Анна Малышева

Любовь холоднее смерти

…Стоя перед очередной незнакомой дверью, с пальцем, неуверенно поднесенным к звонку, каждый из нас делает для себя маленький выбор – уйти или все-таки позвонить? На самом деле выбор может оказаться важнее, ведь мы, задержавшись на перекрестке, ищем путь, которым двинемся дальше. И смутно чувствуем это, и сомневаемся, и все-таки звоним. Тот, кто скрывается за дверью, услышав неожиданный звонок, тоже решает вопрос – отпереть или притвориться, что никого нет дома? И колеблется, и боится, но все-таки отпирает. Мы оба выбрали нашу встречу, и вот стоим лицом к лицу, и вернуться на перекресток уже нельзя…

Глава 1

– Ну что же ты? – нетерпеливо спросил мужчина и, слегка отстранив жену, сам нажал кнопку. – Чертовски холодно!

По лестнице в самом деле гуляли ледяные сквозняки. В разбитое окно на площадке сыпалась сухая снежная крупа, на подоконнике уже лежал тонкий слой снега. Октябрьская метель поднялась неожиданно, будто вызванная колдовским заклинанием, и они оба замерзли в легких куртках, с непокрытыми головами. Правда, все это случилось уже на подходе к дому.

– Да? – послышалось из-за двустворчатой деревянной двери, когда-то выкрашенной в красно-бурый цвет.

Мужчина громко представился, и одна из створок приоткрылась.

– Разве это вы звонили? – недоверчиво протянула хозяйка. – Вроде голос по телефону был другой.

– Нет, звонила жена, – и он слегка подтолкнул Лиду вперед. – Она немного простужена, охрипла…

– Так входите, дует, – неожиданно нетерпеливо пригласили их.

Прием был не слишком радушный, но молодая пара уже не первый год скиталась по съемным квартирам и привыкла к нравам и манерам хозяев. Недоверчивость была еще не самой худшей чертой. Лида могла бы поклясться, что однажды ее попросту обокрали. После переезда с той несчастливой квартиры выяснилось, что исчезла ее куртка на меху и серебряный браслет. Правда, она не смогла бы указать виновного и потому смолчала. Алексей однажды переночевал в милиции из-за того, что поспорил с соседкой по коммуналке, а прописки у него к тому времени уже не было. Из отделения его вызволяла хозяйка комнаты – непрерывно плачущая и удивительно ловко лгущая старушка. Только ее ложь и помогла избежать штрафа: было придумано, что незаконный гость – ее внучатый племянник из Ростова, на которого она собралась составить завещание. Словом, неприятных приключений хватало, и потому Лида, следуя по темному, захламленному коридору, с бьющимся сердцем гадала, что их ждет. Если они поселятся здесь, конечно…

– Вот ваша комната, – и хозяйка с силой толкнула рассохшуюся дверь почти в самом конце коридора.

Лида успела отметить, что та уже произносит «ваша», хотя они еще ничего не видели… И вдруг почувствовала нечто вроде легкого головокружения.

Комната была прекрасна! После запущенной лестницы и грязноватой прихожей она являла такой контраст, что в первый момент Лида даже не нашла, что сказать. Она обвела взглядом стены, оклеенные свежими персиковыми обоями, безупречно белый высокий потолок с лепниной, широкую новую кровать (о, эти продавленные диванчики, от которых по утрам болел позвоночник, визгливые панцирные сетки, древние топчаны и раскладушки!). Алексей с тем же оцепенелым видом разглядывал круглый стол под чистой скатертью, вместительный старинный шкаф с зеркальной дверью, и вот диво – современный холодильник в углу! Тот, который у них был на последней квартире, приходилось размораживать с помощью молотка и зубила…

Хозяйка тем временем подошла к окну, с помощью костяного крючка раздвинула уходящие в поднебесье шторы и велела (именно велела) оценить вид.

– Окна в сквер! – сказала она. – Тихо, зелено, южная сторона.

«Мы эту комнату не осилим, – лихорадочно соображала Лида. – Чудес не бывает, потому что… Да потому, что не бывает».

– Сколько? – спросила она еще более охрипшим голосом.

Но хозяйка все-таки ее услышала. Она снова миновала оцепеневшую посреди комнаты пару, зажгла свет и с достоинством назвала цифру.

– Сто долларов?! – прохрипела Лида, окончательно теряя почву под ногами. – Всего сто?!

– Коммунальные услуги оплачиваются отдельно, само собой, – поправила ее хозяйка. – У вас личный счетчик в коридоре, ну а плата за телефон и квартиру будет пополам.

– Мы берем эту комнату, – быстро сказал Алексей. – Сегодня же переедем. Можно?

– Она свободна, отчего же нельзя. Задаток за два месяца вперед, и можете перевозить вещи, – ответила та, все с тем же достойным видом поправляя на груди кружева ночной рубашки, выбивающиеся из-под халата. Ее оплывшее, но все еще красивое лицо – маска спившейся Элизабет Тейлор – казалось заспанным, хотя давно перевалило за полдень.

Алексей торопливо достал деньги и пригласил хозяйку к окну – рассчитаться. Они склонились над маленьким письменным столиком в углу и произвели расчет. «Лиз Тейлор» привычно черкнула расписку и осведомилась об именах постояльцев.

– А меня зовут Вера Сергеевна, – представилась она. – Но учтите – комната у меня без регистрации.

– О, нам не нужно!

– Тогда еще лучше. Можно взглянуть на паспорта? Я вас беру с улицы, так что…

Она мельком, словно не особенно интересуясь, перелистала странички двух книжечек и вернула их владельцам с несколько лукавым видом. «Выяснила, что мы не женаты официально», – подумала Лида. Но это ее уже нисколько не коробило – она успела привыкнуть к таким лукавым взглядам.

– Значит, с сегодняшнего дня и переедем, – суетился Алексей. – За пару дней управимся, как думаешь, Лида?

Они встретились взглядами. «Я не верю этому, – говорили глаза жены. – Такого быть не может». «Но ты же видишь, все в порядке!» – сияли его глаза.

– Условий у меня немного и все простые, – говорила тем временем Вера Сергеевна, слегка шурша в кармане купюрами. – Музыку по ночам не включать, гостей ночевать не оставлять, чистить за собой ванну, раковину и унитаз, если испачкаете… Плиту, если зальете, тоже, разумеется. Плита у меня одна, но конфорки четыре, думаю, не подеремся.

– Да нет конечно, что вы! – поддакивал Алексей.

– Ну, что еще? – нахмурилась хозяйка. – Помойное ведро, уж будьте добры, заведите свое. Если нет, я выдам, у меня в чулане отыщется лишнее.

Она говорила еще что-то, а у Лиды в голове эхом отдавались требования прежних квартирных хозяев: «Никакой музыки, никаких гостей, мыть полы в прихожей каждые два дня, выносить ИХ мусорные ведра, помогать делать уроки ИХ детям…» Иногда все это высказывалось прямо, иногда маскировалось под просьбу, особенно если хозяева были стары…

– Разумеется, – сказала она, когда Вера Сергеевна смолкла. И снова поразилась, до чего та смахивает на спившуюся Лиз Тейлор – даже черные крашеные волосы торчат такими же жесткими, разлохмаченными прядями. – Нам все-все подходит. Вот только…

– Да? – насторожилась та.

Молодые люди переглянулись и почти в один голос сказали:

– Машинка.

– Стиральная? Можете стирать в моей, если желаете, – повела плечом хозяйка.

– Нет, пишущая, – поспешил объяснить Алексей. – У Лиды пишущая машинка, и иногда по ночам она…

Та даже не дала ему закончить фразу. Махнув пухлой рукой, хозяйка заявила, что у нее сто раз жили студенты и аспиранты, и все, как один, стучали по ночам на машинках. И вообще, она против таких звуков ничего не имеет. А вот музыка, да еще громкая, вызывает у нее аллергию. Ей клятвенно пообещали, что музыки не будет ни громкой, ни тихой, и Вера Сергеевна, вручив квартирантам ключи, удалилась.

Они остались одни, все еще недоверчиво осматривая комнату.

– Чур, это будет мой столик, – бросилась Лида к окну, поглаживая старую обивку стола из черной клеенки. – Кажется, не расшатан… И ящики открываются… Чудо!

– А там будем обедать, – Алеша попробовал на прочность круглый стол. Тот не поддался – стоял, как прибитый гвоздями. – Надо же! Мебель в полном порядке! А ты помнишь тот стол…

– А ты…

Они одновременно начали эту фразу, замолчали и вдруг начали смеяться. Потихоньку, чтобы не услышала хозяйка. О здешней акустике они пока не знали ничего.

Эти тайны еще предстояло раскрыть, но им хотелось смеяться и потому они делали это шепотом.

– Неужели может так повезти? – прошептала Лида, стараясь справиться со смехом, от которого еще сильнее сдавливало больное горло. – Ведь это случайность, невероятная случайность!

И в самом деле, они нашли комнату случайно. Вчера, возвращаясь от жившей неподалеку подруги с одолженными книгами, Лида решила пройтись до метро пешком. Она слегка заплутала, углубившись в переулки, и в конце концов оказалась в совершенно незнакомом месте. Спросила дорогу – оказалось, что метро совсем рядом. Лида успокоилась и по привычке остановилась возле доски с объявлениями, на краю пустого осеннего сквера. Читать объявления вошло у нее в обычай с тех пор, как они начали скитаться. Обращаться в агентства им было не по карману – жаль платить комиссионные посредникам. Комнаты искали через знакомых, а если не везло – то как придется. А новая комната была срочно необходима молодой паре. Со старой их не гнали, ни в коем случае – для хозяйки такие безответные жильцы были настоящей находкой. Но они сами были бы рады уйти от кухонных склок, цыганящей лишние деньги старухи и щелистого окна, из которого так дуло, что Лида простужалась уже в третий раз за эту осень, хотя настоящих холодов еще не было.

Она внимательно прочла все предлагавшиеся варианты. Подходящих было всего два – в остальных рекламировались квартиры. Одна комната (восемь метров, еще два соседа, двадцать минут автобусом до метро) вызвала у нее большие сомнения. Хотя наверняка очень дешево, но тесно и далековато, да и работать там, скорее всего, будет невозможно. Вторая комната – двадцатиметровая, с полной обстановкой и одной хозяйкой – была бы идеальна, но… «Скорее всего, окажется не по карману, – рассчитывала Лида. – От метро пять минут, и это будет стоить никак не меньше ста пятидесяти долларов… Цены опять выросли! Да к тому же комната наверняка уже сдана. Я сорвала самый последний квиток…»

Созвонились с хозяйкой, и выяснилось, что жилье все еще свободно. Та не отрицала, что ищет жильцов, но комнату почему-то не расхваливала, о прописке не спросила, цену не назвала… Говорила как-то уклончиво, назвала только адрес, время и просила прийти точно – она-де будет очень занята. Назавтра отправились смотреть, почти безо всякой надежды и вот…

– За нашу прежнюю мы платили сто двадцать, – восхищалась Лида. – Но ведь никакого сравнения быть не может!

– Еще бы – четыре соседа, кухня страшная, тараканы по ночам с потолка падают! Один диван чего стоит! Это же орудие инквизиции!

Оба покачали головами. Диван был так бессовестно мал, что сдавать его «молодой паре» могла только древняя старушка, давно забывшая о том, что значит спать вдвоем.

– И что мы ей скажем? – пробормотала Лида, имея в виду прежнюю хозяйку.

– Ничего. Просто переедем. Кстати, и месяц заканчивается. Хорошо, что не заплатили вперед!

– Она бы ни за что не вернула деньги!

Переезжать начали в тот же день. Не поскупились даже на такси, чтобы перевезти самые громоздкие коробки. Остальные вещи Алеша вызвался отвезти завтра наземным транспортом, в сумках.

– Сделаю несколько рейсов и все, – радостно говорил он, усаживая Лиду на переднее сиденье. – Когда ты вернешься из института, все уже будет на местах.

– А старушка расстроилась, – задумчиво заметила она, когда машина тронулась с места. – Я впервые узнала, как она к нам привязалась.

– В таком случае она с удивительной твердостью это скрывала! Когда эта мегера вчера орала на тебя за сдвинутый тазик в ванной, то ни расстроенной, ни привязчивой не выглядела, – возразил Алеша.

Лида промолчала. Ей не хотелось обсуждать такие личные мелочи при таксисте. Муж тоже замолчал. Он сидел сзади, бережно устроив на коленях пишущую машинку и придерживая съезжавшие с сиденья сумки. Девушка смотрела в окно. Да, вариант был найден чудесный, и хозяйка – по крайней мере пока – казалась весьма миролюбивой. «Странно, – подумалось ей, – почему же комната не досталась тем, кто звонил до меня? Объявление висело не первый день, некоторые буквы растеклись от дождя. Может быть, Вера Сергеевна разборчива, а мы ей понравились больше остальных?»

Но так или иначе, теперь у нее был столик у окна в сквер, лампа на столике, возможность работать по ночам, выспавшись после долгих лекций. Алеше стук машинки не мешал – он уверял, что даже лучше засыпает, когда рядом кто-то шумит. Это-де привычно ему с детства и напоминает родимый дом. Значит, несколько часов в сутки, ночью, ей будет казаться, что она совершенно одна. Это было необходимо… Глоток одиночества, минута тишины – кто может оценить это сокровище лучше вечных скитальцев по съемным комнатам, где они всегда у кого-то на глазах!

– Теперь куда? – впервые прервал молчание таксист.

– Вот этот поворот, – быстро ответил Алеша.

Все еще буйствовала метель, но к вечеру заметно потеплело. Пушистый снег, касаясь земли, тут же таял, и, выйдя из машины, они пошли к подъезду, оставляя на снегу четкие черные следы. Дверь Лида отпирала уже сама.

* * *

Вера Сергеевна к их возвращению переоделась и даже, как показалось Лиде, подкрасилась. Теперь, в розовых брючках и белом свитере, дама выглядела еще эффектней. И если при первой встрече Лида дала ей лет пятьдесят, то сейчас затруднилась бы определить возраст хозяйки.

– Отлично, – заметила та, увидев узлы и коробки, которые втаскивали в прихожую. – Вы, я гляжу, сразу оценили новую комнату? Наверное, старая была так себе.

– Мягко сказано, – согласился Алеша, сразу бросаясь обратно, за оставшимися в такси вещами.

– Что бы мы без вас делали! – крикнул он через плечо.

«Это он зря, – подумала Лида, начиная переносить узлы в комнату. – Она может подумать, что нам вовсе некуда деться, и сразу повысить плату. Однажды так уже было, а деться нам тогда и впрямь было некуда… Пришлось платить на двадцать долларов больше прежнего».

Но Вера Сергеевна пропустила его слова мимо ушей. Без всяких просьб со стороны девушки она принялась помогать. Подхватила тяжелую пишущую машинку и направилась в комнату. Безошибочно угадав намерения жилички, поставила футляр на столик у окна. Вернулась с тяжелой коробкой, которую просто-напросто везла за собой по паркету. Лида даже не успела запротестовать.

– Вы студенты? – спросила хозяйка, затаскивая коробку в угол, чтобы освободить проход. – Какого курса?

– Я на пятом, а муж давно закончил институт, – ответила Лида. – Два года назад.

– Потому у него и нет регистрации? – посочувствовала та. – А что, неужели не нашлось знакомых, которые бы выручили? Ведь можно устроить временную прописку, без проблем. Он россиянин.

– К сожалению, никто не решился взять на себя такую обузу, – призналась девушка. – Да в общем это и не важно. Работа у него есть, как-то живем.

– А вы что будете делать после института? – продолжала расспрашивать хозяйка.

Ее любопытная навязчивость могла бы показаться неприятной, но Вера Сергеевна так любезно помогала переносить вещи и ее комната была настолько чудесной… Лида честно ответила, что пока ничего не наметила, но не думает, что пропадет без работы. Что-нибудь подыщет.

– Вообще-то я учусь на отделении художественного перевода, но мне хотелось бы стать… – Она смущенно заулыбалась. – Писателем.

– Замечательно. – Вера Сергеевна даже не удивилась. – Самое то для молодой женщины. Можно сидеть дома и параллельно заниматься хозяйством. Вы где учитесь? Университет? Иняз? Литинститут?

– Последнее.

– Ну и чудно. – Хозяйка удалилась, бодро втащила вторую коробку и отряхнула руки. – С новосельем вас!

В это время вернулся Алеша. Задыхаясь, он внес две огромные сумки и обессиленно опустился на край постели. Вера Сергеевна попрощалась, пожелала спокойной ночи и вышла.

– Она так любезна, что я даже не знаю, как себя вести, – призналась Лида, закрыв за нею дверь. – Мне перед ней неловко.

– Что тут неловкого?

– Надо бы как-то… Бутылку шампанского, что ли, с ней выпить…

Алеша выразительно указал пальцем на смежную стенку:

– Думаешь, мадам пьет?

– И ты заметил?

– Да, глаза опухшие, лицо тоже… Отечное какое-то. Но вообще-то на алкоголичку не похожа. Приличный вид…

– Все может быть. – Лида открыла шкаф и вяло принялась развешивать одежду. На нее как-то сразу навалилась вся дневная усталость. Радостное возбуждение прошло, она чувствовала, что через час уснет. – Живет, кажется, одна. Так было сказано в объявлении.

– Интересно, кто-нибудь, кроме нас, к ней приходил? – Алеша достал постельное белье и вытащил из узла подушки. – Посмотри, какое ложе! Неужели мы этой ночью не будем спать валетом?!

– И не будет пружины, которая норовила проткнуть мне печень!

Они по очереди приняли душ, потихоньку, еще не освоившись, вскипятили чайник на чистой, пустой кухне, где на окне стояли буйно цветущие фиалки. Девушка не переставала сравнивать новую квартиру с предыдущей, и все сравнения были к лучшему. Плита была новенькой и зажглась без капризов. Кран над раковиной даже не делал попыток хулигански свистнуть и плюнуть водой в того, кто к нему прикоснется. Если тут и были тараканы, то, по-видимому, они пока стеснялись новых жильцов и не показывались на глаза.

Когда супруги легли в постель, Лида блаженно заворочалась, повернулась к мужу и прижала к его плечу горящее лицо.

– У тебя температура поднимается! – испугался он.

– Вроде нет. Устала… Знаешь, даже если хозяйка пьет, мы все равно попали в рай.

– Это верно. И слышишь, какая здесь тишина?

Они замолчали. Хозяйка не солгала – под окнами в самом деле за весь вечер не проехала ни единая машина. В ее комнате за стеной тоже было тихо, даже телевизора не слышно. А возможно, стены были достаточно толстые.

– Ты начнешь работать завтра? – сонно поинтересовался Алеша. – Сделай паузу, подумай…

– Не могу. Я обещала сдать рукопись в декабре, а сейчас октябрь кончается. Я и так все думаю, думаю об этом! Пора наконец начать!

– И ты веришь, что сможешь?

Она промолчала, закрывая горящие глаза. Тихо и темно, широкая мягкая постель, дыхание засыпающего мужа рядом. «Я смогу, – подумала она. – Хотя бы потому, что должна все это сохранить. Я напишу эту книгу, во что бы то ни стало!»

* * *

Они были вместе пятый год – с того осеннего дня, как впервые столкнулись в коридоре общежития. Лида шла от кастелянши, прижимая к груди стопку белья, подушку и два одеяла. За этой грудой она не разглядела парня, поднимавшегося ей навстречу по лестнице, и ахнула только тогда, когда отлетела к стене, а подушка покатилась вниз по ступенькам. Остальное ей удалось удержать.

Алеша поднял подушку, отряхнул ее, помог донести до комнаты. По дороге они посмеялись и познакомились. Он учился на четвертом курсе, посещал поэтический семинар. Она только что поступила на отделение художественного перевода. Вторым языком у нее был испанский.

Через два дня, встретив девушку на перемене, он пригласил ее в кино. Они сходили в «Киноцентр» на Красной Пресне, но сейчас Лида смутно вспомнила бы, что они смотрели. Этих походов позже было без числа, даты и фильмы смешались, остались только обрывки воспоминаний о необычайно теплой, долгой осени, какая стояла в том году. Снег выпал только в конце ноября, и к тому времени молодые люди уже обитали в одной комнате. Этого удалось достичь путем тройного обмена с соседями по общаге.

Алеша ничего от нее не требовал и на этом переезде не настаивал, но Лиде самой надоело встречаться мимоходом, урывая случайные свободные часы, когда их соседи по комнате куда-то уходили по вечерам. Это было унизительно – каждую минуту ждать стука в дверь и, как бы ни кружилась голова от поцелуев, помнить, что ты в общаге, что любая личная жизнь тут относительна, а то, что ты сам называешь любовью, другие назовут «сошлись».

Однако к их связи отнеслись довольно мягко, можно сказать – одобрительно. О них даже не сплетничали. В общежитии многие жили парами, и вряд ли коменданту было известно, в каких именно комнатах обитают студенты, – все менялось чуть ли не каждый день. Создавались и распадались мимолетные браки, рождались дети, о которых начальство якобы ничего не знало, хотя те целыми днями играли в коридорах. Раздавались пощечины и поцелуи… А Лида с Алешей без шума и трагедий оставались вместе, в маленькой комнатке рядом с кухней. Они сами купили и наклеили обои, уезжавшая на родину грузинка подарила им несколько горшков с цветами, араб – кресло, молдаванка – занавески… Комната стала уютной, и, если забыть о желтом, странно пахнущем коридоре за дверью, можно было вообразить, что они обзавелись настоящим домом. Однако этому воображаемому мирку скоро пришел конец.

Прошло два года, и Алеша закончил институт. В сущности, это было радостное событие. Радостное для кого угодно, но не для него. У него кончилась прописка. На первых порах, когда бывший студент проходил мимо вахты, знакомый охранник все еще здоровался с ним… Но вскоре насторожился и начал расспрашивать об аспирантуре. Документы, конечно, были поданы, но Алеша провалился. Конкурс в том году был слишком велик, а глубокими познаниями парень не блистал.

В то лето Лида домой не уезжала. Она помогала мужу готовиться к экзаменам, вместе с ним ходила в библиотеку, собирала материалы для проекта кандидатской диссертации… Все оказалось бесполезным. Девушка была в отчаянии.

– Что ж, снимем где-нибудь комнату, и я найду другую работу, – бодро утешал ее муж, когда стало ясно, что надежд на его поступление больше нет. – Настоящую работу, на целый день, а не приработок, как сейчас. Подумаешь, что прописка кончилась, она не везде требуется. Поживем так, пока ты не закончишь институт, потом будет видно.

– Да-да, снимем комнату, – уныло соглашалась она. – Я тоже попробую работать.

Он прижал пальцем кончик ее носа, сказал «пип!» и весело заявил, что такую маленькую девочку никто не работу не примет.

Лида улыбнулась, но ей было страшно. Прожив в общаге два года, она успела наглядеться на то, как просто и жестоко распадались студенческие браки – в том числе и те немногие, что были зарегистрированы официально. Сокурсникам приходилось чуть легче: как-никак они вместе поступали, вместе оканчивали институт и вместе уезжали – причем иногда в одну и ту же сторону. Но если муж и жена учились на разных курсах, их неизбежно ждали долгие скитания по съемным квартирам, нелегальные ночевки в общаге, взятки коменданту, унизительные прошения на имя ректора… И чаще всего семьи распадались.

Лида знала, что в Ростове-на-Дону, откуда Алеша родом, его с нетерпением ждет большая семья – мать с отцом, две сестры, семьи сестер, племянники, старики… Она ни с кем не была знакома, но знала всех по фотографиям, которых у мужа был целый альбом, и понимала – войти в эту семью будет непросто. У всех был такой счастливый, сплоченный вид, что казалось – пришлых им не надо.

– Не выдумывай, – уверял ее муж. – Мама, знаешь, как тебя полюбит?

– С чего ты взял?

– Она любит всех, кого люблю я.

Возражать было бессмысленно – Лида и сама понимала, что преувеличивает свои страхи. Но как ей было не бояться, когда в ее собственной семье не было ни таких ясных улыбок, ни спокойных взглядов, а если делались семейные фотографии, то люди на них напоминали случайных прохожих, которых силком согнали в кучу и принудили смотреть в одну точку!

– Почему ты не хочешь съездить на лето в Ростов? – уговаривал ее муж, когда еще учился. – Не хочешь жить у родителей – поживем у сестер, любая будет рада! Они мне все время пишут письма, хотят познакомиться с тобой!

– Алеша, мне нужно время, чтобы решиться!

Но все-таки они снялись вместе и послали его родителям фотографию. Это было сделано как раз в ту пору, когда Алешу выселили из общаги. Молодые люди снялись в осеннем парке, на фоне замерзающего черного озерца. Фотоаппарат держал ребенок, случайно проходивший мимо них с собакой. Он очень старался, но, вероятно, снимал впервые, так что умудрился запечатлеть самого себя – в кадр попал краешек его пальца, напоминавший розовый воздушный шарик. Молодые люди улыбались, торопливо и зябко обнявшись, и сами в этот момент были немного похожи на детей – чем-то встревоженных, но все-таки счастливых, особенно Лида. Она и ростом походила на девочку – ее голова едва доставала Алеше до плеча, хотя тот вовсе не был великаном. Ее русые волосы спутались от резкого ветра, темные глаза блестели, губы и щеки порозовели от холода. Муж покровительственно держал ее за плечи, но его лицо казалось таким юным, что ему самому не мешало бы сыскать покровителя. Это его расстраивало – парень жаловался, что никто не дает ему настоящих лет, не верит, что ему уже двадцать шесть, все принимают за восемнадцатилетнего.

– Может, мне отпустить бороду? – советовался он с женой.

– Ни в коем случае! – пугалась она. – Представь себя с черным веником на подбородке… Ужасно!

Но в ту осень они беспокоились не о бороде. Алеше пришлось искать работу, которая позволила бы оплачивать комнату. Денег из дома ему не присылали никогда, и он вовсе не обижался на это, а даже гордился своей самостоятельностью.

– Они бы могли присылать немножко, – объяснял он жене, когда молодая семья в очередной раз садилась на овсянку. – Но я сам не желаю. Детство кончилось, и это необратимо!

А Лида, согласно кивая и пережевывая кашу, больше похожую на размокшую промокашку, сокрушалась о том, что никак не решится отказаться от помощи из дома. Приятно было бы стать независимой, не выслушивать нотаций по телефону, чувствовать себя взрослой… Но придется сесть на шею Алеше, а ему и так все время приходится искать приработка. «Хотя бы одежду я буду покупать сама, – решила девушка. – Уже что-то…»

Так или иначе все наладилось. Конечно, если не считать голодовок и неудач, сварливых хозяев и вечного страха перед милицией. Если не думать о завтрашнем дне, о пустом холодильнике, о близкой зиме и совершенном одиночестве в Москве… В остальном все было чудесно – молодые люди искренне так полагали.

Они жили на съемных квартирах третий год. Алеша работал, часто возвращаясь «домой» в таком состоянии, что жене приходилось его раздевать и укладывать в постель, как ребенка. Его слишком юное лицо стало чуть жестче, но глаза не ожесточились – они по-прежнему смотрели с тем мягким, беспечным выражением, которое дается лишь внутренним покоем. Лида училась, ходила в библиотеки, сомневалась, стоит ли думать об аспирантуре – в конце концов нужно пожалеть мужа, уезжать из Москвы, им никогда не заработать столько, чтобы остаться здесь! Иногда ей удавалось найти мелкий приработок – случайный перевод или перепечатку курсовой работы. Алеша ее утешал:

– Не беспокойся, это на нас, поэтов, небольшой спрос. А ты получишь диплом переводчика и будешь зарабатывать кучу денег!

Но Лида вовсе не была в этом убеждена.

– Сейчас на эту профессию спрос небольшой, – говорила она. – Чтобы устроиться на денежное место, нужны такие связи… Все забито на годы вперед! Конечно, что-нибудь я заработаю… В какой-нибудь фирме… Да и тебе нужно определиться!

В последнее время Алеша и впрямь определился. Он устроился менеджером в строительную фирму. В строительстве и стройматериалах он не понимал ничего, да этого от него и не требовалось. В сущности, он исполнял функции секретаря, о карьерном росте не думал, но зарплата давала возможность оплачивать комнату и содержать свою маленькую семью. В то же самое время повезло и Лиде…

– Есть возможность заработать, – как-то сказала ей сокурсница. – Конечно, полная халтура, но если напрячься, то тысяча долларов тебе обеспечена.

– Да что ты?!

– Я нашла одно издательство, – делилась та секретами в полуподвале, под лестницей. Там была устроена курилка. Перемена кончалась, студенты разбегались по аудиториям, но Лида никуда не торопилась – она была готова слушать подругу хоть до конца лекции. – Они, в общем, больше торгуют книгами, чем издают их, но в последнее время решили выйти в большое плавание. Начали с чепухи – детективчики, конечно, какие-то переводные. Справочники вроде «Домашнего доктора», «В помощь молодой хозяйке»…

– Ну и?.. – расстроилась Лида. – Я не сумею написать детектив.

– Да и не нужно писать. Нужно только закончить уже написанное!

Девушка непонимающе взглянула на подругу:

– Закончить? Все равно не смогу, детектив есть детектив. Это не мое, ты знаешь.

– Твое-твое! – Та улыбалась как-то загадочно, почти иронически. – Даже не представляешь, насколько это по твоей части!

– С чего ты взяла?

– Ты у нас переводчик? С английского?

Лиде показалось, что она поняла.

– Я слышала о таком. Нужно написать роман как бы от лица английского автора, да? Под псевдонимом? Переписать чужой сюжет?

– Брось, это не тот случай. Понимаешь, они хотят выпустить на рынок такую небольшую бомбочку. Им думается, что это всех заинтригует, и кто знает… – Подружка глубокомысленно выпустила струйку дыма: – Вдруг они окажутся правы? Тогда и ты прославишься, потому что никакого псевдонима не будет. Говорю же тебе – ты должна будешь написать окончание неоконченного романа!

– А почему автор сам не может? – Лида была сбита с толку. – Он умер?

– Ты даже не представляешь, как давно он умер. – Та уже открыто смеялась.

– Ну ладно тебе, Светка, ты так таинственно выражаешься! – взмолилась девушка. – Скажи прямо, что это такое?

Но когда она услышала, в чем дело, ей и самой захотелось смеяться. Она прижала руки к разгоревшимся щекам – Лида всегда легко краснела – и поддержала веселье подруги:

– Закончить «Тайну Эдвина Друда»?! Дописать Диккенса?! Они рехнулись!

– Тысяча долларов, – напомнила Света. – Желающие найдутся, будь спокойна! Я первая узнала, потому и хочу, чтобы ты опередила других! Ты должна это сделать!

Лида уже утирала выступившие от хохота слезы:

– Вот именно я и больше никто?

– Именно ты, – настаивала Света, уже без улыбки. – Во-первых, ты переводчик, во-вторых, ты любишь Диккенса, а стало быть, не напорешь чепухи, в-третьих, ты по крайней мере грамотный человек и у тебя приличный стиль.

– Именно поэтому я и не возьмусь за такую ерунду, – перебила ее Лида. – Это в-четвертых!

– Смотри, пожалеешь! – предупредила подруга. – Напишет за тебя какой-нибудь на все согласный поденщик, заработает свою тысячу, а на Диккенса ему будет плевать! А ты купишь на лотке книжку, прочтешь… И тебе будет стыдно. За Диккенса, что его выставили недоумком, и за себя, что отказалась.

Их спор прервало появление карающей силы – охранник, услышав в конце тихого коридора голоса, явился выяснять, что происходит. Девушки бросились в аудиторию.

Вечером Лида передала это предложение Алеше в качестве веселой шутки. Но тот, к ее изумлению, отнесся к предложению очень серьезно.

– Почему нет? – сказал он. – Это безумно интересно, я бы и сам взялся, но ты же понимаешь, работа все время отнимает.

Неожиданно Лида почувствовала нечто вроде укола ревности. Он бы взялся?! Он, прочитавший только «Оливера Твиста», да и то в детстве? Не знающий и сорока слов по-английски (как его ни натаскивала жена, Алеше с трудом натянули тройку в дипломе). Значит, ему думается, что дописать «Тайну Эдвина Друда» – самый загадочный, странный и непредсказуемый роман Диккенса – пустяк?! И ее поразило, как горяча оказалась эта обида – едва ли не первая обида на мужа.

– Знаешь ли… – натянуто сказала она, отодвигая пустую чашку. – Это весьма специфическая работа.

– Чем же? – Алеша не заметил ее раздражения и спокойно продолжал пить чай.

– Диккенс умер, едва успев написать половину романа. – Девушка в сердцах принялась убирать со стола, муж едва успел спасти от нее свою чашку и сухари. – Нигде в его бумагах не было найдено указаний на то, как дальше развернется сюжет. Ничего нет, представь! Белое пятно! Он поставил перед собой новую задачу – закрутить совершенно ошеломляющую интригу, которая оставит с носом всех, кто попытается раскрыть ее прежде, чем дочитает книгу до конца! Его всегда упрекали за то, что он плохо держит сюжет, что его развязки слишком предсказуемы – чуть ли не с середины романа ясно, чем он окончится. И вот Диккенс решил создать тайну, которую никто не сможет раскрыть вплоть до последней страницы!

– Получился бы классный детектив. – Алеша достал сигарету. – Значит, его упрекали за слабые сюжеты?

– Вот именно. – Лида чуть остыла. – Говорили, что в описании бытовых сцен он достиг совершенства, но это все, за что его следует ценить как писателя. А еще утверждали, что он не умеет искусно раскрывать факты, которые на протяжении романа держал в тайне. Вот он и поставил перед собой абсолютно новую задачу – создать непредсказуемый сюжет, тайну, которую никто не сможет разгадать на полпути! Нет, это безумие – закончить «Эдвина Друда»! Многие пытались это сделать, и у всех получились разные версии!

– Серьезно, были попытки? – все больше удивлялся муж.

– Около десяти. – Лида отодвинула в сторону поднос с грязной посудой. Она, как всегда, вымоет ее позже, когда обитатели коммуналки уйдут с кухни к своим телевизорам. Она будет стоять у ржавой, засаленной раковины с плюющимся краном, а муж будет ее охранять, потому что на кухню может зайти весьма неприятный тип – еще нестарый, брюхатый сосед, который вечно щеголял в сатиновых трусах до колен и проявлял к маленькой девушке слишком живой интерес.

– Вот оно что, – пробормотал Алеша, аккуратно давя окурок. – То есть ты будешь не первая… Тогда тебе нужно написать так, чтобы это отличалось от предыдущих попыток. Сложно…

– Да нет! – снова разгорячилась она. – Нужно написать так, чтобы это было… Было правдой! Тем, что хотел написать сам Диккенс!

В тот вечер они больше не говорили об «Эдвине Друде». Лида чувствовала, что еще немного – и она сорвется, хотя и не понимала, почему такая отвлеченная тема довела ее чуть не до истерики. Ночью она осторожно ворочалась на костлявом диванчике, подминала кулаком пружину, которую считала личным врагом, пыталась согреть спиной холодную стену – отодвинуться было невозможно, мешал спавший с краю Алеша. И впервые, лежа рядом с мужем, думала о другом молодом человеке. О юном, смешливом и легкомысленном джентльмене, которому жизнь казалась забавной игрой, приятной прогулкой… Которого никто не воспринимал всерьез, пока он не исчез – в склепе, во тьме, в ненаписанной части романа.

«Жив или умер? Это знал только сам Диккенс. Последователи и критики утверждали разное. Эдвин умер – предательски задушен своим дядей, погребен в чужом склепе, тело сожжено известью, чтобы не осталось никаких улик. Нет, предполагали другие: он жив – чудесным образом спасся и скрылся в Лондоне, под защитой опекуна своей невесты. А были и те, кто утверждал, будто Эдвин в гриме, в парике, под чужим именем вернулся из Лондона в родной городок, чтобы собрать улики против своего убийцы. Кто прав? Жив или умер?»

…Алеша всегда вставал на час раньше жены. Он сам варил себе кофе, намазывал большой бутерброд и потихоньку одевался, стараясь не разбудить Лиду. Та в это время блаженно раскидывалась на освободившейся части постели и, как правило, просыпалась от звонка будильника, когда комната была уже пуста. Но на этот раз она проснулась оттого, что муж теребил ее плечо:

– Открой глаза! Проснись!

– Что?! – Она задохнулась, испуганно приподнялась на локте.

– Ты сейчас такое говорила! – также тревожно продолжал муж. – Напугала меня! Что – снился какой-то кошмар?

– Я говорила во сне? – Девушка силилась проснуться окончательно, но какая-то смутная тень еще мелькала перед глазами, иногда затмевая реальность. – Что именно?

– Ты стонала: «Буря, дождь… Старуха узнала его на кладбище!» И еще что-то, только я не разобрал. Все твердила про какую-то старуху и лицо какого-то отца.

– Да, мне снилась старуха. – Лида окончательно пришла в себя. – Никто и не задумался, почему она так испугалась, впервые увидев Эдвина!

– Что?!

– Извини. – Она встала, торопливо накинула висевший на гвозде халат. В комнате стоял ледяной холод, в оконное стекло бросался октябрьский дождь. – Что-то нехорошее приснилось. Что-то не то…

Через два дня, тщательно все обдумав, она взяла у Светы адрес издательства. И еще через день подписала договор, в котором указывалось, что она, Никитина Лидия Павловна, в дальнейшем именуемая «Автор», обязуется предоставить в издательство рукопись, условно именуемую «Продолжение ‘‘Тайны Эдвина Друда’’», не позднее тридцать первого декабря сего года. И взяла аванс.

…И тот, кто наугад берет с полки книгу, неуверенно открывает ее и после коротких колебаний все-таки начинает читать, иногда выбирает для себя больше, чем просто развлечение на вечер…

Глава 2

Она вернулась из института позднее обыкновенного. Света пригласила ее в маленькое кафе неподалеку, и девушки провели целый час за чашкой кофе, обсуждая планы на будущее.

– Везет тебе, – сказала Света, задумчиво размешивая сахар ложечкой. – Я бы так хотела пожить отдельно от родителей! Хотя бы полгодика! Ты не представляешь, как они меня достали!

– А ты не представляешь, как иногда надоедают эти съемные квартиры, – в свою очередь пожаловалась Лида. – Но эта, кажется, самая лучшая. Такая прекрасная комната, совсем как после ремонта. Большая, окна в сквер, мебель в порядке. Да и хозяйка довольно симпатичная. Помогала таскать вещи, представляешь?

– И всего за сто долларов, – сокрушалась Света, обращаясь к своей чашке. – Такие деньги я бы как-нибудь отыскала. Слушай, а может, у твоей хозяйки найдется другая комнатка для меня?

Лида задумалась. Вчера она не успела осмотреть квартиру как следует, но у нее создалось смутное впечатление, что в коридор выходило еще несколько дверей.

– Может, и найдется, – неуверенно ответила девушка. – Кажется, квартира большая… Хотя, если это коммуналка, комнаты могут принадлежать соседям.

– Спроси ее, ладно? – умоляюще сказала Света. – Было бы здорово жить рядом, представляешь?

«Представляю, – подумала Лида. – Скоро настанет пора писать курсовые, сдавать диплом, а тебе нужен кто-нибудь, кто перепечатает, а то и поправит все это. И этот кто-нибудь – я. Всегда я».

Нельзя сказать, чтобы Светлана безжалостно эксплуатировала подругу. Напротив, эта рослая, смуглая и резкая в движениях особа оказывала маленькой Лиде некоторое покровительство. Например, несколько раз одалживала деньги, когда парочка оказывалась на мели. Приносила из дома редкие книги, которые невозможно было достать в институтской библиотеке. Иногда помогала ценным советом – как в последний раз, когда нашла для Лиды работу. Но эта помощь предлагалась не совсем бескорыстно. Взамен Лида оказывала ей сотни маленьких, как будто незначительных услуг, которые тем не менее ложились ей на плечи тяжким грузом. Переписывала экзаменационные билеты и конспекты. Меняла для Светы книги в библиотеке, жертвуя обеденным перерывом между лекциями. Перепечатывала ее курсовые, на экзаменах передавала под партой свои шпаргалки, чтобы Света имела возможность списать. Это было нечто вроде мягкого рабства, которое почти незаметно со стороны, никем не осуждается, да собственно, ничего дурного в себе и не заключает… Но разорвать такие цепи намного труднее, чем любые другие, – именно потому, что они незаметны.

– Как твой роман? – осведомилась Света, дымя пятой по счету сигаретой. Она курила почти не останавливаясь, даже выходила для этого посреди лекций. Может, поэтому ее кожа приобрела странный, желто-восковой оттенок, а под глазами лежали коричневатые тени. – Дело идет?

– Я еще не начинала, – призналась Лида, морщась от дыма. – Никак не могу решиться…

– Чего же ты тянешь? Сдавать к Новому году. Купила бы себе подарок, они ведь заплатят!

– Да я не тяну, просто думаю, с чего начать. Понимаешь, когда этот загадочный мистер Дэчери выясняет, что старуха-наркоманка почему-то ненавидит Джаспера, он решает, что это важная улика и…

Света остановила ее резким движением сигареты – на стол посыпался пепел:

– Не рассказывай мне эту чушь!

– Чушь? – изумилась Лида. – Но на этом кончается первая половина романа…

– Я этот роман терпеть не могу! – огрызнулась та.

– Ты… Почему?! – Девушка не находила слов от удивления. Они со Светой вместе учились на отделении художественного перевода, и она знала, что та с великим пиететом относится к классической английской литературе. И даже считает себя ее знатоком.

– Потому, что он не закончен, – бросила Света все с тем же презрительным видом. – Для меня любой незаконченный роман – это мусор.

– Только потому, что ты не знаешь конца?

– И поэтому тоже. И не только поэтому. – Она глубоко затянулась, и Лида снова прищурилась от дыма. – В любой незаконченной вещи есть что-то досадное, раздражающее. Как будто тебя завлекли, наобещали с три короба, а потом обманули. Да какого черта я должна читать то, что даже ничем не заканчивается? Когда я узнала, что какое-то издательство желает закончить «Эдвина Друда», я так смеялась!

Неожиданно она встала, оставив в пепельнице все еще дымящийся окурок. Накинула пальто – щегольский английский «дафл-кот» цвета морской волны с золотыми пуговицами. Небрежно поцеловала подругу в щеку. Губы у Светы всегда были сухие и колючие, помадой она не пользовалась.

– Увидимся в понедельник, – сказала она, укладывая в сумку сигареты и зажигалку. – Счастливая ты – сейчас начнешь обустраиваться на новом месте! Я серьезно говорю – разузнай насчет второй комнаты!

И она ушла. Лида проводила ее взглядом, потушила сигарету в пепельнице. Допила свой кофе. На душе у нее было как-то смутно. Она знала, что Света приезжает в институт на новеньком зеленом «Рено», который отец подарил ей три года назад к двадцатилетию. Но еще ни разу подруга не предложила ее подвезти, хотя иногда, во время своих скитаний по Москве, Лида жила совсем неподалеку от нее. Она чувствовала, что та относится к ней слегка свысока, мирилась с этим, но иногда спрашивала себя: нужно ли это терпеть, не стоит ли возмутиться? Была еще одна причина, из-за которой общество Светы иногда ее тяготило… Но Лида старалась об этом не вспоминать.

Но кое-что беспокоило девушку еще сильнее. Света была права – нужно торопиться, чтобы закончить рукопись к новогодним праздникам. Двухсотдолларовый аванс был уже истрачен, из него они с мужем и уплатили за новую комнату. Конечно, деньги не бог весть какие, и Лида могла бы их вернуть… Но для бюджета маленькой семьи это стало бы настоящим ударом. И потом – оставалась надежда, что в издательстве предложат ей новую работу, если она успешно завершит эту. «В мае я закончу институт, и тогда прощай московская регистрация, прощай стипендия, льготный проезд и тысячи других вещей! Что мы будем делать? Поедем к его родителям в Ростов? Или…»

Но о том, чтобы привезти мужа к себе домой, Лида даже думать боялась. Два года назад в одном из писем она робко сообщила матери о том, что вышла замуж. Написала, что они с мужем сняли комнату, дала номер телефона. Ответом был гневный звонок матери. Прежде всего она поинтересовалась, москвич ли муж. Узнав, что нет, спросила, чего ради Лида затеяла всю эту чепуху. Были ли они в ЗАГСе? Опять нет?

– Понятно, – подвела итоги мама. – Этого я и боялась, когда ты уезжала учиться. Лишь бы вырваться из дома, а там трава не расти! И парень твой тоже хорош! О чем он думает?! Нашел себе девчонку на время и успокоился!

– Только не говори бабушке! – попросила девушка, уже проглатывая слезы. – И папе тоже!

– И не собираюсь, – бросила та. – Ты меня очень разо-чаровала, Лидочка. Очень! Когда я прочла письмо, то сперва обиделась, почему меня не позвали на свадьбу. Сейчас понимаю почему. Не реви, что уж теперь реветь! Вернешься домой с младенцем – еще не так наплачешься!

Лида подавила всхлип, постаралась как можно ласковее попрощаться и повесила трубку.

…Нет, домой возвращаться она не хотела. Об этом и думать было страшно. Значит, придется ехать в Ростов. Входить в чужую семью, шумную, незнакомую, со своими обычаями и порядками. А она так любит тишину и покой! Будет ли у них, по крайней мере, свой уголок в доме, где обитает несколько поколений Свирских? Семья Алеши жила вовсе не в шикарном особняке – на фотографиях Лида видела низенький, длинный белый домик, затененный вишневыми деревьями. Алеша очень любил этот дом, родился в нем и вырос, часто вспоминал… Но для Лиды, коренной обитательницы тесных квартир, такая полусельская жизнь была бы тяжелым испытанием.

А если допустить, что ей повезет и она сможет зарабатывать деньги, тогда… Они постараются скопить определенную сумму, найдут в одном из маленьких подмосковных городишек крохотную квартирку и поселятся там. У них будет свой дом! Свой собственный!

Девушка допила кофе и застегнула куртку.

* * *

Муж еще не возвращался, как сообщила ей Вера Сергеевна.

– В третий раз поехал за вещами, – сказала она, когда Лида заглянула на кухню с чайником. – Ставь сюда, конфорка свободна. Ты что такая расстроенная?

«Разве она вчера обращалась ко мне на ‘‘ты’’?» – растерялась Лида. Впрочем, ее почти все называли фамильярно – уж слишком по-детски она выглядела.

– Я не расстроенная, просто устала. – Мокрый чайник зашипел на сильном пламени горелки. Лида убавила газ. – После института я всегда стараюсь поспать пару часиков.

– Да уж, – согласилась хозяйка. – Я и сама страшно выматывалась, когда училась.

– А где вы…

– Бауманский.

«У нее такая неприятная привычка перебивать. – Лида отошла к раковине. – А какой на ней сегодня халат! Бывает же такое… Наверное, безумно дорогой!»

На халат в самом деле невозможно было не заглядеться. Он ловко сидел на статной, только чуть расплывшейся фигуре Веры Сергеевны, оставляя открытыми ее белую шею и пухлые, обнаженные до локтя руки. На скрипучем черном атласе извивались цветы, змеи, драконы, да чего там еще не было вышито! Какое-то безумие ярких красок и сложных узоров, но Лида не могла не признаться – халат невероятно подчеркивал эффектную внешность своей хозяйки. Длинный черный пояс из крученого шелка дважды обвивал плотную талию. Пышные кисти на его концах свисали чуть не до колен.

– Только вот работать почти не пришлось, – продолжала тем временем Вера Сергеевна, помешивая в кастрюльке жидкий овощной суп. – Вышла замуж, пришлось сидеть дома.

– Наверное, дети помешали? – поинтересовалась Лида. Она задала этот вопрос из чистой вежливости – семья и карьера хозяйки ее не интересовали.

Но реакция ее потрясла: та резко развернулась к ней с поднятой в руке суповой ложкой, не обращая внимания на то, что капли бульона падают на роскошный атлас. Казалось, она собирается ударить ложкой свою квартирантку.

– При чем тут дети?

– Извините, я…

– Никаких детей у меня нет, – так же резко продолжала хозяйка. – Разве я о них упоминала?

Лида снова сделала попытку извиниться, и опять была грубо оборвана:

– Не понимаю, почему некоторым людям не дают покоя чужие дела!

– Но я вовсе не хотела вас обидеть, – умоляюще заговорила Лида. Она была в отчаянии от того, что коснулась больной для хозяйки темы. Не хватало снова оказаться на улице из-за одной-единственной оговорки! – Я случайно спросила! Извините!

Вера Сергеевна смотрела так пристально, будто старалась прочитать ее тайные мысли. Но убедившись, что девушка искренне расстроена, немного смягчилась и, отвернувшись к плите, снова погрузила ложку в суп. И почти спокойно проговорила:

– Никаких детей у меня нет, и мужа тоже больше нет. Я теперь совсем одна, если это тебя интересует.

На этот раз Лида не посмела даже рта раскрыть.

– Остались кое-какие знакомые, и все, – продолжала та. – Работать не могу – возраст уже не тот, да и вообще, я давно забыла все, чему училась. Тут ты права, детка, муж хотел, чтобы я сидела дома. Но не из-за детей. Он просто был такой… – И с непередаваемой иронией закончила: – Хозяйственный! Посмотрел бы он сейчас на эту квартиру! Раньше здесь нигде ни пылинки не было, паркет сверкал – я сама его натирала, каждую пятницу. Да-да, милая, натирала все восемьдесят с лишним квадратных метров!

Лида подумала, что эту полезную, хотя и утомительную привычку хозяйка давно оставила. Возможно, сразу после того, как потеряла супруга. Дубовый паркет выглядел серым и тусклым из-за скопившейся годами неоттертой грязи.

– К нам приходили гости и восхищались порядком. – Ложка остановилась в супе, женщина неподвижным взглядом уставилась в стену, словно хотела усилием воли завернуть газовый вентиль на засаленной трубе. – Три большие комнаты, коридор, кухня, ванная – все сияло, хоть сейчас фотографируй… Все начищено, отполировано, мебель стоит по струночке… – Она тряхнула черными растрепанными волосами, будто отгоняя какое-то видение: – А я все это ненавидела! Ты, может, удивляешься, что квартира так запущена?

Лида запротестовала. Она сказала, что такой чудесной комнаты, как сейчас, они с мужем никогда еще не снимали, да и квартира в целом запущенной не выглядит. И кухня и ванная – все в полном порядке!

– Ну разве что паркет, – осторожно добавила она. – Но это мелочи.

– Значит, мне только кажется, что везде грязь, – пробормотала та, глядя на девушку. – По сравнению с тем, что было раньше…

Сняв кастрюльку с плиты, она поставила ее в сторонку, остывать. И, не говоря больше ни слова, удалилась к себе в комнату.

Лида сняла с газа вскипевший чайник и тоже ушла к себе. «Она немножко странная, но совсем не злая, – с облегчением думала девушка, усаживаясь пить чай. – Отходчивая, слава богу! А то я уж перепугалась… Где бы мы теперь были? Ее даже можно пожалеть – муж умер, детей не было, живет совсем одна. А кажется, Вера Сергеевна все-таки пьет. Лицо опять все опухшее, и руки подрагивали, я видела. Такая слабая, безвольная дрожь, как у закоренелых алкоголиков».

Эта дрожь была ей знакома с детства – приходилось наблюдать ее у отца. Впрочем, не часто – тот запивал не больше двух раз в год. Во хмелю был тихим, приветливым, пожалуй, милым. Никогда не ругался и не пытался кого-то избить. Много не пропивал – мать Лиды говаривала, что муж никогда не сопьется окончательно, жадность ему помешает. Когда у отца случались запои, он внезапно начинал обожать дочь – занимался с нею, рассказывал какие-то истории, охотно рассматривал ее рисунки и слушал первые, беспомощные стишки. Когда запой кончался, отец снова становился замкнутым, молчаливым и, как казалось девочке, чужим человеком. Иногда, в самом раннем и наивном возрасте, Лида желала про себя, чтобы папа пил всегда.

Алеша вернулся, когда чайник был еще горячий. За день он так вымотался, что теперь с трудом шевелил губами. На работе он взял отгул.

– Все забрал, до ниточки, – отчитался он перед женой. – Но твою желтую кастрюлю Марья Ивановна не отдала. Сказала – это ее.

– Она врет! – возмутилась Лида. – Совсем новая кастрюля пропала!

– Ладно, я не захотел связываться. Купишь другую. – Алеша медленно, устало расстегивал куртку. – В метро такие толпы, с сумками не протолкнешься. И я все время ждал, что меня заметет патруль. Слава богу, никто не обратил внимания.

– В самом деле, – расстроилась Лида. – Тебе не нужно было таскаться с сумками без регистрации… Это обращает внимание…

– Дело сделано, значит, все в порядке. – Он уселся к столу. – Ну, вот мы и дома!

Жена взглянула на него ласково и снисходительно. Она трудно привыкала к перемене мест, на каждой новой квартире поначалу чувствовала себя неуютно. Но сейчас не могла не согласиться – это место и впрямь походило на настоящий семейный дом.

Она на скорую руку приготовила бутерброды и пообещала, что завтра сделает настоящий обед – первый обед на новом месте.

– Пожалуй, решусь на голубцы, если ты не против.

– Еще бы я был против. – Алеша, смеясь, уничтожал бутерброды. – Это единственное, что у тебя прилично получается.

Девушка засмеялась:

– Тебя дома избаловали, а я отдуваюсь! Только не начинай рассказывать, как потрясающе готовит твоя мама!

– И не собирался. – Он схватил последний бутерброд. – Ты сделаешь голубцы, я куплю шампанского, и мы угостим нашу хозяйку.

Лида запротестовала. Она не считала, что шампанское подходит к такому прозаическому блюду, да и мысль о совместном застолье перестала ей нравиться.

– Тебе всегда нужна компания, – сказала она. – А ей, может, хочется побыть одной!

– Она и так живет одна. Ей же скучно!

– Не думаю. Иначе давно бы нашла какой-то выход. Могла бы и замуж выйти во второй раз.

Она коротко поделилась с мужем тем, что узнала сегодня на кухне. Тот подумал и согласился:

– Конечно, если она так странно себя ведет, звать ее не стоит.

И, сменив тему, спросил об институте. Какое-то время они говорили о том, что ждало Лиду в самом ближайшем будущем – зимняя сессия, сдача диплома, государственные экзамены. Алеша смотрел на вещи просто – если существуют экзамены, надо же их как-то сдавать. Он заверял, что ничего страшного и сложного тут нет. Лида же, напротив, боялась экзаменов до обморока, как некоторые люди боятся пауков, темноты и зубных врачей. Училась она отлично, тщательно готовила все билеты… Но входя в аудиторию, где на столе лежали нарезанные полоски бумаги и сидел преподаватель, она едва держалась на ногах от какого-то ледяного, тошнотворного ужаса.

– Ты вообще трусиха, – небрежно говорил Алеша. – Если бы Светка не вела тебя каждый раз за ручку, ты бы и до дверей аудитории не дошла! Кстати, как она поживает?

Лида отмахнулась:

– Замечательно! Только, как всегда, чем-то недовольна. На этот раз – опять родителями. Спрашивает, нет ли у нашей хозяйки свободной комнатки для нее. Представь, какая это будет прелесть – жить с нею рядом…

– А что? Тогда бы она возила тебя в институт на своей машине.

– Ты наивен! За эту услугу мне пришлось бы оказать тысячу других. Ну нет, спасибо! Даже если бы Вера Сергеевна сдавала еще одну комнату, я бы нипочем не сказала этого Светке!

– Кстати, почему она ее не сдает? – задумчиво проговорил Алеша. – Это не коммуналка, я сегодня выяснил. Имеет полное право…

Сегодня у него была возможность ознакомиться с планировкой квартиры. Вскоре после того, как Лида ушла в институт, хозяйка тоже куда-то исчезла. Молодой человек обследовал коридор, пару раз больно ударившись о трехколесный детский велосипед, предательски выставлявший педаль из-за вешалки. В коридор выходило семь дверей. По левую руку располагались нежилые помещения – кладовка (до отказа набитая каким-то неприглядным барахлом), ванная и кухня.

– Архитектор небось считал туалет венцом творения, поэтому поместил его в конце коридора. Чтоб в глаза бросался!

По правую руку от входной двери располагались комнаты. Первая дверь (запертая) вела в комнату хозяйки. Дальше следовала комната, которую теперь заняли жильцы. А следом, в самом конце коридора, была еще одна дверь. Она тоже была заперта, и, судя по слою пыли на замке, в нее давно не заглядывали.

– Я уверен, что это жилая комната, – сказал Алеша. – И судя по тому, на каком расстоянии находятся наши двери, она тоже большая.

Лиду это сообщение не заинтересовало. Она была очень даже рада тому, что Вера Сергеевна не пускает других жильцов. «На ее месте я бы тоже не стала устраивать из квартиры коммуналку, – подумала девушка. – Может, ей не нужно больше ста долларов в месяц. Хотя вряд ли… Интересно, на что еще она существует, если не работает?»

В тот вечер они больше не вспоминали о хозяйке. Та, уйдя в свою комнату, больше не показывалась. За стеной было так тихо, что казалось, в квартире осталась только молодая пара.

Алеша, немного отдохнув, начал разбирать вещи. Лида хотела было ему помочь, но муж прогнал ее к столику у окна:

– Садись и пиши! Ноябрь на носу, а ты до сих пор даже не начинала! Опять испугалась?

– А ты как думаешь? – страдальчески спросила она, снимая чехол с машинки. – Это будет похуже экзамена.

– Докажи, что ты творческая личность! – подбадривал ее супуруг. – В конце концов это просто окончание романа.

«Да, проще некуда. – Девушка распечатала пачку бумаги, заправила два листа, проложенные копиркой, и передвинула каретку. – Самое главное – забыть, что дописываешь за Диккенса. Тогда бы я справилась. Но беда в том, что этого-то и нельзя забывать…»

Когда она беседовала с редактором издательства, тот посоветовал ей максимально приблизиться к стилю оригинала. Это-де необходимо, потому что создаст дополнительный эффект. Лида и сама понимала, что «Эдвина Друда» невозможно написать современным языком, пусть даже самым литературным. Но сымитировать язык Диккенса?

– Я не могу петь, как Мария Каллас, танцевать, как Плисецкая, и рисовать, как Сальвадор Дали, – хмуро сказала она Алеше, вернувшись домой. – И писать, как Диккенс, тоже не смогу.

«Я могу имитировать язык и стиль Диккенса сколько угодно, но это будет нелепо. – Она смотрела на чистый лист с какой-то неприязнью, как будто это он был во всем виноват. – В самом лучшем случае, нелепо. И современному автору никогда не поймать естественного тона девятнадцатого века. Это всегда будет грубой подделкой, самого дурного пошиба. Первый же мало-мальски начитанный человек сразу увидит кучу ошибок. Графиня будет выражаться или слишком витиевато, или чересчур вульгарно. Аристократы начнут беседовать на языке водевильных «благородных» персонажей, на котором нормальные люди никогда не изъяснялись. Горничная будет одета, как хозяйская дочь, хозяйская дочь – как мещанка, к подъезду неизбежно подкатит экипаж такого фасона, который войдет в моду только через пять лет, и все это будет ложью, грубой и наивной, как раскраска вокзальной проститутки…»

– Опять задумалась? – донесся из шкафа голос Алеши. – Ну давай же, вперед! Ты ведь призналась, что все обдумала!

– О господи! – Лида зажала уши и гневно обернулась: – Не понукай меня, я не лошадь! И так плакать хочется!

В шкафу с грохотом обрушилась пустая вешалка. В тот же миг показалось покрасневшее лицо Алеши. Он выпрямился, отряхнул колени и подошел к жене. Та уставилась на пустой лист.

– Плакать? – раздельно произнес он. – Тебе так не хочется этим заниматься?

– Мне хочется… – тихо ответила она. – Но я боюсь. Я не могу написать первую строчку. Это для меня…

– Поставь-ка чайник, – неожиданно попросил муж. – И завари свежий чай, а то уже никакого вкуса не осталось.

Лида с готовностью ухватилась за эту отсрочку. Она и впрямь чувствовала себя как преступник, которому уже объявили смертный приговор, отклонили все апелляции, но так и не сказали, в чем будет заключаться казнь. «Зато я знаю, когда она состоится, – думала девушка, отворачивая кран и набирая воду в чайник. – Тридцать первого декабря».

Она зажгла газ, вылила старую заварку и, прохаживаясь по кухне, ожидала, когда закипит вода. Время от времени она останавливалась и глядела в окно. Оно выходило во двор, и смотреть там было особо не на что – разве на снег, медленно танцующий под колпаком зажженного фонаря. Но девушку завораживало это белое скольжение хлопьев и необыкновенная, глубокая тишина, которая установилась в квартире. «Наверное, тут очень толстые стены, – подумала она. – Дому лет пятьдесят, так что неудивительно…»

Не успела она удивиться тишине, как из коридора донесся какой-то легкий дробный звук – приглушенный и удивительно знакомый. Лида обернулась – в дверях никого. Она выглянула из кухни, но темный коридор оказался пуст. Прямо перед ней была запертая дверь третьей комнаты. Девушка машинально провела пальцем по филенке: «Да, пыли предостаточно. Вера Сергеевна и впрямь не утруждает себя уборкой. Что это был за звук? Вроде стрекота или…»

Все выяснилось, когда она внесла в комнату чайник с кипятком. Алеша с довольным видом поднимался из-за ее рабочего стола.

– Первый абзац я тебе написал, – сообщил он, отнимая у жены чайник и ласково подталкивая ее к окну. – Теперь, если дело не заладится, грех на мне.

– Ты написал? – воскликнула она. – Ты же не читал «Эдвина Друда»!

– Большое дело!

Девушка наклонилась над машинкой и прочла: «Жив или умер? Кто из друзей Эдвина еще продолжает задаваться этим вопросом? Найдется ли сердце, сохранившее его образ неприкосновенным? Иные сердца похожи на постоялые дворы – они всегда к услугам тех, кому вздумается в них поселиться, в них тепло и уютно, в очаге пылает жаркий огонь, и милая хозяйка уже торопится вам навстречу, перебирая ключи в корзиночке у пояса; но разве станет эта честная женщина плакать, проводив гостя за порог? Его забудут тотчас, как явится другой. Есть сердца, подобные зеркалам, – в них приятно подолгу глядеться (ибо кто из нас, признаться начистоту, не любит общества себя самого, будь мы даже не молоды, не богаты и не красивы?), но стоит отойти – и зеркало сразу о нас забывает. Нашлось ли в целом свете преданное сердце, в котором Эдвин остался жив?»

– Господи Боже! – вырвалось у изумленной читательницы.

– Плохо? – Алеша перечитывал текст через ее плечо. – Я что-то напорол?

– Господи… – повторила Лида, поворачиваясь к мужу и заглядывая ему в глаза. – Ты написал то… что нужно! И так, как нужно! Я бы сказала, что отрывок скорее похож на Теккерея – его язвительность, понимаешь? Диккенс вовсе не язвителен, желчи в нем нет. Но в общем, замечательно!

Автор был польщен. Он смотрел на лист бумаги со смешанным выражением удовольствия и деланной скромности – будто кот, которого ласково чешут за ухом, а тот притворяется, что ничего об этом не знает.

– Я старался не касаться сюжета, потому что знаю его только с твоих слов, – пояснил он, почти застенчиво отводя взгляд. – Написал только то, что думал… Не о твоем Эдвине Друде, а вообще… О людях. А стилизации у меня всегда получались.

– Да, стиль и впрямь верный, – тихо ответила Лида. – Но меня не это удивляет. Знаешь, я никогда не думала, что у тебя бывают такие мысли.

Он вскинул брови:

– То есть? Считала меня одноклеточным существом?

– Нет, конечно нет… – Она ласково положила руки ему на плечи. – Но ты всегда казался мне таким беспечным, счастливым… Счастливым непонятно отчего, даже в беде. И люди у тебя все, как послушаешь, тоже хорошие, а если плохие, то не по их вине. И вдруг – постоялый двор, зеркала! Такой горький образ, совсем не твой!

Алеша кривовато улыбнулся:

– Знаешь, в последнее время мне очень нелегко оставаться беспечным. Может, я больше узнал о людях.

– Но ты ведь не считаешь, что я тоже хозяйка гостиницы, которая…

Он ее поцеловал, и, закрывая глаза, Лида успела подумать, что у мужа тоже появилась скверная привычка – обрывать ее на полуслове.

* * *

Она проснулась посреди ночи и некоторое время упорно не открывала глаз, стараясь снова попасть в сон. Но ничего не получалось – дверь, ведущая туда, наглухо закрылась. Рядом тихо дышал Алеша. Девушка приподнялась на локте, осторожно села, по привычке стараясь не напороться на предательскую пружину. Улыбнулась в темноту – новая кровать никаких сюрпризов не преподносила. Встала, натянула халат, на ощупь отыскала тапочки. В батарее тихо шумела вода. «Наверное, это меня и разбудило, – подумала Лида. – Дали тепло. Теперь я не замерзну, сидя у окна».

Она подошла к столику, включила настольную лампу. Алеша спал как убитый – ему никогда не мешал ни свет, ни звуки. Девушка присела к столу и перечитала написанное мужем.

«Нашлось ли в целом свете преданное сердце, в котором Эдвин остался жив?» Она задумалась. В самом деле, любил ли кто-нибудь этого злосчастного юношу? Дядя? Его любовь была только ширмой, за которой он прятал бешеную ненависть. Невеста? Но та была ему только подругой, она не отдала ему ни руки, ни сердца. А любил ли кого-нибудь он сам?

Рядом с машинкой лежал потрепанный зеленый том из подписки Диккенса. Лида взяла его в библиотеке, но ей не нужно было перечитывать роман, чтобы вспомнить повороты сюжета. Она знала их давно, читала эту книгу несколько раз и могла бы рассказать сюжет, даже если бы ее разбудили среди ночи и устроили устный экзамен.

Обитатели маленького городка Клойстергэма – Эдвин Друд и Роза Буттон – были обручены в раннем детстве покойными родителями. Однако любви друг к другу они не испытывают – разве что дружескую привязанность. Эдвин, порывистый, довольно избалованный, но все-таки добрый юноша, очень любит и уважает своего дядю – Джона Джаспера, единственного родственника и покровителя. Тот же тайно его ненавидит, потому что давно питает страсть к Розе. Джаспер – канонический певчий собора и вместе с тем тайный курильщик опиума, посещает в Лондоне притон некоей старухи, торговки этим зельем, у которой, в свою очередь, есть свои тайные причины его ненавидеть. Он хочет заполучить Розу, но для этого ему нужно убить племянника. Все подготовлено – опиум (чтобы одурманить Эдвина и заманить на кладбище), черный шелковый шарф (чтобы задушить его), место упокоения (склеп, ключ от которого он заполучил обманным образом у пьяного каменщика Дёрдлса и, вероятно, успел сделать слепок, пока тот спал).

Тем временем в городке появляется интересная юная пара – близнецы Ландлессы (Елена и Невилл). Они приехали с Цейлона, где провели тяжелые годы под гнетом жестокого отчима. Пылкий, несдержанный Невилл немедленно влюбляется в невесту Эдвина и, видя, что тот с ней пренебрежительно равнодушен, оскорбляется за Розу и затевает ссору. Джасперу это только на руку – теперь у него есть, на кого свалить убийство племянника. Об этой ссоре с его подачи узнают многие, а он разжигает вражду молодых людей, внешне стараясь их помирить. Розу и Эдвина беспокоит их ложное положение жениха и невесты – ведь они друг друга не любят. Молодые люди объясняются друг другу в нелюбви и, посоветовавшись с опекуном девушки – умным и добросердечным мистером Грюджиусом, решают никогда не вступать в брак. Эдвин боится огорчить дядю этим известием, не ведая, что молчанием подписывает себе приговор. У него в кармане остается кольцо, которое Грюджиус передал ему для обручения с Розой, – поскольку свадьбе не бывать, Эдвин не надел его девушке на палец.

В канун Рождества Эдвин встречает на кладбище хозяйку лондонского притона. Он дает ей денег на покупку опиума, поскольку без него та плохо себя чувствует. Старуха сообщает ему, что приехала сюда кого-то искать, и роняет обмолвку, что горе тому, кого зовут Нэд, – этому человеку грозит страшная опасность. Эдвин неприятно потрясен, поскольку этим ласкательным именем зовет его один дядя, но, конечно, далек от мысли подозревать в чем-то человека, который безмерно его любит. Невилл Ландлесс готовится на следующий день выйти в пеший поход по Англии, чтобы ознакомиться с незнакомой страной. В сочельник молодые люди, по уговору, встречаются у Джаспера и заключают мир. Уходя от него, они решают взглянуть на реку – разыгралась буря, им интересно посмотреть, как бушует стихия. Той же ночью Эдвин Друд бесследно исчезает.

Невилла обвиняют в убийстве, но отпускают за недостатком улик. Тот уезжает в Лондон и находит покровительство мистера Грюджиуса. Сестра Невилла Елена остается в городке и мужественно сносит общественное порицание. В реке находят принадлежавшие Эдвину драгоценности – часы и булавку. Джаспер клянется найти и уничтожить убийцу. Грюджиус сообщает ему, что помолвка Эдвина и Розы была разорвана, и тот падает в обморок, узнав, что убийство было бессмысленно.

Через полгода после описанных событий в городке появляется таинственный незнакомец – Дик Дэчери. Он очень интересуется делом Эдвина и старается больше о нем разузнать. Каждую важную деталь, которую ему удается обнаружить, он отмечает меловой чертой на дверце шкафчика в своей комнате. Джаспер открывается Розе в любви, та в ужасе бежит в Лондон, к опекуну. Он давно следит за Джаспером и установил, что тот наведывается в Лондон – вероятно, с целью слежки за Невиллом. Джаспер снова посещает притон старухи, на сей раз в бреду он проговаривается, что уже совершил то, что всегда видел в своих видениях. Старуха, по каким-то своим причинам, очень внимательно выслушивает это, и даже едет за Джаспером в Клойстергэм. Там ее встречает Дэчери и узнает от нее, что она встретила Эдвина в сочельник на кладбище. Дэчери так же видит, как та издали грозит кулаком Джасперу, поющему в соборе на богослужении. Это настолько впечатляет Дэчери, что, вернувшись домой, он проводит мелом на дверце самую длинную и толстую меловую черту.

На этом роман, доведенный ровно до середины, обрывается.

«И единственное, в чем никаких сомнений быть не может, так это в том, что убийца – Джаспер. – Лида сидела, глядя на полупустую страницу. – Дальше – белое пятно. Каждый, кто пытался дописать роман, дописывал его по-своему. Вот вам и задача – причем все персонажи уже введены, нужно обходиться тем, что есть. А если не все? Если должен был появиться кто-то еще, без кого разгадка немыслима? Тогда ‘‘Тайна Эдвина Друда’’ никогда не будет раскрыта. Потому что можно составить бесконечное число вариантов на основе того, что уже известно, но нельзя выдумать за Диккенса новый персонаж. За такое голову надо отрубать».

«Да? – возразила она себе через минуту, слушая вой ветра за дрожащим стеклом и шум воды в батарее. – А чем собираешься заняться ты сама? Ищещь себе оправдания – да я только попробую, я ничего не испорчу, я люблю Диккенса, мне самой интересно, что и как случилось с Эдвином Друдом… Потому что, вне всяких сомнений, все прошло не так гладко, как задумал Джаспер, – иначе его бы никогда не изобличили. А его должны изобличить – Диккенс никогда не оставляет зло безнаказанным. Не в его это духе!»

Ее мысли незаметно тронулись в ином направлении. Девушка сидела, хмуро сдвинув брови, пожевывая нижнюю губу, и сердито смотрела на машинку с заправленным листом. «Джаспер поклялся найти и уничтожить того, кто убил племянника. Ну, Иуда… То есть себя самого? Его обязательно изобличат, и что тогда? Суд? Петля? Нет, он не таков, он не дастся. Это сильный, смелый характер. Я уверена, что развязка будет происходить в том склепе, где он спрятал племянника, – на месте преступления. Его изобличат, и он бросится бежать, поднимется на башню собора, куда уже ходил с Дёрдлсом… И бросится оттуда вниз, на камни. Как Клод Фролло в ‘‘Соборе Парижской Богоматери’’. Только того столкнули…»

– Господи, который час?!

Она так и подскочила, услышав голос мужа. Тот сидел в постели и испуганно смотрел на нее.

– Рано еще, спи, – шепотом ответила она.

– Ты работаешь?

– Думаю.

Алеша блаженно откинулся на подушку, полежал, глядя в потолок, а потом торжественно высказал пожелание своей супруге – не сойти с ума на почве «Эдвина Друда».

– И вообще, я уже начинаю тебя ревновать к этому парню, – заметил он. – Ты все время думаешь о нем.

Лида тихонько засмеялась:

– И совершенно напрасно ревнуешь! Знаешь, почему? Вы с ним немного похожи. То есть так я думала, пока ты не написал про зеркала и постоялые дворы. Эдвин бы до такого не додумался. Разве что после воскрешения?

Алеша что-то недовольно заворчал, пряча голову под одеялом.

– Что? – переспросила жена.

– Я говорю, – на свет показались растрепанные волосы и сонные глаза, – говорю, что Эдвин твой мне совсем не нравится. Если на то пошло, я больше симпатизирую его дяде.

– Джасперу? – изумилась она. – Ему-то за что?

И тут муж удивил ее второй раз за эту ночь. Алеша очень серьезно заявил, что тому по крайней мере было известно, что такое настоящая любовь.

– Роза дурочка, что не оценила его! Такие смазливые девчонки всегда влюбляются не в того, в кого нужно, – закончил он свою мысль и снова исчез.

Лида с минуту ждала продолжения, а потом погасила лампу и еще немного посидела в темноте, прежде чем вернуться в постель.

Не бывает ни надежно запертых дверей, ни вечных тайн. Их раскрытие – всегда только вопрос времени.

Глава 3

– Ты узнала насчет комнаты? – громким шепотом осведомилась Света.

Девушки сидели в конце аудитории, у окна. Это были их постоянные места, и хотя любой студент мог, теоретически, сесть где ему угодно, занимать чужое место было как-то не принято. На этой позиции подруги продержались четыре года и никому не собирались ее сдавать накануне выпуска. Место было очень удобным – можно открыто выспаться посреди лекции, спрятавшись за спинами сидящих впереди. Можно шептаться, читать посторонние книги, даже пить из-под парты пиво – что Света и проделывала неоднократно. Лида не любила этот напиток, но зато часто не высыпалась дома и потому тоже ценила заднюю парту.

– Комната есть, но она не сдается, – таким же шепотом ответила она.

– Ты точно узнала?

– Говорю тебе, хозяйка сдает только одну комнату.

– Жаль, – протянула Света, складывая на столе руки и устало опуская на них чернокудрую голову. – Я так на это рассчитывала!

– Не понимаю, чего ты хочешь? – Лида заговорила тише, чтобы не привлекать внимания преподавателя, который уже начинал нервно посматривать в их сторону.

Шла лекция по эстетике, и высокий, корректный мужчина с приятным, но странно застывшим лицом изъяснялся так витиевато и научно, что девушка не понимала ни слова. Она уже сдавала ему экзамены и хорошо знала, что его мягкая, доброжелательная манера вести лекцию не имеет ничего общего с той беспощадностью, с которой он принимал экзамены. Он помнил все – прогулы, разговоры на лекциях, глупые вопросы, бессмысленные взгляды… Поэтому сердить его Лиде вовсе не улыбалось.

– У тебя же есть своя комната, – еле слышно шептала Лида, не отводя взгляда от кафедры, усиленно изображая внимание и понимание. – Зачем что-то снимать?

– Ты и не поймешь, – отрывисто бросила Света и, опершись на сложенные под подбородком ладони, принялась поедать взглядом доцента.

Тот говорил так плавно и гладко, что поневоле наводил сонную одурь. «Будто по покойнику читает», – выразился один из студентов. Кто-то из студентов купил написанный им учебник по эстетике и, принеся в институт, убедительно доказал, что преподаватель слово в слово цитирует самого себя, не отклоняясь ни на одну запятую. Лекция равнялась главе с такой изумительной точностью, что высказали версию: этот человек – биоробот с магнитофонной записью внутри. После чего все разорились на покупку учебников и перестали писать конспекты. Теперь на лекциях по эстетике можно было видеть, как студенты отслеживают речь по печатному тексту и иногда восхищенно фыркают, пожимая плечами. Сам преподаватель, замечая это, начинал нервничать и зачастую сбивался. Это всех несказанно веселило.

– Интересно, как он говорит с женой? – неожиданно громко спросила Света, не отводя взгляда от кафедры. – Тоже по конспекту?

Преподаватель услышал и на миг запнулся, поднял глаза. Света улыбалась ему своей странной, нервной и будто выжидающей улыбкой. Потом скучающе отвела взгляд и опустила голову на парту, собираясь вздремнуть.

Через несколько минут Лиду тоже стало клонить ко сну, но она изо всех сил пыталась удержать глаза открытыми. Аудитория расплывалась, знакомые затылки превращались в смутные пятна, голос лектора то приближался, сверлом вонзаясь в уши, то замирал вдалеке. «Чего это я не пойму? – Она пыталась отвлечься, вырваться из туманной дымки. – Как я могу ее не понять, если и сама всеми силами пыталась вырваться из дома? Но москвичам, конечно, сложнее это сделать. Куда рвется провинциал? В Москву. Куда рвется москвич? Разве что в Америку. А уж бедному американцу и вовсе бежать некуда».

Она тряхнула головой, и картина на миг обрела резкость. Доцент в это время старательно отображал на доске схему эстетических представлений человека, больше похожую на прилавок с гигантскими огурцами. Лида вытаращила глаза и тут же отказалась от попыток что-то понять.

«Светка считает, что несчастна. Знала бы она, что такое настоящие неприятности, а то… Ну что за беда – отец поворчал? Зато потом купил машину, или дал денег на шикарную шубу, или купил путевку в Европу. Она одета лучше всех на курсе, каждый день приходит в чем-то новом. И куда потом девает вещи? Правда, на ней все неважно смотрится, фигура подвела…»

Светлана в свои двадцать три года и впрямь не могла называться красавицей. Ее не считали даже симпатичной – широкие, мужские плечи, похожее на вареную картофелину смугло-серое лицо, хрящеватый нос весьма странной формы. От переносицы до середины его можно было назвать красивым, даже классическим. Тут бы ему и остановиться, но нос, как будто поразмыслив, решил расти дальше и превратился в мясистый, бесформенный трамплин. Узкие сухие губы были сложены кривовато, отчего казалось, будто Света вечно над чем-то издевается. Хороши были только большие серые глаза и пышные черные волосы, тяжелые и шелковистые.

«И с такой внешностью у нее нет никаких комплексов, ни единого! – думала Лида, опуская глаза и разглядывая изрезанный стол. – Это все деньги, дорогие тряпки, состоятельная семья. Зачем ей красота, если есть все остальное? Рассказывает, что у нее бывают стычки с матерью, но я же сама видела – та ее побаивается!»

Часто бывая дома у Соколовой, Лида давно перезнакомилась со всеми членами семьи. Отца Светы она видела лишь однажды – тот бо´льшую часть времени проводил в разъездах, хлопоча о закупках для своих магазинов одежды. У него было настолько непримечательное лицо, тоже слегка похожее на картофелину, что Лида его тут же забыла. Зато мать показалась ей настоящей красавицей. Это была медлительная пышногрудая женщина, очень моложавая, невозмутимо спокойная. Но ни ее белая тонкая кожа, ни изящные руки, ни медно-рыжие волосы – ничто не отразилось в детях. Света смотрела на нее с каким-то неуловимым презрением и как-то раз при гостье накричала на мать, возмущаясь тем, что та не вычистила ей черные сапоги. Изволь теперь ходить в коричневых!

– Весь день сидит дома и ни черта не делает, – возмущалась Света, утащив Лиду в комнату и заперев дверь на задвижку. – Ее даже и просить не стоит – все мимо ушей пропускает. Только бы смотреть телевизор и трепаться по телефону. Хоть бы она любовника завела, что ли!

Лида была в ужасе:

– С ума сошла? Ты этого хочешь?

– Дождешься от нее, от вареной рыбы! Она совершенно бездушная, ей ничего не нужно! – продолжала возмущаться подруга. – Ты не представляешь, какая она подлая, как тянет папины деньги! И куда их девает, хотелось бы знать? Ведь никуда не ходит!

– Но как ты можешь с ней говорить…

– Она это заслужила!

В дверь постучали, и все тот же тягучий, в самом деле вызывающий раздражение своей бесчувственностью, голос сообщил, что черные сапоги вычищены. Света усмехнулась, глядя на испуганную подругу:

– Вот так с ней надо! Сейчас еще раз наору – и будет обед.

– Лучше не нужно, я не голодна!

Лида быстро собралась и ушла. Сцена произвела на нее очень тягостное впечатление. Она не могла понять, как Света решается на такое обращение с матерью? Будь та закоренелой преступницей, последней дрянью, жестокой стервой – такое обращение все равно немыслимо! «Она кричит на нее, как на горничную, а та смотрит на нее, как на пустое место, будто ее не оскорбили, будто вообще ничего не произошло! Как они друг друга ненавидят!»

И в самом деле Света как-то призналась, что отношения с матерью у нее «взаимно ужасные».

– Я видела, тебе в последний раз было неприятно, – сказала она. – У тебя все было на лице написано – дескать, как можно, какой ужас, падение нравов… Но знаешь, что я тебе скажу? Она первая стала меня изводить. Я бы никогда с ней так не обращалась, если бы она не начала сама. – Девушка говорила сбивчиво, явно волнуясь: – Я у нее всегда была козлом отпущения, с самого детства. То не так, это плохо, я сама плохая, чего она мне только не говорила! И всегда жаловалась отцу, если не могла со мной справиться, а тот меня порол. Весело? Она не любит меня и никогда не любила.

– Но почему? – только и сумела вымолвить Лида. И тут же устыдилась глупости своего вопроса. В самом деле, почему одних детей родители боготворят, а других (хотя упоминать об этом не принято) – ненавидят? Почему их стараются не замечать, не хвалить, поскорее сбыть с рук, убрать с глаз долой?

«Когда речь идет о любви, слово ‘‘почему’’ вообще употреблять не стоит», – думала она сейчас, рассматривая странную схему на доске. Лектор и сам смотрел на свое творение с каким-то недоверчивым удивлением. Казалось, он на миг выпал из реальности, усыпленный звуком собственного голоса. В аудитории было так тихо, что она казалась пустой. Однако пауза была недолгой – поймав нить своих бесконечных рассуждений, лектор снова заговорил. Поднявшиеся было головы снова стали сонно опускаться.

«Конечно, ее семью счастливой не назовешь», – продолжала размышлять Лида, искоса наблюдая за подругой. Та, казалось, спала, спрятав лицо в сгибе локтя. Пестрая кофточка туго натянулась на широкой спине, маленькие золотые часики на запястье тикали громко и отчетливо. До конца лекции оставалось полчаса. «Но раз так, почему она давно оттуда не ушла? Ведь мы с Алешей как-то устроились, хотя нам никто не помогал. А у нее всегда есть деньги. В конце концов могла бы продать машину – на это можно несколько лет снимать комнату, такую, как наша. Но нет, никогда она не уйдет из дома – все это только пустые разговоры. Она слишком привыкла к комфорту, к покою, к возможности уединиться. А потом, хотя она сердится, что мать не занимается хозяйством, но сама-то и вовсе ничего не делает! Та ей даже обувь чистит! Стирает ее вещи, гладит, убирает ее комнату. Я уверена, что Светка ни разу в жизни не мыла посуду. Она не сможет жить отдельно, это ей не понравится. Ну разве что наймет служанку…»

Ей в голову пришла одна догадка – не слишком приятная, но, скорее всего, верная. Лида грустно покосилась на подругу и отвернулась к окну. Она сильно подозревала, что та захотела снять комнату с ними рядом, чтобы Лида ей прислуживала. «Не знаю как, но она бы в конце концов это устроила. Незаметно, день за днем. Я бы делала для нее все, что делает сейчас ее мать. Нет, Светочка, на это я не согласна! Даже если бы ты мне платила, я бы не стала чистить твои сапоги!»

Сегодня ей казалось, что лекции тянутся бесконечно. Их было пять, а потом еще спецкурс по истории искусства.

– Сбежим? – предложила Света после пятой пары. – Иван Иванович и так поставит зачет. Душевный человек, все бы такие были!

Как раз в это время Иван Иванович, высокий, вальяжный брюнет с локонами до плеч, смутно похожий на Теофиля Готье, плавно прошествовал мимо девушек, приветствовав их куртуазным полупоклоном. Лида вздохнула:

– Все, он нас видел.

– Ну и пусть, – настаивала Света. – Ты же знаешь, он не вредный. Поехали ко мне, я хочу сделать вам подарок к новоселью.

– Потом сделаешь, пошли! Нам же ему экзамены сдавать!

Она подошла к дверям аудитории и прислушалась. Лекция уже началась – как всегда, весьма своеобразно. Бархатный голос неторопливо вещал:

– Друзья мои… Вчера вечером я сидел в своей гостиной, в кресле рококо, обитом атласом узора «шинуазери»… Что значит, мои дорогие друзья, «в китайском стиле», который был очень популярен в эпоху рококо. И только я собрался выпить чаю и только взял чашечку саксонского фарфора, расписанную бабочками… Как вдруг меня потряс ужасный грохот за окном. Я выглянул и увидел внизу четверых санкюлотов в оранжевых жилетах. Они ломали отбойными молотками асфальт под моими окнами… Друзья мои, я вас уверяю – они сами попадут в яму, которую вырыли!

