Анна Витальевна Малышева

Завтра ты умрешь

Глава 1

– Я высказалась, а ты поступай как хочешь! – Молодая женщина резко остановилась и принялась перевязывать косынку на голове. Мужчина, следовавший за ней по пятам, остановился тоже. – Я против седьмого аквариума!

– Но не ты же их чистишь, – возразил мужчина, глядя, как жена туго стягивает на затылке узел из синего шелка и связывает концы косынки бантом. – Они не мешают!

– Как сказать! – иронично заметила женщина, оглядывая себя в тонированном стекле припаркованного рядом автомобиля. – Пять дней в неделю мы с тобой работаем, видимся только перед сном, в субботу ты весь день чистишь аквариумы и играешь со своими тритонами и лягушками, а в воскресенье мы едем на «Птичку» закупать для них провиант, песок, камни, водоросли и прочий бред! Конечно, они мне не мешают!

– Ты же любишь на них смотреть, когда устаешь после работы! – не сдавался муж. Женщина возмущенно, но не зло фыркнула. В сущности, ей уже хотелось улыбнуться – за пять лет совместной жизни им ни разу не удалось поссориться всерьез. «Идеальная пара!» – говорили про них ее подруги. Это Нике не нравилось – от слова «идеал» веяло чем-то мертвенным, да и вообще оно, по ее мнению, ничего не значило.

– Знаешь, Олег, – она с трудом сохраняла рассерженный вид, – когда я притаскиваюсь с работы без ног и почти без головы, то смотрю не на твоих тритонов, а сквозь них. Вообще сквозь все! По крайней мере, первые полчаса, пока до меня не доходит, что я дома. Тогда я начинаю различать предметы.

– Ну хорошо, – уныло сдался он. – Давай купим тебе тисс в «Садоводе» – и сразу домой.

– А тритоны перебьются без новой аранжировки?

– Потерпят, – ответил Олег таким упавшим голосом, что она не выдержала и легонько обняла его:

– Да пошли, пошли, я сама их люблю. Так, нашло что-то… Волной! Ты же знаешь, как у меня скачет настроение!

– Знаю, – повеселелой. – Знаешь, что я в тебе люблю? Ты всегда выкладываешь, что думаешь, но при этом никому не портишь жизнь.

Ника приняла комплимент как должное, тем более что свое отражение в стекле «Ниссана» ей понравилось. Она взглянула на часы:

– Сперва купим все для животных, а потом мой тисс. Часа за два управимся, так, дорога… К пяти будем дома, и…

Она вдруг запнулась, провожая взглядом проходившую мимо женщину. Та как раз миновала цветочный павильон, возле которого застряла было супружеская пара, и остановилась у следующего, возле входа которого была устроена выставка декоративных трав в горшочках. Женщина эта (Олег видел ее только со спины) в самом деле привлекала внимание. Высокая, она казалась еще выше из-за сабо на платформе. Ярко-желтый, цыплячьего цвета, джинсовый костюм вызывающе-плотно облегал ее фигуру (как отметил Олег, скорее женственную, чем спортивную). Длинные пряди платиново-белокурых волос, рассыпавшиеся по спине, казались накладными – уж очень были густыми и блестящими. Даже мужчина, чьи вкусы требовали других форм и расцветок, проводил бы ее взглядом, но что так потрясло Нику? Та стояла, замерев, не сводя глаз с женщины, склонившейся над цветочными горшками, и даже слегка приоткрыла рот от изумления. Олег легонько толкнул ее под локоть:

– Что случилось?

– Если бы не волосы… – еле слышно пробормотала Ника. – Мне кажется, я ее знаю.

– Так позови!

– Нет-нет. – Она крепко вцепилась в его руку, по-прежнему глядя на женщину в желтом костюме. – Я не уверена.

В этот миг женщина, привлекшая ее внимание, подозвала продавщицу и заговорила громким и, надо признаться, не слишком музыкальным голосом:

– Десять горшков белого вереска и десять, нет, пятнадцать лилового. А эта травка сильно разрастается? Дайте три, нет, пять и еще покажите вон ту, с белыми цветочками… Это же все многолетники?

– Деменкова! Ты?! – воскликнула Ника, и женщина в желтом костюме резко обернулась. Пряди волос разлетелись по плечам, и Олег увидел сильно загоревшее, ярко накрашенное, грубовато-чувственное лицо. Со спины он дал этой женщине лет двадцать восемь – возраст своей жены. Лицо прибавило ей верных пять-шесть лет лишних.

– Зашибись… – проговорила та, выпуская из рук горшочек с вереском. Продавщица едва успела подхватить его на лету. – Ника?! Елагина? До сих пор в Москве?!

И не ожидая ответа, бросилась к Нике и сдавила ее в объятьях. Та что-то пискнула и в свою очередь обняла эксцентричную даму в желтом. Олег, успевший понять, что присутствует при встрече старых подруг, дипломатично держался в стороне. Впрочем, Деменкова успела окинуть его цепким, оценивающим взглядом светло-голубых глаз, которые из-за жирной синей подводки казались почти бесцветными. Женщины разомкнули объятья, и Ника вспомнила о муже:

– Олег, это Наташа Деменкова, помнишь, я тебе рассказывала? Мы вместе учились в институте. Наташ, это мой муж.

Олег ничего такого не помнил, но приветливо кивнул. От рукопожатия он воздержался, справедливо решив, что без него можно обойтись. Наталья Деменкова чарующе улыбнулась. Ее полные губы казались пластиковыми под жирным слоем блестящей розовой помады. Все в ней было ярким, сверкающим, чрезмерным. Она напоминала цирковую дрессировщицу – не хватало лишь ботфорт, хлыста, цилиндра и, конечно, диких зверей.

– Очень приятно. – Женщина послала ему долгий загадочный взор. – А я часто о тебе вспоминала. Все думала – за кого ты вышла, если вышла?

– Ты думала, я засижусь в девках? – рассмеялась Ника. Она очень оживилась, глаза сверкали – было видно, что встреча с этой экстравагантной женщиной неподдельно ее радует. – А я выскочила сразу, как закончила институт. Ну и, понятно, не вернулась в Питер.

– Ну и правильно, нечего всю жизнь на одном месте сидеть, – кивнула подруга. – А я вот не вышла замуж – как тебе это покажется? И наверное, уже не выйду.

Произнесено это было без тени сожаления, даже весело. Ника махнула рукой:

– Какие твои годы!

– Не в этом дело, – туманно возразила подруга. – Ты торопишься? Зачем приехали?

– Хотим кое-что купить для аквариумов, и я присмотрела в прошлый раз маленький тисс. Хочу попробовать посадить на даче. Вдруг получится?

– Добро! – кивнула Наталья. – А мне тоже кое-что надо посадить. Значит, получается двадцать пять горшков вереска, пять с травкой и три вот этих, с беленькими цветочками. Сколько с меня? – обратилась она к продавщице, успевшей упаковать товар в объемистые пакеты. – Получите! Кто-нибудь донесет все это до машины?

Продавщица с извиняющейся улыбкой развела руками:

– Сегодня я одна, грузчика нет.

– Я помогу, – вызвался Олег, подхватывая пакеты, которые оказались не только большими, но и тяжелыми. – Где ваша машина?

– У въезда на рынок! – обрадовалась Наталья, подхватывая под руку подругу. – Там, кстати, и кафе имеется. Перекусим?

И, не дожидаясь ответа, потянула за собой Нику. Олег двинулся за женщинами, попутно прикидывая, какая должна быть машина у этой особы. Ему представлялось что-то столь же эксцентричное, как хозяйка, на которую оглядывались все встречные мужчины, и он был обескуражен, узрев обыкновенную «девятку», причем довольно потрепанную и пыльную.

Наталья распахнула багажник и живо набила его горшками с растениями, бесцеремонно швыряя их как придется или ставя чуть не кверху дном. Ника, трепетно относившаяся ко всему живому, вмешалась и кое-что переставила.

– Да брось, – протянула Наталья, брезгливо отряхивая руки от приставшей земли и придирчиво осматривая маникюр. – Что им сделается!

– Помнутся, – возразила Ника, осторожно закрывая багажник. – Клумбу хочешь сделать?

– Нет, могилу, сегодня похороны, – бросила Наталья, хмуро глядя на ноготь, вызвавший у нее подозрения. – Не пойду больше к этой маникюрше, у меня все ногти на другой же день отклеиваются!

Ника ничего не ответила. Она расширенными глазами смотрела на подругу, потом перевела взгляд на мужа. Тот слегка кивнул, словно подтверждая, что жена не ослышалась.

– Подумать только, у меня все воскресенье пропало из-за того, что эта тварь загнулась! – Наталья в сердцах оторвала накладной ярко-розовый ноготь и спрятала его в нагрудный карман обтягивающей курточки. – Цветы ему еще покупай, змеюге! Может, я родственникам на могилы ничего не покупаю, а ему… Ну пойдемте, съедим по шашлычку за встречу? А то сегодня будет столько хлопот, толком не пообедаешь.

Подняв глаза, она увидела смущенные и растерянные лица супругов, удивленно подняла брови и вдруг рассмеялась:

– Да у нас змея сдохла, настоящая, питон! Два метра длиной! Сожрал что-то не то и коньки отбросил! А вы подумали, я о человеке говорю?!

– Питон? – заинтересовался Олег, проникшись еще большим интересом к новой знакомой. – У вас жил питон? И долго?

– У моей подруги, не у меня, – Наталья продолжала улыбаться, наслаждаясь произведенным впечатлением. – Я бы ни за что не завела такое… Она-то его любила, он у нее жил лет восемь, но я его видеть не могла! Честно говоря, такое облегчение, просто слов нет! – Она прижала руку к груди и завела глаза к небу. – Ведь я спать из-за него не могла – мне все казалось, что он сломает свою клетку и доберется до меня! Как он меня ненавидел – это просто фантастика! Как-то раз, когда я его кормила, он…

Продолжение захватывающей истории о том, как питон вместо своей привычной пищи – оглушенной белой мышки попытался схватить палец Натальи, не оставило сомнений в том, что почивший был ее заклятым врагом, а также в том, что она почему-то была вынуждена жить с ним под одной крышей. Все разъяснилось в кафе, уже после того, как официантка удалилась на кухню сделать заказ, а Наталья расслабленно откинулась на спинку стула и закурила.

– Сейчас моя Ксения, конечно, вся в слезах и никого другого заводить не хочет, но если вздумает купить второго… Уволюсь, ни на что не посмотрю!

– Извини, так где ты работаешь? – переспросила Ника, разогнав повисший над столиком дым. – Я не очень поняла…

– Я… – вдруг замялась Наталья, – как бы это выразиться точнее…

Она вертела в пальцах сигарету, взгляд голубых глаз, только что казавшийся жестким, стал неуверенным и забегал. Олег с Никой украдкой переглянулись, послав друг другу по немому вопросу. «Что с ней творится?» – спрашивала взглядом Ника. «Чем занимается твоя Деменкова?» – отвечал вопросом муж.

– Я компаньонка у одной богатой дамы, – хрипло, но твердо заявила наконец Наталья и, глубоко затянувшись, потушила сигарету. Тут же схватила и раскурила новую. – Только не называй меня, пожалуйста, приживалкой! – резко добавила она, хотя подруга и не думала ничего говорить. – Я зарабатываю свои деньги, а не выклянчиваю! Если бы ты видела, как я кормила этого урода, которого сегодня зароют в саду, ты бы не смотрела на меня так!

– Как? – возразила Ника. – Я просто внимательно слушаю.

