостный дневной свет, который уничтожал все иллюзии.

– По плану – тут.

– Крестик номер один?

– Копаем.

Мария подошла ближе, с грустным равнодушием следя за их действиями. Но через несколько минут отступила на шаг. А потом бросилась бежать, сперва промахнувшись мимо калитки, но женщину остановили и попросили переждать в машине. Ей дали растворимого кофе из термоса. Она выпила, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Кофе был чуть теплым. Ее дрожащие руки – ледяными. И она никак не могла поверить в то, что заметила в едва разрытой яме краем глаза.

– Это мой дом, – упирался старик. – Хотя мы с дочкой никогда тут не жили. Мало ли что тут могли сотворить? Залезть мог кто угодно.

– Кто вас отвез на дачу?

– Попутка.

– Где вы взяли попутку?

– А не помню. Не все ли равно?

– Вы уверены, что дочь не знакомила вас с Лукиным года два назад?

Старик оскалил желтые зубы и заявил, что ему даже фамилия эта незнакома. А вообще – его дочь жила своей жизнью, так что – какой с него спрос. И несколько раз повторил, что он – одинокий старый человек, одинокий, старый, никому не нужный…

Допрос

Все началось десять лет назад. Следователь заметил про себя, что люди, в отличие от пауков, порою очень долго создают свою паутину. Двадцатитрехлетняя Юлия Чистякова отправилась на рынок, чтобы купить туфли. В одном из контейнеров с обувью во время затянувшейся примерки она и познакомилась со своим первым мужем. Он был всем хорош, кроме одного – оказался приезжим из Рязани. И практически нищим. Она была ничем не хороша, кроме одного – была москвичкой и на пару с отцом владела отличной, хотя и довольно запущенной квартирой. Замуж за него она вышла назло.

– Потому что я не хотел на ней жениться.

Борис Иванович Лукин утверждал, что питал к Юлии некие романтические чувства, но не одобрял ее намерения их узаконить. Его планы так далеко не шли. Он активно занимался предпринимательством, в основном куплей-продажей оптовых партий товара. О браке он тогда и не помышлял. Узнав, что возлюбленная решилась его предать – так он и выразился, Лукин попросту порвал отношения. Не звонил, не искал встреч и, как сам сознался, вскоре стал этому радоваться, потому что характер у Юлии был нелегким. Ее выходка с замужеством подвернулась как нельзя кстати – теперь, с какой стороны ни посмотри, виновата была она одна.

Случайно встретив ее два года спустя, он признался в частном разговоре в некоем ресторане (к которым он пристратился еще в ту пору), что его дела неважны. Вышла неприятность с большой партией товара. Партия застряла на таможне, нужно уплатить пошлину, но денег нет. Кажется, ему конец.

– Я ничего не просил. Я даже особенно не жаловался! Зачем? Думал – она меня ненавидит. Просто хотелось с кем-то поговорить. Я был в отчаянии. А она вдруг…

Юлия Чистякова весьма серьезно отнеслась к неприятностям бывшего любовника. Похоже, она так и не сумела его забыть – судя по тому, что своего мужа не любила и давно с ним не жила. Она подробно выяснила ситуацию и сказала, что спасти Бориса может лишь крупный денежный займ.

– Я ответил, что мне не поверят. Она сказала, что нужен залог. У меня его не было. Я давно всего лишился. Я ни о чем ее не просил! Уверяю вас! План придумала она сама. Может, ей показалось, что все может вернуться…

Юлия отыскала где-то своего мужа, с которым практически в последнее время не общалась. Внушила ему, что их брак не имеет будущего. Ему была нужна московская регистрация – он развода не хотел. Разумеется, женщина и сама могла покончить с разводом, но она предложила ему такое соглашение, от которого тот восплылал надеждой на улучшение обстоятельств. Она пообещала устроить беспроцентный кредит – тогда он сам сумеет содержать магазины и прилавки на рынке. Но только взамен на развод.

– Он, наверное, принял ее за дуру. Конечно, сказал «да». Ведь мог одновременно потерять и прописку, и деньги. Она нашла кредитора. Оформили документы. Показали ее квартиру и все документы на недвижимость. Квартира выступала в качестве залога. Кто бы отказался от такого жирного куска? Кредитор не знал, что процесс развода уже идет, иначе бы никогда не дал денег. Юлия не хотела ею рисковать. Ведь в том случае, если бы я не сумел расплатиться или тот тип продул деньги, она бы лишилась всего. После развода они все встретились, он получил деньги и…

– И что?