Лида с трудом сдерживала смех и выжидала момент, чтобы войти, не перебив оратора. Сзади стояла недовольная подруга.

– Ну что там делать? Иван Иваныч опять покажет какие-то картинки или свернет на Жюля Барбе Д'Оревильи! Пошли! Он все равно терпеть не может, когда кто-то врывается среди лекции!

Лида сдалась, девушки вышли во двор и уселись в машину. Зеленый «Рено» давно уже намозолил глаза преподавателям, ставившим машину тут же, под окнами. Свете даже сделали замечание в деканате, на что она притворно удивилась:

– То есть стоянка только для преподавателей? Вот не знала! Где же это написано, интересно? Я тоже имею право ставить там машину!

И с ней, как всегда, никто не стал препираться.

По дороге Света оживленно болтала, передавая какие-то запутанные институтские сплетни, которые были Лиде не очень интересны. И вдруг фыркнула:

– Знаешь, когда ты сошлась с Алешей, мы все гадали – поженитесь вы или он уедет к себе домой с дипломом, но без тебя. Вышло ни то ни се.

Лида взглянула на нее с обидой:

– Почему это? Мы все равно, что женаты.

– Все равно – не считается, – тем же небрежным тоном возразила подруга. – Вам нужно пожениться по-настоящему. Что вы тянете? Или он не желает?

– Да мы оба как-то не рвемся в ЗАГС, – холодно ответила Лида. Она уже успела пожалеть о своей мягкотелости и об этой поездке. «Лучше бы я слушала, как милый Иван Иванович рассказывает о японских гравюрах шестнадцатого века, – подумала она. – Или о рококо, или… Да что угодно лучше, чем эта ее привычка лезть в чужую душу!»

– Странные вы, ребята. – Света быстро облизала губы и попыталась пойти на обгон. У нее ничего не вышло, и она коротко выругалась. – Если люди живут вместе пять лет безо всякой свадьбы, это значит, что они уже никогда не поженятся. Знаешь, как к такому привыкают? Особенно мужики. Им это очень удобно – потом ни раздела имущества, ни алиментов!

– Откуда ты столько знаешь о мужиках? – не выдержала и съязвила ее жертва. – Можно подумать – пять раз разводилась!

Света расхохоталась:

– А я как раз и планирую пять раз выйти замуж. С первого раза никогда ничего хорошего не выходит.

Лида не стала с ней спорить. Обида прошла, и в душе она немного потешалась над самоуверенной подругой, безоговорочно убежденной, что отыщется не меньше пяти претендентов на ее руку. «Хоть бы одного сперва нашла, – думала Лида. – С тех пор, как я ее знаю, еще ни один парень не позарился».

Тем временем они приехали – Света, несмотря на небольшой стаж, ловко вела машину и умело избегала пробок, пользуясь объездными путями. Высокий дом-башня из желтого кирпича находился в глубине заснеженного двора. В подъезде с ними поздоровалась консьержка. Сухонькая старушка, как всегда, кипятила чайник, укрывшись в своей тесной конурке, подходящей ей по размеру, как панцирь подходит черепахе. Сколько раз Лида ее видела – столько та и возилась с чайником. Казалось, эта несложная обязанность поглощает все внимание старушки, но тем не менее она умудрялась замечать кое-что еще. Девушка вспомнила, какой основательный допрос был ей учинен, когда она явилась сюда впервые, на день рождения к Свете.

– Дома, надеюсь, никого, – пробормотала Света, пока поднимался лифт. – Мадам поехала смотреть очередную шубу. Вот именно смотреть – она будет на нее пялиться, как в телевизор, пока ее не стукнуть по затылку! Папа в Милане, а Серега где-то шляется третий день.

– Да, я тоже надеюсь, – несколько невпопад ответила Лида. Но подруга прекрасно ее поняла и ответила быстрым, пронзительным взглядом.

Квартира была пуста. Света, не снимая высоких щегольских сапог, направилась на кухню и вытащила из шкафа бутылку вина. Лида развела руками:

– По какому поводу? Мне сегодня еще работать.

– Эдвин Друд? – подмигнула та. – Вот давай за него и выпьем.

В конце концов она опять настояла на своем и усадила подругу за стол. Лида сама нарезала сыр, разложила на тарелке ветчину, отыскала хлеб. Хозяйка ограничилась тем, что распечатала два пакетика фисташек и немедленно взялась их щелкать. Попутно она наливала вино и умудрялась время от времени затягиваться сигаретой. Вокруг нее по обыкновению сразу показался мусор – пепел, скорлупки, капли вина, но Света ничего этого не замечала. «Даже если ее мать бездельница, то убирать ей все равно приходится немало», – подумала Лида и подняла бокал:

– Что ж, за Эдвина Друда!

– Правильно, за него! – Света жадно выпила и снова наполнила свой бокал. – Кстати, по какому поводу мы пьем? За здравие или за упокой? Он у тебя воскреснет?

– Думаю, да, – последовал осторожный ответ.

– Я в тебе не ошиблась, – заметила хозяйка, звонко разгрызая фисташку. – Ты слишком добрая, чтобы оставить его в могиле. Но тебе нелегко будет это доказать!

– У меня есть одна идея, – скромно возразила Лида. – По-моему, никто из последователей и критиков еще до нее не додумался. Я могу доказать, что у Эдвина была физическая возможность остаться в живых!

Света подставила тарелку и смела в нее скорлупу от фисташек. Разлила по стаканам остатки вина. Она всегда пила охотно, почти жадно, но пьяной Лида ни разу ее не видела. Просто та становилась более резкой, агрессивной в движениях и, случалось, была не прочь поссориться. В такие моменты Лида старалась уйти, но сейчас ей это не удалось.

– Любопытно… – Света подняла стакан и рассмотрела на свет красное вино. – Как это он мог остаться в живых? От его дядюшки было не так-то просто улизнуть, знаешь ли. Сперва он опоил племянника вином с опиумом, потом, по всей видимости, задушил шарфом, затем опустил в чужой склеп, засыпал негашеной известью, чтобы она разъела тело до неузнаваемости, и наконец, накрыл плитой. Я ничего не упустила?

– Ты здорово помнишь роман, – улыбнулась Лида. – Мы ведь как-то обсуждали его на семинаре, и ты знала его лучше всех. Многие вообще не читали.

– Так объясни мне, милая, – перебила Света, – как при таких условиях бедный молодой человек мог уцелеть и спастись? А его дядюшка провернул все до мелочей, иначе на другой день не был бы так убежден, что Эдвин мертв!

– У меня есть версия, – упорно и уклончиво повторила Лида. – Собственная. Мне бы пока не хотелось ничего объяснять.

– Ну пожалуйста. – Света все еще улыбалась, но ее прозрачные серые глаза неожиданно стали жесткими и будто выцвели. Такие глаза Лида уже видела у подруги, и не раз. Стоило отказать Свете в том, чего ей очень хотелось, и…

Девушка вздохнула:

– Ну ладно. Ты ведь помнишь, когда именно дядя убивает Эдвина?

– В сочельник, – моментально ответила та.

– То есть в Рождество! В ту ночь, когда родился Христос. А что случилось с Христом после того, как его распяли? Он воскрес. Вот и Эдвин тоже воскреснет. Диккенс обещал, что в этом романе ни одна деталь не будет случайной, а такую деталь, как дата смерти, нельзя считать незначительной. Эдвин Друд жив.

Света, не отрываясь, смотрела на подругу, и ее глаза мало-помалу приобретали обычное выражение. Наконец она глубоко вздохнула, осушила бокал и добродушно рассмеялась:

– Вот не знала, что ты так набожна. И это все твои аргументы?

– Почти. Остальное узнаешь, когда прочтешь продолжение романа в моем исполнении.

– Ты все-таки начала?

– Вчера. – Лида решительно встала. – Ну все, мне пора, нужно приготовить голубцы на ужин.

Света ее не удерживала. Она выглядела задумчивой и едва не забыла про обещанный к новоселью подарок. Она догнала подругу уже у лифта и успела сунуть ей довольно тяжелую картонную коробку:

– Бери, пригодится.

Двери с грохотом захлопнулись, и лифт поплыл вниз. Старуха консьержка наслаждалась в своей каморке свежезаваренным чаем и едва подняла глаза на уходящую гостью.

Подарок Лида рассмотрела уже под козырьком подъезда. В коробке, разгороженной изнутри картонными пластинами, стояло пять бокалов розового стекла. Лиде не нужно было их вынимать, чтобы убедиться – на бокалах вырезан узор из розовых гирлянд. Шестая ячейка пустовала, и девушка очень хорошо помнила, кем и при каких обстоятельствах был разбит недостающий бокал.

– Вот язва, – тихо сказала она, закрывая коробку. – Пойти бы сейчас наверх и грохнуть этот подарочек об ее дверь!

Но, помедлив минуту, она передумала. Дело было в том, что, скитаясь по съемным квартирам, молодые люди так и не обзавелись необходимой посудой. У них было всего несколько дешевых тарелок, алюминиевые ложки-вилки, позаимствованные из институтской столовой, пара кастрюль и три чашки (третья – для гостей). Бокалов не было вовсе. Лида закрыла коробку и заспешила к автобусной остановке. Теперь она жила в одном районе со Светой и до дома добралась за полчаса.

* * *

Она и думать не думала, что эти бокалы еще целы. В квартире родителей Светы пол на кухне был выложен мраморной плиткой, так что любой оброненный предмет из стекла или фарфора разлетался в пыль. «Мне просто хотелось думать, что они разбиты. – Лида ехала в переполненном автобусе, осторожно прижимая к груди коробку и одновременно стараясь удержать на плече сползавший ремень сумки. – Мне было бы приятней, если бы эти розовые стаканчики исчезли все до одного».

Когда она заканчивала первый курс, Света пригласила ее на день рождения. Той исполнялось девятнадцать – эту дату Лида услышала с недоумением, она полагала, что сокурсница куда старше.

– Да, я так старо выгляжу, – усмехнулась Света, что-то разглядев во взгляде подруги. – Повезло с типом кожи. Ну, так ты придешь?

Лида торопливо пообещала прийти, и ее не остановило даже то, что приглашена она была без Алеши.

– Ты моя подруга, – бесцеремонно заявила именинница. – А он мне никто.

И в самом деле между Светой и Алексеем теплых отношений так и не установилось. Это было удивительно, ведь парень так легко сходился с людьми, мог общаться практически с кем угодно. Но вот в присутствии Светы он разом замыкался, в разговоры не вступал и чересчур заметно давал понять, что та ему неинтересна. Лида ругала его за это, но муж отмахивался:

– Брось, мне стараться ни к чему!

– Мне тоже ни к чему, я и не стараюсь! Она просто моя подруга!

– Вот и дружи с ней, а меня не трогай. Она мне не нравится. Слишком уж много о себе воображает.

Тут Лида была вынуждена с ним согласиться, правда про себя. Она давно заметила, какого высокого мнения о себе ее новая приятельница, но отвергнуть ее дружбу не могла – она и так почти никого не знала в Москве. Света сразу после поступления в институт взяла маленькую девушку с застенчивым взглядом под свое крыло. И Лиде стало намного легче, у нее пропало чувство, что она никому не нужна и не интересна. Ей даже почти нравился откровенный, слегка циничный взгляд на вещи, которым щеголяла Света, ее раскованные манеры и острый язычок. Все это почему-то привлекало и успокаивало.

Девушка купила подарок из присланных мамой денег – самую дорогую перьевую ручку, какую только могла себе позволить. Это был немыслимый расход, на такие деньги она могла бы приобрести пару туфель… Но ударить в грязь лицом почему-то очень не хотелось. Однако Света подарка не оценила. Повертела в руках футлярчик, поглядела на золотые блики матового металла и с милой улыбкой поблагодарила:

– Это не настоящий «паркер», а корейская подделка, но все равно спасибо.

Лиде удалось скрыть, как больно это ее ударило. «Она страшно избалована, и, конечно, вещами ее не удивишь. Тут нужно было дарить ‘‘Кадиллак’’».

Она не знала почти никого из приглашенных гостей. Света ни с кем не подружилась в институте, там она держалась особняком и всюду таскала за собой маленькую подружку, как будто ее общества было совершенно достаточно. Из-за этого Лида и сама завела очень мало знакомств среди сокурсников и сейчас очень об этом жалела. Но тогда, на первом курсе, она еще ни о чем подобном не думала. Ей просто жаль было напрасно выброшенных денег, и она слегка стеснялась своих дешевых джинсов.

Родители отсутствовали, хотя роскошно сервированный стол говорил о том, что «мамаша-бездельница» все-таки потрудилась. Гости были разодеты кто во что горазд. Многие пришли парами и теперь отрешенно танцевали в гостиной. Света пронеслась из кухни в столовую, поставила между приборами несколько бутылок вина и совершенно неожиданно скисла.

– Ненавижу я эти праздники, – хмуро сказала она. – Каждый раз пытаюсь повеселиться и каждый раз обламываюсь.

– Почему? – пожалела ее Лида. – По-моему, все идет хорошо.

– Да что хорошего, – та с ненавистью посмотрела в открытую дверь гостиной, где колыхалась обнявшаяся парочка, – пришли пожрать на халяву, напиться дорогого вина и виски… А на меня им плевать.

И тут она сказала то, что надолго привязало к ней подругу, будто вбило гвоздь в их непрочные еще отношения. Всякий раз, когда Лида обижалась и всерьез решала освободиться от этой тягостной дружбы, эта фраза вспоминалась ей и останавливала от решительного шага. Нельзя бросить человека, который однажды сказал тебе такое…

– Только ты и любишь меня ради меня самой, – произнесла Света, все еще глядя в сторону. – Больше никто.

Девушка не нашлась с ответом. Любит ли она Светлану? Любит! Неужели? Та вызывает у нее интерес, иногда восхищение, а зачастую и потаенную жалость. Но любовь?

– Не занимай телефон! – крикнула Света, как будто забыв о том, что только что говорила. – Положи трубку, я жду звонка.

Молодой черноволосый парень, утонувший в кожаном кресле, не обратил на нее никакого внимания. Он снова принялся нажимать кнопки, поднес к уху трубку и, прикрыв глаза, ждал ответа.

– Сергей, я говорю серьезно! – уже истерично продолжала Света. – Я жду звонка!

– Напрасно ждешь. – Тот нажал на сброс, повесил трубку и впервые повернулся. Лида увидела вытянутое смуглое лицо с глубоко посаженными серыми глазами, взлохмаченные волосы и кривоватую улыбку, которая сразу убедила ее, что это какой-то родственник Светы. Та развеяла ее сомнения:

– Мой брат – редкостный придурок.

– О боже, – меланхолично произнес он, продолжая смотреть на Лиду. – Сестренка, ты всегда такая милая, просто слов нет. Давай садиться, я умираю с голоду.

За столом выяснилось кое-что еще. На самом деле, сегодня праздновалось сразу два дня рождения – Сергей и Света оказались двойняшками. Лида смутилась:

– Я не знала, не захватила подарка… Почему ты мне не сказала?

– Еще подарки ему дарить, – отшутилась та, раскладывая по тарелкам отбивные. – Обойдется.

Сергей, казалось, ни на что не обижался или пропускал ее уколы мимо ушей. Он сидел напротив Лиды, не сводя с нее глаз, изредка улыбался и почти ничего не ел. Зато пил с пугающей жадностью – девушка в ужасе предположила, что остаток вечера он проведет, запершись в уборной. Но ничего подобного не случилось. Просто серые глаза как-то выцвели и лишились глубины, улыбка застыла, будто хозяин забыл ее убрать с губ, а движения стали вялыми и расслабленными.

Прикончив угощение, открыли бутылку виски, приготовили коктейль и снова танцевали. Лида от приглашений отказывалась. Приглашали ее два раза – и оба раза Сергей.

– Это потому, что я выпил? – шепотом осведомился он.

Они сидели на маленьком двухместном диванчике, и бедро Лиды волей-неволей оказалось прижатым к его ноге. Отодвигаться было некуда, а встать неловко. Она пыталась шутить, но у нее ничего не получалось. Этот взгляд – удивительно упорный, но при этом ничего не выражающий, начинал ее пугать. Он завораживал, лишая воли, как будто она столкнулась в глухом лесу с диким зверем, который пока еще только смотрит, не делая попытки напасть, но мало ли что взбредет ему на ум в следующий миг? «Да это же мальчишка, сопляк, – говорила она себе. – Я на два года старше. Когда я перестану бояться собственной тени? Нужно встать, найти Светку и попрощаться. Поздно, мне пора ехать. Алеша сейчас один…»

– Я не пьян, уверяю. – Ей показалось, что от его ноги исходит жар, как от протопленной батареи. – И я люблю танцевать. Ты ее институтская подруга?

– Да. Мне пора.

Лида сделала попытку встать, но он неожиданно удержал ее за руку. Узловатые длинные пальцы оказались твердыми, как железо, и Лида от неожиданности рванулась. Бесполезно – запястье заныло, будто на нем зажимали тиски, а он все смотрел ей в лицо со своей застывшей улыбкой:

– Подожди, куда ты собралась? Еще рано, останься.

– Пусти, – страшным шепотом ответила она и снова рванулась.

Сергей начал смеяться, и тут, глядя ему в глаза, она в ужасе поняла, что парень вовсе не пьян. Он…

– Ты мне безумно нравишься, – заплетающимся языком проговорил он. – Такая лапочка! Все будет замечательно, я обещаю.

– Пусти!

Еще один рывок – такой же бесполезный. Он держал ее и стыло улыбался. Его лицо стремительно менялось – теперь оно принадлежало скорее зрелому, опытному мужчине, чем девятнадцатилетнему парню. И оно внушало Лиде острое отвращение, когда Сергей заявил:

– Ты же видишь, все ушли, чтобы нас не беспокоить. Все уже всё поняли, кроме тебя. Кончай ломаться!

И действительно, до Лиды впервые дошло, что в столовой, кроме них, никого нет. За прикрытой дверью звучала музыка, кто-то смеялся, стучали каблуки танцующих девушек. С кухни тянулись тяжелые волны сигаретного дыма. А здесь они были одни…

– Пусти, – в последний раз прошептала она и неожиданно почувствовала такой страшный прилив ненависти, что как будто вышла на миг из собственного тела. Оно стало легким, неудобным и совершенно чужим. Это не ее, Лиду, сейчас держали за руку, а какую-то робкую дурочку, которая и голоса не смеет поднять, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Нет, эта девочка, попавшая в западню, – не она. А она…

Дальнейшее произошло как во сне. Лида рванулась в последний раз, подтягиваясь к столу, свободной рукой схватила розовый бокал, на дне которого еще колыхались остатки виски, и с силой обрушила его на лицо Сергея. Тот странно захрипел и, вскочив, зажал лицо ладонями. Между сомкнутыми пальцами тут же показалась кровь.

– А-ах ты… – глухо протянул он.

Лида бросилась вон из квартиры, едва не позабыв сумку.

На другой день она с трепетом ждала встречи с подругой, предчувствуя обиду, скандал, а то и что похуже. Но Света, как всегда, слегка опоздав и усаживаясь на заднюю парту, тут же шепотом сообщила, чтобы та не переживала.

– Врезала ты ему прилично, но все обошлось, – сказала она. – Глаза целы, и нос не сломан. Бокал вот разбился, а жалко. Они у нас уже сто лет, и все шесть были до сих пор целы.

– Прости, – шепотом ответила Лида, сгорая от стыда.

– Ничего, нужно же когда-то начинать их бить.

– Я о твоем брате.

Света улыбнулась:

– Вот кого мне ни капельки не жалко! Ему наложили два шва на левую щеку, тем и кончилось. В общем, ты все-таки сделала мне классный подарок ко дню рождения!

– Шутишь?!

– Ничуть. – И, отворачиваясь к доске, девушка еле слышно промолвила: – Даже если бы ты его убила, я бы ни слова не сказала.

Подарки, которые нам дарят, – это только представление дарителей о нас самих.

Глава 4

Муж ничего не знал об этой истории, и поэтому бокалы ему понравились. Правда, Алешу слегка покоробило то, что комплект был неполным.

– Я бы на твоем месте обиделся, – сказал он. – Что это за подарок – на тебе, Боже, что мне негоже?

– Дело в том, что шестой бокал разбила я сама, – пояснила Лида, торопливо переодеваясь и судорожно заглядывая в холодильник. – О, купил фарш, молодец. И капуста отличная! Немного риса у меня еще осталось… Наверное, все получится, жалко только, что Марья Ивановна зажала кастрюлю!

– Ну, если ты сама разбила бокал – тогда ладно. – Муж помог отнести продукты на кухню. – Я еще пива купил. А Вера была сегодня совершенно пьяна! Теперь я даже не сомневаюсь, что она алкоголичка.

Девушка испуганно выглянула в коридор и, вернувшись в кухню, отчитала мужа страшным шепотом:

– Нам-то какое дело, пьет она или нет? – Она открыла воду и принялась «раздевать» большой кочан капусты. – Главное, чтобы денег на водку не просила, а на такую она вроде не похожа.

– Да, но мне все равно как-то не по себе, – оправдывался Алеша. – Как представлю, что она тихонько сидит за стенкой, совсем одна, и понемногу нарезывается в этой тишине… Хоть бы телик включила для компании! Как-то нехорошо, когда человек пьет один! Меня это подавляет.

Лида посоветовала ему меньше думать о чужих делах и принялась готовить голубцы. Алеша по привычке составлял ей компанию, хотя на этой кухне жене не грозили домогательства слишком любезного соседа. Они отлично поужинали у себя в комнате, уничтожили по две порции голубцов, выпили три бутылки пива – в основном, правда, с помощью Алеши. Пиво наливали в новые бокалы, и вот тут Лида окончательно их оценила. Собственно говоря, она видела эти розочки всего один раз – с того злополучного дня рождения Света больше не ставила этих бокалов на стол. Теперь они показались ей очень красивыми, и Лида предположила, что они дорогие.

– Немецкие или чешские, я думаю. Впрочем, удивляться нечему. У Соколовых все дорогое, чего ни коснись.

– И тебе это нравится? – Муж глядел на нее пристально, как будто ответ был для него очень важен.

Та слегка пожала плечами:

– Нравится, конечно. Я тоже люблю красивые вещи – и посуду, и одежду.

– А ты знаешь, что я никогда не смогу тебя всем этим обеспечить? – все с тем же странным выражением спросил он. – У нас в семье никто не умеет зарабатывать больших денег, даже не знаю почему. Наверное, это как-то передается по наследству.

Лида попыталась его уверить, что в конечном счете высокий доход не так уж важен, что она сама неизбалована и с легкостью отказывается от любого соблазна… Но муж расстроился – она это видела и не решилась продолжать этот разговор. Вымыла посуду, приняла душ и молча уселась за пишущую машинку. Алеша улегся в постель с какой-то книгой, но не читал – она не слышала шелеста переворачиваемых страниц. «Ну что я ему сказала? Нужно было прикусить язык, Алеша все-таки глава семьи, и ему неприятно, что он не может меня баловать… А извиняться как-то глупо, я ведь просто сказала правду…»

В такие минуты ей больше всего помогала работа: перевод, чтение конспекта – все что угодно, чтобы занять голову. На этот раз ее ждал Эдвин Друд. И она решительно напечатала первую строчку.

Сказав Свете, что она основывает свою версию о воскрешении только на том, что убийство случилось в сочельник, Лида слегка покривила душой. Ей очень не хотелось посвящать подругу в свой замысел – она и сама не могла бы сказать почему. Возможно, ей надоело отчитываться перед Светой в каждом своем шаге, чуть ли не в каждой мысли. А может быть, девушке казалось, что ее версия тут же будет безжалостно опрокинута, сметена с лица земли, и тогда у нее точно не хватит смелости продолжить роман.

Перед тем как взяться за дело, она внимательно перечитала всю критику об «Эдвине Друде», которую удалось найти. Правда, многие склонялись к мысли, что Эдвин остался в живых, но мотивировали ее весьма слабо, как бы мимоходом – как нечто, не требующее доказательств. В частности, высказывались такие доводы: как мог Диккенс чуть не в первой трети романа убить героя, именем которого названа книга? Он никогда прежде этого не делал! Также напоминали о том, что Диккенс очень любил прием «мертвец выслеживает» и неоднократно им пользовался.

Их противники возражали, и весьма обоснованно. Во-первых, говорили они, Эдвин Друд – характер неинтересный, малосимпатичный и вообще не нужен для развязки, он играет пассивную роль жертвенного животного на алтаре. Самое в нем интересное, писали они, что Эдвин был убит. И потом, каким образом мог спастись человек, которого за одну ночь, можно сказать, убивали трижды? Яд, удавка, негашеная известь – и все понапрасну?! Самый авторитетный комментатор «Эдвина Друда» – Дж. Каминг Уолтерс – безжалостно высмеивал мысль о том, что Эдвин мог спастись. И Лида уже была готова поддаться его влиянию, как вообще поддавалась любому нажиму, но… Внезапно сделала свое собственное открытие, которое и подтолкнуло ее к тому, чтобы заключить договор с издательством.

Эдвин ФИЗИЧЕСКИ МОГ спастись, перенеся все то, что проделал с ним дядя! Она поняла это после разговора с подругой, ночью, запутавшись в тягостном и очень реалистическом кошмаре, где с мучительной навязчивостью мелькали образы Эдвина, Джаспера и старухи – курильщицы опиума. Догадка оказалась почти пугающей – настолько неожиданный поворот вырисовывался теперь впереди. И навело ее на эту догадку всего одно слово, которое несколько раз настойчиво повторялось в тексте романа – как замаскированный намек, как ненавязчивая подсказка.

«Негашеная известь! НЕГАШЕНАЯ! Джаспер полагал, что засыпает тело своего племянника негашеной известью, тогда как она к тому моменту уже была ГАШЕНОЙ и годилась разве что на побелку потолков!»

Это приснилось ей в том самом кошмарном сне, от которого ее с трудом пробудил Алеша. Она оказалась в ревущей ледяной тьме, под тенью соборной башни, на маленьком провинциальном кладбище. Была ночь сочельника, бушевала буря, скрипела и билась на ветру кованая калитка, и дождь поливал смутно белеющую в темноте кучу извести у ворот. Лида почти ощущала едкий запах лопающихся ядовитых пузырей и пыталась отойти от извести подальше, чтобы та не сожгла ей босые ноги, – во сне она была в пижаме и босиком. И вдруг поняла, что бояться нечего.

«Той ночью, когда убивали Эдвина, разразилась страшная буря! – думала она на другой день. – Диккенс описывает ее на нескольких страницах – неужели зря, только в качестве зловещего антуража, чтобы было пострашнее? Ну, нет! Он решил написать идеальный детектив, и такая деталь, как проливной дождь в момент убийства, не могла оказаться случайной, особенно когда дело коснулось извести».

Она тщательно перелистала роман, всячески пытаясь опровергнуть свою догадку. И нашла детали, которые ее подтверждали. Вот Джаспер отправляется вместе с каменщиком Дёрдлсом осматривать соборные подземелья. Таким образом он исподволь готовится к исполнению своего замысла – ведь нужно досконально изучить место, где будет происходить действие, да, возможно, и снять слепок с ключа. Дёрдлс предупреждает регента: «Осторожнее у ворот, мистер Джаспер. Видите, там куча слева?» Джаспер спрашивает, что это такое, и получает исчерпывающий ответ: «Негашеная известь. Наступите, башмаки вам сожжет. А если поворошить ее малость, так и все ваши косточки съест без остатка».

«Значит, Джаспер понятия не имел о том, что такое негашеная известь, если пришлось ему все объяснять! – думала Лида, вспоминая школьные уроки химии – свои самые любимые уроки после английского языка и русской литературы. – Где уж ему было знать, при каких условиях это опасное вещество становится вполне безопасным, годным разве на побелку потолка! Конечно, небольшой ожог при контакте с такой субстанцией все равно можно получить, но он будет несмертелен, иначе все маляры ходили бы с забинтованными руками и лицами. В худшем случае будет сильное раздражение, которое можно вылечить домашними средствами. Но знал ли об этом кто-нибудь из комментаторов Диккенса? Изучали ли они химию? Что-то незаметно, ведь никто из них не обратил внимания на такую тонкость, как слово ‘‘негашеная’’. Диккенс употребляет его еще несколько раз, в других местах. Зачем? После первого упоминания достаточно просто сказать ‘‘известь’’, и уже будет ясно, о чем идет речь. Но нет, ему важно именно прилагательное».

Конечно, она всячески обдумала эту версию – лучше разоблачить свою ошибку самому, чем доверить это другим. Сомнений было предостаточно. Например: Джаспер так тщательно готовил преступление! Может, он заранее перенес в склеп немного извести, чтобы она была под рукой, когда он будет погребать Эдвина? Но это было бы слишком рискованно, ведь как раз в это время в склепе работал каменщик, он изготовлял надгробную надпись для покойной миссис Сапси. Разумеется, Дёрдлс, очень ревниво относившийся к своим трудам и знавший на кладбище каждую мелочь, сразу бы обратил внимание на то, что в склепе появилась известь, которую он туда не таскал. Таким образом, становится очевидным, что укрытия от дождя не было, и в ночь убийства Джасперу пришлось вернуться к воротам, чтобы запастись материалом.

Но был ли в ночь убийства дождь? Диккенс описывает страшную бурю, сильные порывы ветра, нанесшие городу немало мелких повреждений. Но, внимательно перечитав описание бури, Лида не обнаружила в нем ни капли дождя!

Здесь она снова усомнилась в своей правоте и тщательно проверила последующие страницы. Ночь миновала, буря утихла. Эдвин куда-то исчез, но пока его не ищут. Невил Ландлесс, помирившийся с ним накануне, бодро выступает в свой пеший поход по окрестностям. Он желает позавтракать перед дальней дорогой и заходит в деревенский трактир «Опрокинутый фургон». Диккенс описывает трактир как «прилепившееся на склоне холма и насквозь холодное помещение, где у самых дверей красовались ЛУЖИ…».

Лужи на склоне холма? Значит, в эту ночь все-таки был дождь, причем настолько сильный, что вода еще не успела уйти в низину с вершины холма. А уж на кладбище все должно было вымокнуть насквозь, ведь местность там низменная. «Значит, Диккенс специально отводит глаза тем читателям, которые могут бессознательно насторожиться при слове ‘‘негашеная’’, – предположила Лида. – Никакой дескать воды не было. Но так как он, во-первых, реалист и описывать бурю без дождя не может, а во-вторых, ему нужно дать хотя бы маленький путеводный знак тем, кто пойдет по верному пути, он и переносит лужи на две страницы дальше. Значит, я права – известь в ту ночь все-таки погасла!»

Когда Лида не обнаружила ни единого противоречия со своей версией, она страшно возбудилась. Как – неужели ей удалось схватить путеводную ниточку, тот самый намек на то, как спасся Эдвин Друд? И сделала она это только благодаря школьным познаниям в химии?! Все так ошеломляюще просто?! Она бросилась вспять, пытаясь обнаружить другие доказательства своей правоты. Неужели у Эдвина появился реальный шанс остаться в живых?!

Прежде чем дядя заманил его на кладбище, он опоил племянника вином с изрядной дозой опиума. Доза, конечно, была не смертельной, иначе Эдвин не смог бы перед тем проводить Невилла. Но постепенно молодой человек впал в сонное, апатичное состояние и не способен был оказать сопротивление. На обратном пути он явно повстречал дядю, который все время шел за ними. Дядя под каким-то предлогом заманивает его на кладбище, что вовсе несложно, учитывая, что племянник ему доверяет и находится в полусне. Далее «черный шарф из крученого шелка», который накануне висел на шее у Джаспера, перекочевал на шею племянника, и явно не в качестве рождественского подарка.

Версию о предназначении этого шарфа Лида не изобретала – она согласилась с теми комментаторами, которые обращали особое внимание на эту слишком заметную деталь, появившуюся накануне убийства. Сам Диккенс слегка смутился, когда его спросили, не этим ли шарфом дядя задушил Эдвина? «Ну разумеется, шарф играет важную роль, – думала Лида. – Если допустить, что он введен для отвода глаз… Нет, не может быть. Каким же образом тогда убит Эдвин? Удушение – это самый тихий способ, бескровный, беззвучный, а стало быть бесследный. А Джасперу нужно, чтобы не осталось ни малейшего следа. Нож в таком случае отпадает, пистолет – тем более. В обоих случаях жертва может закричать, а мало ли кто шляется поблизости!»

Итак, на шее сонного, слабо отбивающегося Эдвина затянута удавка. Диккенс этого не описывает – он ограничивается только подробным описанием окружающего пейзажа. «В ограде собора освещение и всегда неважное, а в эту ночь там особенно темно, потому что ветер задул уже несколько фонарей». Лида предположила, что Джаспер фонарем не пользовался – это было бы все равно что подать сигнал: «Я здесь!» И к тому же ветер все равно задул бы фонарь. Значит, он действует в темноте, почти на ощупь. Мог ли он принять полузадушенного, потерявшего все признаки жизни Эдвина за мертвого?

Да, вполне. Его могло подвести и то, что Эдвин был одурманен. У человека, принявшего большую дозу опия, дыхание замедляется, тело становится неподвижным – это похоже на сон или на смерть.

Итак, сочтя племянника задушенным, Джаспер относит тело в склеп, вскрывает гробницу миссис Сапси и укладывает туда тело. Затем возвращается к воротам, приносит известь и обильно посыпает «труп». По его расчетам, даже Дёрдлс, с его поразительным умением выстукивать камень и определять, что находится за ним, вскоре не сможет ничего учуять. Джаспер сделал все, что хотел, и потому на следующий день с пеной на губах обвиняет Невилла в убийстве. Алиби у юноши нет, всем известно о его ссоре с покойным, да еще и эти улики в реке – булавка и часы Эдвина Друда. Джаспер УВЕРЕН, что племянник мертв, а на него никто не подумает.

Однако Эдвин все еще жив! Описывая ту бурную ночь, Диккенс упоминает о маяке: «Но красный огонь горит непоколебимо. Все мечется и трепещет, непоколебим только этот красный огонь».

«Если это символ жизни, символ спасения, замена рождественской звезде, которая так и не взошла над ночным городом? – Лида закрыла книгу и задумалась. – Диккенс любил одушевлять вещи. У него даже шкафы и стулья бывают похожи на мыслящие существа. А такой символ, как огонь маяка? Маяк – это всегда надежда, указание верного пути. Какая могла быть надежда, если Эдвин в это время погибал, да еще так страшно и несправедливо, а главное – бессмысленно даже для своего убийцы? Это что – шуточка? Ну уж нет. Диккенс даже отъявленных негодяев убивал с долей сострадания и никогда не проливал крови зря, ради острого сюжетного поворота. Эдвин остался жив! Он вернется, и вернется совсем другим. ‘‘Интересен только потому, что мертв?’’ Глупости! ‘‘Тайна Эдвина Друда’’ – это роман воспитания, где главный герой поразительно меняется от начала к концу. А Диккенсу такие романы удавались лучше всего».

– Ты что-то опять застряла, – послышался Алешин голос. Тот давно отложил книгу и, не отрываясь, смотрел на профиль жены, мягко освещенный настольной лампой.

Лида со слабой улыбкой обернулась:

– Все думаю, думаю над книгой… И чего-то боюсь.

– Ну, ты всегда чего-то боишься.

– А ты никогда? – все с той же отрешенной улыбкой спросила Лида. – Никогда-никогда?

– Я боюсь тебя, когда ты вот так сидишь и смотришь в стену, – признался Алеша. – Мне кажется, что ты не здесь, а где-то за тридевять земель.

– Это называется творческая сосредоточенность. – Лида тряхнула волосами и наконец очнулась от своего оцепенения. – Что-то вроде сна наяву. Ты и сам это прекрасно знаешь.

– Да, но раньше ты это делала как-то по-другому. – Он сел, нашарил тапочки и потянулся, вздрагивая всем телом. – У тебя было такое серьезное, милое лицо, как у ребенка, который делает уроки. С удовольствием их делает, понимаешь?

Девушка кивнула:

– Тоже мне, новость! Ты все время называешь меня ребенком.

– Сейчас ты была непохожа на ребенка. Когда ты думаешь об Эдвине Друде, у тебя на лице упрямство и… – Алеша слегка запнулся, подбирая слово, и наконец, будто сам удивляясь, произнес: – Гнев!

– Прямо Эриния, – поддержала шутку Лида. – Кто-то же должен отомстить за бедного молодого человека!

– Не знаю. – Тот говорил совершенно серьезно, и жена тут же перестала улыбаться. – У тебя в такие минуты становится совершенно чужое, холодное и такое взрослое лицо… Как будто ты с кем-то споришь и сдаваться не собираешься. А если что будет не так – ударишь первая!

Тут она уже забеспокоилась. Алеша мог ошибаться, мог преувеличить. Но, очнувшись, Лида и впрямь ощущала на своем лице странное напряжение – будто следы непривычной мимики: маски гнева и упрямства, как выразился муж.

– Может, ты и прав, – неохотно признала она. – Уж очень меня достает этот сюжет. Давай-ка выпьем чаю, а потом я попробую написать хотя бы две странички. Мне обязательно нужно начать сегодня, иначе я вообще никогда не начну.

– Почему именно сегодня? – спросил Алеша, безропотно отправляясь на кухню с чайником.

«Из-за розовых стаканчиков, – подумала ему вслед Лида. – Из-за этих треклятых розовых стаканчиков, счетом пять, а шестой я разбила о морду того негодяя. Один-единственный раз в жизни я посмела защищаться, и в тот миг я правда превратилась в Эринию, и, наверное, на лице у меня была та же маска. Жаль, что Света этого не видела, иначе не стала бы меня унижать этим намеком! Я напишу продолжение романа так, чтобы никто не мог сказать, что я ошиблась, что это сотворила маленькая, слабая и неуверенная в себе девочка. Чтобы больше никто и никогда не смел дарить мне таких подарков!»

Они выпили чаю, Алеша поклялся соблюдать мертвую тишину, и к часу ночи Лида написала три с половиной страницы.

* * *

Она проснулась от звонка будильника, от «Алешиного звонка» – тот, как всегда, поднялся первым и уже натягивал халат, чтобы идти в ванную. Лида сонно пробормотала:

– Не забудь, сегодня мы покупаем тебе зимние ботинки.

– Сегодня? – расстроился он.

Лида упрямо повторила, что это нужно сделать немедленно, иначе он простудится в самые ближайшие дни. Она знала, что муж ненавидит любые магазины, за исключением книжных, и вытащить его куда-нибудь было тяжелым испытанием. Однако на самые необходимые покупки он все-таки иногда соглашался.

– Приходи в институт на большой перемене, – приказала она. – Ровно в час я жду тебя во дворе.

– А работа?

– Отпросишься ненадолго. Или придумаешь какое-нибудь дело в городе, – твердо сказала она. – Это много времени не займет – я уже присмотрела для тебя чудесную пару на кроличьем меху. Тебе останется только примерить их, а потом можешь сразу бежать.

Супруги выпили кофе вместе – Лиде уже не удалось уснуть. Когда муж ушел, она бегло перечитала написанное вчера вечером и осталась почти довольна. «Совершенного удовлетворения я, конечно, испытать не смогу, – подумала она, аккуратно убирая страницы в пустую папку. – Как на это ни смотри, а все-таки дело довольно двусмысленное. Хорошо бы узнать, в каком виде собираются подать мою версию? А то потом позора не оберешься…» Потом она вспомнила о деньгах. Восемьсот долларов – оставшаяся часть аванса – маячили перед ней не в виде нескольких купюр, а в виде горы новогодних подарков из самых нужных, самых желанных вещей, которые она никак не могла себе позволить прежде. Несколько новых словарей, совершенно необходимых, но ужасно дорогих – для себя. Пудра и помада – она мечтала попробовать что-нибудь получше той дешевки, которой до сих пор пользовалась. Постельное белье, оно просто необходимо, и конечно, кое-что из посуды. Алеша получит деловой костюм – ему нужно прилично выглядеть на службе.

«И самое главное, я буду знать, что мы останемся в этой комнате еще на несколько месяцев, – вздохнула она, наскоро перемывая чашки. – А это так важно! Просто сил нет так жить – все время на чемоданах, не знаешь, где проснешься завтра. А здесь так чудесно, так тихо!»

В институте она больше думала о романе, чем о конспектах, и потому несколько раз ловила себя на том, что начинает писать полную абракадабру или рисовать в тетради цветочки. Света с открытыми глазами дремала рядом, откинувшись на спинку стула. От нее сильнее обычного пахло духами, и Лида предположила, что та пыталась отбить запах перегара. «Наверное, вчера после моего ухода не смогла остановиться и вылакала еще одну бутылку, – подумала девушка, отодвигаясь ближе к окну, чтобы хоть немного удалиться от этой одуряющей ауры. – Такое с ней постоянно – не умеет остановиться. Если покупает на большой перемене бутылку пива, то можно быть уверенным – к концу занятий она вылакает еще одну».

Ее предположения подтвердились – Света была с похмелья и после первой же пары пулей вылетела на улицу, чтобы запастись пивом. На вторую пару она сильно опоздала и явилась уже под заметным хмельком. Запасную бутылку, пока еще нераспечатанную, она несла в руке – почти демонстративно.

Весь курс уставился на дверь, когда Света, одновременно шатко и решительно, ввалилась в аудиторию. Преподаватель – маленький, седой, легко краснеющий философ – метнул в ее сторону побелевший пронзительный взгляд. С ним предпочитали не ссориться – он моментально взрывался, если кто-то опаздывал на пару минут или начинал шептаться во время лекции. Однажды, взбесившись из-за подобного пустяка (опоздали два студента подряд), он выскочил из аудитории… Полагали, что он пошел в деканат, ждали бури… Но через полчаса философ спокойно вернулся и как ни в чем не бывало продолжил лекцию. Зато на экзамене оттрепал провинившихся, как большой дог маленьких щенят.

– Звините, – выдавила Света, прикрывая за собой дверь. – Я за пивом ходила.

И направилась на свое место. Преподаватель густо покраснел, провожая ее взглядом, и вдруг произнес неожиданно нормальным голосом:

– Тема нашей сегодняшней лекции – средневековая схоластика. Кстати, в средневековых университетах студенты тоже пили… Но они пили вместе с преподавателями.

Студенты осторожно засмеялись, а Лида снова удивилась тому, как легко некоторым все сходит с рук.

К большой перемене Света была уже основательно пьяна. Она с трудом выбралась из-за парты и бросила подруге:

– Покарауль вещи, ты же никуда не идешь.

– Нет, я сейчас убегаю, – возразила Лида. Она нервно поглядывала в окно, но Алеши во дворе не замечала.

– Пять минут, – безапелляционно бросила та и вышла.

Лида проводила ее раздраженным и бессильным восклицанием, но все-таки осталась на месте. Через несколько минут она увидела, как Света шествует по двору. Сегодня на ней было чрезвычайно эффектное красное широкое пальто, и та была похожа в нем на кардинала. Во дворе курили студенты, сквозь неплотно пригнанные стекла слышался хохот и знакомые голоса.

Лида открыла окно и высунулась наружу. Мужа она все еще не замечала, зато сразу углядела, что Света пристроилась с бутылкой пива под памятником Герцену, в центре небольшого садика. К ней быстро шел высокий парень, уже на полпути начиная приветственно помахивать рукой. Это удивило Лиду – она привыкла к тому, что Света обычно проводила перемены в гордом одиночестве, если не нуждалась в ее обществе.

Парень в желтой куртке остановился рядом с девушкой, отнял у нее бутылку и бесцеремонно отпил несколько глотков. Света, вместо того чтобы возмутиться, вяло наблюдала за этим грабежом. Парочка была одного роста, у парня были такие же черные волосы… И хотя Лида видела его со спины, она вдруг поняла, что это не кто иной, как Сергей. Она тут же наглухо закрыла окно.

«А я-то надеялась, что больше его не увижу… Хоть бы не поднялся сюда! Как только придет Алеша, мы сразу отсюда удерем… Если Сергей закатит мне сцену, то Алеша бросится в драку, и чем это кончится? А хуже всего, что он ничего не знает о той истории, и получится, что все эти годы я ему лгала… Он бы ни за что не разрешил мне бывать у Светки! Куда податься, чтобы мы не столкнулись?»

Забыв о вещах подруги, она торопливо собрала сумку и спустилась в гардероб. Забрав свое пальто, осторожно выглянула наружу. Парочка все еще маячила под памятником, но была небольшая вероятность, что Лиду они не заметят. «Будь это месяц назад, меня бы скрыли от них кусты, – подумала она, слушая, как часто колотится сердце. – А вообще, почему я так волнуюсь? Да, я ударила его, может быть, немножко испортила ему лицо. Но ведь он сам виноват! Я только оборонялась!»

Света обернулась, сощурилась и замахала рукой. Девушка отпрянула к лестнице – она решила, что ее заметили. Но приветственный жест относился не к ней – во дворе в этот момент показался Алеша, и он направился прямо к памятнику, заметив знакомое лицо.

Лида опоздала на полминуты – когда она подбежала, все трое уже стояли на дорожке и оживленно о чем-то беседовали.

– Ты бросила мои вещи? – изумилась Света. – Без присмотра? У меня в сумке деньги!

– Извини, но я спешила, я ведь предупреждала, – торопливо ответила Лида, беря мужа под руку. – Почему ты задержался? Побежали?

– Куда это? – насторожилась Света. – Давайте выпьем пива!

Ее бутылка была уже пуста. Повертев ее в руках, Света прицелилась и швырнула порожнюю тару в урну. Стекло звякнуло о край и осыпалось коричневым дождем.

– Ты и так нажралась, – резко сказал Сергей. – Хватит, а то не сможешь сесть за руль.

– Ой, да пошел ты! – Сестра раздраженно запахнула красные лацканы на груди и повернулась спиной к ветру. – Что за мерзкая погода! Совсем уже зима… Алеша, я сто лет тебя не видела, как дела? Так вы довольны квартирой?

– Вполне, – сдержанно ответил тот.

Алеша бросал косые взгляды на парня, сопровождавшего Свету, и явно терялся в догадках – кем он ей приходится? Родственное сходство было заметным, но не бесспорным, особенно теперь… Глубокий кривой белый шрам на его левой щеке выглядел, как детский набросок летящей чайки. Он сразу бросался в глаза и вызывал вопросы, которых Сергей, конечно, уже успел наслушаться за прошедшие три года.

Лида с первого взгляда заметила этот шрам и теперь молила Бога о том, чтобы уйти отсюда без выяснения отношений. Она никак не предполагала, что давняя рана окажется столь серьезной, втайне надеялась, что за три года небольшой порез может зажить бесследно. И вот убедилась, что эту отметину парню придется носить всю жизнь. «Наверняка всю жизнь, – подумала она, в смятении пряча глаза. – Я его ужасно изуродовала! Если он сейчас устроит скандал, то будет прав…»

– Как поживаешь, что пишешь? – приветливо обратился к ней Сергей.

Лида невнятно ответила, что все в порядке. Она просто места себе не находила и была счастлива, когда муж наконец увел ее прочь. На Малой Бронной она впервые перевела дух:

– Слава богу, вырвались! Светка с утра пьяна!

– Я заметил, – задумчиво проговорил муж. – А кто этот парень?

– Ее брат. Они двойняшки.

– Серьезно? – удивился Алеша. – Вообще-то похожи, но не очень.

– Двойняшки, а не близнецы, – разъяснила Лида. – Разнополые двойняшки никогда не бывают близнецами. Кажется, он тоже пьян.

– Мне так не показалось. – Муж по-прежнему говорил медленно, задумчиво, и это очень встревожило девушку. – Ты с ним знакома?

– Я видела его всего один раз, давным-давно, на Светкином дне рождения. – Против воли девушка сразу начала оправдываться. – Не слишком приятный тип, особенно когда выпьет. Похоже, тут они с сестрой и в самом деле оказались близнецами. Ну, побежали, а то в магазине начнется перерыв!

Однако они успели примерить и купить те самые ботинки, которые давно присмотрела Лида. Она захватила с собой коробку и отправилась домой. Алеша поехал на службу. Они расстались на кольцевой станции метро и разошлись в разные стороны.

* * *

Она сидела за машинкой третий час подряд и удивлялась своей смелости – текст подвигался пока еще медленно, но Лида уже чувствовала, что написанные страницы начинают ей помогать, как будто в них появилась собственная инерция. «Это все равно что подтолкнуть машину, которая плохо заводится. – Она откинулась на спинку стула и блаженно потянулась, разминая затекшие плечи. – Потом она поедет сама. Эдвин жив, а для меня это было самым важным. Конечно, это далеко не все тайны, их еще предостаточно. Например, кто такой мистер Дэчери, странный следователь, явившийся через полгода после гибели Эдвина? Он явно замаскирован и выдает себя за другого. У меня есть своя версия, отличная от версии Каминга. Кто такая старуха, курящая опиум? Так сказать, следователь номер два, она ведь тоже все выпытывает насчет Джаспера и его преступления, хотя не знает толком, как оно было совершено? И опять же у меня свое мнение. Ни в коем случае она не может быть матерью Джаспера – не верю я в это. И кто именно спас Эдвина из склепа, и где он был все это время, как вернулся в мир живых, и почему молчал, не выдавая дядю, а заставил действовать за себя других? И здесь у меня есть кое-какие догадки. Самое главное, что Эдвин жив. Не было смысла называть роман ‘‘Тайной Эдвина Друда’’, если вся его тайна – в смерти, а ее обстоятельства любой читатель может восстановить из прочитанной части. Жил, смеялся, доверял людям, был жестоко и бессмысленно убит. Какая тут тайна? Его тайна – это тайна воскрешения. Иначе роман нужно было называть ‘‘Тайна Дика Дэчери и старухи, курящей опиум’’. Самое то для дешевого детектива. Однако который теперь час?»

Она взяла свои крохотные часики, подаренные отцом перед ее отъездом в Москву, и взглянула на циферблат. Нахмурилась. Половина десятого? Однако как она засиделась, даже об ужине забыла. Собственно говоря, они оба забыли…

– Где он бегает? – проворчала Лида, выбираясь из-за стола и лениво причесываясь перед зеркальной дверцей шкафа. – Неужели трудно позвонить?

Алешу часто задерживали на работе, и роптать на это было бесполезно – он хорошо понимал, что на его место найдутся другие желающие, причем у многих будет московская регистрация и более подходящее образование, чем Литературный институт.

– Им всего-навсего нужен грамотный человек, который умеет набирать тексты на компьютере и отвечать на звонки, – мрачно сказал он, только устроившись на это место. – А мой диплом – это излишество. Все равно что забивать гвозди микроскопом. Гвозди, конечно, забьются, но микроскоп скоро поломается.

Тогда жена посоветовала ему выбросить эти упаднические мысли из головы. Все наладится, возможно, его повысят, а может быть, ему повезет и он найдет работу поинтересней. Так или иначе, если Алеша задерживался, то никак не по своей воле и вовсе не от чрезмерного рвения.

В коридоре раздавался мерный шуршаший звук, который все больше приближался к двери. Лида выглянула и увидела хозяйку. Облачившись в свой невероятный халат, та с меланхоличным видом подметала паркет истрепанной половой щеткой.

– Добрый вечер, – вяло поздоровалась Вера Сергеевна, глядя мимо жилички.

Лида ответила на приветствие и спросила, не звонил ли ей кто-нибудь.

– Нет, никто, – ответила та. – Что-то твой супруг задерживается.

– Я и сама беспокоюсь, – грустно сказала Лида.

– Разве я сказала, что беспокоюсь? – удивилась хозяйка и унесла совок и щетку на кухню.

Девушка поежилась и прикрыла дверь. «Ну вот и получила, – ругала она себя. – С Верой Сергеевной нужно все время быть настороже. Никак не пойму, почему одни фразы ее задевают и злят, а на другие ей плевать. Что я такого сказала? А она так меня отбрила, что в краску бросило. В самом деле ей беспокоиться нечего. Мы всего лишь жильцы».

В десять она снова вышла в коридор, сняла со стены трубку и набрала рабочий номер Алеши. Послушала долгие гудки – даже автоответчик был выключен. Больше звонить было некуда – сокурсники Алеши, с которыми он дружил, разъехались, а телефоны его немногих московских знакомых были у мужа в записной книжке, с которой он никогда не расставался.

– Может, отправился куда-нибудь праздновать и забыл известить?

Лида чуть не уронила трубку – она не услышала мягких шагов Веры Сергеевны. Та стояла рядом и разглядывала взволнованное лицо девушки.

– Праздновать? – Лида повесила трубку. – Что праздновать?

– А еще молодежь! – упрекнула та. – Сегодня самый ваш праздник – этот новомодный Хеллоуин.

– Я совсем упустила из виду, – вздохнула девушка. – Но мы не собирались праздновать Хеллоуин, никогда этого не делали…

– Вот увидишь, – авторитетно заметила Вера Сергеевна, – твой муж сейчас позвонит и позовет тебя в какой-нибудь ночной клуб. Будь я помоложе, и сама бы дома не сидела.

Сочтя девушку успокоенной, хозяйка скрылась в своей комнате. Лида вернулась к себе в полном недоумении. «Какой ночной клуб, там нужны такие деньги… Нужно совсем потерять голову, чтобы решиться на расходы ради какого-то модного праздника. И Алеша мне ни слова сегодня не сказал. Может, его на работе совратили? Вдруг нельзя было отказать начальству?»

Лида снова села за машинку, по опыту зная, что это единственный способ успокоиться. «Я начну волноваться в одиннадцать, – сказала она себе. – Не раньше. Пару раз случалось, что он возвращался после десяти, в таком случае должен появиться с минуты на минуту. Или позвонить. Алеша не мог никуда пойти без меня, такого никогда не было, я бы обиделась, и он это знает! И сейчас чувствует, как я волнуюсь, а не звонит только потому, что уже едет в метро или никак не может попасть к телефону на какой-нибудь дурацкой служебной вечеринке. Там могли выключить аппараты, чтобы никто не мешал напиваться».

Она работала до четверти двенадцатого. Лида нарочно убрала часы подальше с глаз, чтобы не следить за движением секундной стрелки, но у нее внутри безжалостно тикали другие, невидимые часы. Их стрелка проходила круг за кругом, пальцы вяло касались клавиш, девушка сделала несколько опечаток и в конце концов обнаружила, что уже не понимает, что пишет.

Лида вырвала лист из машинки, скомкала его и бросила под стол. Посидела, стиснув ладонями виски, вскочила и зашагала по комнате – от двери к окну, от окна к двери. Вернулась к столу и заправила чистый лист.

– Пиши, – сказала она вслух. – Пиши, это всегда помогало. Алеша сейчас вернется. Он выпил лишнее и потерял счет времени.

Но на этот раз испытанное средство не помогло. До часу ночи она не написала ни строчки. Телефон молчал. Алеша не вернулся.

Наши сны нам не принадлежат – это мы принадлежим снам, потому что видим их не по своей воле и не умеем ими управлять.

Глава 5

На следующее утро стул слева от нее остался пустым вплоть до последней лекции. «Хеллоуин, – отрывочно думала Лида. – Прекрасный повод напиться. Прекрасный… О чем это я думаю? Потихоньку схожу с ума…»

Во время большой перемены она дремала, уронив голову на руки. Перед началом третьей пары спустилась в подвал и позвонила домой из автомата. Вера Сергеевна сообщила, что Алеша не появлялся.

– Будь уверена, милочка, он и не уходил с работы. Они все перепились в стельку, я полагаю, – ободряла ее хозяйка. – Главное – выдержи характер, не звони туда. Пусть попрыгает, когда вернется! Дай ему понять, что ты и без него проживешь, не суетись…

Возможно, это был благой совет, но у девушки не хватило выдержки последовать ему. Она и впрямь суетилась, когда пыталась выяснить по телефону, появлялся ли муж на работе. Секретарь кого-то звал, куда-то уходил, потом трубку брал другой человек, который понятия не имел о том, кто звонит, и приходилось все объяснять заново. Лида чувствовала, что голос ее звучит жалко, а уж слова, которые ей пришлось произносить, – еще жальче.

– Извините, нельзя ли узнать, пришел на работу Свирский? Это его жена… Да, я подожду.

Фирма, где работал Алеша, была большой и, по его собственному признанию, весьма бестолково организованной. Большая часть сотрудников непрерывно перемещалась из кабинета в кабинет, пользовалась чужими компьютерами и телефонами, так что найти кого-то с помощью секретаря было сложно. До сей поры Лида всего пару раз звонила мужу на работу, но быстро отказалась от этой затеи – проще было съездить в офис и вызвать Алешу на лестницу. Но сейчас она решила добиться толку, несмотря на то что уже началась третья пара. Наконец к телефону подошла какая-то женщина, которая по крайней мере знала, о ком идет речь.

– Свирский? Я его сегодня не видела. Наверное, куда-то услали.

– А вы не могли бы узнать точнее? – взмолилась Лида. – Понимаете, это жена… Я беспокоюсь, потому что вчера он не пришел домой.

– Вот как? – озадачилась та. – Хорошо, я сейчас схожу к ним в отдел. Вчера он задержался после шести, я видела его, когда уходила…

– А у них не было никакой вечеринки? Может быть, отмечали…

– Хеллоуин? – иронически подхватила та. – Да уж, отмечали так отмечали! Сегодня все явились с похмелья… Кроме меня. Куда вам перезвонить?

– Я подожду, – жалобно повторила Лида то, что ей пришлось произносить уже не раз.

Женщина вернулась через несколько минут, и теперь ее голос звучал по-настоящему озабоченно. Она сообщила, что никто из ближайших соседей Алеши по отделу не видел его с самого утра.

– И он не предупреждал, что опоздает, – сказала она. – А вечеринки у них вчера не было – все ушли, он остался последним.

– Зачем он задержался? – Лида перехватила нагревшуюся трубку другой рукой. – Была срочная работа?

– Вот не знаю… Нужно бы спросить у охраны, когда он ушел, но сегодня дежурят другие парни. Вы не беспокойтесь, все разъяснится.

– Конечно, – упавшим голосом ответила Лида. – Надеюсь.

– Дайте ваш телефон, я перезвоню, если что-то узнаю, – попросила та. – В самом деле, куда он делся? У нас такая толкучка, что пропади генеральный директор – сразу не заметишь.

Лида продиктовала номер, поблагодарила и провела остаток лекции в читальном зале, положив перед собой подшивку какой-то газеты. Она не читала, а смотрела в окно, оглядывая пустой замерзший двор, облетевшие деревья, ленивую рыжую собаку, обреченно плетущуюся в направлении столовой… «Ну что могло случиться? Куда он поехал после работы? Невероятно! Вечеринки не было, значит, никто не позволил бы ему остаться в офисе на ночь».

Света появилась перед началом четвертой пары. Мрачная, растрепанная, она швырнула на стол расстегнутую сумку и небрежно скинула пальто, подметая пыльный пол красными рукавами. Лида едва взглянула в ее сторону – настолько ушла в свои мысли. Та заговорила первая:

– Будь оно все проклято! Я без копейки!

– Что?

– Я говорю, что цены в клубах дикие, стакан паршивого пива, которое и пить-то нельзя, стоит девяносто рублей! Взвинтили цены по случаю праздника, козлы! Чтобы я еще раз…

Лида вздохнула:

– Никто тебя не неволил куда-то идти. Что это вообще за праздник такой!

– Весело же, – протянула Света с таким жалобным выражением, что ее подруга невольно улыбнулась – впервые за день. – Не сидеть же дома в такую ночь. Ох!

Она порывисто приложила к виску ладонь и умолкла. Поморщившись, Света продолжила отчет о своих вчерашних развлечениях. Судя по ее словам, она умудрилась посетить сразу несколько клубов, передвигаясь по ночному городу на машине, в маскарадном костюме, раз от раза все более захмелевшая. Но никто ее не остановил – хотя бы в этом повезло. Лида слушала вполуха – ее меньше всего интересовало, сколько партий выиграла Света в бильярд, каких знакомых встретила и кто как был разодет по случаю Хеллоуина.

– В клубы без костюма не пускали, ну я и оделась ведьмой, – сообщила Света. – Надела красное шелковое платье, ну ты его помнишь, с вырезом и широкой юбкой. Я ведь его почти не ношу, вот и пожертвовала – порезала подол в клочки, кое-где прожгла материю, чтобы было пострашнее. Намазалась, сделала себе венок из сухих трав – получилось шикарно! Правда, к утру все размазалось и осыпалось, но мне уже было все равно… А ты что такая кислая?

Она наконец заметила подавленное настроение подруги. Слегка замявшись, Лида все-таки сообщила причину своего расстройства:

– Хотя бы позвонил! Я уже не знаю, что думать. У него же нет регистрации, Алеша вполне мог загреметь в милицию. Бывают же такие ретивые патрули… Им все равно, кого брать.

Света снова принялась растирать висок. Она смотрела на подругу с недоумением и как будто порывалась что-то сказать. Наконец пожала плечами:

– Странно, а я думала, что вы вместе развлекаетесь… Даже удивилась, когда увидела его.

– Кого?!

– Да твоего Алешу, – все так же недоуменно продолжала Света. – Думала, ты где-то рядом, еще удивилась, что вы не пожалели денег… Один входной билет стоил триста рублей! Впрочем, кажется, двести пятьдесят. Или это было в другом клубе?

Лида нахмурилась:

– Ты что-то путаешь, ни в каком клубе он не был!

– Я его видела, говорю тебе. А ты, стало быть, ждала его дома? – Бывшая «ведьма» прикрыла глаза, пережидая очередной приступ дурноты, судорожно сглотнула и торжественно поклялась – тот, кого она встретила в веселящейся ночной толпе, не мог быть никем иным, кроме Алеши.

– Ты хочешь сказать, что он пошел в ночной клуб? Без меня? И ничего не сказал?!

– Чему ты удивляешься? – пробормотала та. – Обычная история… Еще странно, что у вас это не началось раньше. Сколько вы вместе? Пятый год? Самое кризисное время.

– Не может этого быть… – начала Лида, но Света ее оборвала:

– Тс-с, препод! Потом обсудим.

Всю пару Лида просидела, будто окаменев. Она держала ручку, смотрела на кафедру, но не различала ни единого слова, не записала ни строчки. Рядом, изредка постанывая, пыталась составлять конспект Света. Иногда на нее находило такое покаянное настроение, и как правило – с тяжелого похмелья, как будто она старалась загладить вчерашние грехи нынешним примерным поведением. Наконец в недрах здания затрещал звонок. Лида немедленно повернулась к подруге:

– Это был не он! Ты перепутала!

– Ага, думай так, если тебе хочется, – язвительно ответила та. – Он был без маски, твой Алеша, держал ее в руке. Наверняка купил на входе, чтобы пустили в клуб, – там продавались какие-то картонные уродцы по бешеной цене. Так что его лицо я рассмотрела очень даже хорошо! Если ты не веришь, можно спросить Сережу. Он тоже мог его видеть.

– Ты была с братом?

– До определенного часу, – задумчиво призналась она. – Куда он делся после трех – убей, не помню. Из клуба я уехала одна, не смогла его отыскать. А твоего супруга наблюдала где-то в два. Было самое горячее время, ну а потом все перепились, и было уже не так весело. Даже жутковато, по-настоящему… Сборище зомби… Самое паршивое, что в том клубе я не встретила знакомых, а веселиться в одиночку… – Света яростно хлопнула себя по виску, будто убивая невидимого комара, и заключила: – Это не для меня. Пропащая была ночка!

– Не верю, – после тягостной паузы ответила Лида. – Тебе показалось, что это был Алеша. Это был кто-то другой.

– Разумеется, это был его брат-близнец, – фыркнула та, начиная собирать вещи. – Такой имеется?

Лида молча одевалась. То, что сообщила подруга, звучало настолько странно, что она не принимала это даже как гипотезу. Алеша и ночной клуб? Алеша и дорогие билеты, карнавальная маска, а самое главное – Алеша и его удивительное равнодушие к тому, что его ждут, о нем беспокоятся! Это был не он, это не мог быть он!

Света тоже умолкла. Девушки вместе спустились во двор, не глядя друг на друга, и казалось по отдельности, хотя держались они рядом. Света отперла машину:

– Садись, нужно кое-что уточнить. Ты меня заинтриговала, не могла же я так ошибиться!

– Что ты собираешься уточнять? – устало переспросила Лида. – Это был не он.

– Хорошо. – Света уже уселась за руль и жестом пригласила подругу занять место рядом. – Вот это мы и должны выяснить. Если я ошиблась – тем хуже для меня. Стало быть, у меня начались галлюцинации. Сережа должен был его видеть, если он действительно был там. Они стояли рядом и, кажется, беседовали… Не говори, что это мне приснилось!

Лида замерла, потом открыла дверцу и села в машину. Руки у нее слегка дрожали, она заметила это и крепко стиснула пальцы.

– Они разговаривали? – пробормотала она. – Ты видела, как они разговаривали? О чем?

– Вот мы и спросим, – решительно ответила та. – Сережка должен быть дома, он-то не учится, оболтус! Когда я уходила, он еще спал. Если не умотал к приятелям, то лежит у себя в комнате, опохмеляется и слушает музыку.

Света как в воду глядела – брат самолично отпер девушкам дверь и вяло поздоровался, глядя в пространство между ними. Он был в растянутой майке и тренировочных штанах, босиком. Черная шевелюра разлохмачена, взгляд пустой и тяжелый, голос охрипший – видно было, что ночные развлечения не прошли ему даром. Сестра бесцеремонно толкнула его в грудь и без предисловий потребовала:

– Давай, колись! Кого ты встретил в клубе «Три товарища»?

– Ни одного товарища. – Его непослушный язык шевелился с трудом, как будто во рту для него оказалось слишком мало места. – Паршивая была вечеринка, и музыка паршивая… Куда ты свалила после трех, кстати говоря? Я чуть от скуки не умер, а денег на пиво не осталось.

Света опустилась на банкетку и блаженно вытянула ноги на середину прихожей:

– Не изображай из себя контуженного, мне тоже плохо. Вчера, после двух часов ночи, ты кое-кого там встретил. Я была у бара, а ты – у туалета, я видела, как ты курил. И к тебе кое-кто подошел.

Сергей сомнамбулически запер дверь, сделал попытку пригладить волосы и вдруг, как будто впервые, обнаружил Лиду.

– О, как жизнь? Вчера ты что-то была неразговорчива.

– У нее муж пропал, – отрубила Света. – А ты вчера с ним общался.

– Му-уж пропал? Это плохо.

Сергей говорил врастяжку, как будто серьезно, но Лида уловила в его тоне что-то иное – глубоко скрытое, замаскированное. И снова ощутила страшное напряжение, которое уже испытала в его присутствии вчера. Если бы не шрам – она бы смогла убедить себя, что парень все забыл. Но шрам должен был напоминать о давнем несчастном случае каждый раз, когда Сергей смотрелся в зеркало. И хуже всего – тот делал вид, что ни о каком шраме понятия не имеет. «А это значит, он затаил злобу, – подумала она. – Уж лучше бы прямо высказал претензии, все было бы ясно».

– Нет, ничьих мужей я там не видел, – сказал наконец Сергей. – Ты имеешь в виду парня, который вчера подошел к нам во дворе? Андрея?

– Алексея. – Это было первое слово, произнесенное Лидой. – Вчера он не вернулся домой и до сих пор не позвонил. И на работе его сегодня нет. – Она повернулась к подруге: – Я поеду, все ясно. Ты обозналась.

– Постой! – вскочила Света. Она успела снять сапоги и теперь торопливо нашаривала тапочки. – Ты никуда не поедешь, пока он не признается! Черт-те что, получается, что у меня началась белая горячка, так, что ли? Скоро отца родного перестану узнавать?

– Это твои проблемы, – удивленно ответил брат. – Я лично ими не страдаю. И пил вчера только пиво, а его в «Трех товарищах» так разбавляют, что…

– Но ты же говорил с Алешей – я вас видела! – настаивала сестра.

В ее голосе звучала уже не уверенность, а что-то похожее на отчаяние. Лида задержалась у двери. Она хотела уйти, побыстрее покинуть этот дом – как всегда… Но что-то ее удерживало. Искреннее недоумение подруги? Странный, то ли снисходительный, то ли издевательский тон ее брата? В их споре что-то не складывалось, мелькала какая-то неясная тень, которая тревожила девушку и заставляла прислушиваться. Наконец, исчерпав все доводы, Света воскликнула:

– Какого черта, это был именно он! Я еще хотела подойти к вам, но меня как раз начали обслуживать в баре, а к стойке было не пробиться, не могла же я все бросить! А потом, когда я обернулась, вас там уже не было! Я не видела тебя после этого и решила, что вы вместе куда-то ушли!

– Сумасшедшая, – бросил Сергей. – Тебе нужно лечиться! Зачем бы я стал с ним говорить, даже если бы встретил? Мне до него дела нет.

– Нет? А зачем ты тогда намекал ему, что очень хорошо знаком с его женой?

Лида прерывисто вздохнула – именно этого она боялась, и это все-таки случилось. Она подошла к подруге и взяла ее за руку, будто в поисках защиты. Света крепко сжала ей пальцы:

– Не бойся, мы выбьем из него эту дурь. Ну, к чему были эти намеки? Алеша бог знает что мог подумать! Какие такие у тебя были отношения с Лидой, скажи на милость? Вы и виделись сто лет назад, один раз! – Она все больше заводилась, и в ее голосе снова звучали уверенные, агрессивные нотки. – Кто тебя за язык тянул там, во дворе? Ты же сам тогда нарвался, а теперь ищещь виноватых?

Сергей быстро и, казалось, машинально потер левую щеку. Кривой шрам побелел, а через секунду налился розовым цветом. Лида невольно отвела взгляд.

– Ни на что я не намекал, нужно же было как-то поддержать разговор, когда ты нас представила! Ну я и сказал, что хорошо знаю его жену. Про это, – его рука снова порывисто поднялась к лицу, будто ее дернул за ниточку невидимый кукловод, – я вообще не обмолвился!

– Нет, ты сказал еще кое-что! – возразила Света. – Ты сказал, что очень хорошо ее знаешь и часто вспоминаешь.

– А если это правда? – Сергей с непередаваемой улыбкой посмотрел на Лиду. Это была та самая, неподвижная и пугающая ухмылка, которую она уже видела когда-то… Которая и сейчас, под защитой подруги, приводила ее в смятение.

– Значит, не признаешься?

– У тебя проблемы, сестренка, – ответил он и ушел к себе в комнату.

Оттуда немедленно донеслась музыка – что-то классическое, похожее на духовные песнопения. Света, против ожидания, не пошла за ним – она покачала головой и как-то поникла.

– Если он уперся – уже ни за что не сознается, – сказала она. – Мы сразу неправильно взялись за дело. Я не должна была тебя привозить, нужно было поговорить с ним с глазу на глаз.

– Он в самом деле на что-то намекнул Алеше, когда ты их познакомила?

– Для меня это прозвучало как намек – я же знаю, что у вас случилось. А твой муж вряд ли что-то понял, разве что почувствовал… Ты ведь ничего ему не говорила?

– Конечно нет. – Музыка стала громче, теперь вступил орган. Лида ожидала услышать из комнаты Сергея любые мыслимые звуки, кроме этих. Они настолько не подходили к ее представлению о парне, что тоже казались рассчитанной издевкой. – Я бы ни за что в таком не призналась. Алеша, знаешь ли, и так был против, чтобы я к тебе ходила…

Это откровение вырвалось у нее неожиданно – Лида была настолько удручена более серьезными вопросами, что эта маленькая тайна вышла на свет сама собой. Но Света ничуть не удивилась. Она заметила, что давно подозревала о чем-то подобном, и хотя не заслужила такого отношения, но вполне может понять Алешу.

– Он ревновал тебя к каждому встречному столбу, – заявила она. – А раз мы лучшие подруги – то я для него была врагом номер один. Дурно на тебя влияю? Глупости. Он просто хотел заполучить всю твою любовь для себя одного!

– Не говори о нем в прошедшем времени, – попросила девушка. – Я и так думаю бог знает что…

Она попросила разрешения позвонить, набрала свой домашний номер. Никто не подошел к телефону – Вера Сергеевна, вероятно, куда-то отлучилась. Прощаясь с подругой, Лида попросила ее вытянуть из брата все, что возможно.

– Я не думаю, что ты могла обознаться, – сказала она. – Ты слишком хорошо знаешь Алешу. Но то, что он оказался в этом клубе, – слишком невероятно…

– Если я не обозналась, значит, лгу, – обиделась Света. – Зачем мне это нужно? Врет как раз Серега, и я выясню почему. У меня свои методы… Ты иди, и я им займусь. Думает, врубит своего Гайдна и все в порядке! Сейчас я ему устрою!

Что и как собиралась устроить Света – осталось неясным, но когда она запирала дверь, вид у нее был чрезвычайно воинственный. Лида в смятении поспешила домой.

Веры Сергеевны все еще не было, а в двери квартирантов торчала крохотная записка. Девушка схватила ее, надеясь увидеть почерк мужа, но тут же сникла. Записку написала хозяйка. Она кратко сообщала, что звонили жене Свирского (то есть Лиде) с его работы и просили передать, что вчера он ушел из офиса в половине восьмого.

Девушка отперла дверь, оглядела комнату и устало присела на край разобранной постели. Ничего – ничего утешительного. Алешу видели в половине восьмого в офисе, потом – если допустить такую возможность – в каком-то ночном клубе после двух часов ночи. Что все это значило? Перед ней снова появлялось лицо Сергея, его странная улыбка и порозовевший шрам на щеке. «Да он может соврать, особенно мне. Меня он должен ненавидеть. Но каким образом Алеша попал в тот же самый клуб, где развлекались брат с сестрой? Случайно?! Ни за что в такое не поверю. В Москве слишком много таких заведений, чтобы допустить простое совпадение… И что он мог там делать, каких развлечений искать? Если он все-таки там оказался, то…»

Она боялась додумывать, но догадка возникла сама собой – она была единственно допустимой, и Лида просто не могла от нее отмахнуться. Она попыталась привести свои мысли в порядок и взглянуть на случившееся со стороны.

Вчера во время обеденного перерыва ее муж случайно встретил человека, который считал Лиду своим врагом. Этот человек намекнул ему на какую-то давнюю и неприятную историю, связанную с женой. А может быть, у Алеши возникли другие подозрения… От этой мысли Лиде захотелось плакать. «Он мог подумать, что я потому и дружила со Светой, что была близка с ее братцем! Господи, только бы он не подумал ТАК! А вдруг он поэтому и не звонит? Обиделся, ушел? Господи, только бы не это, все что угодно, но не это!» Одно она знала точно – если у Алеши возникли какие-то вопросы, он попытался бы их разрешить. Как он мог это сделать? «Поговорить со мной начистоту. Он должен был поговорить со мной… Но, – возразила она себе, – он ведь пытался это сделать, когда мы вышли из институтского двора, а я отделалась общими словами. Какое у него было лицо… Будто он не верит мне до конца!»

И что же дальше? Как мог поступить Алеша, если решил не обращаться за разъяснениями к жене? Ответ был очень прост – он должен был позвонить Сергею. Зная, что он брат Светы, Алеша мог предположить, что они живут в одной квартире, а телефон был ему известен. Значит, он позвонил, попал на Сергея – ведь Света ничего об этом не знает. Что далее? Сергей, со своей кривой ухмылочкой, предпочитает помучить его, потянуть время, уходит от прямого ответа и… Назначает встречу в ночном клубе, куда предполагает отправиться с сестрой?

«Что он мог рассказать обо мне? Все обратилось бы против него самого! Разве он сказал бы правду – что напился, вел себя безобразно, оскорбил меня, приставал, а я только защищалась? Нет, если Алеша до сих пор не вернулся и не позвонил, ему рассказали какую-то другую историю… Как это мерзко! Как я боялась их встречи! Но я думала, что Алеша поверит мне, а не ему! Он ДОЛЖЕН был поверить мне!»

Она сгребла подушку, уткнулась в нее загоревшимся лицом и тихонько заплакала.

* * *

– Выключи музыку – есть разговор.

Не дожидаясь, пока брат выполнит ее требование, Света сама нажала на кнопку «стоп» и достала диск из проигрывателя.

– И не пытайся рассказывать сказки, сейчас мы одни.

Сергей лежал на тахте, заломив руки за голову и разглядывая потолок. По его виду трудно было понять, слышал ли он хоть одно слово, – парень не сменил позы, не сделал ни единого движения. Сестра присела рядом и потрясла его за колено:

– Ну хватит дуться, признайся, что я права!

– Отстань. – Казалось, тот сосредоточенно разгадывает тайны белого потолка. – Не лезь с пустяками.

– Это были бы пустяки, если бы парень вернулся домой.

– На что ты намекаешь? Что я его убил в туалете?

– Ах, значит, вы все-таки встретились в туалете? – вцепилась в него Света.

Сергей скосил на нее невозмутимые серые глаза:

– В мужских туалетах встречаются парни определенной ориентации, если тебе это известно. Ты и это на меня готова навесить?

– Будь человеком, – почти ласково заговорила она. – Никто тебя ни в чем не обвиняет, только скажи правду – это был он или нет? Потому что у меня уже голова кругом идет.

Сергей неожиданно приподнялся на локте. Его опухшее лицо приблизилось к лицу сестры.

– А если он и правда там был, тогда что? – тихо спросил Сергей. – Тогда твоя маленькая подружка решит, что я его убил, а труп порезал на куски и раскидал по залу? Кстати, никто бы даже не заметил! Предположим, я так и поступил – а теперь отвали!

– Не говори глупостей. – Света даже испугалась. – Это был он?

– Он.

Некоторое время оба молчали, глядя друг на друга. Сергей не зажег света, и в наступающих сумерках их лица казались расплывчатыми серыми пятнами в окружении черных волос. Они с трудом различали друг друга, но все-таки не отводили глаз, будто каждый ждал, что заговорит другой. Первой не выдержала Света.

– Как он туда попал? – тихо спросила она. – Случайно?

– Тебе и это нужно знать? Допустим, он позвонил сюда вечером, и я ему сказал, куда мы с тобой собираемся после полуночи. Допустим, ему захотелось пойти в тот же клуб. Что здесь такого?

– Он звонил сюда? Мне или тебе?

– Лично мне. Ты в это время уродовала свое красное платье. Он желал пообщаться. – Сергей снова откинулся на спину и задумчиво проговорил: – Только я-то решил, что он явится со своей малюткой-женой. Как я понял, это идеальная парочка – никуда друг без друга.

– Идеальная. Тебе такое и не снилось, – с какой-то горечью произнесла сестра. – Договаривай, я и так начинаю все понимать… Его задели твои намеки во дворе и он решил выяснить, что ты имеешь против его жены?

– Кто его знает? – лениво ответил тот. – Он просто захотел увидеться, а я был не против. Он сам нашел меня в зале, мы выкурили по сигарете, я предложил ему пива, он отказался, вот и все. Больше я его не видел. Тебя, кстати, тоже.

– О чем вы говорили?

– Да ни о чем. Он даже не решился задать прямой вопрос и получить прямой ответ. – В его голосе послышалась улыбка, которую Света уже не могла различить в потемках. – Наверное, сам понимал, что выглядит ужасно глупо. Прискакал в клуб, чтобы выяснить у первого встречного, как себя ведет его жена… У него все на лице было написано, а вот спросить он все равно ничего не смог.

– Так и расстались?

– Так и расстались. Я его спросил, почему он один, а он ответил, что это его личное дело. Не могу сказать, что мы стали друзьями… – Теперь он явственно хохотнул. – Но и убивать друг друга нам было незачем. Светка, это все. А теперь будь лапочкой – принеси мне баночку холодного пива.

Девушка вышла на кухню, достала из холодильника две банки – все, что ел и пил один из них, автоматически умножалось на два. Но она не торопилась отнести брату требуемое и несколько минут стояла с банками в руках, неподвижно уставившись в стену. Потом тряхнула волосами, будто отгоняя неприятную мысль, и достала из буфета стаканы.

– Ты все мне рассказал? – спросила она брата, осторожно доливая в стакан ледяное пиво и ожидая, пока осядет пена. Тот включил ночник и жадно следил за действиями сестры, облизывая пересохшие губы. – Вы правда не поссорились?

– Правда. Ну дай сюда! – Он потянулся за стаканом, но Света успела отвести руку:

– С трудом верю, что ты не ляпнул еще пару гадостей про Лиду, – сказала она. – Я боялась, что ты устроишь разборку прямо во дворе… Даже удивилась, что ты пустился в какие-то намеки!

– Какого черта, Светка? Дай стакан!

Она сунула ему пиво и допила из банки остатки. Вытерев рот, девушка задумчиво произнесла:

– Хорошо, если ты говоришь правду и вы расстались мирно. Потому что могут найтись свидетели вашей ссоры! Тебя в «Трех товарищах» знают как облупленного и сразу припомнят.

– На что ты намекаешь? Какие свидетели?

– Я намекаю на то, что если с Алешей и впрямь что-то случилось, первым делом обвинят тебя. У тебя было и время, и место, и мотив…

Тот едва не пролил пиво себе на грудь, резко усевшись на постели:

– Меня?! Эта дрянь изуродовала мне лицо, и меня же еще в чем-то обвинят?! Если бы ты тогда не уговорила меня замять дело, она бы у меня попрыгала, мерзавка! Шуток не понимает, припадочная! Я ничего не сказал ее муженьку и теперь жалею, что не сказал! Семейка идиотов! Хорошие у тебя друзья!

Этот взрыв ничуть не задел девушку – та продолжала спокойно покачивать головой, как будто о чем-то сожалея. А когда брат умолк, невозмутимо повторила:

– Хорошо, если ты говоришь правду. Даже я верю тебе с трудом, что же говорить о других… Если бы я знала, что все так скверно, то бы не стала ничего говорить Лиде. Тебе трудно будет оправдаться, а мне поздно идти на попятный.

Он все еще пытался возмущаться и возражать, но сестра уже ничего не слушала. Она поставила в проигрыватель диск, вручила брату пульт дистанционного управления и спокойно вышла из комнаты, прикрыв за собою дверь.

Никому из нас никогда не узнать, какое у него в точности лицо. Наши черты искажает все – будь то зеркало, пленка или чужие глаза.

Глава 6

За окном загорелся фонарь. Лида подняла голову и медленно убрала с глаз спутанные волосы. Она больше не плакала и чувствовала себя разбитой вдребезги – каждое движение давалось с трудом, опухшие веки не поднимались. «Поздно, – подумала она. – Нужно умыться, поставить чайник… Нужно… Что-то еще».

Но на самом деле нужность всех этих действий сейчас была для нее весьма условной – она не хотела в душ, не желала чаю. Ей хотелось только одного – чтобы зазвонил телефон, чтобы открылась дверь ее комнаты и вошел Алеша. Она горячо и коротко помолилась: «Если он придет, я ни о чем его не спрошу. Пусть только выслушает меня – я расскажу все, что было на самом деле три года назад, расскажу про этот ужасный белый шрам на щеке Сергея и розовые стаканчики… Он поймет. Пусть только вернется».

Вера Сергеевна уже вернулась – в коридоре несколько раз слышались ее мягкие, легкие шаги. Она не подходила к двери, не окликала Лиду, и та не знала, благодарна она за такую деликатность или нет. Но что ей могла сказать хозяйка, которая знала Алешу всего пару суток? Что она могла о нем знать, если считала, что жилец загулял и забыл известить об этом жену?

Та постучалась в дверь ровно в десять часов. Лида с трудом поднялась с постели и нехотя открыла.

– Вернулся?

– Нет.

Они обменялись только этими словами, но их глаза и голоса сказали намного больше. Хозяйка смотрела теперь по-настоящему тревожно, и ее вопрос звучал не как простая любезность. Лида ответила чуть слышно, отведя взгляд.

– Деточка, – после паузы произнесла Вера Сергеевна, – вы поссорились?

– Нет, – сдавленно произнесла Лида. – Я не знаю, что делать.

– Ну погоди, – неожиданно тепло заговорила та. – Он еще явится, увидишь, и ему придется объясняться. Вы точно не ссорились? – И тут же ответила сама себе: – Да что я говорю, вы такая милая пара, я сразу подумала, что мне повезло с жильцами. Пойдем ко мне, ты же извелась одна.

И Лида пошла, хотя еще минуту назад она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Она еще ни разу не заглядывала в комнату к хозяйке, и все, что знала об этом помещении, – это то, что там всегда очень тихо. Причину этой тишины она поняла немедленно. Здесь не оказалось ни телевизора, ни радиоприемника, ни проигрывателя. Никаких источников звуков, исключая саму Веру Сергеевну. Та указала девушке на кресло, обитое потертым синим плюшем:

– Садись и рассказывай.

– Но мне нечего рассказывать…

– Мужчина ни с того ни с сего не уходит, – отрезала та, отворачиваясь к приземистому буфету красного дерева и чем-то позвякивая в его глубине. – Хотя… Бывает и такое.

Она обернулась, и у нее в руках оказалось то, что Лида ожидала и боялась увидеть – бутылка армянского коньяка и две рюмки. Девушка протестующе подняла руку, но тут же ее опустила. Рюмка была чуть не насильно вложена ей в пальцы со словами:

– Выпей, одна капля тебе не повредит.

Сама хозяйка выпила, не присаживаясь, быстро налив себе полрюмки и проглотив янтарную жидкость с угрюмым, сосредоточенным лицом – будто пила лекарство. Она запила коньяк минеральной водой, прямо из бутылки, закурила и только после этих манипуляций опустилась на диван, тихонько вздохнувший под тяжестью ее тела.