– Нет, ты смотришь на меня как на приживалку старой барыни из «Муму»! – Наталья злобно покосилась на официантку, которая вернулась с салатами на подносе. – Будто я за ней объедки подбираю и обноски донашиваю! Между прочим, она во мне нуждается куда больше, чем я в ней!

– Да я же ничего не говорю! – взмолилась подруга, сбитая с толку этим потоком эмоций. – И потом, что тут необычного?

– Действительно, сейчас каких только профессий нет, – начал было Олег, но, встретив взгляд жены, вовремя остановился. В самом деле, было совершенно невозможно предсказать, что заденет ущемленное самолюбие Натальи. Та нервно курила и брезгливо ковыряла салат пластиковой вилкой.

– Салаты в кафе ненавижу! – рявкнула она наконец, отодвигая тарелку. – Зачем взяла, спрашивается, если все равно буду только шашлык? Ох, напилась бы, но нельзя, я за рулем… Прости, Ник, нервы на взводе, все из-за питона этого проклятого… Ксения ревет, и у меня глаза на мокром месте… Я так все перенимаю…

И она в самом деле быстро промокнула глаза бумажной салфеткой, стараясь не повредить макияж. Принесли большую тарелку с тремя шашлыками, и Наталья, всхлипнув, принялась уничтожать жаренное на углях мясо. Ее нервное состояние, по всей очевидности, никак не отразилось на аппетите. Ника с мужем удовольствия от еды как-то не получали. Все их внимание поглощала Наталья, которая, заметно повеселев, оживленно рассказывала о своем диковинном месте работы. Приступ горделивой подозрительности благополучно прошел, и теперь она взахлеб хвасталась.

– Знаешь, сперва я хотела отказаться, но Ксения так меня уговаривала! И она, и ее врач, и даже ее муж – а уж его время чего-то да стоит! Он очень значительный человек. – Наталья гордо выпрямилась и потрясла куском шашлыка, наколотым на вилку. – Очень! И сам, лично, два часа подряд убеждал меня согласиться, а убеждать он умеет! Короче, я сдалась, хотя вообще-то искала совсем другую работу. Кстати, где ты работаешь, Ник?

– В иностранном отделе женского журнала, – улыбнулась та. – Переводы статей, адаптация… Сама ничего не пишу. А вот Олег пишет…

– Для мужского журнала, – вставил тот. – В основном о спорте.

– Понятно, странно было бы, если б наоборот, – кивнула Наталья. – Ну, а я после нашего с тобой журфака задумалась, что делать… Да так, задумавшись, никуда и не пристроилась. Пробовала прижиться в одном крупном издательском доме, но знаешь, это оказалось не по мне. У меня было такое впечатление, что понадобится вся жизнь, чтобы кем-то там стать, а я так не играю! Канцелярщина не по мне, к репортажам никогда не тянуло, дорогие статьи новичку писать никто не даст, своих желающих полно… А связей у меня, сама знаешь, не было. Я вообще из Саратова, – обратилась она к Олегу, – так что тыл у меня был не такой, как у Ники. Ей что – не устроилась в Москве, так вернулась в Питер. Неизвестно, где еще лучше! А мне вот домой не хотелось. Короче, с деньгами у меня было неважно, каждый месяц сомневалась, смогу ли уплатить за квартиру. И вот я подумала – черта ли мне в этой журналистике? Высшее филологическое образование есть, не пропаду. Тут мне посоветовали обратиться в кадровое агентство для домашнего персонала. Двадцать девять, диплом, коммуникабельность, приятная внешность, наконец, – не без самодовольства подчеркнула Наталья, эффектно тряхнув платиновыми локонами. – Короче, то, что они ищут, правда, иногда им требуются как раз дурнушки… Я хотела присматривать за какой-нибудь богатой девочкой, заниматься с ней немножко в дневные часы, водить по музеям, театрам – образовывать, короче. Ну, мои данные взяли в базу, поместили там фотографию, резюме… Я заплатила за это чуть не последние деньги и стала ждать. Или нет, вру, – она вдруг рассмеялась. – Ничего хорошего я не ждала. Никаких там одиноких вдовцов с непонятыми, но нежными сердцами и обручальными кольцами в кармане… Знаешь, «Джен Эйр» – не самый мой любимый роман.

– Ты и не похожа на Джен Эйр, – заметила Ника, увлеченно слушавшая подругу. Она совсем забыла о еде, и шашлык доел Олег. Наталья хлебнула из банки безалкогольного пива и закурила:

– Если бы я была на нее похожа, эта работа мне бы не светила, – убежденно сказала она. – Представь, через неделю мне звонят из агентства, просят приехать на просмотр. Еду. Смотрю – сидит в кресле вальяжный такой мужчина в твидовом пиджаке с заплатками на локтях, курит трубку, сверкает золотыми очками. Интересный мужчина, на англичанина похож. Я сперва подумала – тот самый одинокий вдовец, даже сердце екнуло, но это оказался психоаналитик моей хозяйки. Начал вопросы задавать, прямо засыпал. Я уж не помню, что он спрашивал, что я отвечала, помню только, что ушла с задуренной головой. Думала – провал, а мне в тот же вечер звонят – вы прошли, условия такие-то и такие-то, остальное при встрече…

Она выпустила клуб дыма и улыбнулась:

– Ну, а при встрече выяснилось, что «девочка»-то, за которой надо присматривать, моя ровесница. Я с ней тогда и познакомилась. Честно говоря, было очень не по себе – как же так, думала, зачем взрослому человеку присмотр? Она выглядела шикарно – классический костюмчик по фигуре, бриллианты, часы – по стоимости как средняя машина. Ухоженная, холеная – хоть сейчас в телевизор, светскую хронику вести! Я прямо оробела! Сдержанная, вежливая, никаких там «ты»… Сразу видно, образованная, из хорошей семьи, а не из анекдота про жен новых русских.

– Может, ей просто было одиноко? – Теперь заслушался и Олег.

– Да нет, не просто, – качнула головой рассказчица. – В общем, мне не полагается этого разглашать, но… Вы же никому не скажете, правда? Да и фамилии ее вы не знаете.

Супруги дружно поклялись, что никому ничего не скажут. Водоросли для аквариумов и тисс к тому моменту были прочно забыты.

– У Ксении большие проблемы с головой, – громким шепотом сообщила Наталья и значительно подняла указательный палец: – Очень серьезные! Ей бы в больнице лежать, но муж ее, несмотря ни на что, обожает и боится отпускать. Она лечится дома, ну и понятно, что лишние гости там не приветствуются. Подруги, какие прежде были, думают, что ее вообще нет в стране, представляете? С тех пор как это с ней случилось, она для всех в Испании, живет в собственном особняке у моря. Муж уже пять лет вот так ее прячет… Ну и понятно, что ей в этом большом загородном доме ужасно одиноко, хочется с кем-то общаться, дружить… Когда она стала жаловаться на одиночество, ее психотерапевт решил, что нужно найти женщину ее лет для совместного проживания и общения. Ну, и я им подошла по всем статьям.

– А они тебе? – поинтересовалась подруга.

– Знаешь, иногда я сама забываю, что мне платят деньги за то, чтобы я дружила с Ксенией, – призналась женщина, и ее резкий голос прозвучал тепло. – Я к ней очень привязалась.

– Но что с ней случилось? – сочувственно спросила Ника. История показалась ей необычной, но это было неудивительно – за годы учебы в институте и дружбы с Наташей Деменковой она привыкла к тому, что обычные вещи с той, как правило, не случаются. Наташа, как магнит, притягивала к себе необычных людей и странные обстоятельства – Олегу не напрасно показалось, что она похожа на циркачку. Ее жизнь имела так же мало общего с обычной, среднестатистической жизнью, как укрощение львов – с бухгалтерским учетом. Супруги ожидали услышать душераздирающую историю, но Наталья неожиданно просто ответила:

– Я не знаю.

– Как?! – поразилась Ника. – Ты живешь с ней не один год…

– Почти пять лет, – уточнила та. – Да, живу и не знаю. А кого спросишь? Генрих Петрович, ее психотерапевт, не отвечает, мужа теребить – это верх цинизма, он и так за жену переживает… Молча. Не такой он человек, чтобы перед кем-то плакаться! А ее саму трогать… – Наталья вздохнула и поманила официантку. – Счет, пожалуйста! Ее я спрашивать боюсь. На бегу всего не расскажешь, но она не зря сидит взаперти, бедняжка… И знаете, иногда мне кажется – она забыла, что случилось. Это просто исчезло у нее из памяти, осталось только в подсознании. Такое бывает при очень сильном потрясении. Это называется «вытеснение». Я с Генрихом Петровичем общаюсь, вот и поднахваталась, – пояснила женщина.

– А дети у них были? – спросила Ника, вдруг забеспокоившись за двухлетнего Алешку, оставшегося дома под надзором бабушки. – Может, это с ней из-за того, что умер ребенок?

– Дети и сейчас есть, двое дочерей, – удивила ее Наталья. – Близняшки, уже большие, десять лет. Живут в Англии, учатся в частном пансионе. Она к ним совершенно равнодушна. Михаил Юрьевич, ее муж, недавно туда ездил, привез кассету – целый час снимал девочек. Она хоть бы одним глазом посмотрела! – И Наталья возмущенно тряхнула платиновыми локонами.

– И так было всегда, или только после ее… сдвига? – осторожно поинтересовался Олег.

– Я знаю только то, что было после, – отрезала женщина, которой явно надоели расспросы. – Я сама появилась после. Ну ладно, меня уже там потеряли, пора ехать. Нет-нет, я угощаю! – запротестовала она, отнимая у Олега счет. – Ника, диктуй мобильный, а я тебе оставлю свой. Созвонимся, только не сегодня, ладно? Представляю, что будет с Ксенией на этих дурацких похоронах! Ведь она этого питона любила, грех сказать, больше, чем собственных детей! Только и было слышно: «Сёмочка сегодня бледный, Сёмочка вялый, у Сёмочки понос, Сёмочку пора купать…» Правда, и он ее любил! – отдала дань справедливости Наталья. – Все, целую, бегу! Теперь не теряйся!

И спустя секунду желтый джинсовый костюм уже мелькал на автостоянке. Супруги, слегка оглушенные, переглянулись.

– Она совсем не изменилась, – проговорила наконец Ника. – Только вот волосы… Раньше Наташка была рыжая.

– Занятная у нее история, – Олег все еще высматривал на стоянке ярко-желтую фигурку, – ты думаешь – это правда?

– Самое удивительное в Наташе то, что она никогда не врет, – ошарашила его жена. – Можешь назвать ее вульгарной, хвастливой, грубоватой, какой угодно – но она не врунья, и сердце у нее золотое. Иначе, как думаешь, почему я с ней пять лет жила в одной комнате душа в душу?

– Странно, что я не встречал ее, когда приходил к тебе в общагу, – заметил Олег.

– Это было на пятом курсе, а она тогда в основном жила у своего парня, – пояснила Ника. – Не успела спросить, как с ним все кончилось… Дело-то шло к свадьбе.

– И так ясно, что кончилось не свадьбой, – Олег взглянул на часы. – Ну помчались, если хочешь что-нибудь купить! Если твой тисс купили, обвинять будешь Деменкову!