– А дальше я не знаю. Он пропал. Развод остался в силе. Юлия передала мне деньги и сказала, чтобы я ни о чем не переживал.

– И вы не спросили, почему деньги получили вы, а не он?

– Мне они были слишком нужны.

– Как он пропал? Куда?

– Не знаю. Это ее квартира, ее дача, ее личный выбор.

Долг был уплачен. Отношения любовников какое-то время оставались прежними – как в старые добрые времена. Они виделись, общались, Юлия пыталась укрепить эту связь, Борис мягко отнекивался. До тех пор пока – пять лет назад – Борис вновь не потерпел крушение. Он сам не понимал, что мешало ему успешно продвигаться в бизнесе. Наверное, излишняя мягкость характера. Жестокость любовницы вполне ее искупала.

– Я сказал, что деньги нужны немедленно. Юлия была зла. Она ответила, что даже не желает об этом слышать. Потом сдалась… То есть, – испуганно поправился мужчина, – сама передумала. Ведь с каждым может случиться беда?

– Действительно, с каждым.

* * *

Второй муж Чистяковой, тот, кого паспортистка считала похожим на Есенина, был из Новгородской области. Где, как она его подцепила – Борис не знал. Брак состоялся немедленно, все происходило просто, очень просто, несмотря на то что жених был моложе невесты на девять лет. Ему было всего девятнадцать. Юлии Чистяковой – двадцать восемь лет. Она хладнокровно вышла за него замуж, согласилась послать снимок родителям. Супруги не обольщались насчет друг друга. Юлия отлично видела, что парень просто преследует свои личные удобства. Возможно, его обворожила квартира. Она знала даже, что у Алексея есть невеста на родине. Какие цели преследовала наивная с виду Юлия – жених не догадывался.

– И считал ее идиоткой.

Брак просуществовал недолго. Юлии лишь с большим трудом удалось сократить его срок до пяти месяцев. Нужно было спешить – Борис погибал от безденежья. Они часто встречались. Юлия была тревожна, выглядела больной.

– Я ничего у нее не просил. Она сама сказала, что нужно поступить по прежней схеме. Но только муженек попался похитрее. Этакий умница! Всего побаивался. И все-таки она его уломала – развод, кредит.

– А потом?

– Не знаю.

– Второй крестик? Там, за домом, под крыжовником?

Борис поднял бешеные глаза:

– Я даже не представляю, о чем вы говорите!

– А знаете, как мы называем вашу милую возлюбленную? Черная Вдова.

– Как?!

– Это паук. Он сжирает всех, с кем вступает в связь. Чтобы выжить.

Тот отшатнулся на спинку стула:

– Нет… Что вы! Я вовсе не уверен, что она…

* * *

А вот с Рудниковым – тот явился на сцену два года назад – им не повезло. Лукин излагал все весьма своеобразно, но следователь слушал только факты. У Бориса снова начались проблемы с бизнесом. Очередной прокол – поверил не тому, кому нужно.

– Я всегда страдал из-за излишней доверчивости!

Юлия смотрела на него злыми глазами и наконец выдвинула альтернативу – она помогает в последний раз, но уж потом они обязательно поженятся.

– Она прямо помешалась на том, чтобы выйти за меня замуж.

Рудников – уверенный в себе, плечистый блондин с бородкой, умелый автослесарь, достаточно самостоятельный человек – оказался твердым орешком. Юлия женила его на себе без труда, но следовать своему сценарию оказалось непросто. Он даже не изображал влюбленного. Цинично отвергал все предложения о кредите. Играл с нею в свою собственную игру. И прямо-таки сводил женщину с ума.

– Дела у меня все-таки пошли с переменным успехом. То лучше, то хуже. Мы держались – ведь не было другого выхода, а вот Рудников стал от нее прятаться. Наверное, что-то почуял. Она умудрялась его отыскивать. Потом он завел пса. Назвал его… – Борис ухмыльнулся, – Владивосток. Но хозяйка квартиры была против собак, и Юлия боялась, что его выкинут вон из-за паршивой сучки.

– Это кобель.