– Если вы не ссорились, ему незачем было уходить, – авторитетно заявила она.

– Мы не ссорились. Я боюсь, что ему на меня наговорили, и он…

Лида осеклась. Она и так сказала больше, чем хотела. Все квартирные хозяйки, с которыми ей довелось познакомиться, почему-то требовали от нее откровенных признаний – как будто им было недостаточно квартирной платы. Лида, как могла, избегала этих задушевных бесед, ведь ее жизнь и без того протекала у всех на виду. Но Вера Сергеевна неожиданно покачала головой, как будто уже получила ответ на свой вопрос:

– Так и бывает, мужчины часто слушают не тех, кого надо. Но ты же перед ним ни в чем не виновата?

Лида покачала головой.

– Я бы очень удивилась, если бы ты его обманывала, – продолжала та. – У тебя слишком невинные глаза. Хотя… Такие глаза еще ничего не значат. – Молниеносно налив и выпив очередную порцию, она заключила: – Ты в него влюблена, хотя и говоришь, что вы прожили вместе уже четыре года. Это сразу видно – влюблена, как в первые дни. А он в тебя. Иначе бы я не стала беспокоиться!

– Его не было на работе, он не предупредил никого, что не придет… – в отчаянии повторяла Лида. – Но самое главное – он не звонит мне…

Она не собиралась рассказывать о сомнительном видении Светы в ночном клубе, так как для этого пришлось бы слишком многое объяснять. Да хозяйка и не требовала никаких подробностей. Она задумчиво пускала струйки дыма, поправляла на груди расходящийся халат и, казалось, думала о чем-то своем. Потом, вдруг опомнившись, налила себе в третий раз и, поколебавшись, медленно осушила рюмку. Лида не заметила, чтобы ее состояние очень изменилось – та выглядела не более пьяной, чем в тот момент, когда заглянула к ней в комнату. Разве что речь стала более размеренной, а взгляд – неподвижным.

– Где он прописан, твой муж? – Она несколько иронично произнесла последнее слово. – Где-то на юге, как я поняла?

– В Ростове-на-Дону.

– У него там кто?

– Родители, сестры… У него много родни, – покорно отвечала Лида, все еще не понимая, куда она клонит.

– Большая семья, – пробормотала Вера Сергеевна. – Это замечательно. Или ужасно – всякое бывает. А в Москве он задержался из-за тебя?

Лида кивнула и поспешила объяснить, что через год перед нею тоже встанет этот нелегкий выбор – существовать в Москве на птичьих правах или уехать. С Алешей, разумеется. И тут Вера Сергеевна ее ошеломила. Удар был настолько неожиданным и беспощадным, что Лида даже задохнулась.

– А ты не думаешь, что он устал? – задумчиво проговорила та, оценивая взглядом уровень оставшегося коньяка в пузатенькой бутылке. – Устал от этих съемных комнат, от жизни без прописки? Сколько вы так скитаетесь – третий год? С тех пор как он закончил институт? Парню в такой ситуации всегда труднее – он все-таки глава семьи… Даже если никакой семьи и нет.

Лида ничего не смогла ответить. Хозяйка качнула головой и продолжила:

– Я думаю, что он очень устал. Иногда человек устает, но сказать этого не может… Боится… Особенно с мужчинами так бывает – им всегда легче сделать, чем сказать. Может, он захотел вернуться домой… Это бывает, – повторила она свою любимую присказку. – Почему вы бросили прежнюю комнату?

Девушка наконец заставила себя заговорить. Она гневно ответила, что уверена в муже, что он бы никогда так с ней не поступил, что… Та ее оборвала, безжалостно повторив вопрос:

– Так почему?

– Потому что хозяйка вела себя непорядочно, – бросила Лида, выжидая удобный момент, чтобы подняться и уйти. – Тянула с нас деньги, лезла в душу… И вообще…

– Но она была не первой вашей хозяйкой?

– Что значит… Нет конечно! Какое это имеет значение?

– Огромное, – невозмутимо ответила Вера Сергеевна. – Вы оба еще так молоды и не умеете бороться. Ни ты, ни он – сразу видно. Он мог сдаться первым и просто удрать от тебя… Что тут нового?

Она заломила бровь и в эту секунду удивительно помолодела. Показалось, что с лица сбежал застарелый отек, глаза расширились и заблестели. А может быть, это оказала свое кратковременное и обманчиво благотворное действие очередная рюмка коньяка.

– Он заплатил вперед за два месяца, чтобы как-то успокоить свою совесть, а потом удрал, – торжествующе предположила она.

Лида встала, поставила на стол нетронутую рюмку. Она с трудом держала себя в руках: «Говорить спокойно, попрощаться, не кричать. Ни в коем случае не срываться. Я у нее в руках, денег нет, идти некуда. Господи, зачем я сюда пошла, зачем нарушила правило – не сближаться с хозяевами, каких бы сладких слов те ни говорили?»

– Я думаю, что вы ошибаетесь, – почти по буквам произнесла она. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, детка, – легко и без обиды откликнулась та.

Закрывая дверь, Лида услышала за спиной позвякиванье стекла и догадалась, что рюмка была наполнена в очередной раз. Она закрылась у себя и подождала, пока не притихнет сильно заколотившееся сердце. «Что она знает об Алеше, что она может о нем знать, спившаяся ведьма, несчастная, злая? Я могу немедленно позвонить в Ростов и проверить… Он почему-то спросил, нравятся ли мне красивые вещи, и сказал, что никогда не сможет их мне покупать… Он смотрел на меня так странно, будто это было в самом деле важно… Да как он мог подумать, что какие-то тряпки и безделушки имеют для меня значение? Неужели он из-за этого страдал?! Всерьез страдал?»

Она не находила себе места – тревога сжигала ее изнутри, и к ней примешивалось пока еще неясное, но уже мучительное чувство вины. Лида пыталась успокоиться, говорила себе, что эти мысли ей навязали, что она не должна верить подобным глупостям. «Неужели я ей поверила? Неужели допустила этот ужас – хотя бы на минуту? – тут же одернула она себя. – Но почему он не звонит, почему я должна слушать их всех, почему я не могу поговорить с ним?..»

Она выждала полчаса, наскоро, крадучись, приняла душ и снова заперлась у себя. Ночь прошла по обыкновению тихо. Из-за стены не донеслось ни звука. Телефон молчал, и никто не нажал на дверной звонок.

* * *

– Беспокоиться рано, – уверяла рослая брюнетка маленькую блондинку. Блондинка украдкой вытирала слезы, и на них уже начинали посматривать из-за соседних столиков. – Сутки еще не срок. Тебе кто угодно так скажет.

– Но мы давно уже не расставались на… На сутки… – вздыхала та, терзая крошечный носовой платок.

– После того как он закончил институт, мы даже домой не ездили… Мы…

Света выглядела искренне расстроенной. Была суббота, институт не работал, и Лида вовсе не собиралась встречаться с подругой. Правда, она все-таки позвонила ей после полудня и спросила, удалось ли разговорить Сергея. Света немедленно назначила встречу в кафе – том самом, где они иногда пили кофе после занятий. «Приходи туда в девять, – приказала она. – Раньше я не освобожусь. Конечно, если Алеша вернется в течение дня, можешь не являться, я пойму». Объясняться по телефону она наотрез отказалась – потому что брат был дома, как решила Лида. Алеша не вернулся, и позднее свидание автоматически состоялось.

– Уверяю тебя, с ним ничего не случилось, – успокаивающе продолжала Света, легонько поглаживая дрожащие, мокрые пальцы подруги. – Сергей мне поклялся. Глупо думать, что они могли сцепиться… Мой брат разгильдяй, конечно, и денег ему лучше не доверять. Но он не бандит!

– Да я и не думаю на него, – отмахнулась Лида.

Она спрятала платок и откинулась на спинку стула. В несколько глотков допила остывший кофе, смущенно огляделась по сторонам. Ее заплаканное лицо в самом деле привлекало внимание посетителей – на нее поглядывали все чаще, особенно мужчины. Девушка торопливо достала пудреницу.

– Я боюсь другого – что твой брат сказал про меня какую-нибудь гадость. Из мести, понимаешь? Алеша мог поверить…

Света всплеснула руками:

– Ничего он не сказал! Тот его даже ни о чем не спросил!

– Он и в этом поклялся? – Лида хмуро рассматривала в зеркале круги под глазами. – Обязательно что-то сказал, иначе Алеша поехал бы ко мне.

– Дурочка, – ласково улыбнулась Света. – Почему ты предполагаешь самое ужасное, а простое объяснение тебе и в голову не приходит?

– Ты о чем?

– Насколько же ты не разбираешься в людях! Ты думаешь, человек не меняется с годами? Думаешь, твой муж остался таким же, каким был четыре года назад, когда вы познакомились?

Не получив ответа, Света мягко продолжала излагать свою теорию. Она заверяла подругу, что в ночь с тридцатого на тридцать первое не случилось ничего ужасного. Ничего необъяснимо ужасного, во всяком случае. Да, Алешу встревожила какая-то недосказанность в том, что он услышал от Сергея в институтском дворе.

– И это замечательно, потому что доказывает – муж все еще интересуется тобой!

Да, он встревожился настолько, что решил объясниться и потребовал от Сергея встречи. Приехал в клуб, решившись на расходы, которых никогда раньше себе не позволял. Тут Света подняла палец, как делала всегда, желая привлечь к себе особое внимание:

– Теперь суди сама, что могло произойти дальше. Твой муж задерживается на работе так долго, как может. Почему? Потому что боится, что, если вернется домой, в клуб его одного ты не отпустишь. Ты бы не отпустила?

– Ни за что!

– Вот в этом твоя ошибка. Ты слишком держишься за него, опутала по рукам и ногам, а мужчине нужна свобода, пусть даже условная.

Лида снова поразилась тому, как легко и авторитетно рассуждает о мужчинах Света, у которой не было еще ни одного романа.

– У Алеши была свобода, мы оба свободны, – попыталась возразить девушка, но ее резко оборвали:

– Не обманывай себя! Если бы он чувствовал себя свободным, он бы поехал после работы домой, а оттуда – прямо в клуб. А вместе этого ему пришлось шататься по улицам или ездить в метро, пока не откроют «Трех товарищей». Он боялся вернуться, значит, уже был несвободен.

– Но я не понимаю связи…

– Связь простая. К тому времени, когда твой муж попал в клуб, он уже не был так заведен, как вначале, после звонка Сергею. Может, устал, может, о многом подумал. Так или иначе, когда они встретились, Алеша ни о чем не спросил!

– Не верю…

Палец снова поднялся и даже слегка погрозил:

– Веришь или нет, но Сергей мне в этом поклялся. А мне он никогда не врет. Не было никакой ссоры, не было драки, не было даже обычного разговора. Они выкурили по сигарете, обменялись ничего незначащими словами… Алеше было неловко, он не смог заговорить о деле. Сергей его не провоцировал, он подождал немного, а потом просто отправился на танцпол. То есть нечего ожидать каких-то трагедий.

– Ты считаешь, что Алеша выкурил сигаретку в обществе твоего братца и отправился танцевать?

– Именно, – кивнула та. – Он впервые за последние годы остался один, мог развлекаться, ощутил себя свободным. А то, что ты ждала и переживала, наверное, придавало особую остроту ситуации. Ну, а что могло быть дальше… – Она вдруг заулыбалась: – Я вижу два варианта. Первый – он потанцевал немного, собрался ехать к тебе, когда клуб закрывали… И струсил. Испугался объяснений.

– Что меня бояться!

– Ну, в гневе любая женщина… – Подруга сделала неопределенный, но весьма красноречивый жест. – Он мог поехать к какому-нибудь старому московскому знакомому, попроситься на ночлег. Хотя какой уж там ночлег, начиналось утро. А второй вариант… Он тебе понравится меньше, но вспомни, что твой муж – весьма привлекательный молодой человек.

Лида вообразила то, что предлагала подруга, и плакать ей внезапно расхотелось. Какая-нибудь девица, искательница острых ощущений… Из тех, что ошиваются по ночным заведениям, наряжаются в броские дорогие шмотки, выглядят, как фотомодели…

– У него не было денег, чтобы угощать какую-нибудь девчонку в баре, – хмуро ответила она.

– Ты отстала от жизни, милая, – с жалостью произнесла Света. – Сейчас многие девушки платят за себя сами. Такова жизнь… А находятся и такие, которые готовы заплатить за пиво для нового знакомого – если он того стоит, конечно.

– Какая мерзость, – с отвращением произнесла Лида. – Я понимаю, старые, но молодые девчонки…

– Возраст тут ни при чем. Просто сейчас мало кто обращает внимание на условности.

– А тебе приходилось за кого-нибудь платить? – язвительно поинтересовалась Лида.

Она никак не могла принять ту версию, которую высказала подруга. Та спокойно ответила, что пару раз такие ситуации складывались, но она это делала по дружбе, а не из каких-то иных побуждений.

– И вот еще что, – заметила она. – Кажется, ты говорила, что твой муж прилично играет на бильярде?

– Да, его отец научил. У них дома даже есть старый бильярдный стол, а что?

– А то, что партия стоит недорого, и твой Алеша вполне мог сыграть с кем-нибудь на деньги. И выиграть – видела бы ты, кто катает шары в подобных заведениях! То сукно кием порвут, то шар на пол выскочит – одни слезы смотреть. Другое дело – специальные бильярдные клубы, там публика серьезная.

– Стало быть, Алеша мог выиграть кучу денег и пуститься в загул?

– Все может быть. Воздух свободы, он, знаешь, пьянит…

Соседние столики постепенно пустели, между ними прохаживалась официантка, вытирая их мокрой тряпкой и плотнее придвигая стулья. Кафе закрывалось в десять, и новых посетителей уже не обслуживали. В углу, сдвинув два стола, заседала пьяная компания. Их веселье становилось все более грубым и бестолковым, бессмысленно и дико смеялась какая-то девчонка – смех звучал так, будто ее непрерывно щекочут. Лида взглянула на часы:

– Спасибо! Я-то думала, ты сообщишь мне что-то новое. Мне пора…

– Никуда тебе не пора, – бесцеремонно ответила та, торопливо допивая пиво. – Мы едем в клуб. В «Три товарища». И останемся там до закрытия.

Лида вздрогнула. В первый момент ей показалось, что подруга пошутила, но ее голос звучал серьезно. А уж когда Света пообещала, что все расходы возьмет на себя, Лида окончательно растерялась. Даже в этом недорогом кафе подруга ни разу не предлагала ее угостить, хотя знала, что Лида часто сидит без денег.

– Какой в этом смысл? – пробормотала она, выходя из кафе и усаживаясь в машину. – Ты думаешь, он снова будет там?

– Если он впервые окунулся в ночную жизнь, то будет именно там, – заверила ее подруга. – Он ведь новичок, а им страшновато отправляться в новое место. Ну разве что та стерва его куда-то затащит. Однако давай не думать о стерве?

Лида согласилась, что это самая неприятная мысль, какая только возможна в данной ситуации. В стерву она не поверила, но видение Алеши, играющего на бильярде… В нем было что-то реалистическое. Она знала, правда понаслышке, что муж играет прекрасно, что дома он неоднократно сражался с испытанными бойцами, приходившими в гости к отцу. Сперва те были его учителями, затем партнерами… А потом понемногу стали ему проигрывать. «Он мог увидеть, как играют на деньги, и соблазнился выигрышем… Говорил же, что хотел бы покупать мне хорошие вещи! – У нее на душе неожиданно потеплело – впервые за последние сутки. – А если он это сделал для меня?»

– Если сам не придет, можно по крайней мере расспросить барменов, маркеров, да мало ли у меня там знакомых! – продолжала Света, лихо выруливая на Тверскую. – По крайней мере, найдем какие-то зацепки.

– А Сергея там не будет? – неожиданно всполошилась Лида.

Та заверила, что появление брата в клубе исключено. У него не осталось своих денег, отец в отъезде, мать выдачей средств на карманные расходы не занимается. Хоть в ногах у нее валяйся, не даст ни рубля. Таков был уговор, заключенный между собой их родителями.

– Это они сделали после того, как мы с Серегой залезли в долги, – грустно припомнила Света. – Нам и было-то всего по семнадцать… Пошли к друзьям в гости и продулись в покер. Они расплатились, но с тех пор установили строгий режим. Сверх назначенной суммы – ни копейки, до следующего первого числа.

Оставшуюся часть дороги она говорила о брате. Лида узнала о нем больше, чем за все время знакомства со Светой. Сергей, как выяснилось, с детства отличался исключительными способностями к музыке, абсолютным слухом, и родители, долго не рассуждая, отдали его в специализированную музыкальную школу. Он был ленив, но по специальности шел блестяще. Дома часами не отходил от пианино, играл с листа, импровизировал на тему знакомых мелодий и, как подозревали домашние, сам что-то сочинял на ходу. Так продолжалось до тех пор, пока мальчику не исполнилось четырнадцать. Было самое время подумать о музыкальном училище, но родители никак не предполагали, что сын внезапно заартачится. Он не слушал ничьих уговоров и твердил, что учиться дальше не желает.

– К нам домой приезжал директор его школы, он наверняка решил, что мальчик растет в ужасных условиях, нуждается в материальной помощи и общежитии, – усмехнулась Света. – Я была при его визите. Полный такой, добрый дядя, абсолютно лысый, с огромными ушами. Фамилия его была Слоним, представляешь? И похож был на слона! Этот Слоним так и закрутил носом, когда увидел нашу обстановочку, а потом битый час лопотал, что мальчика нужно уговорить, мальчика нужно заставить. Родители только поддакивали, а Серега уперся. Сказал, что не видит своего будущего в музыке – составил же фразу, представляешь…

Машина свернула в длинный, извилистый переулок. Асфальт обледенел, и Света поехала очень осторожно, не переставая болтать.

– Родители даже решили, что это я сбила Сергея с пути, потому что завидовала ему. У меня, дескать, никаких талантов не открылось, разве что языки хорошо усваиваю, но он же у нас маленький гений, а я кто? Таких миллионы. Вот, мол, я и отговорила его от музыки. В общем, ни в какое училище он все равно не пошел, дома почти не играл, а в школе всегда занимался плохо… Отец ему даже пощечин надавал, а он – ничего. Держался, как партизан на допросе, даже специально бросил играть, чтобы пальцы одеревенели. Кое-как дотянул школу, кстати, сдается мне, что не без взяток… И с тех пор дурью мается.

Лида, которая сперва слушала рассказ без интереса – какое ей было дело до сложного детства Сергея? – все-таки не смогла остаться равнодушной к этой сумбурной истории. Она спросила, не было ли в самом деле каких-то причин тому, что парень внезапно бросил музыку?

– Ты говоришь, у него был талант…

– Не только был, но и остался, от таланта так просто не избавишься, – поправила ее Света. – Правда, у музыкантов это сложнее, чем у писателей, скажем. Музыка – дело техники, а если не заниматься по нескольку часов в день, техника теряется. Но все можно восстановить, при желании. А вот желания-то у него больше нет.

– Куда же оно делось?

Света задумалась и пропустила поворот. Пришлось возвращаться, и она осторожно ехала задним ходом, потихоньку чертыхаясь и оглядываясь через плечо.

– Может, его и не было никогда, – продолжала она, попав на верный путь. – Занимался, потому что все сразу получалось, потому что хвалили, восхищались. Ему это было важно. А как впервые задумался, что будет дальше, – бросил музыку. Он ведь ужасно ленивый, ему нужна четкая цель, чтобы завестись. А какая у него могла быть цель в музыке? Побеждать на конкурсах? Давать фортепианные концерты? Преподавать? Играть по кабакам? Плевал он на все это, вот и бросил. Мы приехали.

Она припарковала «Рено» в череде других машин, плотно облепивших здание клуба, больше похожее на обшитый жестью ангар. Место выглядело настолько мрачным, что Лида сперва не поверила, что здесь располагается увеселительное заведение.

– Они открываются в половине одиннадцатого, – сообщила Света, глядя на часы. – Начнут пускать через несколько минут. Пойдем ко входу, вдруг Алеша уже там?

Она заперла машину и потянула подругу в грубо сколоченный, длинный жестяной короб, который служил входом в клуб. Там, в тусклом свете нескольких фонариков, уже собирался народ. Тоненькие девочки в цветастых куртках с меховыми воротниками; парочки, торопливо допивающие пиво, купленное в окрестных киосках, – таким образом наводилась своеобразная экономия, поскольку то же самое пиво в клубе стоило намного дороже; две компании, тесно спаянные либо давней дружбой, либо совместными гуляньями по ночам. Лида пристально вглядывалась в каждое мужское лицо, спровоцировала несколько ответных взглядов, но ни в ком не узнала мужа.

– Его здесь нет, – опередила ее реакцию Света. – Но это еще ничего не значит. Остальная публика соберется к полуночи, так оно всегда бывает. В полночь самые интересные выступления, разные группы, потом дискотека. А сейчас – так. Разминка. Начали пускать, пойдем.

Они вошли в предбанник, небрежно выкрашенный красной краской, положенной прямо на бетон. Света приобрела входные билеты – сегодня они стоили сто пятьдесят рублей каждый.

– Если бы мы пришли в четверг или пятницу, то прошли бы бесплатно, потому что мы дамы, – пояснила она. – Но что поделаешь? Мне всегда не везет на деньги. Приходится платить…

Лида молчала. Она была подавлена окружающей обстановкой и пока не находила во всем этом ничего веселого и занимательного. Девушки разделись, причем молоденький гардеробщик широко улыбнулся Свете. Та ответила ему такой же безличной, лучезарной улыбкой и увлекла подругу в зал.

– Его бесполезно спрашивать, он все равно с первого раза никого не запомнит, – сказала она, с удовольствием оглядываясь по сторонам. – Так, в кафе мы точно не пойдем. Кормят здесь отвратительно, какими-то рыхлыми гамбургерами, а дерут безбожно. Хочешь танцевать?

– Ну что ты…

– Тогда пошли в бар. Все-таки нужно немножко согреться!

Лида не возражала, да и трудно было что-то расслышать в оглушившем ее шуме. Перед сценой уже танцевали. На самой сцене было пока пусто – началась обычная дискотека. Мощные динамики оглушали, пол мерно вибрировал под ногами, и через некоторое время Лиде показалось, что ее сердце начало биться в такт этому навязанному ритму. Она машинально приняла стакан из рук бармена, залпом выпила нечто золотистое, остро пахнущее больницой, и в ужасе посмотрела на подругу, ожидая объяснений.

– Виски, – повысив голос, сообщила та. Ее порция была в два раза больше, и она растягивала удовольствие, смакуя напиток по капелькам. – Гулять так гулять. Тебе тут нравится?

Лида не смогла ответить сразу. Она впервые была в подобном заведении и теперь чувствовала себя прежде всего оглушенной. Впрочем, грохот никого не смущал. Бармены за круглой стойкой умудрялись выслушивать и быстро исполнять заказы, компании оживленно беседовали, перейдя на крик, Света слегка пританцовывала на месте, поигрывая бокалом и осматривая танцпол, где появлялись все новые фигуры. Лиде бросилось в глаза, что танцы мало изменились со времен ее юности – в свои двадцать пять лет она уже начинала говорить о том времени, как о чем-то давно прошедшем. Те же переступания с ноги на ногу, те же слегка согнутые колени. Волнообразные движения руками и покачивания головой. Иногда – шаг вперед, шаг назад, но это уже для изощренных танцоров.

– До половины двенадцатого будут гнать иностранную попсу, – просвещала ее Света. – Потом выступит пара групп, потом, должно быть, намечается стриптиз… Так называемый стриптиз, он здесь всегда паршивый, никто и не смотрит на сцену, кроме сопляков. Ну а потом опять пойдет сплошная дискотека. Для особо стойких перцев.

– И ты часто здесь бываешь?

– Раз в неделю точно. Оценила интерьер?

Пожалуй, интерьер понравился Лиде больше всего, о чем она и сообщила подруге. Правда, оформление клуба больше подходило к другому роману Ремарка – «На Западном фронте без перемен». Интерьер был выдержан в упадочно-милитаристском стиле: стальной, кое-где раскуроченный, будто от взрыва, потолок, задрапированные маскировочной сеткой колонны, клубки колючей проволоки и пулеметные рогатки. Бармены были в серых тужурках с блестящими пуговицами. На этом заигрывания с Ремарком заканчивались.

– Да, тут миленько, – согласилась Света, – только дороговато. Я специально не предлагаю тебе пива, оно ужасное, хотя его выдают за настоящее немецкое, бочковое. Посмотри направо!

Лида порывисто обернулась, ожидая… Но увидела только несколько бильярдных столов, поодаль от бара, в относительно тихом углу. Здесь было еще пусто, только возле крайнего стола на высоком табурете меланхолично курил парень в белом свитере с кием на коленях. Он был похож на гребца, сложившего весла и решившего передохнуть.

– Это Вадик, он принимает деньги за партии, – объяснила Света. – Ах жаль, ты не взяла Алешину фотографию!

– Надо было? – испугалась Лида.

– Не знаю. Наверное, все-таки не надо, это уж слишком похоже на допрос. Пойдем, пообщаемся, пока он свободен.

Вадик тоже узнал постоянную клиентку. Его улыбка была ленивой и равнодушной, но парень все-таки улыбнулся, слегка качнув кием на коленях:

– Партию?

– Пока нет. – Света отпила еще капельку виски. В клубе она оказалась необычайно сдержанна по части выпивки, как подозревала ее подруга – из-за несуразных цен.

– Мертвая будет ночь, – проговорил тот, продолжая балансировать кием. – Вчера творилось черт-те что, а сегодня все отсыпаются.

Лида украдкой разглядывала парня. У Вадика было сытое, бледное лицо с правильными, но невыразительными чертами, коротко подстриженные светлые волосы. Ленивая улыбка обнажала редко расставленные зубы – казалось, что у маркера их раза в полтора меньше, чем полагается нормальному человеку. Улыбка ей не понравилась, и девушка отвела глаза. Света тем временем продолжала перебрасываться шуточками, упоминая каких-то общих знакомых, расспрашивая о подробностях вчерашней игры. Мимоходом спросила о брате – играл ли тот вчера? Вадик покачал головой:

– Ну, стола он не заказывал. Если играл, то с кем-то за компанию.

– Я тут вчера кое-кого потеряла, – бойко продолжала Света. – Может, ты нашел?

– Все может быть.

– Это брюнет, среднего роста, голубые глаза. Лет двадцати пяти на вид. Видел такого?

– Да ладно, – устало протянул тот, слезая с табурета. – Таких миллион. Он что – играл?

– Он очень хорошо играет, – неожиданно осмелела Лида.

– Значит, его тут не было, – теперь Вадик обращался исключительно к ней. – Вчера все играли паршиво.

Он направился к дальнему столу, возле которого уже дожидалась стайка хихикающих девиц. Те уплатили деньги, слегка поссорились, кому играть, маркер лениво выставил им шары. Света с презрительной улыбкой наблюдала за их неуклюжими попытками попасть кием по шару. Одной девушке это удалось, но шар, слегка подпрыгнув, со стуком упал на то же место. Вадик наблюдал за ними с невозмутимым видом.

– Ужас, – отвернулась Света. – Он сам играет отлично, поверь мне на слово. Иногда мне кажется, что у него постоянная депрессия из-за всех этих дурочек, которые возомнили себя игроками. Идем.

– Куда?

– К барменам. Придется поговорить со всеми. Да, кажется, я немного просчиталась с бильярдом. Если Алеша играет прилично, Вадик бы его обязательно заметил.

Лида тоже приуныла. Она всерьез рассчитывала на то, что первая же попытка увенчается успехом. В то же время ее тянуло домой – вдруг муж вернулся? Что она делает здесь, в такое позднее время, среди этого грохота и пульсирующих вспышек лазера? Лицо подруги мелькало перед ней, как мелькают разрозненные кадры на старой кинопленке. Света поговорила с одним барменом, потом с другим. Затем отвела подругу в сторону, к туалетам:

– Сколько у него было с собой денег?

– Не знаю.

– Но это важно!

– Думаю, немного. – Лида призадумалась и наконец высчитала, что в кармане у мужа никак не могло оказаться больше пятиста рублей.

– Ну, с такой суммой он не мог примелькаться у бара. Один билет обошелся ему в двести пятьдесят. Не представляю, что теперь делать.

– Отвези меня домой, пожалуйста, – взмолилась Лида. – Или подбрось к метро, оно еще работает. Это пустая затея!

– Ты можешь предложить что-то еще?

– Сама же говоришь, что вчера здесь была страшная толкучка. Кто мог его запомнить с первого раза? Пожалуйста…

Та мотнула головой, взгляд сделался сердитым:

– Значит, мы зря выбросили на ветер деньги? Я вообще не собиралась сегодня никуда ехать. Если бы не ты…

– Я тебя ни о чем не просила! Ты сама меня сюда притащила!

– А, брось, – раздраженно оборвала Света. – Мы останемся. Он может появиться в любую минуту, и тогда пройдет вот здесь, – указала она в сторону входа. – Вряд ли он кинется к сцене, скорее, сразу пойдет к бильярду. Если вчера не играл, то мог просто смотреть. Многие так простаивают до самого утра.

– Здесь даже присесть негде, – пожаловалась Лида. – Я не выдержу всю ночь на ногах!

Но Света была неумолима. Она отыскала местечко в углу и усадила подругу на высокий шаткий табурет с изрезанным сиденьем:

– Тут и сиди. Впрочем, если захочешь потанцевать, тебя никто не осудит… Я пошла. Нужно все как следует осмотреть.

И пропала в толпе, которая с каждой минутой становилась все гуще. Лида неловко поерзала, устраиваясь поудобнее. Ноги не доставали до пола, и она чувствовала себя, как птица на жердочке. В зале становилось все жарче, воздух, казалось, раскалялся. Отовсюду плыли волны табачного дыма, громкие голоса сливались в сплошной гул, какой стоит под сводами вокзалов перед самым отправлением поезда. Она промокнула лоб, оттянула ворот свитера.

«В конце концов я могу уйти сама, – подумала Лида. – До метро как-нибудь доберусь, еще не слишком поздно. А там пешком. В крайнем случае, поймаю машину. Придется… Боже, когда я перестану ее слушаться? Алеша был прав, она все время мной помыкает, только чтобы составить себе компанию. Вот и сейчас происходит то же самое…»

Она решила уйти через пятнадцать минут – по ее расчетам, это был крайний срок, чтобы успеть до закрытия пересадочных станций метро. Лида смотрела то на часы, то на зеленые бильярдные столы, которые ей было превосходно видно со своего насеста. К ней никто не приставал, на нее даже не смотрели, и понемногу девушка успокоилась. Мелькнула спасительная мысль, что можно снять свитер – под ним черная майка, которая будет вполне уместна в этом непритязательном заведении, где не было видно вечерних туалетов и собиралась преимущественно молодежь.

«Но если я ухожу, то вовсе незачем раздеваться. Я ведь ухожу?»

Через пятнадцать минут она стянула свитер, обвязала его вокруг талии, как делала, будучи подростком, и вслепую пригладила растрепанные волосы. Публики у бильярдных столов заметно прибавилось. Белый свитер Вадика все чаще мелькал под низкими сильными лампами. Сухо стучали костяные шары, раздавались глухие, раздраженные возгласы игроков. Лида глотнула дымный горячий воздух и приготовилась ждать.

Поссориться с умным человеком так же трудно, как помириться с глупым.

Глава 7

– Ужасный век, ужасные сердца! – неожиданно раздалось рядом.

Девушка резко обернулась, и в тот же миг ей показалось, что табурет опрокидывается. Она с трудом усидела на месте. Сине-сиреневые вспышки высветили по правую руку от нее знакомый профиль, длинные черные ресницы и щеку, изуродованную шрамом. Рядом стоял неизвестно откуда взявшийся Сергей. Шел первый час пополуночи.

– Не могу их слушать, – продолжал он, глядя вдаль, на сцену, где только что появилась некая русская команда. Он почти не повышал голоса, но тем не менее девушка хорошо его слышала. Возможно, потому, что тот говорил очень отчетливо. – Пытаются играть рок, но рок – это ведь прежде всего судьба. А какая это судьба? Чья?

Лида молчала. Она чувствовала себя загнанной в угол – в прямом и в переносном смысле слова. Слезть с табурета и убежать? Или ответить? Сергей не оборачивался – он все так же стоял рядом, неотступно и презрительно глядя на сцену.

– Целых три мальчика с гитарами! Три штуки! А я слышу всего одну «басуху», и то убогую, как из подворотни, – продолжал он, как будто ни к кому не обращаясь. – И этот сорванный голосок поет о вечной неразделенной любви. Оборвать бы ему уши, беспородному щенку! Какое горе…

Она не знала, почему все-таки заговорила с человеком, которого ненавидела и боялась, почему задала именно этот вопрос… Сергей сбил ее с толку неожиданным вступлением, и теперь Лида почти с изумлением услышала свой голос, искаженный шумом:

– Правда, что ты хотел стать музыкантом?

– Нет, – раздалось после пазуы. Он по-прежнему не поворачивал головы. – Это мама хотела, чтобы я им стал.

Возник голубой клуб дыма, на миг затуманивший четкий профиль. Затем нервное дрожание ресниц, и отрывистая фраза:

– Святая слепота! Все матери хотят, чтобы их дети сделали то, что не удалось им самим. Перекладывают на их плечи свои амбиции… Мама сама играла когда-то. Пока не вышла замуж.

Она его не узнавала. Здесь, в этих призрачных вспышках, Сергей казался другим. Безразличным ко всему, философски настроенным, почти смиренным. И больше не было кривых улыбочек и неподвижных взглядов. Он говорил спокойно и на удивление грустно.

– Знаешь, Поль Гоген писал в каком-то письме или в дневнике: «Родители жертвуют собой ради своих детей, те, в свою очередь, жертвуют собой ради своих… Получается какое-то сплошное безумие…» Прости, я пьян и цитирую неточно. Но мысль верная. Родители думают так: «Зачем нам надрываться, если у нас есть пара-тройка детей! Они все сделают, что нам не удалось!» Это… Предательство! Если у тебя что-то не получается, начинаются упреки – мы, мол, всем для тебя пожертвовали, а ты лентяй… Пусть бы не жертвовали, кто их просил! Пусть бы сами попробовали что-то сделать!

Он снова затянулся сигаретой, уходя за пелену дыма. Лида повернулась к нему:

– Почему ты здесь? Сестра говорила, что у тебя нет денег.

– Много она обо мне знает, – он ответил еле слышно. – Говорят, что мы в детстве были очень похожи. Например, когда один из нас ушибался, второй тут же начинал плакать, хотя был в это время в другой комнате. Мы с ней любили одну и ту же еду, делали похожие движения, спали в одинаковых позах – на левом боку, скрючившись, будто креветки. Но близнецами мы не были – у нас разные носы и уши, мы по-разному улыбаемся и смотрим. Наверное, тогда мы и впрямь знали друг о друге многое. А как начали говорить, все исчезло. Прости… Я пьян…

– Ты видел прошлой ночью Алешу?

Сергей слегка обернулся. Его лицо призрачно мелькало в сиреневых вспышках, потом освещение сменилось на ровное, мягкое и приглушенное. Группа на сцене запела нечто душещипательное, и публика немедленно пришла в экстаз. Парень поморщился:

– Не знаю, слышишь ты или нет, но это такой низкий уровень!

– Мне кажется, это что-то вроде блатной песни, – услужливо подсказала Лида.

– Всего-навсего русская попса, – отрезал он.

– Зачем же ты сюда ходишь, если тебе не нравится музыка?

– А куда мне еще ходить? – исчерпывающе ответил Сергей и достал сигареты.

Не глядя, протянул пачку в сторону Лиды. Та отвела его руку. Только теперь он взглянул ей в лицо:

– Я видел его прошлой ночью. Я с ним даже разговаривал. Хочешь знать о чем?

Она молча кивнула.

– Я ничего об этом не сказал сестре, она бы съела меня живьем. Речь шла о тебе.

– Все-таки обо мне?

– О чем же нам еще было говорить? Он ни о чем не спросил, я начал первым. Сказал, что ты замечательная девушка, с сильным характером.

– Вот как…

– И честно признаться, я сказал, что когда-то почти в тебя влюбился, но ты слишком быстро исчезла с моего горизонта.

Лида нервно улыбнулась:

– Это все?

– Все. Клянусь, все. Если он не возвращается домой, то не из-за меня. Я не собирался с ним ссориться, даже не рассчитывал, что он действительно придет…

И так как девушка ничего не ответила, он переспросил – хорошо ли она расслышала только что сказанное.

– Я ведь сказал правду. На том дурацком дне рождения я почти в тебя влюбился.

– Опять начинается, – пробормотала она, с тоской вглядываясь в танцующую толпу. – Где Светка?

– Не бойся, приставать больше не буду, – с прежней усмешкой ответил Сергей. – Одного раза вполне хватило.

Лида сползла с табурета, содрогнувшись от прикосновения услужливо протянутой руки:

– Я сама, не надо. Знаешь, если ты всегда так ухаживаешь за девушками, как тогда за мной…

– Да ни за кем я не ухаживаю. А Светка ошивается в баре – с другой стороны. Я ее видел, она меня нет. Окажи услугу – не говори ей, что я тут.

Через секунду он растворился в темноте.

Его информация оказалась достоверной. Но, обрабатывая барменов, Света сама оказалась основательно обработанной. Перед Лидой предстали побледневшее лицо и мутный взгляд:

– Ты еще здесь? Танцуешь?

– Нет, конечно, – раздраженно ответила Лида. – Что-нибудь узнала?

– Его никто не помнит. Можешь ехать домой, я тут подежурю. Вдруг он объявится?

– На чем же я поеду домой? На палочке верхом? Метро закрыто, а ты в таком виде не можешь сесть за руль.

– Я и не собираюсь вести машину, вернусь на такси, – гордо ответила подруга. – Здесь всегда можно поймать такси – на углу, у перекрестка.

И она грузно облокотилась о стойку. Лида постояла рядом и, не произнеся больше ни слова, отошла. Ей не хотелось ни о чем просить, хотя в таком состоянии Света легко одолжила бы ей денег на попутку. «Хватит ли трехсот рублей, чтобы доехать до дому? – мучительно прикидывала она, с трудом пробираясь к выходу. Толпа к этому часу стала еще плотнее. – Почему я не взяла с собой все деньги, какие у нас остались? Может, дешевле будет остаться здесь до утра?»

Пришлось пробиваться между танцующими. Мрачный антураж клуба ничуть не портил настроения клиентам – они веселились с таким упоением, будто хотели возместить потраченные на билет деньги. Лида шарахалась от мелькающих локтей, неслышно и ненужно извинялась и даже не заметила, как ее деликатно взяли под руку. Она обнаружила это, только пробившись к выходу и жадно глотнув свежего воздуха.

– Снова ты, – устало вздохнула она, отнимая руку. – Оставь меня в покое, я ухожу.

– Я провожу тебя, уже поздно.

– Не стоит, сама доберусь.

Она оделась в гардеробе, всячески стараясь опередить Сергея, который тоже протянул через стойку свой номерок. Но их обслужили почти одновременно, и на улицу они вышли вместе. «Как я попалась, – девушка испуганно огляделась и не обнаружила никаких признаков такси. – Нужно было остаться там и уйти наутро вместе с толпой. Мы же тут совсем одни! А он ненормальный!»

Они и в самом деле были единственными прохожими в этом длинном глухом переулке. Лида кое-как сориентировалась и молча поспешила к перекрестку. Сергей так же молча следовал за ней.

– Возвращайся, – сквозь зубы процедила она, прибавляя шагу. – Мне не нужны провожатые.

– Здесь слишком глухое место. Ты не понимаешь, что говоришь. – Он старался идти с ней в ногу. Точнее бежать – потому что она уже почти побежала. – И постоянно шатаются пьяные. Ты будешь ловить машину?

– Возвращайся.

– Да не могу я вернуться, – засмеялся он, поднимая воротник куртки. – У меня нет денег на другой билет, а по старому во второй раз не впустят.

Этот аргумент ее убедил, но не утешил. Она слегка успокоилась, только выйдя на освещенное место и остановившись на обочине дороги. Машин было еще много, но такси по-прежнему не попадались. А к частнику Лида ни за что не села бы – ей вовсе не хотелось искать приключений.

– Я поймаю машину, – вызвался Сергей, поднимая руку. Через минуту он в самом деле вел переговоры с водителем. Обернувшись к Лиде, парень негромко спросил: – Тебе куда?

Она назвала улицу. Чуть помедлив, Сергей условился о цене. Но стоило Лиде сесть на заднее сиденье, как тот опустился рядом и захлопнул дверцу:

– Поехали.

– Нет, – еле слышно сказала она, в ужасе сознавая, что выйти уже не удастся – машина шла полным ходом.

– Не бойся, я не к тебе еду, – успокоил ее Сергей. – Так мы, оказывается, соседи?

Лида только сейчас вспомнила, что они живут в одном районе, и с облегчением решила, что Сергей просто решил сэкономить на проезде, втеревшись к ней в компанию. По дороге они не разговаривали, и она даже удивилась, когда Сергей беспрекословно позволил ей выйти на углу возле сквера и, махнув рукой, снова уселся в машину. Девушка благополучно вошла под арку, пересекла двор, поднялась по лестнице и осторожно отперла дверь.

В коридоре было темно, в комнате Веры Сергеевны, как всегда, тихо. Лида еще не успела выучить расположение выключателей и теперь начала пробираться к себе на ощупь. «Не задеть бы комод, кажется, он здесь…»

И тут ее остановил протяжный стон, раздавшийся прямо за спиной. Девушка вздрогнула и остановилась. Стонали в комнате хозяйки. Потом послышалась торопливая громкая речь, которая оборвалась тяжелым вздохом, и снова наступила тишина.

«Говорит во сне, – подумала Лида. – Наверное, из-за стены этого не слышно, а вот из коридора, через дверь…»

Но тут снова послышался стон, быстро перешедший в слова, причем такие странные, что Лида так и застыла, не решаясь идти дальше. Вера Сергеевна отчаянно умоляла:

– Пусти, пусти, умираю, о…

«Ей плохо, – девушка вернулась к хозяйской двери и напряженно прислушалась. – А вдруг нужно помочь? Может быть, у нее сердечный приступ?»

В это время за дверью послышался глухой шум, как будто звук борьбы, и внезапно – тяжелый удар, от которого содрогнулся пол. Лида не выдержала и попробовала нажать дверную ручку. Комната оказалась заперта изнутри. Она постучалась – никакого эффекта. Неудивительно – ведь хозяйка стонала так громко, что робкого стука просто не было слышно.

И тут девушке пришла в голову такая мысль, от которой она окончательно впала в панику: «А вдруг она там не одна?! Воры забрались в квартиру и убивают ее, а потом начнут грабить! Что делать? Вызвать милицию или все-таки подождать? Я могу поднять ложную тревогу…»

Стоны оборвались, и в наступившей жуткой тишине неожиданно послышались быстрые шаги – кто-то шел к двери. Лида отскочила, метнулась в сторону и неожиданно нащупала в стене приоткрытую дверь. Туда она и юркнула, больно ударившись плечом о какую-то полку. И только спустя мгновение догадалась, что это был тот самый чулан, о котором говорил Алеша и в который она ни разу еще не заглядывала сама.

Она не успела прикрыть дверь как следует и теперь зажмурилась от вспыхнувшего в коридоре света.

– Кто здесь? – громко спросила Вера Сергеевна. Ее голос звучал по-прежнему спокойно и властно – как будто это не она только что умоляла о пощаде. – Лида, ты? Нет, ничего нельзя понять.

Ее голос звучал сонно.

«Нужно выйти», – подумала девушка, но не двинулась с места. Ей все еще было страшно, хотя она уже поняла, что крики и звуки борьбы были только порождением кошмара, приснившегося хозяйке. Если на ту кто-то напал, то это могла быть только она сама.

Звякнул замок – Вера Сергеевна проверяла, хорошо ли заперта входная дверь. Потом, что-то недовольно пробормотав, женщина вернулась к себе в комнату. Свет погас.

Лида еще некоторое время простояла в чулане, в крайне неудобной позе, от которой затекла шея. Голову пришлось пригнуть, чтобы не задевать какой-то раскидистый предмет, свисавший с верхней полки. Наконец решилась выйти, но в тот самый миг, когда она двинулась с места, предмет тоже решил действовать – и упал.

Он, при своей внушительной величине, оказался на удивление легким и больше напугал, чем оглушил девушку. А напугал потому, что, автоматически пытаясь его поймать, чтобы не разбудить хозяйку вторично, Лида внезапно нащупала детское платьице, длинные шелковистые волосы, нежное лицо… И вскрикнула прежде, чем поняла, что на нее просто-напросто свалилась огромная кукла.

На этот раз хозяйка появилась в коридоре сразу, как будто ожидала продолжения, притаившись за дверью. Лида оцепенело смотрела на нее, как кролик, завороженный удавом. Потом опустила глаза на пол, куда отшвырнула ужасное существо, прыгнувшее на нее с полки. Кукла была грязноватая, но очаровательная – блестящие каштановые кудри, огромные серые глаза, капризный ротик, бархатное малиновое платье с кружевным воротником.

Вера Сергеевна тоже смотрела на куклу. У нее на лице появилось странное выражение – смесь гнева, боли и стыда. Она поджала губы, подошла, взяла куклу на руки и только после этого обратилась к девушке с законным вопросом:

– Зачем ты ее взяла?

– Я не брала, она упала…

– Иди спать! – приказала та и двинулась к себе. На пороге комнаты обернулась, взглянула на приоткрытую дверь чулана и покачала головой: – Не думала, что ты будешь шарить в моих вещах. Кстати, тебе никто не звонил.

Лида ничего не ответила. Она была окончательно убита этим последним, хотя, возможно, самым незначительным происшествием. Девушка постаралась побыстрее улечься в постель, но сон не шел, хотя она изо всех сил пыталась отрешиться от событий прошедшего вечера. Однако это ей никак не удавалось – стоило закрыть глаза, как мелькающими вспышками высвечивались лица двойняшек, квартирной хозяйки, пыльной нарядной куклы, беспомощно лежащей на полу.

Она подняла руку, нашарила на стене шнурок и дернула его, включив слабенький ночничок. Ей почему-то представилось, что Алеша может стоять на улице и смотреть на ее окно – тогда лучше, чтобы здесь горел хоть какой-то свет, как знак, что его ждут.

«Это уже совсем сонная мысль, глупая, – подумала она, снова закрывая глаза. – Зачем ему стоять на улице? К чему эта комедия? Если Алеша захочет вернуться, он вернется во что бы то ни стало, невзирая на то, будет гореть свет или нет. А если он способен бросить меня из-за того, что кто-то намекнул, что был в меня влюблен… Почти влюблен, как выразился Сергей… Тогда никакой свет не поможет, не спасет даже прожектор… Даже маяк…»

Откуда взялся красный мигающий маяк в ее темном окне – она не знала, но ничуть не удивилась, увидев этот путеводный знак. Встала, подошла к окну, открыла одну створку и взглянула на того, кто стоял внизу. Она почему-то заранее знала, что внизу кто-то есть. И впрямь, там оказалась темная мужская фигура. Этот человек стоял на тротуаре, небрежно заложив руки в карманы. Его лицо было поднято кверху.

Лида вглядывалась, изо всех сил напрягая зрение, но было слишком темно, чтобы различить черты. Маяк почти не давал света.

«Нужно позвать, – подумала она. – Нужно позвать его наверх».

Но Лида не смогла издать ни звука, да ей почему-то и не хотелось звать эту неподвижную темную фигуру. Мужчина внизу пугал ее все больше – казалась зловещей и его поза, и поднятое кверху неразличимое лицо, и упорное, необъяснимое молчание.

«Он видит меня, но пока я не позову, не сможет двинуться с места, – поняла Лида. – А если я назову имя, мне уже никогда от него не избавиться, он придет за мной».

Она хотела открыть окно, но окна больше не было. Не было уже и комнаты – Лида брела по ночному пустырю в ночной рубашке, босая, и безжалостный холодный ветер трепал ей волосы. В лицо болезненно била мелкая ледяная крупа. Маяк все еще горел, но теперь где-то очень далеко. Его свет казался крохотной алой точкой, потерявшейся в бурной ночи.

«В той стороне берег моря, – поняла Лида, стараясь держать путь на маяк. – Где маяк, там и море. Я иду туда, там я его увижу».

Но моря впереди не оказалось – во тьме неожиданно обозначилась кованая железная калитка, прорезанная в каменной ограде. Калитка была слегка приоткрыта, Лида с трудом отворила ее и вошла. Слева от ворот белела куча извести, но девушка спокойно миновала ее.

«Это гашеная известь, – сказала она себе. – Все идет по плану, но вот маяка больше нет. Куда он делся?»

Она обернулась, надеясь увидеть мигающий огонек, опасаясь, что случайно свернула с пути… И внезапно обнаружила за спиной ту самую темную мужскую фигуру, на которую смотрела из окна. Только теперь мужчина стоял, низко опустив голову, в двух-трех шагах от нее. Он по-прежнему держал руки в карманах и сильно сутулился, так что его сгорбленные плечи походили на сломанные крылья. Лида едва не вскрикнула, но удержалась.

«Ни звука, ни слова, – повторяла она про себя. – Все это время он шел за мной, надеялся, что я что-нибудь скажу. И тогда… Тогда он шел бы за мной вечно».

Теперь, когда они оказались совсем рядом, этот человек пугал ее еще сильнее. Особенно жутким было ощущение, что он может простоять в такой позе, не двинувшись с места, много часов, а то и суток подряд. Он был похож на статую, и девушка что-то не замечала, чтобы его волосы развевались на ветру. А ветер становился все сильнее, от него начинало свистеть в ушах и перехватывало дыхание.

«Ветер задул маяк, – поняла она. – Вот почему я попала на кладбище, а не на берег моря… Сейчас пойдет дождь. Срочно нужно прятаться, иначе я вымокну до нитки. Мне уже холодно».

Она двинулась дальше по смутно различимой между надгробий дорожке. Человек пошел за ней – Лида знала это, даже не оглядываясь.

«Он будет идти, потому что обречен. Ему нужно, чтобы я позвала его, назвала имя. Нет, ни за что! Ведь тогда…»

Впереди замаячила белая каменная стена. Лида пошла вдоль нее, слегка касаясь ладонью отсыревшего известняка, и, увидев ступеньки, осторожно спустилась по ним в подземелье. Здесь было тише, чем наверху, но так же холодно. Нет, поняла девушка, еще холоднее – под низкими каменными сводами стояла невозмутимая стужа могильных плит. Здесь были только склепы – много склепов, много запертых дверей, которые отпираются только снаружи…

«Я не могу здесь оставаться! Где угодно, только не здесь. – Ее начинала бить крупная, неудержимая дрожь. – Это слишком страшно! Лучше мерзнуть наверху, под открытым небом!»

Она с трудом отыскала впотьмах ступени, но, едва поднявшись до половины лестницы, замерла. Наверху, загораживая выход, стоял тот человек. Теперь он смотрел прямо на нее, но его лица Лида по-прежнему не различала.

«Он не выпустит меня отсюда, пока я не заговорю, – поняла девушка. – Это была ловушка. И маяк, и ветер, и подвал – все это была одна, ловко подстроенная ловушка, и теперь мне некуда деться. Он не хочет, чтобы я ушла!»

Человек ничем ей не угрожал, он не сделал ни единого движения, ни одного шага в ее сторону. Да Лида и сама не чувствовала никакой угрозы. От этой темной фигуры исходила, скорее, обреченность – бесконечная и тоскливая. И все-таки она его боялась – боялась до того, что перехватывало горло.

«Но я же обещала, – внезапно вспомнила Лида. – Как-то пообещала назвать его имя, вот он и идет за мной по пятам, чтобы услышать его. Ничего страшного не случится, если я его назову. Я должна. Больше некому это сделать, и он знает… Все его бросили, осталась только я…»

– Эдвин… – низким сдавленным голосом позвала она. И на всякий случай прибавила ласкательное прозвище, которым этого человека окликал только дядя. Тот человек, который пытался его убить. – Нэд!

Человек не двинулся с места, тень не отступила в сторону. Эдвин как будто ничего не слышал, и девушка пришла в еще больший ужас: «Я ошиблась, это не он! Кто-то еще!»

– Джаспер?! – в отчаянии, чуть слышно продолжила она. – Нет, это не вы. Невилл?! Дэчери?!

Нет ответа.

– Кто?! Кто за мной идет?!

Тень не двигалась – она будто окаменела. Ветер, порывами врывавшийся в подвал, хлестал ее по лицу, Лида прикрывала ладонями уши, отводила растрепанные волосы… И вдруг увидела, что тот же ветер в самом деле не пошевелил ни единого волоска на голове ее преследователя. Он стоял непоколебимо, будто изваянный из камня.

«Да он же мертвый! – поняла Лида. – Он мертв, не видит меня, не слышит, и он шел вовсе не за мной, а шел… Домой. Сюда. Это не он мешает мне выйти – это я мешаю ему войти. Мы на разных концах лестницы, вот в чем беда!»

Она посторонилась и плотно прижалась к стене. Фигура немедленно пришла в движение и спустилась на одну ступеньку. Потом, чуть помедлив, переступила на другую. Наконец оказалась на одной ступени с Лидой. Она не хотела смотреть в это лицо, но не выдержала и взглянула на того, кто спускался в склеп. И закричала…

– Алеша! А…

Хриплый крик замер, она захлебнулась собственным голосом. Красный маяк теперь горел совсем близко, почти у нее над головой. Она рванулась и села на постели.

Крохотный ночничок, забранный рубиновым стеклом, ровно и уютно освещал смятую постель. Лида в ужасе бросила взгляд на окно. Оно было плотно занавешено, но ей почудилась темная фигура в углу, у ее рабочего стола. Через мгновение она поняла, что это складка портьеры.

– Алеша, – прошептала девушка, слушая свое бешено бьющееся сердце. – Это был он.

Она перевела взгляд на часы и обнаружила, что уже недалеко до рассвета. «Значит, я проспала почти шесть часов, а мне-то казалось, я вовсе не засыпала. Боже, какой кошмар… Мне никогда не снились такие сны!»

«Снились, – тут же мелькнуло у нее в голове. – Один раз мне снился похожий кошмар, там было кладбище, Эдвин Друд, Джаспер и старуха… В том кошмаре был тот же красный огонь маяка, известь у ворот, ветер и дождь, и я шла босая, будто только что из постели. Но тогда меня разбудил Алеша. Он сказал, что я говорила страшные слова, что-то про кладбище, старуху и лицо отца… Лицо отца? Какого отца? Ничей отец мне не снился. Я даже не знаю, о чем шла речь. Нужно немедленно встать и выпить горячего чаю, иначе мне опять приснится кошмар».

Она торопливо выбралась из постели, накинула халат и включила настольную лампу. Лида все еще вздрагивала, вспоминая свой кошмар, и ей было страшно покинуть комнату, выйти в темный коридор, чтобы попасть на кухню. Она пошла на компромисс – налила полчашки старой заварки, разбавила ее холодной водой и жадно выпила крепкий бурый чай. В голове немного прояснилось. Она присела к столу, все еще не решаясь вернуться в постель.

«Это был обычный сон, просто сон, он ничего не значит. Сны ничего не предвещают и не обещают, я никогда этому не верила, – твердила она про себя, будто пытаясь кого-то уговорить. – Я все время думаю об Эдвине Друде, об Алеше, вот они и соединились для меня в одно целое. Это Эдвин хотел спуститься в склеп, Эдвин, а не Алеша! Было так темно, и я обозналась… И я знаю, почему Эдвин спускался туда! Я уже думала об этом, вот мне и приснилось!»

Она взяла томик Диккенса и, перелистав его, нашла в самом конце воспроизведенную обложку первого издания «Эдвина Друда». Рисунки были выполнены Чарлзом Олстоном Коллинзом, братом писателя Уилки Коллинза. Художник был женат на младшей дочери Диккенса, так что приходился ему родней. Обложка, по всей вероятности, делалась по личным указаниям писателя, да иначе и быть не могло, так как некоторые из них касались эпизодов, до которых повествование еще не было доведено к моменту его смерти.

Эти рисунки в свое время еще больше убедили Лиду в справедливости ее собственной версии, и теперь она снова стала их рассматривать, чтобы отвлечься и прийти в себя.

«Каминг Уолтерс, которого считают самым авторитетным толкователем ‘‘Эдвина Друда’’, так держался за свою версию о том, что Эдвин мертв, что нарочно не замечал некоторых подробностей!»

Лида положила раскрытую книгу ближе к свету.

«Все мы такие – стоим на своем до последнего, до смешного… Не видим очевидного».

«The MYSTERY of EDWIN DROOD by CHARLES DICKENS with illustrations» – стояло в центре страницы. Надпись была обрамлена гирляндами из терниев – справа, и роз – слева. Вверху страницы схематично изображался выход из собора. Направо от него – Джаспер в мантии регента, налево – Эдвин под руку с Розой. Тут все было просто и ясно. Но дальше и соответственно ниже начинались загадки.

«Ну, с левой стороной, ‘‘стороной роз’’, или стороной Розы, дело немного проще, – разглядывала девушка рисунок. – Хотя… Вот нарисована какая-то молодая особа, которая читает на стене афишку с заголовком ‘‘LOST’’ – то есть ‘‘Пропал без вести’’. Понятно, что заголовок относится к Эдвину. Странно, конечно, что Каминг Уолтерс не замечает этой огромной надписи и говорит, что девушка смотрит в ‘‘некое пустое пространство’’. Ну да бог с ним – рисунок показался ему малозначащим, он решил, что это просто символическое изображение того, что Эдвин пропал, и теперь Роза осталась одна. Однако намечается странная загадка – девушка изображена с распущенными по спине волосами, в простом платье и, кажется, в фартуке. В таком случае не совсем понятно, кто имеется в виду… Судя по одежде, это может быть молодая работница или прислуга, а вот судя по прическе – это падшая девица. Порядочные девушки тогда не появлялись на людях, распустив волосы. Сама Роза изображена на обложке дважды, и оба раза в нарядном платье и в шляпке – как и полагается леди. А ведь леди без головных уборов по улицам не бегали и пальцем по афишам не водили. Девушка на рисунке ткнула пальцем в афишу – значит, она малограмотная и читает по буквами. Кто же она? Думаю, не Роза. Уверена даже, что не она! Вероятнее всего, эта особа вообще еще не появлялась, но, если ее вынесли на обложку, это важный персонаж. С ней я разберусь позже».

Лида взглянула ниже и слегка улыбнулась: «Ну а здесь все действительно понятно. Хотя кому как? Мистер Каминг Уолтерс, не знаю, были ли вы холостяком, но вы считаете, что парочка на скамейке в саду – это Джаспер, страстно объясняющийся в любви Розе, которая ненавидит его и боится? Я почти с вами согласна, но это может быть также и интересный молодой моряк, с которым Роза познакомится после исчезновения Эдвина и влюбится в него. А что они влюбились друг в друга – это и слепому понятно. Что-то Роза на этой картинке не слишком возмущается и кротко протягивает ему руку. Эта парочка поженится, я полагаю. Должна же быть в хорошем романе хотя бы одна свадьба!»

Самая нижняя левая фигура никаких особых толкований не требовала. Старуха с упоением курила опиум, и густые клубы дыма поднимались наверх.

Лида перешла к правой части, вызвавшей у нее куда более серьезные разногласия с авторитетным комментатором Диккенса.

«Тут две картинки, а Каминг Уолтерс полагает, что их на самом деле три. Две верхние изображают два фрагмента винтовой лестницы собора. По ней стремительно взбираются наверх три человека. Комментатор считает, что это относится к ‘‘странной экспедиции’’ Джаспера в собор совместно с Дёрдлсом. Только почему-то выпускает из виду, что третьего лица с ними тогда не было. Профессор Генри Джексон опять же делит рисунок на две части и полагает, что на верхней картинке изображен Джаспер, который смотрит вниз… Куда это, интересно? Судя по позе – никуда он не смотрит, а бежит вверх по лестнице, указывая вперед, и ведет за собой тех двоих внизу. И судя по тому, что он молод, строен и не носит шляпы, – это Дэчери. У того черные брови и подозрительно пышные седые волосы (парик), а на картинке видно, что из-под белой шапки волос что-то чернеется. Конечно, это Дэчери, который ведет в погоню за Джаспером двух остальных. Кто же они? Я думаю, тот, чье лицо уже скрылось за поворотом, – САМ ЭДВИН! И судя по всему, за ним, испуганно оглядываясь по сторонам, поспешает каноник Криспаркл, которого позвали на помощь. Он всегда симпатизировал Эдвину, он милый, добрый и физически сильный человек – почему бы ему не присоединиться? Но Джаспер был для него авторитетом, он не привык думать о людях плохо, вот поэтому и оглядывается!»

Последняя картинка справа была немного похожа на нижнюю левую – в кресле развалился китаец с трубкой в зубах. Он тоже курил опиум.

«Ну, до китайца еще не дошло, известно лишь, что звать его Джек и он конкурент старухи. Его явно призовут на допрос, и он даст какие-то важные сведения о ней. А может быть, и о Джаспере – давнем завсегдатае ее заведения. Иначе, опять же, зачем его выносить на обложку?»

Но больше всего рассмешило и отчасти изумило Лиду толкование, которое давалось Камингом нижней, кульминационной картинке, изображающей одну из последних сцен романа.

«Как! Он видит нарисованный склеп, Джаспера с фонарем в руке, мужскую фигуру, освещенную фонарем… И утверждает, что это Дэчери? ‘‘Фигура эта очень странная, – пишет он сам. – Среди иллюстраций Филдса нет ни одной, изображающей Дэчери, так что руководствоваться нам нечем. Но на этом человеке большая шляпа и наглухо застегнутый сюртук – именно те предметы одежды, которые особенно подчеркивает автор при описании внешности Дэчери. Но лицо у этого человека молодое…’’»

На обложке была изображена еще ненаписанная сцена. Джаспер, узнав о том, что в кармане у погребенного в склепе Эдвина осталось кольцо с рубинами и алмазами, спускается в подземелье, чтобы уничтожить эту последнюю улику. О кольце он до сих пор ничего не знал и думал, что надежно похоронил племянника. Теперь он впадает в панику – ведь известь не могла уничтожить металл, и его могут изобличить. Итак, преследователи коварно заманивают Джаспера в ловушку, мимоходом сообщив о кольце. Но тот обнаруживает в склепе не останки Эдвина, а живого мужчину, который держит руку за пазухой. Зачем? Может, там спрятан пистолет?

«Вероятнее всего, – предположила девушка, – он собирается достать и протянуть Джасперу то самое кольцо. Последует фраза вроде: ‘‘Ты пришел за кольцом? Вот оно!’’»

Это, полагала Лида, было бы вполне в духе Диккенса и намного эффектнее пистолета. Джаспер будет сражен.

– И еще как! – сказала она вслух. Лида так увлеклась мысленным спором с Камингом, что даже тихонько засмеялась. Полчаса назад она и вообразить не могла, что способна будет хотя бы улыбнуться.

«Ага, когда нам нужно, мы кое-что перестаем замечать, так? Не вы ли сами много раз подчеркнули, что Дэчери ШЛЯПЫ НЕ НОСИТ – то есть не носит ее на голове. Таскает подмышкой, в руке, везде забывает, но все-таки таскает, потому что, как же джентльмену обойтись без шляпы… А не надевает ее потому, что она не налезает на парик – очень просто. Он немножко просчитался в этом вопросе, когда приобретал предметы маскировки, готовясь к расследованию. Таким образом вы, мистер Каминг, доказываете, что Дэчери – некто ряженый. На кого именно вы думаете – это мы пока оставим в стороне, я все равно с вами не согласна. Но скажите, как вы могли не заметить, что у человека, которого Джаспер осветил фонарем, шляпа находится там, где Дэчери никогда ее не носил, – именно на голове, где ей и полагается быть?! А стоит взглянуть наверх, на единственный портрет Эдвина, гуляющего под руку с невестой, как сразу станет заметно, что у этих людей одинаковый овал лица, тяжеловатая нижняя челюсть и похожий русый цвет волос. Правда, тот, что внизу, смотрит куда более сурово и серьезно, чем наивный Эдвин, но как тут не посерьезнеть… Мистер Каминг Уолтерс, при всем огромном моем к вам почтении, вы не правы. Вы были президентом Диккенсовского общества в 1910–1911 годах, а я – только студентка пятого курса факультета художественного перевода в 2001 году… Но извините, я вам не уступлю. Эдвин жив, и я права!»

Она закрыла книгу и внезапно заметила, что между сдвинутых штор пробивается утренний серый свет. Лида погасила лампу и раздвинула шторы. По скверу медленно и неохотно прохаживалась девочка с овчаркой на поводке. Пробежали трусцой двое пожилых мужчин, согласно повернули за угол. Воробей спикировал с голой ветки на землю и дробно поскакал по дорожке, бодро выкрикивая свою неизменную считалку.

Девушка открыла форточку и жадно вдохнула вкусный холодный воздух. Изо рта побежал пар. Она обхватила себя за локти и стала прохаживаться по комнате, взад-вперед, глядя себе под ноги.

«Я думала об Эдвине в склепе, вот он мне и приснился, – повторила она про себя, разворачиваясь в очередной раз у двери. – А лицо перепутала. Во сне часто так бывает, потому что во сне…»

Она замерла, так и не сделав следующего шага. Ее взгляд, до сих пор скользивший по истертому паркету и ничего не отмечавший, сосредоточился на одном предмете и уже не мог от него оторваться. Не веря своим глазам, Лида нагнулась и подняла с пола черный шелковый пояс. Повертела его в руках, машинально взвешивая на ладони тяжелые мягкие кисти. Сложила, сжала в кулаке.

«Она что, заходила ко мне ночью, пока я спала? Почему пояс от ее халата оказался здесь? Каким образом она его потеряла? Да нет, быть не может, чтобы Вера Сергеевна сюда заходила!»

Лиде стало очень не по себе, и она бы с удовольствием забыла об этом странном явлении, но пояс по-прежнему был у нее в руке. Его реальность была слишком очевидной, чтобы ее отрицать.

«Разве я не заперла дверь, когда ложилась спать? Не помню!»

Лида повернула дверную ручку, и дверь открылась. Она снова заперлась, на этот раз – на задвижку.

«В самом деле, не помню. Обычно я всегда запиралась, но это было на прежних квартирах, там-то у меня и появилась эта привычка. А тут я, возможно, расслабилась, потеряла бдительность… Уж очень комната хороша! Да и думала я все время о другом – меня слишком напугала проклятая кукла… Неужели Вера Сергеевна пришла посмотреть, как я сплю?»

И хотя в самой этой мысли как будто не было ничего жуткого, девушке все-таки было неприятно, когда она вообразила фигуру хозяйки рядом со своей постелью.

«Может, мне и кошмар приснился потому, что она вошла и стала на меня смотреть. Когда долго и пристально смотришь на спящего человека, ему иногда снятся странные сны. А проснулась я перед рассветом, от страха – значит, она заходила недавно, как раз в то время, когда мне снился кошмар… Но нет, зачем ей это понадобилось?»

Потом ей в голову пришла другая мысль – что хозяйка могла зайти сюда в ее отсутствие и тогда же потерять пояс.

«Хозяева вообще любят проверять, как жильцы обращаются с их драгоценным имуществом. И у них, как правило, есть запасные ключи, хотя не все в этом сознаются. Она потеряла пояс, когда я была в клубе, – то-то придерживала халат, когда выскочила в коридор! Пояса на ней не было!»

Это объяснение, по крайней мере, было приемлемым, хотя и не слишком приятным. До сих пор Лида считала свою новую хозяйку каким-то удивительным исключением из общего правила. Теперь выяснялось, что она такая же, как все.

«Что ж, буду держать дистанцию, – решила девушка. – Это я уже умею. А пояс отнесу в кухню и брошу на пол. Пусть думает, что посеяла его там».

Так она и сделала. К счастью, хозяйка еще не вставала, и Лида наконец вскипятила чайник. Она без особой охоты позавтракала, стараясь сохранять хотя бы видимость нормальной жизни. И снова уселась за свой рабочий стол, заправив лист в пишущую машинку.

– Здравствуй, Эдвин, – иронически сказала она чистому листу. – Ну и напугал ты меня этой ночью!

Иногда мы даем одни обещания, а сдерживаем совсем другие.

Глава 8

Она работала до полудня, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли. Это шло на пользу и ей самой, и тексту – тонкая стопочка напечатанных листов заметно припухла, когда Лида встала из-за стола.

– Теперь обед, – сказала она вслух.

За последние годы Лида так отвыкла быть одна, что теперь у нее появилась настоятельная потребность с кем-нибудь разговаривать. Хотя бы со своей комнатой.

Хозяйка тоже оказалась на кухне. Она сидела за своим столиком и методично очищала яблоки от кожуры. Из-под ее острого ножа шла прозрачная, почти невидимая шкурка.

– Хочу сделать пирог, – сообщила она, увидев Лиду. – Ты любишь яблочный пирог?

– Конечно, – осторожно ответила та.

Едва войдя, девушка немедленно глянула на пол, на то место, где спозаранку бросила пояс. Теперь черного шелкового шнура там не было. Не было его и на хозяйке – сегодня Вера Сергеевна надела другой халат, попроще на вид и ничем не подпоясанный.

– Нужны же людям какие-то маленькие праздники, – продолжала та, начиная нарезать дольками и кубиками очищенные яблоки. – А то с тоски умрешь. Ты, я смотрю, держишься молодцом. Все утро печатала.

И никаких признаков вчерашнего гнева, ни слова о кукле!

«Хотя мы квиты, – поняла девушка, наполняя кастрюлю водой и ставя ее на огонь. – Я уронила ее драгоценную грязную куклу, которой Вера Сергеевна, видимо, играла в детстве… Зато она перед этим без спроса побывала у меня в комнате. Может, она что-то заподозрила, когда увидела пояс на кухне? Ну и пусть!»

– Да, срочная работа, – неопределенно ответила Лида.

Она бы с удовольствием посидела у себя, пока вода не закипит, но кастрюлька была маленькой, а уйти на несколько минут было как-то неловко. Тем более что Вера Сергеевна была настроена на удивление дружелюбно и была очень словоохотлива.

– Готовишь диплом? Или, я уж забыла, как это называется… Дипломный проект?

– Ну, этим я займусь позже, да и все почти готово, – улыбнулась Лида. – А это настоящая работа. Может быть, удастся кое-что за это получить…

– Перепечатываешь?

– Дописываю.

Лида вкратце объяснила, чем именно она занята, так как хозяйка проявила очень живой интерес к ее занятиям. Та выслушала, слегка задумалась и в конце концов призналась, что не может вспомнить, что бы читала такой роман – «Тайна Эдвина Друда».

– А вообще, я книги люблю, – заявила Вера Сергеевна. – У меня их полно.

– Да, конечно… Ведь телевизор вы не смотрите?

– Он меня раздражает, – последовал ответ. – У меня есть телевизор, но я его убрала.

Пухлый палец указал в сторону запертой комнаты. Сегодня руки у Веры Сергеевны совсем не дрожали, она выглядела посвежевшей, как будто провела несколько дней на курорте.

– Я все туда запираю. Все, что мне надоело, – продолжала та, самостоятельно поддерживая беседу. – Все старое барахло.

Лида тем временем разорвала бумажный пакет с супом и высыпала его содержимое в кастрюльку с кипятком. Она решила не возиться с воскресным обедом, раз уж все равно придется есть его в одиночестве. Будь дома Алеша, она бы приготовила что-то другое… Но, едва вспомнив о муже, Лида тут же запретила себе о нем думать.

– Вы могли бы сдавать эту комнату, – сказала девушка просто для того, чтобы подать голос.

– Где же я, по-твоему, буду держать ненужные вещи? – иронически осведомилась та, как будто Лида сморозила бог знает какую глупость.

– А их так много, что для них нужно отдельное помещение?

– Конечно, вещей немало, – с гордостью ответила Вера Сергеевна. – Я заперла эту комнату…

– ?..

– Много лет назад, – закончила она фразу, слегка запнувшись и разом помрачнев.

По всей вероятности, Вера Сергеевна вспомнила что-то неприятное, потому что ее разговорчивость исчезла так же внезапно, как и появилась. Лида этому не огорчилась. Она как раз доварила суп, бросив в него немного вермишели, и унесла кастрюльку к себе. Есть на кухне, в обществе своей странной хозяйки, вовсе не хотелось.

После обеда она еще немного поработала, из последних сил борясь с накатившей сонливостью – прошлая ночь не могла назваться спокойной, и девушка чувствовала себя разбитой. Лида решила прогуляться по скверу, а уж затем немного поспать. Она придумывала себе новое занятие на каждую минуту и убеждалась, что так ей куда легче ждать возвращения мужа.

«Если он вообще собирается возвращаться, – неожиданно сказал какой-то иронический голос у нее в голове. – Может, ему этого совсем не хочется».

Она не стала спорить с этим, неизвестно откуда взявшимся голосом. Лида предпочла его просто не слушать.

Хозяйка постучала к ней, когда девушка уже одевалась для прогулки:

– Пирог готов. Заходи ко мне.

– Я на несколько минут, – нерешительно сказала Лида. Идти очень не хотелось, но отказаться от угощения было бы прямой грубостью.

– На сколько минут – это твое личное дело, – как всегда, весьма независимо ответила та. – Я только хочу, чтобы ты поняла, что такое настоящая шарлотка. Так ее делала моя бабушка, и мама тоже… Но у мамы получалось куда хуже.

Шарлотка и впрямь оказалась изумительной. Она была полита сладким сиропом и украшена консервированными фруктами, а нежный хлеб и яблоки таяли во рту, оставляя на языке душистый, какой-то новогодний вкус. Лида проглотила свой кусок и поняла, что не откажется от второго.

Вера Сергеевна посматривала на нее с довольным видом:

– Чувствуешь разницу с обычной шарлоткой?

Лиде пришлось сознаться, что ее кулинарные познания пока еще очень слабы.

– Я ела такой пирог только в гостях, и то редко, – заметила она, украдкой облизывая сладкие пальцы. – Там корица, да? И конечно, ванилин.

Хозяйка разливала чай. На этот раз обошлось без коньяка, да и вообще она выглядела совершенно трезвой.

– Когда готовят шарлотку, хлеб вымачивают в молоке. Надеюсь, хотя бы это ты знаешь? Некоторые замачивают его в сливках. Все это полагается взбивать с яйцом.

Лида кивала с почтительным видом неумелой молодой колдуньи, которую просвещает старая опытная ведьма. Ей всегда чудилось что-то мистическое и очень древнее в том, как женщины обмениваются между собой рецептами. «Вскипятить и полчаса перемешивать, но ни в коем случае не против часовой стрелки…» И так далее. Это не имело ничего общего с будничной прозой супа из пакетика.

– Ну а моя бабушка делала по-другому, – рассказывала Вера Сергеевна, уминая шарлотку. – Она сперва сбивала сливки, а уж потом вмешивала туда яйцо и все прочее. А я просто покупаю сбитые сливки в баллончике – так выходит еще интересней. Тем более, можно брать сливки с разными добавками. Эти, например, – ванильные.

– Изумительно. – Лида поставила в сторону пустую тарелку и поблагодарила. – Я как-нибудь попробую это приготовить.

– Конечно, попробуй, – одобрила та. – Это и недорого и недолго. Вот вернется твой муж, тогда и сделаешь. Я помогу.

«Эту тему я поддерживать не буду, – решила Лида. Она уже выпила чай и теперь выжидала удобного момента, чтобы уйти. – А то она опять скажет, что он сбежал, потому что устал».

– Кажется, позавчера я наговорила тебе лишнего, – неожиданно сказала хозяйка. Она расправилась со своей порцией и теперь курила, уютно устроившись в глубоком синем кресле. – Я вовсе не думаю, что твой муж сбежал. Правда, не думаю.

Лида не ответила – она только слегка пожала плечами, будто показывая, что говорить на эту тему бесполезно. Вера Сергеевна поняла этот жест по-своему:

– Ты обиделась на меня? Я же заметила. А зря, я хотела тебя успокоить. А что бы ты предпочла – чтобы он сбежал или чтобы с ним что-то случилось?

– Чтобы он сбежал, – после короткой паузы ответила Лида.

– В самом деле?

Девушка хотела подняться с дивана, но ее неожиданно удержала пересевшая к ней хозяйка. Рука у нее оказалась теплой и очень мягкой, будто начисто лишенной костей. Лида почему-то вздрогнула от прикосновения этих холеных, нежных пальцев.

– Я спросила потому, что завтра ты уже сможешь обратиться в милицию и заявить о его пропаже, – продолжала та, не убирая руки. – Ты будешь это делать?

– Не знаю, – сдавленно ответила Лида.

– Как это не знаешь? Неужели ты об этом не думала? Завтра будет уже три дня, как он пропал. И никаких известий – до сих пор.

Внезапно Лида поняла, куда та клонит, и взглянула в прищуренные, внимательные глаза собеседницы. «Как она все-таки похожа на Лиз Тейлор! У той точно такие же глаза – широко открытые, беспокойные, как будто наивные… И в то же время жесткие».

– Вы боитесь, что вас заставят платить налог? – осведомилась Лида. – За то, что сдаете комнату без регистрации?

Такой реакции она никак не ожидала – «Лиз Тейлор» расхохоталась, жеманно прикрыв ладонями рот. Затем, чуть отодвинувшись, снисходительно объяснила, что это волнует ее меньше всего.

– Какой там налог? Сколько лет сдаю комнату и никогда его не платила. Я просто скажу, что ты дочь моей школьной подруги и поэтому здесь живешь. Из милости.

– Значит, я могу обратиться в милицию? – уточнила Лида. – Вы на это намекаете?

– Конечно, можешь. Вопрос в том, хочешь ли?

Она встала, снова закурила и прошлась по комнате. Лида следила за ней, попутно отмечая детали, которые ускользнули от ее внимания при первом визите. Потемневшая картина на стене – один из тех пейзажей в золотых рамах, которые ценятся лишь за их давнее происхождение и которые не радуют глаз и ничего не говорят сердцу. Отставшая в углу полоска сине-золотых обоев. Золото потемнело и превратилось в бронзу – в последний раз обои переклеивали, наверное, лет десять назад. Книжные полки, хаотично уставленные разномастными книгами – в основном в мягких цветных обложках. Пустой аквариум, в котором вместо рыб обитали пуговицы и катушки ниток. Огромный, желтого дерева шкаф для одежды, наверняка годов тридцатых. Его пролетарское происхождение выдавали кондовые латунные ручки.

Хозяка остановилась у зеркальной дверцы шкафа и придирчиво осмотрела свое отражение. По всей видимости, она осталась довольна, потому что ее голос заметно повеселел, когда она снова обратилась к Лиде:

– Я бы на твоем месте потерпела еще немного. Кто знает, что на самом деле произошло? Если ты говоришь правду и вы не поругались, тогда… Может быть все, что угодно. Вероятно, у него просто что-то случилось дома, и ему пришлось срочно уехать. Так срочно, что он не успел тебе ничего сказать.

– Может, сказать не успел, но позвонить-то мог? – возразила девушка.

– А вдруг ему сейчас не до звонка и вообще не до тебя? Вдруг у него, к примеру, мать умерла? – предположила Вера Сергеевна. – Ты же говоришь, что в Ростове у мужа большая семья. Чем больше людей – тем больше смертей.

Последнюю фразу она произнесла как-то легкомысленно. Лида поежилась:

– Не знаю… Но если у него случилось горе, я бы уже знала. Он не мог уехать так просто. Конечно, я могу позвонить в Ростов, телефоны у меня есть. Но если там все в порядке и Алеша не приезжал? Представляете, как они переполошатся от такого звонка?

– Приходится идти на риск, – так же легкомысленно заметила та. – Все лучше, чем сидеть у себя взаперти и мучиться в одиночку. Не звонит он – позвони сама. Да, а что касается счета за переговоры, этот разговор я согласна оплатить.

Фраза была немыслима в устах любой квартирной хозяйки, пусть даже сказочной. Лида так изумилась, что даже не поблагодарила.

– Я и сама беспокоюсь за мальчика, – материнским тоном произнесла та, провожая Лиду в коридор, к телефону. – Такой милый, вежливый парень.

«Она собирается присутствовать при разговоре, – внезапно поняла Лида, принеся из комнаты записную книжку и обнаружив хозяйку у телефона, в выжидательной позе, с очередной сигаретой в руке. – Как бы ей намекнуть, что… Но ведь она обещала заплатить. В моем нынешнем положении это было бы кстати, денег осталось мало… Скоро меня ждет овсянка. Ненавижу ее!»

Она так и не решилась возразить против этого молчаливо навязанного подслушивания. Неуверенно набрала номер – Лида звонила в Ростов впервые с тех пор, как познакомилась с Алешей.

Девушка решила не беспокоить пожилых людей и поэтому позвонила Алле – старшей сестре мужа. Она выбрала ее, потому что со слов Алеши знала, что больше всего понравилась на посланном снимке именно ей. Та отпустила в адрес будушей невестки комплимент, сказав, что та очень красива. Остальные члены семьи ограничились лестным замечанием, что у Лиды «хорошие глаза».

– Здравствуйте, можно позвать Аллу, – попросила она, услышав мужской голос, удивительно похожий на Алешин. Лида даже вздрогнула, в первый момент приняв этого человека за мужа.

– Минутку, – ответил мужчина. В трубке тут же возник женский голос, при одном звуке которого сразу представлялся широкий, смешливый рот. «Папа? Кто это?» – закричала женщина.

– Это я, – радостно представилась Алла.

Лида видела ее фотографии и знала, что на другом конце провода сейчас находится маленькая толстушка с тщательно завитыми, обесцвеченными до желтизны волосами.

– Кто говорит?

– Это Лида. Из Москвы, – с трудом призналась та. Больше она не успела сказать ни слова – ее захлестнул поток радостных и удивленных восклицаний. Приветствуя ее, Алла успела сообщить, что у нее голос, как у девочки, что Алеша столько рассказывал, что когда же они приедут, потому что родители уже извелись… Попутно она кричала кому-то, чтобы немедленно шли к телефону и послушали Лидин голос. Судя по шуму на заднем плане, вокруг аппарата уже собралось небольшое общество родственников, горячо жаждущих пообщаться с Лидой.

Все это перепугало девушку окончательно. Она уже очень жалела, что решилась на такой шаг, потому что, стоило ей услышать беззаботный смех, как сразу стало ясно – никакого горя в этой большой семье не случилось, и ничего они об Алеше еще не знают.

– Так когда вы приедете? – кричала Лида.

– Летом, – вымолвила та. – Наверное.

– А может, к Новому году соберетесь? Было бы просто здорово! А то что вы там сидите в Москве, там же морозы!

– Но у меня сессия, экзамены, димплом. – Лида бормотала бог знает что, совершенно не представляя, как закруглить разговор. Еще ее смущало поведение Веры Сергеевны – та подошла совсем близко и наверняка, слышала все, что кричала Алла.

– Ну, тогда приезжайте, когда сдашь диплом! – не унималась ее собеседница. – Вы все здоровы? Прибавления не ждете? Нет, ну какой у тебя детский голос, с ума можно сойти!

Лида вспыхнула и промямлила, что все здоровы. Ничего такого они не ждут. Она закруглила разговор, как сумела, намекнув на то, что время у нее ограничено и звонит она с почты. Алла тут же все поняла, попрощалась, и Лиде удалось наконец повесить трубку.

– Ничего? – спросила хозяйка.

– Его там нет. И кажется, все в порядке, иначе мне бы сразу сказали.

– У кого это такой мерзкий, пронзительный голос?

– Это была его старшая сестра, – устало ответила девушка. – Я больше не знаю, что делать. Разве что в самом деле заявить в милицию?

Хозяйка только пожала плечами.

* * *

В сквере, который Лида до сих пор наблюдала только из окна, было совершенно безлюдно, и казалось, что человеческая нога ступала здесь в прошлом столетии – не позже. Девушка медленно шла по длинной аллее, машинально рассматривая рекламные щиты; читая афиши концертов, которые уже были сыграны, рекламы товаров, которые были ей вовсе не нужны, частные объявления, которые ее больше не интересовали. Сквер кончался на набережной, где за грязной рекой маячил серый, притихший парк.

Лида в последний раз взглянула на смазливое асимметричное лицо, которым были облеплены все рекламные тумбы, перешла дорогу, остановилась возле гранитного парапета, облокотилась, взглянула вниз. Там, среди пятен бензина и масла, качался белый потрепанный катер, на ступенях, спускающихся к воде, шуршали пустые пакетики от чипсов, и ветер гулко гонял от стены к стене жестянку из-под пива. Неожиданно ей захотелось спуститься туда, сойти по гранитным ступеням, вплоть до кромки зеленой воды, а потом двинуться дальше – ниже, ниже, пока голова не скроется под водой, пока…

– Добрый день!

Она узнала этот голос прежде, чем обернулась. Но заставила себя не двигаться. Что-то подсказало ей, что она безотчетно ждала этого оклика, ждала с того самого момента, как этот голос попрощался с ней. Попрощался этой ночью.

– Что ты здесь делаешь? – холодно ответила она, демонстративно продолжая глядеть в густую, вязкую толщу воды.

Рядом на парапет легла длиннопалая, узловатая рука. Потянулся табачный дым – сперва в ее сторону, потом – в другую. Сегодня ветер все время менял направление, будто никак не мог определиться – принадлежит он еще осени или уже зиме.

– Я следил за тобой, – признался Сергей, поворачиваясь к реке спиной и легко усаживаясь на высокий парапет. – С твоего первого шага, когда ты вышла в сквер.