Однако тисс благополучно дождался запоздавших супругов, и они успели купить на рынке все необходимое для переустройства аквариумов. На этот раз Ника была снисходительна к поискам мужа, которые обычно вызывали у нее усмешку или раздражение. Она думала о подруге, о ее странной работе и больше всего – о загадочной Ксении, живущей взаперти в богатом особняке, как принцесса в средневековом замке. Что случилось с этой женщиной пять лет назад? Чем объяснить ее странное равнодушие к собственным детям? Насколько она больна, тяжело ли с ней общаться? Наталья уверяла, что привязалась к своей подопечной, и, конечно, не врала, но все же – зачем пришлось нанимать чужого человека для того, чтобы больной было с кем поговорить? Неужели нельзя было допустить к ней подруг?

Как выяснилось, Олег думал о том же. Сделав последние покупки – десяток крупных улиток и плотик для тритонов, он неожиданно сказал:

– Я ей не завидую.

– Ты о той женщине? – догадалась жена, помогая ему уложить покупки в рюкзак.

– О твоей Наташе. Видно, конечно, что она особа добродушная и многое ей нипочем, а все-таки жить с сумасшедшей… Ты бы смогла?

– Наверное, нет, – задумчиво ответила Ника. – Здесь нужен ее характер. Она все воспринимает, как должное, и плохое и хорошее, переживает бурно, эмоции выплескивает – будь здоров! И для нее все проходит без последствий. А я бы все копила в себе, и кто знает, может, сама бы рехнулась.

Дома их ожидал рев заскучавшего без родителей Алеши, которого удалось подкупить лишь разрешением подержать тритонов, переезжавших в больший аквариум. Отец и сын возились в ванной, мокрые с головы до ног и безмерно увлеченные пересадкой земноводных, свекровь осталась на ужин, приготовленный ею самой, а Ника, устроившись перед телевизором с гладильной доской и утюгом, спрашивала себя, не согласилась бы она хотя бы на один вечер поменяться с Наташей Деменковой? Та, правда, находится под одной крышей с душевнобольной женщиной, но все-таки все это происходит не в однокомнатной квартире, которую в ближайшие годы вряд ли удастся поменять на большую… «Во всяком случае, я таких перспектив не вижу, – вздохнула про себя Ника, проглаживая пересохшее белье. – Алешка подрастет, и что будем делать? В комнате два компьютера, два рабочих места и три спальных. Голова кругом!» От невеселых мыслей ее отвлек громкий рев в ванной – сын обнаружил, что один из тритонов умер. Алеша всхлипывал, захлебывался, отказался есть, и его с трудом уложили в постель. Ужин ели остывшим и без аппетита. Попутно свекровь воспитывала сына:

– Я тебе говорила, что эти животные вредны для ребенка? Я предупреждала? Ладно, пусть они не разносят инфекций, но от них сырость! А сегодня?! Ты слышал, как он ревел над каким-то дохлым червяком?

– Это был испанский игольчатый тритон, мама, – сдержанно ответил Олег. – А что ревел, это, по-моему, хорошо. Это доказывает, что у него доброе сердце.

– Все равно, ему рано знать о смерти! – Галина Сергеевна была неумолима. – Никогда не слышала, чтобы Леша так плакал!

– А мне кажется, лучше, что он о ней узнал, – решилась вмешаться Ника, которая в минуты таких споров ощущала себя случайной гостьей, а никак не матерью обсуждаемого драгоценного чада. – Я вообще не хочу от него что-то скрывать. Это уродует детей, делает их слюнявыми и неприспособленными к жизни.

– Ну конечно, ты же у нас эксперт! – сощурилась Галина Сергеевна. – Читала я твои переводные статейки – как удержать мужа, как завести любовника… Вот только статьи про то, как воспитывать ребенка, мне не попадалось. Может, пропустила?

Ника оставила укол без ответа и опустила глаза в тарелку. Она совершенно не умела противостоять свекрови, да и не думала, что открытая вражда была бы нормальна. Та навеки усвоила в общении с нею авторитарный тон, с трудом примирившись с тем, что в жизни почти сорокалетнего сына появилась другая женщина. Ну а то, что эта женщина не принесла с собой никакого приданого, полностью развязывало ей руки и язык. Она смотрела на сноху чуть ли не как на мошенницу, обокравшую честную семью, а Ника сознавала свое бессилие, и бесилась… Молча. Олег попросту не понял бы ее и решил, что жена все придумала. Галина Сергеевна никогда не упрекала сноху прямо, но всячески давала понять, что ее мнение ценится прямо пропорционально приданому – то есть никак.

– И потом, тебе бы и не удалось что-то скрывать от Алешки! – победоносно продолжала та. – Вы же все спите в одной комнате! Через пару годков он станет достаточно сообразительным, у него появятся кое-какие вопросы. Придется отвечать, а?

– Придется расширять квартиру, – наигранно-бодро отвечал Олег, стараясь не встречаться взглядом с женой.

– На какие шиши? – презрительно бросила мать. – Может, заставишь меня продать дачу? Это мое единственное спасение, в городе я задыхаюсь!

– Ну что ты, мама! Мы накопим. Или поставим перегородку…

Галина Сергеевна заводила этот разговор не в первый раз, сын тоже отделывался стереотипными ответами… Ника молча встала и отнесла грязную посуду в мойку. «Сейчас она уйдет, и все снова станет хорошо! – утешала себя молодая женщина. – Обычное воскресенье. Я ведь уже привыкла, тогда почему сегодня меня все раздражает?» Она снова увидела лицо подруги – оживленное, загорелое, услышала ее громкий уверенный голос и спросила себя – разве не так выглядит человек, которым никто не помыкает? «А ведь она-то чуть не приживалка, будем честны, а я… Вроде бы как член семьи. А толку?» Свекровь сменила воинственный тон на миролюбивый, как всегда, когда говорила исключительно с сыном. Краем уха Ника слышала, как они планируют предстоящую поездку на дачу и, в частности, обсуждают место, где будет высажен тисс. Она неторопливо мыла посуду, прикидывая, что свекровь уйдет самое позднее через двадцать минут – задерживаться дотемна она побоится… И вдруг поняла, что совершенно не желает ехать на эту дачу, сажать тисс, что-то планировать и обсуждать – пусть даже наедине с мужем. Она почувствовала себя чужой, лишней, нелюбимой, и на глаза предательски навернулись слезы. Такие минуты у нее бывали часто в первое время после замужества, когда она только начинала привыкать к чужой семье, сразу после родов, когда на нее накатила необъяснимая, беспричинная депрессия… И вот – опять.

– Что такое? – Муж подошел сзади, обнял ее за плечи, и Ника вздрогнула – она не слышала шагов. – Так расстроилась? Ну ты же знаешь маму.

– Знаю, – она резко высвободилась и завернула кран. – И знаю, что пожилых людей нужно уважать. И знаю, что человек она, в общем, хороший и отличный врач. Наизусть все знаю!

– Ты злишься, а я при чем? – вздохнул мужчина. – Я между вами, как меж двух огней. Хочется угодить обеим, а в результате обижаетесь опять же обе… Думаешь, она угомонится, если нам удастся поменять квартиру на большую? Найдет другую причину поворчать! Она всю жизнь читает мне нотации, а тут еще ты появилась… Лакомый кусочек! Не обращай внимания, сто раз говорил!

– Послушай. – Она с трудом сдерживала слезы, которые снова были на подходе. – На работе у нас сплетни и интриги – я терплю, сдерживаюсь, маневрирую. Дома то же самое – я терплю, молчу, когда хочется кого-нибудь заткнуть… По-твоему, человек должен терпеть круглые сутки, всю жизнь? По-твоему, он может так жить?!

– Нет! – искренне ответил муж, любуясь ее гневом. – Я, например, не могу! Воскресенье – единственный день, когда мы не работаем, не убираем квартиру и не закупаем продукты на всю неделю – и именно в воскресенье мы ссоримся!

– Потому что пришла твоя мама! Могла бы тоже уважать наше воскресенье!

– Хорошо, – обреченно согласился Олег. – Я скажу, что день посещений меняется, пусть приходит в субботу после уборки. Ты права – хотя бы один день должен быть целиком нашим.

Ника хотела добавить, что ее еще больше устроил бы визит свекрови в пятницу вечером – все равно после рабочей недели она не сможет услышать и воспринять половины ее намеков и упреков, – но тут в ее сумке бодро запел мобильный телефон.

– Это с работы, – нахмурилась она, пересчитывая в памяти свои недочеты и огрехи за прошлую неделю. – Из Питера звонят по утрам.

– Так не отвечай, – предложил Олег, ненавязчиво продолжая увлекать жену в комнату. – Отключи телефон, а то Алешка проснется. У меня есть предложение…

– Знаю я твое предложение, – отмахнулась Ника. – А ты знаешь меня – если я не выясню, в чем дело и кто звонил, ничего у нас с тобой хорошего не получится. Иди в комнату, я пока отвечу.

Однако номер, высветившийся на дисплее, не принадлежал никому из коллег, обычно звонивших ей на мобильный. Ника приняла вызов и осторожно сказала: «Слушаю!»

– Это просто счастье, что я тебя нашла! – раздался в трубке знакомый голос, громкий и неестественно возбужденный. – С кем бы я теперь поговорила, а?! Просто повеситься можно с тоски!

– Наташа, ты напилась? – Ника прикрыла за собой дверь кухни. – На поминках питона, что ли?

– Сперва на поминках, потом просто так, – призналась та. – По зову сердца. Честно говоря, я частенько так делаю по вечерам. Здесь такая тяжелая атмосфера… Кажется, что дом вымер, причем давным-давно, как какая-нибудь египетская пирамида. А я, живая, сижу в нем, непонятно зачем, совсем одна.

Разжалобив саму себя, Наталья шумно всхлипнула. Судя по звукам, раздававшимся в трубке, она была вдребезги пьяна. Ника невольно улыбнулась, хотя в сущности не было ничего забавного в том, что ее подруга напилась от тоски и одиночества в пустынном загородном особняке.

– Поговори со мной, – попросила Наталья. – Скажи что-нибудь, чтобы мне не было страшно! Все равно что…

– Тебе страшно? – Ника присела к столу и понизила голос. – Почему? Ты правда совсем одна в доме?

– Нет, Ксения тут, и кое-кто из прислуги тоже… Михаила Юрьевича нет, Генриха тоже, они вместе уехали в Москву, бросили нас.

– Твоя Ксения тоже напилась?

– Что ты. – Наталья даже как будто слегка протрезвела. – Ей совсем нельзя! Она просто лежит у себя в комнате, смотрит в потолок. Молчит.

В трубке снова послышался всхлип. Нике стало не по себе, на ее лице застыла забытая улыбка. На миг ей самой стало страшно, как будто это она сидела в пустынном чужом доме, рядом с сумасшедшей женщиной, только что похоронившей своего любимого питона. Она содрогнулась, и в тот же миг услышала за стеной детский плач – это проснувшийся сын вспомнил о случившемся несчастье и снова оплакивал умершего тритона.

– У нас тоже умерла зверюшка, – сказала Ника. – Безобидное такое земноводное с оранжевым брюхом. Правда, мы ее не поминали. Наташ, а если тебе попробовать заснуть?

– Я себя знаю, ничего не выйдет! – категорично заявила та. – Ник, а приезжай к нам?!

– Ты с ума сошла!

– Почему? В самом деле, приезжай! – оживилась Наталья. – Тут несколько комнат для гостей, отлично устроишься! Я пришлю за тобой машину, пробок сейчас нет, через час максимум она будет у тебя под окнами! Ну, решайся! Не зарастай мхом!

– Я бы, может, и приехала, – улыбнулась Ника этой горячности, – но мне как-то не улыбается бросить ребенка на одного Олега. У нас по утрам такие битвы перед яслями, он его в одиночку не оденет и не накормит, а ему самому на работу пилить через весь город… Нет, не могу.