– Ну, пусть так. Она часто к нему ездила, требовала своего, и наконец, предложила мне украсть собаку и завезти ее куда-нибудь, чтобы мужа не поперли с квартиры. Расчет был двойной – и соседи не настучат, и Рудников останется там подольше. Вдруг пес вернется на прежнее место? Он и остался. Она боялась его потерять, ведь искать было нелегко!

– Конечно, ведь тогда бы вы уже не смогли его убить.

– Господи, – Борис с поразительным самообладанием, которое редко в нем проявлялось в последнее время, встретил это обвинение. – Я пальцем к нему не притронулся! Спрашивайте обо всем Чистякова.

После исчезновения собаки Рудников повел себя беспокойно. Юлия тоже тревожилась все больше. Дела у ее любовника на лад не шли. Ситуация вновь становилась пиковой. Наконец Рудников начал колебаться. Она стала уговаривать его на развод – и на кредит, как обычно. Он выдвинул иное условие – деньги при отсутвии дела в руках ему не нужны. Ему нужен компаньон. Деньги он в состоянии достать сам. Юлия возражала, но тот съездил домой, во Владивосток, совершил там некую сделку…

– Продал две подержанные японские машины?

И вернулся с деньгами и с большими надеждами. Юлия свела его с Борисом, представив его хозяином фирмы, которой нужен компаньон со средствами. Тот заявил, что если Рудников желает быть хозяином дела – оно и было связано с машинами, – то сумму нужно увеличить за счет кредита. Тогда все – его. Рудников колебался. Его раздирали на части противоречивые чувства – честолюбие и осторожность. В то самое время он бросил любовницу. Казалось, он решил сжечь за собой все мосты, кроме одного – фиктивного брака. Отчего он пытался его сохранить – Юлия не понимала. Она была в панике. Рудников вполне мог оказаться куда смышленее прежних мужей и за счет непогашенного кредита лишить ее квартиры. В то же самое время дела Бориса стремительно катились под гору.

– Он не шел на развод. А мне нужны были деньги. Юлия стала невыносима. Я никогда ее не видел в таком состоянии! И тогда я решил… – Борис поднял голову. – Пусть она расплатится за все. Пусть хоть раз расплатится. Туда ей и дорога.

За что должна была поплатиться его любовница – за свою невыгодную внешность, страстную любовь, хорошую квартиру или ледяную жестокость, – он так и не смог сказать. Впрочем, к эмоциям старались и не обращаться.

– Мы встретились с Рудниковым и поговорили по-мужски. Я устроил ему кредит.

– То есть? Кто же получил деньги?

– Он. Но должен был передать их мне – чтобы купить мое дело.

– И конечно, в том числе и те деньги, которые привез с родины?

– Да.

– А Юлия?

Борис поднял темные, неподвижные глаза:

– Она должна была расплатиться.

– Ну а Рудников? Что он-то что вам сделал?

– Рудников меня не волновал. Он… Он сбежал. Когда Чистякова узнала о предательстве любовника, о том, что из-за отсутствия развода вполне может ответить за невыплаченный – а она знала, что он будет не выплачен – кредит законного мужа, то пришла в бешеную ярость. Борис прятался. Но пока он прятался, Рудников сбежал…

– Вот этого она не ожидала. Он оказался хитрее. Страшнее. Знаете, что она сказала, когда наконец отловила меня у офиса Валерьяна и насильно затащила в кафе «Сирень»?

– Свидетели говорят, что вы молчали.

– Нет. Одну фразу она произнесла. Сказала: «Кто-то должен умереть». Никак не могла поверить, что все ее обманули. Он, я…

В глазах у Бориса внезапно появились слезы. Он признался, что горько раскаивается в том, как обращался с женщиной, отдавшей ему сердце… Любившей его так преданно, горячо…

– Ну, это в сторону. Она это написала, а не сказала.

– Сперва сказала, еле слышно, потом написала. Я сбежал, сбежал, – Борис зарыдал, закрывая лицо мокрыми от слез красивыми руками, на которые так любила смотреть его нынешняя жена. – Я не предполагал, что она так близко к сердцу примет… Простите!

– Рудников сбежал с деньгами во Владивосток. Как вы туда попали?

– Я?! – Тот с ужасом поднял глаза. – Никогда там и не был.