– За этим ты меня и провожал? Чтобы узнать, где я теперь живу?

– Ну конечно. – Он перехватил сигарету другой рукой, коротко подул в озябшую ладонь. – Я спрашивал у Светки твой адрес, но она не сказала.

Лида хотела ответить, что ее подруга правильно поступила, но вдруг сообразила, что та до сих пор не знала ее адреса. Ни адреса, ни телефона – Лида попросту не успела ничего ей сообщить, слишком внезапно они с Алешей переехали, слишком многое случилось с тех пор.

– Собственно говоря, – небрежно продолжал Сергей, поудобнее устраиваясь на бортике, – я думал, что ты меня обманула.

– Как это?

– Ну, попросила остановить машину не у того дома, где живешь. Знаешь, как поступают в таких случаях девушки?

Лида не выдержала и рассмеялась. Она понимала, что смех получился злой, но ничего не смогла с собой поделать:

– Это ты, должно быть, знаешь! Видимо, тебя часто динамили!

Сергей поддержал ее веселье. Ей даже показалось, что парень вовсе не обиделся. Он сидел, хитро улыбаясь, попыхивая сигаретой, и казался вполне умиротворенным.

– Еще как динамили, – признался он, выбрасывая окурок в воду. – Но ты оказалась не из таких. Собственно говоря, я заранее знал, что ты не такая.

На этот раз Лида смолчала. Любая фраза, хоть сколько-нибудь похожая на комплимент, смущала ее, особенно когда ее произносил Сергей. Его шрам слишком бросался в глаза, а он умудрялся поворачиваться к ней именно изуродованной стороной лица. «Как будто все время напоминает, что я ему что-то должна», – опасливо подумала девушка.

– Мне показалось, что ты вышла как раз у своего дома, – продолжал он, косо посматривая на нее. – Проверять, конечно, не стал. Честно говоря, страшно хотелось спать, и я через пятнадцать минут уже лежал в постели. Как это ты умудрилась снять комнату рядом с нами?

– Будь уверен – это случайность.

– Случайностей не бывает.

Лида возмутилась – ей почудился в его тоне некий намек.

– Неужели ты думаешь, что мне очень хотелось оказаться к вам поближе? Как-то обходилась прежде без таких соседей, обойдусь и дальше.

Он поднял руки:

– Пас, пас! Без Светки ты точно обойдешься. Кстати, можешь сказать честно – почему до сих пор не послала ее к черту? Со мной ты церемонилась куда меньше.

Лида снова проглотила ответ, который так и вертелся у нее на языке. Она могла бы сказать, что Света, при всех своих недостатках, никогда не унижала и не оскорбляла ее. Что если она и бывала порой бесцеремонна, то это происходило от избалованности, и все можно было понять. Понять и простить.

«Но Светка не выворачивала мне руки, не говорила гадостей, пользуясь тем, что меня некому защитить. Этого еще не хватало!»

Сергей молча ждал ответа. А может, и вовсе ничего не ждал – просто разглядывал по-воскресному пустую проезжую часть и безнадежно устаревшие афиши, рекламирующие модную финскую рок-группу.

И вдруг на нее накатило странное, до сих пор еще неизведанное чувство. Лида так остро ощутила свое одиночество, что едва не вскрикнула. Четыре года назад она могла бы с гордостью дать отпор любому ухажеру, который возомнит, что она доступна… Тогда у нее был Алеша. Два года назад, когда она была твердо уверена в том, что считается замужней женщиной, она бы даже слушать не стала никаких намеков. Три дня назад… Она бы просто ничего не услышала.

Все это время, даже когда мужа не было рядом, она чувствовала его незримое присутствие. Он где-то был, он существовал, думал о ней и беспокоился. И если кто-то (а такое случалось) пытался отнестись к ней ласковее обычного, Лида всегда могла сказать: «Я замужем, это не по моему адресу». Но… Что она могла сказать сейчас? В ее жизни образовалась зияющая дыра, которую она пока не могла заполнить. И Лида промолчала.

– Светка вообще-то неплохая, – сказал Сергей, извлекая из сумки жестяную банку. – Не хочешь? А, я забыл, ты не куришь и не пьешь. Но она… Как бы тебе сказать? Эгоистка.

– Вот спасибо, сообщил. А то я сама не поняла!

– Конечно, поняла. Потому я и удивляюсь – как это ты меня раскусила за пару часов, а ее терпишь несколько лет?

– Она моя подруга, – сухо ответила Лида. – Я вообще не знаю, почему до сих пор с тобой разговариваю… Но раз уж так получилось, я тебе кое-что скажу. Когда-то она призналась мне, что одна я люблю ее просто так. Понимаешь? Просто так, ничего не ожидая взамен. Вот поэтому я до сих пор не послала ее к черту.

Ее слова, казалось бы, такие простые, произвели неожиданный эффект. Сергей, с упоением поглощавший алкогольный коктейль (девушка уже ощутила его резкий химический запах), вдруг отнял банку от губ и резко повернулся. На его лице застыла странная маска – невероятная смесь страдания и недоверия.

– Что? Что она тебе сказала?

– То, что слышал.

– Быть не может!

– Почему?

Он поморщился, поднял страдальческий взгляд на затуманенное небо.

– Она врет. Просто пытается вызвать к себе жалость. Ее все любят. Ее всегда любили больше, чем меня. Ей можно было все, что угодно. Мне – ничего.

– Я слышала кое-что другое, – сдержанно ответила Лида.

– От нее? Да она же врет, клянусь тебе! Она всегда умела подлизаться, играла такую милую доченьку, которая никому не доставляет огорчений. А я… Я был изгоем.

Лида давно замерзла. Было самое время попрощаться, упрекнуть назадачливого ухажера за навязчивость и уйти. Но что-то мешало ей это сделать. Может быть, шрам на его щеке?

«Я как будто расписалась на нем и, что бы теперь ни случилось, останусь ответственной за это».

– Меня ничуть не волнуют ваши семейные дела, – проговорила она наконец. – И мне пора домой.

– Ничуть не волнуют? Не думаю.

– Как?

– Вчера ты изо всех сил старалась меня разговорить. Почему? Потому что я тебя не интересовал?

– Да как ты мог… – Она даже задохнулась. – Ты хоть понимаешь, что произошло? Ты понимаешь, почему я вообще посмотрела в твою сторону?! Даром мне это не нужно – у меня муж пропал! Его нет нигде – ни здесь, ни у него на родине! Он не звонит, не приходит, Алеша…

Его рука оказалась ледяной. Сергей задумчиво пожимал ей пальцы, как будто вовсе не сознавая, что делает. Лида даже не отвела руки – она почти не заметила этого прикосновения.

– Я должен извиниться перед тобой. Тогда, три года… Нет, уже три с половиной года назад… Я был таким идиотом, – задумчиво проговорил он. – Напился. Знаешь, на меня ужасно действует алкоголь. Стоит выпить хотя бы немного, и все – я становлюсь совсем другим человеком. И этот человек мне самому не нравится.

– Ты слишком поздно извиняешься, – мрачно бросила Лида.

– Да? А это? – Он убрал руку и коснулся кривого шрама. – Это останется у меня на всю жизнь. Что в таком случае значит «поздно»? Разве может быть «поздно», если это навсегда?

Лида мотнула головой:

– Да, это сделала я, не буду отрицать… Но я не виновата!

– Разумеется, не виновата. – Он говорил почти мягко. – И я тебя не обвиняю. Но что было, то было. Иногда шрамы не видны, они слишком глубоко, а иногда… Стоит только посмотреться в зеркало.

«Как я думала, так и оказалось. Он все время думает об этом».

– Я вижу этот знак каждый день, когда умываюсь и бреюсь. И каждый раз думаю о тебе. Как ты считаешь – это приятные мысли?

– Я сожалею о том, что было.

– Я тоже.

Это можно было воспринять, как взаимное извинение. Но Лида в этот момент не думала о том, стоит ли извиняться и нужно ли ей чье-то прощение. Она хотела одного – как можно скорее уйти с этой, продуваемой всеми ветрами набережной.

– Я и в самом деле ничего ему не сделал, – неожиданно сказал Сергей. – Не знаю, что он подумал там, во дворе. Но я ничего ему не сказал, кроме того… О чем уже говорил.

– Да, ты уже говорил, – машинально ответила она.

– И ты веришь?

– Во что именно?

– В то, что я не сказал о тебе ничего плохого, – с запинкой произнес Сергей.

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты зол на меня. Ничему я не верю, потому что ты меня ненавидишь. – Она плотнее запахнула куртку на груди. – И зачем было говорить, что ты тогда почти в меня влюбился? Когда человек влюбляется… Или даже почти влюбляется, как ты говоришь… Он не оскорбляет того, кого… Да что там!

Она резко отделилась от парапета и убрала под воротник куртки разметавшиеся волосы. И вдруг замерла. Этот пронизывающий сырой холод, порывы ветра, ощущение неуюта и опасности что-то ей напомнили. И волосы, прилипшие к лицу, и непослушные, озябшие губы… И мужчина рядом – неподвижная молчаливая фигура, опущенное лицо и руки, заложенные в карманы.

– Бога ради, скажи – зачем ты завел этот разговор? – запинаясь, заговорила она. – Зачем тебе все это нужно? Оставь меня в покое! Да, мне плохо, я сейчас одна, но ты – ты мне совсем не нужен! Не нужен ни в каком качестве, ни в каком случае! Понял?!

– Я знаю, – просто ответил он, и Лида неожиданно перестала злиться. Она неопределенно махнула рукой – это можно было понять как прощание, повернулась и пошла. Не пройдя и трети сквера, она решила обернуться… И увидела то, что знала и так, – Сергей шел следом, в нескольких шагах от нее.

«Снова как ночью. Это просто невыносимо!»

– А теперь чего добиваешься? – бросила она сквозь зубы. – Решил проследить меня до квартиры?

– О Господи, – он поравнялся с ней, – да я просто хочу домой! Иду на троллейбусную остановку.

– Ну иди.

Она зашагала дальше. Теперь он шел рядом. Правда, нужно было отдать ему должное – в разговоры парень не вступал, в гости не набивался. И вообще, Лида могла сказать, что за те годы, когда она его не видела, Сергей изменился к лучшему. Она с удивлением поняла, что почти испытывает к нему жалость. «С музыкой ничего не вышло, девушки, кажется, нет… И еще этот дурацкий шрам. Нет, не думать о шраме! Это уже комплекс вины!»

Молчание затягивалось. Девушку оно тяготило, а вот Сергея, казалось, нет. Он шел рядом, заложив руки в карманы, рассеянно поглядывая по сторонам. И чему-то улыбался. Она не выдержала первая:

– Что тут смешного?

– Ох, прости.

– А за что ты извиняешься?

– Тебе все не так! Я улыбаюсь, потому что кое-что вспомнил. Из прошлого.

Лида фыркнула – внезапно она ощутила себя намного старше и опытней этого парня.

– Какое у тебя может быть прошлое? Я на два года тебя старше, и то не могу так выразиться.

– Ты в самом деле старше? А выглядишь…

– Девчонкой, – резко оборвала она. – Знаю, сто раз слышала.

Снова установилось тягостное молчание. Они дошли уже до половины сквера, и им навстречу не попался еще ни один прохожий. Ветер теперь дул в спину, и Лида подняла воротник куртки. Сергей теперь шел совсем близко, будто инстинктивно держась ближе к теплу.

– Знаешь, я ужасно рад, что встретил тебя, – сказал он, стараясь шагать с ней в ногу.

– А я совсем не рада. Из-за тебя все мои несчастья.

– Ты о муже? Сколько можно объяснять, что я не виноват! Это же мелочь – то, что я ему сказал! Это пустяк! Из-за такого мужчина не уходит от любимой женщины!

«Верно, мелочь и пустяк, – думала Лида, не отвечая на его отчаянный возглас. – Я и сама это знаю. Но я не знаю, говоришь ли ты правду. Ведь свидетелей вашей ссоры не оказалось, мне приходится верить тебе на слово. А почему я должна верить? Только потому, что ты изменился?»

– Я рад, что смог извиниться, – снова заговорил он. – Честное слово, мне все это время было как-то не по себе из-за того, что я тогда отмочил. Не знаю, что на меня нашло. Вроде и выпил не больше обыкновенного…

– Да уж, вы со Светой, – туманно ответила она.

– Она тоже напилась, но ведь владела собой. Ни к кому не полезла! А я… Ты меня почему-то задела, сразу, как я тебя увидел. Ты была такая маленькая, наивная… Смущенная…

– Замолчи, – сквозь зубы ответила Лида.

– Ну извини. Опять извини. Кажется, мне все время придется перед тобой извиняться.

– Никто тебя не просит это делать.

– Да мне самому это нужно!

Его голос прозвучал так искренне, что она невольно взглянула ему в лицо. Снова он шел справа, снова его безобразный шрам был на виду. Она отвела глаза.

– С этим ничего нельзя было поделать? – Она указала пальцем на свою правую щеку.

Сергей понял и покачал головой:

– Нет. Сперва меня зашили в травмопункте, на скорую руку. А потом, когда все срослось и сняли швы, выяснилось, что были задеты какие-то сухожилия. Щека оказалась стянута, ну и вот… Шрам никогда не разойдется. Может, рубец и не будет так заметен с годами, но вот стяжка… Она никуда уже не денется.

– И операция не поможет?

– Вряд ли. Отец хлопотал, чтобы как-то меня поправить, – тут он криво заухмылялся, совсем по-прежнему. Лида просто видеть не могла этой улыбки. – Но я отказался сам.

– Почему?

Они уже дошли до конца сквера и теперь стояли на ветру, повернувшись друг к другу. «Нужно бы купить хлеба и молока, – быстро соображала девушка. – И еще – избавиться от него, а то он дойдет до самого подъезда. Этого еще не хватало».

– Ну пока. – Он протянул ей руку, будто услышав ее мысли.

Лида, помедлив, слегка пожала ему пальцы.

– Мне этот шрам не мешает, – сказал он, пристально глядя ей в глаза. Его лицо слегка подергивалось – как будто под кожей бегали маленькие жучки. – Это же на память о тебе!

«Он меня ненавидит, – думала она, поднимаясь по лестнице с покупками полчаса спустя. – Не может не ненавидеть. Но зачем тогда ходит по пятам, ждет в сквере, как мальчишка?»

Положив пакет молока в холодильник, она выглянула в окно. И тут же отшатнулась, плотнее задернув занавески. Внизу, будто повторение и продолжение ее сна, стояла темная мужская фигура.

Сергей закурил сигарету, загородив огонек от ветра, и вдруг поднял голову, глядя прямо ей в лицо. Он как будто точно знал, в каком окне должна была появиться Лида.

Любовь зачастую похожа на ненависть. Это то же самое чувство – сильное, страстное и безрассудное.

Глава 9

Выйдя в прихожую, Лида едва не выронила чайник. Вера Сергеевна почти успела приучить ее к своим перепадам настроения… Но нынешний контраст все же оказался слишком резок. Час назад девушка оставила хозяйку в благодушном, вполне умиротворенном состоянии, в обществе чая и шарлотки. Теперь та металась по коридору в таком растерзанном виде, что у Лиды мелькнула мысль – не случилось ли в ее отсутствие что-то ужасное?

– Помоги мне, – бросила та в ее сторону, скользнув мимо. Полы халата развевались, создавая в коридоре вихревые потоки. Голос звучал сдавленно и как будто сердито.

– А что вы делаете?

Лида поставила чайник на пол и осторожно подошла поближе. Вопрос оказался бессмысленным – она немедленно обнаружила, чем именно занимается хозяйка. Дверь чулана была нараспашку, а на полу в коридоре уже высилась груда пыльного, перепачканного паутиной хлама.

– Я хочу все выбросить, – сквозь зубы проговорила Вера Сергеевна. – Избавиться от всего этого мерзкого хлама. Невозможно дышать! Как я все запустила! Как запустила!

– Вы прибираетесь в чулане? – догадалась Лида. – Конечно, я помогу. А куда все это уносить? В ту комнату?

Она бросила взгляд в конец коридора. Но дверь третьей комнаты была по-прежнему заперта. Хозяйка резко обернулась:

– К черту, на улицу, вот куда! Помогай!

Просьба (если это и впрямь была просьба, а не приказ) прозвучала довольно грубо. Но Лида не стала возражать. Она молча взялась за дело и выполняла все указания, которые ей давались. Прежде всего девушка внесла в этот хаос рациональную нотку и предложила принести из кухни стремянку, которую давно там заприметила. Установив ее в чулане и поднявшись на две ступеньки, она стала снимать вещи с верхних полок и передавать их Вере Сергеевне.

Лида обращалась с чужим имуществом бережно, и потому ее коробило, что хозяйка, едва взяв переданный предмет, тут же небрежно швыряла его на пол. Чего здесь только не было! Старые выкройки, переведенные когда-то на пожелтевшую кальку. Кипы женских журналов той поры, когда их читательницы понятия не имели о косметических салонах и маски для лица им предлагалось составлять из подручных средств. Узлы с одеждой…

Сняв один из них, Лида отчаянно расчихалась. От простыни, в которую были завернуты вещи, нестерпимо разило нафталином.

– В помойку его! – скомандовала Вера Сергеевна, переправляя узел на пол. – Все в помойку! Нечем дышать!

«Напилась, что ли, пока меня не было? Или у нее припадок? А ведь у нее случаются настоящие припадки, – лихорадочно соображала девушка, обшаривая быстро пустеющие полки. – Господи, а вдруг она ненормальная? Этот пояс на полу… Зачем она приходила?»

– Может, лучше сначала разобрать вещи? – робко предложила она. – Иногда попадается что-то нужное.

Та молча сунула ей мокрую тряпку. Девушка вытерла пыльные полки и спустилась на одну ступеньку вниз. Хозяйка наблюдала за ней со странно напряженным и даже как будто испуганным видом – как будто та сбрасывала вниз не старые вещи, а ядовитых рептилий, которых следовало растоптать тотчас, как они попадут на пол.

– Смотри хорошенько, – предупредила она. – Ничего не должно остаться!

– Почему вы так вдруг решились?.. – начала Лида, переходя к средним полкам. Она успела заметить, что куклы в чулане уже не было. Не заметила она ее и в комнате хозяки. Это был слишком громоздкий предмет, чтобы ускользнуть от внимания.

– Надоело, – исчерпывающе ответила та. – Сколько можно жить среди этого старья? Мне все это не нужно. Ты ведь отнесешь вещи на помойку? Я никуда не хочу выходить. Только не сегодня!

– Ну конечно, отнесу, – согласилась Лида, удивившись про себя тому, что на ее долю всегда перепадали подобные благотворительные акции. Сколько у нее было хозяек – столько она и ходила с их старым барахлом к помойным бакам. – Здесь какие-то баночки, – сказала Лида, поднимаясь на цыпочки и рассматривая содержимое полки. – Их нельзя бросать.

– Бросай!

Лида подчинилась. Пыльная слабая лампочка давала слишком мало света, и потому она как следует рассмотрела эти склянки только тогда, когда вышвырнула их в коридор. Это оказались допотопные бутылочки с надетыми на них сосками, мерные стаканчики, ложечки и как довершение картины – эмалированный ночной горшок внушительных размеров, который Лида в потемках приняла за глубокую миску.

– Ой, – только и сказала она. Было как-то жутко видеть эти предметы, имеющие прямое отношение к самому нежному возрасту, брошенными на пол. Сразу являлись какие-то мрачные мысли о погроме и невинных жертвах.

Но Вера Сергеевна не дрогнула.

– Там должен быть еще один пакет, – хладнокровно сказала она. – Бросай!

Пакет нашелся в углу и оказался на удивление легким. Украдкой заглянув в него, Лида обнаружила кучу тряпиц, которые показались ей удивительно похожими на ползунки и чепчики.

– Бросай же!

Младенческие одежки тоже оказались на полу. Лида молча смотрела вниз, ни о чем не спрашивая – по крайней мере, вслух. Ее пугало выражение лица хозяйки. Та страшно изменилась – миловидное лицо потемнело, как будто пожухло, глаза горели злым, мстительным огоньком, а поза – руки в боки, ноги на ширину плеч – была такой воинственной, как будто Вера Сергеевна всерьез решила с кем-то подраться.

«Надеюсь, что не со мной, – подумала девушка. – Боже, у нее точно какой-то припадок, взгляд ненормальный! Подумаешь, старые вещи, есть из-за чего впадать в ярость! Что с ней творится?»

– Бросай тазик!

Повинуясь приказу, Лида с грохотом отправила на пол тазик для купанья.

– Пеленки!

– Эти?

– Пеленки, я говорю!

Стопка пожелтевших от многочисленных стирок пеленок увесисто шлепнулась на занозистый паркет. Тут Лида не выдержала. Эта странная церемония ее изрядно напугала, и она не могла найти ни одной причины, почему должна была в ней участвовать.

– Может, хватит на сегодня? – спросила она с твердостью, которая ее саму удивила.

– Почему это? Там еще довольно барахла.

– Я устала. Я только что пришла. Я…

– Еще полчаса и все, – отрезала та и подняла руку: – Поищи слева, там должна быть коробка с игрушками. Да, эта. Бросай!

– Но…

– Бросай, говорю!

Лида сжала зубы и скинула на пол коробку. По всему коридору разлетелись пластмассовые замусоленные погремушки, пупсики, ванночки и кроватки, рваные плюшевые зайки и мишки. Лида спустилась еще на одну ступень:

– Ну а теперь что?

– А что осталось?

Девушка обвела взглядом полки и уцелевшие на них вещи. Перечислила вслух:

– Стеклянные банки…

– Оставь.

– Пылесос. Старый.

– Пусть стоит.

– Три… Нет, четыре стопки книг.

– Да бог с ними, – ответила Вера Сергеевна и вдруг забеспокоилась: – А какие книги?

– Сейчас… Юлиан Семенов… Адамов… Пикуль… Уилки Коллинз…

– А, – откликнулась та. – Ну ладно, пусть остаются. Сто раз читала, может, еще когда-нибудь прочту.

– Можно мне почитать Коллинза? – попросила Лида. – Тут как раз «Женщина в белом», а я обожаю этот роман. Давно не перечитывала.

– Дарю.

Лида сняла с полки книгу и, обтерев ее тряпкой, осторожно положила на нижнюю ступень стремянки.

– Ну а что там еще?

И что бы Лида ни называла – от скатанного в трубку демисезонного пальто, которое уж точно следовало выбросить, судя по съеденному молью воротнику, до облупившейся кастрюли, – все уцелело от погрома. Хозяйка только кивала и пожимала плечами:

– Пусть полежит. Может, когда-нибудь пригодится.

Наконец Лида вышла из чулана. Она вся перепачкалась в пыли и все еще морщилась от едкого запаха старых вещей, который, казалось, застрял у нее в носу. Вера Сергеевна тем временем торопливо вязала узлы. Она так спешила, как будто работу нужно было закончить к сроку – к отходу поезда, например. «Но что-то никакого поезда я не замечаю, – подумала Лида, глядя, как та набрасывается на вещи. – Поезд ходит только у нее в голове. Н-да…»

– Все это надо немедленно вынести вон. И еще велосипед, кому он нужен!

Она с ненавистью указала на старый детский велосипед о трех колесах, который стоял в коридоре. Этот громоздкий аппарат был знаком Лиде со слов мужа – тот успел пребольно удариться о педаль, когда проходил мимо.

– Но это же совсем еще хорошие вещи, – возразила Лида. – Вам не жалко их выкидывать? Можно отдать кому-то из знакомых, у кого есть маленькие дети…

– У моих знакомых нет маленьких детей, – перебила та.

Девушка больше не возражала. Она помогла связать узлы, а потом совершила несколько утомительных экспедиций, перетаскивая во двор к помойным бакам коробки и свертки. Вера Сергеевна ее не сопровождала, ограничившись напутствиями:

– Все выбрасывай в баки, слышишь? Рядом не клади. Нечего приманивать бомжей, их и так достаточно шляется.

Но у Лиды рука не поднялась бросать в грязные помои детские вещи, которые, судя по их виду, когда-то были аккуратно выстираны и сложены после того. Она уложила все за помойкой, стараясь, чтобы вещей не было видно из кухонного окна. Поднимая глаза, она видела, что в освещенном окне маячит фигура Веры Сергеевны, наблюдавшей за ней. «Но она не может меня видеть, – поняла девушка. – Во дворе слишком темно, а в кухне – чересчур светло. Вот если бы она погасила свет…» Последним отправился в ссылку детский велосипед.

Лида с трудом стащила его вниз по лестнице, наставив себе несколько синяков. Казалось, тот не желает покидать насиженное место и теперь пинается, сопротивляясь из последних сил. Прислонив велосипед там же, за помойкой, девушка подумала, что кому-то наутро должно очень повезти.

«Но довольно странно, что в чулане оказалось столько детских вещей, – размышляла она, возвращаясь домой. – Она ведь говорила, что детей у нее никогда не было. Может, это вещи какой-то родственницы?»

Вопросов она задавать не стала. Когда Лида вернулась, Веры Сергеевны уже не было в коридоре. Чулан заперли на ключ – впервые. Пол в коридоре еще хранил следы влажной тряпки – та уничтожила всю пыль, затерла все следы. Только в воздухе еще стоял легкий, не слишком приятный запах нафталина.

Лида приняла душ и завалилась на постель с книгой, которую ей очень советовал прочитать Иван Иванович. Это были дневники братьев Гонкуров. Она никак не предполагала, что книга с таким скучным названием может пробудить в ней живой интерес. Конечно, прежде всего ее увлекали разрозненные картинки безнадежно ушедшей эпохи. Тоска братьев по милому, отчасти идеализированному ими самими восемнадцатому веку. Их увлечение Востоком, тяга к реализму, соперничество с безусловно более талантливым Золя… Но куда больше ее поражало другое.

«Как они были близки! Будто одно существо в двух разных телах! И ведь не близнецы – Эдмон был старше Жюля на восемь лет. А у них даже любовницы были общие – иначе они не могли. Когда Жюль умер, умер и Эдмон – то есть умер как отдельная личность, как писатель. Он только доживал жизнь, ожидая смерти. Как такое может быть? Как другой человек может стать тебе настолько близким, что ты жизни без него не мыслишь? В дневнике употребляются формы ‘‘мы’’, ‘‘я’’… Но очень редко ‘‘Эдмон’’ или ‘‘Жюль’’. Они ощущали себя единым целым. У них были единые вкусы и привычки, одни объекты любви и ненависти. Все было единым. А когда младший брат умер…»

Она перелистнула страницу и вздохнула, прочитав: «Сегодня я пошел навестить его после первой ночи, которую он провел под землей».

Лида отложила книгу, перевернулась на спину и закрыла глаза. Между ресницами накипали и тут же просыхали слезы.

«Навестить. Он не думает о Жюле как о мертвом. Он не может… И я не могу. Что бы ни случилось – я не смогу. А ведь Алеша был для меня не так близок. Братья росли вместе, вместе жили, любили, писали. А что мы? Я встретила его, когда поступила на первый курс. Теперь, когда я учусь на пятом, его уже нет рядом со мной. И что такого необычного в нашей истории? Такое случается сплошь да рядом и даже не считается трагедией. Я даже не смогу потом сказать, что мы были вместе все время, пока я училась. И все-таки… Все-таки мне страшно тяжело».

Ей как будто послышался голос хозяйки: «А что бы ты предпочла – чтобы он удрал или с ним что-то случилось?»

«Чтобы он удрал, – повторила про себя Лида. – Пусть случится все, что угодно, лишь бы он был жив».

Она снова взяла книгу и прочла: «В какие-то минуты мысль о его смерти улетучивается из моего сознания. Сегодня вечером, читая в ‘‘Паризьен’’ статью, содержащую нападки на нас с точки зрения религии, я поймал себя на том, что думаю: ‘‘Ага, надо рассказать об этом Жюлю’’.

«Господи, как это, должно быть, больно! Да что там – ‘‘должно быть’’! Я уже и сама это знаю. Сегодня, когда я делала суп из пакетика, то поймала себя на мысли, что Алеше бы такой воскресный обед не понравился. И почти собиралась оправдаться, как вдруг поняла – не перед кем оправдываться, его нет. Нет здесь и, возможно, нет уже нигде. Нет, быть не может!»

Книга была отложена окончательно. Девушка больше не могла читать и лежала в сумерках, выключив даже ночник. После вчерашних кошмаров красный тусклый огонек ее пугал. Гораздо лучше казалось просто лежать в темноте, слушая звенящую тишину под потолком, и пытаться ни о чем не думать.

Умиротворенная тишина длилась недолго – Лида испуганно приподнялась, услышав стук в дверь.

– Да?!

– Ты уверена, что мы все убрали?

Вера Сергеевна не вошла, она говорила из коридора, слегка приоткрыв дверь. Ее темный силуэт четко рисовался в светлой щели. «Я снова не заперлась, – поняла Лида. – Нужно запираться, и обязательно на задвижку, чтобы нельзя было открыть ключом снаружи!»

– Я убрала все, что вы велели, – сдержанно ответила она.

– Все те вещи?

– Все те… которые вы показали.

– Ладно.

Это было последнее, что та сказала. Дверь закрылась, шаги удалились в сторону кухни, потом вернулись и стихли. Стукнула закрываемая дверь хозяйской комнаты. Лида лежала, криво запахнувшись краем покрывала, и снова начинала дремать. Она так устала, что ей было лень встать и раздеться.

«Я не выспалась, да еще пришлось таскать эти дурацкие узлы… Один велосипед чего стоил – всю ногу мне исколотил! Обязательно нужно поспать. Прямо сейчас, пусть еще рано. Как сейчас быстро темнеет… Скоро зима. Да нет, уже можно сказать, что настала зима. Алеша всегда говорил, что в Москве слишком холодно, что ему тут плохо и не хватает солнца. И что люди здесь совсем другие – слишком мрачные, слишком серьезные. На юге, дескать, все иначе… Зачем же он оставался в Москве? Только из-за меня. Он оставался из-за меня. Не было других причин, чтобы терпеть столько неудобств. Дома, в Ростове, ему было бы куда лучше. В кругу семьи, рядом с любимыми и любящими его людьми, в привычном шуме-гаме… До чего пронзительный голос у его сестры! Он и сам сперва так кричал, я его с трудом отучила от этой базарной привычки. Мать и отец, замужние сестры, племянники… И он был бы счастлив среди них – как же, герой, король, единственный сын. А что было у него здесь? Эти съемные комнаты – одна за другой, неуютные, дорогие, тесные. Одна работа за другой – и все ему были не по душе, и везде платили так мало, что это можно было счесть оскорблением. А я? Чем была для него я? Понимала ли я его? Не знаю. Сейчас думаю, что не понимала, раз он ушел, а у меня до сих пор нет объяснений этому… Сегодня я пошла навестить его после первой ночи, которую он провел под землей… Я пошла…»

Она не разделась, прежде чем прилечь, и теперь была несказанно удивлена тому, что оказалась босиком и в ночной рубашке. Ноги сразу заледенели от каменных влажных плит, по которым она ступала – медленно, осторожно, будто лунатик. В руке у нее было несколько ключей.

«Один – от чулана, – подумала Лида. – Нет, от погреба. Все не то! От склепа, да, это же ключ от склепа! Джаспер держал ключи от склепов и позвякивал ими один о другой, чтобы позже по звуку выбрать нужный… Чтобы сразу определить, какой именно ключ отпирает нужный склеп. Он сделал себе камертон из этих ключей. У него был абсолютный слух, и он мог рассчитывать на это, когда придет время. Никто не сомневается в этой сцене. Никто. Один ключ, только один ключ был ему нужен, и он его нашел».

Ключи оттягивали ей пальцы, она крепче сжала их в кулаке, чтобы не уронить. В подземелье было так темно, что Лида ничего не различала. Темнота была плотной, почти материальной. Девушке начинало казаться, что она переступает ногами на одном месте, никуда не двигаясь.

«Я снова здесь. Сегодня я пошла навестить его после первой ночи, которую он провел под землей. Алеша? Нет, Эдвин. Эдвин, бедный Эдвин, которого одурманили, придушили, опустили в могилу и засыпали известью. Несчастный Эдвин! Он здесь…»

Он и в самом деле был здесь – она почти услышала чье-то сдавленное дыхание за толщей камня, за белесой, покрытой пятнами плесени стеной – по правую руку от себя.

«Когда он от меня по правую руку, я вижу шрам, – подумала она с содроганием. – Он нарочно так становится. Джаспер? Нет, Сергей. Эдвин? Алеша… Кто там дышит за стеной? Я хочу отсюда уйти!»

Но уйти она никак не могла, не могла даже шевельнуться – тело словно оцепенело от холода, ноги уже не чувствовали под собой каменных плит, дыхание замирало. Двинуться, крикнуть? Это было невозможно. Это было бессмысленно.

«Никто не услышит меня, если я закричу, – поняла Лида. – Сегодня я зашла куда дальше, чем прежде. Сегодня я в склепе. В самом склепе, уже за стеной! Как я сюда попала, ведь у меня не было ключа, я не отпирала дверь… Вот почему вокруг такая тьма!»

Она поняла кое-что еще. Теперь она не стояла, а лежала – вот почему не ощущала под собой твердой почвы. Тело распростерлось на ледяном влажном камне, где-то слышался мерный стук падающих капель – будто водяные часы с издевательской точностью отмеряли уже не нужное никому время. В ноздри бил пронзительный, ядовитый запах, она сразу его опознала, и от этого ей стало еще страшней.

«Так пахнет известь. Значит, я лежу рядом с Эдвином… В склепе миссис Сапси… В том самом склепе, ключ от которого украл Джаспер, когда готовился к убийству племянника. Эдвин должен быть рядом!»

Ей стоило огромных усилий поднять руки и слегка пошарить по сторонам. Она коснулась мокрого холодного свертка справа от себя. Тут ее силы иссякли – Лида некоторое время лежала неподвижно, отдыхая после перенесенных трудов. Она устала от этого слабого движения так, будто подняла огромный камень.

«Что это рядом со мной? Оно не живое и не мертвое. Не дышит… Но я чувствую, что оно не мертво. Это Эдвин? Как я и думала?»

Очередное, страшное усилие увенчалось жалким результатом – Лиде всего-навсего удалось коснуться какой-то ткани. Но она уже не отнимала руки, вцепившись в неподатливую холодную массу.

«Это Эдвин, а вот рукав его сюртука. Господи, если Эдвин жив, я должна разбудить его, и мы вместе уйдем отсюда. Одна я не выберусь, меня тоже отравили, опоили какой-то дрянью… Нечем дышать, как воняет известью! Эдвин, мы должны выйти вместе!»

Но тело, лежавшее рядом, не повиновалось ее робким, бессильным прикосновениям. Она теребила его, гладила, пыталась щипать – тело оставалось неподвижным. Лида попыталась подать голос – издала какой-то жалкий, хриплый звук, который тут же застыл в густой, вязкой тишине, будто муха, попавшая в варенье.

«Нет, мне его не разбудить. Как же он проснется? Как спасется? Что там написано о том, что было на другое утро после убийства? Первым в собор явился каменщик Дёрдлс со своими подручными, чтобы осмотреть и исправить нанесенные бурей повреждения. Когда же он придет? Стоит ему постучать по стенке, как он сразу поймет, что за ней кто-то есть. Кто-то? Чье-то тело. Дёрдлс сразу сообразит, что в склепе прибавилось нечто новое, у него такой же абсолютный слух, как у Джаспера… Если бы не этот потрясающий слух каменщика, Джаспер бы не стал прибегать к такому средству, как известь. Когда они придут? Ночь кончается, а Эдвин больше не дышит…»

Неожиданно тишину прорезал дрожащий, воющий звук, и Лиду будто подбросило. На какую-то долю секунды она увидела смутный квадрат окна, белесое пятно зеркала, потолок… И тут же снова упала в склеп, схватившись за локоть неподвижно лежавшего Эдвина.

«Это призрак крика! – Она в ужасе поняла, что проснуться не удалось, что она снова обречена оставаться здесь до тех пор, пока ее кто-то не освободит. – Тот самый призрак крика, о котором Дёрдлс говорил Джасперу, когда водил его по подземельям собора! ‘‘Как как вы думаете, мистер Джаспер, только у людей бывают призраки? А может, бывают призраки вещей?’’ Каменщик вспоминал о том, что привиделось ему, когда он задремал в этом подземелье в прошлый сочельник: ‘‘Я уснул. И что же меня разбудило? Призрак вопля. Ох, и страшный же был вопль, не приведи Господи, а после еще был призрак собачьего воя. Этакий унылый, жалобный вой, вроде как когда собака воет к покойнику…’’»

Снова где-то завыло. Звук дрожал и постепенно удалялся, будто в недра собора медленно уходила длинная процессия, нестройно распевающая древние готические гимны. Лида лежала, не шелохнувшись. Она не смогла бы двигаться, даже если бы знала, что от этого зависит ее жизнь. Ее тело окаменело, и это бесчувствие было почти сладостным – что может повредить камню, чего он может бояться? Ее страх перешел все пределы, до которых доходил раньше. Она перестала сознавать себя живой, забыла свое имя, знала одно – что должна дожидаться утра в безмолвном обществе отравленного и задушенного юноши.

«Но я мыслю, значит – живу, – вяло думала она. Только это еще и поддерживало в ней уверенность, что до смертного часа далеко. – Я все еще живу, и он живет – я чувствую. Наверху буря, наверху ночь сочельника, а здесь нет ни ветра, ни времени. Здесь только мы, и мы должны ждать, когда кто-нибудь придет за нами. Нас спасут. Обязательно спасут».

И тут ей пришла в голову жуткая мысль, от которой едва не остановилось сердце. «А если я ошиблась?! Если Эдвин в самом деле был убит?! Если то, что лежит рядом со мной, – не человек в каталептическом сне, а мертвец, остаток человека?! С чего я взяла, что Эдвин выжил? Как я могла быть такой легкомысленной? Умнейшие люди до меня разгадывали тайну Эдвина Друда, и у них не было сходства во взглядах на этот счет! Кто говорил – ‘‘умер’’, кто – ‘‘жив’’, но к единому мнению так и не пришли! О боже, а вдруг правы те, кто считали его погибшим? Что я наделала? Я спустилась за ним в подземелье, я осталась с ним, чтобы дожидаться появления Дёрдлса, который нас освободит… Но Дёрдлс, если даже появится, пройдет мимо склепа, не стукнув в стену молотком. Он не поймет, что в склепе кое-что добавилось, он пойдет чинить крышу собора, поднимется к свету, к воздуху, к солнцу… А мы останемся здесь, и вскоре я стану такой же мертвой, как он!»

И тут, как будто в ответ на ее отчаянные мысли, она услышала новый звук. Не вой, не «призрак крика» – это был живой, пытливый стук в каменную стену.

«Он пришел! Пришел! Сейчас отопрет и спасет меня! Нас! Я все-таки была права!»

Стук придал ей силы, и девушка открыла глаза. Было все еще очень темно, но теперь она начинала кое-что различать, как будто в темноту откуда-то проникали слабые лучи света. Снова обозначились серый прямоугольник окна, мутное зеркальное пятно на дверце шкафа, потолок… Стук повторился, но уже затихая, исчезая в ночной тишине.

Лида села и медленно растерла себе виски. Руки были ледяными, будто закоченевшими. В комнате и впрямь было очень холодно – отправляясь сегодня на прогулку, она оставила форточку открытой настежь, чтобы проветрить комнату к своему возвращению. С тех пор она ее не закрыла, и комната совершенно выстудилась.

«Опять кошмар, опять склеп! Когда же это кончится! Опять Эдвин, но какой он был страшный! Мертвый! Боже мой, зачем я согласилась дописывать этот роман! Теперь мне снятся такие жуткие сны!»

Она взглянула на часики и обнаружила, что проспала почти до полуночи. Выбралась из постели и машинально ее оправила. В голове все еще кружились обрывки кошмара, Лида вздрагивала и озиралась, будто каждую секунду могла провалиться обратно в свой сон – как в болото. Реальность казалась ей обманчиво-безопасной, будто безобидный травяной ковер, скрывающий под собой ледяную черную трясину снов.

«Это уже неврастения какая-то. – Она яростно расчесала спутавшиеся кудри и погрозила себе пальцем в зеркале. – Не сметь! Все и так наперекосяк, не хватало еще рехнуться для полного счастья! Не можешь нормально спать – пей валерьянку. Иначе, когда Алеша вернется, он найдет меня в смирительной рубашке, с идиотской улыбкой, и говорить я буду исключительно об Эдвине Друде».

Девушка закрыла форточку, но этого явно оказалось недостаточно. Батареи все еще грели слабо, комната была большой, потолки высокими, и чтобы прогрелся такой объем воздуха, должно было пройти несколько часов. Тогда она поступила так, как делала прежде, – отворила дверь в коридор, чтобы струи теплого и холодного воздуха перемешивались быстрее.

«Хорошо бы еще включить газ на кухне, – подумала она, прислушиваясь к уже привычной тишине. – Тогда тепло оттуда пойдет прямо ко мне. А почему бы и не включить? Хозяйка не будет против, она же спит. И потом, сколько газа ни жги – платить все равно будешь одинаково».

Лида потихоньку сходила на кухню, включила все четыре конфорки на плите, на одну поставила чайник. Заодно зажгла свет в коридоре и на кухне – после приснившегося кошмара ей хотелось, чтобы вокруг было как можно светлее. Чего бы она ни отдала в том склепе за электрическую лампочку! «И вообще, скорей бы наступило утро. Я больше спать не лягу, ни за что! Буду работать или читать. А выспаться можно и после лекций, подумаешь…»

Никогда еще сон не пугал ее до такой степени. Он был чересчур достоверен, чтобы немедленно забыть его, отмахнуться, как от простого кошмара. Лида то и дело вздрагивала и потряхивала головой, отгоняя неприятные воспоминания.

«Не хочу, не буду вспоминать! Не могу, не обязана! Ох, как все-таки хорошо, что к нам постучался Дёрдлс! Быть погребенным заживо – это уже не Диккенс, это Эдгар По, а за него я дописывать не нанималась! Но до чего реальный был стук! Я бы поклялась, что он мне не снился! Может, я все-таки заорала во сне, и Вера Сергеевна постучала в стенку?»

И тут Лида замерла, остановившись посреди кухни, не замечая вскипевшего чайника, который все чаще и сердитей побрякивал крышкой. Она нахмурилась, и если бы ее в эту минуту видел Алеша, он бы непременно сказал, что такое упрямое лицо ей не идет.

«Так, интересно. Опять, значит, кошмар? А что случилось в прошлый раз? Что за чушь – думать, будто она потеряла пояс, когда меня не было дома. Я бы его сразу заметила, когда вошла. Ведь он валялся неподалеку от кровати! Нет, она его посеяла, когда я спала. Может, и сейчас она заходила и глазела на меня? Я ведь опять не заперлась! Уже не первый раз говорю себе, что нет причин расслабляться, и снова попадаюсь! Зачем она приходила, когда я еще лежала с книгой? Спрашивала о какой-то чепухе. Наверное, думала, что я уже уснула, а когда увидела меня, заговорила бог знает о чем, чтобы оправдаться. Ну-ну… Кажется, я попала из огня да в полымя. Что лучше – хозяйка-грубиянка или спившаяся сумасшедшая? А может, бедной ‘‘Лиз Тейлор’’ просто скучно, вот она и мается дурью, ищет моего общества? Ведь комнату явно сдает не ради денег – такая дама не обойдется сотней долларов в месяц, и говорить нечего!»

Эти догадки никак не могли улучшить ей настроения. Лида сердито выключила чайник и, погасив в коридоре свет, остановилась перед дверью хозяйки. Вскоре она стала различать впотьмах тонкую полосу света, пробивавшуюся из-под двери.

«Не спит. Даже не скрывает этого. Что она может делать там, в такой тишине? Может, читает? Какой-нибудь дурацкий роман в бумажной обложке?»

Девушка даже не задумалась о том, что ее предположения могут оказаться неверны и кошмар приснился ей безо всякого постороннего вмешательства. Она была рассержена, напугана и все еще не пришла в себя после пробуждения. Только поэтому Лида и решилась на поступок, который прежде был для нее немыслим: она подняла руку и постучала в хозяйскую дверь.

Потом постучала сильнее. Никто не ответил. Кровать не скрипнула, свет не погас – было такое впечатление, что стук просто игнорируют. Тогда Лида решилась и слегка приоткрыла дверь:

– Вера Сергеевна, вы не спите?

Отворив дверь пошире, девушка обнаружило то, что ее очень удивило, – хозяйки в комнате не оказалось. Оба синих кресла были пусты, широкая кровать аккуратно заправлена. Стол выглядел так, будто хозяйка только что за ним сидела – в пепельнице все еще дымился медленно дотлевающий окурок, рядом стояла полупустая бутылка коньяка, рюмка, лежал развернутый роман. Словом, все оказалось именно так, как и представлялось Лиде, – за исключением самой хозяйки.

Девушка осторожно вошла и удивленно огляделась. Она могла бы поклясться, что Веры Сергеевны не было ни в ванной, ни в туалете. В чулане ей тоже было нечего делать, и он до сих пор был заперт. Может быть, она… Тут ей почудился какой-то шорох – слабый, почти неразличимый, будто кто-то провел пальцем по обоям. Но сейчас ее все пугало так, что она резко подскочила на месте и обернулась к двери.

– Ма… Ма…

Ей так перехватило горло, что она чуть не задохнулась, глядя в угол, где было прибито несколько массивных, старинных крюков для верхней одежды. И на самом верхнем крюке висело то, что сперва показалось ей китайским халатом, щедро расшитым драконами и цветами.

Однако халат имел содержимое. Лида пыталась не смотреть, но все равно замечала одну подробность за другой – черную удавку, глубоко впившуюся в пухлую шею, прикушенный кончик языка, остекленевший взгляд вытаращенных глаз – взгляд бессмысленный и жесткий. Девушка коротко вскрикнула, и это вернуло ей способность дышать. Опомнившись, она выскочила из комнаты, метнулась на кухню, в панике выдернула все ящики из хозяйского буфета, отыскивая нож поострее. По пути схватила табуретку, толком не зная зачем, но инстинктивно чувствуя, что эта вещь ей пригодится.

И в самом деле – маленькая Лида ни за что не дотянулась бы до крюка без помощи табуретки. Стараясь не глядеть в лицо хозяйке, оказавшееся теперь вровень с ее собственным, она перепилила ножом веревку, которая смутно показалась ей знакомой. Только когда тело грузно рухнуло на пол, а у Лиды в руке осталась черная шелковая кисть, она поняла, на чем именно повесилась Вера Сергеевна.

Девушка спрыгнула с табуретки и принялась хлопотать над телом. Она быстро размотала черный шелковый пояс, освободила сдавленную, посиневшую шею, сделала несколько беспорядочных нажимов на высокую грудь, видневшуюся из-под распахнутых пол халата. Послушала сердце, но не смогла определить, бьется оно или уже нет. Она когда-то слышала, что повешенного можно откачать в течение какого-то промежутка времени. Но какого именно? Можно было позвонить в «скорую», но успеют ли они приехать? Может оказаться чересчур поздно.

Она возобновила свои попытки. Нажимала на грудь хозяйке, стараясь припомнить, как это делали в таких случаях в кино. Правда, там чаще откачивали утопленников. Потом, преодолевая неприятное чувство, коротко и часто дышала той в рот. Снова нажимала на грудь, переворачивала податливое, будто из теста сделанное тело, жала на спину, переворачивала, жала…

Лида так разгорячилась, что постепено забыла обо всех своих претензиях к этой женщине. Она вошла в раж и теперь занималась реанимацией с настоящим азартом. «Неужели поздно? Быть не может. Вот сейчас она как будто чуточку вздохнула? Ну нет, не могла она так быстро умереть! Наверное, повесилась совсем недавно – вон стул лежит у стены. Конечно, она влезла на стул, надела петлю и оттолкнула его ногой, чтобы повиснуть. От этого стука я и проснулась! Дёрдлс постучал, как же! Кое-кто другой! Ну, Вера Сергеевна, ну дает! Вот так я и знала, что она что-то устроит, только не думала, что зайдет так далеко!»

Наконец ее усилия дали некоторый эффект. Собираясь в очередной раз вдохнуть воздух в приоткрытый рот хозяйки, Лида заметила легкое подрагивание губ. Она снова надавила на грудь, слегка помассировала шею, не уверенная, впрочем, поступает она во благо или во вред…

Вера Сергеевна сипло вздохнула, внезапно скорчилась и начала кашлять. Женщина кашляла мучительно, надрывно и, казалось, пыталась выплюнуть из горла некий застрявший там предмет – например, случайно проглоченный шерстяной клубок. Дома у Лиды была персидская кошка, и та кашляла именно так, когда после умывания избавлялась от застрявшей в горле шерсти.

– Воды? – спросила Лида и, не дожидаясь ответа, на который хозяйка, конечно, еще не была способна, понеслась на кухню.

Девушка вернулась с огромной эмалированной кружкой и попыталась напоить Веру Сергеевну. Та ее будто не видела. Теперь она стояла на коленях, схватившись за горло, пригнув голову к полу, и продолжала кашлять. Лида тоже присела на пол и настойчиво совала кружку ей в лицо:

– Ну попейте, хоть немножко. Не можете?

Та сделала отстраняющее движение и взглянула на нее мокрыми, покрасневшими глазами. Тогда Лида набрала воды в рот и прыснула той в лицо. Это простое действие, может, и не очень нужное с медицинской точки зрения, произвело странный эффект – та перестала кашлять и уставилась на свою жиличку с ужасом во взгляде. Лида даже испугалась, не навредила ли она чем?

– Вам лучше? Ну хоть немного?

Вместо ответа та указала рукой на кресло. Лида поняла. Она помогла женщине подняться и, доведя ее до кресла, осторожно усадила. Только теперь Вера Сергеевна решилась сделать один глоток. Он дался ей с трудом, и женщина тут же раскашлялась снова, но Лида видела, что опасности больше нет. Синие следы на шее, красные глаза, этот сиплый, надрывный кашель – все было сущими пустками по сравнению с мертвой неподвижностью фигуры, которую она нашла за дверью на крюке.

– Я вызову врача, – решительно сказала Лида.

В ее сторону протянулась рука. Указательный палец сделал несколько запрещающих движений.

– Но вам нужен врач!

Вера Сергеевна попыталась заговорить, но сразу же оставила это намерение. Из ее глаз потекли слезы. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, жадно вдыхала воздух и, видимо, боролась с новым приступом кашля. Лида пыталась ее уговорить, объясняла, что все можно списать на какой-нибудь несчастный случай… Но и сама понимала, что ни один врач не поверит в несчастный случай, увидев такие следы на шее. «Сразу поймут, что повесилась… Она не хочет позориться».

– Но вы ведь не сделаете этого больше? – жалобно спросила Лида. – Ведь нет? Это ужасно и вовсе ни к чему!

Она бог знает что говорила, только бы говорить, только бы получить какой-то ответ. Не могла же она отправиться спать, когда за стеной, возможно, снова замышляется самоубийство!

Хозяйка прикрыла глаза и слегка махнула рукой в сторону двери. Лида поставила кружку на столик:

– Конечно, я могу уйти… Но лучше мне все-таки остаться. Вдруг вам нужно будет помочь.

После долгой паузы хозяйка неохотно указала ей на свою постель.

– Вы хотите, чтобы я легла?

Лида не знала, расстроилась или обрадовалась она этому предложению. Она бы все-таки предпочла провести ночь в своей постели – при том условии, что хозяйка переночует в больнице. Но видимо, этому не суждено было осуществиться.

– Вы не можете говорить? – участливо спросила она. – Конечно, я останусь. А то вы даже позвать меня не сможете.

Сперва она немного посидела в кресле, потом, когда ее начало клонить в сон, осторожно прилегла на постель – поверх покрывала, не раздеваясь. Время от времени она приоткрывала глаза и следила за неподвижной фигурой в кресле. В том, что хозяйка была жива, сомневаться не приходилось. Ее сдавленное хриплое дыхание было слышно даже на другом конце комнаты.

Постель была мягкой, подушка приятно пахла какими-то цветочными духами. Лида слегка поерзала, поджимая ноги, и вдруг на удивление быстро уснула. Кошмары ей в ту ночь больше не снились.

Каждое пробуждение от сна подобно воскрешению. Мы ошеломленно выходим из тени в свет, как будто репетируя последнее воскрешение, которое однажды наступит раз и навсегда.

Глава 10

Девушку разбудил запах крепкого кофе. Открыв глаза, Лида и в самом деле увидела дымящуюся чашку на столике у изголовья. В первый миг она не поняла, как тут оказалась и кто это принес ей кофе в постель. И тут же, вспомнив все, стремительно села. Вера Сергеевна как раз ставила на столик тарелку с бутербродами.

– Ешь, – еле слышно сказала она. – Тебе пора завтракать.

На ней был пушистый голубой свитер с высоким воротником и светлые брючки. И возможно, она бы выглядела весьма элегантно, если бы не растрепанные волосы и не усталые, все еще покрасневшие глаза.

– Как вы себя чувствуете? – осторожно спросила Лида, беря в руки чашку.

– Ужасно. Но это не важно. Ты ешь, не обращай на меня внимания.

Лида нашла взглядом часы и убедилась, что первую пару она уже проспала. «Едва успею к большой перемене. Ну что ж, должна же я когда-нибудь опоздать». Ей было как-то неловко обнаружить свой аппетит перед человеком, который несколько часов назад пытался свести счеты с жизнью… Но по утрам она почему-то всегда была очень голодна и теперь набросилась на горячие бутерброды с листьями салата и ветчиной. Вера Сергеевна, усевшись в кресло, закурила. Но эта попытка далась ей нелегко – она тут же начала кашлять и с отвращением раздавила сигарету в пепельнице.

– Вам пока лучше не курить, – сказала Лида, поднимая глаза от быстро пустеющей тарелки. – И как знаете, но хорошо бы показаться доктору.

– Нет, вовсе не хорошо, – хрипло ответила та и задала удивительный вопрос, который заставил девушку забыть о непривычно роскошном завтраке. – Зачем ты это сделала?

Лида едва не подавилась:

– Как – зачем?

– Зачем ты меня спасла? – чуть слышно, но твердо повторила та. – Зачем вынула из петли?

– Но вы же могли умереть!

Ответ был, возможно, и не слишком глубокомысленным, но зато правдивым. Никаких других причин для того, чтобы спасать хозяйку, у Лиды не было. Она вдруг подумала, что, если бы все люди задавали этот вопрос «Зачем?», когда перед ними кто-то погибает, человечество быстро сошло бы на нет.

– Не знаю, заметила ли ты, – прокашлявшись заявила хозяйка, – но я хотела умереть.

– Вы еще шутите! А я так испугалась… Вы ведь не… – Она не знала, в какой форме можно спросить о таком, но все-таки решилась: – Вы ведь не сделаете этого снова?

– Не сегодня, – успокоила ее Вера Сергеевна.

Лида помолчала и снова взялась за бутерброды. Правда, теперь ее аппетит заметно уменьшился. «А вдруг я на днях приду домой, и она уже будет мертва? Что же это делается? Почему мне так не везет?»

– Зачем спасать человека, который никому не нужен? – будто про себя, продолжала хозяйка. Она снова держала в руке сигарету, но уже не зажигала ее. – Зачем ему жить?

– Вы ошибаетесь, – возразила Лида. – Не может быть, чтобы человек был никому не нужен.

– Я-то знаю, что может.

– Вы о себе говорите? Разве вы…

– У меня никого нет, – перебила ее та. – Хуже того – я не нужна тем, кто еще есть…

– У вас просто депрессия, – решительно заявила Лида. Она твердо решила держаться жизнеутверждающей позиции – уж очень не хотелось снова вынимать Веру Сергеевну из петли. – Когда мы к вам переехали, у вас таких мыслей не было. Иначе зачем вы стали бы сдавать комнату? Ну зачем? Это на вас что-то накатило, вот и…

– В самом деле. – Хозяйка снова не дала ей договорить. По крайней мере, одна прежняя привычка у нее осталась неизменной. – Зачем я сдавала комнату все эти годы? Думаешь, ради денег?

Лида вовсе так не думала и теперь поняла, что была права. Хозяйка призналась, что комната вовсе не была для нее источником дохода. Конечно, она не брала бесплатных жильцов, но дело все равно было не в деньгах.

– Я просто хотела, чтобы рядом был кто-то живой. Молодой и живой – молодая пара, например, ну как ты с мужем. Обязательно – парень и девушка, и чтобы у них все было впереди. Если у них уже были дети, я таких жильцов не брала. И одиночек не брала, и двух девушек, и двух парней. Сдавала комнату только молодым семейным парам.

– Вот почему вы нас взяли! – сообразила Лида. – А я-то удивлялась, как это ваша комната пустует? Ведь квитки с объявления были почти все сорваны, когда мы к вам пришли! А комната прекрасная и просили вы недорого!

– И что ты решила?

– Я подумала, что вы отказывали кому-то, выбирали… И выбрали нас.

– Да, я вас выбрала, – подтвердила та. – Я же не могла знать, что твой муж исчезнет.

– Значит… – Лида вдруг поняла смысл ее слов и испугалась: – Теперь я вас больше не устраиваю? Я ведь осталась одна!

Вера Сергеевна встала, подошла к постели и успокаивающе похлопала девушку по руке. Ее пальцы слегка дрожали, но голос прозвучал уверенно и спокойно:

– Он вернется, деточка. Он обязательно вернется. Сейчас я принесу тебе еще кофе.

Лида принудила себя выпить вторую чашку. Аппетит пропал начисто – он никак не сочетался с той острой жалостью, которую она испытывала к этой странной, все еще красивой и уже никому не нужной женщине. «Господи, сколько же на свете уродин, серых мышек, посредственностей, не умеющих связать двух слов! Сколько попросту злых и глупых женщин! И почти все они замужем, у них дети, куча родни, подруги, интересы на каждую минуту жизни! А эта никому не нужна! Что же случилось? Ведь должно было что-то случиться, она не выбирала себя такую судьбу! Она страдает!»

После того как девушка перерезала шелковый пояс, на котором повесилась Вера Сергеевна, она чувствовала себя иначе по отношению к ней. Лида как будто приняла странные роды, перерезав пуповину, на которой теплилась жизнь, вдохнула эту жизнь обратно в ее легкие, вернула ее в мир, который та больше не желала видеть. И теперь, в иные минуты, она вдруг ощущала себя старше хозяйки, ответственней, разумней. И порой начинала соответственно держаться – а Вера Сергеевна, как ни странно, не возмущалась по этому поводу.

– Когда я вернусь, – Лида выделяла каждое слово, застегивая пуговицы на куртке, – вы мне все расскажете.

– Хорошо, – покорно отвечала та. – Расскажу, как сумею.

В тот день Света так и не появилась в институте. Ее отлучки не были чем-то необычным – та с легкостью прогуливала лекции, даже накануне важных зачетов. Лида не переставала удивляться тому, как уверена в себе ее подруга. Казалось, Света абсолютно убеждена в своей неприкосновенности – как будто ей когда-то сделали прививку от всех неприятностей, которые постигают обычных, непривитых людей.

«Она умная и быстро все схватывает, не прилагая к этому никаких усилий. Не знает, что такое зубрежка, и могла бы стать лучшей студенткой на курсе, если бы обладала хоть малой толикой прилежности. Но Света как будто плюет на все, что важно для других. Она поразительно уверена в себе, и что еще поразительней – другие тоже в ней уверены. Оценки в ее дипломе будут выше моих – я в этом убеждена. И это не потому, что все пять лет она была пай-девочкой, к кому-то подлизывалась или на кого-то стучала. Да, она-то может с легкостью прогулять целый день!»

Сама Лида рвалась домой как никогда. Ее даже поражало это беспокойство, которое она испытывала теперь каждую минуту. Девушка все время думала о своей хозяйке и убеждалась – возвращаться нужно как можно скорее.

«Она на пределе. Не знаю, что довело ее до этого предела – не я, во всяком случае. Но сделать петлю и сунуть в нее голову… Это, конечно, поступок. Она до сих пор думает о смерти, и единственное, что удерживает ее от следующего шага – это я! Я! Кто бы мог подумать? То, что я откачала ее после повешения, еще ничего не значит. Она сто раз успела бы повторить попытку, пока я спала. Но она дождалась утра, приготовила мне потрясающий завтрак… Приложила усилия, постаралась… Значит, что-то стало привязывать ее к жизни. Она хочет со мной поговорить начистоту – явно хочет!»

Лида сбежала после третьей пары. Она ехала домой с бьющимся сердцем и каждую минуту порывалась перейти на бег или взять на последние деньги такси. Она понимала, что если опять увидит на крюке безжизненную фигуру – то не выдержит, с ней самой случится что-то ужасное… Намного ужаснее простой истерики. И как ни удивительно – она намного меньше думала об Алеше, чем накануне.

Однако Вера Сергеевна была жива и, кажется, чувствовала себя значительно лучше. Правда, ее движения все еще были замедленными, белки глаз сохраняли пугающий кровавый оттенок, а голос звучал придушенно. Однако первым, что услышала Лида, было то, что обед готов.

– Сегодня ты пообедаешь со мной, – сказала хозяйка. – Будет суп и жаркое. На сладкое – вчерашняя шарлотка. – Она чему-то усмехнулась. – Вчерашняя – а как будто это было так давно, – пояснила Вера Сергеевна свою ухмылку. – Мой руки и иди ко мне.

Обед оказался восхитительным. Уже вчера Лида убедилась, что ее хозяйка весьма искусна в кулинарии. Но сегодняшний суп – густой, как соус, сваренный из куриного бульона, корешков сельдерея, моркови и лука… А вослед – индюшачье жаркое в кисло-сладкой подливке…

– Вы так замечательно готовите!

– Когда-то научилась, – заметила та. Сама хозяйка не прикоснулась к обеду. Она сидела в кресле, напротив Лиды, и с интересом наблюдала за тем, как та ест. – А чему научишься однажды, того уже не забываешь. Вроде как с велосипедом, знаешь это правило? Кто однажды освоил велосипед, поедет на нем и через десять лет. И через двадцать…

Правило велосипеда было Лиде незнакомо, но она с готовностью признала, что оно абсолютно справедливо. Обед и в самом деле был выше всякой критики – даже дома ей не приходилось есть ничего столь вкусного. Великолепной приправой к нему служило нынешнее состояние хозяйки. Было что-то незаметно, чтобы Вера Сергеевна опять замыслила самоубийство. Она заботливо ухаживала за Лидой, подкладывала ей лучшие куски и очень настаивала на том, чтобы та взяла добавку.

Наконец девушка почувствовала, что не может больше проглотить ни куска. Оно отодвинула пустую тарелку:

– Спасибо. Это было потрясающе!

– Тебе спасибо, что поела. – Вера Сергеевна моментально убрала со стола и поставила перед Лидой чайник: – Наливай сама. Я не буду, что-то ничего в горло не лезет. И ответь мне на один вопрос…

Лида насторожилась, но вопрос ее очень удивил. И даже сбил с толку.

– Ты вышла замуж по расчету?

– Конечно нет. – Девушка с облегчением заулыбалась. Она ожидала, что разговор свернет на куда более неприятную и щекотливую тему. Например, о смысле жизни. – У меня ничего нет, а у Алеши… Только его семья.

– И небогатая семья? – с нажимом поинтересовалась хозяйка.

– Весьма небогатая, – согласилась Лида, отрезая себе кусок пирога. – Родители живут на пенсию. Он поздний ребенок, самый младший. А две старшие сестры уже замужем, у обеих дети… И конечно, они не могут поддерживать брата материально.

– Значит, о деньгах и связях ты не думала, когда выбрала его, – задумчиво заключила та. – Что ж. Возможно, тебе повезло.

Лида кивнула, но тут же была обескуражена продолжением фразы:

– А возможно, и нет, – сказала Вера Сергеевна. – Иногда браки по расчету удаются лучше других. Но в моем случае, правда, тебе повезло.

Она рассказывала свою историю спокойно, изредка помогая себе жестами, с тоской поглядывая на пачку сигарет, которые, судя по всему, все еще были ей недоступны по причине передавленной глотки. Голос звучал тихо и сипло, но речь была плавной, почти равнодушной.

– А я вот вышла по расчету. Причем не по своему. Это родители решили, что мне лучше всего будет выйти именно за этого человека… Не их вина, что они ошиблись. Если кто и оказался виноват, то только я сама.

Лида поставила в сторону опустевшую чашку. Она чувствовала, что хозяйка впервые заговорила с кем-то на эту волнующую тему, и просто не могла продолжать обед.

– Я была красивой девушкой, – продолжала хозяйка. – Можешь мне поверить!

– Я верю. Это видно.

– Все еще видно? – слабо улыбнулась та, прикладывая ладонь к оплывшей напудренной щеке. – Ну спасибо. Хотя какая мне от этого радость? Я была красивой, но счастья мне это не принесло. Все говорили, что я хороша собой. Воспитывали меня, уж тоже поверь на слово, как принцессу. Лучшая школа, какую можно было найти, лучшие платья. Только вот у всех бывает первый поцелуй… А у меня его не было. Я впервые поцеловала – знаешь кого? Законного мужа! Тогда мне уже было двадцать лет, и случилось это перед самой свадьбой. И даю тебе слово – я не прикасалась к другим мужчинам. Ни разу в жизни.

Лида молча слушала.

– Родители так строго меня держали… Сейчас даже смешно вспомнить – чего они боялись? Что стоит им отвернуться, как я сразу пойду по плохой дорожке? Короче, мы поженились, не выбирая друг друга. Он был старше на шесть лет, но его родители тоже, как могли, ставили ему условия. У него были подружки до свадьбы – сам признался… Но жениться самостоятельно он бы не посмел.

Вера Сергеевна вздохнула, снова переведя взгляд на сигареты и бутылку, так и стоявшую на прежнем месте со вчерашней ночи. Насколько могла заметить Лида, сегодня хозяйка совсем не пила. «Если так пойдет, то у нее появится шанс вылечиться от алкоголизма», – подумала она.

– Он учился на юридическом, а я… Да я тебе уже говорила про свою учебу. Я себе образования не выбирала, пошла учиться туда, куда пристроили папа с мамой. Ничего я не выбирала! – В ее голосе явственно звучала горечь. – Мы поженились, и нас тут же поставили в очередь на квартиру. Ее дали очень быстро – тут посодействовали его родители, у них были такие связи… А сами уехали в нашу новую квартирку, двухкомнатную, нас поселили сюда… Все лучшее – детям.

Она обвела взглядом стены.

– Так это квартира родителей вашего мужа? Они умерли? – поинтересовалась Лида.

– Умерли? – Вера Сергеевна как будто удивилась вопросу. – Да, наверное… Впрочем, не знаю.

– Как… Не знаете?

– Я не видела их много лет, не звонила. Они тоже. Так что, какая мне разница, живы они или нет?

«Ну, при таком отношении к людям ей нечего удивляться, что она никому не нужна, – подумала девушка. – И все же мне ее жаль. Сама не знаю почему? Может, потому, что она при всех своих странностях не кажется мне истеричкой? Те сами придумывают себе несчастья и потом смакуют их. А у нее и правда что-то есть на душе, но она никак не может этого высказать».

– Мы жили с мужем в этой чудной… очаровательной квартире, – зло продолжала та. – Наш дом всем казался очаровательным. Всем, кроме меня! Я ненавидела его, эти ежедневные уборки, пылесос, кастрюли, хождения по магазинам, тряпки, утюги, тазики… – Ее лицо начало мелко и некрасиво подергиваться. – Он сделал из меня домохозяйку, половую тряпку… Хуже того – он просто меня не замечал! Приходил домой – и я его кормила, ублажала, приносила ему тапочки, слушала дурацкие рассказы о работе и друзьях… Я стала ничем. Раньше у меня тоже были друзья, я отлично танцевала, пела, меня считали интересной… Я могла оживить любую компанию! Нравилась… Кокетничала. – Это говорилось изумленным тоном, будто Вера Сергеевна с трудом верила своим словам. – А потом все исчезло – разом, будто приснилось… И тогда я впервые напилась.

«Дошли до дела, – поняла Лида. – Ох, есть у меня одно предчувствие… Кажется, была не смерть мужа, как я думала, а обыкновенный развод. Наверное, я окажусь права!»

– Я напилась в кафе, с подругой, – продолжала хозяйка. – Случайно ее встретила, когда ходила по магазинам в центре. Она так обрадовалась, но я же видела, что она удивляется, глядя на меня. Потом Катя сама призналась, что я сильно изменилась. Ей, как она сказала, сразу бросилось в глаза, что я перестала за собой следить. Оплыла, поправилась, была ненакрашена, одета бог знает во что… И все это за какой-то год!

– Вы и в самом деле перестали за собой следить? – удивилась Лида. – Но почему?

Вера Сергеевна криво улыбнулась:

– В самом деле, почему? Ведь для ухода за собой у меня было столько свободного времени! Целых две-три минуты в сутки! Все остальное время уходило на домашние хлопоты! Этот маньяк просто обожал чистоту!

Лида поникла. Она никак не предполагала, что домохозяйка может быть настолько занятой. У нее самой работа по дому занимала не больше часа в день. «Впрочем, у меня и дома-то еще не было. По-настоящему… И Алеша вовсе не привереда».

– У меня сразу испортилось настроение, и я стала заказывать один стакан вина за другим. Иногда ведь не понимаешь, что ты несчастен, пока тебе не скажут об этом другие. Со стороны всегда виднее. Мы сидели в каком-то дурацком кафе, где подавали только вареники, вонючую яичницу… Она почему-то пахла хлоркой или это тарелки пахли? Дешевый портвейн… Потом пришлось взять такси – ловила его для меня уже подруга, я была не в состоянии… Приехала домой… – Вера Сергеевна махнула рукой и призналась: – Я впервые нарушила все правила. Не стала готовить ужин, вместо этого завалилась спать. Когда он пришел, я все еще спала. Он сразу понял, что я напилась, пытался возмущаться… Я послала его к черту.

Лида слушала, затаив дыхание. Но тут она не выдержала:

– И поэтому вы развелись?!

– Что ты! Потом было еще много всего. Очень много… Мы прожили вместе еще четыре года, прежде чем официально расстались.

Она высекла огонь из зажигалки и все-таки закурила. На этот раз получилось – Вера Сергеевна осторожно втянула в себя дым, так же бережно, будто на цыпочках, выпустила его и удовлетворенно взглянула на тлеющий кончик сигареты.

– Вот и все. А что было потом, описывать слишком скучно. Сперва я убрала в дальнюю комнату все ненужные вещи. Потом отнесла туда же телевизор, магнитофон… Они мне были уже не нужны. Все убрала. Только себя мне было некуда убрать. – Тонкая струйка дыма, и окончательное признание: – Вчера я хотела это сделать, но ты мне помешала. Даже не знаю, благодарить тебя за это или ругать?

Девушка задумчиво покачала головой. Исповедь произвела на нее странное впечатление. Вера Сергеевна как будто была очень откровенна… Но казалось, что она говорит так много и подробно только для того, чтобы чего-то недоговорить. «Повеситься из-за того, что развелась много лет назад? Не знаю… Трудно поверить!»

– Так когда вы развелись?

– Двадцать лет назад, – задумчиво ответила та. – Почти двадцать…

– Но это же было очень давно!

– И что? Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась хозяйка. – Пусть давно, но я все помню.

– Вы же говорите, что не любили его, – растерялась Лида. – Вы говорили, что вас поженили родители, из каких-то своих расчетов. Зачем же в таком случае вешаться?!

Ответ ее поразил. Вера Сергеевна взглянула на нее, как на слабоумную, и, высоко вздернув плечи, презрительно переспросила – с какой стати та думает, что она пыталась повеситься из-за бывшего мужа?

– Он не стоит даже того, чтобы я о нем вспоминала, – заявила женщина. – Я и лица-то его не помню! Он был… Ну совершенно никакой! Иногда, когда он был на работе, я пыталась вспомнить, как он выглядит… И не могла. Приходилось доставать фотографии, представляешь?

– Но… Тогда…

– Ты хочешь знать, почему я все эти годы прожила одна? Почему так и не вышла замуж? Почему вчера сунула шею в петлю? – наступала на нее рассерженная хозяйка.

Лида даже отшатнулась – в какой-то момент у нее появилось впечатление, что у Веры Сергеевны начался очередной припадок – один из тех неконтролируемых приступов ярости, которые время от времени на нее накатывали. Но Вера Сергеевна быстро взяла себя в руки – возможно, сегодня она чувствовала себя слишком слабой для полноценного припадка.

– Ты бы лучше задала другой вопрос, – мрачно, но вполне спокойно сказала она. – Почему я после того первого раза напилась опять? Почему повторяла это снова и снова, пока не поняла, что…

Женщина запнулась и раздраженно погасила сигарету. Ее взгляд остановился, она быстро и бессознательно покусывала губы, будто пыталась что-то разглядеть в нависших перед ней слоях голубого дыма.

– Напивалась снова и снова, все годы, пока с ним жила. Почему ты не спросишь, почему я это делала?

– Я бы спросила… Но вы…

– Я не обижусь. – Вера Сергеевна отрывисто засмеялась. Мало было веселого в этом смехе и в ее взгляде, который по-прежнему оставался неподвижным, будто глаза были вылиты из прозрачного, с сиреневым оттенком стекла. – Я пила, потому что только так могла чем-то заполнить пустоту внутри себя. А больше ее ничто не могло заполнить. Представь себе человека, которому делают операцию и спрашивают – вас как резать, с наркозом или без? Что бы ты предпочла?

– Наркоз.

– Вот и я выбрала наркоз.

– Наверное, ваш муж был жестоким человеком, – решительно сказала Лида. – Иначе вы бы не стали пить, чтобы как-то выдержать такую жизнь!

Вера Сергеевна искренне изумилась:

– Жестоким? Да что ты, детка! Не больше других! Я просто была ему не нужна. То есть жена как таковая ему была нужна, но если бы на моем месте был кто-то другой – это бы его тоже устроило. Главное, чтобы был готов обед, паркет сиял, нигде не пылинки, и все рубашки выглажены так, что хоть на витрину вешай. И пока я все это делала, ему не было дела до того, что я пью, что от меня пахнет перегаром, что я иногда путаю дверь со стенкой, и что… Ну, впрочем, это нет. Это – нет.

Последние слова прозвучали как-то загадочно, но Лида предпочла не вдаваться в объяснения. Она боялась вызвать новый приступ раздражительности.

– И я запила всерьез… Какое-то время чувствовала себя почти счастливой. Знаешь, ведь ко всему можно привыкнуть, даже к такому «счастью». До брака я вовсе не знала, что такое алкоголь. Говорила же, как меня воспитывали – пылинке не давали сесть. А тут я стала самостоятельной, взрослой… Он хорошо зарабатывал, да и родители ему помогали. У меня всегда были деньги, я никому не отчитывалась в расходах. Покупала хорошее вино, коньяк… Думала, что если пить дорогие напитки, то не сопьешься. – Она снова засмеялась своим отрывистым, злым смехом. – Глупости! Элизабет Тейлор погубил не «Солнцедар», а первосортный виски!

Лида даже подпрыгнула – так подействовало на нее это имя. Она не выдержала и призналась:

– Ой, вы так на нее похожи!

– Я знаю, – благосклонно заметила та. Как ни глубока была ее депрессия, но комплимент возымел свое благотворное действие – Вера Сергеевна машинально поправила спутанные черные волосы. – Я видела этот знаменитый фильм – «Клеопатра». Правда, он был весь порезанный, и дубляж часто не совпадал с кадрами. Например, говорит Клеопатра, а дублирует ее мужик и почему-то за Марка Антония. Ну, да это мелочи. И потом, все это было так давно… Я стала пить как лошадь, поверь мне, деточка… Я не преувеличиваю. Иногда вела себя очень странно. Все путала, теряла, забывала. И со здоровьем начались проблемы – дергало печень, болела поджелудка, часто ломило голову… Я разжирела окончательно. Выпивала в день большую бутылку коньяка – без этого я уже не могла быть счастливой.

– Какое же это счастье…

– Тебе не понять. Это была анестезия. Наркоз. Чтобы не думать о себе, чтобы не сомневаться… Наверное, я просто не была создана для такой жизни. Я не должна была стать домохозяйкой, чьей-то женой… Машиной для уборки и готовки. А ведь я так жила целых пять лет. – Она взяла новую сигарету и, поколебавшись, потянула к себе бутылку: – Ты не можешь себе представить, как привыкаешь к этому жесту. Бывали дни, когда я не могла выпить даже глотка воды. Не могла пить ничего, что не содержит алкоголя.

– Вы не пробовали бросить? Лечиться?

– Я не люблю врачей, – отрезала та, наливая себе рюмку. – Зачем они нужны? Сдохну так сдохну. Да ты и сама вчера увидела, насколько мне дорого мое здоровье! А бросать, конечно, пробовала. Один раз, еще до развода. Он сказал, что если я не брошу пить, то буду всю жизнь об этом жалеть… Я не поверила.

Рюмка опустела, и эти два глотка дались Вере Сергеевне без особых усилий. Видимо, она и впрямь обладала железным здоровьем – к ней быстро возвращалась прежняя форма. Лида только диву давалась, каким крепким может оказаться организм, истощенный двадцатипятилетним пьянством.

– А ведь он оказался прав, – сказала Вера Сергеевна, доверительно обращаясь к пустой рюмке и насмешливо улыбаясь. – Он все-таки отомстил мне. Так отомстил, что…

Она налила еще – на сей раз до краев. Лида не решилась бы ее остановить и молча проследила, как та залпом выпила коньяк. Слегка охнув и зажав рот рукой, Вера Сергеевна подалась вперед, немного подождала и, наконец, выдохнула воздух. Ее глаза начинали блестеть.

– Я думать не могла, что он решится на такой шаг… Что ему помогут это сделать… Ведь это было немыслимо! Бесчеловечно! На суде они называли меня горькой пьяницей, говорили, что я теряю человеческий образ, что я плохая хозяйка, безответственная… Больная… И на суде говорили, и везде… Везде… Они сказали, что я сама отказалась лечиться, отказалась бросать пить… Но я же пыталась! Пыталась! Я просто не сумела!

Она заплакала – Лида с жалостью наблюдала, как по пухлым белым щекам скатываются дрожащие крупные капли. Плакала и в отчаянии прижимала руки к груди, обтянутой пушистым голубым свитером – будто молилась какому-то неведомому богу, ничего не прося, а только обвиняя:

– Я старалась, искала в себе силы… И не нашла! Когда впервые поняла, что нужно бросать пить, то не пила ведь… Я долго держалась! Но он всегда был со мной как чужой, почти не разговаривал, я жила как в тюрьме… Я или другая – какая ему была разница? Я опять начала покупать коньяк. Подумала – кому теперь от этого вред? Только мне самой. Сперва пила понемножку, потом у меня опять уходила большая бутылка в день. Врач сказал, что это я виновата… Врач так сказал! И после этого стало еще хуже, намного хуже… А потом он ушел от меня, и я осталась одна. Оставил мне эту роскошную квартиру, все бросил… Как кость собаке. Решил от меня откупиться, чтобы не смела показываться на глаза, чтобы знакомые считали, что он поступил благородно…

Она порывисто вытерла слезы, все еще не глядя на Лиду. Та сидела, окаменев – исповедь производила на нее все более тягостное впечатление. Лида плохо понимала причины, по которым Вера Сергеевна никак не могла справиться с собой и бросить пить, но ей почему-то казалось, что другого выхода у той не было. Не было – и все.

– А потом, – слабо всхлипывая, продолжала Вера Сергеевна, – я вдруг пришла в себя. Огляделась по сторонам… Когда же это было? А, лет пятнадцать назад, наверное. Точнее не знаю – время стало для меня каким-то… неважным. И я поняла, что пропаду в этой квартире совсем одна. Расклеила объявления, нашла жильцов. Они прожили тут три года, потом пришли другие. Знаешь, деточка… – Она взглянула на Лиду: – Если я еще как-то держу себя в руках, то это только потому, что со мной живут посторонние люди. Мне стыдно показать им, что я конченый человек. Это меня и спасает. Или тормозит, уже не знаю. А ты сразу заметила, что я пью?

– Ну…

– Говори правду!

– Да, – призналась Лида. – Была такая мысль.

– И что ты подумала обо мне?

– Я подумала, – решилась девушка, – что вы очень одиноки.

– Что ж, попала в точку. Вижу по твоим глазам, что ты все еще ждешь ответа: почему я не вышла замуж – с такой-то внешностью, при такой роскошной квартире?

Лида пожала плечами. Вера Сергеевна выдержала паузу и наконец сказала:

– А ты не думала, что мне просто не хотелось начинать все сначала?

– Но не все мужчины одинаковы.

– Наверное. Но я-то всегда одинакова. Дело было не в нем. Мой муж тут ни при чем. Другая женщина была бы с ним счастлива, если бы только сумела принять его правила – насчет чистоты, вкусного обеда и прочего… Для некоторых это и есть счастье – когда все играют по одинаковым правилам. А я играла по его правилам… Но не принимала их. – Она вздохнула: – Может, не стоило готовить обед каждый день? Тогда бы он иногда обращал на меня внимание.

– Вы не пытались с кем-то познакомиться после развода?

Рюмка снова была наполнена. На этот раз у Лиды появилось сильное желание запротестовать – она видела, что Вера Сергеевна уже сидит в кресле наискось, ее взгляд начинает блуждать, а язык – слегка заплетаться… Но что она могла поделать с привычкой, которая укоренилась у хозяйки столько же лет назад, сколько было сейчас самой Лиде? «Она пьет двадцать пять лет подряд! И все еще как-то выглядит, и не слегла в больницу с циррозом печени! Поразительно!»

– Не пыталась. Такие попытки – не для меня. – Вера Сергеевна осушила рюмку, едва ли это заметив. – Зачем пытаться? К тому времени я уже поняла, что хорошей жены из меня не выйдет. Хотела только понять, почему так вышло… Но знаешь, то, что я начала пить, никогда не казалось мне самым большим злом. Зло было в другом – мы изначально не были друг другу нужны, и оба не решились это сказать. А потом, взамен слов, пришел коньяк… И все остальное, что с ним связано. Пустые и полные бутылки в бельевых шкафах. Похмелье… Продавцы в винных отделах, которые уже знали меня как облупленную, хотя я старалась чередовать магазины, чтобы не думали, будто я покупаю выпивку каждый день. Как-то продавщица, едва завидев меня, громко спросила: «Вам коньяк?» Я чуть со стыда не сгорела… – Она грустно улыбнулась: – Были же времена, когда мне еще было стыдно… Теперь меня не смутишь.

– Но все-таки вы говорили, что пытались бросить. Почему не вышло?

– Деточка, тебе не понять… Представь, что ты почувствовала себя несчастной и как бы между прочим выпила пол-литра коньяка. Стало полегче, но этого не хватило, голова все еще не отключалась, было слишком много мыслей. Нехороших мыслей. И тогда ты пошла в ночную палатку или в магазин, купила еще что-то. Пила, пока тебя не повело в сторону, тогда легла. Утром проснулась. Ты не знаешь, деточка, что такое отравленная кровь, которая требует свою дозу… Каждый вечер, засыпая пьяной, ты говоришь себе – завтра брошу пить. И эта мысль кажется тебе такой правильной и простой! Наутро… Ты умываешься, насильно вливаешь в себя кофе. Наступает эта чертова нормальная жизнь, где нужно быть хорошей девочкой, и ты знаешь эти правила, и сможешь сыграть свою роль, как надо… Не хуже других. Но кому это нужно? Только не тебе. А десны горят, в груди щемит, горло перехвачено… – Она зажала рот рукой и выдохнула: – Все мерзко, чего-то не хватает. И ты себе говоришь – черт с ним, пусть болит печень, пусть вот уже второй год стреляет в левой части затылка, что очень похоже на кровоизлияние в мозг, пусть! Потерплю еще денек… Но сейчас пойду и куплю себе бутылочку пива. И ты идешь и покупаешь эту бутылочку, перед тем намазавшись, чтобы не видно было отеков на лице. И жадно выпиваешь пиво где-нибудь в сквере… А потом, когда кровь свое получила и ты пришла в себя, ты говоришь: «Ладно, сегодня я напьюсь в последний раз. Действительно, в последний. А вот завтра уже ни-ни!» И ты чувствуешь себя почти хорошей, и напиваешься, и снова не хватает, и тогда ты идешь за выпивкой, уже не намазавшись, ни от кого не скрываясь… – Женщина грустно салютовала Лиде вновь наполненной рюмкой: – И это продолжается уже второй десяток лет. О каком враче ты говоришь, деточка? И зачем мне бросать пить? Для чего? Для кого? Если бы мне показали хоть одну причину!

– Причина должна быть, – тихо ответила Лида.

– Ее нет.

– Почему вы вчера повесились? – прямо спросила та. – Разве только потому, что печень разболелась? Ведь это для вас уже не новость. Что случилось? Ведь вчера что-то подтолкнуло вас на этот шаг!

Вера Сергеевна опустила рюмку, не сделав ни глотка. Она пристально взглянула на Лиду и, помешкав, ответила:

– Конечно, милая, не из-за печени все это вышло… У меня была одна причина. То есть мне показалось, что была. Я сама ее нашла, придумала… – И, запнувшись, закончила: – Может быть, я впервые ясно увидела, до какой степени мне незачем жить.

Круг замкнулся. Лида не получила ответа ни на один свой вопрос. Все это напомнило ей сцену из «Маленького принца» – ту, где он попадает на планету Пьяницы.

– Что это ты делаешь? – спросил Маленький принц.

– Пью, – мрачно ответил пьяница.