– Ребенок? У тебя ребенок? – воскликнула Наталья. – Что же ты не сказала?

– Как-то не пришлось к слову. Сын, Алешка, третий год пошел. Чувствительный бандит, иначе не скажешь.

– Мальчик? – растрогалась подруга. В трубке послышался вздох. – А у меня вот никого нет, и наверное, уже не будет…

– Не говори глупостей, тебе же всего тридцать с небольшим! – возмутилась Ника. – Муж, кстати, вовсе необязателен, и если дело только за этим… Надо просто захотеть и решиться.

– Нет, – грустно ответила Наталья. – Этого маловато. Дело даже не в том, что мне негде будет жить, я уже купила квартиру в Подмосковье, кое-что накопила… Мне очень хорошо платят. Просто… Наверное, это я обросла мхом. Как я смогу бросить Ксению?

– Ну ты же не можешь посвятить ей всю жизнь!

– Как знать, – туманно ответила Наталья. – Здесь, в этом доме, время идет совсем незаметно. Пять лет прошли как пять дней. Все дни похожи… Знаешь, я ведь поняла, как давно живу такой жизнью, только сегодня, когда увидела тебя. Раз – и эти пять лет догнали меня и послали в нокаут! Помнишь, в «Снежной королеве» Герда попала к старушке, в саду которой цветы говорили, и потеряла там чувство времени? Так и я…

Теперь она говорила совершенно трезвым голосом. Он звучал спокойнее, и Ника тоже начала успокаиваться. Начало пьяного разговора ей совсем не понравилось.

– И потом, почему ты должна обязательно уходить, если забеременеешь и родишь? – поинтересовалась она и выслушала установившееся в трубке молчание. – Твоя хозяйка относится к тебе как к родной, сама говоришь, так что, может, оставит тебя с ребенком…

Наталья горько и коротко рассмеялась, оборвав ее на полуслове:

– Что ты! У меня в контракте прямо сказано – в случае замужества или беременности я автоматически буду уволена. Это особое условие, и я под ним подписалась.

– А разве оно соответствует трудовому законодательству?

– Генрих Петрович говорит, что это условие необходимо, иначе я причиню вред пациентке… То есть Ксении. Он сказал, что это может ухудшить ее положение. Я же ей не враг!

– Ну да, ты ее заложница! – уже в сердцах заметила Ника. – Я тебя не узнаю, ты не была такой ведомой!

– Люди меняются, – не стала спорить подруга. – Я скажу тебе больше – я боюсь даже думать о том, что уволюсь, потому что с Ксенией точно будет сильный припадок. Ты права, я будто в плену… Какой-то замкнутый круг! Сегодня, после встречи с тобой, я все думала об этом, потому так и напилась. Страшно стало, пришли какие-то похоронные мысли… Ты точно не приедешь? Тебе бы понравилось, гарантирую! Тут такая природа, рядом лес, озеро… С Ксенией общаться необязательно, она и сама к чужому не выйдет.

– А в твоем контракте не запрещается приводить гостей? – удивилась Ника. – Гуманно и… Неосторожно с их стороны! Откуда они знают, что это не повредит больной?

– Есть оговорка: гости должны быть женского пола и без детей, – уточнила Наталья. – Тогда ничего ей не повредит. Ксения не выносит вида семейных пар, и особенно с детьми. Да что там – она и собственных детей не выносит, я же говорила. Короче, проблемы у нее тяжелые, не сомневайся, но тебя бы они не коснулись.

– А знаешь, я как-нибудь приеду. – Ника сделала знак мужу, нетерпеливо приоткрывшему дверь. – Вот распутаюсь немножко с делами на работе, посажу кое-что на даче… Этак недельки через две, идет?

– Обманешь, не приедешь! – обиженно сказала подруга, и на этом их разговор закончился, к большой радости Олега. Узнав, кто звонил, он высказал мнение, что теперь жена может забыть о спокойных вечерах – скучающая в загородной золотой клетке подруга будет регулярно требовать любви и сочувствия. Та пожала плечами – ей и самой пришла в голову такая мысль.

– Надеюсь, на самом деле ты не собираешься туда на экскурсию? – поинтересовался Олег, увлекая жену в комнату, где уже горел зеленый ночник. Супруги передвигались почти ощупью, опасаясь что-нибудь задеть и разбудить ребенка.

– Конечно нет, – шепотом ответила Ника, развязывая пояс халата. – Я пообещала просто так, чтобы ее успокоить.

Она говорила не вполне искренне, но именно этого ответа ждал ее муж, а ради сохранения мира в семье Ника не считала вредным иногда приврать. Олег обнял жену и, щекотнув ей шею горячим дыханием, шепнул, что очень любит и, хотя весь день был рядом, ужасно соскучился. Она ответила неопределенным коротким смешком и, прижимаясь к нему, мельком подумала, что, несмотря на все свои неприятности, крупные и мелкие, она куда счастливее подруги, связанной странным контрактом и еще более странными собственными страхами. Еще раз она вспомнила о Наталье через полчаса, проваливаясь в глубокий блаженный сон. Та на миг приснилась ей в образе Герды, играющей с говорящими цветами в зачарованном саду, над которым не властно само время. В ярком коротком сне не было ничего страшного, но Ника тут же проснулась, как всегда просыпалась от кошмаров. «Эта часть сказки всегда меня пугала, – подумала она, переворачиваясь на другой бок и слушая дыхание спящего мужа. – Даже не знаю почему. Цветы рассказывают о мертвых… Старуха останавливает время в своем саду… Мне казалось, что именно там Герда была в наибольшей опасности, хотя в сказке только там ей ничто вроде бы не угрожало. Но это было слишком похоже на саму смерть!»

От мрачных мыслей ее отвлекло тихое, сонное всхлипывание сына – тот и во сне не переставал оплакивать тритона с оранжевым брюхом. Через минуту он затих, и вскоре в маленькой квартирке все спали.

Глава 2

Рабочее утро тридцать первого августа Ника через пять минут после прихода в редакцию окрестила безумным, а через пятнадцать назвала сумасшедшей саму себя – за то, что не догадалась прогулять такой заведомо пропащий день. Иностранный отдел журнала, в котором она работала третий месяц, с тех пор как сын пошел в ясли, был заражен школьной лихорадкой. Большая часть сотрудниц готовилась отправить чад за знаниями, а их бездетные коллеги и матери малолетних детей, поддавшись всеобщему возбуждению, тоже утратили интерес к работе. Ника тщетно пыталась работать, спрятавшись в своем уголке за монитором компьютера и парой цветочных горшков, символически отгораживающих ее «зону» от общего пространства офиса. Она старалась вдуматься в текст переводной статьи, но сбивал гул голосов, обсуждающих достоинства и недостатки школ, в которые должны были отправиться дети. Ника давала себе слово не слушать, но при этом машинально настораживалась, вылавливая из беспорядочного гомона интересную информацию. «Через какие-то четыре года это ждет и меня! – с ужасом думала Ника, возвращаясь к несчастной статье. – Алешка вырастет, не заметим! Свекровь права, мы с Олегом сумасшедшие фаталисты! Ребенку нужна будет своя комнатка, а чего стоит хорошая школа?! Вон, послушать только! Как мы выдержим? Справимся ли? Да, но другие-то выдерживают, значит, сможем и мы. Главное, не психовать заранее!»

Ее скромный рабочий энтузиазм разделял только случайно забредший в редакцию внештатный сотрудник, иногда писавший для журнала социально-психологические очерки. Он без труда выпросил себе соседний с Никой компьютер – его хозяйка тем временем яростно отстаивала перед подругами достоинства круглосуточных школ-пансионов – и теперь копался в архиве, отыскивая какой-то старый материал. С Никой они были знакомы шапочно, но когда он с ней заговорил, она сразу вспомнила его редкое имя.

– А у вас что, нет школьников? – спросил он, с интересом поглядывая на соседку, уткнувшуюся в компьютер.

– Лет через пять появятся. – Ника поправила сползшую на лоб косынку, в этот день оранжевую. Привычку носить косынки она привезла с собой еще из Питера, переняв ее у старшей сестры-художницы. Олегу эта мода нравилась. Он говорил, что жена в этих косынках поверх длинных русых кос, свободно падавших на спину, напоминает ему комсомолку времен нэпа. – Так что пока могу только посочувствовать подругам. А знаете, Ярополк, я хочу вас кое о чем спросить…

– Вообще-то Ярослав, – вежливо поправил тот и засмеялся, увидев ее смущение. – Ярополк – это псевдоним. Мне лично это имя больше нравится, да и всем моим знакомым девушкам тоже.

Тощий, подвижный, вечно облаченный в бесформенные штаны с накладными карманами и растянутые яркие свитера, ее собеседник напоминал скорее студента, чем практикующего психолога, всерьез занимающегося написанием научно-исследовательских статей. Для полноты образа не хватало лишь сползающих с носа очков, но, судя по всему, зрение у Ярослава было в порядке. В его первое появление Никино внимание привлек хруст – зашедший в редакцию гость непрерывно грыз громадное зеленое яблоко, а покончив с ним, достал из кармана второе. С тех пор, видя его, Ника каждый раз отмечала, что его вкусы не изменились – он по-прежнему истреблял яблоки в неограниченных количествах. Очередное лежало перед ним и сейчас – на этот раз красное, с блестящими боками, еще не надкушенное.

– Мне тоже кажется, что Ярополк интереснее, – решила она сделать комплимент. – Особенно для того, кто подписывается под статьями…

– Ну, мне до вас далеко! – Ярослав продолжал дружелюбно улыбаться. – Эника Елагина – вот что звучит! Ведь это не псевдоним?

– Нет, все правильно. В моем случае надо благодарить папу. Ему хотелось называть дочь Никой, но он считал, что это сокращенная форма, а полное имя Вероника мне не подойдет. Так что взял и придумал свое собственное, эксклюзивное. Спасибо, Земляникой не назвал!

– Наверное, назвал бы, если бы вы жили в Америке! – подхватил шутку Ярослав. – Там запросто называют детей Яблоками, например!

– А он и живет сейчас в Чикаго. – Ника снова отвернулась к монитору. – Кстати, откуда у вас такая любовь к яблокам? Только на моих глазах вы, наверное, килограммов десять съели!

– Приятно узнать, что ты кому-то небезразличен! – снова смутил ее веселый сосед. – Значит, для вас я – мужчина с яблоками. А вы для меня – девушка в платочке. По-моему, пора перейти на «ты»?

Она легко согласилась с его предложением, тем более что ей начинало казаться, что этот парень очень подходит для доверительного разговора, который ей не терпелось начать.

– Так вот, я тебя, как психолога, хотела спросить вот о чем. – Ника сделала знак подвинуться ближе, и заинтригованный Ярослав подъехал к ней в кресле на колесиках. – Представь себе ситуацию. Богатый загородный дом, с прислугой и охраной. В этом доме уже пять лет безвыходно живет женщина лет тридцати. Ее там держит муж, потому что не хочет отправлять жену в больницу. Он пытается скрыть ее душевное состояние даже от близких подруг и не пускает их общаться с женой. Все думают, что она живет в Испании. Он оплачивает ее личного психиатра, купил ей услуги компаньонки, чтобы жене не было одиноко. С женщиной пять лет назад что-то случилось, а что – даже эта компаньонка не знает. Она не выносит вида детей, даже собственных, так что те живут за границей. Вообще, не любит ничего, что касается замужества, беременности, это может нанести ей травму. Что ты можешь сказать обо всем этом?