– Вы догнали его на самолете? Мать Рудникова говорит, что кто-то все время звонил ей в то время, когда сын возвращался в поезде. Этот человек спрашивал, не приехал ли тот домой?

– Да что вы? Чтобы я? Вы хотите сказать, что я догнал его, выслеживал там, зарезал?!

– Вам нужны были деньги.

– Это так же глупо, – вскочил Борис, – как написать перед смертью такую фразу: «Кто-то должен умереть». Немыслимо! Я нормальный человек!

– Стоп. Расскажите о Марии Карпенко, вашей нынешней жене. Зачем вы женились? И ведь буквально сразу после смерти любовницы.

– Почему сразу? Прошло полтора месяца, а то и два.

– Вас заинтересовала ее квартира? Дела-то шли не очень?

– Ага, – прищурился Борис. – Вот вы и противоречите себе. Зачем мне ее квартира, зачем еще кредит, если я, по вашим словам, убил и ограбил несчастного Рудникова? У меня должна быть куча денег!

Следователь кивнул, углубляясь в бумаги:

– Точно. Но лишние-то не помешают? А потом, у вас ведь уже не было верной подружки, которая станет вас спасать из передряг. Решили сыграть по ее сценарию, так?

Офис

– Почему?

– Так, – Настя без раздражения вдохнула запах сигары. Ведь это было в последний раз. – У меня другие планы.

– Учиться пойдешь?

– Не знаю. Ничего пока не знаю.

– Сколько тебе лет?

Девушка улыбнулась:

– Двадцать три. Достаточно, чтобы задуматься о своей жизни.

– О будущем?

– Нет. О той жизни, которую веду сейчас.

Валерьян Тимофеевич обернулся. Его грузная фигура темным пятном вырисовывалась на фоне открытых жалюзи. Погода все еще держалась хорошая, но было ясно – скоро наступит осень.

– Этот идиот никогда не внушал мне доверия, – сказал он. – И взяли-то его глупо. Глупее некуда! В гостинице зарегистрировался.

– Да. Так, значит, я увольняюсь.

– Жалко, – он присосался к сигаре. – Ты была лучшей секретаршей из всех, кого я знал.

– Почему вы ее спасли?

– Твою подружку?

– Да. Почему вы велели мне развести ее?

– Жалко стало. Сработало, понимаешь, такое реле. Замкнуло. Казалось бы – зачем мне проблемы? Пусть поубивают друг друга, если так хотят. Иной раз уже и не веришь, что можешь кого-то жалеть.

– А мне думается, не жалость, – твердо сказала Настя. – Вы просто что-то почуяли.

– Именно?

– Борис подбирал последние крохи, чтобы исчезнуть. И тогда бы он вам не заплатил. Вы это предчувствовали.

Тот бросил на нее ленивый, невыразительный взгляд. С трудом верилось, будто этот мужчина с лицом, будто выпеченным из непросеянной муки, может что-то чувствовать, а тем более – предчувствовать.

– Спас ее не я, – нехотя ответил он. – Спасла ты. Бросилась к следователю. Вами заинтересовались. Борис перепугался. Только потому она и осталась цела. Легко отделалась, знаешь ли.

– Но осталась на улице… – с укоризной сказала Настя.

– Меня это не волнует. Кредит взят – и она должна его отдать. А потом, жить у родителей – это не на улице. Могло быть хуже.

И он внезапно скрестил палец с дотлевающей сигарой:

– Понимаешь? Мог быть третий крестик на том поганом участке. Иди. Ты уволена.

Кафе

Парень и девушка сидели за столиком у окна. В кафе было почти пусто. Пользуясь последними солнечными днями лета, публика высыпала наружу и теперь потягивала пиво за крытыми тентами. Настя пила чай. Антон уничтожал жареную картошку с рыбой. Внезапно молодые люди подняли глаза и улыбнулись друг другу.

– Вкусно?

– Еще бы, – Антон огляделся по сторонам. – И вообще, уютно тут. Не слишком шикарно, ну и что?

– Только запомни, – девушка перегнулась через столик: – Больше мы сюда не пойдем. Это неприлично.

– Почему?

– Нам тут все дают за счет заведения. А мы не халявщики. Понял?

Тот кивнул:

– Точно. Эта барменша с нас глаз не сводит. Знаешь, что у она у меня спросила? Я – не твой брат?