– Зачем?

– Чтобы забыть.

– О чем забыть? – спросил Маленький принц; ему стало жаль пьяницу.

– Хочу забыть, что мне совестно, – ответил пьяница и повесил голову.

– Отчего же тебе совестно? – спросил Маленький принц; ему очень хотелось помочь бедняге.

– Совестно пить! – объяснил пьяница, и больше от него нельзя было добиться ни слова.

И Маленький принц отправился дальше, растерянный и недоумевающий.

«Да, без сомнения, взрослые очень, очень странный народ», – думал он, продолжая путь.

Глава 11

– Ну, вот я все и рассказала, – неожиданно бодро заметила Вера Сергеевна, прервав установившееся молчание. – По глазам вижу, что ты меня презираешь.

– Вовсе нет. – Лида ответила без горячности – она больше не считала необходимым преувеличивать свои чувства. – Мне вас жалко.

– Ну, твоя жалость мне не нужна.

– Может, вам и не нужна, – все так же спокойно ответила девушка. – Она нужна мне самой.

«Кажется, эту фразу я уже где-то слышала, и недавно… От кого?»

– Как ты сказала? – вдруг забеспокоилась хозяйка. – Тебе?

Она задумалась и как-то притихла. Потом, бросив какой-то непонятный взгляд в сторону Лиды, пригладила волосы и встала, одернув свитер:

– Ладно, давай не будем о грустном. Тем более, что в моем случае все давно прошло, зачем это ворошить? У меня своя дорога, у тебя своя. Подумаем о тебе, ты же еще так молода, у тебя все впереди.

Лида искренне не понимала, о чем речь, пока не услышала слова «милиция».

– Я тебе советую заявить об исчезновении мужа. Хуже не будет, а вот найти они что-нибудь могут. Не обязательно найдут, но все же… Ты будешь хотя бы знать, что сделала все возможное.

– Куда заявлять? – поникла девушка. – Он же не прописан в Москве.

– Не важно. Ты-то прописана! Скажем, что он твой жених, вот и остался в столице до тех пор, пока ты не закончишь учебу. Не считай милиционеров такими уж злодеями – они все могут понять. Если им правильно объяснить, конечно.

– Вы предлагаете позвонить в ваше отделение? Или в то, к которому относится мое общежитие?

– В мое, – решила та. – Вы все-таки жили у меня. Если ты не решаешься, я позвоню сама. У меня есть все телефоны.

Так и сделали – Лида была безмолвным свидетелем того, как Вера Сергеевна объяснялась с дежурным. От девушки требовалось лишь подкидывать факты по ходу разговора.

– Его фамилия… Напомни! – требовательно обращалась к ней хозяйка.

– Свирский.

– А полное имя?

– Свирский Алексей Владимирович.

– Он же из Ростова-на-Дону? Так. Где сейчас прописан?

– Он съездил домой и снова закрепился по прежнему адресу, после того как закончил институт.

– Место работы?

Лида сбегала за своей записной книжкой и продиктовала название строительной фирмы. Также назвала известные ей телефоны. Все это Вера Сергеевна сообщала в трубку с решительным и весьма авторитетным видом. Она разговаривала так, как будто на другом конце провода ей были что-то должны.

– Они поселились у меня двадцать седьмого октября. Да, я в курсе, что должна была их зарегистрировать. Но вы же понимаете, когда приезжают близкие люди, об этом не думаешь. Это дочка моей старой подруги, со своим женихом. Ну и что? – после паузы заговорила хозяйка еще более агрессивно. – Он же пропал. Лучше бы вы приехали и поговорили со мной с глазу на глаз. Да, Штосс.

Лида удивилась этому странному слову, которое совсем не вязалось с делом, но тут же получила объяснение.

– Вера Сергеевна Штосс. Два «с» на конце. – Положив трубку, хозяйка с недовольным видом сообщила: – Обещали прислать кого-нибудь, но не сказали когда. Не очень-то они впечатлились.

– Потому что Алеша не был тут прописан?

– Кто знает? С пропавшими, наверное, вообще возиться не любят, – глубокомысленно заметила хозяйка. – В общем, если тебя станут расспрашивать, как ты здесь оказалась, говори, что твоя мама училась со мной в Бауманском и теперь попросила меня об одолжении.

– Но они же могут выяснить, что это неправда!

– Никто ничего выяснять не будет, – заверила ее Вера Сергеевна. – И вообще, почему вы здесь живете – это вопрос второстепенный. Главное – стоять на своем, а уж тут они ничего поделать не смогут. Человек пропал – значит, должны его искать. Его нет – с этим не поспоришь!

Лида с ней полностью согласилась. Она сама удивлялась тому, насколько быстро привыкла к мысли, что муж исчез. Двадцать седьмого октября, когда они тут поселились, ей и в голову такое прийти не могло. Сегодня, третьего ноября, она почти свыклась со своим новым положением и даже начала ориентироваться в нем.

– Ты больше не можешь ждать, – убеждала ее хозяйка. – Это уже преступно, нужно принимать меры. Ты ведь уже пыталась что-то сделать?

Лида рассказала о том, что ей удалось узнать. Она старалась не вдаваться в слишком личные подробности – ей не хотелось посвящать Веру Сергеевну в детали своей дружбы со Светой, а уж тем более в то, каким образом она познакомилась с ее братом и что из этого вышло. Девушка, как могла, обошла эти моменты, сообщив лишь то, что непосредственно относилось к делу.

– Но никто в клубе его не вспомнил, – закончила она свой весьма лаконичный рассказ. – В общем-то, это неудивительно. В ночь Хеллоуина там была такая толкучка!

Вера Сергеевна кивнула:

– Да, я бы на твоем месте тоже не слишком рассчитывала на клуб. Хотя, может, стоило захватить с собой фотографию твоего Алеши. Скажи, а парень, о котором ты упоминала… Сергей… Он в самом деле такая оторва, что пробы негде ставить?

– Ну не знаю, – засомневалась Лида. – Сперва мне так и показалось, но потом я поняла, что он достаточно образован… Говорит интересно, кажется, много читает…

– Это еще не доказывает, что он не способен на преступление.

– Какое там преступление! – отмахнулась Лида. – Из-за чего? Не из-за меня же!

– А почему бы нет?

– Да сами посудите, – она уже обращалась к хозяйке без тени смущения, – он видел меня три с половиной года назад и больше встретиться не пытался. Слава богу… Конечно, мы тогда поссорились, ну и что? Как будто у него мало было таких ссор! При его-то характере… Сто раз мог меня забыть!

– Мог забыть, а мог и помнить, – глубокомысленно ответила та. – Ну ладно, не пойман – не вор. Если он не отпетый уголовник, то вряд ли что-то сделал с твоим Алешей. Скорее, тот сам куда-то спрятался.

– От меня? – уныло уточнила девушка.

– Об этом ты его сама спросишь, когда увидишь снова.

Вера Сергеевна произнесла это с такой убежденностью, как будто речь шла всего о нескольких днях.

* * *

Милиция явилась тем же вечером, в лице маленького упитанного участкового, который оказался старым знакомым Веры Сергеевны. Девушка слегка приободрилась, увидев, как по-свойски та с ним общается.

– Я вам звонила две недели назад насчет бродяг, – немедленно высказалась хозяйка. – А вы ничего не сделали! Как они ночевали в подвале, так и ночуют. Между прочим, во дворе дети играют, всякое может случиться! Такие жуткие рожи!

– А вы позвоните в свой ЖЭК, чтоб навесили замок, – отпарировал участковый, расстегивая куртку. – Пока подвал открыт, они и будут там ночевать.

– Вешали. Срывают, – вздохнула женщина и, поправив перед зеркалом прическу, пригласила гостя в комнату: – Выпьем чаю? Ну конечно, выпьем! Лида, поставь чайник.

Девушка удалилась на кухню. Ее пока еще ни о чем не спросили, но она уже репетировала все ответы, которые неизбежно придется давать. «Нет, мы официально не женаты. Не ссорились. Он просто ушел с работы и не вернулся домой. А потом его видели…»

Однако, когда она вернулась с чайником, оказалось, что Вера Сергеевна успела сообщить гостю все эти факты. Лида поставила чашки и осторожно присела к столу.

– Так что парня нужно искать, – заключила свой рассказ Вера Сергеевна. – Вам с сахаром?

– С сахаром… – Участковый потянул к себе чашку и задумчиво взглянул на девушку: – Вера Сергеевна, сколько у вас подруг?

– Довольно много, – усмехнулась та. – А что вы имеете против?

– Ничего не имею, на здоровье! Но у вас постоянно живут какие-то молодые пары, и все они – дети ваших знакомых.

– Я комнату не сдаю, – невозмутимо ответила она. – Я просто так людей пускаю.

– Просто так и всегда без регистрации, – уточнил тот. – Видите, что в конце концов случилось? И что вы теперь будете делать?

Но хозяйку было не так просто смутить. Она хладнокровно отвечала, что если нарушила закон, то готова отвечать. Но что-то она не слыхала, чтобы запрещалось приютить у себя хороших знакомых или их подросших детей.

– Мои гости никому не мешают, я за тишиной слежу! У меня не какие-нибудь проходимцы живут, никогда не было неприятностей! Просто соседям мерещится, что я гребу бешеные деньги за комнату, вот они и стучат на меня!

– Давайте вы не будете рассказывать мне сказки, – почти галантно предложил участковый, продолжая прихлебывать чай и целясь глазом на остатки шарлотки.

– Давайте вы не будете мне хамить, – точно таким же милым тоном предложила Вера Сергеевна. – Что вы хотите? Чтобы я уплатила штраф? Или налог? Без этого искать человека не станете?

– Человек сам собой, а штраф сам собой. Вкусный у вас пирог!

– Спасибо. Черт с ним, со штрафом, уплачу, если будет нужно. А квитанцию налеплю соседям на дверь, пусть порадуются.

Она сердито фыркнула, мало-помалу закипая и теряя первоначальное спокойствие. Лида больше всего боялась ее несдержанности и пыталась делать страшные глаза, но ее попросту не замечали. Даже участковый больше не смотрел в ее сторону, будто девушка была пустым местом.

– Скажите, что нужно делать, – отрубила Вера Сергеевна. – Заявление написать? Или достаточно того, что мы вам устно это сообщили?

– Заявление написать, – вздохнул тот, переводя взгляд на Лиду. – Паспорт можно?

Она молча протянула заранее приготовленный паспорт. Документ был просмотрен, фотография сверена, особенное внимание уделено отметке о регистрации.

– Что же вы не живете в общежитии? – спросил участковый, возвращая паспорт.

Лида объяснила, что мужа туда уже не пускают, вот и приходится все время… Она чуть не ляпнула «снимать комнаты», но вовремя остановилась. Видимо, на эту оговорку и рассчитывали, потому что участковый остался недоволен ответом.

– Ладно, что у вас вышло с мужем?

– Да ровным счетом ничего. Просто брат моей подруги, с которым я когда-то познакомилась, сказал ему, что…

Тот устало махнул рукой:

– Ладно, завтра придете и напишете заявление по всей форме. С именами, адресами и телефонами. И захватите все фотографии мужа, какие есть.

Поднимаясь, он пробурчал себе под нос что-то о людях, зарегистрированных в другом отделении, которыми приходится заниматься в этом… Вера Сергеевна тоже встала и пошла за ним в прихожую:

– И это все?

– А чего вы хотели бы? Вот поступит заявление, тогда и будем заниматься. Может, у вашего мужа амнезия, лежит в больнице и ничего не помнит. Документы у него при себе были?

Получив утвердительный ответ, участковый на прощание заявил, что документы пропавший мог и потерять. Или был обокраден. Когда за ним закрылась дверь, Лида совсем сникла:

– Ну вот, и весь результат. Пока…

– А ты попробуй поискать сама, – предложила та. – Где этот дурацкий ночной клуб расположен? Возьми справочник и звони по телефонам ближайших больниц и травмопунктов. Может, он куда-то попал? Сама посуди, если он без сознания, то как они могут знать, кого известить? Прописка-то у него не московская.

Лида бросилась к телефону. Она звонила по разным номерам почти полтора часа, ждала, объяснялась, просила и снова ждала… Но ее усилия никаких результатов не дали. Те немногие ответы, которые удалось получить, звучали однотипно – мужчина по фамилии Свирский в эти больницы не поступал.

– Хватит! – Вера Сергеевна силой отняла у нее трубку. – Я вижу, что ты сейчас разревешься.

– Ничего не получается! – Лида была в отчаянии. – Они, по-моему, просто не хотят ничего выяснять. Может, он и там, но они не желают терять со мной время!

– Успокойся. Когда тем же самым займется милиция, они будут терять время как миленькие. Завтра перед занятиями сходишь и напишешь заявление. Это недалеко, я тебе расскажу где. А сейчас приляг. – Она с сомнением оглядела бледное лицо девушки, ее погасшие глаза и вздохнула: – Я бы предложила тебе один способ расслабиться… Но лучше не буду.

– Да, – Лида качнула головой. – Лучше уж не надо.

Потом она долго лежала в постели с книгой, пыталась читать конспекты, но ее мысли то и дело сворачивали в сторону. О чем бы она ни думала – все равно на заднем плане мелькало лицо Алеши. «Знать бы хоть чуточку больше, можно было бы догадаться, что случилось. Откуда я могу знать, правду говорил Сергей или врал? Мог и соврать. Конечно, мог. Особенно сейчас, когда запахло жареным. Завтра мне придется его заложить. Ну и пусть! Если он ни в чем не виноват, то оправдается».

* * *

Вера Сергеевна не только рассказала Лиде, как пройти в отделение милиции, – на другой день она самолично проводила ее туда и дожидалась на улице, когда девушка выйдет. Стоило той появиться на пороге, как хозяйка бросилась к ней, взволнованно жестикулируя сигаретой:

– Ну?!

– Я написала заявление.

– И что они сказали?

Лида неопределенно пожала плечами, двинувшись вниз по улице. Вера Сергеевна зашагала рядом. Она была очень возбуждена, и по ее осунувшемуся лицу было понятно, что женщина провела беспокойную ночь. Сама Лида, как ни странно, спала младенческим сном – без кошмаров и даже без сновидений. Она не услышала будильника и наверняка не открыла бы глаз раньше полудня, если бы не Вера Сергеевна. Та явилась к ней в комнату ровно в десять и приказала собираться – чем раньше будет подано заявление, тем лучше.

– Что они могли сказать? – грустно заговорила Лида. – Сперва долго выясняли, почему мы жили у вас, почему не зарегистрированы по этому адресу, как да что…

– Старая песня! – презрительно отмахнулась та. – Ты отвечала, как я велела?

– Конечно. Сказала, что я дочь вашей старой институтской подруги, они покрутили носом и отвязались. А потом спрашивали про Алешу. Про мои с ним отношения, про его друзей и так далее. И я все рассказала, но мне кажется… – Лида запнулась и неохотно прибавила: – Он не очень верят, что могут его найти. Сказали – звоните ему домой в Ростов, может, он там. Я сказала, что уже звонила, а они говорят – может, он поехал туда, но еще не доехал.

– В общем, не приняли тебя всерьез, – подвела черту Вера Сергеевна. – Дескать, милые бранятся – только тешатся!

– Вроде того.

– Но во всяком случае, ты сделала все, что могла, – решительно сказала та, прибавляя шагу. Лида уже почти бежала. – Куда ты торопишься?

– Да в институт же!

– Не задерживайся. Возвращайся пораньше!

Это прозвучало весьма по-родственному, но Лида почти не удивилась. Она и впрямь ощущала, что эта странная женщина больше ей не чужая и имеет безусловное право на то, чтобы Лида возвращалась из института вовремя.

– Только две пары! – успокоила она Веру Сергеевну. – Я приеду около пяти. Да… Вот что я хотела спросить…

Они уже подошли к станции метро – Вера Сергеевна, сама того не замечая, пошла в другую сторону от своего дома. Лида смотрела в ее испуганное, будто похудевшее за ночь лицо и никак не могла понять – почему это лицо кажется ей таким привычным, почти родным. «Надо же, как я к ней привязалась… А собственно, почему бы это? Встретились, разошлись… Если бы меня попросили припомнить всех квартирных хозяек, которые у меня были, я бы не сумела. А вот ее не забуду уже никогда».

– Вы ведь не сделаете этой глупости, пока меня не будет? – остановилась Лида.

Та вздрогнула и – девушка впервые увидела это – растерялась. Потом Вера Сергеевна умоляюще приложила руку к груди:

– Не напоминай. Не надо.

– Я за вас боюсь. – Лида еще никогда не говорила с ней с подобной прямотой. Что-то побуждало ее вести себя именно так. – Я вижу, что вы держитесь из последних сил, и хочу сказать…

Она запнулась, встретив взгляд хозяйки, и снова ей на память пришло имя знаменитой кинозвезды. Только актеры старой голливудской школы умели смотреть так красноречиво – все сказать, не проронив ни слова. Это был горький, глубокий и «знающий» взгляд – взгляд женщины, которая летит в пропасть, отмечая и оценивая каждый миг своего падения. Взгляд все еще красивой женщины, которая больше не нуждается в своей красоте. Взгляд человека, которого больше никто не любит. Лида проглотила утешения, которые просились ей на язык. Этот взгляд отвергал утешения – он требовал чего-то другого. «Успокаивать ее – все равно что протягивать голодному камень вместо хлеба, – поняла Лида. – Но чего она ждет? Это что-то у меня есть, и она это чувствует, но не может назвать. Я и сама чувствую… Но не понимаю».

– Если ты имеешь в виду веревку, – размеренно проговорила «Лиз Тейлор», – то на этот счет можешь быть спокойна. Я не повешусь. Я же обещала, что пока не повешусь.

– Вы вчера столько мне рассказали… – Лида не сводила с нее глаз, снова отмечая, как подергивается это красивое, рано увядшее лицо, – но ни слова не сказали о том, почему именно вчера пытались покончить с собой.

– Я сказала.

– Нет! Вы сказали только, что именно вчера увидели, насколько вам незачем жить. Я повторяю ваши слова. Но это просто отговорка – вы так ничего и не объяснили.

На ее лице отразилось недоумение. Вера Сергеевна слегка скривила губы, сделала отрицательный жест:

– Я объяснила все, рассказала тебе то, чего не говорила никому. Чего же ты еще хочешь?

– Я хочу быть уверена, что, вернувшись домой, не найду вас в петле. Или в ванне с перерезанными венами. Или…

– У тебя богатая фантазия! – Теперь ее грудной голос звучал почти насмешливо.

– Но где гарантия того, что вы опять не…

– Сегодня у тебя есть гарантия, – улыбнулась хозяйка, похлопав девушку по руке. – Сегодня мне интересно знать, что будет завтра. Разве не все мы живем только по этой причине?

– Разве?..

– Ну конечно. А вот когда ты уже не хочешь прочитать завтрашней газеты, тогда наступает время подумать о смерти.

– Но вы преувеличиваете! – возмутилась Лида. – Я, например, вообще газет не читаю, и что?!

– Деточка, ты этого еще не понимаешь. В твоем возрасте необязательно думать о будущем – ты сама будущее. Тебе пока не приходится придумывать себе причин, чтобы жить. Ты живешь как цветок – вслед за солнцем. Для тебя жизнь – это так естественно. Ты еще никогда за нее не боролась. – И, задумавшись на секунду, Вера Сергеевна поправилась: – Ну может, сейчас начинаешь бороться. Но не за свою жизнь, деточка. За чужую. Ты пока в безопасности.

– Вы опять уходите от ответа. – Лида начинала сердиться. – Я спросила, почему именно вчера…

– Если я отвечу, ты решишь, что я сошла с ума, – перебила ее хозяйка. – Нипочему. Просто так. Можешь думать, что у меня поехала крыша – так, кажется, сейчас говорят.

– А зачем вы перед этим разбирали чулан? – начала было Лида, но вдруг замерла – перед ней мелькнула занесенная для удара рука. Она отшатнулась, но тут же поняла, что ладонь, застыв в сантиметре от ее щеки, не движется дальше.

Рука медленно опустилась, открыв белое, перекошенное лицо, в котором не было уже ничего знакомого. Горящие сиреневые глаза медленно потухли, будто ушли в орбиты. Лида прерывисто вздохнула и сделала еще один шаг назад. Они стояли на углу, продуваемом всеми ветрами, мешая движению, но не замечали никого из прохожих, которые то и дело на них натыкались.

– Деточка, – медленно и низко проговорила Вера Сергеевна, – я просто хотела избавиться от мусора. – И, не дожавшись ответа – Лида была слишком напугана, та закончила: – В чулане были вещи, которые давно уже никому не нужны. Я, кажется, понимаю, что тебя удивило. Все эти игрушки, пеленки… Так вот, эти вещи – не мои.

Девушка наконец обрела дар речи. За секунду перед этим она могла думать только об одном: «Она хотела меня ударить?! Да почти ударила! Почти! Ее рука чуть не коснулась моего лица, но она успела ее удержать! Сумасшедшая! Из-за простого вопроса!»

– Вы как-то сказали, чтобы я не совала нос в ваши дела, – с трудом выговорила Лида. – После того, как я спросила о детях. И я не собираюсь начинать это снова.

– Я тоже не собираюсь. Но ты была удивлена, когда снимала с полок старый хлам, и я думаю, что должна тебе кое-что объяснить. У меня нет детей и никогда не было. А эти вещички лежали там с незапамятных времен… Уж и не помню с каких. Они не мои, уверяю тебя. Это я говорю, чтобы ты не думала лишнего. Эти вещи – ничьи. – И, неожиданно развернувшись, женщина бросила через плечо: – Возвращайся поскорее. Я приготовлю обед.

* * *

– Особа! Молодая особа на задней парте!

Лида испуганно повернулась к лектору, который обличительно указывал на нее пальцем. За секунду до этого она горячо обсуждала с подругой свое заявление в милицию и, наверное, увлекшись, слишком повысила голос.

– Да! Я к вам обращаюсь! – Пухлый палец слегка задрожал. Лектор был «неродной», выписанный для спецкурса из МГУ, и почему-то относился к студентам весьма грубо, постоянно намекая на то, что писатели истории не знают, да и какие они тут писатели…

– Вы знаете, за что отрубили голову Марии-Антуанетте? – грозно продолжал преподаватель, похожий на чудовищно раздутую резиновую игрушку. Он казался молодым, но при таких габаритах возраст было определить трудно. Его лекции любили за неординарные повороты и ясное изложение материала, но его самого не любил никто. Даже самые отъявленные подлизы соглашались с тем, что этот препод – мерзкий хам.

– Да, – еле слышно ответила девушка.

– Вот как? И почему же?

– Не отвечай. – Света сильно двинула ее локтем, и Лида слегка подскочила. – Не унижайся перед ним.

– Ей отрубили голову потому, что она ничего не хотела знать! – уничижительно пояснил тот, так и не получив ответа. – Точно как вы, молодая особа.

«О Боже, – Лида отвернула к окну запылавшее лицо. – На экзамене он мне устроит сладкую жизнь! Запомнил, запомнил, сразу видно. Он слишком молодой и слишком толстый – вот поэтому всех ненавидит. Особенно девушек – ясно же, что он не пользуется у них успехом».

Пара была сдвоенная, и второй час Лида сидела тихо, как мышка. Она отказалась перешептываться с подругой, и потому та перешла к написанию записок. Лида отвечала также в письменном виде.

«– Ты в самом деле подала завявление?

– Да.

– И написала, что мы видели твоего Алешу в клубе?

– Конечно.

– Значит, нас будут допрашивать?

– Чего тебе бояться? Ты даже не говорила с Алешей в клубе.

– Я нет. А вот брат говорил.

– Боишься, что у него будут неприятности?»

Листок перевернули на другую сторону. Света быстро написала несколько длинных фраз и передвинула записку к подруге.

«– Может, будут, а может, нет. Он же ничего не сделал. Но ты же сама знаешь, что всегда обвиняют самого непричастного.

– Ничего я не знаю. Я только надеюсь, что милиция узнает в клубе больше, чем мы с тобой.

– Что они могут узнать? Поговорить с маркером? Так Вадик ничего не помнит. Что еще? Я сделала все, что было можно.

– Они станут показывать там фотографию Алеши. Может, так что-то выяснят?»

После короткой паузы Света написала следующее:

«По-моему, ты порешь горячку. Не стоило обращаться в милицию.

– Его нет уже пятый день. По-твоему, это значит – пороть горячку?!

– И все равно, ты поторопилась. Если бы с ним что-то случилось, тело бы давно нашли. Или обнаружили бы его в больнице.

– У него могло не оказаться при себе документов.

– Это тебе в милиции сказали?»

Неожиданно листок сгребла короткопалая жирная рука. Девушки разом подняли головы. Преподаватель стоял над ними и, колыхая животом, бесцеремонно читал их переписку. Света вскочила и в установившейся мертвой тишине вырвала у него листок:

– Вы не смеете читать!

– Так. Вон!

– С удовольствием выйду отсюда на свежий воздух, – холодно и абсолютно невозмутимо бросила Света, беря с парты пальто и сумку. – Идем, Лида. В конце концов можем взять в библиотеке учебник – ничего не потеряем!

Она часто вступала в пререкания с преподавателями, но на сей раз зашла слишком далеко – по аудитории прокатился встревоженный шепот. Толстяк задохнулся, и Лида, взглянув на его искаженное лицо и вмиг запотевшие очки, вдруг пожалела этого нелепого истеричного толстяка. Но все же, не медля, поспешила за подругой. Только на лестнице девушке пришло на ум, что, возможно, уходить все-таки не следовало.

– Он обязательно завалит нас на экзаменах, – поделилась она своими опасениями.

– Ну и пусть. – Рассерженная Света не шла – летела вниз по лестнице. Полы ее красного пальто создавали вихри на поворотах.

– Как это – пусть?

– Тебя еще волнуют экзамены? После того, как ты подала в милицию заявление?

– При чем тут заявление, не понимаю!

Они уже стояли на крыльце и Лида зябко застегивала пальто. Погода резко изменилась – ясное теплое утро переросло в промозглый свинцовый день. Черные лужи передергивались от ветра, и при одном взгляде на них хотелось скорее вернуться в тепло.

– Пропал Алеша или нет, но экзамены-то все равно придется сдавать, – заметила Лида, уныло пересекая двор.

Света шла за ней, и только когда девушки миновали ворота, Лида поняла, что не заметила зеленого «Рено».

– Ты сегодня не на машине? – Они уже вышли на улицу и медленно двинулись по направлению к метро.

– Она в ремонте.

– Правда? Какая жалость. – Лида покачала головой. – Ты разбила ее? Выпила, да?

– А вот и нет, – мрачно возразила та. – Это Серега ее разбил. Сел вчера спозаранку за руль и поцеловался со столбом. Дура я, что дала ему ключи, – ведь он был с похмелья… Хорошо, что никого не задел, а то бы это обошлось мне значительно дороже. И так с последними деньгами попрощалась. Как дотяну до декабря – понятия не имею.

– Разве за ремонт платишь ты?

– Конечно, из своих карманных денег. И за ремонт, и за бензин, да вообще за все. Таков уговор.

– Жалко, – повторила Лида, но уже намного спокойней. Ей подумалось, несчастье с машиной не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас переживает она. Но Света остро переживала свою утрату и тяжело вздыхала:

– Я и на препода сорвалась сгоряча… Что сердиться на больного человека! А Серега совсем обезумел. Что творит – убить его мало! Раньше он тоже пил, но сейчас происходит что-то совсем невероятное. Начал в воскресенье и до сих пор не просыхал. И все из-за тебя!

– Да я-то здесь при чем?

– Рассказывай! Еще подруга называется, – пробормотала Света, отворачиваясь в подветренную сторону и доставая сигареты. – Почему ты не сказала мне, что видела его в «Трех товарищах»? Потому что он попросил?

– Нет. Потому что ты была уже пьяна.

Та поморщилась:

– Брось, я никогда не бываю настолько пьяна, чтобы со мной нельзя было поговорить! Как это ты согласилась, чтобы он довез тебя до дому?

– Я не соглашалась, – возмутилась Лида. – Он сам навязался!

– А хуже всего то, что ты сознательно это скрыла от меня, а потом еще и встретилась с ним за моей спиной!

– Ну да, – в сердцах признала Лида. – Скрыла! Только не встречалась я с ним – это он меня выследил и пристал на улице.

– Значит, он тебе все-таки не безразличен? – Девушки остановились посреди площади, возле безжизненного зимнего фонтана. Лида подняла воротник – то и дело налетал пронзительный ледяной ветер. Дым от Светиной сигаренты рвался то в одну сторону, то в другую, и та щурилась, испытующе глядя на Лиду.

– Какие глупости, – Лида пожала плечами. – Даже если бы твой брат мне нравился, я бы все равно не стала с ним встречаться. Я замужем и люблю Алешу. И вообще – что это за сцена? Можно подумать, ты ревнуешь.

– Я не ревную. Но я ненавижу ложь! Ты никогда мне прежде не лгала, потому я и дружила с тобой столько лет!

– Как я могла тебе что-то рассказать, если ты вчера не пришла в институт?

– Мой телефон тебе известен.

Лида постепенно приходила в отчаяние. Она не понимала, почему подруга сердится по такому пустяковому поводу, зачем так себя заводит? Ее настолько бесит, что Лида выполнила пустяковую просьбу ее брата – скрыть их встречу в клубе? Лида не помнила, чтобы она давала такое обещание, да и молчала об этой встрече только потому, что с той поры больше не виделась с подругой. Эти упреки были незаслуженны и преувеличены. Ей вспомнилось то, что говорил об этой странной, угловатой и резкой девушке Алеша. «Пока ты ей угождаешь, все будет в порядке, но попробуй хоть раз возрази – увидишь, что будет!»

– Я не обязана была тебе звонить и обо всем докладывать, – сказала наконец Лида. – Если тебе известно, у меня сейчас не самый легкий момент в жизни, есть и другие заботы.

– Да! Например, заложить нас с братом в милиции!

– Вам нечего бояться, вы просто дадите показания. Ну послушай, это же простая формальность! – Лида пыталась привести еще какие-то аргументы, просила ее понять, под конец даже начала извиняться. Ей самой было противно слушать свой виноватый голос, но разве могла она потерять последнего близкого человека, который у нее остался в Москве?

– Тогда дай мне слово, – потребовала наконец Света. До сей поры она хранила обиженное молчание, предоставляя подруге извиняться сколько душе угодно. – Дай слово, что больше не будешь с ним видеться.

Лида охотно дала такое слово, даже не спрашивая, почему это так нужно подруге. Та, чуть смягчившись, объяснила сама:

– Это будет лучше для вас обоих, а вы мне оба небезразличны. Он после встречи с тобой запил. Если бы Серега не напился, я бы никогда из него ничего не вытянула. А тут… Валялся у себя в комнате, хлебал вино прямо из бутылки, слушал какую-то заунывную музыку – недавно купил, какая-то жуткая австрийская группа, голос звучит, как из могилы… Хочется повеситься. Я уже по музыке поняла, что с ним происходит. Зашла, поговорила. В конце концов Серега во всем признался и еще сказал, что видел тебя и у него опять ничего с тобой не получилось.

– Да, не получилось, – машинально поддакнула Лида. Она уже совсем продрогла на ветру и не понимала, почему подруга медлит, остановившись совсем рядом со входом в метро. – Но я не думала, что для него это важно.

– Оказывается, важно. Ну, впрочем, он всегда был немножко странным. – И Света с непередаваемой усмешкой окинула взглядом подругу. Та даже поежилась. – Так вот, прошу тебя – не говори с ним больше. Просто отмалчивайся, если он начнет лезть.

– Да с удовольствием!

– А если он опять подкараулит тебя у дома, то… – Ее уверенный тон неожиданно сменился растерянным. Света протянула: – Тогда и не знаю, что тебе делать.

– Ну, как-нибудь отвяжусь от него.

Девушки стали спускаться в метро. Возле самых турникетов Света о чем-то спросила, но спутница ее не расслышала – было слишком шумно, повизгивали магнитные замки, гудели голоса. Только на эскалаторе, обернувшись, она попросила повторить вопрос.

– Я спросила – разве ты еще не заметила, что мой брат не в себе? – повысила голос Света. – От него можно ожидать чего угодно! Я потому и рассердилась на тебя, что волнуюсь. Если он ходит за тобой по пятам, значит, ему что-то от тебя нужно! А когда ему было что-то нужно, он всегда это получал!

И хотя в ее словах не было ничего нового, Лида внезапно почувствовала страх. В воскресенье, на набережной, она почти перестала бояться этого парня с изуродованной щекой и странным, порой совершенно неподвижным взглядом. Но теперь, когда она вспоминала ту встречу, ей становилось жутко. «Машин совсем не было по случаю воскресенья, прохожих – тоже… И рядом – парк, река… Сергей не в себе? Могло случиться все, что угодно! Почему же я совсем не боялась его тогда?»

…Тот, кто умеет жалеть других, часто сам нуждается в жалости…

Глава 12

Девушки вышли на одной станции и остановились в подземном переходе, у цветочного лотка. Света взглянула на часы:

– Что, разбегаемся? Если верить моему братцу, тебе сейчас нужно в другую сторону.

– Да, в другую. Но мы все равно теперь соседи. От меня до тебя можно добраться за полчаса.

– Пригласишь как-нибудь к себе? – поинтересовалась Света.

Лида хотела было ответить немедленным приглашением, но стоило ей вспомнить замученное лицо своей хозяйки и ее нынешнее душевное состояние, как она мигом погасла. И подруга это сразу заметила – ее улыбка стала удивленной и недоверчивой.

– Не хочешь, не надо. Я-то тебя всегда приглашала!

– Я хочу, но моя хозяйка… – Лида не знала, как оправдаться, и сказала то, что говорила уже десятки раз прежде… Только сейчас это было неправдой. – Она против гостей. Против любых гостей.

– Значит, все-таки оказалась стервой? Как все прежние?

– Она не стерва, просто женщина со странностями, не очень здоровая. И очень любит тишину.

– Если так любит тишину, зачем же сдает комнату? – усомнилась было Света, но тут же догадалась: – А, деньги нужны!

«Конечно, ТЕБЕ такая причина в голову не приходила», – подумала Лида, распрощавшись с подругой и глядя, как мелькает вдоль подземных магазинчиков ее яркое пальто. Света ни разу не оглянулась.

* * *

Девушка давно отвыкла ездить в автобусах и поэтому вернулась домой растрепанная и недовольная всем на свете – городским транспортом, подругой, погодой и даже собой. Стягивая узкие сапоги, она еще из прихожей окликнула брата. Тот не высунулся из своей комнаты, зато из кухни явилась мать.

– А Серега что, ушел?

– Час назад, – отчиталась та. – Ты обедать будешь сразу или…

– Потом. – Девушка поставила промокшие сапоги под вешалку. – Папа не звонил?

– Еще нет. Думаю, он все еще в самолете.

Отец должен был вернуться из очередной деловой поездки, и дети, как всегда, с нетерпением его дожидались. Конечно, они по нему скучали, но были и другие причины. Первая: отец любил, чтобы двойняшки сразу выходили ему навстречу – это поднимало ему настроение. «Сразу чувствуешь, что вернулся домой», – как-то сказал он. А вторая причина сейчас была особенно актуальна, во всяком случае для девушки. Она очень надеялась, что отец на радостях подкинет ей денег, и таким образом она залатает зияющие дыры в своем личном бюджете. Сергей тоже сидел на мели, тоже мог строить подобные планы, и она тем более удивилась, что он осмелился уйти из дома в такой важный момент.

– А что на обед?

– Я делаю пельмени. Отец любит… – равнодушно проговорила женщина и, с удовольствием посмотревшись в подвернувшееся зеркало, снова ушла на кухню. Света проводила ее взглядом, пожала плечами, глубоко о чем-то задумавшись… И пошла в комнату брата.

Здесь был обычный хаос: разбросанные футляры с компакт-дисками, раскрытые книги – он обычно читал две-три книги одновременно. Скомканная одежда кучами лежала на стульях, на столе маячил стакан с недопитым пивом. Света огляделась, взяла в руки одну книгу. Это оказалась «Вся жизнь впереди» Эмиля Ажара.

– Сколько можно ее перечитывать? – пробормотала Света, закрывая книгу и ставя ее на полку. Иногда она начинала прибираться – то в своей комнате, то у брата, но каждый раз это выходило бессознательно. Как только девушка начинала понимать, что всерьез занимается уборкой, как тут же бросала это непривычное занятие.

Вторая книга представляла собой дряхлое приложение к «Ниве» за 1906 год. Таких приложений было много в кабинете отца, и он с удовольствием их читал вечерами, когда у него выпадал свободный часок. Света его за это упрекала, убеждая, что в этих приложениях публиковались писатели так называемого третьего круга, а сейчас столько новых, очень интересных авторов… На что отец неизменно отмахивался и отвечал:

– Пусть эти новые писатели первого круга сперва научатся так писать по-русски, как эти старые – третьего. Тогда я почитаю.

Вспомнив это, Света улыбнулась, стоя с третьей книгой в руках. Потом бросила взгляд на обложку, и ее улыбка мгновенно погасла.

– Да он в самом деле влюблен?! – прошептала она, убедившись, что перед ней не что иное, как «Тайна Эдвина Друда» – потрепанный зеленый томик из собрания сочинений Диккенса.

Девушка присела на тахту, положив книгу рядом так осторожно, будто та могла ее укусить. Некоторое время она потрясенно смотрела в одну точку, потом начала беззвучно смеяться… И наконец откинулась на спину и залилась уже во весь голос. В комнату заглянула встревоженная мать:

– С кем ты это?.. Прости, я думала, он вернулся. Так варить пельмени или нет?

– Я подожду отца. Слушай, а Сережка не сказал, куда отправился?

– Ничего не сказал, как всегда. – Женщина нерешительно переступила порог. С тех пор как дети выросли или, во всяком случае, сочли себя взрослыми, доступ в их комнаты стал строго ограниченным. – Послушай, что с ним опять происходит? От него сильно пахнет перегаром, он пьет! Сегодня я недосчиталась четырех бутылок бургундского! Таскает их к себе и потихоньку сосет из горлышка! Ты же знаешь, что отец терпеть не может, когда берут его вино! Брал бы испанское розовое, какая ему разница!

– Ну знаю, что он пьет, а что толку? Не приставай, не я же выпила это вино, – ответила девушка, уютно сворачиваясь на тахте и прикрывая глаза. – Тебя беспокоит только бургундское, а о моей машине ты не думаешь?

– Но за вино придется отвечать мне!

– А мне – за машину, это хуже. Слушай, ужасно болит голова! Дай полежать спокойно.

Та вздохнула и закрыла дверь. Света и в самом деле некоторое время не шевелилась и не открывала глаз. Она вспоминала свой воскресный разговор с братом. Тот вернулся домой поздно, под хмельком, и в конце концов, уступив ее настойчивым расспросам, во всем признался. Света очень удивилась, узнав, что брат тоже посетил «Трех товарищей» в ту ночь, когда они с Лидой проводили свое маленькое следствие. Но она была больше возмущена молчанием Лиды, чем поведением брата. А уж когда выяснилось, что Сергей ее выследил… Самый главный вопрос был задан немедленно:

– Зачем ты ее выслеживаешь? Неужели влюбился?

Сергей ответил отрицательно. Он напомнил, что между выражениями «когда-то чуть не влюбился» и собственно «влюбился» есть большая разница. Света засмеялась:

– Не рассказывай сказки, ладно? Ты всегда «почти влюблен», и тебя всегда «почти отфутболивают». Когда ты влюбишься по-настоящему, в нормальную, свободную девушку? Если помнишь, Лида замужем.

– Уже нет.

– Перестань! – Такой поворот разговора рассердил сестру. – Она влюблена в мужа по уши и мечтает только о том, чтобы тот скорее вернулся. Наверное, даже сцены ему не закатит – все простит. Слушай, ты уже клялся, но поклянись еще раз – ты же ничего ему не сделал? Ни там, в клубе, нигде вообще?

– Ну клянусь еще раз, если хочешь. Ничего.

– Все равно это подозрительно, особенно со стороны. Сперва ты встречаешь в клубе ее мужа, после этого его больше уже никто нигде не встречает…

– Твои дешевые шутки, – вяло отмахнулся Сергей. – Как они мне надоели!

– А через несколько дней в том же клубе ты встречаешь его жену и… Кстати, Лида в порядке?

Она изобразила деланный ужас, а брат сообщил, что сейчас у него не то настроение, чтобы обмениваться колкостями. Если она не перестанет, то сама знает, что будет. Света знала, и очень даже хорошо, поэтому сразу сменила кнут на пряник. Ей вовсе не хотелось проходить всю следующую неделю с синяками на запястьях – брат очень умело их выкручивал, пока жертва не начинала пищать от боли. Эта привычка появилась у него в детстве, когда они не могли поделить какое-нибудь лакомство или игрушку.

– Она вообще тебе не подходит, – убеждала Света, по-матерински глядя на его бледное лицо. – Вы слишком разные. Ну подумай, кто ты и кто она?

– Ты что имеешь в виду? По-моему, все в порядке. Я парень, она девушка. Нужно что-то еще?

– Сам знаешь что. Общие интересы хотя бы. А у вас их нет. Уверяю тебя, что на музыку ей наплевать. И на классику, и на твой готический металл, и на попсу…

– А вот это уже слава богу!

– Но не любить одно и то же еще не значит иметь общие интересы! О чем вы с ней можете поговорить? Что обсудить? У вас же совершенно разный склад ума! Она любит во все вникать, закапываться в какой-то вопрос с головой и сидеть там, как червяк в яблоке, пока все не съест. А ты все хватаешь поверху и забываешь быстро. Вот можешь рассказать, о чем эта книга? – Света подняла с тумбочки раскрытый томик. – Затрудняешься? А ведь ты ее читал!

– Ну и к чему ты клонишь?

– Да к тому, что Лида типичный книжный червяк, хотя по виду этого не скажешь. Знаешь, чем она сейчас занята? Тебе такое и во сне не снилось!

Света рассказала, какую работу она приискала для подруги, и брат выслушал ее с крайним удивлением – казалось, что он даже слегка протрезвел.

– И она взялась дописывать роман? – недоверчиво спросил он.

– Конечно, взялась, деньги-то ей нужны.

– Тебе тоже нужны, ты постоянно остаешься без гроша. Что ж сама отказалась? Хотя… – Он язвительно улыбнулся: – Это тебе не по плечу.

Девушка презрительно повела тем самым плечом, которое только что подвергли критике:

– Я бы давно уже закончила этот роман, не сомневайся. Но ты представляешь, сколько над этим проектом будет насмешек? Если его вообще кто-то заметит, разумеется… А я, между прочим, собираюсь заниматься серьезным делом, а не растрачивать себя на пустяки.

– Закончить роман за Диккенса… Интересно, – задумался вслух Сергей. – Почитать бы, что она там пишет…

– Не думаю, что это будет великое творение. – Света встала и погасила свет, оставив только маленький ночник за изголовьем. – Да и что тут для тебя интересного? Ты ведь и самого-то Диккенса не читал.

– Только «Оливера Твиста», – последовал стандартный ответ. – В детстве. Кстати, можно я завтра с утра возьму машину? Верну еще до занятий, клянусь.

Света поколебалась, но разрешила. Брат был единственным человеком, с которым она всегда была готова чем-то поделиться. Да и неудивительно – они привыкли все делить, еще находясь в материнской утробе.

Наутро она в самом деле была разбужена ни свет ни заря. Брат потребовал ключи. Она сонно рассказала, в каком кармане их искать, выругала его за то, что он не взял ключи с вечера, и тут же снова уснула – девушка решила ехать в институт ко второй паре. Но выспаться ей так и не удалось – через час ее разбудили вторично и сообщили такую новость, что сон как рукой сняло.

– Разбил «Рено»? Разбил мою машину? – Света вскочила и ошалело уставилась на брата. – Да ты с ума сошел?!

– Она стоит во дворе, меня отбуксировали… Главное, удалось обойтись без милиции.

– Где машина? – Света кинулась к окну и, углядев внизу свою любимицу, успокоилась. Сперва ей померещилось, что ничего страшного не произошло и речь идет о царапине. Но, наскоро одевшись и спустившись во двор, она поняла, что малой кровью тут не отделаешься.

– Какая ужасная вмятина, – плачущим голосом говорила она, ощупывая капот с такой трепетной нежностью и горечью, будто это было не крашеное железо, а изуродованное лицо дорогого человека. – Куда ты врезался? В кого?!

– В столб. Столб не пострадал, – сдержанно информировал ее брат. Он стоял рядом и наблюдал за Светой, а та все больше приходила в отчаяние. Девушка уже успела прикинуть, во что обойдется ремонт, и поняла, что на это придется отдать все деньги, которые она только что получила на карманные расходы.

– Сам ты столб, – с ненавистью обернулась она к брату. – Пропил последние мозги! Неудачник, осел, музыкант!

Слово «музыкант» почему-то тоже считалось одним из ругательств, которыми она охотно потчевала брата. Обычно при этом слове он начинал отворачиваться и морщиться, будто кот, которого пытаются ухватить за усы, но на сей раз даже не шелохнулся. Света вгляделась в его осунувшееся, неподвижное лицо и поняла еще кое-что:

– Ты и сейчас пьян! Ты пьяный сел за руль?!

– Ты сама часто ездишь пьяная.

– Но никогда не разбиваюсь! У меня к этому талант, а у тебя…

К чему у тебя талант? К выпивке?

– К вождению! А к выпивке у тебя такой же талант, как к музыке, гад!

Раз-два! Пара звонких оплеух почти одновременно прозвучала в утреннем морозном воздухе. Дворничиха, до этого посыпавшая песком обледеневший тротуар, незамедлительно прервала свое полезное занятие и принялась наблюдать за парочкой. У нее был такой внимательный вид, будто перед ней неожиданно появился экран телевизора с интересной передачей. Света огрызнулась:

– Что вы смотрите?! Не видите, машина разбита!

– Небось дорогая, – справедливо заметила та и подняла тяжелое ведро.

Света повернулась к брату. Она все еще тяжело дышала, но ее гнев понемногу остывал. У нее горела левая щека, у брата – тоже. На бледной коже ярко проступали отпечатки сестринских пальцев. Двойняшки отреагировали на взаимные оскорбления одновременно и одинаково – и постепенно начинали понимать комизм этой ситуации. Первым улыбнулся Сергей.

– Брось, никакой катастрофы не случилось, – миролюбиво заметил он. – Забирай все мои деньги! Я еще попробую попросить у отца, когда он приедет. Завтра же!

– Он не даст.

– Тогда считай, что я остался тебе должен.

– Не отдашь ведь. – Света продолжила осмотр пострадавшей машины, уже скорее расстраиваясь, чем злясь. – На чем я теперь буду ездить в институт?

– На метро, – подсказал Сергей. – Как все нормальные студенты.

– Как это вообще случилось? Куда ты ездил в такую рань? Зачем?

– Врезался в столб. В одно место. По делу, – исчерпывающе ответил Сергей. – Поехали в автосервис?

Им удалось уговорить одного из соседей-автовладельцев подвезти их на буксире к станции автосервиса. «Рено» упорно не желал заводиться, и Света скрипела зубами, сидя в машине и косо поглядывая на брата. Тот расположился рядом, потягивая из банки пиво и безразлично глядя в окно.

– Никогда тебе этого не прощу! – убивалась Света, узнав, во сколько обойдется ремонт. От станции домой они пошли пешком. – Можешь по-человечески ответить, куда тебя понесло?

– В одно место.

– Это я уже слышала. Почему так рано?

– Было одно дело. Я вчера весь вечер над этим думал… И решил, что мне нужно съездить, посмотреть.

– На что?

– Потом сама увидишь, – загадочно ответил брат. – У меня появились какие-то очень странные мысли…

Она вздохнула:

– А когда они у тебя не странные? Все настроение испортил, сволочь…

Брат так и не сумел (или не захотел) объяснить, зачем ему вдруг понадобилась машина в столь ранний час. Света поняла одно – он сел за руль в пьяном виде, в пьяном же виде откуда-то возвращался, не справился с управлением (глубоко задумавшись) и триумфально поприветствовал столб на обочине, случайно въехав на тротуар. По счастливой случайности, прохожих поблизости не было.

В институт она в тот день уже не поехала – пропало всякое желание сидеть на лекциях и делать вид, будто они ее хоть сколько-нибудь интересуют. Брат тоже не покидал своей комнаты до самого вечера. Он слушал заунывную музыку, чем-то гремел, как будто передвигал мебель, отказался сперва от обеда, а потом и от ужина. Света поела, но вяло и неохотно. Мать беспокоилась и спрашивала, что произошло между двойняшками. Узнав, что разбита машина, женщина не слишком огорчилась, зато Света расстроилась еще больше. Она понимала, что ответственность за поломку целиком ляжет на ее собственные плечи, а маму вовсе ругать не будут – потому та и осталась такой спокойной. И это было обидно.

– Конечно, – напустилась она на мать. – Лишь бы над тобой не капало, а все остальное – пустяки!

– Не я же разбила машину, – исчерпывающе заметила та, и на этом разговор был окончен. Света так злилась на брата, что больше не входила к нему в комнату. А тот не сделал ни единой попытки к примирению…

…И вот теперь она лежала на тахте в обнимку с томиком Диккенса и все еще посмеивалась – правда, уже не очень весело. Но тут затявкал звонок, в прихожей послышались голоса, она приподнялась на локте, прислушалась и радостно вскочила:

– Папка!

Отец как раз стягивал легкое, не по погоде пальто. Он расцеловался с дочерью, поискал глазами сына… Жена быстро объяснила:

– Сережа сейчас придет. Он пошел в магазин.

– Ну ладно. Разбирайте подарки, я пока приведу себя в порядок. – Он отправился в ванную.

Мать одним глазом заглянула в свертки и тут же умчалась на кухню. Света была более любопытна – сперва она обследовала пакет, предназначенный брату. Отец привез ему с десяток компакт-дисков, которые парень никак не мог отыскать в Москве. Он каждый раз снабжал уезжающего отца длинным списком, и тот заходил в лучшие музыкальные магазины Европы. А дочери предназначалась коротенькая, совершенно невесомая белая шубка из удивительно нежного меха. Света блаженно ахнула, быстро накинув ее перед зеркалом.

– Щипаная норка! – прокричал из ванной отец. – Нравится? Эксклюзив!

– Папочка, спасибо! – закричала Света. Она и впрямь была в восторге. Шуба у нее, конечно, была, но о такой штучке можно было только мечтать. – Сколько заплатил?

– Много! Да не важно. – Он вышел в коридор с полотенцем на шее, уже переодевшись в заранее приготовленный женой спортивный костюм. – Где же Серега? С ним все в порядке? Он что, уехал на твоей машине? Почему ее нет во дворе?

«Женский пол» переглянулся. Света вздохнула – дольше скрывать правду было невозможно. Отец всегда и все замечал – это было одним из главных его недостатков.

– Машину разбили.

– Ты?

– Нет.

– Значит, он? Аня не водит. – Он взглянул на жену. Та пожала плечами, отводя глаза. – Значит, Сергей? И конечно, он был пьян.

– Папочка… – начала было Света, но тут же осеклась.

Случилось самое худшее, что только можно было вообразить, – отец не взглянул в ее сторону и будто не услышал умоляющего голоса. Он швырнул в ванную полотенце, прошел мимо предусмотрительно оцепеневшей жены и хлопнул дверью своего кабинета.

– Ну все, – прошептала Света. – Это до утра. А может, и дольше.

– Ты сама виновата, – таким же страшным шепотом ответила ей мать. – Нужно было как-то его подготовить. Думала бы немного головой! Он только что приехал, не успел прийти в себя, а ты сразу его огорошила!

– Но он же первый спросил!

– Нужно было что-то придумать, отговориться, – бросила мать и, подкравшись к двери кабинета, ласковым грудным голосом пропела: – Кеша, можно к тебе на минуточку?

Дочь ненавидела этот ее особенный голос, заискивающий и настолько фальшивый, что страдало даже ее немузыкальное ухо. Но отец, как ни странно, почти всегда разрешал жене войти, когда она начинала так «петь». Света мрачно ушла на кухню и принялась ковырять вилкой салат из редиски. Спустя пять минут влетела радостная мать, выхватила миску и унесла в кабинет. Тут же вернулась за приборами, заполошено заглянула в духовой шкаф, затем в кипящую кастрюлю и сообщила:

– Он поест у себя, кажется, отходит. Говорю, не надо было так сразу на него все вываливать! Голодный же! Нарежь хлеба.

– Зачем еще хлеб, если есть пельмени.

– Тебе бы только противоречить! Ладно, сама сделаю. От тебя помощи не дождешься.

И она снова унеслась. Света поела на кухне, наскоро слепив себе бутерброд. Она съела его без аппетита, а напоказ и назло матери, забравшей у нее из-под носа салат, хотя та, вернувшись с миской, умоляла ее не питаться всухомятку и не портить себе желудок. В кабинет ее вызвали через полтора часа, когда отец успел напиться чаю.

– Ну здравствуй еще раз, – вздохнул он из глубины мягкого кресла.

Дочь молча подошла и уселась перед ним на ковре. Тут она часто сиживала, когда была маленькой, – тихо-тихо, почти не двигаясь, будто ее тут и не было. В этих сидениях была особая прелесть, потому что в такие вечерние часы отец принадлежал только ей. Мать копошилась по хозяйству где-то в глубине квартиры, братишка терзал пианино или смотрел телевизор… Если только не бегал дотемна во дворе. А Света сидела у ног отца с какой-нибудь книжкой или игрушкой и была совершенно счастлива. Сейчас она редко садилась на ковер в кабинете – в основном, когда была виновата перед отцом или он считал ее таковой. Это их как-то сближало.

– Не успел я приехать, как ты сразу меня обрадовала, – продолжал он, все так же укоризненно. – Что случилось-то? Расскажи.

– Да я сама не знаю толком. Он взял машину вчера утром и вернул ее во двор покореженной. Пришлось везти в автосервис.

– И сколько они содрали?

Услышав цифру, отец нахмурился:

– Ну что ж, деньги у тебя есть. Заплатишь сама. А если не хватит – братец подкинет.

– Мы все так и сделали, – заискивающе сообщила Света. Но сердце у нее упало – она поняла, что отец настроен решительно и никакой компенсации она не получит.

– Тебе это будет уроком, – продолжал отец, покачивая ногой в домашнем шлепанце. Его усталое серое лицо постепенно смягчалось, да и голос становился все более спокойным, домашним. В нем появились назидательные нотки. – Что твое – твое. Ты за это отвечаешь. А если доверяешь свои вещи другим, то потом не жалуйся, что их испортили.

– Да, – покорно признала Света, пытаясь подсчитать про себя, в который раз слышит эту поразительную по глубине мысль. – Все правильно… Хорошо еще, что с самим Серегой ничего не случилось. Видел бы ты машину! Он мог остаться без головы!

Она сделала правильный ход, будучи заранее в нем уверенной, – отец сразу встревожился и даже заподозрил, что от него скрыли самое худшее и Сергей сейчас находится в больнице… Но тут снова раздалось тявканье звонка, и тот явился собственной персоной. Света услышала его голос за дверью и вскочила:

– Пап, ты его не ругай. Он сейчас в таком состоянии… Несчастная любовь, понимаешь?

Отец только успел приподнять брови. Через минуту Сергей уже благодарил его за подарки. Он сиял, перебирая стопку дисков, и едва удосужился поцеловать отца в щеку.

– Ну здорово, ну классно, – восхищался он. – Все, что я просил… Ну почти все. Ты не достал мне первый альбом «Сопор Аэтернус»? Не было?

– Ты еще недоволен? – Отец был так обескуражен последним сообщением дочери, что даже не сумел рассердиться как следует. – Признавайся – сел за руль пьяным?

Сергей поднял глаза к потолку. Слегка задумавшись, пожал плечами:

– Ну не совсем, папа. Я был скорее с похмелья. Но с тяжелого, это точно.

– Тебе всего двадцать три года, и ты так спокойно об этом рассуждаешь! – взорвался наконец тот. – Говоришь, как законченный алкоголик!

– Вот-вот, – вмешалась девушка. Она по опыту знала, что в таких ситуациях лучше всего принимать сторону родителей. – Разбил мою машину и даже не извинился как следует!

– Сама тоже хороша, – бросил через плечо отец, и она тут же притихла. – Всегда готова пропустить рюмочку! Я вас окончательно избаловал, но когда же мне с вами возиться! Аня! Аня, иди сюда!

В кабинет заглянула испуганная мать.

– Я на кухне, варю ему пельмени. – Она переводила взгляд с одного своего детища на другое. – Не ругай его слишком, Кеша… Машину починят!

– Ты тоже виновата! – набросился на нее муж. – Видишь ведь, что я целые дни занят, дома почти не бываю! Абсолютно забросила их воспитание! И причем уже давно!

Жена сделала слабую попытку оправдаться, заявив, что дети ее совершенно не слушаются. Что она может с ними поделать? Бить их? Так ведь они настолько выросли и так обнаглели, что могут дать сдачи…

– Они мне постоянно дерзят, я для них не авторитет, – плаксиво закончила она. – Сделали из меня кухарку, прислугу… Светка совсем мне не помогает по дому, а Сережа устраивает в доме кавардак…

– Сама виновата! – отрезал муж. – Оно всегда ездили на тебе, как хотели, а ты не возражала! Вот и результат!

– Но если я не могу с ними справиться! – воскликнула женщина и неожиданно разрыдалась. Она горько плакала, беспощадно растирая свои красивые зеленые глаза, жаловалась на то, что хозяйство ее окончательно придавило, лишило индивидуальности, что она всю себя посвятила дому и детям, а взамен получает только черную неблагодарность.

Брат с сестрой переглянулись и сделали совместную попытку выйти, но отец их остановил:

– Просите прощения!

– Но я-то за что? – возмутилась было Света, но, встретив его взгляд, тут же осеклась и покорно сказала: – Хорошо, извините.

– Кто – «извините» и за что – «извините»? – менторским тоном поинтересовался отец.

Неписаный устав домашних ссор был знаком девушке с раннего детства. Она всегда извинялась односложно, стараясь сказать как можно меньше, потому что ей казалось, что ее унижение от этого тоже уменьшится. Но отец не давал ей скользнуть в эту лазейку и требовал обстоятельных извинений.

– Извини, папа, что я дала ему машину, – отчетливо произнесла она. И если бы кто-нибудь повнимательней вслушался в ее голос, то услышал бы в нем не раскаяние, а только подавленную злобу. Но никто не вслушивался – отец удовлетворенно кивнул.

– А теперь извинись перед матерью, – потребовал он.

– Перед ней-то за что? – снова взвилась было Света, но, вспомнив давно затверженный урок, повернулась к ней, как заводная кукла, и отчеканила: – Мама, прости, что я тебе не помогаю по дому.

Та постепенно переставала рыдать, хотя все еще энергично вытирала глаза.

– И за то, что иногда спорю с тобой, – подумав, добавила Света.

– Теперь ты, – потребовал отец, обращаясь к Сергею.

Но парень, наблюдавший все происходящее с замкнутым, холодным видом, только качнул головой.

– Что? – деланно удивился отец. – Ты не хочешь? Твоя сестра, которая виновата меньше, извинилась, а ты, после того как разбил машину и напился, отказываешься?

– Зря ты извинялась, – сквозь зубы проговорил Сергей, обращаясь исключительно к сестре. Отца он как будто не услышал. – Тебе еще не надоела комедия, которую мы все тут ломаем?

При этом заявлении мать немедленно перестала всхлипывать. Она испуганно раскрыла покрасневшие от слез глаза и вытянула руку, будто стараясь остановить сына на краю пропасти. Но было уже поздно. Сергея понесло:

– Тебе, папа, очень нравится, когда мы все перед тобой унижаемся. – Он повернулся к отцу: – Только и слышишь – извинись за то, извинись за это! Мы все время извиняемся, черт знает почему, хотя что уж такого страшного делаем! Я не буду извиняться перед тобой. И перед ней не буду, – он движением подбородка указал на оцепеневшую мать. – Перед вами я не виноват. Да, я разбил Светкину машину и уже извинился. А еще отдал ей свои карманные деньги. И буду отдавать их до тех пор, пока все не выплачу за ремонт.

Он повернулся и открыл дверь кабинета. Ему в спину полетело гневное восклицание:

– Карманные деньги! Хорош! «Свои карманные деньги»! Да у тебя никогда не было карманных денег, тунеядец! Это МОИ, МОИ деньги! А ну, иди сюда!

– Кеша, я умоляю, успокойся, – еле слышно пробормотала мать, но ее никто не услышал.

Парень резко развернулся на пороге. В эту минуту его лицо было страшным – Света даже прикрыла глаза, чтобы не видеть искаженной белой маски, стянутой на левую сторону уродливым шрамом.

– Это твои деньги, правда, – отчеканил он. – И я их у тебя больше не возьму.

– Больше и не получишь!

– Да я вообще отсюда уйду!

За ним захлопнулась сперва одна дверь, потом другая – парень скрылся в своей комнате. Мать ломала руки, но как-то осторожно, будто не была уверена, произошло что-то серьезное или это обычная семейная сцена, которая кончится ничем. Света перевела дух и двинулась за братом. Ее уже не останавливали.

– Ты с ума сошел, – прошептала она, плотнее закрывая за собой дверь его комнаты. – Собираешь вещи? Куда ты пойдешь?

Тот молча швырял одежду в большую сумку, которая валялась посреди комнаты.

– Ты берешь что попало, – остановила его сестра. – Эти брюки тебе уже коротки… Послушай, так нельзя! Он сейчас отойдет и сам извинится! Знаешь ведь, как бывает… Он просто устал после поездки, после самолета…

– Я слышать тебя не желаю, – в сумку полетели диски. – Ты унижалась перед ними, ползала на брюхе! Зачем ты извинялась? Как маленькая девочка, как… тряпка! «Извини, папа, что дала Сереже машину», – передразнил он ее кукольным, сюсюкающим голоском.

Света вздохнула:

– Ну да, лучше было бы с ним поссориться! Ты же знаешь его характер, он у нас самодур. Немножко…

– Немножко самодур. А ты – немножко подхалимка. Хорошо устроилась, тьфу!

Он и впрямь плюнул на пол, после чего продолжил собирать вещи. Очередь дошла до книг. Был уложен томик Диккенса, и, увидев это, Света нахмурилась:

– Ты не в себе, и все из-за Лиды. Ты никогда не говорил с отцом в таком тоне!

– А давно было пора!

– Послушай. – Она подошла к нему и обняла за плечи, прижавшись лицом к его костлявой широкой спине. – Ну вот, как у тебя сердце колотится… Дай мне слово, что потерпишь немножко, а? Посиди у себя, можешь вообще не выходить. Я принесу тебе поесть, посижу с тобой… Завтра все будет по-другому. И насчет денег, и вообще…

Он выпрямился, стряхивая ее бессильно упавшие руки. Это случилось впервые – Сергей всегда с удовольствием принимал ласки сестры.

– Деньги, деньги! Только о них и думаешь! Я не могу здесь оставаться, я становлюсь ничтожеством! Что мне делать, как не пить?! Если бы у отца не было денег, я бы не мог покупать себе выпивку и пошел бы работать!

– Нашел виноватого, – пробормотала Света.

Она взяла со стола пачку сигарет и закурила, пуская дым в открытую форточку. О том, что двойняшки давно курят, в доме знали, но никогда не говорили. Курение где-либо, кроме их собственных комнат, негласно воспрещалось.

– А с другой стороны, – задумчиво сказала она, оглядывая пейзаж за окном, – может, ты и прав. Если переночуешь несколько суток у приятеля, они по тебе соскучатся и тогда вообще будут на коленях ползать, чтобы ты вернулся. Было ведь такое… Все уже было. Не заводись.

– Я не вернусь вообще. – Он застегнул сумку и, оглядевшись, вытащил из-под кровати другую, поменьше. Она уже была упакована и не казалась очень тяжелой.

Света нахмурилась:

– Значит, ты давно готовился? Ну что ж, иди. Хотя бы скажешь, куда собрался?

– После. Я позвоню.

В прихожей было пусто. Сергей беспрепятственно оделся, зашнуровал ботинки и, косо посмотрев на сестру, поцеловал ее в щеку. Та неожиданно почувствовала, что близка к тому, чтобы заплакать.

– У тебе же нет денег, – пробормотала она. – Постой, вот все, что осталось…

Она вытащила из кармана пальто несколько купюр, уцелевших от рук работников автосервиса, и чуть не насильно сунула их брату:

– Продержишься пару дней, но что будет потом?

– Я позвоню, – пообещал он и потащил сумки к лифту.

Света тоже вышла на площадку и молча дождалась, пока медлительная кабина всползет наверх. Когда закрывались двери, она вздрогнула и бросилась к ним.

– Не пропадай! – крикнула она в щель, но кабина уже ехала вниз, и услышал ли брат ее голос сквозь лязг и грохот – было неизвестно.

Девушка вернулась в квартиру, заперла дверь… И дом неожиданно показался ей обезлюдевшим, хотя из кабинета все еще доносились голоса родителей. Это была не ссора и даже не спор – просто один обвинял и читал нотации, другая сбивчиво оправдывалась и плаксиво защищалась. Света немного послушала, потом, потеряв к происходящему всякий интерес, отправилась к себе. Мать заглянула только через полчаса.

– Ушел? – спросила она.

– Да, – не оборачиваясь, ответила Света. Она разложила на столе книги и делала из них выписки для предстоящей курсовой работы.

– Извини, что мешаю, но… Он не сказал, куда пойдет?

– Нет. Сам еще не знает, по-моему. И ты мне правда мешаешь.

Дверь закрылась, но ненадолго. Вскоре появился отец – мать явно выполнила для него роль разведки с воздуха. Свете не нужно было смотреть ему в лицо, чтобы понять – гнев прошел, и в глубине души он жалеет о том, что был резок с детьми.

– Малыш, – он погладил ее по плечу. Света вздохнула, не поднимая головы от книги. – Ты же понимаешь, что мы с матерью были правы?

– Конечно.

В глубине души она ничуть не сомневалась, что родители были не правы, но, разумеется, не собиралась этого объявлять. Отец присел рядом, придвинув еще один стул. Он выглядел искренне расстроенным.

– Не успел вернуться домой и вот… Какая муха его сегодня укусила?

– Я сказала тебе, папа, – кротко упрекнула его девушка, перелистывая страницу и с горячим интересом вглядываясь в текст. – Только ты, кажется, не услышал. Как всегда.

– Какая-то несчастная любовь, что ли? Ты это серьезно?

– Ну да. Он с ума по ней сходит, а она его видеть не может. Отсюда все и пошло. И пиво, и депрессия… Да все! И ушел он сегодня не из-за вас, а из-за нее.

– К ней?

– Вряд ли. Она бы его так встретила… – Вспомнив что-то, Света криво улыбнулась. Она улыбалась тем уголком рта, которого отец не мог видеть, и поэтому он ничего не заметил.

– А кто она? Ты ее знаешь?

Света со вздохом закрыла книгу. Она очень любила показывать родителям, что могла бы учиться значительно лучше, если бы ей не мешали заниматься.

– Да и ты ее знаешь, пап. Помнишь Лиду? Ты ее как-то видел у нас.

– Погоди, постой… – Он мучительно поморщился, будто от головной боли. – Такая высокая, с громким голосом и тремя серьгами в ухе? И татуировка на ноге?! Эта?!

– Нет, это Наташа, она была у него год назад. А Лида, наоборот, – маленькая, говорит негромко. Блондинка с карими глазами. Ну? Еще на девочку похожа, ты же сам сказал!

Отец вспомнил и удивился:

– Ты же говорила, что Лида замужем? Или я опять путаю?

– Она правда замужем. В том-то и беда. Теперь понимаешь, почему Серега стал таким невменяемым?

– Если бы я знал…

– Если бы ты меня слушал…

Этот мягкий упрек прозвучал почти как ласка. Она положила голову отцу на плечо и несколько раз коротко вздохнула, давая понять, что у нее есть еще кое-что на сердце, но она не желает об этом говорить. Тот понял это по-своему:

– Да вернется, никуда не денется! Он же ушел без денег!

– С деньгами, пап, – призналась Света. – Я отдала ему все свои деньги, и у меня нет даже на метро. Если хочешь, могу попросить у тебя прощения и за это.

Он был расстроен и растроган одновременно и погладил дочь по разметавшимся жестким волосам:

– Ты правильно сделала. Нельзя же было отпустить его вовсе без денег… Сколько тебе дать?

Она осторожно вздохнула – только один разок, еле слышно, и промолчала. Все необходимое уже было сказано, и лишнее слово могло только повредить. Отец что-то подсчитал про себя, поколебался и наконец вынес решение:

– Месяц только начался, а ты уже все просадила на ремонт машины. Ну, получай за ноябрь. Во второй раз!

– Да, пап, – она быстро скомкала купюры и сунула их в карман халата. – Спасибо тебе пребольшое! Я же знаю, у тебя принцип ничего не добавлять сверх нормы!

– А что поделаешь? Ты ведь не можешь обойтись без денег. – Он встал. – Так что это было нужно мне самому.

…Но еще большей жалости заслуживает тот, кто сам никого не жалеет.

Глава 13

В среду Лида нарочно задержалась в библиотеке после занятий. Ей не хотелось снова спешить домой, с бьющимся сердцем звонить в дверь и с первого же слова хозяйки узнать, что муж все еще не вернулся. В четверг, отсидев все лекции до единой, она поехала в кинотеатр «Иллюзион» на Котельнической набережной и посмотрела подряд две старые комедии. Во время второго фильма Лида даже изредка смеялась. Домой она вернулась поздно и на этот раз ни о чем не спросила Веру Сергеевну. Та тоже не трогала больного вопроса и, казалось, молчаливо одобряла поведение своей жилички. В пятницу (был праздничный день, и институт не работал) она даже удивилась, узнав, что Лида не собирается ни в кино, ни в гости.

– Тебе надо больше развлекаться, – сказала хозяйка, встретив ее вечером на кухне. – В твоем возрасте вредно сидеть дома.

– Я и развлекаюсь. Вчера целых два фильма посмотрела!

– И что смотрела?

Девушка улыбнулась, склонившись над раковиной:

– Да уже не помню. Что-то французское, годов семидесятых.

– Тебе не кино нужно, – снова заговорила с ней женщина, когда Лида переоделась и вышла на кухню. Вера Сергеевна пекла очередной пирог – в последнее время на нее нашла страсть к кулинарии. Они часто ужинали вместе, это начинало превращаться в традицию. – Тебе нужны друзья, подруги. Люди, понимаешь? А что такое кино? Иллюзия.

– Я и была в «Иллюзионе», – машинально подтвердила Лида. – А друзья у меня есть. То есть подруга.

– Всего одна?

Девушка кивнула и уточнила:

– Но очень близкая.

– Почему же она до сих пор к тебе не зашла? Я ведь не возражаю!

Лида вспомнила о своей невольно вырвавшейся лжи насчет суровой хозяйки и отвернулась. Наливая воду в кастрюльку, девушка уклончиво пожала плечами:

– Да как-то так. Не знаю. Мне почему-то не хочется ее звать.

– Самую близкую подругу – и звать неохота, – задумчиво повторила Вера Сергеевна. – Вот я и вижу, что ты очень одинока.

– Понимаете, она иногда бывает очень бесцеремонной, – оправдывалась Лида. – Любит залезть в душу, поиронизировать над тем, что вовсе не смешно… Света резкая немного, но вообще-то добрая. Только сейчас у меня не то настроение, чтобы ей соответствовать.

– Зачем ты ставишь воду? – удивилась Вера Сергеевна, заметив вдруг ее действия. – Я уже сварила борщ, к нему будут пироги… А ты все яйцами питаешься! Это вредно!

Лида смутилась. Гостеприимство хозяйки не было ей в тягость – напротив, но она привыкла отвечать на услугу услугой… А чем она могла услужить Вере Сергеевне? Та сама убирала квартиру, ходила за покупками и, судя по всему, ни в какой помощи пока не нуждалась. «Правда, одну услугу я ей все же оказала, – подумала девушка. – И даже очень важную… Но не могу же я из-за этого сесть ей на шею!»

– Я и так каждый день у вас обедаю, – напомнила она. – Это неудобно.

– Кому? Только не мне.

– А мне – да. Получается, что я вас объедаю!

Вера Сергеевна страшно удивилась, услышав это слово. Она замерла, сидя на корточках перед открытой духовкой, и повернула к Лиде изумленное, раскрасневшееся от жара лицо.

– Объедаешь? Да ты вообще ничего не ешь! Клюешь, как птичка!

– Ничего себе птичка, вчера я съела две тарелки жаркого!

– Ничего не хочу слушать, – отрезала та, заглядывая в духовку и протыкая пироги спичкой. – Сейчас будет готово… Только остудим их немножко, горячее тесто вредно. Детка, ты меня не объедаешь, а составляешь компанию, а компания мне очень нужна. Тебе что – все прямым текстом нужно говорить? Неужели сама не понимаешь, что мне скучно одной?

Лида сдалась, и этот ужин, как и предыдущий, был съеден в комнате хозяйки. Она уже привыкла к потрепанному уюту синей спальни, к отсутствию в ней телевизора (который уж точно был у всех предыдущих хозяек), к темной картине на стене и отставшим обоям в углу. В комнате часто бывало неприбрано, кровать застелена небрежно, на стульях кучами валялась одежда, но Лиду это не смущало – она и сама не была ярой поборницей порядка. Ей казалось, что Вера Сергеевна нарочно создает вокруг себя небольшой кавардак, чтобы чувствовать себя комфортней.

– Кстати, детка, – хозяйка накрыла остатки пирога чистой салфеткой и плеснула себе немного коньяку. В последние дни она пила чуть умеренней из-за болевшего горла. – Я хочу тебе задать нескромный вопрос. Как у тебя с деньгами?

Лида помедлила, но все-таки дала честный ответ. Услышав, что девушка ждет стипендии или перевода из дома, Вера Сергеевна понимающе кивнула:

– Вот почему все яйца да яйца, верно? Я же все замечаю.

– Получается, что я у вас отъедаюсь, – пробормотала та, отводя взгляд.

– А что? Лучше, чтобы ты потихоньку ела вареные яйца у себя в комнате и старалась не замечать, что я пеку пироги? Чтобы слюнки глотала? Ничего ты не отъедаешься! Ты же не из тех, кто будет просить, это по глазам заметно. А такие гордые всегда голодают.

Лида была польщена тем, что ее назвали гордой, каковой она себя вовсе не считала. Но все-таки поправила хозяйку, признавшись, что иногда ей случалось просить взаймы у подруги. Конечно, в особенно тяжелые моменты.

– Но я всегда возвращала долги!

– Не сомневаюсь, – кивнула хозяйка. – Скажи, а те двести долларов, которые вы мне заплатили, – они были последними? Или остальные унес с собой твой Алеша?

– Что вы! – грустно отмахнулась девушка. – Это меня и беспокоит – при нем было так мало денег. Совсем чуть-чуть – только то, что он взял на работу, а зачем ему там деньги?

– А ведь его нет уже неделю. На святого пустынника он не похож, так что вряд ли питается корешками… – раздумывала Вера Сергеевна. – Ну-ну, не надо мокрых глаз, будем думать о лучшем варианте – жив-здоров, где-то загостился. Какое-то время можно обойтись и без денег, но… Всему есть предел. Разве что в этом замешана женщина…

– Вы говорите совсем как Света. – Лида отвернулась и быстро промокнула глаза. – Она сразу сказала, что его сманила какая-нибудь девица из клуба. И он не звонит, потому что ему нечего мне сказать. Боится объяснений.

Хозяйка задумчиво пускала тонкие струйки дыма, стараясь не попадать ими в сторону Лиды. Она успела заметить, что девушка дыма не любит, и курила при ней очень деликатно.

– Значит, денег у него нет. У тебя тоже. И как я поняла, кроме твоего будущего гонорара, других источников дохода не предвидится? Стипендию считать не будем, это гроши. Перевод может и не прийти. Короче, я хочу предложить тебе денег взаймы.

Лида открыла было рот, чтобы отказаться… И запнулась. Она и впрямь не представляла, как выкрутится с теми грошами, которые у нее еще оставались. Обратиться к Свете? Это будет очень неприятно и вряд ли даст хороший результат. Та все еще переживала по поводу ремонта машины и в последние дни казалась такой угрюмой, что подруги почти не разговаривали. Позвонить родителям и признаться, что так, мол, и так?

«А вот тут результат будет, но зато просить еще неприятней. Мама скажет, что так она и знала, и потом… Они ведь присылают мне переводы. Нерегулярно, но присылают. Хотя отношения у нас сейчас не очень и домой я перестала ездить… А зарабатывают они мало, какая уж там помощь! Если разобраться, то я бы сама должна им помогать».

Вера Сергеевна ждала ответа, по капельке потягивая коньяк. Лида решилась:

– Знаете, я возьму деньги. Мне не по себе, но другого выхода нет.

– Очень любезно, – без обиды улыбнулась та. – Это твой личный способ говорить «спасибо»?

– Ох, ну что вы, – испугалась девушка. – Огромное вам спасибо! Знаете, сколько мы скитались по комнатам, ни одна хозяйка еще не предлагала мне денег! Наоборот, многие пытались занять у нас.

– Если бы вас все еще было двое, я бы денег не предлагала. – Вера Сергеевна встала и сняла с настенного крюка сумочку. Крюк был не «тот самый» – «тот» после внезапной и весьма значительной нагрузки на другой день решил упасть. – Мужчина должен зарабатывать на себя и на жену. Если он мужчина, конечно. Держи!

Лида взяла деньги. Пересчитывать было неловко, но она даже на глаз поняла, что в общей сложности тут были две Алешины зарплаты.

– Это слишком много… – начала она, но хозяйка покачала головой, возвращая сумочку на место:

– Для меня это немного. Так что можешь взять с легкой душой.

Они продолжили чаепитие, и Лида, опустошив чашку, тоже решилась на нескромный вопрос. Он давно вертелся у нее на языке, но повода задать его не было. Да и трудно найти повод, чтобы спросить человека о размере и источнике его доходов, если ты не налоговый инспектор.

– Извините, но на что вы сами живете? – робко поинтересовалась она. – Я потому спрашиваю, что вы дали мне столько денег… И еще говорили, что сдаете комнату просто для того, чтобы была компания. Вы дали мне куда больше, чем получили с нас за комнату!

– Это верно, – улыбнулась та. – На вас не наживешься. Я получаю пособие.

– По инвалидности? – брякнула Лида и перепугалась – Вера Сергеевна так и вспыхнула:

– Я что – похожа на инвалида?! На старую развалину?!

Извинения не принимались, она ничего не хотела слышать. Сиреневые глаза горели, с губ срывались возмущенные восклицания вперемешку с капельками слюны. Лида встала, чтобы выйти, но Вера Сергеевна усадила ее обратно в кресло – почти насильно:

– Дурочка, неужели ты думаешь, что эти пособия по инвалидности дадут возможность жить так, как живу я?!

– Нет-нет, простите меня! Я не то хотела сказать, но пособие… Оно ведь платится за что-то… – лепетала Лида. Она сама не понимала, что говорит, и каждое ее оправдание только обостряло ситуацию.

Вера Сергеевна была неумолима:

– Скажи честно, ты считаешь меня больной?! Конченой алкоголичкой?! Пропойцей?

– Нет!

– Да! – фыркнула женщина, схватила сигареты и вдруг, чиркнув зажигалкой, рассмеялась. Сигарета упала на пол и закатилась под буфет. Та достала другую и закурила. – А ведь это так и есть!

Лида сидела ни жива ни мертва и ругала свой длинный язык. «Ведь уже нарывалась! Никогда не знаешь, что ее может разозлить! Но кажется, она уже не сердится!»

Это было так – хозяйка продолжала смеяться, слегка задыхаясь от дыма.

– Я и есть алкоголичка, причем законченная, – почти весело призналась она. – Ты можешь поверить, что за это могут платить пособие? Ну не бойся, отвечай.

– Я о таком не слышала, – осторожно ответила девушка.

– И не услышишь. Но такое случается. Редко, но бывает. Именно такое пособие я получаю и уверяю тебя – мне нет необходимости работать или сдавать третью комнату. На все хватает и еще остается.

Лида не поверила, но возражать не стала. Вера Сергеевна подошла к окну, отдернула занавеску и посмотрела вниз. Она больше не смеялась, хотя ее плечи все еще слегка подрагивали. Пепел упал с ее сигареты один раз, другой – та не замечала. Лида сидела тихо, как мышка, вконец затравленная огромным котом.

– Ты права в одном – любое пособие платится по какой-то причине. За что-то… И у меня тоже есть причина. В каком-то смысле я и есть инвалид… Только платит мне не государство.

Она обернулась, и Лида была готова поклясться чем угодно, что у той в глазах стояли слезы.

– Мне платит один человек, и платит уже давно. Очень давно. Я не прошу его об этом, никогда не просила, сам предложил… А я… Как взяла деньги тогда, в первый раз, так и беру до сих пор.

Лида молчала, но уже не из осторожности. Она попросту ничего не понимала.

– Наверное, нужно было отказаться, – сказала хозяйка, обращаясь как будто к себе самой. – Сразу отказаться, швырнуть ему деньги обратно… Но я как-то не сумела… Привыкла жить за чужой счет, не работать, не зарабатывать… Да это уже и не имело никакого значения, для меня все было кончено. Деньги меня как-то не трогали. Это потом я стала понимать, что он меня ими добил. Окончательно прикончил.

– Ваш муж? – еле слышно уточнила Лида.

– Да, он. Это он мне платит до сих пор, хотя я не видела его почти двадцать лет. Присылает почтовые переводы, а сумма всегда одна и та же… Конечно, с годами прирастали нули, потом опять пропадали. Все эти денежные реформы! – Она усмехнулась, слез не было уже в помине, Лиде даже подумалось, что она ошиблась. – Но сумма была одна и та же, если разобраться. И как это он высчитал, сколько нужно платить? Сколько нужно платить ЗА ЭТО?

– Это алименты?

– Да, что-то вроде того. Хотя суд его к этому не приговорил. Суд вообще его ни к чему не приговорил – во всем оказалась виновата я одна.

Хозяйка говорила с горечью, но Лида испытывала смешанные чувства. Про себя она не могла не признать, что бывший муж Веры Сергеевны поступил весьма благородно, назначив ей такое щедрое и, видимо, пожизненное содержание, тем более что суд его к этому не принуждал. Но высказать эту крамольную мысль она так и не решилась. Лида не сомневалась в том, что ее собеседница всем сердцем ненавидит и презирает бывшего супруга. «Хотя его тоже можно пожалеть. Жить с алкоголичкой – небольшое удовольствие, но она, кажется, во всем винит только его».

– Если бы он не платил, я бы пошла работать, и кто знает? Может, перестала бы пить. Во всяком случае, пить так много… – все еще в каком-то трансе говорила хозяйка, медленно прохаживаясь по комнате – от двери к окну. – Но он платит так аккуратно, перевод приходит первого числа каждого месяца. И я сперва рвала эти квитанции, но приходили повторные… И вот по ним я уже и шла получать деньги. Такой компромисс, знаешь? А потом я вовсе перестала их рвать, шла на почту, предъявляла и все. И каждый раз напивалась до обморока. – Она остановилась и взглянула на притихшую Лиду. – Ты меня презираешь за это?

– Почему я должна вас презирать?

– Значит, по-твоему, можно брать деньги у своего врага?

– Вы считаете его врагом?

– Да. А он – меня. Знаешь, за что он платил? За то, чтобы я никогда не показывалась ему на глаза. Вот как он меня ненавидел… Не знаю, что с ним теперь, и знать не хочу, но переводы все еще приходят, значит, жив, здоров, работает… Зарабатывает. Последний перевод я обналичила только вчера.

Она помассировала виски и грузно опустилась в кресло. Слабым голосом сказала, что посуду уберет сама. Потом. А сейчас у нее что-то разболелась голова. Лида поняла намек и, поблагодарив за ужин, ушла к себе.

* * *

Как ни странно, за последние дни ее работа значительно продвинулась. Правда, Лида все еще опасалась приступать к главным сюжетным линиям – ей от них становилось не по себе, уж очень велика была ответственность. Но зато она с удовольствием описала, как развивались отношения бывшей невесты Эдвина, Розы, и ее нового знакомого – отставного морского лейтенанта Тартара. Что эти двое влюбились горячо и взаимно, не было никаких сомнений.

«Это уж тайна Полишинеля. – Она заправила новый лист в машинку, добавив к написанной главе еще несколько предложений. – Но теперь дело пойдет всерьез».

Роман Диккенса обрывался в разгаре расследования загадочного Дика Дэчери. Эту линию она пока оставила в покое, справедливо рассудив, что течение сюжета время от времени нуждается в перемене и описать влюбленность Розы будет куда полезней… И безопасней. Но дольше откладывать было нельзя – ей предстояло с головой нырнуть в основной сюжет.

«У меня есть еще два месяца, – успокоила себя Лида. – Будет трудно, но я справлюсь. Справилась же с первой главой. Или ее нужно считать двадцать четвертой? Так или иначе, сейчас на сцене опять появится мистер Дик Дэчери. Старый холостяк, живущий на свои средства, как он сам себя постоянно аттестует. Явно замаскированная личность».

Исследователи и последователи трактовали этот образ по-разному. Если в случае Эдвина Друда был возможен один вариант из двух – жив или мертв, то под маской Дика Дэчери узнавали кого угодно. Кто-то утверждал, что это вернулся сам Эдвин Друд! Но с этой версией Лида была несогласна.