Лицо Ярослава становилось все более серьезным по мере того, как она рассказывала, взгляд – все более цепким и внимательным. Первым делом он поинтересовался, не идет ли речь о реальном лице?

– Потому что если это так, то ясно, что эта женщина стала жертвой и своего мужа, и этого мудрого личного психиатра!

Удрученная Ника не ответила, но по выражению ее лица Ярослав понял, что попал в точку. Он нахмурился:

– Ник, пойми, ты сейчас рассказала мне о настоящем кошмаре! Муж, наверное, боится неприятной огласки, вот и предпочитает бороться с ее болезнью домашними средствами. А этот психиатр для них там царь и бог, и, конечно, он не собирается упускать такую дойную корову! Женщина больна, а они держат ее взаперти, в изоляции, как прокаженную! И какой бы там ни был богатый муж, он не может создать ей на дому настоящую больницу, обеспечить все процедуры, терапию… Ты можешь связаться с этой женщиной?

– Наверное, – вконец растерялась Ника. – Через подругу… Моя подруга и есть ее компаньонка… Неужели все так серьезно? Она говорит, что муж для ее хозяйки готов луну с неба достать…

– Он может быть благороднейшим человеком, но он не врач! – отрезал Ярослав. – И я тебе скажу, что этот психиатр тоже ведет себя вразрез с врачебным кодексом. Хотел бы я с ним увидеться!

– У тебя такой вид, будто ты готов набить ему морду, – заметила Ника. – И не кричи, на нас уже смотрят! Как знать, может, и увидишься. Эта история не давала мне спать, и вот я решила посоветоваться со специалистом. Мне самой казалось, что ситуация ненормальная, и ты подтверждаешь… Тут по крайней мере есть над чем подумать. Знаешь, у меня ведь была когда-то мечта – заниматься журналистскими расследованиями, а не этим… – Она грустно кивнула на монитор, где мерцал текст переводной статьи. – Конечно, если получится статья, то не для нашего журнала.

– А я, наверное, никогда не стану настоящим журналистом. – Ее собеседник вытащил яблоко и с нервным хрустом надкусил его. – Для тебя это материал для статьи, а для меня – врачебное преступление. Как увидеть эту женщину?

Ника задумалась:

– Я могу это сделать, меня туда пригласили, а ты… С тобой ничего не получится, ты мужчина, а туда пускают только гостей женского пола, причем строго без детей.

– Час от часу не легче! И твоя подруга считает, что там все в порядке?

– Представь, да. Возможно, надо все увидеть своими глазами… Вот я и увижу! – окончательно решилась Ника. – Позвоню и напрошусь в гости!

– Возьми фотоаппарат! – Ярослав выудил из глубокого кармана серебристый чехольчик размером с сигаретную пачку. – Цифровой, умеешь пользоваться?

– Разберусь. – Она спрятала его в сумку. – Что снять?

– Все, а особенно всех. Кого только удастся. – Глаза у парня азартно горели, он резко жестикулировал надкусанным яблоком: – Ее саму, этого психиатра, ее мужа, всех!

– А если они будут против? Боюсь, им не понравится, что их снимают, ведь предполагается, что хозяйка пятый год проживает в Испании.

– Делай это по возможности незаметно. – Ярослав развел руками и уронил яблоко. Оно с громким стуком покатилось по полу, вызвав оживление в офисе. Теперь на них действительно смотрели все. Ника с улыбкой встала из-за стола, настигла беглое яблоко у каблука начальницы и с той же улыбкой бросила его в корзину для мусора. Странно, но ее действия как будто пробудили прочно задремавшую рабочую совесть сотрудниц отдела – те явно стушевались, уяснив, что трудится одна Ника, оживленный разговор увял, и вскоре все разбрелись по своим местам. Ярослава попросили освободить кресло, и Ника вышла проводить его в коридор.

– На нас будут смотреть как на потенциальных любовников, вот увидишь! – предупредила она своего нового приятеля. – Ты к нам без дела не заходи, а если захочешь со мной поговорить, звони, я выйду.

Они обменялись телефонами, причем Ярослав дал и домашний, предупредив, что звонить можно даже ночью.

– Я живу один, так что никто меня от ревности не зарежет! – С этими словами заметно посерьезневший после разговора психолог удалился. Ника еще раз взглянула на его визитки – их было две. «Ярополк Лузевич, член Союза журналистов», – лаконично сообщала одна, напечатанная на матово-белом картоне. «Ярослав Игоревич Лузевич, психотерапевт, кандидат медицинских наук», – с достоинством представлялись серебряные буквы на зеленоватой тисненой карточке. «Ярослав Игоревич! Прямо не Лузевич, а Рюрикович!» – усмехнулась она, пряча визитки в карман джинсов. Когда Ника вернулась в офис, там была уже вполне обычная рабочая атмосфера – насколько она может быть рабочей сразу после сдачи номера, когда никто никуда не спешит. Авралы и истерики начинались, как правило, в двадцатых числах каждого месяца. Ника наконец сумела вдуматься в текст переводной статьи и уже прикидывала, как ее можно будет адаптировать на русской почве – на ту же тему, но с более насущными проблемами и местными героями, – когда у нее в сумке запел мобильный телефон. Муж часто звонил ей незадолго до обеденного перерыва, но на этот раз номер был незнакомый. «Ярослав соскучился?» – Ника нажала на кнопку отзыва, ожидая услышать его голос, но заговорила женщина.

– Извините, что звоню, но меня попросила ваша подруга, Наташа, – сказала та. – Она сама сейчас говорить не может.

– А что случилось? – испугалась Ника. Заметив на себе любопытные взгляды сотрудниц – сегодня она была обречена на всеобщее внимание, – женщина поспешно вышла в коридор. – Что с ней?

– С ней-то порядок, только подойти она не может. – Голос звонившей звучал скорее устало, чем тревожно. – Она очень просит вас приехать, мы пришлем машину с шофером. Только скажите точно, куда.

– Прямо сейчас? – Ника взглянула на часы. – Я на работе.

– Наташа правда очень просит, – настойчиво повторила женщина и, замявшись, прибавила: – И я тоже. Извините, я не представилась. Меня зовут Ольга, я здесь работаю горничной. Кажется, вы в курсе наших дел…

Она произнесла это осторожно, как человек, привыкший взвешивать свои слова. Ника так же уклончиво согласилась:

– Немного. Так что случилось? Зачем нужна я?

– Понимаете, мы с Наташей обе думаем, что ее нужно отвлечь. – Теперь женщина явно волновалась, хотя и пыталась это скрыть. – Этот питон, надо же… Она все время говорит о нем, плачет, нервничает больше обычного… Если бы вы приехали, она бы переключилась на вас и взяла себя в руки. Наташа говорит, вы идеально подойдете.

– Это лестно, конечно, – слегка обиделась Ника, в этот миг забывшая о том, что ее целью как раз и был визит к загадочной затворнице. Ее уязвила мысль, что она будет использована в качестве игрушки для богатой дамы. – Но, может, лучше позвать ее врача?

– Не лучше, – категорично отрезала женщина. – И потом, ни Генриха Петровича, ни Михаила Юрьевича сейчас здесь нет. Вы правда нам очень поможете!

К этому моменту Ника уже взяла себя в руки. Предложение было необычным, но что в этой истории не было таковым? В сумке лежал цифровой фотоаппарат. Мужа больной женщины и ее психиатра – главных врагов, как полагала Ника, – дома не было.

– Хорошо, пришлите машину, – согласилась она, выждав для приличия полминуты и выразительно вздохнув. – Это далеко от Москвы?

– Ну что вы, вас быстро довезут! – обрадовалась горничная. Ее голос помолодел и зазвенел. – Будний день, завтра 1 сентября, все едут в Москву, а не за город! Диктуйте адрес!

За рулем черного «Ниссана» сидел худой мужчина лет пятидесяти с серым, изрезанным глубокими морщинами лицом. Он едва взглянул на подошедшую Нику и скупо подтвердил, что это он за ней и приехал. Она села сзади и сразу отказалась от мысли что-то выведать у этого человека – к доверительной беседе тот не располагал. Около часа, пока машина томилась в московских пробках, Ника молча страдала под звуки радио и нервный рев клаксона – шофер постоянно маневрировал, пытаясь быстрее вырваться из города. Однако стоило им оказаться на МКАД, пытка кончилась и «Ниссан» бешено рванул по полупустой трассе. Ника видела, что скорость иногда переваливает за сто двадцать километров в час, но это мало ее беспокоило – она чувствовала, что за рулем высокий профессионал. Вскоре они свернули с кольцевой дороги, миновали окраину подмосковного города, несколько кирпичных коттеджных поселков, растянувшихся по берегу реки, и остались на дороге, сузившейся до одной полосы, совсем одни. Машина сбавила ход, и Ника могла вдоволь полюбоваться мелькающим по обе стороны строевым сосновым лесом, не оскверненным ни единой постройкой. Еще одна маленькая речка, мостик с белыми бетонными перилами, поворот – и они медленно подъехали к решетчатым высоким воротам, ведущим, казалось, прямо в лес. За воротами виднелась кирпичная сторожка. Из нее, не торопясь, вышел охранник в черно-сером камуфляже, махнул рукой, и ворота разъехались, впуская машину. Через минуту Ника вышла и жадно вдохнула густой сосновый воздух, разом опьянивший ее. На миг ей показалось, что она очнулась от тяжелого, сумбурного сна – сна о работе, уличных пробках, городском шуме и смоге. Здесь было оглушительно тихо, только сосны ровно шумели в вышине – день выдался ветреный.

– Пробки в центре, да? – Из сторожки появилась маленькая коренастая женщина лет сорока, одетая в джинсы и широкую черную майку. – Уже полчаса тут караулю. Это я говорила с вами, я – Ольга. Идемте скорее, Наташа ждет.

И повела ее к дому, который виднелся за соснами чуть поодаль. Подходя ближе, Ника начала различать детали. Это оказался самый обыкновенный, типовой кирпичный особняк в два этажа с мансардой и большим балконом. Его архитектура явно не преследовала цели кого-то удивить, в сущности, дом представлял собой красную кирпичную коробку. Он казался громоздким и начинал раздражать со второго взгляда, так же, как окружившие его зеленые газоны, выглядевшие пластиковыми, и фонари на чугунных столбах. «А что ты ожидала увидеть?» – спросила себя Ника, попутно решая, стоит ли заснять этот дом на «цифру».

– Мы с Наташей одни, кухарка сегодня выходная, кроме нас только Ринат, он вас привез, и охранник, – рассказывала Ольга, ведя гостью к дому. – А ситуация правда аховая. Обычно Ксения Константиновна быстро успокаивается, но сегодня даже таблетки не помогают. До Генриха Петровича дозвониться не можем, а Михаил Юрьевич, по-моему, не понял, в чем дело. Мы позвонили, сказали, что она очень волнуется, все время плачет, а он посоветовал чем-нибудь ее развлечь. Сказал, что может вообще не приехать ночевать. Вот так… Если бы не вы, не знаю, что б мы делали!

– А вызвать другого врача не пробовали? – поинтересовалась Ника, хотя приблизительно знала, каков будет ответ.

– Другого нельзя, это надо согласовать.

– С психиатром или с мужем?

– С обоими. – Ольга цепко окинула ее взглядом. – А как вы думаете, разве можно иначе?

– Ну в том случае, если ваш Генрих Петрович недоступен, можно и нужно вызвать другого специалиста!