Настя засмеялась, закрыв рукой губы:

– Тише, дурень. Ты ничего не сказал?

– А что я мог сказать? – ответил парень с таким невинным выражением лица, что девушка рассмеялась уже в голос. Она-то помнила, что было прошлой ночью, и позапрошлой, и несколько ночей подряд. Но смеялась не потому. Ей было хорошо, потому что теперь – вот уж теперь-то – все было иначе! Теперь это был ИМЕННО ОН!

– Тише, – делано прошипел Антон, хотя вид у него был довольный. – Не забывай про наше инкогнито.

– Котик, – жалобно звала из-за стойки Рая, протягивая псу лакомый кусочек мяса: – Ну, возьми. Возьми, милый!

Спаниель, которого парочка привела с собой, поднял голову, но тут же перевел взгляд на Настю.

– Можно, – хозяйским тоном разрешила та. – Иди. Попрощайся.

Пес подошел к стойке, подчинился жарким ласкам барменши, деликатно съел мясо… И быстро вернулся под тот самый столик, где некогда сидели люди, которых он с перепугу даже не опознал. В его умоляющем взгляде было написано: «Ну ладно. Хватит вам. Дайте мне покой…»

– А тут становится шумно, – оглянулся Антон. Соседний столик заполнила шумная компания.

– Ничего больше? – выросла перед ними Рая. Оба отрицательно закачали головами. – А то, может, дождетесь шашлыков? Скоро будут готовы…

Она нервно обернулась:

– Ну, разорались! Это студенты. Переводчики. Вон та, – она хитро прищурилась, одним движением жирно накрашенных ресниц указывая на девушку, – живет с тем. Уж можете поверить моему опыту – я в таких вещах никогда не ошибаюсь.

Еще один взмах ресниц.

– Все время друг другу переводы читают. Иногда – ничего, трогательно. Иногда – ужас, что такое. И это – стихи?!

* * *

– Я перевел, наконец, – встал бледный черноволосый парень и оглядел друзей. Он опьянел с одной кружки пива и держался по этому поводу очень залихватски. – Послушайте. Сгодится на первый семинар?

Рубите – вот вам голова!

Но знайте – ложь всегда права,

Находит нужные слова,

А правда – убивает.

А правда, судьи, такова,

Что миллионы лет вдова,

Царица Черная Вдова,

На троне восседает.

emp1

А из чего высокий трон?

Он из костей мужей и жен,

Костей обглоданных сложен

И с каждым годом – выше.

Там воздух ядом заражен,

А трон толпою окружен

К Вдове пришедших на поклон

Девчонок и мальчишек.

emp1

Она убийственно нежна,

От черной похоти влажна,

Ее присяга – несложна,

И суд – немногословен:

«Кто любит – губит, а вина

совсем при этом не нужна,

совсем при этом не важна:

влюбленный – невиновен!»

emp1

Рубите – вот вам голова!

Но знайте – ложь всегда права,

Находит нужные слова,

А правда – убивает.

А правда, судьи, такова,

Что миллионы лет вдова,

Царица Черная Вдова

Людьми повелевает![1]

Кто-то отхлебнул пиво, в воздух поднялись синие призраки сигаретных дымков. Настя встала и потянула из-под столика обленившегося спаниеля. Поднялся и Антон. Проходя мимо стола, где уселись переводчики, он негромко, интимно спросил:

– Вийон?

– Что? – с корпоративной гордостью не поняли его, непосвященного, одетого в потрепанные серые джинсы и дешевую рубашку.

– Я спрашиваю – перевод с Вийона? С Франсуа Вийона?

– Нет! – рассмеялся черноволосый парень – переводчик. – Это Элис Купер. Современная американская поэзия. Вийон…

Тот икнул и тут же томно завел глаза, стремясь отвести внимание от своего промаха:

– Вийон давно переведен.

– Ты слышала? – обернулся Антон к своей спутнице. И на его лице появилась спокойная, глуповатая улыбка, которую она не понимала, но уже успела полюбить. – Значит, ничего нового мы сегодня не узнаем!

Примечания

1

Элис Купер, «Черная Вдова», перевод А. Малышевой.

Content

Анна Малышева
Кто-то должен умереть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Допрос

Офис

Кафе

Примечания