«Чтобы Эдвина да не узнали в родном городке! Это уже ‘‘Одиссея’’ какая-то. Но даже Одиссея узнала старая кормилица и собака, да и отсутствовал он дольше, чем полгода. Эдвина, пусть даже сильно изменившегося, тут же признали бы! К тому же Дэчери чуть не сразу является в гости к Джасперу… А уж дядя знал племянника насквозь. Конечно, на голове у Дэчери парик, ну и что? Если бы на лице был грим (что вряд ли, слишком бросалось бы в глаза), то все равно узнавание произошло бы мгновенно. Да хотя бы по голосу, ведь у Джаспера абсолютный слух. Нет, это глупости. Зачем Эдвину вообще вести какое-то следствие, если ему достаточно указать пальцем на дядю, привести свидетеля Дёрдлса и тем самым отправить Джаспера на виселицу в пять минут?! Не нужны ему никакие доказательства!»

Кто-то предполагал, что это мог быть Грюджиус… Но у того не было возможности так часто оставлять Лондон, да и не сыграл бы такую сложную роль прямодушный «угловатый человек». Правда, в начале романа мелькает ключевое слово «парик», именно в описании Грюджиуса: «Его коротко остриженная голова напоминала старую шапку из облезлого желтого меха… В первую минуту всякий, глядя на него, думал, что он в парике, но тут же отвергал эту мысль, ибо невозможно было себе представить, чтобы кто-нибудь по доброй воле стал носить такой безобразный парик». Но это был, скорее всего, ложный след, один из тех, которые Диккенс так щедро разбросал по всему роману в виде намеков и для отвода глаз. Лицо у Грюджиуса корявое, сам он нескладный и долговязый, и вся его внешность настолько запоминающаяся и нетипичная, что Диком Дэчери, ничем, в общем, не примечательным, он никак быть не мог.

Некоторые полагали, что Дэчери – это Баззард, клерк Грюджиуса… Но самый почитаемый из исследователей, Каминг Уолтерс, начисто опроверг эту версию. Тому-де незачем выслеживать Джаспера, его могли только нанять за деньги, и вообще, это комический персонаж, автор неудавшейся трагедии, никчемный конторщик, которого старый чудак Грюджиус непонятно зачем у себя терпит.

И Каминг Уолтерс выдвинул свою версию – в самом деле ошеломительную и настолько тщательно доказанную, что в первый момент Лида ему поверила беспрекословно. Он доказывал, что Дик Дэчери – женщина! Что это Елена Ландлесс, сестра невинно обвиненного в убийстве Невила!

У нее был мотив – оправдать перед обществом брата и защитить подругу от приставаний ненавистного певчего. У нее была возможность уезжать из Лондона в Клойстергэм и незаметно возвращаться. В детстве она часто переодевалась мальчиком и подбивала брата на бунт против отчима-изувера, бившего детей плеткой. Она решительна, смела, и Джасперу, по мнению комментатора, невозможно опознать ее под маскировкой – они виделись мало, и ее голос он слышал только раз, когда Елена призналась, что не испугалась бы его ни при каких обстоятельствах. У нее низкий грудной голос, который вполне может сойти за мужской.

Также Каминг Уолтерс убедительно разобрал и обосновал внешние приметы Дика Дэчери. У того огромная шевелюра – ясно, что под ней скрывается большая масса волос. То есть женских волос. Дэчери постоянно трясет кудрями – а это женская, а не мужская привычка. Шляпу он носит в руке, никогда не надевая на голову, – а женщина, по его мнению, привыкла таскать шляпу под мышкой. Именно из этого он выводит, что Дэчери не мог быть мужчиной.

У Дэчери черные брови – а Елена брюнетка. Когда Дэчери направляют к мистеру Топу, чтобы снять у него комнату, он почему-то спрашивает его жену – а женщине, по мнению комментатора, всегда легче договориться с женщиной. Обсуждается даже то, что заказывал себе на обед Дэчери – женское это меню или мужское? Вывод был таков, что меню-то было мужское, но ведь нужно же было Елене замаскироваться. Дэчери ведет «счет» своего расследования, отмечая добытые факты меловыми черточками на дверце буфета. Комментатор говорит, что Елена опасается что-то записывать – в те времена девушки и юноши обучались разным типам почерка, и Елену немедленно разоблачили бы, если бы кто-нибудь увидел хоть строчку. Потому она и выбрала такой громоздкий способ для записей. И так далее и тому подобное.

Это было настолько детальное, страстное и авторитетное расследование, что у Лиды сперва не возникло никаких сомнений в том, что Каминг Уолтерс абсолютно прав. Да по правде сказать, тайна Дика Дэчери и не казалась ей особенно захватывающей. Разумеется, ей было любопытно узнать, кто это такой, но ведь в конце концов Дэчери всего-навсего следователь. Или мститель? Приступая к продолжению романа, она почти не задумывалась о том, кто в конце концов обнаружится под маской… Но при более внимательном прочтении Диккенса ее стало кое-что настораживать. А уж когда она задумалась всерьез…

«Да, у Елены был мотив и были возможности… Но мотив-то был реальный, а вот возможности – весьма умозрительные. Диккенс бульварщиной не занимался, а женщина в мужском платье – это чистой воды водевиль. Не разоблачить девушку, красивую и женственную, если она станет выдавать себя за пожилого холостяка? Брюки и сюртук никого бы не обманули. Фигура выдала бы Елену с головой… То есть другими местами. Но допустим, этот номер прошел. Ни фигура, ни тембр голоса (пусть низкого, но никак не мужского) никого не насторожили. А лицо? Куда же она денет свое лицо, которое прекрасно известно всем жителям этого крошечного городка, где она провела несколько долгих месяцев после того, как ее оклеветанный брат уехал в Лондон? Провинциалы – люди приметливые и любопытные. Они бы мгновенно разоблачили Елену, а этого не произошло. Пусть даже она общалась с немногими из горожан… Риск все равно был слишком велик».

Но Лида была готова допустить даже это чудо. Чего на свете не бывает? Тем более что Елена большую часть времени проводила в закрытом женском пансионе, а теперь общалась в основном с мужчинами, так что круг знакомств у нее значительно изменился. Тем более Дэчери явился только через полгода после исчезновения Эдвина, то есть летом – именно тогда, когда из городка уехали все, знавшие Елену в пансионе, – и ученицы, и начальница… Начались каникулы, то есть в это время риск ее опознания значительно снизился. Огромная седая шевелюра тоже была очень подозрительна. Если бы под ней скрывалась коротко остриженная мужская голова, то вовсе незачем было напяливать здоровенный парик – хватило бы обычного. Обычный был бы даже предпочтительней – не привлекает внимания. Но вряд ли Елена рассталась бы со своими исключительными черными кудрями. Насчет привычки женщин трясти волосами Лида и вовсе спорить не собиралась – она сама постоянно откидывала и теребила локоны и была уверена, что ее предшественницы, жившие в девятнадцатом веке, делали то же самое. «Длинные волосы всегда лезут в глаза, вот и все».

Но вот с тем, что Дэчери не надевает шляпы, потому что «не уверена» – сможет ли носить ее по-мужски, Лида была не согласна. «Дэчери мог просто промахнуться с размером. Купил свой обычный размер, а шляпа на парик не полезла. Вот он и таскает ее в руке. Стоп! – задумалась она, когда впервые задалась этим вопросом. – Какой еще свой обычный размер? Женщины прикалывали шляпы к волосам, и вопрос объема головы для них тогда не стоял. А вот мужчины – те точно знали свои размеры шляп. Так что же получается?»

Она пришла к выводу, что встряхивание волосами вовсе не было чисто женской привычкой. То же самое мог делать и мужчина, постоянно поправляющий слегка съехавший парик. Или же артистическая натура. В том, что Дэчери предпочел обратиться насчет комнаты к миссис Топ, тоже не было ничего удивительного – сдачей комнат обычно ведают именно женщины: ведь им приходится и готовить на постояльца, и убирать за ним. И очень редко этим занимаются их мужья.

Но самые большие возражения вызвала у нее версия Каминга Уолтерса насчет меловых черточек. «Значит, Дэчери боится что-либо писать, пока находится в Клойстергэме? Чтобы не узнали женский почерк? Да вот вам – он «сидит за столом и пишет, одновременно зорко оглядывая прохожих, как будто он сборщик дорожной пошлины…» Вот что увидела старуха, заглянув в его открытую дверь, под самым носом у Джаспера – ведь Дэчери снял квартиру в его доме! Как же он не пишет? Так и строчит!»

И наконец, она вдребезги разбила версию Уолтерса, перечтя последние страницы романа. Дэчери, оставшись в своей комнате один и проведя на дверце буфета меловую черту, говорит сам себе: «Мне нравится этот способ вести счета, принятый в старинных трактирах. Никому не понятно, кроме того, кто ведет запись, но все тут как на ладони, и в свое время будет предъявлено должнику. Гм! Пока еще очень маленький счет. Совсем маленький!»

Если Дэчери в этот момент один, предположила Лида, ему незачем притворяться и маскироваться. Откуда же взялись эти речи о старинных трактирах? Неужели Елена, воспитанная молодая девушка из приличного общества, коротала вечера, сидючи в трактирах за кружкой эля и тарелкой холодной баранины? Да вообще, откуда ей, только что приехавшей с Цейлона, могут быть известны старинные английские обычаи, не говоря уж о трактирных порядках?!

Этот довод окончательно убедил Лиду, что она должна отбросить версию Каминга Уолтерса. «Он сделал из Елены прямо какую-то Никиту´! Еще утверждает, что Грюджиус знает о расследовании Дэчери! Еще говорит, что на картинке Дэчери встречается с Джаспером в склепе! Да никто из тогдашних джентльменов не позволил бы молодой девушке ввязаться в такое опасное дело! Они бы со стыда сгорели, руки на себя наложили, но ни за что, никогда не отпустили бы Елену на произвол судьбы! Это исключено! Это – водевиль! Но тогда кто же этот загадочный сыщик?»

Она решила обратиться только к достоверным фактам, к тем, которые не удастся опровергнуть. Итак, у Дэчери седой парик и черные брови. Человек всегда маскируется, исходя от противного, – значит, Дэчери брюнет. Его собственные волосы также довольно густые, поэтому парик вышел таким громоздким и шляпа обычного размера на него не налезает. Есть вероятность, что он и впрямь плохо знает или вовсе не знает городка, потому что заблудился в первый же вечер, безо всякого умысла. Он то и дело поднимает руку к голове, «будто рассчитывая найти там еще одну шляпу», но тут же, спохватившись, опускает руку обратно. Этот странный жест особо подчеркнут Диккенсом в нескольких местах…

Лида задумалась. «Очень похоже на закоренелую привычку… Такой незаконченный жест… Он как будто хочет что-то сделать с головой, но тут же спохватывается, что на ней парик. Может, у него голова под париком чешется? Действие-то происходит летом, в жару. А может, он вообще привык ерошить волосы?» Она знала из текста, что Дэчери не выглядел ни слишком старым, ни слишком юным – так, человек среднего возраста, преждевременно поседевший. Его лицо ничем не примечательно (а ведь Елена – красавица, а Грюджиус – почти урод). Он приметлив, любознателен, легко заговаривает с любым человеком, будь то уличный мальчишка, мэр или истощенная опиумом старуха, то есть ведет себя, как профессиональный сыщик. Итак, кто им может быть?

«Из тех персонажей, которые уже выведены Диккенсом на сцену, это может быть только Баззард! – поняла Лида. – ‘‘Тернии забот’’ – так называется его несчастная пьеса, которую ни за что не принимает ни единый лондонский театр! Баззард, которого, неизвестно почему, весьма уважает мистер Грюджиус, хотя этого мрачного, обидчивого и амбициозного человека вроде бы уважать не за что. Каминг Уолтерс называет за это Грюджиуса старым чудаком, который просто боится обидеть конторщика… Чудак? Когда касается дела, он вовсе не чудак, а очень резкий, требовательный и справедливый человек. Вот, посмотрим…»

Она лихорадочно перерыла роман и нашла несколько деталей, которые подтвержали ее догадку. «Мистер Грюджиус сидел и писал у своего камина, а клерк сидел и писал у своего камина». Слово «своего» выделено курсивом – и не зря. Свой камин у простого клерка? За что ему такая честь? За пьесу, над которой Грюджиус смеется за его спиной и считает ее полной чепухой? Здесь что-то не так.

Она перевернула страницу и прочла описание внешности Баззарда: «Это был темноволосый человек лет тридцати, с бледным одутловатым лицом и большими темными глазами, совершенно лишенными блеска… Этот помощник вообще был таинственное существо и обладал странной властью над мистером Грюджиусом… Мрачная личность с нечесаной шевелюрой… Мистер Грюджиус всегда обращался со своим помощником с непонятным для стороннего человека почтением… Мистер Баззард, с хмурой усмешкой глядя в огонь, запустил пальцы в свои спутанные лохмы, как будто тернии забот находились именно там…»

Лида глубоко вздохнула и улыбнулась. Внешность совпадала. Это вполне мог быть Дэчери, особенно учитывая привычку Баззарда теребить и ерошить волосы. Разумеется, в таком случае парик должен был его страшно стеснять.

Была ли у Баззарда возможность время от времени оставлять Лондон и ездить на следствие? Была. Грюджиус сам говорит всем, что Баззард ушел в летний отпуск – примерно в то же время, когда в городке появляется Дик Дэчери. И тут же замечает, что ему «очень трудно заместить мистера Баззарда». Почему его трудно заместить? Ведь понятно, что клерк презирает своего хозяина за его неспособность к литературе, что не любит свою конторскую работу, а мечтает совсем о другом поприще – о карьере драматурга и недоволен своей судьбой… Вряд ли из него при таких условиях получился идеальный конторщик. Если Баззард с кем и общается на равных, так это с «другими гениями, которые тоже написали пьесы, и тоже никто ни под каким видом не желает их ставить, так что эти избранные умы посвящают пьесы друг другу, снабжая их высокохвалебными надписями». Почему же его умный и проницательный, а главное, справедливый хозяин относится к нему с таким уважением, что даже устроил для клерка собственный камин? Почему первый тост он поднимает не за Розу, которую очень любит, а опять же за Баззарда? Почему его так трудно заместить?

«Да потому что Баззард плохой драматург и не слишком усердный клерк, но зато великолепный сыщик и уже не раз оказывал Грюджиусу некие услуги, что тот очень высоко ценит! – поняла Лида. – Потому что этот странный и по-своему таинственный человек, который говорит так мало и отрывисто, способен преображаться, когда нужно идти по следу, высматривать, вынюхивать и делать выводы. Спорно? А вот посмотрим! На черта ему было гримироваться, если его никто никогда в Клойстергэме не видел? Зачем Дэчери, как попугай, всем твердит, что он ‘‘старый холостяк, живущий на свои средства’’? К мэру он обращается не иначе, как в третьем лице – ‘‘его милость господин мэр’’. Он прогуливается по городку, заложив руки за спину, ‘‘как то в обычае у мирных старых холостяков’’. Некто играет Дика Дэчери, используя устойчивый набор приемов и ни на шаг от него не отклоняясь. А Баззард обожает театр, и все театральные амплуа – старые холостяки в том числе – известны ему до тонкости! И живя под чужим именем, он немедленно выдумал себе целый сценический образ и ушел в него с головой. Шляпа вот только не налезла – тут вышла промашка! Его послал на следствие Грюджиус, которого в одном месте Диккенс называет ‘‘этот великий молчальник’’. Грюджиусу прекрасно известно, что Джаспер причастен к покушению на убийство, и он просит Баззарда собрать против него прямые улики».

Она нашла еще одно интригующее место – для тех, конечно, кто принял бы ее версию. Чуть не на первой странице романа, там, где Эдвин встречается с дядей, он весело цитирует то ли стихи, то ли поговорку о том, как «Забота юноше кудри сединами убелила, а старца седого в гроб уложила». Не намек ли это на Дэчери – с его молодым лицом и сединой? Не намек ли это на пьесу Баззарда – «Тернии забот»? Да и сами тернии, изображенные на обложке романа, – не намек ли это?

Но самым главным доводом в пользу Баззарда она посчитала факт, который всячески пытались истолковать комментаторы Диккенса и все-таки никак не могли объяснить. Это была еще одна тайна, решив которую, можно было точно определить, кто скрывается под личиной Дэчери. Почему он появился в городке только спустя полгода после исчезновения Эдвина Друда? Зачем было медлить так долго, если дело требовало расследования и немногочисленные свидетели могли все перезабыть за такой долгий срок? Значит, что-то мешало Дэчери объявиться раньше. Что?

«И здесь круг подозреваемых сужается до двух человек. – Лида снова взялась перелистывать роман. – Первый кандидат – это опять же Елена. Живя в городке, она в основном общалась с пансионерками женской обители. Зачем она так долго откладывала свое перевоплощение? Попросту дожидалась, когда все разъедутся на каникулы – так было меньше вероятности, что ее опознают. Второй кандидат – Баззард. Перед самым исчезновением Эдвина, зимой, Грюджиус поднимает за него тост, в котором желает ему ‘‘изъять тернии забот из своего состава’’. Пожелание неуклюжее и как будто бессмысленное, но позже становится ясно, на что он намекает. Баззард как раз пишет свою пьесу. Вероятно, он будет погружен в это занятие еще долго, а, учитывая его эгоизм, раздутое самомнение и болезненное самолюбие, Грюджиус не решится оторвать его от трудов и послать на следствие. Он вообще считает себя не вправе приказывать своему загадочному клерку, стало быть, по своей воле Баззард из Лондона не двинется. К тому же, если Эдвин выжил и только нуждается в лечении, то особо спешить незачем. Напротив, спешка может повредить делу – нужно дать Джасперу время успокоиться и расслабиться – так он легче себя выдаст. А вот когда в городке появляется Дэчери, Грюджиус заявляет, что Баззард уже написал пьесу. То есть он свободен. Подчеркивается, что он пытался пристроить свое творение во все лондонские театры – на это тоже нужно время. Однако, наступило лето, когда ни один театр не работает. На сцене мертвый сезон, и Баззард милостиво соглашается уехать из столицы и начать расследование. Все это вполне вяжется с его характером. Так что, если Дэчери – это не Елена, то это может быть только клерк. ‘‘Он не на своем месте’’, – загадочно произносит мистер Грюджиус. Это можно понять в том смысле, что тот губит свой талант за конторкой. А можно предположить, что он в Клойстергэме».

Лида окончательно отвергла версию Каминга Уолтерса, хорошо при этом понимая, как легко можно обмануться, строя какие-то догадки насчет этого романа. Она знала, что Диккенс всюду раскидывал ложные намеки, ставил ловушки, маскировал волчьи ямы. Он мечтал создать тайну, которую никто не сможет разгадать до самого конца!

«То есть до явления Эдвина Друда в склепе перед Джаспером? По моей версии, получится так. Это было бы ошеломляюще… Вот это действительно была бы тайна! Но что же делать с собственным заявлением Диккенса насчет Дэчери? – встревожилась вдруг она. – Его спросили, не Эдвин ли это Друд, а он ответил так: если бы Джаспер потерпел неудачу, Эдвин Друд был бы единственным лицом, которое могло быть Диком Дэчери, но при существующем положении он единственное лицо, которое Диком Дэчери быть не может. Как быть с этим заявлением? То есть Джаспер неудачи не потерпел, и Эдвин…»

И тут она поняла, что имел в виду писатель, выражаясь так уклончиво и витиевато и упирая на слово «лицо». Эдвин Друд, пусть даже живой, в самом деле не мог быть Диком Дэчери именно из-за своего лица. После ночевки в склепе в обществе гашеной извести его лицо было изрядно обожжено и нуждалось в длительном лечении. Как, вероятно, и его передавленное горло.

Лида подняла голову и чутко прислушалась к тишине. При мысли о передавленном горле ей сразу вспомнилась хозяйка, и весь вымышленный мир сразу отодвинулся – будто отпрыгнул в темное окно и теперь ждал за стеклом, когда его вызовут обратно, послушный, но пугающий призрак.

«Нет, все тихо. И она сама мне обещала, что будет жить, потому что теперь ей интересно, что станет дальше со мной и Алешей. Наверное, поэтому она и читает роман за романом – чтобы оставить на завтра хоть какую-то тайну. Еще одну, пусть глупую, пусть чужую, но все-таки тайну, а значит – жизнь».

Она проработала полночи, двигаясь вперед очень медленно, но упорно и азартно. Ей нравилось думать, что Дэчери это Баззард, но она прекрасно понимала, что сейчас ей еще нельзя слишком жать на эту педаль, если она хочет оттянуть раскрытие тайны до конца. Лида предположила, что Баззард будет излагать результаты своего следствия, то и дело сбиваясь на собственные «Тернии забот». И это должна быть трагикомическая сцена – как вся «Тайна Эдвина Друда», да и как сама жизнь, наверное.

Труднее всего купить то, что ничего не стоит.

Глава 14

В ту же пятницу, поздно вечером, у Соколовых зазвонил телефон. Прежде к нему подходил тот, кто оказывался ближе. Теперь бросились все, но первой успела Света. Схватив трубку и нервно сказав «алло!», она услышала глухой голос брата.

– Называй меня Лидой, – приказал он.

Девушка мгновенно поняла – он не желает, чтобы родители знали о его звонке. И, повинуясь неписаному кодексу чести – покрывать друг друга, когда это возможно, она преувеличенно весело заговорила:

– Привет, а что ты так поздно? Конспекты? Ну не знаю, по-моему, ты их давно забрала… Да, Лида. Я уверена!

Отец, выслушав ее первые слова, молча скрылся в кабинете. Мать печально качнула головой и ушла в спальню. Света понизила голос:

– Где ты пропадаешь?! Третий день!

– Это не важно. Слушай, они никуда не собираются уйти вместе?

– Они?

– Ну, предки.

– А зачем тебе это знать? Лучше бы сам вернулся! – Света говорила почти шепотом, унося трубку к себе в комнату. – Папа весь измучился, места себе не находит. Конечно, он тоже виноват, но зачем ты так…

– Это все не важно, – перебил ее брат. – Ты даже не представляешь, какие это пустяки!

– Пустяки?!

– Я собираюсь зайти домой, но только если их не будет. Не будет пару часов, не меньше. Поняла?

– Но почему только на пару часов?

– Мне нужно кое-что выяснить, – твердо сказал Сергей. – Тебя это тоже касается. Можешь мне это устроить?

Света поняла, что брат не собирается возвращаться окончательно, и у нее пропало всякое желание говорить с ним, обсуждая какие-то глупые планы. Эти последние дни и в самом деле были мучительны. Отец нервничал и почти перестал с ней разговаривать. Мать тяжко вздыхала, ни словом не упоминая о Сергее, и наводила тоску своей застарелой беспомощностью. Сама Света всерьез беспокоилась о брате, хотя такие отлучки не были для семьи чем-то новым. Ему и прежде случалось покидать родительское гнездо на несколько дней, но никогда он не делал этого после ссоры с отцом. «Он может пойти на принцип, и папа тоже пойдет на принцип, а мама, как всегда, опустит руки, а я не смогу на них повлиять, и тогда вообще неизвестно, вернется ли Сережа…»

– Могу, – нехотя ответила девушка. – Как раз завтра они собираются в театр. Отец купил билеты, я сама видела.

– Что дают? – неожиданно поинтересовался брат.

– Тебя это еще волнует? Какой-то мюзикл. Ты же знаешь, они это любят.

Сергей фыркнул. Вероятно, этим он хотел показать свое презрение к подобным развлечениям – сестра не стала уточнять.

– Значит, с шести до десяти их можно не ждать?

– Начало спектакля в семь, так что их не будет дома уже в половине шестого. Почему ты не хочешь с ними встречаться?

– Завтра сама поймешь.

– Где ты устроился? У тебя есть телефон?

Брат не ответил. Он просто повесил трубку.

* * *

Увидев его, Света решила, что он все-таки возвращается домой надолго. Главным образом, потому, что Сергей нес в руке объемистую сумку. Одну из тех, что забрал, уходя. Ту самую, что он достал из-под кровати.

– Ты уверена, что они в театре? – спросил он, ставя сумку посреди прихожей и снимая куртку. – Представление не отменяется?

– Я уверена. Разве только все артисты заболеют гриппом или чумкой… Или чем там еще болеют артисты. – Света настороженно наблюдала за ним. – Что это за фокусы, можешь объяснить? Вчера вечером папа сказал, что подумывает обратиться в милицию. Мать с трудом его остановила.

– В крайнем случае, можешь сказать, что я звонил и со мной все в порядке.

– Тогда они набросятся на меня, разве ты не понимаешь? Начнутся упреки – почему я тебя не уговорила остаться… – Света не сводила глаз с его багажа. – А это что такое? Зачем?

– Сейчас поймешь.

Он отнес сумку к ней в комнату, расстегнул молнию, и Света увидела кучу старого хлама, который сперва показался ей отбросами, собранными на первой попавшейся помойке. При ближайшем рассмотрении это и оказались отбросы – какие-то рваные тряпки, сломанные игрушки и даже… Два ночных горшка с облупленной эмалью. Они возмутили девушку больше всего.

– По-твоему, я должна все понять? – поморщившись, проговорила она, не сводя глаз с трофеев брата. – И что же именно? Пока я вижу какую-то плантацию микробов.

– Ты поймешь. Помоги мне все это вытащить.

Она помогла – главным образом, потому, что брат смотрел на собранный хлам очень серьезно. Они вместе извлекли все содержимое и расставили его на столе у Светы. Та слегка морщилась, дергала носом, кривила губы, но все-таки не возражала. Каждый раз, когда девушка собиралась возмутиться, ее останавливал взгляд брата. И этот взгляд ее слегка пугал – Сергей смотрел на нее так внимательно и странно, будто она не видела очевидного, будто она была ему что-то должна.

– Ну вот, – вздохнула Света, закончив расстановку вещей. – Все это выглядит так, будто ты грабанул Дом малютки. Причем нищий Дом малютки. Может, все-таки что-то объяснишь?

– Может быть, – загадочно ответил Сергей. – Посмотри на эти вещи повнимательней. Подержи их, пощупай… Хотя бы просто посмотри.

– И что?

– Просто попробуй.

Он говорил спокойно, даже излишне спокойно для такой абсурдной ситуации, но Света снова его послушалась. У нее мелькали крамольные мысли, что брат окончательно сошел с ума, но она решила выполнять его просьбы до конца. До тех пор пока не поймет, что выполнять их не только глупо, но и опасно.

– Хорошо. – Она брезгливо взяла в руки крошечную пластмассовую повозку на шести колесах. Колеса были слегка потерты, как будто эта повозка кем-то уже эксплуатировалась. Затем она пощупала драного медвежонка, из левого бока которого сыпался цветной поролон. Улыбнулась: – У бедного мишки панкреатит. Прямо как у папы…

– Да. А вот еще обезьянка, – со странным блеском в глазах ответил брат. – Чудесная обезьянка.

Назвать обезьянку чудесной можно было только с большим преувеличением. Это существо, весьма относительно напоминавшее шимпанзе, когда-то заводилось ключом и наверняка умело кувыркаться. Но ключ отсутствовал, шерсть была в проплешинах, мордочка носила следы механических повреждений, а панталончики висели клочьями. Над ними изрядно поработала моль. Света повертела обезьянку в руках, даже понюхала и тут же брезгливо отложила в сторону:

– Воняет нафталином. Где ты это взял?

– Тебе не понравилась обезьянка? – все с тем же странным, застывшим выражением спросил брат.

– А тебе что – понравилась?

– Мне тоже не понравилась. С первого взгляда. А еще больше она мне не понравилась, когда я понял, что знаю ее имя.

Света прищурилась. Удар был слишком резким и, как ни печально, ожидаемым. «Он рехнулся. К этому давно шло, я кое-что замечала, но сейчас все стало слишком очевидно. Он сошел с ума. Что же делать?»

Брат взял обезьянку, повертел ее и аккуратно усадил в повозку. Слегка подтолкнул, и колесики провернулись. Повозка проехала несколько сантиметров по столешнице и остановилась. Шимпанзе накренилась, собираясь упасть. Сергей бережно поправил ее, усаживая как следует.

Света не выдержала:

– Серега, я ничего не понимаю. Откуда эти вещи? Что ты к ним прицепился?

– Они из помойки, – ровным, печальным голосом ответил он. – Но это еще полбеды. Куда хуже то, что обезьянку зовут Маша.

– Маша?!

– Я не сошел с ума, не ловлю по углам зеленых чертиков. Пока. Но ее зовут Маша, от этого никуда не денешься, и ты тоже должна это знать.

Света прикусила губу и беспомощно оглянулась на дверь. Брат перехватил ее взгляд и улыбнулся:

– Не торопись. Успеешь вызвать «скорую помощь». Я не собираюсь тебя душить. Просто еще раз посмотри на обезьянку.

– Я достаточно долго на нее смотрела, – ледяным тоном ответила девушка.

– Недостаточно. Если бы я нашел ключ, то ты бы сама вспомнила ее имя. Она кувыркалась и всегда исчезала под диваном. Тогда ты ложилась на живот, заползала туда и вытаскивала обезьянку. Я лазил вместе с тобой и помню, как там было пыльно, и какие были планки над нами, и как было темно, и как папа смеялся, когда мы ее ловили… А она продолжала кувыркаться и била ногами в плинтус, будто хотела сделать дыру в стене… И ты всегда ловила ее первая.

Его глаза остановились. Света встала и сделала шаг к двери. Брат медленно обернулся – без страха и без удивления. Его голос звучал по-прежнему ровно.

– Значит, ты все забыла, – проговорил он. – Забыла Машу. Забыла повозку. На твоем горшке была голубая рыбка, на моем – красная. Вот они.

– Горшки?! Рыбки?! – Света уставилась на эмалированные старомодные посудины. – Ты сошел с ума. Ты хоть понимаешь, что говоришь?!

– Вполне. Идем, мы должны кое-что выяснить. Я не успел, и это нужно сделать, пока их нет дома. Я знаю, что прав, но все-таки нужно проверить…

Он схватил сестру за руку и потащил ее в кабинет отца. Света не сопротивлялась – она чувствовала, какими жесткими стали вдруг его пальцы, и понимала, что он вот-вот начнет выворачивать и щипать ей запястье… Если она что-то сделает не так. Совсем как в детстве, когда они…

Девушка остановилась на пороге своей комнаты. Брат все еще тянул ее в прихожую, но она перестала ощущать болезненный зажим его жестких пальцев.

Обезьяна заводилась блестящим ключом. Ключом в виде сердечка… Ключ вставлялся ей в спину, в загадочное треугольное отверстие, похожее на пулевую рану, о чем дети трех-четырех лет от роду еще не имели никакого понятия, но дырка в спине их все-таки пугала. Ключ поворачивался по часовой стрелке – раз, другой, третий… Слабые детские пальцы вертели его, пока не начинали ощущать тугое сопротивление, которое одновремнно радовало (сейчас начнет кувыркаться!) и пугало (ведь «чудесную» обезьяну можно сломать!). И тогда обезьяну опускали на пол, и ключ начинал вращаться у нее в спине против часовой стрелки, а шимпанзе шустро кувыркался, опираясь на вытянутые руки, повинуясь в своем движении неровностям пола, раскручивающейся в его нутре пружине и какому-то неведомому и невидимому богу заводных кувыркающихся шимпанзе… И обезьяна всегда оказывалась под кроватью, заползти под которую могли только дети – юркие, как ящерицы, восторженные, одинаковые… Как близнецы. Как двойняшки.

Света закрыла глаза. Ее руку больше ничто не сдавливало, но она и этого уже не замечала.

– Ты вспомнила что-то? – донесся требовательный голос брата. Он прозвучал глухо, будто они все еще лежали под кроватью, в тонком слое пыли, под коричневыми деревянными планками…

– Нет. – Она тряхнула кудрями и открыла глаза. – Показывай, что хотел показать. Я все-таки думаю, что ты сошел с ума.

– Нет, ты вспомнила! – настаивал Сергей. В его глазах мелькало отчаяние – будто вспышки маяка, который вот-вот погаснет на буйном ветру. – Ты поняла то же самое, что понял я, когда нашел это барахло на помойке!

– Нет. Ничего я не поняла, – твердо ответила девушка. – Идем!

Затащив сестру в кабинет, Сергей немедленно открыл дверцы книжного шкафа. Вся мебель у отца была выдержана в едином стиле – либо антикварная, либо сделанная «под старину». Шкаф запирался на ключ, но этот ключ никогда не прятался и лежал рядом на столике. Света увидела кипу семейных фотоальбомов, извлеченных братом с нижней полки.

– Я долго думал над этим, когда ушел из дома, и вот что обнаружил. – Сергей уселся в кресло, развернув на коленях один альбом. – Видишь?

– Вижу, – Света по привычке опустилась на ковер так, как прежде садилась рядом с отцом. – Это наш детский альбом.

– Детский альбом, верно? – Сергей нажал на первое слово.

– Сам знаешь, что детский. Он у нас с тобой один на двоих.

– Ты не замечаешь в нем ничего необычного?

Света взяла альбом и принялась его листать. Двойняшек всегда фотографировали вместе – здесь вовсе не было фотографий, где брат и сестра снимались отдельно. Только эту особенность она и могла отметить… Но брат явно ждал чего-то большего.

– Ну и что? – не выдержала Света, пролистав альбом до середины, до тех страниц, где уже начинались фотографии первых школьных дней. – Что ты хочешь мне показать?

– Обрати внимание на то, кто именно снят на самых первых снимках, – наклонился к ней брат. – Вот видишь? Ты и я. Я и ты. Здесь нам с тобой год… А здесь полтора… И два. В два года ты обожгла руку, и она у тебя в перевязке. Папа много раз про это вспоминал.

– Да и я помню, как ни странно! – кивнула Света. – Я подошла к плите как раз тогда, когда мама пекла пирог. И сунула руку в духовку. Удивительно, ведь мне было всего два года… Но я все помню. Помню, что хотела сорвать голубые цветочки, которые увидела там, в глубине… А это оказался огонь.

– Ты помнишь это? Значит, должна помнить и другое. Почему же ты не помнишь Машу?

– Какую еще Машу, – раздраженно бросила та, перелистывая страницы. – Вот нам три года, мы играем. Не вижу я никакой Маши! И вот гуляем в парке. А вот мы с папой. Еще с папой. Папа держит нас на коленях… А вот мы с мамой.

– Сколько нам здесь лет?

– Судя по виду, около шести.

Он отнял альбом и медленно перелистал страницы, давая ей время рассмотреть все, уже давно знакомые семейные снимки.

– Обрати внимание… Здесь только мы. Мы, мы и мы. Или мы с папой. Или папа с кем-то из нас, очень редко. Ты видишь хоть одну фотографию, где мы сняты вместе с мамой?

– Ну вот же, – она перевернула несколько страниц. – Мы с мамой перед школой. Первый раз в первый класс.

– А еще?

– Вот и еще. Мы с мамой в Крыму.

– Сколько нам тут лет?

– Пять. Папа говорил, что мы ездили в Крым, когда нам было по пять лет.

– Хорошо. А прежде?

Света презрительно поморщилась и перелистала первые страницы. Однако брат оказался прав. И в самом деле, мать не снималась с ними в возрасте до пяти лет. Девушка предположила, что эти снимки вышли неудачными и попросту не попали в альбом. О чем она и сказала брату.

– И тебе достаточно этого объяснения? – презрительно спросил он. – Короткая же у тебя память.

– Ну конечно, – огрызнулась она, захлопывая альбом и бросая его обратно в шкаф. – Это ты у нас гений, а я кто?

– Не иронизируй. Лучше как следует подумай над этим. Почему мама не снималась с нами, пока нам не исполнилось пять лет?

– Не хотела, потому и не снималась.

– Почему не хотела? Дальше куча ее фотографий. И вообще, она фотогенична и охотно снимается.

– Может, мама плохо выглядела после родов?

– И за пять лет не оправилась? – презрительно бросил Сергей. – Такого быть не может. Слушай… Мы с тобой никогда не задавались этим вопросом, и я даже понимаю почему. Этот альбом кажется таким простым и обыкновенным, пока не начнешь сравнивать его с другими… Я сейчас живу у Наташки, ты ее помнишь…

– Девчонка с тремя серьгами в ухе, – кивнула Света. – Она еще жива? Помнится, она как-то приняла такую дозу, что ее едва откачали!

– Пока жива. – Его улыбка съехала набок, открывая неровные белые зубы. – Только теперь у нее пять сережек, да еще проколола пупок и сделала еще одну татуировку… И окончательно села на героин. Но это не важно, Наташка, в общем, хорошая девчонка.

– Для кого как, – неприязненно заметила сестра. – Ну и что?

– Да то, что я пересмотрел ее семейные альбомы…

– Они у нее есть?

– Да, представь себе. И обратил внимание на то, что она всегда снималась с мамой – начиная с младенческого возраста. Меня это почему-то задело, я даже не понял сперва почему. А потом стал понимать. Дело в том, что пока дети растут, для них самый близкий человек – мать. И если их снимают, то чаще всего рядом с матерью, чтобы дети не плакали. Они ведь не любят фотографироваться. Чаще всего не любят. Прямо как дикари, которые считают, что фотоаппарат отнимает у них часть души. Может, они и правы…

– Очень интересное наблюдение, – издевательски заметила Света. – Ты только упускаешь из виду, что мы с тобой всегда больше тянулись к отцу. Вот и снимались вместе с ним.

– Да, согласен. Но должна же быть хотя бы одна фотография с мамой!

– Не должна! – с неожиданной злостью бросила Света. – Это вовсе не обязательно!

– Обязательно! Обязательно для каждой нормальной семьи!

– К чему ты клонишь? Хочешь сказать, что мы ненормальная семья?

– Да! Да! Да!

Три коротких вскрика разрезали тишину кабинета и заставили Свету притихнуть. Она аккуратно заперла шкаф, вынула ключ, положила его рядом, на столик. Все было, как всегда. За исключением ополоумевшего брата. За исключением сломанного шимпанзе, ключ от которого был когда-то потерян. «Почему я знаю, что ключ был в форме сердечка? Я не могу этого знать, я это придумала на ходу».

– Где ты выкопал эту кучу хлама? – спросила она, поворачиваясь к шкафу спиной. – На какой помойке?

– Эта помойка, – раздельно проговорил он, – находится во дворе того дома, где живет Лида.

Последовала короткая пауза. Сергей сидел, глубоко утонув в кресле, так что сестра с трудом различала его лицо. Ей был виден лишь локоть, выдвинутый наружу так, будто брат собирался кого-то ударить.

Девушка делано рассмеялась:

– Очень интересно! Но ничего нового ты мне не сообщил! Стало быть, опять подсматривал за ней? Небось каждый день туда ходишь?

– Нет. С того воскресенья я не был возле ее дома. То есть был… Еще раз.

– А может, два? – съехидничала сестра, но он не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

– Знаешь, когда я провожал ее из клуба, мне только хотелось узнать, где она живет. И мне повезло, она не стала скрывать свой дом.

– Повезло так повезло!

– Но когда я увидел, что она вошла в арку, со мной что-то случилось… – продолжал Сергей, будто не слыша язвительного замечания. – В тот миг я уже не думал о ней. Произошло что-то еще…

– Еще раз повезло, наверное! – заметила Света.

– Заткнись! – рассердился брат. – Я хочу сказать, что, когда она вошла в арку, мне вдруг привиделось, что я тоже туда вхожу… Но не вслед за ней, а сам по себе. И кто-то шел за мной, кто-то большой и родной, добрый… Это было так смутно, неясно, будто в тумане… Как во сне. Машина уже ехала дальше, а я все входил и входил в эту арку… Чуть не спятил – меня будто заколдовали!

– О, как романтично! Как несовременно! Сойти с ума от любви! – всплеснула она руками, глядя на него с деланым восторгом и неподдельным, глубоко спрятанным страхом.

– Не смейся. Я понял, что Лида живет в этом доме, но это было не все… Я понял кое-что еще… Что этот дом мне знаком.

– Значит, одна из твоих подружек там жила, – бросила Света, доставая сигарету из отцовской пачки, лежавшей на столе. Она была возбуждена и возмущена одновременно. – Одна из тех, что тебя отфутболила.

– Да, одна из них, – неожиданно покладисто согласился брат. – Она меня бросила когда-то, эта подружка… Моя первая любовь. Первая женщина, которую я полюбил.

– Даже так?!

Она все еще иронизировала, но была сбита с толку – уж очень спокойно, размеренно он продолжал:

– На другой день я туда вернулся и стал ее подкарауливать возле этой арки. Должен же человек хоть раз в день выйти из дома…

– Это необязательно. Тем более она такая домоседка.

– Значит, мне снова повезло, – заметил он. – Что было потом, ты знаешь – мы встретились и поговорили… Но вот что случилось дальше – этого я тебе еще не рассказывал… На этот раз я захотел точнее узнать ее адрес. Пошел за ней следом, она меня не замечала, с тех пор как мы попрощались. Проследил, как Лида исчезла под аркой, и пошел за ней – чуть не по пятам. Это было рискованно, потому что, сама понимаешь, она могла меня обнаружить.

– Бедненький!

– Да, наверное, меня стоит пожалеть, – фыркнул он. – Но и тебя тоже!

– Почему это?

– Скоро поймешь. Я не успел увидеть, в какой подъезд она входит – их оказалось два, на выбор. Что тут можно было сделать? Я осмотрел окна, выходящие во двор. Думал увидеть Лиду и вычислить, в какой квартире она живет, но свет нигде не зажегся. Если бы он зажегся, значит, кто-то вошел в комнату?

– Или это значит, что кому-то стало темно, – возразила сестра.

– Тогда я вышел на улицу, остановился на углу сквера и поднял глаза. В общем-то я уже ни на что не рассчитывал, но вдруг увидел ее в одном из окон третьего этажа… На мгновение, не больше. Она тоже увидела меня и пропала.

– Держись от нее подальше! – резко обернулась сестра. – Дурак ты, дурак! Неужели не понимаешь, что тебе опасно с ней видеться!

– Почему это?

– Да потому, что… Потом расскажу. Ты думаешь, что несчастен? В четверг я пережила нечто более важное, чем все твои россказни.

– Например?

– Продолжай. – Света упала на стул и раскурила сигарету. Кресло в кабинете было только одно – и никто, кроме отца, не имел права в него садиться.

– Это было в прошлое воскресенье, – продолжал Сергей, не дождавшись никаких объяснений. – Тогда мы и виделись последний раз. Конечно, теперь я мог вычислить квартиру, где она жила… Но меня что-то насторожило. То, что она выглянула в окно, было пустяком. Случайностью – ведь иногда человек чувствует, что его ждут…

– Как трогательно!

– Смейся, смейся. Сейчас перестанешь. У меня появилось чувство, что она не зря появилась именно в том окне, на которое я взглянул. А ведь я случайно поднял глаза.

Света стряхнула пепел.

– Наверное, мне нужно было уйти оттуда. Чего еще ждать? Но я не смог.

– Влюбился!

– Нет! – неожиданно зло отрезал он. – Меня не пускало что-то другое!

– Твоя дурость!

– Называй как знаешь! Но с того момента, когда я случайно поднял глаза на окно и увидел ее там, я уже не мог уйти. Я вернулся во двор, спрятался в другом подъезде и стал ждать. Чего – сам не знаю. Может, какого-то знамения. Мне казалось, что если я уйду, то пропущу что-то очень важное.

– Псих, – коротко прокомментировала сестра.

– Может быть. Но я слышал какой-то голос, который приказывал мне оставаться на месте… Или просто звук. Механический звук, как будто двигалась заводная игрушка, а я снова должен был за ней следить, чтобы обезьяна не исчезла в недоступном месте… Он был у меня в голове.

Она подняла было палец, чтобы в очередной раз сбросить пепел, и не опустила его. Столбик пепла помедлил и рассыпался по ковру. «Боже, да он и впрямь сошел с ума, – подумала девушка, и в тот же миг резкий механический звук отразился в ее мозгу. – Он – да. Но я?! Почему я слышу это?!»

– И знаешь, что случилось? – В его голосе вдруг послышались истеричные нотки. – Чудо! Она вышла во двор и пошла к помойке, неся какие-то пакеты. Вернулась в подъезд, через пять минут вышла еще раз… И еще… И наконец, вытащила велосипед – детский велосипед, трехколесный. Лида поставила его за помойку и посмотрела наверх. Она искала взглядом какое-то светящееся окно… Уже стемнело, зажигались окна. И я тоже смотрел туда, куда смотрела она. И я увидел окно на третьем этаже… В нем стояла женская фигура – темный силуэт… Женщина пыталась следить за Лидой, но ничего не видела в темноте.

На этот раз сестра ничего не сказала. Ей стало холодно, хотя в кабинете вовсю жарила батарея.

– Женщина смотрела на нее, Лида смотрела на женщину, а я – на Лиду… Каждый из нас наблюдал за кем-то еще, не зная, что за ним тоже наблюдают… Только меня никто не видел.

«У него бред! Я не дам ему уйти, пока не вернутся родители, – лихорадочно строила планы сестра. – Шимпанзе ни при чем… Шимпанзе? Да это заразно! Нет-нет, только не поддаваться, это не должно захватить меня! Пусть мы двойняшки, но я не хочу сойти с ума за компанию!»

– А потом Лида вошла в подъезд.

– Ты пошел следом? – осторожно, почти ласково спросила сестра. Она продолжала строить планы, как успокоить брата и удержать его дома до возвращения родителей. Но они должны были вернуться так поздно, что ничего путного девушке в голову не приходило.

– Нет, конечно, – искренне удивился Сергей. – Зачем? Я уже узнал, где она живет. Зато мне стало очень интересно, чем это она занималась.

– Мусор выкидывала, – сквозь зубы процедила сестра. – Тоже мне, тайна!

– Тайна? – Он вскинул усталые, глубоко запавшие глаза. – Может быть, и в самом деле это была тайна. Только чья? Я подошел к помойке и стал осматривать то, что она выбросила. Было темно, и я плохо разглядел… Но мне показалось, будто в одном пакете что-то шевелится…

Он перевел дух и попросил сигарету. Света молча протянула ему отцовскую пачку. Поднесла огня. Он с наслаждением выпустил клуб дыма:

– Сто лет не курил. У меня кончились деньги. Можешь одолжить еще немного? Даже на сигареты не осталось.

«Нельзя одалживать, иначе он так и не вернется домой!»

– Пришлось отдать Наташке все, что у меня было, да еще кое-какие диски на продажу, – признался он, продолжая пускать дым. – Она вплотную села на героин… Честно говоря, с ней стало непросто. Она все время клянчит деньги, а когда их получает… В общем, если бы у нее не было свободной кровати, я бы там не задержался.

– Но ты сам не…

– Не, – отрезал он. – Я же знаю, если начну – мне конец. Завязать уже не смогу, сила воли не та. А мне пока не хочется сводить счеты с жизнью.

– Я подкину тебе денег, – жалобно проговорила Света. – Но немного. У меня у самой почти ничего нет. Все, что смогла, выпросила у мамы…

Она жалилась нарочно, чтобы он не смел попросить большую сумму, но Сергей как-то странно на нее взглянул. Будто видел ее насквозь или знал то, о чем Света понятия не имела.

– Я никак не мог рассмотреть все это барахло, которое выкинула Лида, и потому решил еще раз туда вернуться. Потому что то, что там шевельнулось… Я вытащил это из пакета и увидел заводную обезьянку. Она хотела кувыркнуться еще раз, напоследок… Наверное, пружина от сотрясения развернулась.

– Где ключ? – неожиданно для себя спросила Света. Этот ключ представился ей на удивление четко – будто и в самом деле существовал.

Брат поднял глаза:

– Не знаю. Я не нашел его. Наверное, где-то затерялся. Кое-что из вещей наутро пропало, как мне показалось. Например, велосипеда уже не было. Но большинство игрушек сохранилось, и я погрузил их в багажник.

– И разбил мою машину? – поняла сестра. – Ты брал ее, чтобы обыскать ту дурацкую помойку?

Он не обратил никакого внимания на ее возмущенный тон. Только слегка заулыбался, продолжая рассказ:

– Что было потом, ты знаешь. Я так задумался, что врезался в столб. Особенно эта обезьяна меня смутила… То, что ее можно было заводить, и то, что я точно знал, что она всегда попадает под диван… Это мне покоя не давало, потому что у меня самого никогда в детстве не было такой игрушки. Не было – я же помнил. Я помнил многое… Я помнил даже то, чего никогда не было, как выяснилось, – он снова усмехнулся. – Потому что эту обезьяну я тоже помнил, а уж когда вспомнил ее имя, то слишком резко повернул руль… На дороге был открытый люк, я просто хотел его объехать, но переборщил… И врезался.

– Ее звали Маша, – слабо проговорила сестра. В ее голосе слышалось утверждение, а не вопрос.

Он кивнул:

– Да, Маша.

Некоторое время оба молчали и курили, стряхивая пепел в отцовскую пепельницу. Света уже прикидывала про себя, что нужно будет сделать в кабинете, когда они его покинут. Поправить альбомы в шкафу – они лежали криво. Вычистить и вымыть пепельнцу – отец не должен видеть, что они пренебрегают запретом курить дома. Что же еще? У нее в голове путались, сталкивались какие-то неуклюжие странные мысли, и она никак не могла прийти в себя. Как будто там завели обезьяну и она каталась внутри черепа, ударяясь о стенки и идиотски передергиваясь.

– Ты уж прости за машину, – сказал брат, давя окурок в пепельнице. – Я в самом деле на какой-то миг отключился. Появилось ощущение, что я сплю и вижу сон… Который мне уже снился.

– Это просто куча старого барахла, – после паузы сказала Света. – Старого детского барахла, которое уже никому не нужно. Наверное, хозяйка попросила Лиду выкинуть его.

– Да, но обезьяна… Почему я знаю ее имя?

– Потому, – Свету неожиданно осенило, – что у нас с тобой в детстве была точно такая же обезьяна! Вот почему!

– И где она?

– Где же ей быть? Сломалась и выкинули!

– Хорошо, – кивнул он. – Допустим, так и было. Но ты же ее помнишь? Скажи, помнишь?

Света призналась, что эта игрушка навеяла какие-то воспоминания. Однако она не решается утверждать точно…

– Помню, как мы с тобой ползаем под диваном и нашариваем эту мартышку в пыли, – сказала она и тут же поправилась: – То есть не эту, а другую, такую же. Или просто похожую.

– Ладно. Тогда не могла бы ты мне сказать, где наши с тобой детские вещи?

Света окончательно убедилась, что братом завладела навязчивая идея. Он говорил как одержимый и выглядел так же.

– Их нет, – отчеканила она. – То, что осталось, отдали бедным родственникам.

– Вот именно, все отдали. А ты в курсе, что матери обычно хранят на память детские пеленочки, подгузнички, всякую белиберду вроде пластмассовых погремушек и заводных обезьян?

– Зачем? – удивилась она.

– А затем, что это делают все!

Света не поверила, но призадумалась. В том, что говорил Сергей, была какая-то доля истины. Чего-то недоставало в ее воспоминаниях, в самом раннем детстве, как будто там было слепое пятно, сквозь которое она ничего не могла разглядеть. А когда могла, то не понимала, что именно видит.

– Ты помнишь аллею? – задумчиво проговорила она. – Было так солнечно, хотя холодно… Я замерзла. Нас катали в сидячих колясках.

– Да, катали по аллее, – подтвердил он. – И ты играла с печеньем, а потом уронила его в песок и стала кричать. А я своего не уронил и смеялся над тобой.

– Ты и тогда был изрядной сволочью, – заметила сестра. – Почему я это вдруг вспомнила?

– Мы были совсем маленькие. – Он не ответил на ее вопрос. – Нам, наверное, было по два с половиной года, не больше. Ты помнишь папу?

– Нет, конечно. А разве ты помнишь?

– Я помню мужчину и помню женщину. Это были папа и мама. Их лиц я вспомнить не могу. Дети вообще не помнят лиц.

Света нахмурилась, прикрыла глаза, пытаясь снова вызвать в памяти картину того солнечного холодного дня. Наверное, была осень – ей даже показалось, что она припоминает желтые листья на дорожке. И кажется, ее вез в колясочке отец. Она сделала такой вывод, потому что отчетливо вспомнила, что была очень горда. А кем еще она могла гордиться, если не папой?

– Значит, тебя везла мать, – проговорила она.

– Да, меня везла мама, – тут же согласился с ней Сергей. – Она подняла твое печенье и выбросила его в траву. Знаешь, что она сказала? Помнишь?

Света улыбнулась и покачала головой:

– А ты и это помнишь?

– Да. Она сказала: «Не плачь, это птичкам! Птички голодные!» И ты так обрадовалась, что мы даем печенье голодным птичкам, что сразу перестала орать. А потом папа с мамой стали ссориться, и они ссорились из-за чего-то такого, чего я не понимал. Мама ругалась на него, он на нее…

– Мама ругалась на него? – не поверила Света. – Она ругалась? Да она никогда в жизни…

Он перебил ее резко, почти грубо:

– Да я же говорю совсем о другой женщине, дура! О нашей настоящей матери!

Света так и рухнула на стул. Она смотрела на брата вытаращенными от ужаса и изумления глазами и понимала, что тот абсолютно убежден в своей правоте. Настолько убежден, что способен броситься на нее с кулаками, если она попробует возражать. Но она все-таки попробовала.

Девушка откашлялась и хрипло спросила:

– Из чего же ты делаешь такой потрясающий вывод? Из-за обезьяны, похожей на нашу? Из-за того, что папа с мамой когда-то поругались, а теперь она с ним не спорит? Из-за того, что они не сохранили наших детских вещей?

Он покачал головой. Его лицо было очень серьезным.

– Я бы послал все это к черту, хотя и думал над этим… Я много думал, а потом понял, что узнаю тот сквер и тот дом… Неясно, смутно, но что-то такое мелькало у меня в памяти.

– Дом, где живет Лида?

– Он самый. И я никак не мог понять, почему заранее знал, что она поселилась на третьем этаже. И эти вещи… Откуда она их выносила? Конечно, из своей квартиры. И вот сегодня я снова туда пошел и подкараулил ее во дворе, когда она куда-то вышла. Наверное, в магазин, ведь институт не работает. Я смотрел на нее из соседнего подъезда.

Света погрозила ему пальцем:

– А говорил, что больше там не был! Это уже получается третий раз. Ну а потом?

– А потом я вошел в тот подъезд, откуда оба раза выходила Лида, и стал звонить во все двери подряд. Сперва на первом этаже, потом на втором, потом на третьем. У меня возникло ощущение дежавю, я знал, что бывал в этом подъезде, но в какой квартире? Когда мне открывали, я везде говорил, что принес заказное письмо. Называл фамилию – какую-то придуманную, те называли в ответ совсем другую, я извинялся и шел дальше.

– Ты авантюрист, – протянула Света. – Это надо же такое придумать!

– Даже не представляешь, что произошло на третьем этаже, – не замечая ее иронии, проговорил брат. – Я позвонил в дверь, и мне тут же открыли. Даже не спросили кто, просто дверь распахнулась. Там стояла женщина в ярком халате… Я начал говорить про заказное письмо, но тут она отступила назад, в коридор… Как будто я на нее напал, показал пистолет… Хотя я ничего такого не делал.

Света пристально смотрела на него. Парень с трудом перевел дух, облизал губы.

– Я убежал. Не смог ничего больше сказать, потому что узнал ее. И она… Она тоже меня узнала. Сразу узнала.

– Узнала? Вы были знакомы?

– Это была наша мать, Светка! – с безумным и блаженным видом произнес он. – Сегодня я видел нашу настоящую мать. В коридоре сладко пахло пирогами, а у нее были те же самые глаза, как у мамы. Сиреневые. В тот миг, когда я в них посмотрел, сразу понял, что они всегда были сиреневые, а не зеленые, как у кошки. Всегда, даже когда мы их не видели. Неужели ты все, все забыла?

Света медленно, как во сне, поднялась со стула и зажала рот рукой.

Тот, кто верит в чудеса, ошибается так же часто, как тот, кто в них не верит.

Глава 15

Молчание длилось недолго и прорвалось потоком возмущенных восклицаний. Как только до Светы дошло, что сказал брат, она набросилась на него, забыв о своем решении – быть осторожной и не злить его.

– Как тебе в голову такое пришло! – зашипела она, толкая его в грудь растопыренной пятерней. Сергей даже пошатнулся, но устоял. – Увидел какую-то тетку в халате и решил, что это наша настоящая мать? Идиот! Какой же ты идиот вместе со своей заводной обезьяной, помойкой, Лидой! При чем тут третий этаж! При чем тут дом с аркой! Ты никогда там не был, никогда! Ты сходишь с ума, спиваешься, вот и все! И у тебя уже начинаются галлюцинации! – Она еще раз толкнула его и вдруг заплакала – горько и беспомощно: – Господи, что же с тобой будет? До чего ты дошел? А я-то, дура, еще пытаюсь тебя выгораживать, сделать как лучше… Ты сам себе вредишь, подумай только, вдруг узнают, что ты следишь за Лидой…

– Кто узнает-то?

– Милиция! Вчера я уже дала показания по делу об исчезновении Алеши.

– Вот как? – Сергей удивился и насторожился одновременно. – Тебя вызвали повесткой?

– Нет, просто позвонили. Лида дала им наш телефон, стерва! Хорошо, что я первая взяла трубку – как раз вернулась из института. Конечно, я тут же и поехала… Сказали, чтобы и ты явился, но я соврала, что тебя сейчас нет в Москве, уехал к друзьям в Питер… И что я не знаю этих друзей и не смогу тебе позвонить…

– О чем тебя спрашивали? – Он обнял сестру за плечи и слегка встряхнул: – Да перестань реветь, это же серьезно.

– Очень серьезно! – Она подняла мокрое лицо и посмотрела на него с такой любовью и ненавистью одновременно, что он начал моргать. – Хорошо, что наконец понял! Они мне этого не говорят, но подозревают именно тебя!

– Зачем же ты им сказала, что я и Лида…

– Ничего я не говорила. Это она сама все написала в своем заявлении. Наверное… Потому что они знали все – и про клуб, и про то, что Алеша сам тебе позвонил… Ведь он сам позвонил? Они знали даже про твой шрам – когда и как он появился! Лидка – сволочь! Ведь получается, что у тебя с ней давняя вражда!

– Мне надоело рассказывать эту глупую историю, – задумчиво произнес Сергей. – Они не могут меня подозревать.

– Могут! Ты ее ненавидел!

– Ничего подобного. Я на нее злился, а это другое. На себя я тоже злился.

– Ага, расскажи это ментам! Пусть посочувствуют! Зато ты ни за что не отопрешься, что имел зуб на Алешу, раз когда-то клеил его жену!

– Неправда. Мне на него наплевать.

– А на нее? – наступала Света. – Ты ее выслеживаешь, вычисляешь квартиру, где она живет, приходишь туда… Уже после исчезновения ее мужа! И между прочим, хозяйка может тебя узнать!

– С чего ты взяла, что я встретил ту женщину в квартире, где живет Лида? Этого я не говорил.

– Догадалась. Это же тот самый третий этаж, где происходят все твои чудеса. – Света гневно вытерла слезы. – Как ты будешь выкручиваться, интересно?

– Я вообще не буду выкручиваться, – успокоил ее брат. – Нет необходимости. Расскажу все, как было, и с концами. Куда надо ехать?

– Ты так уверен в своей невиновности?

Тут пришла его очередь сердиться. Сергей заявил, что с этой минуты он вообще отказывается говорить на эту тему с кем-то, кроме следователя. Потому что ему надоело в сотый раз давать сестре клятву, что он ничего не сделал с тем несчастным парнем.

– Ладно, – в сердцах ответила она. – Но учти – если хочешь оправдаться, держись подальше от Лиды! Близко к ее дому не подходи! Горе ты мое, она же и про это наверняка написала – что ты проследил, где она живет!

– Закрыли тему.

– Закрыли, – мрачно согласилась она, оглядывая кабинет. Обнаружив на полу пепел, растерла его ногой. Взяла переполненную пепельницу, открыла форточку, чтобы проветрить комнату. – Уходим отсюда. Отец рассердится, если узнает, что тут курили… Кстати, отец-то у нас, по-твоему, настоящий?

– По-моему, да, – ответил он, следуя за сестрой на кухню и поддерживая ее полунасмешливый, полусерьезный тон. – А вот мать – нет.

Света высыпала окурки в ведро, вымыла и насухо вытерла пепельницу. Взвесила ее на руке и нервно засмеялась:

– А что ты скажешь, если я залеплю тебе этой штукой между глаз за такие слова? Она бронзовая, между прочим. Грамм на четыреста потянет.

– Можешь залепить чем хочешь, куда хочешь, но я знаю то, что знаю. И если бы ты увидела ту женщину, ты бы ее тоже узнала. А она – тебя.

– Как мило, – фыркнула она. – И какое невероятное совпадение! Оказывается, наша настоящая мать – именно та дама, которая сдала комнату Лиде! У Лиды был огромный выбор, но она выбрала именно ее!

– Да, совпадение, – кивнул он. – И обрати внимание, что мы живем совсем неподалеку друг от друга. В одном районе.

– Тоже совпадение? Слушай, почему бы тебе не поискать нашу маму в других районах, ближе к центру? Так, глядишь, и квартирку на Арбате заимеешь. Она же мать, значит, обязана выделить нам две-три комнатки…

– Я не шучу. – Он взял у нее пепельницу. – Не злись. Когда-нибудь я смогу тебе это доказать. И что ты тогда будешь делать?

– Если докажешь… Если! – подчеркнула она. – Тогда я соглашусь. А на слово не поверю. Кстати, сегодня же разузнаю насчет заводной обезьяны. У нас, конечно, была такая, только мы ее давным-давно сломали. Я даже помню ключ у нее в спине – такой интересный, сердечком.

– Да? – удивился Сергей. – А я не помню. Кстати, ты не в курсе, где они хранят наши свидетельства о рождении?

Света изумилась, но тут же поняла ход его мысли.

– Ты пока вспоминай, я поставлю эту бронзовую пакость на место. – Он двинулся было, но остановился на пороге кухни и как-то по-детски попросил: – И ты не могла бы меня накормить? У Наташки не очень-то поешь…

Он отсутствовал куда дольше того времени, которое требуется, чтобы поставить на письменный стол пепельницу в виде раковины, на краю которой с риском для жизни примостилась русалка. Света успела разогреть две увесистые свиные обвивные, открыть пиво, вымыть салат и как следует обдумать создавшееся положение. Она понимала одно – с братом происходит что-то опасное и это что-то явно прогрессирует. «Он стал как-то нехорошо задумываться, когда снова увидел Лиду, да и пить начал куда больше… А теперь вбил себе в голову эту идиотскую идею, будто мама – не мама, а кто-то еще… Не мама? Какого черта? Кто же она тогда? – Девушка принялась резать хлеб. – Сколько я себя помню, другой мамы у нас не было. Какие еще там сиреневые глаза! Он, видишь ли, помнит, а я нет! Обезьяна – да, ее я вспомнила и по-честному с ним согласилась. Что было, то было. А больше – ничего!»

Она яростно порезала хлеб толстыми кривыми ломтями. Но Сергею, оголодавшему в гостях у прежней подружки, было не до эстетики. Сестра наблюдала за тем, как он ест – сперва с удивлением, потом – с жалостью. Наконец он проглотил последний кусок и потянул к себе бокал с пивом. Света решила не пить. Ясная голова была ей нужна, как никогда прежде, – хотя бы для того, чтобы составить контраст мутному сознанию брата.

– Я не знаю, где они хранят наши свидетельства, – сказала она. – И не думаю, что это важно.

– А я считаю, что очень важно. Ты помнишь, как мы получали наши паспорта?

Света кивнула, но не слишком уверенно. Этот момент, как и все прочие решающие моменты ее жизни, произошел под патронажем отца. Девушка воспринимала это, как нечто само собой разумеющееся – ей еще не приходилось делать самостоятельных шагов и она не могла оценить разницы.

– Я вот что подумал, – продолжал брат, прихлебывая пиво. – Если допустить такую мысль, что наша мать – мачеха…

– Я ее не допускаю.

– А я допускаю. Так вот, даже в таком случае в наших свидетельствах о рождении должна значиться наша настоящая мать, что бы там ни случилось в прошлом. Понимашь?

Света ударила ладонью по столу так, что крошки подпрыгнули:

– У нас может быть не настоящая мать только в том случае, если настоящая умерла! Если от нас захотели это скрыть, чтобы мы не расстраивались! И только в этом случае! И даже в этом случае мы бы уже знали правду – ведь мы выросли! Такие вещи сообщают, да, всегда сообщают!

– Но кто же тогда та женщина с сиреневыми глазами?

– Я не помню никаких сиреневых глаз! У нас с тобой глаза серые, как у папы!

– А у Анны – зеленые!

Он впервые назвал мать по имени, как чужую, и это напугало Свету сильнее всего. «Значит, он и в самом деле верит… Это не розыгрыш! Он просто как одержимый!»

– Мы пошли в отца, но у нашей мамы глаза такие, как я тебе говорю. И я вспомнил их, как только увидел.

– Какая она? – неожиданно для самой себя спросила девушка. Она вовсе не собиралась задавать этот вопрос. Ей было не важно, как выглядит женщина, которую Сергей принял за их настоящую мать, она убеждала себя, что каждый лишний вопрос только усугубляет безумие брата… Но все же спросила.

– Красивая. Очень красивая, – бережно произнес он. – Красивее, чем Анна. Но старше.

– Мы на нее похожи?

Он мотнул головой:

– К сожалению, нет. Она красавица, а мы с тобой… Сама знаешь. Почти уроды.

Девушка аккуратно сложила кухонное полотенце и презрительно, хотя и несколько фальшиво, рассмеялась:

– Спасибо тебе! Знаешь, а мне плевать, красивая она или нет. Я знаю то, что знаю. Моя настоящая мать сейчас в театре, вместе с отцом. Смотрит мюзикл.

– Кстати, о музыке. Ты не могла бы кое-что выяснить для меня?

И он напомнил ей давний эпизод – той поры, когда он бросил музыкальную школу и его всячески уговаривали продолжить обучение.

– Тогда папа вдруг сказал, что я, видно, пошел в мать, потому что она тоже любила музыку, хорошо пела… И все бросила. Ты когда-нибудь замечала, чтобы Анна пела? Ну, хотя бы напевала?

Света ответила отрицательно. Ее все еще коробило, что о матери говорят в таком тоне.

– Так вот. – Он встал и вымыл руки. – У меня к тебе две просьбы. Первая – найди наши свидетельства о рождении. Постарайся сделать это сама. Если попросишь их, они запрячут бумаги так, что никогда не найдешь… Я же помню, что когда мы получали паспорта, то анкеты за нас заполняла Анна. Нам было лень – мы только расписались, и она тут же побежала сдавать документы. Я своего свидетельства в глаза не видел. Как и ты своего…

Свете смутно припомнился тот весенний день, когда они с братом отправились в местное отделение милиции. Мать пошла с ними. Она отстояла очередь, держа в руках их документы, тщательно заполнила их, потом протянула на подпись… Она волновалась, но почему бы ей и не волноваться? Ведь это были ее дети, и сегодня они становились взрослыми…

– Не видела, – согласилась Света. – Но разве свидетельство не сдают, когда получают паспорт?

– Нет. Наташка сказала.

– Твоя Наташка – прямо кладезь знаний о нормальной семье. Странно, почему она сама такая ненормальная?

– И узнай насчет музыки. – Он взглянул на часы. – Мне пора, боюсь с ними столкнуться… Спроси Анну, любит ли она петь, пела ли когда-нибудь, умеет ли играть на чем-нибудь… Постарайся сделать это не при папе.

– Мне это противно, неужели ты не понимаешь? – отрезала она. – Я не думаю, будто они что-то от нас скрывают. Скажи на милость, почему ты вдруг об этом задумался? У нас все всегда было прекрасно, она нас любила…

– Любила? Ты уверена? Вы всегда были на ножах!

Света сжала зубы и после паузы неохотно ответила:

– Она меня любила по-своему.

– Но ты никогда не чувствовала ее любви?

– Что я должна была чувствовать? – возмутилась девушка. – Она ухаживала за мной, чистила мне обувь, готовила обеды, стирала белье и убирала мою комнату. Чего же еще?

– Все это может сделать и домработница. – Он был непреклонен. – А любовь – это совсем другое.

– Уж кому и знать, как не тебе, – издевательски усмехнулась она. – Ты у нас тонко чувствующий, нежный, любящий…

– Может, и нет. Но я всегда ощущал, что мы для нее – куклы. Нечто, о чем нужно заботиться, чистить, мыть, вовремя кормить… И все.

– А чего тебе еще?

– Любви, – твердо повторил он. – Ее любви я не чувствовал никогда. Я понял это, когда увидел ту женщину с сиреневыми глазами… У нее были удивительные глаза! Она перепугалась насмерть, когда меня увидела, но я успел заметить, что она меня любит. Хотя и не приготовила мне обед, не выгладила брюки.

– Ты псих, – чуть не плача, ответила сестра. – Почему ты пытаешься свести меня с ума? Мало того, что сам свихнулся?

– Тогда скажи честно – ты сама ее любишь? Любишь мать?

Света хотела было ответить утвердительно… И вдруг запнулась. Этот вопрос никогда не возникал – она привыкла все принимать, как должное. Мать нужно любить. У нее есть мать, следовательно, она ее любит… Но вот спроси ее кто-нибудь об отце, она бы ответила немедленно – да, она его любит. Любит, хотя… Отец зачастую ее ругал – мать никогда. Отец давал деньги и снова уезжал в свои бесконечные командировски – мать оставалась дома и обихаживала Свету с братом. Отец приказывал и наказывал, а та лишь терпела их насмешки и придирки и сама выполняла приказания… И все это делалось на удивление кротко, как будто…

«Как будто для нее это все вовсе не важно. Как будто она вынуждена нас терпеть и выполнять наши пожелания. Я иногда удивлялась тому, как она все это переносит, никогда не пытается возмутиться, наказать нас… А ведь было за что! Но ей просто было все равно. Она не принимала нас близко к сердцу. Мы для нее были… Куклами. И я всегда это понимала, и Лида это поняла, когда увидела ее впервые… И еще она поняла, что я терпеть не могу… Анну».

– Мне пора. – Брат уже надевал куртку. Он успел переодеться в свежие джинсы, натянул свитер потеплее. – Наташкин телефон ты знаешь, но, кажется, он отключен за неуплату, так что толку никакого.

– Останься, – без всякой надежды попросила она.

– Не стоит. Сделай то, о чем я тебя просил. Позвоню завтра в восемь вечера, будь дома.

В эту минуту, отдавая четкие указания, он стал удивительно похож на отца. Света покорно кивнула и поцеловала его. Закрыв дверь, девушка остановилась посреди прихожей и отчаянно прижала руки к вискам. Там бились горячие, тугие пульсы.

– Обезьяна, – пробормотала она, – проклятая обезьяна. Она-то у нас была, точно.

* * *

Родители вернулись в половине двенадцатого. Света дожидалась их, сидя перед телевизором и переключаясь с канала на канал. В конце концов она поймала себя на том, что вот уже полчаса смотрит какой-то бесконечный чемпионат по гольфу, который ловила спутниковая тарелка. Девушка едва успела решить, что одинокие игроки, потихоньку катающие мячики, выглядят как безобидные сумасшедшие, которых ради праздничка выпустили на травку… Как в дверь позвонили.

– Понравилось? – спросила она, выходя навстречу родителям.

Отец отозвался о спектакле сдержанно, но мать осталась очень довольна. Она говорила куда оживленней, чем обычно, восхищалась постановкой и выглядела помолодевшей. Ей очень шло серебристо-серое вечернее платье, к которому она надела серьги с изумрудами. Длинные волосы медного оттенка были уложены в тугой, гладкий узел чуть пониже затылка.

– Здорово выглядишь, – не выдержала Света.

Мать удивилась и неуверенно улыбнулась. Она не была избалована комплиментами от своих детей. От нее слегка попахивало сухим мартини, глаза блестели, и она показалась Свете красивой, как никогда.

– Ты ела что-нибудь? – озабоченно спросила она. – Голодная, наверное?

– Я вообще не хочу… – начала было Света и тут же поправилась: – Две отбивные съела.

– Ты их разогрела?

– Ну да, мам, что ты меня за дурочку считаешь…

– С тебя станется и холодные съесть, – возразила та и пошла в спальню – переодеваться.

Отец в это время медленно, будто нехотя расшнуровывал ботинки. Света поправила на вешалке его пальто, накинула дверную цепочку. Потопталась рядом.

– Тебе чего? – спросил он, не поднимая головы. – Он не звонил?

– Нет. – Она солгала с большим трудом. Отец с каждым днем выглядел все более мрачным, и девушка понимала, что его гложет тревога за сына. – Пап, тебе совсем не понравился спектакль или ты на меня за что-то сердишься?

– Спектакль был дрянной, все страшные, безголосые, сюжета я не понял… Иди-ка спать.

– Но я никогда не ложусь в такое время, – возмутилась она, следуя в кабинет – по пятам за отцом. – Я не маленькая! Пап, а я кое-что вспомнила, из детства. Интересно, ты помнишь?

Он в это время как раз подозрительно уставился на открытую форточку и принюхался. Света выругалась про себя. Забыла закрыть! Но пепельница была чистой, кресло стояло на законном месте… Все было в порядке, придраться не к чему.

– И что ты там вспомнила? – недовольно спросил он, закрывая форточку. – Напустила холоду…

– У нас с Серегой в детстве была одна игрушка… Обезьяна. Если ее завести, она начинала кувыркаться. Была у нас такая или нет?

Он обернулся, глядя на нее с искренним удивлением. Света ждала этого взгляда, сама не понимая, почему так волнуется. Если бы он испугался вопроса или расстроился – тогда бы она волей-неволей что-то заподозрила… Но отец только удивился.

– Начинала кувыркаться? – переспросил он, хмуря брови. – Не помню.

– Да? Жалко. Она еще всегда закувыркивалась под диван, а мы с Серегой лазили за ней.

– О боже мой… – тяжело вздохнул он, опускаясь в кресло и поеживаясь от стылого воздуха. – Сперва эта двухчасовая музыкальная каторга, потом ты со своей обезьяной! И наш кретин не звонит. Где он может быть, как по-твоему?

– Наверное, у подружки какой-нибудь, – правдиво ответила она.

Но отец не поверил:

– Сама говоришь, что он влюблен в Лиду. А может, он все-таки у нее?

Она покачала головой и пошла к двери. На пороге обернулась и невинным голосом спросила:

– А может, у нас сохранилась эта обезьяна? В наших детских вещах?

– Спроси у матери, – последовал вполне разумный совет.

Девушка осторожно прикрыла дверь и отправилась в спальню. Мать сидела перед туалетным столиком и не торопясь, с расстановкой снимала макияж. После каждого прикосновения к лицу ватным комочком, смоченным в косметических сливках, женщина останавливалась и придирчиво осматривала то, что открывалось под косметикой. Мать могла сидеть перед зеркалом часами, и это невероятно раздражало Свету, которая, в пику ей, даже пудрой не пользовалась.

– Мам, у меня вопрос. – Она упала животом на широкое супружеское ложе, застланное скользким атласным покрывалом. Немного поерзала, устраиваясь поудобнее. – У меня в детстве была заводная обезьяна?

– Не знаю, милая, – рассеянно ответила та, продолжая глядеться в зеркало.

– Как это? Отец не помнит, ты не знаешь – кого же мне спрашивать?

– Ну кто же помнит такие пустяки, – ответила та тягучим медовым голосом. – Я и своих-то игрушек не помню, не то что твоих.

– А я помню обезьяну, – твердо заявила Света. Все это начинало ее раздражать. Неужели родители обращали на них так мало внимания, что не запомнили такой примечательной игрушки? – Ее звали Маша.

– Ох, детка… – Новый тампончик, очередной оценивающий взгляд на свое отражение. – Я так устала, а ты требуешь, чтобы я вспомнила то, что было двадцать лет назад! Наверное, была такая обезьяна. Раз помнишь – значит, была.

«И так всегда. Говорит, только чтобы отвязаться. – Света опустила голову на постель и задумалась. – Хотя ничего удивительного, что она не помнит. У нее вообще короткая память».

– Мам, а где наши детские вещи? – спросила она, не поднимая головы.

Та удивилась и обернулась, держа в руке черный комочек – она как раз снимала тушь для ресниц. Один глаз был все еще накрашен, другой – уже нет, и она смешно моргала им – с запозданием, будто испорченная кукла.

– Какие вещи? – переспросила она. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, то, что родители хранят на память, – объяснила Света то, что сама узнала только сегодня. – Всякие там подгузнички или маечки… Куклы, игрушки… Ну хоть что-нибудь?

– Прости, но я… – окончательно растерялась та.

– Что? Неужели ничего нет?

– Нет… – У матери был такой виноватый вид, будто ее уличили в позорном поступке. Она быстро вытерла второй глаз и промокнула слезы салфеткой. – Так щиплет, наверное, нужно менять крем… Ты меня прости, но я как-то не думала, что это нужно сохранять.

– И ничего не оставила?

– Ничего… Но зачем тебе эти вещи?

– Я думала, может, там завалялась обезьяна, – неохотно ответила девушка. Она с трудом заставила себя сохранять спокойствие – до того обиделась на родителей. «Ну ладно, она… Ее волнуют только собственные наряды. Но почему папа разрешил выкидывать! У других людей хранятся всякие соски-погремушки, а у нас ничего нет!» Возможно, впервые в жизни она почувствовала себя хуже других. Это было настолько новое и неудобное чувство, что Света окончательно растерялась.

Мать тем временем продолжала оправдываться. Она говорила что-то о том, как быстро дети растут и портят вещи, как трудно хранить дома кучу всякого хлама и как важно поддерживать порядок в квартире, особенно если в ней нет ни чулана, ни антресолей, куда можно запихать узлы со старьем.

– Я хотела сделать хотя бы одни антресоли, но твой папа был против. Сказал, что не любит этого… Ты же сама знаешь, что мы все выбрасываем, ничего не храним… – беспомощно оправдывалась она.

– Ну и черт с ним, – почти не разжимая губ, ответила дочь.

– Что?

– Ничего. – Она вздохнула. – Мам, а тебе понравился мюзикл?

Перемена темы была резкой, но тем не менее мать обрадовалась. Она с упоением описала все достоинства постановки. Особенно ей понравилось, что пели не профессиональные артисты, а люди с улицы.

– В этом особый шик, понимаешь? – внушала она Свете. – И вышло так хорошо, так естественно… Ну все как в жизни.

– Знаешь, я никогда не задумывалась, любишь ты музыку или нет? – проговорила Света, переваливаясь на бок и подпирая щеку кулаком. Она выглядела так, будто настроилась на задушевную беседу.

Мать слабо зевнула, пожала плечами и повернулась к зеркалу. Продолжая снимать грим, она ответила, что, конечно, любит музыку. Кто же ее не любит?

– Я, – назвала пример Света.

– Ну, ты… Нет, я всегда любила.

– А ты поешь? На пианино играть умеешь?

Женщина тихонько рассмеялась и сообщила, что когда-то училась в музыкальной школе, но ее забрали после третьего класса, потому что музыка мешала ей делать уроки.

– И ты расстроилась?

– Что ты… Нет, конечно. Мне там вообще не нравилось. Кстати, Сережа не звонил?

«Папа-то сразу спросил, а она – вон когда». Получив отрицательный ответ, женщина продолжала рассказывать о том, какие постановки она видела в Большом театре, какие у нее любимые оперетты… И вдруг, неожиданно увидев в зеркале злое лицо дочери, оборвала себя на полуслове.

– Что с тобой? – испуганно спросила она. – Почему ты на меня так смотришь?

– Не по чему.

– Это из-за игрушек? Но если бы я знала, Светик…

– Сто раз говорила, так меня не называть!

Выходя из спальни, девушка столкнулась с отцом. Тот едва заметил ее и сразу обратился к жене:

– Аня, пора его искать. Мне все это не нравится.

– Пора, – моментально согласилась та.

– Куда обратимся? В милицию?

– Как знаешь… У тебя ведь есть какие-то знакомые?

– Найдутся… Так будет вернее. – Он говорил отрывисто, ни на кого не глядя.

Света помедлила на пороге. Она хотела во всем признаться, попросить не поднимать паники, сказать, что Сергей скоро перебесится и сам придет с повинной… Но промолчала.

«Обезьяна, – думала она, укладываясь в постель. Сегодня она легла в комнате брата, уж очень острой стали тоска по нему и тревога. – Но ведь обезьяна-то правда была! И еще… Я все шкафы перерыла, все ящики. И нигде нет наших свидетельств о рождении. Интересно, а двойняшки могут сойти с ума одновременно?»

* * *

Лида вернулась очень поздно. В эту субботу она решила не сидеть за пишущей машинкой, а поехать в общежитие, расспросить тамошних обитателей. Вдруг кто-то из них приютил у себя Алешу и даже не подозревает, что того ищут? Ведь Лида не звонила о своей потере на всех углах.

Она знала, что из сокурсников мужа там никого не осталось, кроме двух аспирантов. Оба жили на верхнем, привилегированном этаже. Здесь было чище, пустынней, чем внизу, и на солнечной кухне одиноко варился настоящий домашний борщ. Вскоре появилась и хозяйка борща, о чьем появлении возвестила упитанная рыжая кошка, первой вошедшая в кухню. Лида поздоровалась с незнакомой женщиной и назвала ей две фамилии.

– Семьсот четырнадцатый и семьсот шестнадцатый, – ответила та. – Они соседи.

«Семьсот четырнадцатый» был спившимся перевод-чиком с фарси, говорившим по-русски с жутким латышским акцентом. «Семьсот шестнадцатый» – изможденным критиком, кротко поглядывавшим поверх очков на свое хилое дитя, изобретательно игравшее со сборником статей Гумилева. Лида с трудом поняла, что ей сообщил переводчик, с еще большим трудом перекричала младенца, принадлежавшего критику, но ничего не добилась. Оба ничего об Алеше не знали. Они и помнили-то его едва-едва.

Тогда она спустилась ниже, прошла по шестому и пятому этажам, стучась в знакомые комнаты и находя там новых постояльцев. Заглядывала на кухни, в умывальни, вдыхала густые, влажно-жирные запахи длинных коридоров, спотыкалась о продранный линолеум… И ничего не нашла. Зато ее углядели две подружки-переводчицы, и выяснилось, что у одной из них день рождения. Лида зашла к ним на несколько минут, а просидела дотемна. С горя выпила несколько рюмок водки – от последней ей стало совсем не по себе, и вернулась домой, полная раскаяния и недовольная собой.

– Ну-ну, – заметила Вера Сергеевна, с первого взгляда поняв, в чем дело. – Не советую этим увлекаться.

– Да я и не… – Лида взялась расстегивать куртку, но тут ее рука замерла – слишком потрясающей была новость.

– Звонил твой Алеша, – с поразительным пренебрежением бросила та. – Сокровище…

– Звонил? Когда?!

– Около шести. Спросил тебя, я поинтересовалась, что передать? Тогда он поздоровался и сказал, чтобы ты не беспокоилась, он скоро вернется. Очень извиняется, что не позвонил раньше.

– Боже мой… – только и сумела ответить Лида. Ее качнуло, она осторожно потрогала голову. Коридор отплыл было в сторону и с большим трудом причалил на место. – Сколько же…

– Девять дней, – перебила хозяйка. – Через девять дней объявился, прямо как на поминки. Я ему так и сказала, что это свинство, если только с ним ничего не случилось. А он ответил, что так сложились обстоятельства, и повесил трубку.

– И это все?!

– Все. – Женщина крутанула на пальце кольцо с ключами и с какой-то яростью заперла входную дверь на все замки. – Попомни мое слово, детка, – это очень плохой симптомчик. Если он не понимает, что ты беспокоилась о нем, то значит, и сам не беспокоится о тебе.

И, как будто сразу потеряв интерес и к сказанному, и к самой Лиде, Вера Сергеевна отвернулась и пошла к себе в комнату, бормоча что-то вроде: «Мерзкий день, отвратительный день…» Со спины она была похожа на старуху.

Даже хорошая новость иногда бывает некстати.

Глава 16

Хозяйка могла говорить что угодно – Лида все равно была счастлива. «Обстоятельства? Если есть какие-то обстоятельства – значит, он жив! Так я и знала, что жив!»

Закрыв за собой дверь комнаты, она от избытка чувств немножко попрыгала и поплясала на рассохшемся паркете, стараясь не очень топать. Доплясав таким образом до окна, она отдернула штору, показала язык ночной темноте – Лида все еще была слегка навеселе – и с размаху опустилась на стул.

– Слава тебе господи! – сказала она, обращаясь к своей пишущей машинке и разбросанным бумагам. – Отлегло! И зачем я только в милицию ходила?

Она напилась холодной воды из чайника, расчесала растрепавшиеся кудри и впервые призадумалась. Ее ничуть не тронули назидания хозяйки, но все-таки кое-что смутило. Например – в каком таком месте мог оказаться Алеша, чтобы оттуда не было возможности позвонить? «Хотя, он говорил не о месте, а об обстоятельствах… Может, все-таки имелась в виду больница? Тогда почему не сказал какая? Я бы поехала туда прямо с утра!» Лида почти не была обижена, ей просто хотелось узнать подробности. Только теперь, когда она узнала, что муж жив и благополучен, Лида поняла, под каким гнетом прожила последнюю неделю.