Эта мысль не вызвала никакого отклика у Ольги – она только пожала полными плечами, поднимаясь на веранду, украшенную вазонами с лимонными деревьями. Оттуда они попали в гостиную на первом этаже – полупустую комнату, декорированную дубовыми темными панелями и охотничьими трофеями. Над огромным камином, выложенным необработанным красным камнем, красовалась громадная, ему под стать, кабанья голова с торчащими клыками, на полу лежала медвежья шкура, опять же с головой, в углу с неприкаянным видом стоял олень. Ника содрогнулась, увидев это сборище чучел, а Ольга, заметив это, усмехнулась:

– Тут планировалось что-то вроде охотничьей комнаты, но Михаил Юрьевич передумал, не доделали.

– Он охотится?

– Да что вы! – отмахнулась женщина. – Ему дизайнер навязывал, он согласился. А когда стали делать, ему разонравилось… Таки бросили. Идемте, нам на самый верх!

Она указала на чугунную винтовую лестницу в углу. Поднимаясь вслед за горничной по узким ступеням, Ника думала о том, что подобная гостиная – отнюдь не лучшее место для женщины, страдающей душевным расстройством. Такая комната могла испортить настроение даже вполне здоровому и жизнерадостному человеку. Впрочем, помещение на втором этаже, куда они попали, тоже нельзя было назвать уютным. Голые белые стены смотрели холодно и неприветливо, большие окна были закрыты жалюзи – это придавало комнате казенно-больничный вид. В углу виднелся домашний кинотеатр, рядом – несколько кресел, передвижной бар и пара столиков. Вся эта мебель казалась попавшей сюда по ошибке, и Ника снова поежилась. Дом не нравился ей все больше и больше, и она уже не могла этого скрывать.

– Удивляетесь здешней обстановке? – От Ольги не укрылось выражение ее лица. – А кто бы стал этим заниматься? Михаил Юрьевич занят, да и не большой любитель декора… Он вряд ли замечает, что ест, не говоря о том, на чем сидит или спит. Весь в работе. Ну, а Ксения Константиновна… – Горничная вздохнула, начиная подниматься по лестнице еще выше, в мансардный этаж. – Ей тоже все равно.

– Когда же был построен дом? – поинтересовалась Ника. У нее на языке вертелся вопрос: «До того, как хозяйка заболела, или после? Когда ей стало все равно, в каком доме она живет?» Ольга слегка удивленно взглянула на нее:

– Когда построен? Точно не скажу. Во всяком случае, до того, как я сюда поступила, а я тут дольше всех служу, седьмой год… Все, мы пришли. Всю мансарду занимает хозяйка.

Они оказались в просторном холле, имевшем, в отличие от предыдущих помещений, вполне обжитой и даже уютный вид. Наклонные стены персикового цвета были прорезаны узкими одностворчатыми окнами, сквозь которые в комнату щедро лился свет. Его яркие прямоугольники лежали на блестящем паркете, будто желтые коврики. На одном из таких «ковриков» нежилась полосатая серая кошка. Завидев гостей, она приподняла мордочку, вопросительно мяукнула. Ольга засмеялась:

– Их тут полно. Хозяйка любит животных.

– А хозяин? – Ника продолжала оглядываться. Она заметила в стене напротив две светлые сосновые двери. Обе были закрыты.

– Михаил Юрьевич вряд ли знает, что тут живут кошки.

А знает ли он, что тут живет еще и его жена, подумала Ника, но благоразумно промолчала. Ольга подошла к левой двери и легонько постучала. Оттуда донесся голос Натальи:

– Приехала?

Дверь распахнулась, и Нику заключили в крепкие дружеские объятия. Она успела ощутить отчетливый запах коньяка, а когда подруга отстранилась и она увидела ее лицо, сомнений не осталось – Наталья была порядочно навеселе. Ее веки припухли и покраснели, лицо слегка отекло, а голос звучал сдавленно и хрипловато.

– Я боялась, что ты обманешь! – Она схватила Нику за руку и втащила в комнату. – Оля, спасибо!

– Тебе спасибо! – загадочно ответила та и удалилась. Наталья прикрыла дверь и заметалась по комнате, пытаясь навести порядок – как видно, мысль об этом пришла ей в голову только сейчас. Ника удивленно оглядывалась. В этой большой, светлой, обставленной дорогой мебелью комнате, несомненно, жила ее подруга – все носило отпечаток ее личности. Широкая кровать с неубранным постельным бельем, на столе перед открытым окном – поднос с остатками завтрака, куча косметики перед огромным, уходящим в потолок трюмо, и разбросанные книги везде, куда падал глаз. Примерно такой же беспорядок царил и на ее половине комнаты в общежитии, где они прожили вместе почти пять лет. Наталья была не то что врагом порядка – скорее, она просто не имела о нем понятия, и лишь инстинктивно понимала, что делает что-то не так.

– Не суетись, ничего нового я не увидела, – Ника присела в пышное кожаное кресло небесно-голубого цвета. Кресло еле слышно вздохнуло. – Где твоя хозяйка?

– У себя, это за другой дверью. – Наталья бросила в раздвинутые двери шкафа охапку смятой одежды и закрыла его. – Не смотри на меня так, я не пьяница. Просто пыталась забыться. Была горячая ночка!

– И вся эта трагедия из-за питона?

– Да какое там! – отмахнулась Наталья и, подойдя к столу, налила себе остывшего кофе. – Сперва-то да, а потом… Помнишь, как нас учили на истории – убийство эрцгерцога Фердинанда было только поводом для начала Первой мировой войны, а не ее причиной. Не Фердинанд, так кто-нибудь другой сгодился бы. Так и тут…

– И ты думаешь, я смогу ее привести в себя?

– Нет! – категорично ответила подруга. – Это уже пять лет никому не удается. Но ты увидишь, она сразу возьмет себя в руки перед чужим человеком. Она стесняется и понимает, что больна.

– Что ты ей обо мне сказала?

– Правду. Что встретила вчера на рынке институтскую подругу, что ты славная, общительная, с тобой интересно.

Ника польщенно улыбнулась:

– Спасибо за такой портрет… И, по-твоему, этого хватит?

– А вот посмотрим! Не выпьешь для храбрости?

Ника отказалась, и Наталья, пожав плечами, плеснула в кофе изрядную дозу ликера. Опустошив чашку и облизав губы, она повела подругу знакомиться с хозяйкой этого большого неуютного дома, спрятавшегося вдали от оживленных трасс среди вековых сосен. Наталья даже не постучала в соседнюю дверь, а просто нажала на ручку и открыла ее.

– Это мы, – крикнула она. – Приехала Ника!

– Заходите! – раздался в ответ негромкий мелодичный голос. В следующий миг, переступив порог комнаты, Ника увидела его обладательницу.

– Рада познакомиться, – продолжала хозяйка особняка, протягивая руку, не вставая с кресла. – Ко мне редко приезжают гости, мы живем в такой глуши! Присаживайтесь. Наташа сказала, что вы журналистка, это правда?

Ника осторожно пожала холодные тонкие пальцы хозяйки и уселась в соседнее кресло. Она была сбита с толку и если явилась сюда с определенными планами, то теперь попросту не понимала, как себя вести. Ксения выглядела абсолютно нормальным человеком, а держалась даже уравновешеннее многих людей, с которыми сегодня общалась Ника. Ее миловидное тонкое лицо было слегка подкрашено, светлые волосы аккуратными прядями падали на открытые загорелые плечи. Ксения была одета в свободную белую блузу, оттенявшую загар, короткие брючки горчичного цвета, мягкие кожаные туфли без каблуков. На шее у нее красовалось жемчужное колье, на запястье – дорогие, но неброские часы. Она выглядела как женщина, давно привыкшая к большим деньгам и не видящая никакого удовольствия в том, чтобы их демонстрировать. Комната, где она принимала гостью, была похожа на нее саму – светлая, аккуратная и безукоризненно выдержанная в едином стиле. Гладкие зеленоватые стены, простые занавески из белой органзы, сияющий паркет соломенного оттенка, полированная сосновая мебель. Одну стену целиком, от пола до потолка, занимал громадный аквариум, который сразу приковал взгляд Ники. Населявшие его рыбы – все большие, диковинные, от ярких красавиц до уродливых смешных чудищ, – казались инопланетянами, с холодным любопытством созерцавшими трех женщин.

– Вы любите рыб? – поинтересовалась Ксения.

– Вообще-то я к ним спокойно отношусь, а вот мой муж… – начала было Ника, но осеклась. Сюда нельзя было приходить посторонним мужчинам, так может, и упоминать о них не стоило? Однако Ксения только доброжелательно заулыбалась. Положительно, в этой привлекательной, спокойной, воспитанной женщине не было ничего безумного! Ника всегда полагала, что сумасшедших можно узнать по глазам, но светло-синие, широко расставленные глаза хозяйки особняка не давали никаких оснований для подозрений. Они были чуть усталыми, чуть печальными, в них читался интерес к новому человеку, внимательность, легкая светская настороженность – и только.

– Ваш муж увлекается аквариумистикой? – любезно поинтересовалась она. – Наташа, дай мне, пожалуйста, пепельницу. Ника, не желаете чаю, кофе? Может, коктейль? Наташа у нас специалист по коктейлям.

– Да, я тут от скуки накупила кучу руководств и потихоньку научилась, – кивнула Наталья, ставя на стол пепельницу. – Времени много, материала – залейся… Если ты меня уволишь, Ксень, я заделаюсь барменшей в каком-нибудь крутом гольф-клубе!

Ксения засмеялась и помахала в воздухе раскуренной сигаретой:

– Ну да, и выйдешь замуж за миллионера! Признайся, ты об этом мечтаешь? С женихами здесь туго…

– Брось! – грубовато оборвала ее Наталья. – Ты же знаешь, что я шучу. Значит, тебе яблочный сок, мне «Голубые Гавайи»… А тебе, Ник, я сделаю совсем легонький! Соглашайся!

Ника кивнула, и подруга исчезла за дверью, немузыкально, но бодро что-то напевая. Ее настроение заметно улучшилось. Как только Наталья закрыла дверь, Ксения резко повернулась к гостье, ее глаза сощурились, взгляд стал оценивающим и цепким. У Ники что-то сжалось внутри – сидящая напротив женщина стала совсем другой, и усыпленная было бдительность теперь била тревогу. «Она нарочно прикидывается спокойной, все сумасшедшие такие! Как я позволила Наташке уйти!»

– Зачем вы приехали?

Вопрос был донельзя конкретен, прозвучал отрывисто и насмешливо, и Ника почувствовала, как ее сердце сделало несколько лишних ударов. Надо было отвечать, а у нее перехватило горло. Ксения усмехнулась, и эта кривая усмешка ей не шла.

– Любопытно посмотреть на сумасшедшую? – также резко, отрывисто продолжала она. – Вам ЭТО про меня сказали?

«Говори немедленно!» – приказала себе Ника и с трудом разомкнула пересохшие губы:

– Нет! Совсем нет!

– Как нет? Вы журналистка, подруга сказала вам, что служит у богатой сумасшедшей дамы, вы и заинтересовались. – Она прикурила одну сигарету от другой и глубоко затянулась. – Неужели Наташа не сказала, что у меня не все дома?

– Она не…

– Не врите, у вас не получается! – оборвала ее Ксения. – Так она и сказала, и еще много чего прибавила.

На этот раз Ника сочла за лучшее промолчать. Она никак не ожидала оказаться в таком дурацком положении и не видела способов из него выпутаться. Ксения продолжала недобро улыбаться, но ее глаза из жестких сделались печальными.