«И как я еще могла что-то писать! – подумала она, рассматривая себя в зеркале. – Спала плохо, думала бог знает о чем… Теперь похожа на привидение – вон какие синяки под глазами! Ну, раз уж он вернется, мне сам Бог велел продолжать! Придет и почитает роман, он же так меня торопил…»

Она снова села к столу и просмотрела все написанное. Лида была так возбуждена, что ей не верилось, что сегодня она сможет работать. Но установившаяся в комнате тишина, тьма за окном и крупитчатый шорох снега по стеклу мало-помалу утихомирили взбудораженное биение сердца. Девушка зажгла лампу и еще раз прислушалась. Сейчас раздастся медленный, сосредоточенный стук машинки, но пока в ее власти было сохранить тишину неприкосновенной.

«Каждую ночь я как будто режу тишину на куски и сшиваю их… Цок-цок-цок… Главные тайны впереди, и они самые трудные. Нужно хотя бы записать свои мысли, иначе вконец запутаюсь… Итак, Эдвин жив, а Дэчери – это Баззард. Но кто такая старуха?»

И в самом деле, пока она даже не коснулась этой тайны, которая всеми исследователями признавалась значительной для сюжета. Лида попросту боялась это делать – ведь все, что касалось этой загадочной женщины, было покрыто туманом. Точнее – дымом опиума, которым та торговала в своем грязном лондонском притоне.

Об этой женщине было известно совсем немного. В ее притоне начинается действие романа, когда Джаспер просыпается от наркотического сна на грязной постели. По всей видимости, он опасается, не бредил ли вслух, не выболтал ли своих намерений насчет предстоящего убийства. Он прислушивается к остальным курильщикам, в том числе к старухе-хозяйке. И с облегчением убеждается, что в их бессвязных восклицаниях и вскриках «ничего нельзя понять».

«С этой старухой в самом деле ничего понять нельзя, – подумала Лида, перелистывая страницы романа. – Например, совершенно ясно, что она с самого начала терпеть не может Джаспера и всячески ищет возможность ему за что-то отомстить… Но… Ясно или нет? На последней странице она грозит ему кулаком, когда он ее не видит, и заявляет, что знает его лучше, чем ‘‘все эти преподобия вместе взятые’’. Откуда, собственно говоря, она его знает? И что она знает? Что он курит опиум? Джаспер сам признался в этом племяннику. Знает, что он страшно и странно бредил во сне? Но кто не бредит под влиянием наркотика? Так что она имеет в виду?»

«Потом, она признается, что ‘‘шестнадцать лет пила горькую’’, а потом взялась за опиум. Известно, что Джаспер явился к ней в притон совсем еще неопытным, зеленым юнцом, и она научила его курить. То есть они знакомы много лет. Старуха жадно следит за Джаспером – потому и приехала впервые в Клойстергэм вечером того дня, когда исчез Эдвин. И по странной случайности на кладбище с ним столкнулась. Это мне и приснилось месяц назад – изможденная, похожая на мумию старуха с диким кашлем, старинное кладбище, дождь, Эдвин, склонившийся над скрюченной фигурой…»

Лида оперлась подбородком о сложенные ладони и задумчиво уставилась в стену. Она знала, что перед ней загадка, которая справедливо считается неразрешимой. Диккенс просто не успел дать к ней никаких ключей. А может, и не собирался их давать? Может, все тайны старухи стали бы разоблачаться по ходу дела? Так или иначе, узнать это было уже невозможно. Налицо имелось только несколько фактов, один из которых – тот самый, что привиделся Лиде во сне, насторожил ее больше всего.

«Что там я кричала про лицо отца? Насчет отца не знаю… Не помню. Алеша мог и не разобрать. Но вот что старуха узнала Эдвина в лицо, когда впервые увидела его – это для меня ясно. А вот мой милый Каминг Уолтерс его не заметил… Да, если бы я с ним встретилась, мы бы в пух разодрались!»

«Он считает, что старуха сообщила Эдвину, что некоему человеку по имени Нэд (то есть ему самому) грозит страшная опасность, в благодарность за то, что тот ей дал денег на дозу. Он также считает, что сама по себе опасность для ‘‘Нэда’’ (о которой старуха узнала из бреда Джаспера) не имеет для нее никакого значения. Она просто ненавидит Джаспера и преследует его по личным мотивам».

Девушка задумчиво прикусила кончик карандаша, который уже носил отметины ее зубов. Она часто его грызла, когда задумывалась.

«Тут я с ним полностью согласна. С чего бы она стала выбалтывать имя Нэд первому встречному, если оно ей пригодится, чтобы погубить Джаспера? Она проникается симпатией к Эдвину, потому что он заботливо обратился к ней, когда увидел, что ей дурно, беспрекословно дал денег, и вот она старается отплатить, чем может. Расспрашивает, как его крещеное имя, как от него будет уменьшительное (Эдвин говорил ‘‘Эдди’’), и самое главное – есть ли у него подружка. О подружке тоже упомянуто неспроста – ведь в бреду Джаспер явно проговорился о мотиве своей ненависти к Нэду. Вот старуха и беспокоится – не этот ли услужливый молодой человек оказался в такой страшной опасности? Она успокаивается, получив отрицательный ответ насчет подружки, – Эдвин говорит правду, ведь они с Розой разорвали помолвку. То есть тайна Эдвина Друда для нее никакого значения не имеет. У нее есть своя тайна».

Лида опомнилась, вынула карандаш изо рта и спросила у него:

– Какая тайна?

«Когда Эдвин замечает старуху у кладбищенской калитки, она сидит, не поднимая глаза, вперив взгляд в пустое пространство. Когда он к ней обращается, она с трудом выходит из транса, потом останавливает взгляд на Эдвине… И внезапно глаза ее застилает мутная пелена, и она начинает дрожать всем телом. Эдвин резко выпрямляется, отступает на шаг и смотрит на нее в испуге – ему померещилось в ней что-то знакомое. ‘‘Боже мой! – мысленно восклицает он в следующее мгновение. – Как у Джека в тот вечер!’’»

«Они оба друг друга испугались! Оба что-то почувствовали! Эдвин немедленно связал припадок старухи с припадком дяди, который он уже наблюдал. А может, старуха и напомнила ему дядю? Может, она с Джаспером в родстве и потому его преследует? И по той же причине сама старуха задрожала, увидев лицо Эдвина. Она узнала в нем знакомые черты! Чьи? С Джаспером они совсем непохожи. Значит, она знала еще каких-то членов их семьи… Только вот семьи-то уже у них нет. Они одни на свете – дядя и племянник…»

«Кто она и почему снова следит за Джаспером, и выслеживает-таки его, уже после убийства Эдвина? Не щадя последних грошей и своих надорванных легких, едет в Клойстергэм, расспрашивает, вынюхивает… Может, она обычная шантажистка, которая собирается воспользоваться полученными сведениями для получения денег? Зачем же тогда грозить Джасперу кулаком? Что дурного ей сделал канонический певчий, отношения с которым у нее всегда были на уровне ‘‘товар-деньги’’? Джаспер платил, выкуривал трубку и уходил – разве тут есть причина для ненависти? А она и какого-то зелья ему подмешивает, чтобы он разговорился в бреду, и выспрашивает, сделал ли он уже то, что сто раз проделывал в воображении… И когда узнает, что сделал, тут же начинает за ним следить…»

Она отложила карандаш в сторону – подальше от искушения. Каминг Уолтерс предполагал, что старуха – мать Джаспера. Лида не знала, что и думать. Конечно, могло быть так, что отец Джаспера когда-то соблазнил простолюдинку, а когда та родила, отнял у нее ребенка. Курение опиума – порок наследственный. Молодой человек из порядочной семьи ни за что ни про что в притон не зайдет – не пошел же туда Эдвин. Благопристойный образ жизни кажется Джону Джасперу невероятно скучным и пустым, его неудержимо тянет на дно… Не вышел ли он с этого самого лондонского дна? И вот старуха, опознав его у себя в притоне, хочет отомстить отцу через сына… Такова версия комментатора.

Но никакой родни у племянника и дяди нет. Лида перешерстила весь роман и убедилась, что об их семьях вообще сказано на удивление мало. Ей показалось, что это явно неспроста. Ну что, собственно говоря, о них известно? Что родители Эдвина умерли давным-давно. Сперва мать, потом и отец. Отец перед смертью обручил его с Розой, которая тоже потеряла мать и была совсем еще малюткой.

Об Эдвине Друде известно хотя бы это. А о Джоне Джаспере вообще ничего! Он воспитывал племянника, был ему вместо отца родного – все считали, что он самоотверженно посвятил себя воспитанию Эдвина. Судя по разным фамилиям, у них родство по материнской линии. Или их покойные матери были сестрами, или одна из матерей приходилась сестрой одному из отцов, а выйдя замуж, естественно сменила фамилию. Итак, женская линия родства налицо. Но может ли быть матерью одного из них такая одиозная фигура, как эта старуха? Разве возможно скрыть такую тайну?

Лида снова вспомнила сцену в начале романа, когда Джаспер заявляет, чтобы его не смели называть «дядей». Эдвина это очень удивляет, а Джаспер объясняет свое раздражение тем, что их разница в возрасте составляет всего шесть-семь лет. Сцена выглядит очень подозрительно и сразу настораживает. Здесь нажата какая-то клавиша, очень важная для общего звучания романа.

«А если Джаспер и Друд – сводные братья? И родство у них по отцу, а не по матери? Причем Эдвин – разумеется, законный сын мистера Друда (он носит его фамилию, он наследник). А Джаспер – побочный. Чтобы как-то его легализовать, ему придумали легенду… Могли выдать за младенца с таким именем, который внезапно умер. Подменили – и все. О боже, я сейчас сойду с ума! Что можно сделать, имея на руках так мало фактов!»

Лида встала и принялась за свое любимое занятие – прогулку по комнате. Взад-вперед, от окна к двери, от стены к стене. Вскоре она начала казаться себе огромной мухой, которая бьется между запертых зимних рам, ударяясь то об одно стекло, то о другое, не видя преграды, но не находя и выхода.

«Эту загадку не решить. То есть не решить безошибочно. Сам Шерлок Холмс ничего бы тут не решил – слишком мало фактов. Но мне нужно хотя бы предположить, что представляет собой эта старая ведьма, потому что Дик Дэчери будет за ней следить! Он уже пытается узнать ее лондонский адрес, он явно будет вести переговоры с ее конкурентом Джеком-китайцем, он узнал от самой старухи, что та встретила на кладбище Эдвина накануне его исчезновения, убедился, как она ненавидит Джона Джаспера – человека, имя которого только что узнала!»

«Значит, имя ей было неизвестно, да и нужно лишь для поисков. Имя не важно, важно лицо… Лицо – вот что ее притягивает в Джаспере, вот что напугало в Эдвине. Ну почему? Значит, она когда-то знала их родителей? Насколько близко?»

Наконец, остался только один вопрос. Лида уже не бегала по комнате – она лежала, вытянувшись на постели, прикрыв глаза ладонью. Лампу гасить не хотелось, а зажигать ночник – того меньше. Она боялась этого красного огонька, который однажды увлек ее на самое дно кошмара.

«Мать она Джону Джасперу или нет? Если да – то они с Эдвином сводные братья. Каин и Авель. Мать или нет?»

* * *

– Я схожу с ума, – заявила она лучшей подруге утром, в понедельник.

Обе девушки опоздали в институт, причем Лида – на минуту больше. Выйдя из метро, она то и дело прибавляла шаг, чтобы догнать мелькающее в толпе знакомое красное пальто. Встретившись, подруги остановились напротив ворот института. Им нужно было только перейти улицу, пересечь двор, подняться на второй этаж и извиниться перед преподавателем… Но как раз этого делать и не хотелось.

– Эстетика, – красноречиво вздохнула Света, глядя на ворота так, будто за ними скрывалась пыточная камера.

– Да уж, – поняла ее тоску Лида. – А я, как назло, не выспалась… Мне не выдержать, он меня убаюкает…

– Так, может, выпьем кофе?

Лида согласилась. Ей очень хотелось поделиться новостями… А также отсутствием новостей. Вчера она весь день провела дома, каждую минуту ожидая телефонного звонка, но аппарат ни разу не соизволил подать признаков жизни. Утром она еще не очень беспокоилась, хотя танцевать уже расхотелось. Время от полудня до сумерек тянулось куда мучительней. Вечером, когда окончательно стемнело, а телефон все еще молчал, Лида обнаружила, что вот уже около часа сидит за пишущей машинкой и думает о человеке, который не имеет никакого отношения к роману.

Чтобы поставить чайник, пришлось выйти на кухню и столкнуться с Верой Сергеевной. Та проявила своеобразную деликатность, не стучась к ней в дверь и не навязываясь с разговорами, но кухня была как-никак нейтральной территорией… И хозяйка немедленно высказала свое мнение об Алеше. Со вчерашнего дня оно значительно ухудшилось. Теперь женщина прямо кипела от негодования.

– По-моему, это бессовестно, – сказала она. На плите сегодня ничего не варилось, духовка была пуста и холодна, а Вера Сергеевна сидела за своим столиком, пила кофе и курила. – Что это за хамская манера – позвонить и передать, чтобы ты не волновалась? Придет, мол, голубчик! Жди!

– Наверное, он иначе не мог… – неохотно ответила Лида. – Алеша не сказал, когда вернется?

– Скоро! – Хозяйка презрительно фыркнула в чашку, вызвав там горькую черную бурю. – Я бы на твоем месте перестала его ждать. Такой парень тебя не стоит.

Все это Лида и рассказала подруге, в свою очередь потягивая кофе (с молоком и сахаром). Та сидела напротив, перекатывая по мокрой столешнице стакан пива и ловя его то в одну ладонь, то в другую – будто забивая голы. Равнодушно выслушав Лиду, она сделала только один вывод – что теперь можно забрать заявление из милиции.

– А то меня уже таскали туда. И Сережу бы потащили, но он поссорился с отцом и ушел из дома.

– Опять вы все перессорились? – без особого интереса заметила Лида. – Конечно, заявление я заберу, раз Алеша позвонил… Но мне как-то не по себе. Не нравится мне все это! Почему он не перезвонил? Почему не поговорил со мной, а передал через хозяйку?

– Тебе же было сказано – «особые обстоятельства», – ядовито ответила та. – Если ты его любишь, этого должно быть достаточно! Однако интересный характерец у твоего мужа! Кто бы мог подумать, что он такой… Сдержанный! Девять дней молчал!

Света вообще не выглядела расположенной к сердечным излияниям. То есть выглядела еще меньше расположенной, чем обычно, что означало – совсем никак. Она хмуро гоняла по столу полный бокал, до сих пор не сделав ни единого глотка. Уже это было подозрительно само по себе.

– Ты расстраиваешься из-за брата или из-за машины? – поинтересовалась Лида.

– Одно связано с другим, – туманно ответила та и уставилась на бокал, будто надеялась увидеть в нем будущее, как в хрустальном шаре.

Если Лида провела воскресенье, томясь от бездействия и ожидания, и устала от них больше, чем от самой тяжелой работы, то ее подруга тоже не могла похвалиться тем, что ей удалось отдохнуть. Родители с утра остались дома. Отец заявил, что с него хватит модных развлечений, и засел в кабинете с растрепанными дореволюционными журналами, к которым питал непонятную привязанность. Мать потихоньку возилась на кухне, готовя воскресный обед. Она нарочно затянула готовку, надеясь, что сын все-таки явится и сядет за стол вместе со всеми… Но Сергей не пришел, и обедали они втроем.

За обедом отец молчал, жевал как будто с отвращением и вряд ли заметил, что именно ел. Света тоже едва прикоснулась к индейке, хотя всегда ее любила. Мать открывала было рот, желая что-то сказать, но, видя мрачные лица, тут же опускала голову к тарелке. Такого тягостного воскресенья у них не было давно – и Света была рада поскорее выйти из-за стола.

Шарить по ящикам, когда родители оставались дома, было невозможно. Бумаги могли быть либо в кабинете, где засел отец, либо в гостиной, где с комфортом расположилась мать. Она листала журнал, изредка поглядывая в телевизор, и Света не решилась при ней перерывать ящики секретера.

Поскольку искать документы в квартире не представлялось возможным, девушка решила обыскать свои воспоминания. Причем на этот раз ей пришлось нелегко – ведь поспорить было не с кем, разве с самой собой. Она положила на стол большой лист бумаги и выписала на нем вопросы в порядке их важности.

1. Где наши свидетельства о рождении? Мы их видели, но никогда не держали в руках.

Ниже, не в силах удержаться от спора, она подписала свое же собственное возражение:

«Ну и что? Когда мы были сопляками, нам документов не доверяли, а потом мы получили паспорта и свидетельства вообще стали не нужны».

2. Почему они выбросили наши детские вещи? Другие родители их сохраняют на память.

«Захотели и выбросили. Места не было».

3. Почему никто не помнит обезьянку?

«Дети не запоминают лиц, а взрослые – игрушек. Все естественно. Каждому свое».

Следующий пункт был длиннее всех и стоил ей больших трудов. Света разозлилась, прочитав то, что удалось вывести путем размышлений.

4. Мама когда-то ходила в музыкальную школу, но бросила. Она говорит, что бросила в начальных классах. А отец когда-то сказал, что мама охладела к музыке после замужества. Это никак не удастся связать. Если он имел в виду, что она бросила играть – тогда все понятно. Дети помешали. Но она призналась, что никогда хорошо не играла. Она интересуется музыкой, как всякий обычный человек – понемногу. Например, любит мюзиклы.

5. Сергей уверен, что бывал в том дворе и в том доме, он узнал женщину, которая открыла ему дверь.

«Не верю!»

Когда она написала последнюю строчку, ей в голову пришла крамольная мысль. Эта идея и встревожила Свету, и возбудила ее. «Ведь я могу спросить у него адрес и попросту проверить, повторится ли то же самое со мной! Мы двойняшки, у нас было одно детство на двоих, одни воспоминания. Обезьянку-то я вспомнила железно! Значит, если он узнал ту женщину, в самом деле узнал, а не выдумал, то и я должна ее узнать. Может, сходить туда?»

У нее возникло столько же «за», сколько и «против». Многое отвращало ее от этой авантюры, и прежде всего то, что, как ей показалось в милиции, их с братом считали причастными к пропаже Алеши. Если она тоже явится к его жене… «Но я ведь ее лучшая подруга! Все естественно! Это он подставился, когда туда ходил, а я в безопасности! Мы с Лидкой постоянно видимся!»

До восьми часов она успела так измучиться, что говорила с братом вяло, без энтузиазма. Сообщила, что свидетельств найти не удалось, рассказала о том, что удалось узнать насчет музыки. Сергей выслушал и остался очень недоволен.

– Мы должны поискать как следует, – заявил он. – А если не удастся найти документы в доме, нужно пойти в районный ЗАГС, где нас регистрировали, и взять копии. Так мы все узнаем.

– Это тебе тоже Наташа посоветовала?

– Ее мать.

– Несчастная у нее мать, – бросила Света, вспомнив худую, забитую женщину с несчастными глазами и вечно напряженным выражением лица. Она воспитывала дочь одна, работала в обычной школе учительницей русского языка… Ей можно было посочувствовать, но не помочь. Наташа азартно катилась в пропасть, раз и навсегда плюнув на предлагаемую ей скучную, «нормальную» жизнь.

– Да, несчастная, – тихо согласился Сергей. – Что же нам делать? Ты не можешь завтра прогулять занятия? Сходили бы в ЗАГС…

– Я даже не знаю, где он.

– Узнаем. Не в лесу живем.

– Ну ладно, – сдалась она. – Сходим после занятий. Пропустить еще день я не могу – у меня и так сплошные прогулы… Боюсь, будут неприятности. Если накопится куча прогулов, могут отчислить…

– Тогда я пойду сам, – заявил он. – Скажи, они еще ни о чем не подозревают? Ты была осторожна?

– Конечно. Представляешь, какой был бы позор, если бы они поняли, к чему я клоню… Папа так удивился, когда я спросила про обезьянку… Почему бы нам не бросить эту затею? Я уверена, что все кончится пустяками!

– А я уверен, что это будут не пустяки, – упрямо возразил брат. – Все, что мы узнали, слишком подозрительно.

– Все, что ты узнал! – подчеркнула она. – Помнишь, как сказано у Толстого? Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему… У нас свои скелеты в шкафу, но это еще не значит, что наша мама – не наша.

– Я бы с тобой согласился, если бы не узнал ту женщину. Все можно объяснить, кроме этого.

– Дай ее адрес, – потребовала Света. – Я тоже хочу на нее взглянуть.

Она не рассчитывала на сопротивление и была крайне поражена, когда брат неожиданно уперся. Он наотрез отказал в ее просьбе, мотивируя это тем, что уже достаточно напугал «маму» и если туда заявится еще и Света, будет только хуже. Сперва нужно все хорошенько разузнать и идти к ней с доказательствами на руках. То есть со свидетельствами о рождении, если не с признаниями отца.

– Ты просто боишься, что я разоблачу твой дикий бред, – презрительно фыркнула Света. У нее стало куда легче на душе. Она просила адрес, но вместе с тем боялась его заполучить. Потому что после этого могло произойти все, что угодно… В том числе и то, что ей придется признать правоту брата. – Ты держишься за навязчивую идею и никому ее не отдаешь. Типичное поведение сумасшедшего. Может, там и вовсе не было никакой женщины!

– Нет, была!

– Увижу – поверю.

– Спроси у своей подруги, как выглядит ее хозяйка. Ну, спроси!

Неожиданно девушка улыбнулась. Она решила слегка поиздеваться над братом и небрежно протянула:

– Слушай, как мне это в голову не пришло! На черта мне просить адрес, если я просто могу навязаться в гости к Лидке! Ты еще позвонишь?

Он бросил трубку. Света поняла, что перегнула палку, так бесцеремонно покусившись на его тайну, на его мечту… «Он хочет, чтобы я в это верила, но не проверяла… Он хочет, чтобы его бред стал моим. Потому что боится, что если кто-то взглянет на эту женщину трезвым взглядом, то сразу разоблачит обман. Самообман, вернее. И с чем он после этого останется?»

В тот вечер брат не перезвонил, и она не переставала об этом думать – все с большей тревогой. Пыталась набрать номер Наташи, но телефон, отключенный за неуплату, так и не ответил.

– Светка, ты здесь? – тревожно окликнула ее подруга. – Что с тобой? Да не расстраивайся так, все наладится!

Та опомнилась и как будто впервые обнаружив перед собой стакан, сделала несколько жадных глотков, лихорадочно облизывая губы от пены.

– У меня столько неприятностей, что все в голове перепуталось, – призналась она уже куда доверительней. – Никогда еще такого не было.

– Да, у меня тоже. И роман зашел в тупик…

– Ты все еще пишешь?

– А куда деваться? Раз взяла аванс…

Лида не стала говорить чересчур практичной подруге, что уже по большей части пишет не из-за взятого аванса и не потому, что рассчитывает сделать какие-то покупки к Новому году. Ее искренне трогали и волновали все тайны, оставшиеся нераскрытыми полтора столетия назад… И к тому же они помогали ей меньше думать о собственных неприятностях.

– С чем у тебя не заладилось? – поинтересовалась Света.

Она всерьез принялась за пиво и немного повеселела. Или это просто показалось Лиде, которая с увлечением рассказала, что никак не может определиться насчет того, кем именно окажется хозяйка притона.

– Кто-то считает, что она мать Джаспера. А я все сомневаюсь… Может быть, она просто шантажистка, которая думает легко заработать денег на его тайне… Как по-твоему?

– Может и так, – осторожно подтвердила та. – Есть еще предположения?

– Есть. По крайней мере, у меня. Она может быть еще в каком-то родстве с Джаспером… В более дальнем. Например, она родственница его матери, но вышла не за того человека, постепенно опустилась на дно, стала пить, а потом и до наркотиков дошло…

– Могло случиться и такое. Ну а еще? – подбадривала ее подруга.

– А еще то, что она все-таки его мать. Я все время упираюсь в эту стену.

Света посмотрела на нее как-то странно – будто подружка сморозила глупость, причем непристойную. А потом вдруг начала улыбаться – все ярче и шире. Девушка, ничего не понимая, ответила смущенной улыбкой.

– Советую ставить на то, что она его мать, – сказала наконец Света. – Диккенс любил этот прием.

– А вдруг Джаспер просто соблазнил ее дочку? Знаешь, на оригинальной обложке изображена девушка-простолюдинка, которая читает объявление о пропаже Эдвина Друда. Эта девушка и может быть дочкой старухи. Передаст ей новость, и та возьмется за Джаспера всерьез.

– Банально. И это у Диккенса уже было, – та отмахнулась пустым бокалом. – И сдается мне, что старуха ничего не знала о том, что неизвестного Нэда зовут Эдвином Друдом. Я ошибаюсь?

– Ты права, но…

– Тогда ни одно объявление о пропаже, хоть на лоб ей его прилепи, не скажет старухе о том, что пропал тот самый Нэд, которым бредил Джаспер.

Лида была потрясена тем, как хорошо ее подруга помнит роман, о котором совсем недавно отозвалась так пренебрежительно.

– Тогда кто эта девушка? – поинтересовалась она.

– Ее дочь, – отрубила Света. – Сестра Джаспера. Возможно – его сестра-близнец!

Потрясенная Лида откинулась на спинку стула. Такая безумная версия даже ей в голову не приходила. Она несколько раз собиралась с мыслями, чтобы возразить, но так ничего и не сказала.

А Света, чрезвычайно довольная собой, посмеивалась и жестикулировала сигаретой, будто подчеркивала каждое свое слово огненной чертой:

– Представь, какая будет интересная развязка! Джаспера в детстве оторвали от материнской груди. Дали другое имя, положение в обществе, усыновили… А девчонка была никому не нужна – с девчонками в Англии вообще не церемонились, как и с младшими сыновьями. Все это были не наследники, не продолжатели фамилии. И бедные брат с сестрой воспитывались порознь… И вот старуха ищет Джаспера, чтобы обеспечить через него дочери такое же положение и содержание, как у него.

– Интересно, – выговорила наконец ее подружка. – Но… В твоей версии все притянуто за уши. Где это сказано, что была еще и дочь? Я должна исходить из того, что все персонажи уже на сцене!

– А в этой жизни вообще все притянуто за уши, – с непонятным раздражением ответила та. – Порой такие персонажи являются…

И, неожиданно сменив тему, она заговорила о предстоящих в скором времени зачетах. Этой осенью Света окончательно запустила учебу, у нее не было и половины всех необходимых конспектов. Разумеется, Лида должна была ей помочь – на правах лучшей подруги. Лида никак не могла понять, почему эти права действовали, только если их предъявляла Света, и совершенно не имели силы, когда что-то требовалось ей самой.

– Ну ладно, завтра я принесу конспекты, – с сомнением проговорила она, сдавшись на уговоры или, судя по тону, скорее на приказы. – Только не потеряй, как было в прошлом году!

– Но я же их нашла!

– После сессии, – напомнила Лида. – В каком-то баре.

– Ладно-ладно, не потеряю. Сделаю ксерокс и верну. Можно будет забрать их прямо сегодня? Тогда получишь их обратно уже завтра.

– Но как же…

– Да просто, – оборвала та. – Поедем к тебе после занятий, и ты передашь мне тетради. Если твоя хозяйка такая неприветливая, могу даже в квартиру не заходить.

Света решила осуществить свой вчерашний план и лично убедиться в том, насколько достоверны россказни о дежавю и женщине с сиреневыми глазами. Тем более что убить вечер после занятий было совершенно не на что. Она очень сомневалась, что после вчерашней ссоры по телефону брат явится за ней после занятий. «С ЗАГСом он справится и в одиночку, – решила она. – Чтобы все узнать, достаточно одного свидетельства о рождении. Они же у нас одинаковые – отличаются только имена».

Лида только плечами пожала. Она опасалась, что скромным стоянием на лестничной площадке дело не ограничится. Ее подруга удивительно ловко проникала, куда хотела, а в том, что ей сегодня хотелось в гости, девушка даже не сомневалась. Но что было делать?

Они отсидели все лекции, обменяли книги в библиотеке и, наконец, вышли на свежий воздух. Все утро, весь день шел снег, и Лида невольно улыбнулась, увидев, какими светлыми и праздничными стали институтский дворик и Тверской бульвар за ним. Света тоже оглядывала двор, но без восхищения. Она как будто искала кого-то глазами и, не найдя, потянула Лиду к воротам:

– Давай скорее, у меня времени нет.

«Может, она и не задержится, – понадеялась девушка, когда они ехали в метро. – Совсем не хочется, чтобы Светка проторчала у меня допоздна…»

Войдя во двор, Света огляделась – одновременно напряженно и недовольно. Бросила косой взгляд на помойку, потом задрала голову, рассматривая окна.

– На каком ты этаже? – спросила она.

– На третьем. Разве брат тебе не сказал? – не выдержала Лида.

Та красноречиво на нее взглянула и вошла в подъезд. Лида поднималась первой, Света следовала за ней, чуть поотстав, оглядывая облупленные стены и треснутые стекла, как нечто поразительное, никогда прежде невиданное и требующее большого внимания. Лида даже удивилась:

– Неужели все так плохо?

– Нет, просто интересно… Это твоя квартира? У тебя есть ключи?

Лида вместо ответа отперла дверь. Никто не вышел ей навстречу, из кухни не слышалось ни шипения масла на сковороде, ни звука льющейся воды.

– Моя комната – там, – показала она Свете, которая нерешительно топталась у порога. – Ну иди же. Ты ведь не собираешься, в самом деле, стоять на лестнице? Пока я еще все найду…

Света держалась как-то испуганно и робко, совсем не похоже на свою всегдашнюю манеру. Она торопливо пересекла коридор и, едва дождавшись, когда Лида откроет свою комнату, шмыгнула туда первой.

Та не переставала удивляться. Ей показалось, что подруга чем-то напугана, но чего тут было бояться? Света по-прежнему напряженно оглядела стены, мебель, даже себя в зеркале на дверце шкафа… Осторожно присела на застланную постель.

– Тут очень хорошо, – тихо сказала она. – А твоей хозяйки нет?

– Кажется, нет. Впрочем, она вообще не шумная. Напьется, лежит у себя в комнате и читает. Тем более, вчера мы немножко поссорились из-за Алеши… – Лида подошла к письменному столу и принялась выдвигать ящики, отыскивая нужные тетради. – То есть не поссорились, а так… Не сошлись во мнениях.

– Как ее зовут, ты говорила?

– Вера Сергеевна. Только я тебе этого не говорила. А фамилия, – припомнила Лида, – Штосс. Интересно, да?

– Она немка, – как-то машинально уточнила Света.

– Скорее всего, да. Ты бы ее видела! Очень привлекательная женщина… Прямо как из старого американского кино.

– А глаза какие? – задала Света совсем уж неожиданный вопрос.

Лида удивленно на нее взглянула, но, когда поняла, что та спрашивает серьезно, добросовестно постаралась припомнить.

– Очень интересные, – ответила она после паузы, продолжая переворачивать ящики вверх дном. – Даже трудно описать цвет. Сперва мне казалось, что они серо-голубые, но сейчас думается, что оттенок другой. Необычный такой, лиловый.

– Лиловый или сиреневый?

– Ну, я не вижу особой разницы. По-моему, сиреневый – это выгоревший лиловый. А почему ты спрашиваешь? – все больше недоумевала Лида, выбрасывая на стол одну разбухшую тетрадь за другой.

– Да так, – уклончиво ответила та и тут же высказала пожелание осмотреть квартиру.

Лида согласилась:

– Если есть желание – посмотри. Только к ней не стучись, ладно? На всякий случай… Ее комната – первая по коридору, сразу от входа.

Света сделала успокаивающий жест и тихонько вышла. Через некоторое время Лида собрала все конспекты и слегка призадумалась, прислушиваясь к прежней, глухой тишине. Правда, думала она не о поведении Светы (та всегда была любопытна), а об Алеше. «Если он не позвонит сегодня, – с обидой подумала она, – может больше не звонить вообще. Что это такое? Все, кому я об этом рассказываю, чуть мне в лицо не смеются. Дескать, откопала сокровище, то ли еще будет… В самом деле, что он обо мне думает? Что у меня нервы стальные и мне на все плевать? Может, Вера Сергеевна права и это ему плевать на меня?»

Она сложила тетради в стопку и вышла в коридор. Лида сразу увидела подругу – та стояла перед запертой дверью. Зимний вечерний свет, падающий из кухни, слабо освещал ее со спины, тогда как лицо оставалось в тени. Но не лицо испугало Лиду – она насторожилась потому, что уж в очень странной позе стояла подруга. Казалось, что та постучала в дверь и теперь ждала, что ее вот-вот впустят. Света повернула голову слегка набок и к чему-то прислушивалась.

– Комната заперта, – негромко сообщила Лида.

Та вздрогнула и кивнула:

– Вижу. А почему?

– Хозяйка сказала, что заперла комнату давным-давно. Она хранит в ней всякие ненужные вещи.

– Разве у нее нет кладовки? Я заметила тут что-то похожее, – она указала в другой конец коридора.

Лида кивнула:

– Кладовка-то есть, но, наверное, ненужных вещей оказалось слишком много. Или ей просто лень убираться…

Она протянула тетради:

– Можешь не слишком торопиться, но к пятнице все-таки верни.

Та посмотрела на тетради так, как будто начисто забыла об их существовании, потом все-таки взяла и уложила в сумку.

– Я пошла, – как-то автоматически сказала Света. – А ее точно нет? Жалко.

«Еще пара лет в таком духе, и она окончательно сопьется. – Лида заперла за визитершей дверь. – Хотя сегодня она как раз почти не пила. Стакан пива не в счет».

Разгадка тайны часто зависит лишь от того, хотят ли ее знать.

Глава 17

Когда девушка проходила через арку, ей почудилось какое-то движение у стены. Она взглянула налево и различила темную фигуру. Прибавив шагу, торопливо вышла на улицу и только там, оказавшись на свету, оглянулась еще раз…

– Опять ты здесь! – раздраженно воскликнула она. – Сказано – не ходи сюда, это опасно!

– Сама-то зачем явилась? – возразил Сергей, игнорируя ее гнев. Он и сам был рассержен. В эту секунду брат и сестра, отличавшиеся только приблизительным сходством, были удивительно похожи. Их лица кривила одна и та же гримаса.

– Мне можно, я ее подруга. А ты ее враг, – бросила девушка, расстегивая сумку и раздраженно отодвигая тетради в сторону.

Света проклинала себя за то, что не попросила взаймы чего-нибудь полегче, тем более что конспекты были ей не так уж нужны. Наконец она нашарила изрядно помятую пачку сигарет, закурила, отвернувшись от ветра, и тяжело вздохнула.

– Теперь уж все равно, если разобраться. Ее муженек нашелся, значит, дело так или иначе закроют.

– Не может быть!

Она удивленно взглянула на брата.

– Как это – не может быть! Ты рассчитывал, что Алеша умер?

– Где же он был столько времени?

– Это его личное дело. Сигарету? – Она поняла его жадный взгляд и протянула пачку. – Что – опять без денег?

– Да. Когда живешь в одной квартире с наркоманкой, иначе и не бывает. Она их просто украла сегодня утром. Вытащила из кармана, пока я спал, и смылась в неизвестном направлении. Мне даже на метро пришлось одалживать у ее мамы.

Света пожала плечами и медленно двинулась по улице. Потом, вдруг передумав, свернула в другую сторону. Ей не хотелось идти вдоль сквера, она опасалась, что Лида выглянет из окна и заметит ее… Да еще в таком обществе, что сразу заподозрит неладное. Брат следовал за ней, держась чуть сзади. Его присутствие выдавал только дым сигареты, время от времени летящий в сторону Светы.

– Куда это ты собралась? – полюбопытствовал брат. – Метро не там.

– А я и не туда, – лаконично ответила девушка, слегка прибавив шагу.

– Тогда куда?

– К реке, топиться.

– Река тоже в другой стороне. Могу показать, если приспичило. Только не советую топиться – уж очень грязно.

Она обернулась – так резко, что создала в потоке прохожих небольшой водоворот. На них стали обращать внимание – одного взгляда было достаточно, чтобы понять – молодые люди поссорились. Сергей, оглядевшись, подхватил Свету за руку и втащил ее в какой-то магазин на углу, да так проворно, что она не успела воспротивиться. Да и не смогла бы – он применил свой фирменный захват запястья.

– Убирайся! – Она с трудом вырвала у него руку. – Больше ты не будешь наставлять мне синяки!

– Посмотрим, – все так же зло и загадочно пообещал брат. – Ты была в квартире? Видела Ее?

Слово «ее» он произнес именно так – с заглавной буквы, будто речь шла об особе королевской крови.

– Здесь воняет, – вместо ответа сказала сестра. – Меня сейчас стошнит.

Источник этого запаха они определили, как только отвлеклись друг от друга. Двойняшки с размаху попали в зоомагазин и теперь стояли как раз возле вольера с кроликами. Света умилилась, не переставая, однако, морщиться.

– Какие милые, – залепетала она, разглядывая крохотных ленивых зверьков. – И какие маленькие ушки, гляди… – И, мгновенно переменив тон на взрослый, холодный, подвела итог: – Но вонь ужасная.

– Ты там была или нет?

– И почему у нас никогда в жизни не было домашних животных? – продолжала она размышлять вслух, переходя от кроликов к белым крысам. – Ах, вот этот крыс совсем голубого цвета! Смотри, что написано: «Сема, 6 месяцев, очень умный!» С восклицательным знаком, значит, и в самом деле умный. Купим Сему, а?

– Ты нарочно меня заводишь? – поинтересовался брат, не проникнувшись ни цветом, ни умом гениального Семы. – Ты ее видела?

– Нет. – Света стояла к нему спиной, продолжая изучать живой товар. – А вот морские свинки, говорят, тупые.

– Ты на что намекаешь? – неожиданно обиделся брат.

– Да ни на что. Хозяйки не было дома. Видишь, как серьезно я отнеслась к твоим выдумкам? Даже решила проверить.

– Никто тебя об этом не просил.

Он наконец встал с ней рядом и тоже стал рассматривать животных, которые сверху донизу населяли застекленную витрину. Внизу, в тесной клетке, похожей на птичью, маялся еж. Он то и дело задирал голову – насколько это позволяло полное отсутствие шеи, и трогал влажным носом прутья клетки. Его явно раздражал запах потенциальной добычи – своры белых мышей, устроивших дикий шабаш у него над головой, в стеклянном террариуме. Повыше располагались более дорогие и, соответственно, солидные крысы с аристократически крючковатыми носами и пристальными взглядами старых дев. Некоторые прикладывали к стеклу узкие и розовые, морщинистые ладошки, жеманно приветствуя покупателей. За ними шли морские свинки, красивые и равнодушные ко всему на свете. «Вон та рыжая похожа на маму», – мелькнула у девушки крамольная мысль. Но сходство было таким несомненным, что его заметил и брат. Они вместе смотрели на пушистую рыжую свинку, которая меланхолично жевала кусок морковки и явно обдумывала свой процесс пищеварения – ничего больше.

– Ты не узнала ни двор, ни лестницу, ни саму квартиру? – тихо спросил Сергей. Если бы кто-то взглянул на них, то решил бы, что молодая пара всерьез задумалась о приобретении морской свинки – они так и сверлили ее взглядами.

– Нет. Ничего я не узнала, и никакого дежавю у меня не возникло, – твердо ответила Света. – И не понимаю, почему с тобой все это произошло.

– Ты не врешь?

– Я бы поклялась, но ты мне все равно не поверишь.

– Когда я клянусь, ты мне тоже никогда не веришь.

– Верю. Первые пять минут, – поправила его сестра.

– А я тебе и пяти минут подряд не верю…

Они слегка потеснились, чтобы открыть обзор ребенку, который рвался посмотреть на ежа.

– Как же быть? Я-то все вспомнил.

– Не знаю. Правда, не знаю, что тебе сказать. – Света расстегнула пальто. Спертый воздух, наполненный испарениями грызунов, уже не раздражал ее, как в первую минуту, но в магазине было невыносимо душно. – Если быть честной, то и у меня был один странный момент, уже в самой квартире… Но это больше похоже на мысль, чем на воспоминание.

Он вцепился в ее локоть:

– Что это было?

– Там есть одна комната, в конце коридора, – сообщила Света. – Она заперта, дверь вся в пыли, и похоже на то, что ее давно не отпирали. Правда, возле замка были какие-то отпечатки пальцев, как будто кто-то его ощупывал недавно… Лида сказала, что хозяйка хранит там ненужные вещи. Это что-то вроде склада…

– Ну-ну?

– И понимаешь, когда я остановилась перед этой дверью… Я ведь все хотела осмотреть как следует – вдруг, черт возьми, ты прав, и я вспомню эту квартиру… – Она заговорила сбивчиво, путаясь в словах и волнуясь. – Но меня ничто нигде не остановило, только эта дверь. Я вдруг подумала, что стены в той комнате – розовые.

– Подумала или вспомнила?

– Подумала, – настаивала Света. – Я не вспомнила эту комнату. Я понятия не имею, большая она или нет, сколько там окон…

– Одно, если она в конце коридора, – сообщил брат. – От Лиды до угла – одно окно.

– Ну пусть будет одно, – раздраженно согласилась она. – Я только подумала, что если у Лиды обои персиковые, то здесь, наверное, розовые… Не знаю, почему мне в голову пришел этот цвет.

– Если там склад ненужных вещей…

– Он был устроен очень давно, – прибавила сестра.

– Тогда стены в ней остались такими, какими были много лет назад?

– Ну, вероятно.

Им пришлось отойти от стеклянной витрины – новая группа детей прорывалась посмотреть на крыс. Маленькая девочка умоляла мать, которая в это время покупала консервы для кошки:

– Мама, купи мне крысу!

– Перестань, – отвечала та. – Крысы у нас и так есть, деваться некуда.

– Ну купи хоть мышь! – в отчаянии упрашивала та. В ее голосе слышалась такая сила желания и страдания, что брат с сестрой невольно заулыбались. Теперь они стояли перед огромным аквариумом, в котором, будто маскарадные танцоры, метались и кружились тропические рыбки. Одна из них – желто-лиловая, с серебряными выпуклыми глазами, остановилась у стекла и как будто рассматривала двойняшек, медленно приоткрывая жабры и пошевеливая кружевными плавниками.

– А если они окажутся розовыми? – с нажимом произнес брат. – Если ты убедишься, что вспомнила правильно?

– Это будет совпадение, – упрямо ответила она.

– Это будет невероятное совпадение, – уточнил он. – И оно тебя ни в чем не убедит?

– Но мы же не знаем наверняка, розовые они или нет!

– Можем узнать.

Света иронично заметила, что брат, вероятно, разработал какой-то потрясающий план, как проникнуть в ту комнату.

– Тебе понадобится отмычка, потому что дверь заперта, – сообщила она. – Или ты запасешься топором? Хозяйка наверняка будет против. И зачем я тебе это сказала? Теперь ты окончательно сойдешь с ума.

– Или вылечусь, – возразил он, по-прежнему наблюдая за рыбой, которая продолжала за ними следить. Ее глаза, лишенные всякого выражения, казались двумя шариками ртути, слепо переливающимися за стеклом. – И что она так на нас уставилась, эта вобла?

– Прикидывает, кого первым съесть, – предположила Света.

Рыба настолько понравилась двойняшкам, что они даже приценились к ней. Однако это невероятное создание стоило так дорого, что парочка ушла из магазина ни с чем.

– И куда ты теперь? – спросила Света. – Опять к Наташке? Слушай, мы не договаривались, что я буду тебя содержать. Вот… Триста рублей. Больше не дам. Если хочешь жить нормально – возвращайся.

– Я не могу, – хмуро сказал он.

– А я советую тебе вернуться. Отец ни слова не скажет, клянусь!

– Ты же слышала, что я думаю о твоих клятвах. – Он взял деньги и сунул их во внутренний карман куртки. – Но жить там и в самом деле сложно… Так я голый останусь – Наташка вполне способна продать мои вещи вместе с сумкой.

– И что ты будешь делать? Кстати, в ЗАГСе был?

Сергей признался, что еще не был. Он сказал, что весь день слонялся вокруг этого загадочного дома, надеясь перехватить сестру, когда та туда отправится. Но каким-то образом упустил ее – наверное, когда грелся в магазине.

– Там так вкусно пахло хлебом, что я чуть не рехнулся. – Он похлопал по нагрудному карману, где лежали деньги. – Сегодня поужинаю с ее матерью. Та, бедная, тоже недоедает. И чем все это кончится?

– Скорее бы твоя Наташка отбросила коньки, – безжалостно заявила Света. – От таких, как она, одни неприятности.

– Прекрати, – окончательно расстроился брат. – Она и так на подходе, никуда не денется. Так вот, в ЗАГС я пойду завтра, если ты сегодня не отыщещь наши документы.

Она махнула рукой:

– И не надейся. Родители дома, не могу же я рыться у них на глазах. А как же насчет розовой комнаты? Есть идеи, как туда заглянуть без взлома? Через замочную скважину ничего не увидишь. Она не сквозная.

– Одна идея есть, – сказал он наконец. – Нужно как следует подумать, но… Думаю, это сработает.

– Что-то рискованное?

Он успокоил ее заверениями, что лично им ничто угрожать не будет. Они даже в квартиру не войдут, а стены все-таки рассмотрят.

– Как ты это сделаешь?

Сергей криво улыбнулся и сказал, что, для того чтобы все получилось, нужно только два условия.

– Первое от меня не зависит, ну а второе я возьму на себя, – загадочно пообещал он. – Может, не будем тянуть? Осуществим все сегодня?

– Я бы с радостью. А как?

– Приходи на угол, к скверу. Скажем… – Он зачем-то поднял глаза к хмурому небу. – Ну, часов в одиннадцать будет как раз. Хотя лучше бы еще позже.

– Почему лучше? – встревожилась девушка. – Что ты придумал?

– Увидишь. Ты меня достала этими розовыми стенами. Я-то их не помню, хоть режь, и хочу увидеть!

* * *

Вера Сергеевна вернулась через час после ухода Светы. Лида была очень рада, что те разминулись. Ей почему-то не хотелось, чтобы язвительная подруга расстреливала хозяйку своими цепкими, пронзительными взглядами. «И зачем я ляпнула, что она пьет? Нашла, кому говорить… Света и сама иногда выпивает, что из этого? Но до чего же странно она себя вела!»

В дверь постучались, и Лида поспешила открыть. Вера Сергеевна слегка разрумянилась от прогулки по морозцу и выглядела оживленной.

– Устала? – спросила она. – Поужинаем вместе?

– Я, к сожалению, работаю, – уклончиво ответила Лида. Она опасалась, что за ужином снова будет затронута неприятная тема – поведение Алеши, его пренебрежение, его странный звонок, почти обидный…

Но возражения не принимались. Вера Сергеевна сказала, что у Лиды уйдет куда больше времени на то, чтобы приготовить ужин и съесть, чем на то, чтобы просто его съесть.

– Заходи минут через сорок. Все будет готово, я только сделаю салат.

Опасения Лиды не подтвердились. Они и впрямь поужинали мирно, как прежде. Лида удивлялась тому, что уже могла употреблять слово «прежде». У нее возникло ощущение, что они давным-давно знакомы.

Хозяйка расспрашивала ее об учебе, интересовалась программой, даже спросила, не может ли она принести из институтской библиотеки какие-нибудь интересные романы. Лида заулыбалась:

– Попробую. А что вы хотите почитать?

– Да все равно, – отмахнулась та. – Неси такие, чтобы невозможно было оторваться. Главное – убить время. Знаешь, – продолжила она после паузы, вызванной тем, что пришлось разрезать курицу, – в последние дни я как-то странно себя чувствую.

– М-м? – Лида подняла глаза от тарелки и торопливо проглотила кусок. – Вам нехорошо?

– Физически – как обычно, – задумчиво призналась та. – Ну, печень покалывает, иногда поджелудочную, иногда… Да что я тебе про свои болячки!

Лида сочувственно положила вилку:

– Вы совсем не обращаетесь к врачам?

– Совсем. Когда мне становится невмоготу, я просто меньше пью, и все как-то обходится. А в последние дни почти бросила…

Она взглянула на полупустую бутылку коньяка, которая присутствовала у них за столом в качестве третьего лица. Лида воспринимала эту бутылку как нечто одушевленное – так часто и выразительно поглядывала на нее хозяйка. Но нужно было признать, что она и впрямь налила себе только одну рюмку с тех пор, как сели обедать.

– Понимаешь, у меня всегда была ясная голова, – продолжала жаловаться та. – Если я чересчур напивалась, то просто засыпала. Мне никогда ничего не мерещилось, а тут вдруг…

«Этим и должно было кончиться, – подумала Лида, тоскливо поглядывая на свою тарелку. Она все еще была голодна, но продолжать ужин после таких признаний было как-то неловко. – Удивительно, как это не случилось раньше…»

– Вы что-то видите? – очень осторожно спросила девушка.

– Да, – страшным шепотом призналась хозяйка. – Один раз – в прошлое воскресенье, в окне… А второй – два дня назад, в субботу… На лестнице.

– В прошлое воскресенье… – прошептала Лида, не сводя глаз с ее испуганного, бледного лица. – Это тогда, когда вы…

– Перед тем как я это сделала, – торопливо уточнила та. – Это было так, будто явился призрак-обвинитель.

– Из-за него вы и разобрали кладовку? – догадалась Лида. Она понимала, что потакать этой безумной идее по меньшей мере опасно, но ничего не могла с собой поделать. Вера Сергеевна рассказывала о призраке так убедительно, что Лиде на миг показалось, что она сама в него верит.

– Из-за него? Да, наверное… Мне тогда подумалось, что это старое барахло притянуло его… Ну, так собака идет на запах мяса, хотя и не видит его через сумку. И чем скорее я выброшу всю эту ерунду, тем лучше.

Она умоляюще посмотрела на бутылку, потянулась было к ней, но тут же опустила руку на стол. Пальцы ударились о столешницу и бессильно обмякли. Было видно, что женщине стоит огромных трудов остановить свою руку на полпути к привычному средству успокоения.

– Это был бред, я сама понимаю, – проговорила она, с усилием отводя взгляд от бутылки и останавливая его на Лиде. – Но что мне было делать, если он выглядел так реально? Я же видела его, вот как вижу тебя. – Ее голос сорвался, она приложила руку к горлу и заговорила еще тише: – А в субботу увидела опять… Он позвонил в дверь, а когда я открыла, просто посмотрел на меня и ушел.

Девушку передернуло. Ей снова вспомнился черный шелковый пояс, который загадочным образом попал к ней в комнату. Это случилось как раз в ту ночь, когда ей снились такие жуткие кошмары, незадолго до того, как Вера Сергеевна нашла своему поясу такое страшное применение… «А вдруг у нее началась белая горячка?» Лида вдруг ощутила свой позвоночник – вдоль него будто пробежалась тонкая ледяная игла, пересчитав все позвонки. «Сперва она хотела задушить меня?! Может, ей примерещился на моей постели тот самый призрак-обвинитель, с которым нужно покончить… А когда слегка опомнилась, решила покончить с собой… И это все еще в разгаре, хотя она и впрямь пьет намного меньше».

– Он вам ничего не сказал? – Ее голос прозвучал сдавленно и жалко, но хозяйка этого не заметила. Казалось, она была рада уже тому, что ее согласились выслушать.

– Ничего. Он посмотрел на меня и бросился вниз по лестнице.

– То есть сбежал?

– Да. Я слышала, как он мчится по ступенькам… Как дрожат перила… Бросилась на кухню и успела заметить, как он вбегает в арку.

– И оба раза он выглядел одинаково? И в воскресенье и тогда?

– Совершенно одинаково, – кивнула хозяйка. – Только в первый раз курил, а во второй нет.

«Призрак – и курит», – удивилась Лида.

– И как же он выглядел?

– Как молодой парень… Совсем молодой парень, – шепотом поведала ей хозяйка. – У него были темные волосы, он довольно высокий… И такой пристальный взгляд и еще… Шрам!

Она черкнула длинным ногтем по левой щеке – будто нарисовала летящую чайку. Лида отшатнулась. На щеке у Веры Сергеевны тут же проступило подобие белого шрама, но резкий росчерк постепенно наливался розовым. В пылу она слишком сильно расцарапала щеку.

– Вы говорите, что видели его на улице в прошлое воскресенье, – пробормотала Лида. Она чувствовала одновременно облегчение и страх. – Видели его из окна? Он стоял в сквере и смотрел на наши окна?

Теперь оцепенела хозяйка. Она уставилась на свою жиличку безумным взглядом.

– Ты тоже его видела!

– Да, потому что это был не призрак, а мой знакомый. Он случайно встретил меня на улице и немного со мной прошелся, проводил… Вы должны помнить, когда увидели его внизу – в это время я как раз вернулась домой.

Та усиленно закивала – будто забила подбородком несколько гвоздей:

– Да-да! В то самое время! Значит, он был настоящий? И в субботу тоже?

– А вот в субботу не знаю, – помрачнела Лида и тут же поправилась: – То есть, конечно, это был обычный человек. Но вот зачем он приходил – не понимаю. Дело в том, что я не слишком-то с ним дружу. А он навязывается, никак не может оставить меня в покое…

Кивки продолжались – Лида даже испугалась, что хозяйку заклинило. Тем более что ее взгляд не сделался более ясным.

– И номера квартиры я ему не давала. Наверное, высчитал по окну – он ведь тоже увидел меня… – Лида вздохнула и снова взялась за еду. – Так что успокойтесь, пожалуйста. Я сразу не поверила, что вам являлся дух.

«Да? – язвительно спросил некий голос, очень похожий на голос ее лучшей подруги. – А пояс в твоей комнате, у самого изголовья постели? Его тоже подкинул дух или ты признаешь реалистическое объяснение?» «А вот возьму и спрошу», – безмолвно отвечала Лида этому неприятному голосу. «Ни за что не спросишь, – ехидничал голосок. – Ты – трусиха. Ну выяснишь, что она приходила ночью и смотрела на тебя. А может, даже узнаешь, что хозяйка хотела тебя прикончить… Или просто стояла и смотрела, как ты спишь, что само по себе неприятно. И что дальше? Куда ты денешься? У тебе нет денег, чтобы снять другую комнату, а за эту уплачено вперед из гонорара за ненаписанный роман… А те деньги, на которые ты сейчас живешь, ты заняла у этой самой полусумасшедшей дамы. И мужа твоего сейчас рядом нет!»

Лида неожиданно положила вилку и встала.

– Что-то аппетита нет, – виновато сказала она. – Вы извините, но я лучше пойду поработаю.

– Иди-иди, – рассеянно ответила та. – Значит, это был твой друг?

И тут же схватила бутылку. Лида с еле слышным вздохом прикрыла за собой дверь.

Она и впрямь пыталась писать, но роман никак не шел ей на ум. Она думала то об Алеше и его странном поведении, то о Сергее, который вел себя не менее загадочно. «Что он выследил меня – это неудивительно… Но вот что посмел явиться прямо сюда… Впрочем, он не посмел. Увидел Веру Сергеевну и сбежал. Призрак-обвинитель, или как там она сказала? Хорошо бы. Я бы предпочла любого призрака, чем этого парня».

Она вспомнила нынешнее посещение подруги, и теперь оно осветилось для нее несколько иначе. «Света хотя и говорит, чтобы я держалась подальше от ее драгоценного брата, но, может, думает иначе? Зачем она так сюда рвалась? Прямо-таки вломилась! И не столько интересовалась конспектами, сколько квартирой. Ходила везде, вынюхивала, высматривала… Зачем ей все это? Может, братец попросил узнать, как я живу? Больше не пущу ее на порог!»

Девушка сердито уселась за машинку и подровняла стопу исписанных листков слева от себя, стопку чистых – справа. «Ну и пусть интригуют, – подумала она. – Ни он, ни она ничего от меня не добьются».

* * *

Стемнело несколько часов назад, и если бы Света не пользовалась полной свободой, ей было бы затруднительно уйти из дома в такое время. Но все обошлось – она известила мать, что заскочит «в одно место» и вернется около часу ночи. Та, глядя в телевизор, сделала благословляющий жест. К отцу девушка даже не постучалась. Сегодня вечером он был особенно не в духе. Дочь уже знала, что его обращение в милицию пока существует только в проекте, и очень опасалась, что не сегодня завтра оно станет реальностью. Девушка понимала, почему отец тянет время. «Ему будет стыдно, если окажется, что он поднял тревогу по пустякам, а Сергей залег у какой-то девчонки. Парню-то двадцать три! Папу друзья засмеют…»

Она прибыла в назначенное место за несколько минут до одиннадцати. Сперва ей показалось, что на углу возле сквера никого нет, но потом различила тень, отделившуюся от рекламного щита. Вглядевшись, она махнула рукой. Брат подошел, раскуривая на ходу сигарету. Руки и губы у него дрожали, он выглядел озябшим и усталым.

– Ты здесь давно? – спросила она.

– Полчаса. Свет горит у Лиды и в соседней комнате. У хозяйки.

Она отметила про себя, что на этот раз он не назвал ту женщину «мамой». «Засомневался, – поняла сестра. – Вдруг стены окажутся не розовыми. Хотя это еще ничего не доказывало бы. Со времени нашего детства их могли переклеить, перекрасить… И точно так же мы ничего не докажем, если стены все-таки будут розового цвета. Бред, но, несмотря на это, мы оба здесь, а ведь по крайней мере один из нас нормален».

– Та запертая комната – угловая, – она указала на темное окно. – Каким образом ты собрался рассмотреть стены? Я не вижу даже, есть ли там занавески!

– О занавесках я не подумал, – искренне расстроился он. – Надеюсь, их не будет…

– А если будут?

– Тогда мы с тобой… – Он прибавил сильное выражение и снова поднял глаза, пристально разглядывая фасад. – Но я все-таки надеюсь, что их нет.

Девушка только пожала плечами. Она заметила в руках у брата свернутый пакет. Судя по тому, как он его держал – довольно тяжелый. Она не успела спросить, что там, как Сергей уже достал оттуда камень солидных размеров – как раз по его руке.

– Ты собираешься…

– Разбить это окно. – Он зашевелил озябшими губами, что-то подсчитывая про себя. – Если отойти на середину сквера, должно получиться…

– Смотри, не попади к Лиде! – предупредила Света. Она начинала понимать его замысел, но он ей не очень нравился. – Или вообще к соседям. Иначе мы с тобой запросто попадем в ментовку на пятнадцать суток… Смотри – рядом дорога, там светло!

– Нас не увидят, – успокоил ее брат и, больше ничего не прибавив, размахнулся и швырнул камень.

Раздался звонкий короткий треск – и больше ничего, кроме сухого удара о замерзший асфальт. Внизу, на втором этаже, загорелось окно, в нем мелькнул силуэт. Брат с сестрой замерли в тени сквера, напряженно вглядываясь в окна. На третьем этаже никто не встревожился.

– Ты попал в стену, – прошептала Света. – Ты замерз, у тебя руки дрожат… Ничего не выйдет.

– Правильно. Кидай лучше ты, – он протянул ей другой камень из пакета.

– Ты рехнулся? Я все окна переколочу! – отступила она еще дальше.

– Тогда не критикуй меня. Кидаю!

Камень улетел за угол и, видимо, вполне благополучно приземлился где-то на мостовой. Во всяком случае, из-за угла не явились ни раненые прохожие, ни подбитые машины. Брат с сестрой перевели дух. Света постепенно распалялась – в ней просыпался спортивный азарт.

– Ты думаешь, что, если разобьешь окно, они побегут туда и включат свет, чтобы посмотреть, что случилось?

– Именно.

– А если там нет лампочки? Иногда хозяйки, особенно старушки, экономят на электричестве.

– Я же говорил, что первое условие от меня не зависит. Надеюсь, там есть лампочка, потому что хозяйка еще не старушка.

– А второе условие? – напомнила сестра.

– Второе – попасть в окно. Кидаю!

Они ничего не увидели и не поняли – только ледяной шорох и звон осыпающихся на землю осколков поведал, что какое-то окно все-таки было разбито. На втором этаже высунулись в форточку и несмело поинтересовались: «Что тут вообще происходит?» Брат с сестрой, естественно, не удовлетворили этого законного любопытства. Они наблюдали за другими окнами, где в эту минуту тоже происходило некоторое движение. Во втором от угла окне отдернулась штора, за ней на секунду мелькнул женский силуэт с длинными локонами, вгляделся, приложив руку к глазам, и пропал.

– Лидка, – прокомментировала Света. – Ну, если нам не повезет… Ты уже присмотрел, куда будем смываться?

Брат не отвечал. Он ждал, неотступно глядя на угловое темное окно, и вдруг схватил сестру за руку, да так больно, что та вскрикнула, забыв о конспирации:

– Рехнулся?!

– Свет!

В угловой комнате и впрямь зажегся тусклый, какой-то пыльный свет. Что было тому виной – слабая лампочка или давно немытое окно – неизвестно, но впечатление было такое, будто луч падает из коридора, а не с потолка. Света, не отрываясь, смотрела на окно.

Она забыла о цепкой хватке брата, забыла о том, что в любую минуту перед ними могут возникнуть возмущенные соседи, а то и вызванный ими патруль…

– Розовые стены, – сказала она.

– Смотри-смотри… – прошептал он, убирая руку и указывая на окно. – Вон они…

У окна стояли две женщины. Одну из них Света тут же узнала. Другая была выше и куда полнее. Она рассматривала разлетевшееся стекло, зябко стягивая на груди одежду, и что-то говорила Лиде. Голос звучал неясно, лица было не разглядеть. Женщина с усилием открыла створку (сквер огласился пронзительным визгом рассохшегося дерева, на асфальт упало еще несколько кусков стекла). Женщина высунулась наружу.

– Она смотрит прямо на нас, – прошептала Света. Какое-то непонятное оцепенение сводило ей руки и ноги. Сейчас она не смогла бы не то что убежать – двинуться с места. Никогда и никого она не боялась так, как боялась сейчас этой темной фигуры в окне, которая старалась ее разглядеть.

– Стой спокойно, – прошептал брат. – Она же нас не видит! Здесь фонарь не горит, я его кокнул полчаса назад.

Женщина ничего не увидела и вдобавок явно замерзла. Она раздраженно закрыла окно, бросила несколько слов Лиде. Обе повернулись и исчезли в глубине комнаты. Свет через секунду погас.

Брат с сестрой, не сговариваясь, быстрым шагом двинулись прочь. Они сделали передышку только у перекрестка, убедившись, что никто за ними не гонится. Света все еще озиралась, но постепенно приходила в себя. Освещенная улица придала ей уверенности, проезжавшие мимо машины не имели никакого отношения к тому ужасу, который она испытала, глядя на освещенное окно розовой комнаты и на женщину в этом окне.

– Ты ее видела?

– Да. Но я не хочу этого обсуждать.

– Почему? Ты ее узнала?

– Я впервые ее вижу, – упрямо повторила Света. – А вот стены были розовые, не отрицаю. Пойми, я не могу бросаться на первое попавшееся доказательство, оно может оказаться ложным!

– Но пока все оказывалось правдой! – возразил брат. – Ты просто ее не рассмотрела как следует!

– Может быть, – согласилась девушка, дуя в озябшие ладони. Перчатки и шарф она второпях забыла и теперь очень остро ощущала, что время подходит к полуночи, от реки дует ледяной сырой ветер, и кажется, ближайшие дни ей предстоит валяться в постели.

– Ты не поедешь домой? – робко спросила она. – Прошу тебя…

– Не сегодня. Может быть, завтра, когда узнаю насчет наших документов.

– А у тебя получится?

– Почему бы нет? Скажу, что нужно свидетельство, а я его потерял. Пусть дадут копию.

– Но, может быть, придется ждать…

– Тогда мне понадобятся деньги. С деньгами ждать не придется. Ну?

Он требовательно протянул руку, и Света, отчаянно ругая себя за слабоволие, вытащила кошелек. Принимая деньги, брат слегка усмехнулся:

– У меня такое ощущение, что ты делаешь на меня ставки, чтобы самой не участвовать в забеге. Зачем ты мне платишь, если ничего не хочешь знать?

Она возмущенно мотнула головой:

– Я даю тебе деньги, чтобы ты не пропал окончательно. По мне, лучше бы ты их пропил…

Сергей коротко и сухо поцеловал ее в щеку. Губы у него были ледяными и обветренными.

* * *

Звон разбитого стекла донесся до Лиды так ясно, что ей показалось, будто разбили ее собственное окно. Она вскочила и отдернула штору. Стекло было цело, и тогда ей в голову пришла ужасная догадка – а если этот звук как-то связан с Верой Сергеевной? «Сперва пыталась повеситься, а теперь выбросилась из окна?»

Ее опасения не подтвердились – едва выскочив в коридор, она столкнулась с встревоженной хозяйкой. Женщина торопливо завязывала пояс халата и, судя по заспанному (или просто опухшему лицу), только что поднялась с постели.

– Что происходит? – спросила она.

– Это не у меня…

– И не у меня. Ты слышала? Будто окно разбили?

Они прислушались, но в квартире было тихо. Лида предположила, что окно могли разбить соседи внизу или наверху, но Вера Сергеевна все-таки не успокоилась.

– По вечерам здесь столько хулиганья, – сказала она. – Но окон до сих пор не били. Кажется, это там…

Женщина взглянула на запертую дверь и заметно помрачнела. Лида подошла к двери и приложила ладонь к замочной скважине:

– Дует.

– Сейчас принесу ключи, – коротко ответила та.

Туго подался непослушный замок, вспыхнула пыльная лампочка под потолком. Комната успела совершенно выстудиться за несколько минут, и Лида зябко запахнула на груди ворот фланелевой рубашки. Окно и впрямь было разбито, но девушку это почти не заинтересовало. Она жадно разглядывала все, что находилось в комнате, которая до сих пор являлась для нее самой большой загадкой этой квартиры.

«Кукла! – Это было первым, что бросилось ей в глаза. – Вот куда ее унесли!»

Кукла, уцелевшая после разгрома чулана, восседала на невероятно пыльном пианино. Все пианино имеют необычайные способности притягивать пыль, но это могло бы стать рекордсменом. Его крышка была откинута, будто на нем только что играли, но клавиши опровергали эту догадку. Они больше не были ни черными, ни белыми – они стали одинаково бурыми от мохнатой слежавшейся пыли.

Девушка успела разглядеть какие-то коробки, мешки, бок телевизора, выступавший из-под разодранного старого покрывала… Загадочные решетчатые стенки, которые прежде были частью какой-то мебели, а теперь годились разве что для садовой ограды. Плотно скатанный, длинный сверток, пугающе похожий на запеленутую мумию, хотя внутри, скорее всего, находился ковер.

Хозяйка бросила на нее недовольный взгляд – ей явно не нравилось, что Лида глазеет на ее имущество. Она сделала шаг к окну и вдруг остановилась:

– Почему они кинули камень? Что они имеют против меня?

– Кто – они?

– Те, кто это сделал. Давай выглянем вместе? Мне что-то не по себе.

Она подошла к окну, и Лиде ничего не оставалось, как последовать за ней, хотя она замерзала все больше. Женщины попытались что-нибудь разглядеть внизу, но ничего так и не увидели. Вера Сергеевна отметила только, что фонарь, всегда горевший в начале сквера, возле афишной тумбы, теперь погас.

– Придется звать стекольщика, – сказала она, плотнее прикрывая раму. – Я ненавижу пускать в дом посторонних… Ладно, нам нужно согреться.

Чайник уже закипал, и Лида успела отогреть руки у огня, но девушку все еще пробирал холод. Возможно, тому виной были щели между дверью и косяком третьей комнаты, откуда стылый воздух проникал в коридор и в кухню. Но было еще что-то. Каждый раз, вспоминая резкий звук осыпавшегося стекла, Лида содрогалась. Вера Сергеевна тоже чувствовала себя неуютно. Она расхаживала по кухне с незажженной сигаретой в руке и время от времени недоуменно на нее посматривала – будто удивлялась, что это за предмет и в чем состоит его предназначение. Наконец она остановилась.

– Очень странно, – сказала женщина. – Сколько я тут живу, но никогда еще мне не били окон.

– Это случайность.

– Не знаю. Мне показалось, что я кого-то вижу внизу, посреди сквера, но было так темно… Какая-то тень была темнее других теней.

– Но я не видела ничего, – возразила Лида. Она хотела было добавить, что зрение у нее великолепное, но вовремя спохватилась – Вера Сергеевна могла воспринять эти слова, как обидный намек на свой возраст.

– Ты просто не всматривалась, – отрезала та. – А я уверена, что видела кого-то.

– Вы не узнали этого человека?

– Думаю, – последовал поразительный ответ, – что это был твой муж.

Лида была так ошеломлена, что схватилась за ручку вскипевшего чайника голой рукой, совершенно забыв о полотенце. Вскрикнула, прижав горячие пальцы к щеке, прикусила губу. Хозяйка от этого вскрика как будто проснулась, снова взглянула на сигарету и наконец закурила.

– Почему вы думаете, что Алеша швырнул камень в ваше окно? – воскликнула Лида.

– Чтобы привлечь твое внимание.

– Но это глупо! Он мог позвонить!

– Он мог позвонить и в любой из тех девяти дней, пока ты его ждала, но не сделал этого. После своего глупого звонка в субботу он мог позвонить еще много раз и не позвонил, – напомнила та. – Это был он.

– Но почему он швырнул камень не в мое окно?!

Женщина неожиданно засмеялась. Взяв полотенце и аккуратно сняв чайник с огня, она ответила, что у Алеши, по всей вероятности, еще остались нежные чувства к брошенной жене.

– Он переживал, как бы ты не замерзла, – сказала она. – Как романтично! Честно говоря, я ожидала, что камень будет завернут в какую-то записку, но ее не было.

Она кивнула на камень, лежавший на столе в качестве улики.

– Вы меня пугаете, – дрожащим голосом ответила Лида. – Нет, я уже не хочу пить чай! Вы хотите сказать, что Алеша предпочитает швыряться камнями, чем звонить?

– Именно. – Та достала из шкафчика свою огромную чашку, расписанную рыбками. – И это весьма странно. Так или иначе, он все-таки дает о себе знать.

– Моя подруга говорит, что я должна забрать заявление из милиции, потому что Алеша позвонил, – после паузы сказала девушка. – Как вы считаете – я должна это сделать? После того, что случилось сегодня?

– А ты сама как думаешь?

– Не знаю. Все это как-то… Подозрительно.

– Загадочно, ты хочешь сказать, – поправила ее Вера Сергеевна. – Таинственно.

И неожиданно расхохоталась, держа в руках полную чашку. Чай выплеснулся на пол, но она не заметила этого:

– Я вижу, в твоей жизни еще больше тайн, чем в моей!

Девушка молча заперлась у себя в комнате – на сей раз на щеколду и на ключ.

Тот, кто подсматривает, часто узнает неправду.

Глава 18

Лида долго искала человека, который согласился бы ею заняться. Она обращалась то к одному, то к другому и наконец после упорных просьб и бесконечных расспросов была отведена в нужный кабинет, где сидел молодой и с виду очень занятой парень.

– Что у вас? – спросил он, мельком взглянув на нее. Впрочем, после более подробного осмотра парень проявил к посетительнице некоторый интерес. – По поводу какого заявления, говорите?

– Неделю назад я подала заявление о пропаже человека… – Лида села, так и не дождавшись приглашения. – Но не вам…

– А кому? – Тот заиграл карандашом, рассматривая девушку с какой-то непонятной иронией.

Лида решила держаться холодно и деловито. Она изложила суть своего заявления и сказала, что теперь хочет забрать его обратно.

– То есть отозвать, – поправил ее парень.

– Да.

– Нашли мужа или он сам нашелся?

– Почти. Он позвонил.

– И нечего было пороть горячку! – внезапно рассердился тот. – Только от работы отвлекаете!

Лида ничего не сказала. Она провела очень неприятные полчаса, подписывая какие-то бумаги и выслушивая двусмысленные речи, где комплименты перемежались с хамством. Выйдя на свежий воздух, она не знала, что делать – смеяться или плакать. Было обидно, что ее заявление восприняли как каприз истеричной дурочки, и в то же время приятно сознавать, что отношения с законом окончены. Представители правопорядка всю жизнь наводили на нее страх, хотя столкнулась она с ними только теперь.

Идти было некуда – такое с ней тоже случилось впервые за последние годы. В институте шел «семинарский» день, а те немногие факультативы, которые все-таки назначали переводчикам, были отменены из-за повального гриппа у преподавателей. Возвращаться домой не хотелось.

Вера Сергеевна с утра была не в духе – она звонила в домоуправление и требовала прислать стекольщика, а там отвечали, что такого мастера у них сейчас нет – пусть поищет частника. Взбешенная хозяйка поинтересовалась у Лиды, выходящей из ванной, как они представляют себе этот поиск? Нужно встать на углу и хватать мужиков подходящего вида, спрашивая каждого, не стекольщик ли он? Лида посоветовала ей обратиться с этим вопросом в первый попавшийся хозяйственный магазин, где режут стекло. Там, где режут, наверняка найдется тот, кто вставляет отрезанное в надлежащее место. Вера Сергеевна прониклась к девушке уважением и немедленно собралась на выход. Правда, она все-таки продолжала нервничать, и Лида понимала почему. Ей очень не хотелось, чтобы кто-то рассматривал сокровища, запертые в комнате, – вчера девушка испытала это на себе.

Прежде, когда выпадали свободные дни, они с Алешей шли в кино, в театр или просто гуляли по городу – без денег, без цели. Шли наугад, сворачивая в загадочные кривые переулки, блуждали, нарочно ни у кого не спрашивая дорогу, потому что сами не знали, куда им хочется выйти. В таких пеших походах они иной раз открывали довольно странные места, которые, казалось бы, давно должны были исчезнуть с лица Москвы. Где-нибудь в конце безымянного тупика – крохотный висячий садик, больше похожий на корзинку с цветущей сиренью. Покосившийся деревянный домишко, щедро украшенный резьбой, со ставнями и ситцевыми занавесками, из-за которых виднелась герань – вылитая декорация к пьесе Островского. Или где-нибудь посреди тенистого, безлюдного двора обнаруживалась голубятня, похожая на древнюю шарманку, откуда вместо музыки доносилось курлыканье холеных сытых птиц.

Но все это было в центре, а в районе, где сейчас жила Лида, подобных уголков даже искать не стоило. Здесь можно было встретить только мощную «сталинскую» архитектуру – здания, похожие на боевые укрепления, торты и плотины, о которых Алеша как-то сказал, что придумать подобное мог только человек с эстетическим вкусом царя Ирода. Гулять между этими сооружениями не хотелось – мимо них хотелось только спешить.

Лида достала из сумки фотографии мужа – их вернули после того, как она написала отказ от заявления. Пересмотрела. На одной, снятой крупным планом, Алеша улыбался так светло и открыто, что девушка взглянула на него с упреком. Эта улыбка в сложившихся обстоятельствах показалась ей неуместной. «Ему многое придется объяснить, когда вернется, – подумала она, запихивая конверт обратно в сумку. – Что это за обстоятельства такие? Если бы я сама взяла трубку, он бы не отделался парой слов… Дернул меня черт как раз тогда поехать в общагу!»

Внезапно ей показалось, что подул ледяной ветер. Девушка застыла, так и не вынув руки из сумки, остановившись у бровки тротуара, будто собираясь кинуться в поток машин. Перехода в этом месте не было, и она поймала на себе внимательный взгляд одного водителя, проезжавшего мимо. В этом взгляде ясно читалось заключение: «Дура или самоубийца!» Она торопливо сделала шаг назад.

«Если бы я сама взяла трубку… Прошло два дня, а он не перезвонил. И не верю я, что этот камень бросил Алеша. Нет. Тут что-то… не то. И очень даже не то. Безумие, что я об этом сейчас подумала, но из головы не выходит… Если бы мистером Дэчери была Елена – мог ли Джаспер узнать ее по голосу? Нет, потому что слышал его слишком давно и слишком мало… Нет? У него абсолютный слух, он бы запомнил. А какой слух у моей хозяйки?!»

Она обнаружила рядом таксофон, выудила со дна кошелька жетончики и набрала номер Веры Сергеевны. Та ответила немедленно.

– Это я, – сказала девушка. – Хотела вас кое о чем спросить.

– Ты насчет стекольщика? Он будет через два часа, в обеденный перерыв.

– Нет. Насчет того звонка, в субботу.

Вера Сергеевна удивилась:

– А что спрашивать? Я тебе все передала.

– Скажите, он вам представился?

– Алеша-то?

– Да. Он сказал, что его зовут Алеша?

– Н-нет, – после паузы ответила хозяйка. Из ее голоса исчезла привычная ироничная уверенность. – Но разве это важно? Он спросил тебя.

– По имени?

– Ну конечно, как же еще!

– А вас он называл по имени-отчеству?

Хозяйка окончательно переполошилась.

– Я не помню, детка! Ведь с тех пор прошло два дня! А в чем дело?

Лида перевела дыхание и с трудом задала последний вопрос – тот, что возник у нее, когда она увидела на снимке искреннюю, ничего не скрывающую улыбку мужа:

– Вы узнали бы его голос по телефону?

Последовала томительная пауза. Вера Сергеевна собиралась с мыслями, один раз Лида расслышала какой-то сдавленный звук – будто та собиралась что-то сказать, но тут же прикусила язык. Наконец хозяйка сказала:

– Детка, я не знаю. Я, в общем, не так уж часто с ним говорила… Просто не успела. Да еще телефон искажает голоса… А ты сомневаешься, что это он звонил?!

– Уж и не знаю. Я только что забрала заявление из милиции. Они чуть не смеялись надо мной – понятно, муж загулял, а жена подняла панику… – Лида говорила отчаянным, хриплым шепотом. – А теперь думаю, что зря поторопилась. Не мог он ТАК позвонить. Не мог не перезвонить после этого! Он же знает, что я волнуюсь!

– Милая, но… – Хозяйка уже и сама была в панике. – Мне кажется, я бы узнала его голос! Мне кажется, это был он!

– Но все же не уверены!

– Пока ты не спросила об этом, я не сомневалась… – возразила Вера Сергеевна. – Позвонил молодой парень, спросил тебя по имени, а когда я сказала, что тебя нет, сказал – так, мол, и так… Повесил трубку… Мы говорили именно о том, что он пропал, так кто же это мог быть?

– Тот, кто выдал себя за него.

– Зачем?!

– Чтобы я забрала заявление. Чтобы его больше не искали. – У Лиды занималось дыхание, и она с трудом выталкивала из себя слова. – Тот, кто это сделал, просто не знал, как вас зовут. А представляться не стал, чтобы убедиться, что вы и сами примете его за Алешу. Вы же могли его разоблачить…

– Езжай домой! – приказала та. Хозяйка явно собралась с духом. – Поговорим об этом в спокойной обстановке.

– Не будет никакой спокойной обстановки, – выдохнула Лида. – Я должна что-то решить.

– Где ты?!

Девушка повесила трубку. Если это и вышло грубо, то ей было уже не до вежливости.

«Вернуться и снова подать заявление? – От этой мысли ее бросило в жар. – Как они посмотрят на меня на этот раз? Боже мой! Что я наделала! Своими руками все загубила! Думала, что поправляю ошибку, а вместо этого совершила ее! Нельзя было придавать значения этому звонку! То есть ему нужно было придать совсем другое значение!»

Она вышла из-под пластикового навеса таксофона и сделала несколько шагов. Тут же остановилась: «Куда я иду? Куда вообще нужно идти? Домой? Незачем. В милицию? Они не станут меня выслушивать во второй раз. Наверняка не станут! И что они, собственно говоря, сделали за эту неделю? Только поговорили со Светой! Не появлялись ни в институте, ни в общаге – иначе сокурсники Алеши знали бы об этом первыми. Почему они ничего не сделали? Чего ждали? Искали его по больницам и моргам? Я даже об этом не спросила… Не успела…»

У девушки был такой потерянный, замороженный вид, что на нее начали поглядывать – кто с сочувствием, кто с интересом. Какая-то женщина, миновав ее, оглянулась даже два раза подряд. Лида заметила это и медленно двинулась к подземному переходу.

«Значит… Мне не на кого рассчитывать, только на себя. А что могу сделать я одна? Ничего… В общаге я уже была, телефоны его приятелей остались у него в записной книжке… Да и не было у него в последнее время никаких приятелей! На работе ничего не знают. Но самое худшее, что ко всем этим людям не стоило бы даже обращаться, будь он… Жив. Будь он жив, он бы сто раз дал о себе знать!»

У нее слегка кружилась голова. Лида спустилась по ступеням, прихватывая железный поручень голыми пальцами. Перчатки она несла в другой руке, совершенно о них позабыв. Внизу, у киоска с лотереей, девушке снова пришлось остановиться. Она чувствовала, что колени ослабли и воздуха как будто не хватает. Лида заставила себя дышать размеренней, глубже, и через несколько минут это помогло. В ушах перестало шуметь – а минуту назад она слышала такой шорох и гул, будто в батареи большого дома пустили воду. Тело вдруг представилось ей гигантским многоквартирным домом, пронизанным трубами-сосудами, по которым с шумом шла кровь. Это было так жутко, что на мгновение ей почудилось, что иначе уже никогда не будет, этот шум не исчезнет, она всегда будет слышать, как идет по венам кровь. Но сейчас ее тело снова стало привычным и обычным – послушным и бесшумным. Лида обнаружила перчатки, все еще зажатые в руке, и надела их.

«Если он жив и не звонит – значит, на то есть причина. Нет, не особые обстоятельства, как сказал тот парень по телефону, а настоящая причина. Я буду думать, что он жив. Хочу так думать».

Совсем некстати вспомнился разговор со Светой в тот день, когда та преподнесла ей подарок на новоселье – розовые стаканчики. Пять штук, шестой разбился… «Она спросила, почему я уверена, что Эдвин жив, а я сказала – потому, что он пропал в Рождество, а Рождество не означает смерть. Алеша исчез в Хеллоуин… Господи, о чем я думаю?!»

Она растерянно оглянулась, будто просыпаясь.

«Что же я действительно могу сделать? Что я знаю? Опять Света и Сергей! Опять они. Только они действительно видели его в ту последнюю ночь. Дальше – одни догадки, точнее, никаких догадок. Был звонок. Был камень в окно. Звонок и камень связаны, но как? Кто все это сделал? Вера Сергеевна говорит, что звонил какой-то парень… Молодой парень – иначе она бы не приняла его голос за голос Алеши. Этому парню было важно создать впечатление, что Алеша жив, чтобы я забрала свое заявление назад. Стоп. Кто вообще знал, что я подала заявление?»

Снова брат и сестра – ей не пришлось долго искать ответ. О заявлении узнала Света, немедленно вслед за тем Сергей ушел из дома. Подруга сказала ей, что он поссорился с родителями, но причина могла быть другой. «Он мог спрятаться, чтобы его не удалось найти и допросить, как допросили сестру. Вера Сергеевна была третьей, кто знал о заявлении, а больше я никому ничего не говорила!»

Из киоска доносился жизнерадостный голос, записанный на пленку. Голос ласково вещал о суперлотерее, которая будет разыграна немедленно, не отходя от прилавка. До сих пор Лида его просто не слышала. Девушка нашарила в карман две монеты по пять рублей, купила билетик и стерла защитное покрытие.

– Купите еще, – предложила продавщица, увидев результат – три серых кружка. – Сегодня много выигрывают.

– Что? – удивилась Лида. В этот момент она совсем не думала о возможном выигрыше – просто автоматически послушалась ласкового приказа, который звучал прямо у нее под ухом. Она бросила билет и попросила продать жетон для телефона.

– Это в следующем киоске, – ответила продавщица таким оскорбленным тоном, будто ее попросили о чем-то непристойном.

Лида окончательно очнулась. Подземный переход наконец обрел привычные очертания и приметы, красочные пятна и звуки распались и снова сложились – лоток с выпечкой, лоток с книгами, театральная касса… Запасшись жетонами, она отыскала таксофон и набрала знакомый номер. Сжав кулак так, что кожаная перчатка заскрипела, Лида помолилась, чтобы подруга была еще дома.

Голос у Светы был сдавленный и хриплый.

– Что у тебя там? – просипела она в трубку. – Опять какое-то несчастье?

– На этот раз нет, – ответила Лида, стараясь говорить как можно беззаботней. – А с тобой-то что? Простудилась?

– Есть немножко. – В трубке раздался утробный звук и тяжкий вздох: – Насморк замучил. Я еще не пересняла твои конспекты, так что…

– Да не торопись. Успеешь до пятницы, – успокоила ее подружка. – Послушай, я все забывала дать тебе свой телефон. Запиши номер.

– А? Давай, – торопливо согласилась та. – Сейчас… Давно пора…

Когда номер был записан, Лида вежливо поинтересовалась, не вернулся ли еще Сергей.

– Шляется где-то, паскуда, – эмоционально ответила та. – А твое сокровище?

– По-прежнему. Знаешь… – То, что она собиралась сказать, должно было прозвучать как можно естественнее, чтобы не возникло никаких вопросов, никаких подозрений. Но для этого нужно было обладать хотя бы малой толикой актерства, а Лида считала, что этим даром она обделена начисто. И все-таки, после секундной заминки, решилась. – Я только что забрала заявление из милиции, – сообщила она.

Света то ли всхлипнула, то ли потихоньку чихнула. «Скорее, чихнула, – решила Лида. – С чего бы ей плакать?»

– Молодец, – вконец севшим голосом похвалила ее подруга. – Кому оно нужно, если парень в порядке… Когда вернется, устроишь ему выволочку домашними средствами, и все.

– Не уверена, что устрою.

– Не справишься – зови меня.

– Да не в этом дело… – колебалась Лида. – Понимаешь, у меня возникают сомнения, стоит ли вообще продолжать… Наши отношения.