– Я на вас не обижаюсь, это понятное любопытство, – сказала она, наконец насладившись смущением своей гостьи. – Да еще при вашей профессии… Я в самом деле нездорова, ну, а в какой степени, этого Наташа, разумеется, знать не может. Возможно, я сама этого не знаю! – туманно добавила она. – Я на вас набросилась, потому что вы уж очень заметно меня изучали. Неприятно чувствовать себя рыбой в аквариуме! Все на тебя смотрят, а деться некуда. Так зачем вы все-таки приехали?

– Наташа сказала, что вы очень расстроены из-за питона, – осторожно призналась Ника. – Что вас надо отвлечь.

– И вы согласились выступить в роли новой игрушки? – покачала головой Ксения. – Вам это приятно?

– Она очень просила.

– Так вы приехали из жалости ко мне, из чувства дружбы или все-таки из любопытства?

– Да пожалуй, тут было всего понемногу! – откровенно призналась Ника, и напряжение внезапно спало. Женщины одновременно улыбнулись. Ксения откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула:

– Ну все к лучшему! Признаюсь, я рада, что вы приехали, хотелось просто расставить точки над «и». Не смотрите на меня, как на доктора Джекила, ради бога! В мистера Хайда я не превращаюсь, людей не кусаю и вниз головой под потолком не висну. Материал для статьи про новых русских из меня не сделаете?

Ника прижала ладони к груди, и хозяйка приняла эту немую клятву:

– Ну так буду считать, что у меня появился новый друг. А насчет питона Наташа, конечно, права – я вчера была не в себе… Привязываешься к ним ко всем больше, чем к людям. Животные лучше людей, как вы считаете, Ника?

– Может, в чем-то и лучше, – согласилась та. – Все на свете относительно.

Ксения хотела что-то ответить, но тут дверь широко распахнулась, и появилась Наталья с подносом. Хозяйке достался зеленый яблочный сок, подруги взяли по коктейлю.

– За знакомство! – предложила Наталья, и все чокнулись. – У меня есть предложение – оставить Нику на ужин, что бы она там ни говорила!

– Я не могу! – запротестовала было та, но Ксения, привстав, положила руку ей на плечо. Она склонилась над Никой, и та ощутила слабый запах ее духов.

– Мы ужинаем рано, в восемь, – просительно произнесла она. – А перед ужином можно погулять по нашему лесу. Останьтесь!

Наталья послала подруге многозначительный взгляд, в котором ясно читалась та же просьба. Побежденная Ника сдалась:

– Я с удовольствием. Место у вас тут дивное! – Она едва не прибавила, что здорово было бы погулять здесь с ребенком, но вовремя остановилась. – Я только предупрежу мужа.

Она вышла в холл и плотно прикрыла за собой дверь. Олег, услышав голос жены, замороченно ответил, что у него куча работы, а узнав причину ее звонка, взвился на дыбы:

– Ты будешь развлекаться за городом, а я должен один возиться с Алешкой?! Ты в своем уме, нет?! Я даже не успею его вовремя забрать из яслей!

– Попроси маму, – ответила Ника, пытаясь говорить спокойно.

– Ты же слышать о ней не хочешь!

– Я ЕЕ слышать не хочу, – уточнила она. – И потом, она любит возиться с ребенком, и ей нетрудно его забрать, ясли рядом.

– А что я ей скажу, когда она спросит, где ты?

– Скажи, что я встречаюсь с героем будущей статьи, – посоветовала Ника. – А то она часто забывает, что я тоже работаю.

– Я сразу понял, что после встречи с твоей драгоценной Наташей у нас начнется новая жизнь! – раздраженно выкрикнул Олег. – Теперь ты будешь сбегать с работы к ней в гости, а вечерами болтать с подружкой по телефону! А с ребенком будет возиться моя злая мама!

– Послушай, это несправедливо! – У Ники начал дрожать голос. – Я не сбегаю ни с работы, ни от вас с Алешкой. Тут другое… Я объясню!

– Да уж придется объяснить! – рявкнул он и дал отбой. Ника, поморщившись, спрятала телефон в карман. Первым побуждением было объясниться с Ксенией, отказаться от приглашения на ужин, уехать домой. «Действительно, что я тут делаю? – пыталась она урезонить саму себя. – Я не собираюсь писать никакой статьи. Фотографии можно сделать хоть сейчас, под предлогом, что я, мол, всегда снимаюсь с новыми знакомыми. Ксения не откажется, наверное. Меня ждут двое мужчин, одному из которых недавно исполнилось два года. Я давно уже не вольная студентка, которая отвечает только за саму себя, да и то с грехом пополам!» Но доводы разума не действовали, чувство ответственности за сына (обычно преувеличенное) глухо бастовало. Ника была обижена на мужа… Нет, зла! «Как будто я когда-нибудь увиливала от своих обязанностей! А их у меня, честно говоря, больше, чем у него! И вот, стоит разок попросить меня подменить, разражается истерика!»

Она вернулась к двери, нажала ручку… Дверь не поддалась. Ника удивленно нахмурилась, повторила попытку и убедилась, что дверь заперта изнутри. Она собиралась постучать, решив, что сама случайно захлопнула дверь, но, услышав шум за дверью, остановилась. Теперь она ясно слышала Наталью – та горячо и быстро что-то говорила, так что слов было не разобрать. Ее речь перемежалась короткими всхлипываниями и вскриками – это был голос Ксении, сдавленный, искаженный, дрожащий. Вдруг голоса смолкли, дверь резко открылась внутрь, так что Ника отшатнулась. Наталья быстро вышла и закрыла дверь, так что разглядеть ничего не удалось.

– Не стой столбом, идем! – Она утащила подругу к себе в комнату и заперлась изнутри на ключ. – Не помогло!

– Что случилось? У нее… Припадок?

– Да! – прорычала Наталья, хватая бутылку ликера и делая большой глоток прямо из горлышка. – Вот тебе и ужин при свечах, вот тебе и прогулка по парку! До Генриха не дозвониться, чтоб его! За что ему такие деньги платят!

– Послушай, – Ника сжала пальцы в кулаки, заметив, что они начали дрожать. – Ей нужна помощь, и срочно! Как это выглядит?

– Иди и посмотри! – Наталья сделала еще один глоток и закурила. – С меня хватит!

– Я сейчас же вызову «скорую»! У нее есть страховой полис? Ты знаешь, где он?

Наталья смерила ее уничижительным взглядом:

– Ты сюда приехала, чтобы научить нас, тупых, как себя с ней вести? Ей не нужна «скорая», во всяком случае, такая, как для нас, простых смертных. А полис… Знаешь, при таких деньгах ей не нужен даже паспорт!

Не давай советов богатым людям, вот что я тебе скажу, моя милая!

– Но как-то же она успокаивается? – не сдавалась Ника. – Или богатые люди, по твоей теории, делают это как-то по-своему?

– Ей помогают таблетки или уколы, или сеанс с Генрихом, или все вместе, или… Вообще ничего! – Наталья устало опустилась в кресло и прикрыла глаза. – Неудачный день. Вот за такие дни мне и платят деньги!

– Но почему это с ней вдруг случилось? Только что все было хорошо! Я просто поверить не могла, что с ней что-то не в порядке! Нормальнейшая с виду женщина!

– С виду… – пробормотала Наталья, чуть приподняв отяжелевшие веки. – Это с ней всегда случается внезапно. На ровном месте. Думаешь, я за пять лет не пробовала вычислить, отчего она вдруг впадает в эти состояния? Думала, может, о чем-то нельзя говорить, чего-то нельзя делать… Все напрасно, нет никакой закономерности. Я иногда злюсь на нее ужасно, начинаю думать, что она просто избалованная богатая истеричка, которой нравится нас всех мучить… Но это не так!

Наталья глубоко вздохнула и раздавила окурок в переполненной пепельнице.

– Короче, прости меня за это приключение и езжай домой, – сказала она, наклоняя вперед и растирая ладонями отекшее лицо. – А я пойду к ней. Попыток самоубийства никогда не было, но я все равно не хочу оставлять ее одну. Найдешь дорогу или позвать Олю?

Ника хотела было отказаться от помощи провожатой, но тут же передумала. Ольга, по ее словам, служила здесь дольше всех, седьмой год. Что бы ни случилось с хозяйкой, это случилось при ней.

– Позови ее!

Подруги расцеловались на прощанье, и Наташа крепко стиснула гостью в объятьях:

– Не сердись! Я хотела как лучше и даже думала, что получилось… Она так хорошо держалась при тебе! А как только ты вышла, сразу затряслась, стала задыхаться, ну и… Обычный набор. Я позвоню тебе, когда буду посвободнее. Прости…

Вошедшей горничной хватило одного взгляда, чтобы понять – затея с отвлекающим маневром провалилась. Она покачала головой и сказала, что ничего иного и не ждала.

– Это у Ксении Константиновны никакому контролю не поддается, иначе ее давно бы уж вылечили. Ну попробовать-то стоило… Жаль, что не вышло, и вас отвлекли.

– Скажите, Ольга, ведь вы помните время, когда этих припадков с вашей хозяйкой не было? – спросила Ника, когда они оказались на первом этаже, в охотничьей гостиной. Горничная остановилась и плотно прикрыла открытую дверь на веранду.

– Ведь вы работали здесь до того, как это случилось?

Ольга, не отвечая, смотрела на нее, будто ожидая продолжения, и вместе с ней смотрели на Нику бывшие кабан, олень и медведь. Их стеклянные тусклые глаза не выражали ровно ничего – так же, как слегка сощуренные глаза горничной.

– А что с ней все-таки случилось? – не выдержала Ника.

Ольга, будто проснувшись, вздрогнула и расширила глаза.

– Не знаю, – просто ответила она. – Никто из прислуги не знает. Даже Наташа, а она-то для хозяйки как подруга.

– Но вы работаете здесь семь лет!

– И что? – невозмутимо возразила Ольга. – Семь лет назад в этом доме никто не жил, он был обставлен так, как видите, – с бору по сосенке. Я просто приглядывала за ним, немного прибиралась. Тут был еще сторож, вот и вся прислуга. А потом отделали мансарду, привезли туда мебель, вещи… И саму Ксению Константиновну. Она уже была такая, как сейчас. Другой я ее не знала.

– Это было пять лет назад?

– Где-то так, – Ольга открыла дверь. – Вы извините, у меня дела. Найдете дорогу к воротам? Рината уже предупредили, он отвезет вас, куда скажете.

И горничная безмолвно исчезла за дверью. Когда Ника вышла на веранду, ее уже там не было. Женщина спустилась с крыльца, отошла от дома и, остановившись, оглядела его на прощанье. Угрюмый, настороженный, немой, он ответил ей непроницаемым взглядом чисто вымытых темных окон. Даже когда Ника отвернулась и пошла к воротам, она чувствовала этот взгляд спиной. Она села в поджидавшую машину, решетчатые ворота раздвинулись, освобождая путь, по бокам дороги снова замелькали стройные красные сосны, а женщина все еще ощущала неприятный холодок между лопатками.

Глава 3

– И что?

– Да ничего! – Она понизила голос, хотя Олег вряд ли мог расслышать то, что говорилось в закрытой ванной комнате под шум льющейся воды. Ника бросила в ванну горсть ароматической соли, и в воздухе запахло лавандой. Она уселась на бортике поудобнее и прижала телефон плотнее к уху. – Я никого не сфотографировала, ничего не узнала и, честно говоря, ничего толком не поняла. Ясно одно – они не пустят к ней постороннего врача. Даже обсуждать этого не хотят. До ее личного врача дозвониться не могли, но скорее злились, чем паниковали.