Когда-то она видела по телевизору выступление индийского факира. Тот, заглотив змею, постепенно вытаскивал ее обратно из глотки. Змея шла то совсем легко, как по маслу, то неожиданно туго, подаваясь рывками. Так и эту фразу пришлось вытягивать из себя по одному слову.

– Ага… – протянула Света. – Вот оно как… – Ее голос был начисто лишен эмоций. – То есть ты решила его выгнать, если явится?

– Примерно так. Я как-то не представляю, что после его выходки у нас все будет по-прежнему. А иначе я не хочу. Да и не смогу, наверное.

– Ты абсолютно права! – отчеканила Света. Даже голос стал звучать яснее. – Нельзя позволять мужикам садиться на шею!

«Уж кому это и знать, как не тебе!»

– А то они всякую совесть потеряют! – все больше распалялась та. – И Алеша не исключение!

«Говори-говори. Это хорошо, что ты так завелась. Значит, поверила».

– И что же ты будешь делать?

Вопрос был задан. Следовало дать заранее приготовленный ответ… Вытащить из себя еще одну змею, возможно, ядовитую. Лида делано вздохнула, надеясь, что телефон преобразит этот вздох в искреннее выражение печали и смущения.

– Не знаю, что делать. Наверное, буду встречаться с кем-то еще.

– А с кем?

«Ну, вперед!»

– Послушай, – наивно и в то же время смущенно попросила она. – Ты можешь дать мой телефон брату?

Пауза была такой долгой, что Лиде пришлось дослать в автомат еще один жетон, чтобы разговор внезапно не прервался. Наконец снова возник голос Светы. Сказать, что та была потрясена, значило сильно преуменьшить факты. Подруга едва могла говорить от изумления.

– Сереге?! Ты что – рехнулась? После того, что у вас было?!

– А что у нас было? – весело возразила Лида. – Три с половиной года назад я засветила ему стаканом за слишком ласковое обращение. А недавно виделись пару раз… Причем не скажу, что это были самые неприятные минуты в моей жизни. С ним, по крайней мере, можно о чем-то поговорить.

– Да уж, – после паузы ответила та. – Твой Алеша в этом отношении полный дундук.

Лида едва не взорвалась – как та могла судить о ее муже, с которым почти не общалась?! Она с трудом смолчала, в то время как Света продолжала удивляться. В ее голосе сквозила ирония, под ней пряталось нечто, похожее на злорадство… Но изумления было все-таки больше всего.

– Я сбита с толку, – призналась она. – Мне всегда казалось, что уж тебя-то я понимаю, как вдруг ты выкидываешь такой номер!

«То есть я одноклеточное создание, у которого больше волос, чем мозгов. Давай-давай».

– Ты и впрямь решила с ним встречаться?

– Ничего я пока не решила. Что ты сразу впадаешь в крайности! Я просто… Мне иногда очень одиноко, и нужно с кем-то пообщаться… Не с подругой, а с парнем…

Последняя фраза прозвучала довольно нескладно и фальшиво, но вряд ли Света это заметила. Издав еще несколько удивленных восклицаний, смысл которых можно было передать одним емким выражением «Ух ты!», Света пообещала дать брату телефон. Как только будет такая возможность, разумеется.

– Он звонит мне время от времени. Сегодня обязательно должен объявиться. – В ее голосе вдруг послышались озабоченные нотки: – Только вот не знаю когда. Приходится все время сидеть на телефоне.

– Если позвонит, скажи, что я буду дома в десять вечера, – сказала Лида. – Идет? Позже я могу лечь спать, а раньше десяти могу и не вернуться. В десять, ладно? Чтобы я точно знала.

– В десять так в десять. Однако, как тебя зацепило!

Лида повесила трубку. «Может, я и ошибаюсь, – сказала она себе. – Но что я еще могу сделать? По крайней мере, сегодня я узнаю одну вещь. Одну – точно».

* * *

Света и в самом деле была больна. Что было тому виной – вчерашняя вечерняя прогулка или давно притаившаяся простуда, – она не знала. Понимала лишь, что, если Сергей снова потребует, чтобы она вышла из дома и помогла в расследовании, она вряд ли сможет это сделать. Девушка глотала аспирин вперемешку с антибиотиками, полоскала горло (чего никогда прежде не делала, даже при самой жестокой простуде), выпила целый чайник липового цвета (приготовленный всполошившейся матерью) – все безрезультатно.

– Где ты так простудилась? – Мать то и дело заглядывала к ней в комнату, подходила к постели, трогала лоб холодной нежной рукой.

Когда Света чувствовала эти прикосновения, она неожиданно ощущала себя совсем маленькой, жалкой, и ей отчаянно хотелось плакать. Мать даже собралась вызвать врача – девушка с трудом ее от этого отговорила.

– Померь хотя бы температуру, – умоляла та, протягивая дочери градусник. – Не упирайся, я хочу знать, сколько у тебя… Судя по виду – немало!

И Света, вообще не терпевшая возиться с собственным здоровьем, покорно сунула градусник под мышку. Стеклянная трубочка показалась ей ледяной – и уже поэтому она догадалась, что температура нешуточная. Мать постояла рядом еще с минуту, потом как-то неловко развела руками и молча вышла.

«Чувствую себя последней сволочью. – Света закрыла глаза и откинулась на подушку. – Как я могла рассуждать, любит она меня или нет? Конечно, любит! Если бы не любила, не стала бы так метаться вокруг… А Сергей просто идиот. ‘‘Любит не любит’’, нашел ромашку… Она всегда ухаживала за нами, всегда была рядом, была для нас и нянькой, и прислугой, и кем хочешь… А мы на нее срывались, как хотели… Она-то вела себя как нормальная мать, это мы были ненормальными детьми… Наверное, потому, что нас двое, и нам больше никто не был нужен».

Она достала градусник, недовольно на него посмотрела и торопливо стряхнула ртуть, опасаясь, что мать явится за результатами и увидит их.

«Тридцать восемь и три, давно такого не было. А чувствую себя на все тридцать девять. Только бы не уснуть… Не проспать звонок».

Еще с утра, почувствовав себя больной, она положила трубку к себе в постель и вызвалась в случае необходимости звать мать к телефону. Но единственный звонок был от Лиды. «Наверное, из-за него у меня и температура подскочила, – вяло раздумывала Света, закрывая горящие веки. В висках глухо и туго пульсировала кровь. – Главное – не заснуть…»

Но она все-таки уснула, точнее – уплыла в какое-то горячее, липкое марево, наполненное тягучими, будто расплавленными образами. Ее тело извивалось, как аквариумная рыбка, между глухих розовых стен, мягкие руки-плавники бессильно раздвигали тяжелый воздух, густой, как застывающий клей. Рядом проплыли два серебряных глаза, внимательных и вместе с тем равнодушных. Она попыталась поднять голову, чтобы увидеть потолок, но не смогла повернуть шеи – та затекла и болела. «Я же рыба, – поняла девушка. – Я не могу поднять голову. У меня вовсе нет шеи». Тогда она решила спуститься ко дну – вдруг там найдется выход из этой страшной розовой комнаты, откуда тем временем кто-то начал выкачивать воздух. Сперва все удавалось, но спустившись совсем немного, она остановилась, шевеля гибкими руками-плавниками. На песчаном дне лежал ключ, который ей очень хотелось взять, потому что это и был ключ от комнаты, с помощью которого она могла выйти на свободу. Света делала бешеные движения, пытаясь опуститься ниже, тянула плавники, но никак, никак, никак не могла достать ключ в виде сердечка…

Ей показалось, что она распахнула глаза – на самом деле девушке с великим трудом удалось их приоткрыть. Где-то под одеялом звонил телефон. Она пошарила вокруг в постели непослушными руками (которые все еще немного были плавниками) и наконец неловко ухватила трубку.

– Да… – сказала она. – Это ты? Я спала…

– В такое время? Знаешь, который час?

– Я болею… – Света нашла глазами будильник на столе и удивилась тому, что проспала два часа кряду. Время близилось к четырем пополудни. – Где ты?

– На улице. Тоже, кажется, простудился…

Его голос и в самом деле звучал как-то странно. Сергей как будто выбирал слова, опасаясь лишний раз утруждать горло.

– Мы же двойняшки, – пробормотала Света. – У нас все пополам…

– Свет… – глухо сказал он. – Я ведь был в ЗАГСе. Только что оттуда вышел.

Она взъерошила мокрые волосы, села, прижимая к груди одеяло. Остатки бреда растаяли полностью. Никакие розовые стены больше не проступали сквозь привычные обои, никакие серебряные глаза не следили за ней с потолка. Реальностью была сбитая на сторону постель, трубка в руке, четыре часа пополудни. И голос брата.

– Что? – коротко спросила она. – Выкладывай!

Она сказала себе, что знает ответ, прежде чем услышала его. Что знала ответ, даже когда изо всех сил убеждала себя, что ничего не знает и знать не хочет. А когда услышала, то ответила не сразу…

– Сперва они сказали, что не могут в такие короткие сроки выдать копию, – говорил брат. – Ни за деньги, ни без них. Я вцепился, как бульдог, врал уж не помню что, просил сделать хотя бы ксерокопию – все равно, просил порыться для меня в архиве. Говорил, что мне обязательно нужно знать, как выглядит мое свидетельство о рождении… Тетка приняла меня за психа… – Он нервно вздохнул: – Потом я все-таки пошел в архив. Там сидела душевная девушка, с ней было полегче. Я показал ей деньги, она обиделась. Тогда я сказал, что принесу конфеты и коньяк, и она ответила, что не откажется. Я сбегал в магазин, а когда вернулся, она уже все нашла и сделала мне ксерокс… Не свидетельства о рождении, а заполненной формы… Но там все то же самое. Моя мать – Соколова Анна Дмитриевна. Твоя, соответственно, тоже. Светка? Свет? Почему ты молчишь?

Она блаженно откинулась на подушку. Голова слегка кружилась, спину ломило, но все это уже ничего не значило. Ей стало легко и хорошо, как будто жар спал, а постель была сухой, прохладной, только что застеленной…

– Прихожу в себя, – сказала она после паузы. – А ты?

– Еще не могу… Как же так?..

– Не начинай заново, – предупредила сестра. – И немедленно отнеси на помойку все старое барахло, которое собрал в том дворе. Обезьяну тоже.

– Но Светка!

– Это НЕ НАША ОБЕЗЬЯНА! – отчеканила она таким тоном, что брат немедленно умолк.

В комнату встревоженно заглянула мать, но, увидев Свету с телефоном в руке, успокоилась:

– Я-то думала, у тебя бред.

– Все в порядке, мам, – нарочно громко ответила Света. – Сделай мне чаю. Пожалуйста, – добавила она неожиданно для себя. Когда дверь закрылась, она снова накинулась на брата: – Теперь-то ты вернешься домой? Теперь ты все выяснил, что мог? Всем вымотал нервы, довел отца до иппохондрии, меня простудил…

– Ты сама простудилась, а я…

– Молчи! – безжалостно рявкнула она и тут же схватилась за больное горло. – Ох… Возвращайся немедленно, чтобы не выглядеть еще глупее! Это переходит все границы! Я долго тебе потакала, но больше не буду! Если хочешь загреметь в психушку – ради бога, но без меня, слышишь! Без меня!

– Но как же мои воспоминания! – Он говорил так жалко и убито, что она слегка поостыла. – Куда я их дену? Тоже на помойку отнести? Я помню двор, и лестницу, и женщину!

– И ее глаза!

– Да! И обезьяну, и…

– Наши ночные горшки!

– Да, и горшки! – Судя по голосу, он чуть не плакал. – А ты вспомнила розовую комнату. Сама же вспомнила, тебя никто за язык не тянул!

– Иди ты к черту! – посоветовала сестра. – И можешь прихватить с собой Лидку – она, оказывается, весьма тобой впечатлилась и желает пообщаться! Классный предлог забраться в квартиру и допросить саму хозяйку! Не желаешь воспользоваться?

– Не пори ерунды!

– Не веришь? Она ждет твоего зонка в десять вечера! Так и сказала!

Сергей помедлил и сообщил, что если сестра его наколола, то горько об этом пожалеет. С него на сегодня хватит разочарований.

* * *

Лида вернулась, когда Вера Сергеевна сметала в совок осколки стекла, тут и там рассыпанные по коридору.

– Он безбожно с меня содрал, – первым делом сообщила она. – Погоди… Я сейчас.

Она высыпала стекло в ведро и отряхнула руки, с беспокойством поглядывая на девушку.

– Ты такая бледная… Все переживаешь из-за звонка? Я бы на твоем месте не мучилась. Видишь ли, я все обдумала как следует и пришла к выводу, что это все-таки был твой Алеша.

– Да? – Лида медленно разматывала шарф. – И на каких основаниях вы сделали такой вывод?

– Ты говоришь со мной так, будто я в чем-то виновата, – возмутилась хозяйка. Впрочем, ее возмущение было не очень искренним – где-то под ним сквозило чувство вины. – Я ведь не обязана быть твоим секретарем.

– Вы слишком мало слышали его голос, и уже слишком давно… Могли обознаться… Да все уже сказано, – Лида махнула рукой. – Вера Сергеевна, теперь речь о другом. Вы сможете узнать тот голос, если этот человек позвонит еще раз?

Та задумалась и наконец ответила утвердительно.

– Я не могу тебе описать этот голос, – призналась она. – Но когда услышу его – по телефону конечно – то сразу узнаю.

– Тогда я вас кое о чем попрошу, – все так же спокойно продолжала Лида. – Пожалуйста, подходите к телефону сами. Я не буду снимать трубку, даже если случайно окажусь рядом. А если позвонит парень и спросит меня, постарайтесь с ним немного поговорить, чтобы как следует расслышать голос. Ладно? Но если узна´ете – ничем этого не выдавайте. Просто позовите меня к телефону.

Хозяйка согласилась. У девушки было такое ощущение, что сейчас она бы согласилась на многое, чтобы загладить свой промах – настоящий или мнимый. Никогда еще она не видела у Веры Сергеевны таких виноватых глаз.

До самого вечера Лида просидела за работой. Она работала упорно, будто кому-то назло, и были редкие минуты, когда ей удавалось не думать ни о себе, ни об Алеше. Но чаще всего она отвлекалась, и приходилось чуть не кнутом загонять себя в девятнадцатый век.

В половине десятого она перестала печатать. Приготовила себе чай, так же упорно, кому-то назло, съела бутерброд. Она перекусывала, примостившись за рабочим столиком, глядя в стену. Если бы муж видел Лиду в это время, он бы снова сказал, что такое выражение лица ей не идет.

Телефон зазвонил ровно в десять, и она тотчас услышала торопливые шаги – хозяйка спешила к аппарату. Потом в коридоре послышался ее голос – она говорила чуть ли не кокетливо, как показалось девушке. Та поставила в сторону пустую чашку и упрямо сжала губы. Когда в дверь легонько постучали, сердце у Лиды упало куда-то вниз, но встала она спокойно и так же спокойно открыла дверь.

– Тебя, – шепотом сказала хозяйка, указывая на снятую трубку, лежавшую на тумбочке рядом с телефоном. – Парень.

– Не…

– Не тот. Совершенно не тот. Этот звонит впервые.

Никто не ошибается так часто, как тот, кто хочет знать правду.

Глава 19

Она впервые говорила с Сергеем по телефону, но голос узнала мгновенно. Его невозможно было спутать с голосом Алеши – они звучали в разных тональностях, тем более что сегодня Сергей казался слегка простуженным.

– Ты просила позвонить? – сказал он, услышав ее безжизненное «алло».

– В общем, да.

Ответив, Лида снова замолчала. Рухнула зыбкая надежда, не оправдался дальновидно выстроенный план. Вера Сергеевна тревожно смотрела на нее, стоя на пороге комнаты. Лида слелала легкий знак рукой, та поняла и скрылась у себя.

– У тебя что-то случилось? – продолжал недоумевать Сергей.

– Совершенно ничего.

– Тогда почему…

– Нет, все-таки случилось, – так же бесстрастно поправилась Лида. – Сегодня я забрала заявление из милиции. По-твоему, я сделала глупость?

После короткой паузы парень ответил, что это ее личное дело. Тем более что, как ему сообщила сестра, Алеша позвонил, значит, все в порядке.

– Да, вероятно. Но его все еще нет.

– А я чем могу помочь?

«Ты бы помог, сказав правду о том, что случилось между вами в клубе. Но если ты тогда сказал мне правду – тогда уже ничем не поможешь».

– Я жалею, что попросила тебя позвонить, – призналась она. – Сама не знаю, зачем это сделала.

– Странно, – недоверчиво произнес он. – Чтобы ты дала мне номер ни с того ни с сего…

Лида наконец пришла в себя. Разочарование было жестоким, но сейчас она могла, по крайней мере, задать один вопрос, который тоже не давал ей покоя. «Нужно ведь как-то объяснить, почему я дала свой номер Светке… А я-то думала, что он узнал номер, вычислив адрес… Он явился сюда в субботу, и в субботу же позвонил ‘‘Алеша’’… Мне казалось… Сама уже не знаю, что мне казалось тогда!»

– Я хотела кое-что выяснить, – сказала она. – Зачем ты явился сюда в субботу? Зачем выследил мою квартиру?

Он замялся, и девушка безжалостно ему помогла:

– Это твой способ ухаживать за девушками? Вдруг да пригласят в гости?

– Нет, – твердо ответил Сергей. Он неожиданно перестал смущаться и как-то собрался. – У меня была другая причина.

– Какая же, интересно?

– У вас вчера ничего не случилось? – ответил он вопросом на вопрос. – Я имею в виду – в квартире?

Лида нахмурилась и взглянула в конец коридора. Дверь запертой комнаты была тщательно протерта от пыли, пол перед нею подметен… Из щелей больше не тянуло сквозняком.

– Это ты разбил нам окно?!

– Я. А ты и не догадалась?

– Какого же… Зачем?!

– Это мой способ ухаживать за девушками, – заявил он. – Вдруг да выглянут в окошко?

Лида не удержалась от растерянной улыбки. Она была совершенно сбита с толку и с трудом поддержала шутку:

– Спасибо, что позаботился обо мне! Другой бы разбил МОЕ окно, а не соседнее. Или ты просто промахнулся?

– Нет, туда и метил. Не хочешь узнать, почему я так странно ухаживаю за тобой?

– Совсем не хочу. – Лида услышала в своем голосе кокетливые нотки и ужаснулась. Она вовсе не собиралась заигрывать с этим странным парнем и поощрять его к дальнейшим ухаживаниям.

– В самом деле, тебя это не касается, – неожиданно согласился он. Голос у парня был такой упавший, что где-то в глубине души Лида его пожалела. На какой-то краткий миг – но вполне искренне. – Сегодня у меня был тяжелый день, – продолжал он. – В нем было только одно хорошее – ты попросила позвонить.

– Ну, если ЭТО было самым лучшим, тогда я тебе сочувствую.

– В самом деле? Спасибо. Скажи… – Он замялся. – Ты бы не хотела как-нибудь развеяться? По-моему, у нас у обоих сейчас не лучшая полоса в жизни.

Лида уже сто раз успела пожалеть о словах, которые сказала подруге, и теперь без обиняков призналась в этом.

– Да, мне было плохо, да, я почему-то вспомнила о тебе. У меня действительно было ужасное настроение, – твердо сказала она. – Но сейчас оно проходит, и я как-то не склонна развлекаться.

Но смутить его было нелегко.

– Я же не говорю – развлекаться. Просто развеяться.

– То есть?

– Ну, послушать музыку. Если хочешь, немножко потанцевать. Бокал пива… И все. Я отвезу тебя домой, а если не захочешь меня больше видеть – просто заплачу таксисту.

– Я лучше подожду, когда вернется муж, – независимо сказала она.

– Ты ждешь его прямо сейчас?

Лида не ответила. Она снова жалела о вырвавшихся словах – в самом деле, какие надежды она могла возлагать на возвращение Алеши, если знала о нем даже меньше, чем прежде?

– Сейчас начало одиннадцатого, – сказал Сергей, не дождавшись ответа. – В одиннадцать ровно я буду ждать тебя внизу, у подъезда. Если ты не выйдешь, я просто уйду. Подниматься не буду, не переживай.

– Да уж не стоит, – торопливо одобрила она его решение. – Моя хозяйка приняла тебя за призрак, представляешь! Ты насмерть перепугал бедную женщину, а у нее и без того переживаний хватает!

– Как ты сказала? – чуть не закричал он в трубку. Лида испуганно отстранила ее от уха. – За кого она меня приняла?

– Псих! Не приезжай, нечего мерзнуть во дворе. Никуда я не пойду.

Сергей ответил, что у него, как у человека безработного, много свободного времени и ему ничего не стоит потратить какие-то пятнадцать минут. Лида повесила трубку.

«Я идиотка, что сказала такое Свете, но он еще больший идиот, что поверил! – сердито думала она, снова усаживаясь за рабочий стол. – А Светка втройне дура, что все ему передала… Сама же была против того, чтобы мы виделись. С чего вдруг так смягчилась? Нет, никуда не пойду!»

Девушка резко сдвинула каретку пишущей машинки и усмехнулась: «Разумеется, не пойду. И в мыслях не было никуда идти».

Она сжала виски и уставилась на лист бумаги так, будто тот замыслил против нее недоброе. Перечла последнюю напечатанную фразу и поняла, что в ней нет никакого смысла. Прочла написанное выше и в сердцах выдернула лист, скомкала его и отправила в ссылку – под стол. Взяла книгу и стала выдергивать оттуда закладки, которые делала по ходу работы, чтобы не отыскивать нужные места для справок. Некоторые закладки были с надписями.

Лида выдернула первую, прочла и скомкала: «Бельцони, гробницы, пирамиды, Египет».

«Обо всем этом Эдвин говорит с Розой в начале романа, и та выражает сожаление, что знаменитый исследователь Египта Бельцони не задохся в пирамиде от пыли и летучих мышей. ‘‘У нас все девицы говорят, что так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль, что он совсем там не удушился!’’ Я посчитала эти невинные слова пансионерки одним из ключей к тайне Эдвина. ‘‘Жаль, что не удушился’’ – Эдвина душили. Гробница – склеп. Египтяне верили, что мумии способны воскреснуть – именно вернуть себе телесную жизнь, а не только жизнь духа. Эдвин тоже воскреснет телесно… Это уже не христианское, а языческое объяснение. Права я или нет?»

Скомканная закладка полетела на пол. Она достала другую – наугад, будто пытаясь предсказать судьбу.

«А это что? ‘‘Друду предстоит испытать лишения…’’ А, это Невил Ландлесс говорит, что ‘‘мистеру Друду было бы полезно испытать лишения’’. Ну что ж, он их испытает предостаточно к концу романа».

Она отшвырнула бумажку и достала еще одну. «Что случилось? Кто это сделал?»

«А, это Джаспера внезапно разбудили, и он выкрикнул спросонья обрывок кошмара… Кто-кто сделал! Ты и сделал, что ж спрашиваешь!»

«Призрак вопля…» Лида хотела было скомкать и эту закладку, но остановилась. С этими словами было что-то связано. Призрак? Призрак-обличитель? Обвинитель? Вера Сергеевна назвала так явление Сергея. Лида снова усмехнулась – какой-то не своей, недоброй кривой усмешкой. «Да, с этим призраком вопля, который ровно за год до убийства слышал на кладбище Дёрдлс, ничего не ясно. Может, ему спьяну померещилось, а может – нет. Кто-то завопил, и собака завыла, как к покойнику. А Джаспер, как услышал это, сразу вскринулся: ‘‘На что это, мол, вы намекаете?’’ Бывают ли призраки вещей и почему они его выбрали, чтобы явиться? Вот что волновало каменщика. Я могла бы показать ему полную комнату таких призраков…»

Лида как будто снова вдохнула морозный воздух, лившийся в разбитое окно, почувствовала застоявшийся, какой-то интимный запах старых вещей и пыли. Увидела раскрытое пианино, грязную куклу на нем, розовые стены, здесь и там заляпанные маленькими жирными пятнышками – как будто следами от детских пальцев. Да и находились эти пятна как раз на таком уровне, до которого могли дотянуться маленькие дети. Лиде почему-то стало жутко – она вообразила стайку маленьких немых призраков, робко пробирающихся в розовую комнату, чтобы поиграть на пыльном пианино… И тут же выругала свою разгулявшуюся фантазию. Взгляд упал на часы. Без десяти одиннадцать.

«Итак, призрак вопля…» Она склонилась над записями и неожиданно поняла, что не в силах больше оставаться в этой комнате, имея за правой стеной от себя спившуюся, полубезумную хозяйку, за левой – склад отживших свое вещей, а прямо перед собой – тайну Эдвина Друда.

Она торопливо оглядела себя в зеркале, сунула в сумку пудреницу и помаду. Торопливо натянула джинсы, застегнула розовую кофточку, которая, как говорил Алеша, очень ей шла, заперла за собой дверь. Полностью одевшись, девушка стукнула в дверь к Вере Сергеевне:

– Я поеду к друзьям, вернусь поздно.

Та не ответила, и Лида ушла.

Она опоздала на десять минут, но вид у Сергея был такой довольный, как будто он ждал ее не раньше, чем через полчаса.

– Все-таки в этом дне есть что-то хорошее. Он хорошо кончается.

– Все хорошо, что хорошо… – начала было Лида, но махнула рукой. К этому дню поговорка явно не относилась. – Куда же мы поедем?

– Куда скажешь. В «Три товарища»?

– Только не туда.

– Тем лучше. – Парень был настроен на удивление оптимистично. – Сам не люблю это место. Но предупреждаю, если ты выберешь что-то дорогое, у меня не хватит денег.

– У меня тоже есть деньги. Ты знаешь какое-нибудь место, где не очень шумно, играет спокойная музыка и можно немножко посидеть? Не на двухметровой табуретке, а на нормальном стуле?

Он кивнул:

– Конечно. Ты ничего не имеешь против джаза?

– Сгодится.

Она вышли из-под арки и остановились у кромки тротуара. Сергей поднял руку, чтобы поймать машину, но Лида его остановила:

– Разве нельзя доехать на метро?

– Можно. Но это не романтично.

– Мне не хочется романтики. Если ты опять романтически настроен, лучше я сразу вернусь домой. Один раз это уже кончилось плохо.

– Хорошо, пусть будет метро, – кротко согласился парень и тут же остановил машину. Мгновенно договорившись с шофером, он усадил слабо сопротивлявшуюся Лиду на заднее сиденье и сам уселся рядом. «Опять левым профилем ко мне!» – с досадой подумала она.

– Ладно, – пробормотала Лида, когда машина тронулась с места. – Может, так и лучше. В метро слишком светло и шумно, а у меня не то настроение.

И тут Сергей ее поразил. Он заявил, что прочитал «Тайну Эдвина Друда» и ему очень жаль…

– Кого?

– Да не кого, а что. Жаль, что книга не окончена. Из героев-то что-то никого не жалко. Дашь почитать, что получится?

– Светка разболтала. – Лида стала смотреть в окно. – Может, еще ничего и не получится. Неужели Эдвина не жалко?

– Ничуть. Сам виноват, нечего быть таким доверчивым. У тебя должно получиться. Ты упорная.

В его голосе слышалась улыбка, но девушка не оборачивалась. Она разглядывала ночные улицы, залитые оранжевым светом, вывески на запертых магазинах, редких пешеходов на тротуарах. Во всем, что она видела, была ровная и чистая ночная тоска, не имеющая ничего общего с дневными хлопотами и неприятностями. И от этого становилось немного легче. Водитель включил радио – как будто специально для того, чтобы не прислушиваться к разговору на заднем сиденье.

– Эдвин жив? – после паузы спросил Сергей.

– По-моему, да.

– Мне тоже так показалось. А кто Дэчери?

– Баззард. – Теперь и Лида улыбалась – все еще не поворачивая головы. – Теперь ты должен спросить: кто старуха? Ты же наверняка прочитал послесловие, а там выделены эти три тайны.

– Кто же старуха, в самом-то деле? – с притворной озабоченностью воскликнул он, и Лида не выдержала, взглянула на него. Сергей беззвучно смеялся, и улыбка, прежде еще невиданная, так его преобразила, что Лиде показалось, будто она впервые видит этого человека.

– Его мать, – с такой же наигранной серьезностью ответила она. – Мать Джаспера.

– Ты в самом деле так считаешь? – Он перестал улыбаться. – На каких основаниях?

– Должна же она кем-то быть!

– Должна? – Сергей не отрываясь смотрел на нее. В машине было темно, Лида плохо различала выражение его глаз, но ей показалось, что парень сразу помрачнел. Сейчас у него был усталый, загнанный вид. – Значит, доказательств у тебя нет, – продолжал он. – И все-таки ты считаешь ее матерью Джаспера?

– Ну да. Это довольно спорно, но ничего не поделаешь – у меня слишком мало фактов.

– Да, их всегда мало, – загадочно согласился он и вдруг придвинулся ближе. Девушке некуда было деться – по левую руку была только запертая дверца машины. Его дыхание – горячее, почти лихорадочное – защекотало ей лицо. – Но как же документы Джаспера? У него же должны быть какие-то документы?

– Они у него и есть, как без них! Но документы поддельные.

– Поддельные?

– Если старуха – его настоящая мать, то документы должны быть поддельными. Почему ты прицепился к третьей тайне? – смутилась Лида, вжимаясь в дверцу и молясь, чтобы та была надежно закрыта – иначе не миновать ей вывалиться под чьи-то колеса. – Она самая неважная.

– Для кого как. Слушай, вот тебе ситуация – документы подделаны, никаких фактов, никаких свидетелей… – Он заговорил быстро и монотонно, будто в бреду или на спиритическом сеансе. – Родство доказать невозможно. И все, что есть, – это старые воспоминания, которым нельзя полностью верить, и отсутствие каких-то фактов. Не их наличие, а полное отсутствие. Понимаешь?

– Не понимаю, – честно сказала она, с беспокойством вглядываясь в его лицо. – Подвинься немножко. Вот так… Спасибо. Каких фактов нет?

– Например, в семейном альбоме нет каких-то фотографий, которые непременно должны быть. Скажем, снимков определенного периода, на которых изображены определенные люди. Нет каких-то памятных вещей, которые тоже должны быть в каждой семье. Кое-что не совпадает – старые хобби, например, цвет глаз, детали поведения… Все это мелочи, на которые никогда не обращаешь внимания! Но когда начинаешь их замечать, то от них уже никуда не денешься.

– Ну и?.. – осторожно спросила девушка.

– Ну и начинаешь думать, что ты сошел с ума, и окружающие тоже так думают.

– Твоя сестра, например? – Она догадалась, что Сергей говорит о себе, но никак не могла понять, что именно он имеет в виду. У нее голова пошла кругом.

Парень достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист и протянул его Лиде:

– Почитай.

Это оказалась выписка из какой-то анкеты, которая, как поняла девушка, содержала краткие сведения о месте и времени рождения Сергея, месте регистрации его рождения и о родителях. Когда она все прочла, Сергей тщательно спрятал документ.

– У меня есть веские основания думать, что одну-две строчки тут подделали, – сказал он. – Все, что касается матери – неправда. Имя должно быть совсем другое.

Позже Лида думала, что шофер, не задавший им ни единого вопроса на протяжении всего дикого спора и даже не удостоивший парочку взглядом на прощание, был исключительно равнодушным или просто притерпевшимся ко всему человеком. Она такой выносливостью похвастаться не могла и к тому времени, когда они вошли в клуб, была уже на пределе.

– Ты не можешь думать это всерьез! – восклицала девушка, сбрасывая куртку на руки гардеробщику и снова поворачиваясь к Сергею. – У тебя и в самом деле нет никаких фактов!

– Успокойся. – Он пригладил перед зеркалом растрепанные черные волосы. – Давай для начала выпьем пива и немножко потанцуем. В конце концов, мы затем сюда и пришли.

Клуб и в самом деле отвечал всем требованиям, которые предъявила Лида. Обширный зал с низким потолком не содрогался от гула динамиков, свет не мелькал, интерьер не бросался в глаза. Девушка одобрила красные кирпичные стены, деревянные столы и скамейки, а также ненавязчивый, волнообразный блюз, который исполнял на маленькой сцене джазовый квартет. Она выбрала местечко в самом углу, и вскоре им было подано темное пиво и соленое печенье. Сергей достал сигареты, Лида вздохнула, прислонясь спиной к кирпичной кладке.

– Здесь лучше, чем в «Трех товарищах», – поделилась она своим клубным опытом. – Я ведь вообще нигде не была… Но здесь мне нравится. И всю ночь так? Не будет дискотеки?

– Не будет. Здесь не замечаешь, как идет время. – Сергей придвинул к ней ледяной бокал: – Пей, не обращай на меня внимания. Я подожду, пока пиво немного согреется. Что-то с горлом не в порядке, а Светка – та вообще бредит. Мы всегда болеем на пару.

– Ну да, – Лида отпила пива, – вы же двойняшки, а значит, у вас все поровну. Ты заметил двойняшек в «Эдвине Друде»? Невилла и Елену?

– Ну еще бы!

– Правда Елена никак не может быть Диком Дэчери?

– Это просто немыслимо!

Ей показалось, что Сергей посмеивается над ее увлеченностью, но, заглянув ему в глаза, девушка сразу поняла, как тот серьезен. Она и сама перестала улыбаться.

– То, что ты мне рассказал в машине… Вот это в самом деле немыслимо, – тихо сказала она. – Ну можно ли делать такие выводы на основании ничтожных фактов? Нет детских снимков до четырех лет, нет старых игрушек, ваша мама никогда не увлекалась музыкой всерьез… А насчет того, что ты опознал двор… Уж прости, но ты сразу настроился на то, чтобы его узнать.

– Я не мог настроиться, потому что тогда еще ничего не знал. Я его просто вспомнил!

– Ну хорошо, – согласилась она. – Зато Веру Сергеевну ты видел уже тогда, когда выстроил свою теорию. Это тебя и подвело.

– Не знаю. – Он взлохматил только что приглаженные волосы, и Лида снова заулыбалась, вспомнив Баззарда. – Но ее глаза я уже когда-то видел.

«Каждый сходит с ума по-своему. Я, например, тоже начала с пустяков – взялась дописать роман, заработать немного денег, совместить приятное с полезным… Может, и самолюбие сыграло роль. Решила, что именно я, а никто другой… А теперь постоянно ощущаю рядом героев Диккенса, как будто они ходят за мной по пятам, как будто они не менее реальны, чем живые люди. Ничего общего между Сергеем и Баззардом нет, кроме этой привычки лохматить волосы. И еще – Сергей тоже расследует тайну… Только свою тайну он выдумал сам. И не мне его останавливать».

Все-таки Лида решила не поддерживать опасной темы и, отвернувшись к сцене, принялась наблюдать за музыкантами, каждый из которых по очереди исполнял соло на своем инструменте. Особенно ей понравился саксофонист, который перед тем, как задудеть в трубу, нервно облизывал и покусывал губы, будто готовясь к длительному поцелую с нелюбимой женщиной.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила она.

– Да… Куда чаще Светки.

– А ее-то что здесь привлекает? Мне казалось, она любит шум, большие тусовки, танцы…

– Иногда ей тоже хочется тишины. Лида, я знаю, что всячески перед тобой проштрафился. – Он отвел глаза и принялся гонять по столу бокал с пивом – точь в точь, как сестра.

Лида остановила его руку – неожиданно для себя:

– Забудем это, ладно? Мало ли кто в чем виноват. Я вон отметила тебя на всю жизнь.

Он дернул левым уголком рта:

– Ничего. Для мужчины шрам не имеет значения. Наоборот, в этом есть и хорошая сторона. Ко мне не вяжутся, думают, я хулиган.

– И все равно, украшением это считать нельзя. Мы уже взаимно извинились, так что хватит.

Сергей неопределенно пожал плечами. Лида встала, поправив задравшуюся кофточку, и предложила потанцевать.

Она не знала, тянулся тот же блюз, или начали новую тему, или это старая тема незаметно перешла в новую – да эти вопросы ее и не волновали… Они танцевали, переступая с ноги на ногу – будто прогуливались на маленьком участке пола, вовсе не стремясь из него выйти. Танцующих было немного, и как она обратила внимание, всем было за тридцать, а то и за сорок. И это ее тоже почему-то успокаивало. Она закрыла глаза, и перед ней снова замигали фиолетовые вспышки, появилось откормленное лицо маркера, который равнодушно отвечал, что не видел «такого парня». Пьяная Света у стойки бара повернула к ней взмокшее, застывшее, такое чужое лицо. Чужое и враждебное – как вся та ночь, которая началась с надежды, а кончилась ничем. Девушка вздрогнула и почувствовала, что горячие руки плотнее легли ей на талию.

– Задумалась? – спросил Сергей. Здесь не приходилось напрягать голос, чтобы слышать друг друга. – Или чего-то испугалась?

– И то и другое. – Она тряхнула головой. – Ты и впрямь ушел из дома? И что будет дальше?

– Даже не знаю, – легко улыбнулся тот. – Я же ничего не умею, разве что на пианино играть. Могу устроиться куда-нибудь… В хорошее заведение, конечно, не возьмут, нужен диплом или связи. А у меня только свидетельство об окончании музыкальной школы.

– Этого вполне может хватить. – Лида снова взглянула на сцену, главным образом, обращая внимание на пианиста. – Ты играешь лучше, чем этот дядя в клетчатых штанах?

– А кто его знает? Давно не занимался. Наверное, пиво уже согрелось. – Он неожиданно отпустил ее талию и пошел к столику.

Девушка была слегка разочарована таким неромантическим окончанием танца и сама над собой посмеивалась. Хотя она не воспринимала Сергея как кавалера, но то, что он ее не воспринимал как даму, было удивительно… «Что ж, по крайней мере, я знаю, что у него нет на меня никаких видов, – она уселась за столик. – А может, я зря заговорила о музыке? Вдруг он обиделся?»

Сергей осторожно прихлебывал пиво, умудряясь при этом непрерывно курить. Он зажигал одну сигарету от другой, и Лиде пришлось бы плохо, если бы не хорошая вентиляция. Часы она забыла дома, но ей не хотелось знать, сколько теперь может быть времени. «Сколько бы ни было – меня ждет только моя комната. Так что время значения не имеет».

– У меня к тебе просьба, – сказал Сергей, снова подозвав официантку и повторив заказ. – Огромная просьба.

– Насколько огромная? – От пива или от танца – но Лиде стало тепло и весело. Она с увлечением грызла печенье, неожиданно почувствовав зверский голод.

– Я должен поговорить с твоей хозяйкой.

Девушка так и застыла с печеньем во рту. Сергей немного подождал и повторил свою просьбу. Тогда она встрепенулась и от неожиданности выплюнула печенье в ладонь.

– Это невозможно!

– Почему?

– Она тебя испугалась! Я же говорю, она приняла тебе за призрак!

– Она приняла меня за сына! Она узнала во мне своего выросшего сына! – настойчиво повторил он, постепенно повышая голос, так что девушка была вынуждена шикнуть, оглядываясь по сторонам. – Она потому и пришла в ужас, когда увидела меня!

– Да замолчишь ты?! – прикрикнула она, и Сергей сразу умолк.

Лида растерянно схватила свой бокал, будто это была единственная вещь, за которую она могла держаться в трудную минуту. Парень отметил этот жест и криво улыбнулся:

– Только не повторяй старый трюк, ладно?

Она смущенно выпустила бокал:

– И не собиралась. Но пойми, она больной человек. Рассудок у нее на грани… Нервы расстроены. Она очень много пьет.

– Мы со Светкой тоже пьем, а больше в семье – никто. Это у нас наследственное, наверное.

– Помолчи же…

Лида лихорадочно соображала, пытаясь восстановить в памяти события того рокового воскресенья, когда ей пришлось вытаскивать хозяйку из петли. После прогулки она выглянула из окна и увидела внизу Сергея. А стоило ей выйти в коридор, как она застала хозяйку за разорением чулана… «Что она сказала, когда я откачала ее после петли? Что впервые ясно увидела, насколько ей незачем жить? Что она имела в виду? Неужели ее нужно было понимать буквально? Она увидела из окна… ЕГО?!»

Лида снова взглянула на парня. «Они совершенно не похожи. Она красавица, у нее правильные черты лица, у него – нет. У нее белая кожа, Сергей куда смуглее. Глаза у него самые обыкновенные, серые, как у Светки, а у нее – совершенно необычные. Как отцветающая сирень. Она склонна к полноте – он тощий, как лыжная палка. Ничего общего!»

– Вера Сергеевна никогда не упоминала, что у нее были дети, – медленно проговорила она, подбирая слова, стараясь не подать ему нечаянной (и пустой) надежды. – Напротив, когда мы выбрасывали из чулана то старое барахло, она призналась, что эти вещи…

– Чьи, если не ее? Если не наши?

Лида призадумалась и вдруг вспомнила:

– Она сказала – ничьи! И… Чуть не ударила меня по щеке… – Последние слова девушка произнесла растерянно, будто не веря себе. – Так разозлилась… Но, Сережа, это немыслимо! Каким образом она могла вас бросить!

– Расскажи о ней. Что она говорила о себе?

Лида добросовестно передала ему содержание исповеди Веры Сергеевны. Назвала ее фамилию, сумела восстановить в памяти все названные даты. Та вышла замуж в двадцать лет, муж был на несколько лет старше. Насколько именно, она не уверена, но не намного. Муж по образованию юрист, она окончила бауманский. Никогда не работала, потому что вела дом. Начала пить – видимо, от скуки. Развелась примерно в двадцать пять лет.

– Судя по моим подсчетам, сейчас ей около сорока пяти, – закончила она свой рассказ. – И ни слова о детях не было, Сережа. Она мне столько всего рассказала, но о детях не упомянула ни разу. Напротив – отрицает, что у нее были дети.

– Когда она начала пить?

– В первые же полгода после свадьбы.

– Значит, если… – Он возвел глаза к сводчатому потолку и мучительно что-то высчитывал. – Двадцать лет назад – развод. Если детям в это время было по четыре года, то она родила их в конце первого года брака… И этим детям сейчас должно быть двадцать три или двадцать четыре года! Как нам со Светкой! Сходится!

Лида развела руками:

– Так у многих может сойтись. Можно подумать, в том году родились только вы с сестрой. Ты мне объясни другое – почему она вас бросила?

– А почему бросила? Развелась и все. Дети всегда достаются кому-то из родителей. Если их несколько, то могут и поделить, но двойняшек наверняка не делят.

– Откуда тебе знать?

– Им друг без друга плохо, – авторитетно пояснил он, снова принимаясь за пиво. Результаты подсчетов, видимо, обрадовали парня, чему Лида очень удивилась. «Я бы на его месте расстроилась, что мать, пусть даже воображаемая, могла меня оставить… А он сияет!»

– Но ты же видел свои документы, – она снова попыталась воззвать к здравому смыслу. – Там вписана совсем другая мать.

– Я не знаю, как это вышло.

– Хотя, если ее лишили материнских прав… – будто про себя, раздумывала Лида. – Но должна же быть причина… За что? За что могут лишить прав?

Она вдруг остановилась и остекленевшими глазами уставилась на свой бокал с пивом. Сергей тем временем продолжал ликовать:

– Я чувствовал, что тут дело нечисто! Я вспомнил обезьяну, и Светка вспомнила, а мать не помнит! Не помнит и все! Отец – ладно, он всегда в разъездах, мог и не заметить эту игрушку. Но мать всю жизнь была домохозяйкой!

– Как и та, – машинально заметила Лида.

– Да. Как и та.

– Только более удачный вариант домохозяйки, – все так же отрешенно продолжала девушка.

– В смысле?

– Она не пьет? Та женщина, которая хозяйничает у тебя дома, не прикладывается к бутылочке?

– Ну конечно нет.

– Твой отец по образованию юрист?

Сергей признался, что никогда не задавал себе этого вопроса – какое образование получил отец. Во всяком случае, сейчас он занимается оптовой торговлей одеждой. Но старые друзья-юристы у него есть.

– Может, еще со времен института? Откуда их столько?

– Ты никогда не замечал, что он кому-то посылает деньги? Почтовый перевод первого числа каждого месяца?

Парень мотнул головой. Он уже почти не слушал вопросов – был слишком для этого возбужден. Неожиданно вскочил:

– Я через минутку.

«Если Светка узнает, что мы обсуждали на нашем ‘‘свидании’’, она меня загрызет! – Лида проводила его потерянным взглядом. – Боже мой, он заразил меня своим безумием! Теперь я все время думаю, могло это случиться или нет… Эти детские вещи, пианино в третьей комнате, кукла, с которой она не смогла расстаться… Какие-то истерики, когда доходит до подробностей развода, проклятия в адрес бывшего мужа, хотя тот до сих пор шлет ей деньги и оставил великолепную квартиру… Самоуничижение… Пьянство. И наконец – петля, уже после того, как она увидела внизу Сергея… Ее ужас при виде ‘‘призрака-обвинителя’’. Ее ярость, когда я спросила: чьи это вещи? Наша первая ссора на кухне: ‘‘Какие дети? У меня не было никаких детей! Почему люди всегда лезут в чужие дела?!’’»

Она достала пудреницу и недовольно оглядела свое бледное лицо. Решила не допивать пиво, украдкой съела еще одно печенье. Музыканты незаметно исчезли со сцены, и под потолком повис смутный гул голосов, в который изредка врезался сухой и почему-то знакомый звук, похожий на треск. Лида прислушалась и поняла, что в соседнем зале катают бильярдные шары.

Наконец Сергей возник у столика. Его настроение менялось так резко, что Лида никак не могла к этому привыкнуть. Возбуждение исчезло, парень был до странности подавлен и как будто даже чем-то напуган. Во всяком случае, он с трудом изобразил улыбку, встретив ее настороженный взгляд.

– Ну что, по домам? – с неестественной веселостью предложил он.

Лида удивилась еще больше:

– Как? Уже?

– У тебя же завтра занятия.

Забота об ее посещаемости была проявлена несколько некстати. Лиде вовсе не хотелось покидать уютное место, где играла тихая музыка, медленно танцевали тени, где можно было поговорить… Не о себе и не о своих печалях.

– Хорошо, – недоуменно произнесла она, покорно выбираясь из-за стола. – Давай я войду в долю…

– Спрячь деньги. Это я тебя приглашал.

Лида никак не могла избавиться от впечатления, что парень чем-то встревожен. Только на улице Сергей признался, что у него разболелась голова и, кажется, резко поднялась температура.

– Мне немедленно нужно лечь в постель, иначе завтра не встану. Пойдем, возьмем тебе машину.

«Странный парень, – думала она, в одиночестве возвращаясь домой. – Очень странный. То сыплет словами, как горохом, то вдруг замыкается… А то хватает за руку, да так, что наставляет кучу синяков, и тащит бог знает куда… И попробуй, не пойди за ним… Нет, он ужасно нелепый!»

Но еще более нелепым показалось ей собственное поведение после выхода из клуба. «Сегодня у меня исключительно неудачный день! Даже промолчать вовремя не могу!» Когда ловили такси, Сергей снова завел разговор о квартирной хозяйке.

– Я скажу ей всего пару слов, – умолял он. – Я ее не напугаю, не буду давить, не стану ничего требовать. Хочу задать ей пару вопросов – и больше ничего.

– И что ты у нее спросишь? Твоя она мать или нет? Она скажет «нет» и что дальше?

– Если наша настоящая мать не захочет в этом признаться – значит, она не настоящая.

Логика била наповал. И сраженная Лида решила, что постарается устроить это свидание. Она сознавала, что идет на большой риск, что, возможно, дает сейчас обещание, которое не сможет выполнить… И все-таки сказала «да». Девушка поставила одно условие – приходить без сестры. Сергей поклялся, что Света даже не узнает об этом визите.

– Но она-то в это не верит? – спросила девушка, усаживаясь в машину и бросая на парня последний взгляд.

– Она – нет. Светка всегда устраивалась так, чтобы ей было удобней.

Сергей захлопнул за Лидой дверцу, пообещав позвонить при первом же случае.

Если воображение имеет отношение к реальности, то и реальность имеет некоторое отношение к воображению.

Глава 20

Хозяйка явно старалась загладить свою вину – во всяком случае, выглядела виноватой. Утром, когда Лида варила кофе, та крутилась рядом и с вымученной жизнерадостностью рассказывала, что приготовит на ужин. Девушка убеждала ее, что в этом нет никакой необходимости, что она вполне может готовить для себя сама… Вера Сергеевна будто не слышала. Она упорно твердила, что для нее нет большего удовольствия, чем готовить для кого-то, а для кого же еще, если не для Лиды? Она почти умоляла, чтобы та приняла ее приглашение, и Лида наконец сдалась.

– Когда ты вернешься?

– Как обычно, около пяти. Знаете, вы меня ставите в неловкое положение. Я уже и не знаю, кем себя считать… Если я ваш жилец, то вы должны получать с меня прибыль, а какая там прибыль? Вы одолживаете мне деньги, кормите каждый день…

– Мне это не составляет никакого труда, – возразила она.

– С прежними жильцами вы обращались так же?

Вера Сергеевна заулыбалась:

– Ну, по-разному. Ты, наверное, исключение… Во всяком случае, я ни с кем не откровенничала. Ты знаешь обо мне столько же, сколько знала бы самая близкая подруга… Если бы она у меня была. Да и сделала ты для меня больше других. А я вот ничем тебе не помогла – даже с тем парнем по телефону толком не поговорила… Знала бы ты, как я об этом жалею!

Лида попросила забыть о том несчастном звонке. Ее мучили угрызения совести – она полночи проворочалась в постели, пытаясь убедить себя, что в предстоящем свидании ничего страшного нет. Однако когда начало светать, Лида уже была убеждена в том, что совершила ошибку. «Парень просто бредил, а я поверила, даже стала поддакивать… Свидания нужно избежать. Кстати… Почему бы не спросить ее прямо – были у нее дети или нет? Как-то я уже спросила и получила такой отпор… Заколдованный круг! Но если в нее вцепится Сергей, его не устроит отрицательный ответ. Она почему-то его боится. Не меня, не Алешу, да никого на свете – только его. Почему? И он ее вспомнил… А Светка вспомнила розовые стены в комнате, где никогда в жизни не бывала. Все остальное можно опровергнуть, но как быть с воспоминаниями?»

Света в институт не явилась, и Лиде показалось, что занятия тянутся дольше обычного. Часто она ловила себя на том, что не слушает преподавателя, а ручка, вместо того чтобы вести конспект, выписывает в тетради абстрактные линии, больше похожие на разорванную паутину, чем на рисунок. Когда закончилась последняя пара и девушка, выйдя во двор, увидела Сергея, то почти не удивилась. Хотя они и не договаривались о встрече, но ей казалось, что сегодня они обязательно увидятся.

– Ты помнишь свое обещание? – вместо приветствия услышала она.

– Мне не очень хочется его сдерживать. Вчера я, наверное, была пьяна…

– Ты выпила полтора бокала пива, от этого головы не потеряешь. Сама же согласилась, что нужно все выяснить!

Девушка неопределенно пожала плечами.

– Я боюсь последствий, – призналась она. – Хозяйка так хорошо ко мне относится… Как к родной. Готовит для меня, спрашивает, чего я хочу… Одалживает деньги. А тебя почему-то боится, и мне совсем не хочется доставлять ей неприятности.

– Скажи лучше – ты боишься, что она тебя выставит на улицу, если ты меня приведешь, – уточнил Сергей.

– Ну а если и так? – храбро согласилась Лида. – Куда я пойду, если она откажет мне от квартиры? Да я еще и должна ей деньги…

– Почему она должна тебе отказать? Разве ты не имеешь права пригласить в гости друга? Было такое условие?

Лида была вынуждена признать, что ничего подобного хозяйка не говорила.

– В таком случае не волнуйся. Все выйдет как будто случайно. Я твой друг, пришел тебя навестить. Все прочее останется на моей совести.

– Ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Я не могу больше ждать, – резко ответил Сергей. – Ты бы на моем месте тоже не могла.

Только в самый последний момент, поднимаясь по лестнице, Лида вспомнила о приглашении на ужин. Его следовало отменить – и немедленно. Она решила сделать все, чтобы Сергей общался с хозяйкой как можно меньше.

Сперва ей повезло – Вера Сергеевна даже не выглянула из кухни, услышав звук отпираемых замков. Она только крикнула, что Лида вернулась чуть раньше, чем обещала, и потому придется немного подождать. Девушка успела запихнуть Сергея в свою комнату и приказать ему сидеть тихо. Парень покорно подчинился. Было удивительно видеть, как его боевой задор пропал, сменившись нервной настороженностью. Он оглядывался, прислушивался, чуть ли не принюхивался, боязливо втянув голову в плечи, и был в эту минуту очень похож на кота, которого впустили в незнакомую квартиру и который каждую секунду ожидает подвоха или нападения.

На этом везение и закончилось – Вера Сергеевна ничего не пожелала слушать. Друг? Великолепно. Она наготовила столько, что хватит на четверых. Парень согласится выпить или он, как Лида, не употребляет спиртного? У нее есть бутылочка легкого сухого вина, наверное, это будет кстати. Лиде было больно видеть, как обрадовалась и оживилась хозяйка, как она забеспокоилась, поправляя растрепанные волосы, и спросила, не лучше ли ей переодеться? Неловко принимать гостя в халате!

– Приходите через десять минут, – сказала она. – Нет, нет, и слышать не хочу! – замахала она руками, увидев, что Лида собирается что-то возразить. – Я даже обижусь!

Девушка вернулась в комнату и обнаружила Сергея в состоянии сильнейшей паники. Он вскочил, когда открылась дверь:

– Почему ты так долго?!

– Успокойся, – мрачно ответила она. – Ты своего добился, сейчас будем ужинать все вместе. Но я требую, чтобы ты ее не допрашивал! Иначе – вот тебе Бог, а вот порог. Даже не подумаю вас знакомить.

– Розовая комната – там? – Он указал на левую стену.

– Да. Но она заперта.

– Я могу спросить, не сдается ли комната?

– Какой в этом смысл? Она не сдается.

– Но нужно же с чего-то начинать разговор!

– Я тебя предупредила, – почти зло бросила она. – Посмей только задеть ее! Посмотришь на нее поближе, и хватит с тебя. Вчера ты молол чепуху, сама не знаю, почему я тебя слушала!

Вера Сергеевна заметно вздрогнула, увидев, кто именно пришел в гости, но совладала с собой на удивление быстро. Она поставила на стол соусник, который чуть было не уронила, вернувшись с кухни и увидев Сергея. Мило, хотя довольно деланно, улыбнулась. Лида представила приятеля, Вера Сергеевна кивнула и жестом пригласила его к столу.

Первые пять минут ели молча – слышалось только легкое позвякиванье вилок. Вера Сергеевна, казалось, была целиком поглощена таким сложным делом, как разрезание тушеного мяса, и не поднимала глаз. Сергей жевал салат, изредка бросая на Лиду косые, непонятные взгляды. Девушка не выдержала первой – молчание ее тяготило, и она решилась заговорить.

– Очень вкусно, – сказала она, беря еще один кусок жаркого. – Вы всегда готовите, как на праздник.

Вера Сергеевна торопливо и как будто умоляюще улыбнулась. Сергей осторожно положил вилку и хрипло присоединился к похвалам.

– Я никогда в жизни не ел такой говядины, – сказал он.

– Это телятина, – застенчиво поправила его хозяйка. – На здоровье… Я нашпиговала ее гвоздикой, и еще… Кушайте.

Лида приметила, что ее рука слегка подрагивает. На столе стояло откупоренное вино, к которому пока никто не притронулся. Снова настала тишина – такая полная, что тиканье собственных часиков показалось Лиде до неприличия громким.

– Сережа – брат моей лучшей подруги, – сообщила она, в тщетной попытке завязать непринужденную беседу. – Вы как-то уже виделись.

– Да, – быстро ответила хозяйка. – Вы заходили.

– Я тогда так глупо убежал. – Сергей уставился на скатерть так, будто стремился разглядеть никому не видные пятна. – Со мной иногда такое бывает… Извините.

– Ну что вы!

«Какой идиотизм! Она смущена, как девчонка, а он боится поднять глаза! – Лида встала и самовольно разлила по бокалам белое вино. – Я-то думала, он начнет приставать с вопросами!»

– У Сергея сейчас проблемы с жильем, – сказала она, снова усаживаясь. – Он поссорился с родителями и ушел из дома. Ему бы комнату найти…

– Да, мне бы комнату, – косноязычно поддакнул тот. – У вас случайно не найдется свободной?

Вера Сергеевна схватилась за переносицу, будто рассчитывая найти там несуществующие очки, потом как-то жалко, криво улыбнулась, встала, ни на кого не глядя, и заявила, что должна присмотреть за пирогом в духовке. Смысл вопроса как будто дошел до нее только в тот момент, когда она дошла до двери. Обернувшись, хозяйка сказала, что, к великому сожалению, свободной комнаты нет. И исчезла.

Лида грозно повернулась к гостю:

– Чего ты добился? Спросил – тебе ответили.

– Почему она так волнуется?

– Понятия не имею. Возможно, для нее каждое новое лицо – целое событие. И потом, ты уже как-то успел ее напугать. Прошу тебя, больше – ни слова. Поддерживай беседу на нейтральные темы, если это вообще возможно.

– Я лучше уйду, – неожиданно заявил он. Сергей отчаянно трусил – Лида поняла это и изумилась. Он не находил себе места и порывался встать из-за стола. – Как я могу о таком спросить?

– И не нужно спрашивать. Оставь в покое эту несчастную женщину… Тс-с!

Хозяйка вернулась с подносом, накрытым свежей, угловатой от крахмала салфеткой. Она поставила пирог и сообщила, что сегодня он слегка пересох. В голосе послышались отчаянные нотки:

– Я задумалась и упустила время… Надо же было такому случиться!

– Мы с вами никогда раньше не встречались? – неестественным голосом спросил Сергей.

– Когда же? – Салфетка была откинута, нож глубоко врезался в хрустящую румяную корочку. Вера Сергеевна напрасно извинялась – пирог оказался сочным, начинка из красной рыбы и поджаренной капусты пахла ошеломляюще. Но к нему никто не притронулся.

– Вы можете сказать, что я все выдумал, – торопливо продолжал Сергей, как будто боясь, что кто-то его остановит. – Но у меня возникло впечатление, что я когда-то видел и ваш двор, и вашу квартиру… И вас самих. Очень давно.

– Попробуйте кусочек из серединки, – отвечала та, как будто пропустив мимо ушей все услышанное. – Что же вы ничего не едите? Пирог неудачный, я понимаю…

И вдруг, швырнув нож поперек пирога, выскочила из комнаты. Лида хотела встать, но Сергей удержал ее за локоть. Его глаза внезапно посветлели, начисто лишившись цвета, зрачки сузились.

– Ты видишь? Видишь, что происходит?

– Я вижу, что ты ее затравил! Она больная женщина, ты не имеешь права к ней приставать!

– Да что я такого сказал! Если бы дело было чисто, она бы никогда не выбежала из комнаты! Она даже слышать об этом не может!

Лида вырвала руку и побежала на кухню. То, что она увидела, окончательно лишило ее самообладания. Вера Сергевна горько плакала, сидя за столом и уронив голову на сложенные руки. Ее плечи беззвучно сотрясались. Лида робко коснулась ее спины:

– Он сейчас уйдет.

– Лидочка, – голос звучал глухо, будто доносился со дна колодца. – Если ты не хочешь, чтобы повторилось то, что уже было… Тогда, когда ты разрезала мой пояс…

– Я понимаю!

– Пусть он уйдет! – Она вдруг резко подняла лицо – почти неузнаваемое, искаженное уродливой кривой гримасой… И Лида отшатнулась. Она не смогла бы сказать, что разглядела сейчас в этих правильных чертах, что проступило сквозь них, какая изнанка, уже знакомая, часто виденная… – Ради бога, пусть он уйдет!

– Он уйдет немедленно!

– Все эти годы, – захлебываясь, продолжала та, будто не замечая Лиды, – все эти годы я как-то жила. Хорошо или плохо – какое кому дело! Я никому не делала зла, я была сама по себе… Может, я сошла с ума, может, мне и жить больше незачем, ты же сама видела, что было… Что я пыталась сделать!

– Он сейчас уйдет.

– Скажи, что комната не сдается, – та снова спрятала лицо. – Скажи еще, что я извиняюсь. Пусть он поест, он такой худой… Я посижу тут, пока он не уйдет.

– Он уйдет немедленно, – пообещала Лида. – Он…

– Я не хочу просыпаться, – раздался глухой, еле слышный голос. – Каждый живет, как может. Я сдаю комнату, у меня живут жильцы… Парень и девушка, всегда парень и девушка. Я хорошая хозяйка… Я помогаю им, когда могу, когда нужно. Скажи, что я хорошая хозяйка!

– Изумительная!

– Сама знаю, что бывают и лучше, – перебила та. – Но разве я давала зарок быть лучше всех? Я была такой, какая есть. Иногда я срывалась… Меня считали свихнувшейся, но, Лида, ни единой минуты в жизни я не была сумасшедшей!

– Успокойтесь.

– Я просто не могла жить одна. Иногда, среди ночи, в квартире наступала такая тишина, что мне казалось, будто я уже умерла. Что все покрылось пылью, все мертво, как в той комнате, – она слепо указала в направлении коридора. – Но эту комнату отгораживала от меня другая – и там были люди. Парень и девушка, всегда парень и девушка. Иногда среди ночи я вставала и шла посмотреть, как они спят. Никому это не мешало… И не было в этом ничего такого… Но если бы кто-то из них проснулся и заметил меня, я бы сошла с ума от стыда.

– Я знаю, что вы заходили посмотреть, как я сплю, – призналась Лида. – Вы тогда потеряли пояс от халата, а я отнесла его на кухню и бросила на пол… Потом, когда я разрезала его… Мне подумалось, что зря я вам его вернула, раз вы так его использовали.

– Какая разница, – ответила та, утирая слезы. – Веревка всегда найдется. Как ты думаешь, пирог съедобный?

Сергей уже стоял в коридоре, застегивая куртку. Лида отперла входную дверь, стараясь не греметь ключами.

– Надеюсь, ты больше сюда не явишься, – сказала она, выпуская его на лестницу.

Парень взглянул на нее через плечо и стал спускаться. Он уже скрылся за поворотом, но Лида продолжала придерживать дверь, слушая удаляющиеся шаги. На улице поднялся ветер, неплотно пригнанное стекло в лестничном окне слегка дребезжало. Шаги утихли, но она так и не услышала звука захлопнувшейся подъездной двери. Наступила пауза… Она не поверила своим ушам – шаги возвращались! Он взбегал по лестнице так быстро, будто забыл что-то важное, будто что-то гнало его обратно, будто плетью… Шаг, еще – и она увидела его голову на нижней площадке. В следующую секунду Лида вскрикнула, а еще секунду спустя обмякла на его груди, веря и не веря в то, что видела… Алеша внес ее в квартиру чуть не на руках и осторожно поставил на пол.

– Ты?!

– Этот парень вылетел отсюда, как сумасшедший, – заговорил он, оглядывая стены. – Он был здесь?

– Ты?! – повторяла она, не в силах сказать ничего иного. – Ты?!

– Ну я, я… – Алеша прошел в комнату, она побежала за ним. Он расстегнул куртку и торжественно хлопнул о стол запечатанным конвертом: – Получай!

– Что это?

– Деньги! Деньги, Лидка, деньги! – Он смеялся, торопливо раздеваясь, расшнуровывая ботинки, радостно оглядываясь по сторонам. – Моя зарплата! Со старой работы не звонили?

– Нет, – затороможенно ответила она. – Это я им звонила.

– Зачем?

Лида смотрела на него, и у нее возникало странное чувство – что сейчас она не сможет ничего сказать, ничего спросить, ничего объяснить. Он смеялся, он выглядел довольным и счастливым, и хотя она ясно видела его и хорошо слышала, но никак не могла поверить, что он тоже видит и слышит ее. «Как будто он мне снится, а я ему – нет, – явилась какая-то странная, полубезумная мысль. – Я думаю о нем, а он – нет…»

– Тебя не было тринадцать дней, – с трудом выговорила она.

– Испытательный срок кончился, – радостно перебил Алеша. – Все, Лидка, теперь в полном порядке! У меня наконец такая работа, о которой я мечтал! Пересчитай же деньги!

«Жив или умер? Кто из друзей Эдвина продолжает задаваться этим вопросом? Найдется ли сердце, сохранившее его образ неприкосновенным? Иные сердца похожи на постоялые дворы – они всегда к услугам тех, кому вздумается в них поселиться, в них тепло и уютно, в очаге пылает жаркий огонь, и милая хозяйка уже торопится вам навстречу, перебирая ключи в корзиночке у пояса; но разве станет эта честная женщина плакать, проводив гостя за порог? Его забудут тотчас, как явится другой. Есть сердца, подобные зеркалам, – в них приятно подолгу глядеться (ибо кто из нас, признаться начистоту, не любит общество самого себя, будь мы даже не молоды, не богаты и не красивы?), но стоит отойти – и зеркало сразу о нас забывает. Нашлось ли в целом свете преданное сердце, в котором Эдвин остался жив?»

Конверт лежал на первом листе романа, на тех самых строках, которые когда-то напечатал сам Алеша. Муж тоже заметил рукопись и с удовольствием заметил, что она заметно «поприпухла» с тех пор, как он отсутствовал.

– Дело идет?

– Конечно, – тихо ответила она, кончиками пальцев перебирая купюры. – За что тебе столько заплатили?

– Ты и представить себе не можешь! – Он захлебывался от восторга. – Работа – не бей лежачего, а денег можно заработать намного больше, чем в моей дурацкой конторе! Кстати, насчет трудовой книжки ты ничего им не сказала? Надо ее забрать.

– Нет. Я как-то не думала о трудовой книжке. Я думала только о том, что с тобой что-то случилось.

– Почему? Ах, да. – Он слегка смутился. – Я должен был позвонить… Но я же и позвонил!

– Ты говорил с хозяйкой?

– Да. Я сказал, чтобы ты не волновалась. Лидка… – Он обнял ее за плечи. – Ты в самом деле запаниковала? Значит, ты любишь меня?

– Значит? Что – значит? – Каждое слово давалось с трудом. – Что ты имел в виду? Я заявила в милицию о твоей пропаже… Я…

– Какая глупость! – воскликнул он.

Лида отшатнулась. Его взгляд и его голос отбросили девушку назад, как отбросил бы удар по лицу. В этом не было ничего грубого – скорее, он говорил снисходительно. Ничего жестокого – Алеша произнес эти слова почти ласково. Но у нее возникло чувство, что ее ударили. «Глупость? Глупость?! Значит, я вела себя глупо?»

– Я думал, ты умнее, – он кинул довольный взгляд на конверт с деньгами. – Если бы ты знала… Да ты же ничего не знаешь!

– Да, ничего.

– Кто бы мог подумать, что Света так о нас беспокоится! Я, наверное, был к ней несправедлив. Когда мы увиделись той ночью, в клубе…

– Вы… Виделись?

– Конечно. Сам не знаю, почему я туда сунулся, но этот тип так меня раздразнил, когда мы увиделись возле института… Он как будто на что-то намекал!

– Он преувеличивал.

– Я так и понял, когда заговорил с ним в клубе, – возбужденно ответил Алеша. Он сделал бутерброд и жадно его поедал, остановившись у рабочего стола жены. – Да, ты немало написала. Эдвин, конечно, жив?

– Да.

– И кто же его нашел?

Лида с трудом заставила себя поднять глаза.

– Странно, что ты задаешь этот вопрос, – проговорила она. – Не так уж он важен. Кто его нашел? Каменщик. Утром после бури он спустился в склеп, проверить, не повреждено ли что… И возможно, выстучал Эдвина… Он ведь все определял по стуку. Потом, помнишь того ужасного мальчишку, который камнями загонял его домой? Его звали так смешно… ‘‘Депутат’’. Разве это не о нем говорит Джаспер, когда бредит, уже после убийства? Он ведь много раз видел и воображал эту сцену… А тут говорит: «Все-таки вот этого я раньше никогда не видел! Посмотри, какое оно жалкое, гадкое, незначительное! А-а! Вот это реально! Значит, это на самом деле. Все кончено». Значит, «жалкий, гадкий и незначительный» Депутат каким-то образом его заметил и, возможно, что-то сказал каменщику.

Алеша положил на тарелку оставшийся кусок. Его взгляд стал куда пристальнее. Лида встретила его с кривой улыбкой.

– Наверное, мне нужно было вернуться раньше, – сказал Алеша. – Ты как-то… Заговариваешься.

– Почему заговариваюсь? Ты спросил – я ответила.

– Но ты ничего не спрашиваешь о Свете…

– Если ты захочешь, то сам расскажешь.

– Понимаешь, когда она ко мне подошла, я вдруг понял, что она хочет нам помочь. Она сразу заговорила о деньгах. Спросила, сколько я зарабатываю… Нет, сперва она спросила, почему ты не пришла. Я ответил, что мы с тобой по таким заведениям не ходим… И тогда она спросила насчет зарплаты…

– Ты как будто оправдываешься?

– Ничего подобного! Она сказала, что у нее за углом машина, и что она может тотчас отвезти меня в клуб, где нужен маркер. У них там два зала – в одном играют джаз, тебе бы понравилось, в другом стоят бильярдные столы…

– Джаз?

– Ну да. Там такой пещерный интерьер – кирпич, деревянные столы, скамейки… Как-нибудь я тебя туда свожу, нам сделают скидку.

– Кстати, об Эдвине, – перебила его Лида. – Ты помнишь, когда еще искали его тело… Из Лондона приехал Грюджиус, и он почему-то сразу стал обвинять Джаспера. Во всяком случае, он говорил с ним, как с преступником. Почему? Он знал, что Эдвин жив! Что он спасся! От кого он мог это узнать? Нельзя обвинять человека только на том основании, что он тебе вообще не нравится. Свидетелей преступления быть не могло. Он узнал о преступлении от самого Эдвина! Эдвин уже был в Лондоне, под его защитой! А возможно, он нуждался в настолько серьезном лечении, что и говорить толком не мог! Будь даже у него под рукой телефон, он бы не сумел позвонить!

– Лида!

– Послушай меня… Эдвин любил дядю и потому не желал его обвинять. То, что случилось в сочельник… Ты только представь – молодой, наивный парень идет домой и вдруг встречает на обратном пути дядю. Того человека, который никогда и ни за что не может причинить ему зло. И вдруг этот человек бросается на него и душит. Это последняя вещь на свете, которую Эдвин может вообразить… Потом парень просыпается в склепе. Он придушен, отравлен… Его достают оттуда в бессознательном виде и отправляют в Лондон. Он мог бы, если бы захотел, указать на Джаспера, как на убийцу…

Алеша дико на нее посмотрел.

– Но он не может. Ему бы пальцем ткнуть, и все будет ясно. Но он не может. И знаешь, почему? Знаешь, зачем вообще явился следователь? Этот Дик Дэчери, который вообще не был бы нужен, если бы Эдвин захотел заговорить? Эдвин ЛЮБИТ Джаспера. Это роман о любви.

– Маразм, – коротко прокомментировал Алеша.

– Да? Возможно? – Лида схватила и тут же отбросила прочь конверт с деньгами. – Возможно, я и впрямь схожу с ума. Ты бы донес на Джаспера?

– Лида, о чем ты говоришь?

– Ты бы донес, если бы любил его?

– Я даже обсуждать этого не желаю. – Алеша перебирал исписанные листы, и его лицо становилось все более мрачным и серьезным. – Лучше послушай меня. Света сказала, что она может устроить мне собеседование. Что знает клуб, где срочно нужен маркер, но место нужно занять немедленно, потому что желающих масса. Я же не единственный парень на свете, который умеет держать кий! Она в ту же ночь отвезла меня в другой клуб и представила…

– Эдвин вернется, но он вернется другим. – Лида присела на постель и сжала окоченевшие руки. Откуда-то тянуло холодом – и она не могла понять откуда, ведь окно было закрыто. – Дэчери соберет улики против Джаспера, предъявит их, Джаспера заманят в склеп, намекнув, что там осталось кольцо, которое может его выдать. Но это кольцо ему предъявит живой Эдвин Друд. Наверное, мне и сказать больше нечего…

– Послушай же! – В его голосе слышалось отчаяние. – Черт с ним, с твоим Эдвином, я слышать о нем не желаю. Ты хоть понимаешь, что я выдержал испытательный срок? Что теперь у меня есть прекрасная работа? Я только ждал момента, чтобы сказать это точно. Не хотелось делить шкуру неубитого медведя. У меня есть нормальная работа, которая мне нравится. Хорошая зарплата. Ты сможешь покупать себе все, что захочешь.

– В самом деле?

– Конечно. – Алеша подсел к ней, взял за руку и тут же отпустил: – Знаешь, когда ты принесла эти розовые стаканчики и сказала, что любишь красивые вещи… Это было для меня так унизительно! Я ведь не мог тебе купить ничего подобного!

Лида отвела волосы со лба и пристально взглянула на мужа:

– Вот странно! Я понимаю все, что ты говоришь… Но в то же время не понимаю. Мне почему-то кажется, что вернулся не ты. Кто-то другой. Где-то что-то не совпадает… Не сходится. На какой-то миллиметр, но все-таки не совпадает. Как будто изображение двоится – понимаешь?

– Ради бога! – Теперь он явно был напуган. – Ты ведь не начала без меня пить?!

Лида расхохоталась, приложив ладони к груди:

– По-твоему, это самое страшное?!

– Значит, ты пьешь! Она тебя споила! От тебя же пахнет!

– Я выпила бокал белого вина, и все!

– А раньше вообще к вину не прикасалась!

– Знаешь, многое изменилось! – вскочила девушка. – Я хочу кое-что выяснить! Значит, Света все это время знала, где ты?

– Она знала, но поставила условие – пока меня не возьмут окончательно, ничего тебе не говорить.

– Мне плевать, какое условие она поставила. Ты не должен был соглашаться. Зачем она это потребовала?

– Чтобы я не позорился, если меня не возьмут! И еще, она сказала, что мы слишком долго не расставались, а чувства проверяются на расстоянии…

Лида усмехнулась и сделала отрицательный жест:

– Вот уж нет! Ей было глубоко наплевать, опозоришься ты или нет. И сколько именно ты зарабатываешь, ей тоже было плевать. А уж наши чувства волновали ее меньше всего! Я знаю, зачем она это сделала! Она хотела, чтобы я перестала быть такой счастливой, хотя бы на время! Для этого было нужно, чтобы ты на время исчез!

Ей казалось, что она видит мужа впервые. Это лицо, без которого дней десять назад ее мир был немыслим! Сейчас оно казалось заурядным… Каким-то необязательным. Его движения, манера смотреть и улыбаться, его голос – все, что было исключительным, незаменимым, вдруг стало обычным… И даже начинало раздражать. Лида отступила дальше к окну и наткнулась бедром на край стола. Вздрогнула и поправила съехавшие набок рукописи:

– Как ты мог ее послушаться!

– Я хотел заработать побольше денег, – тихо ответил Алеша. Он уже не улыбался, лицо как будто погасло. – Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что тебе деньги не нужны, что ты можешь и без них обойтись. Все это ты уже говорила… Но ты так не думала.

– Повтори, пожалуйста, – попросила она, не отрывая взгляда от рукописи. – Я, наверное, что-то прослушала и не поняла!

– Я говорю, что на самом-то деле ты бы хотела, чтобы я зарабатывал больше, – нервно повторил он. – Разве нет? Разве не этого все хотят?

– Кто – все? Прости. – Она растерла занывший висок. – Значит, ты попросту устроился на новую работу?

– Да! И нечего было паниковать.

– Ну разумеется. Странно, – она обвела взглядом стены. – Ты говоришь, я слушаю… Но у меня такое впечатление, что ты молчишь, а я ничего не слышу. Не могу объяснить почему… Хочешь чаю?

Она попросту сбежала от него – иначе это и назвать было невозможно. Выскочив на кухню с чайником, Лида испытала такое облегчение, будто ей разрешили выйти в коридор во время сложного экзамена. Вера Сергеевна все еще сидела за столом. Она уже не плакала – когда та вошла, хозяйка как раз подносила к губам полную рюмку. Очередную рюмку – в бутылке почти ничего не осталось.

– Алеша вернулся, – сообщила Лида, ставя чайник под струю воды. – Устроился на новую работу.

– Да?

– Это все-таки был он. По телефону.

– Хорошо, – отрешенно заметила та. – Вы ведь не уедете от меня, нет?

– Почему вы думаете, что мы съедем?

– Ты должна меня презирать, – так же размеренно, бесстрастно проговорила она. – После всего, что видела…

– Я вас не презираю.

– Ты ведь не думаешь, что я выгнала того парня из-за денег… Из-за того, что первого числа каждого месяца я получаю перевод…

Лида хотела ответить, но та остановила ее, умоляюще вытянув руку:

– Ты должна меня презирать! Не говори ничего, я и так это знаю. Будь ты на моем месте, ты бы тоже ненавидела себя… Потому что первого числа каждого месяца… Все эти годы, все двадцать последних лет, я делаю выбор. Один и тот же. Сколько же это получается? Умножь двадцать на двенадцать… О боже… Почти двести пятьдесят раз! Двести пятьдесят раз я спрашивала себя, должна ли я взять деньги… И двести пятьдесят раз их брала.

Сейчас она казалась старухой – грузной, некрасивой, безобразно расплывшейся. Голос звучал почти бесстрастно:

– Он знал что-нибудь? Он знал точно?

– Нет, – ответила Лида. Она завернула кран и поставила чайник на плиту. – Он только думал, что знает.

– И знать-то нечего! Но ты… Ты все поняла, еще когда выбрасывала вещи из чулана. Нет, раньше. Когда стояла над куклой… Вот куклу я выбросить не смогла… – Она подняла умоляющие, выцветшие глаза, в которых уже не было ничего необычного. Они казались скучными и серыми. – Чего он хотел от меня? Нет, мне нечего ему сказать. С чего ни начинай, потом все равно дойдешь до почтовых переводов… Двести пятьдесят раз, деточка! Я продала свою душу уже двести пятьдесят раз и что я могу после этого сказать? То, что ты продал столько раз подряд, уже точно не твое.

Лида стояла у плиты, обхватив себя за локти и глядя на мерцающий голубой огонь. В кухне стояли сумерки, света никто не зажег. Из ее комнаты не доносилось ни звука, и на какой-то миг девушке показалось, что все было сном, Алеша не возвращался. И она испугалась, поняв, что радуется этой мысли.

– На самом деле, важен был только самый первый раз, – раздалось тихое бормотание. Лица хозяйки уже не было видно – на фоне окна рисовался только силуэт. – Когда одно и то же повторяется раз за разом, столько раз подряд, то все теряет значение. Это как будто твердишь одно и то же слово, пока оно не лишится всякого смысла! Когда это происходит в двухсотый раз, это уже не грех и даже не проступок. Это уже привычка. Но в первый раз – да. Если я должна в чем-то извиняться, то только в этом. – Она выплеснула в рюмку остатки коньяка. – Говорят вот, что есть вещи, которые нельзя купить. Чепуха! Купить можно все, что соглашаются продать.

Лида выключила газ и молча вышла из кухни. На пороге комнаты она чуть помедлила. Потом осторожно приотворила дверь. Над постелью рубиновым светом горел ночник, который она не зажигала уже давно… Который она не зажгла бы ни за что на свете, предпочитая этому бредовому красному свету полную тьму.

«Он этого не знает. Он ничего не знает ни о моем кошмаре, ни о моем романе, ни о… Ни о чем. Я должна буду все рассказать… В самом деле, должна?»

Лида вошла в комнату, и в первую секунду ей показалось, что здесь никого нет. Она растерянно огляделась, бросила взгляд на кровать… Алеша безмятежно спал – даже дыхания было не слышно.

– Жив или умер? – шепотом произнесла она. – Не знаю. В самом деле, не знаю! Наверное, даже не имею права решать. Каждый должен решить для себя, чего хочет – чтобы он жил или чтобы он умер.

Она протянула руку и погасила ночник.

* * *

Новый год чувствовался во всем – даже в крошечной каморке, где коротала время старушка-привратница в компании со своим верным чайником. На крохотном столике стояла маленькая вазочка, в которой красовалась еловая ветка, украшенная серебряной гирляндой. Казалось, будь вазочка буть побольше, а ветка попышнее – для старушки уже не хватит места… Но привратница рассчитала все точно и уютно помещалась в каморке, занимая ее с той же плотностью, как черепаха – свой панцирь. Когда девушка приблизилась, та вопросительно высунула ей навстречу складчатую желтую шею и блестящие черные глазки.

– Вы можете передать это Соколовым? – Лида положила на стол запечатанный конверт.

– А вы поднимитесь к ним, – посоветовала та. – Все дома.

– Сергей тоже?

Черепашка лукаво глянула на нее и доверительно подтвердила, что Сергей тоже. Сверху пошел лифт, и Лида вздрогнула, услышав скребущий звук в шахте.

– Нет, я не буду подниматься, спешу. Позвоните им и скажите, чтобы Сергей спустился за подарком, – она слегка подтолкнула конверт. – С наступающим вас.

И торопливо вышла, опасаясь, что черепашка станет ее уговаривать. Когда Лида закрыла за собой дверь подъезда, привратница тщательно осмотрела конверт. В нем прощупывалось нечто плотное, прямоугольное – наверняка открытка, как справедливо полагала старушка. Но было еще кое-что, странной формы, жесткое и довольно тяжелое. Старушка вертела конверт так и сяк, смотрела его на свет и взвешивала на ладони. Так и не разгадав тайны, она подтянула к себе телефонный аппарат и набрала номер Соколовых, сверяясь с записью в книге.

…Света с матерью заканчивали наряжать елку. Деревце было куплено в самый последний момент, потому что Соколовы никак не могли уяснить, кто именно должен его покупать, и, как всегда, спохватились слишком поздно. Елка оказалась лысой и кривой, другой нельзя было найти ни за какие деньги, и Света искренне расстраивалась, стараясь прикрыть недостатки гирляндами и игрушками.

– Все у нас наперекосяк, – ругалась Света. – И так каждый год!

– Я и готовь, я и елку покупай, я и наряжай, – жаловалась мать, доставая из коробки игрушки. – Ты помогаешь только на словах.

– А этот где? Я слышала, как хлопала дверь, неужели ушел?! – Света бросила гирлянду и отправилась в комнату к брату. – Чем ты занимаешься? Через час придут гости, а ты валяешься в постели?

Но брат не просто валялся – он читал открытку. На Свету он даже внимания не обратил, настолько ушел в чтение.

– Кто тебя поздравил?

– Догадайся. – Он внимательно разглядывал строчки, будто рассчитывал увидеть нечто, написанное между ними симпатическими чернилами. – Это самое странное поздравление, которое я получал в своей жизни. Я бы мог обидеться… Если бы это не было правдой.

– Не поняла. – Света присела на край постели. – Кто тебя обидел?

– Ты когда-нибудь продавала то, чего нельзя продать? – Он лежал, облокотившись на подушку, вертя перед глазами открытку. – Ведь можно продать все, что угодно. В том числе то, что не продается.

– Я даже не понимаю, о чем ты говоришь! Как можно продать то, что нельзя купить? – возмутилась сестра. – Надеюсь, ты не напился раньше времени?

– Значит, ты даже не понимаешь. Папа уже сделал тебе подарок?

– Как и тебе, – фыркнула она. – Все лежит под елочкой.

– И машина снова на ходу?

– Ну разумеется!

– И шубка тебе к лицу?

– Спасибо, – издевательски улыбнулась она. – В кои-то веки дождалась комплимента!

– Не благодари, за все уплачено. Ты когда-нибудь продавала воспоминания?

– Нет, ты рехнулся! – воскликнула сестра. – Ты окончательно рехнулся с тех пор, как сходил к ней в гости! Эта дура даже роман дописать не смогла и теперь в долгу, как в шелку! На что ты рассчитываешь? Пусть они с Алешкой расстались, но тебе все равно не на что надеяться! Неужели ты до сих пор думаешь, что…

Он сделал отрицательный жест:

– Ничего я не думаю, и знаешь почему? Потому что первого числа каждого месяца папа дает мне конверт с деньгами. И кто-то еще получает этот конверт, и теперь я это знаю, и Лида знает, и пока я беру деньги, встречаться мы не будем. И все мы будем молчать, потому что это честная сделка! Только вот что…

Он тряхнул конверт, лежавший на смятом покрывале, и оттуда выпал блестящий ключик в форме сердечка. Из-под подушки появилась потрепанная обезьяна, застывшая в неестественной позе. Сергей вставил ключ в дырку на ее спине, несколько раз повернул и поставил обезьяну на пол. Та дрогнула, кувыркнулась и криво застыла.

– Плати ей или нет, она все равно будет кувыркаться. Она такова, какова есть, потому что когда-то ее купили… А продать ей нечего, в отличие от нас с тобой.

…Стоя перед очередной незнакомой дверью, с пальцем, поднесенным к звонку, каждый из нас делает для себя маленький выбор – уйти или все-таки позвонить? На самом деле выбор может оказаться важнее, ведь мы, задержавшись на перекрестке, ищем путь, которым двинемся дальше. И смутно чувствуем это, и сомневаемся, и все-таки звоним. Тот, кто скрывается за дверью, услышав неожиданный звонок, тоже решает вопрос – отпереть или притвориться, что никого нет дома? И колеблется, и боится, но все-таки отпирает. Мы оба выбрали нашу встречу, и вот стоим лицом к лицу, и вернуться на перекресток уже нельзя…

Content

Анна Малышева
Любовь холоднее смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20