– Какие таблетки ей дают? – взволнованно спросил Ярослав.

– Не спросила.

– Надо узнать. Ты говоришь, не заметила никаких странностей в поведении?

– Все бы так себя вели!

– И самого припадка не видела, знаешь только со слов подруги, что случилось?

– Да, к сожалению… А может, к счастью.

– Думаешь, у тебя есть шанс попасть туда еще разок?

Ника задумалась и поболтала рукой воду в ванне.

– Наверное, да. Я понравилась Ксении, а она, как ни странно, понравилась мне. Я так хотела у нее остаться подольше, что даже с мужем поссорилась! Мы до сих пор не разговариваем.

Вернувшись домой раньше обещанного и несказанно обрадовав этим Олега, Ника сухо дала понять, что изменила планы ему в угоду. Это было фальсификацией… И хорошей местью за его вспышку несправедливого гнева по телефону. Она подчеркнуто внимательно занялась ребенком, накормила, выкупала и переодела его, после чего заявила, что сама нуждается в ванне. Запершись, Ника набрала номер Ярослава и дала ему полный отчет о поездке. Сама она считала, что съездила неудачно, но он ее разубедил.

– Ты многого достигла, познакомилась, понравилась, теперь только не потеряй контакта! Я считаю, сегодня ты слишком легко сдалась и согласилась уехать. Можно было остаться!

– Я растерялась, – призналась Ника. – В другой раз не оплошаю. Ярослав, а что мы будем делать, когда выясним, что этот психиатр ее попросту эксплуатирует и калечит? Поднимем шум?

– А то нет? У меня есть связи на телевидении. Если там узнают про такую фишку, взвоют от восторга! Нужны только факты… Может, твоя подруга что-то не так поняла насчет врачебного наблюдения, и все под контролем, этот Генрих только курирует пациентку на дому…

– За пять лет у нее была возможность все понять ТАК! – возразила Ника. – Ярослав, прости, у меня набралась ванна, и я уже на ногах не стою.

Попрощавшись и пообещав форсировать ситуацию, она забралась в ванну и, вытянувшись в теплой душистой воде, расслабленно закрыла глаза. Прошедший день казался невероятно длинным, из него легко можно было сделать два обычных. Он и распадался на две части – привычную, московскую, и подмосковную, где все было тайной, заманчивой и пугающей. «Но разве я испугалась? – удивилась она слову, случайно пришедшему на ум. – Нет! Разве что под конец, когда уходила… Хотя как раз тогда пугаться было некого. Просто все в целом так подействовало… И мне ужасно не нравятся эти чучела зверей внизу! Среди них сам себя ощущаешь жертвой таксидермиста!»

«Кто ее муж? Пожалуй, это важнее всего, и Ярослав со мной согласен. Чем он занимается? Горничная говорит, он работоголик, не обращает внимания на быт. Таких легче легкого обвести вокруг пальца всяким проходимцам. Этот психиатр предложил снять с его плеч все заботы о больной жене, при этом замаскировав от окружающих ее состояние… И муж с радостью согласился! Уверена, он считает, что ему крупно повезло, и ни за что не согласится ссориться с психиатром. А тот, конечно, поставил условие, что других врачей к больной не допустят».

Ника ушла под воду с головой и полежала так некоторое время, слушая глухой шум в ушах.

«Чем больше думаю обо всем этом, тем ужаснее все кажется. Замкнутый круг. А как его прорвать? Наташа любит эту несчастную женщину, она добрая, решительная, трусостью в жизни не страдала, но и она стоит на том, что другие врачи не нужны! Вопрос номер два: кто таков на самом деле этот роковой Генрих? Лучше всего свести его с Ярославом, он быстро разберется, с кем имеет дело!»

Ника вынырнула, протерла глаза, быстро вымыла голову и встала под душ. Домашние дела, скромные, но неотложные, требовали ее участия, но весь вечер, стирая белье, стоя то у раковины, то у плиты, она думала о женщине, спрятанной от мира в загородном особняке, притаившемся среди вековых сосен. Она видела, как сгущаются сумерки вокруг неприветливого красного дома, как зажигаются окна в мансарде, как ровно шумят от ветра деревья, окружившие дом. Зажглись фонари на чугунных столбах, и на веранду с бокалом коктейля и сигаретой вышла высокая светловолосая женщина, уже нетвердо стоящая на ногах. Она видела, как мерцает, вспыхивая и тускнея, огонек сигареты, освещая грубоватое лицо Натальи, и это видение было таким ясным, что Ника застыла с ложкой в руке, забыв попробовать суп. Она никогда не тяготела к мистике, считая себя совершенно уравновешенным и рациональным человеком, и тем удивительнее была пришедшая из ниоткуда уверенность, что ее подруга сейчас стоит и курит на веранде.

– Что, так и будешь дуться? – донесся до нее голос мужа – как будто издалека. Ника очнулась и попробовала остывший суп. Он был безнадежно пересолен. «Мама сказала бы, что я влюбилась».

– Я спрашиваю, так и будешь играть в молчанку? – Олег заметно нервничал. – Из-за такой чепухи!

– Для меня это было работой, – сдержанно ответила она, принимаясь разбавлять водой пересоленный суп. – Мне надо было задержаться.

– Ну и задержалась бы! – бросил он. – Я-то думал, ты в гостях.

– А если бы и в гостях? Я не имею права поехать в гости?

Они никогда еще не ссорились по такому поводу, и муж растерялся, не найдя ответа. Свободного времени у обоих супругов было одинаково мало, так что у них не возникало вопросов, как и с кем его проводить. Они неизбежно отдавали его друг другу, жалея только о том, что мало бывают вместе… И вдруг один из них заявил о своих правах на самостоятельность.

– Хорошо, – наконец ответил Олег, и в его голосе звучала сдавленная обида. – Тогда я тоже буду брать отгулы от семьи.

– Я не возражаю.

– Только предупреждай меня заранее, а не ставь перед фактом, как сегодня! И что это за работа такая, хотелось бы знать?

Ника, отвернувшись к плите, только пожала плечами.

– Ты не скажешь? – окончательно обиделся муж.

– Сказать пока нечего, и кстати, во многом потому, что я там не осталась. Если хочешь провести журналистское расследование, надо забыть, что у тебя есть дом. – Она накрыла кастрюлю крышкой. – Может, это вообще не для меня… Ладно, если будешь смотреть телевизор, сделай потише, я ложусь спать.

Она быстро постелила постель и, лежа в темноте, слабо разбавленной светом ночника, снова попыталась представить себе особняк среди сосен. Теперь она не видела на веранде женской фигуры с сигаретой, все фонари, кроме одного, погасли, окна в мансарде были темны. Усиливался ветер, сосны шумели мощно и ровно, послышались первые шлепки крупных капель по вымощенной дорожке – начинался дождь. Здесь, в Москве, за окном ее комнаты стояла тихая ясная ночь, но за городом – Ника была уверена – уже вовсю шел дождь. Ее вдруг потянуло туда, потянуло с такой силой, будто здесь ее ничто не удерживало, будто здесь у нее не было ничего дорогого, ничего своего. Это чувство было настолько сильным и пугающим, что она вскочила и босиком подошла к кроватке, где спал сын. Алеша дышал спокойно и ровно, с забавной важностью оттопырив нижнюю губу и слегка чему-то хмурясь во сне. Ника склонилась, осторожно поправила одеяло и на цыпочках вернулась в постель. С кухни доносились приглушенные звуки телевизора – муж смотрел футбол. Она впервые легла спать, не пожелав мужу спокойной ночи, но самым странным было то, что это вовсе ее не мучило и не тревожило. «Неужели я изменилась? – спросила она себя, проваливаясь в сон. – Разве можно измениться за день?»

Ника уснула, не ответив себе на этот вопрос, и уже не слышала, как в комнату вошел муж. Он остановился у постели и некоторое время стоял над изголовьем, вглядываясь в лицо спящей жены. Только что, ища у нее в сумке таблетки от головной боли (Ника всегда носила их с собой), он наткнулся на цифровой фотоаппарат. Находка насторожила и озадачила его – жена никогда не фотографировала сама, при ее офисной работе это было совершенно лишним. Ника никогда не мечтала заниматься журналистскими расследованиями. Он всегда знал, во сколько она вернется домой, – за исключением трех дней в месяц, когда сдавался номер. Она была предсказуема, надежна, проста, как и вся их жизнь, налаженная методом проб, ошибок и взаимных уступок. Эта жизнь совершенно устраивала Олега и, как он думал до сегодняшнего дня, Нику тоже… И вдруг – ее внезапный бунт, беспочвенный, вздорный, ни к чему не ведущий…

– Ты всерьез решила стать вольным стрелком? – тихо спросил он, склоняясь над спящей женой.

Ответа не было.

* * *

Свет единственного зажженного фонаря не достигал веранды, окна охотничьей гостиной были темны, и потому женщина в мокром дождевике, взбежавшая на крыльцо, резко вскрикнула, чуть не столкнувшись с высокой фигурой, преградившей ей путь.

– А-а-ах! – она отшатнулась и едва не упала со ступенек.

– Что ты орешь? – женским голосом осведомилась напугавшая ее фигура. – Ксению разбудишь.

– Это ты! – отрывисто выдохнула Ольга, отбрасывая на спину полиэтиленовый капюшон и поднимаясь на веранду. – Зажгла бы свет! У меня чуть сердце не оборвалось!

– А кого ты ожидала увидеть? – Наталья чиркнула зажигалкой, и огонь на миг осветил ее полные губы с зажатой сигаретой. – В доме ты да я, да куча кошек… Ну и Ксения, конечно. Забор надежный, охрана не спит, мы здесь, как в сейфе! Нервы разгулялись, что ли?

– Можно подумать, ты спокойна! – огрызнулась Ольга, освобождаясь от дождевика и вешая его на перила веранды. – Дай сигарету. Смотри, какой дождь припустил! Наверное, начальство сегодня не приедет. Я спрашивала на вахте, им никто не звонил.

– Не приедут, и не надо, – Наталья поднесла ей зажженную зажигалку. – Кому они тут нужны?

– Тебе точно не нужны! – язвительно заметила горничная, раскуривая сигарету. – В таком виде лучше им на глаза не попадаться!

– А что они мне сделают? – В голосе Натальи зазвенел лихой пьяный вызов. – Уволят?

Она засмеялась и, выставив руки под дождь, набрала в ладони воды. Плеснув ею в разгоряченное лицо, женщина заговорила уже спокойнее:

– Они отлично знают, что тогда устроит Ксения, так что мне на их ругань – тьфу!

– А на себя тебе тоже – тьфу? – укоризненно ответила Ольга. – Послушай, это же происходит на моих глазах, вот уже пятый год! Ты спиваешься!

– Глупости! – Наталья тряхнула мокрыми волосами. – Пара коктейлей от скуки, это не называется…

– Не пара!

– А ты считаешь?

– Да! От скуки! – парировала Ольга. – И честно тебе скажу, я давно уже гадаю, кто из вас двоих первой финиширует – ты или Ксения!

– Что ты имеешь в виду? – Голос Натальи заметно сел – то ли от волнения, то ли от сырости.

– Иногда мне кажется, что сумасшедшая – ты и кончится тем, что тебя упекут в дурку!

– Бред! – Наталья окончательно протрезвела. Протянув руку, нащупала на стене выключатель, и под сводами веранды зажегся розовый фонарь, свисающий на длинной бронзовой цепи. – Иди к себе, не зли меня!

– А ты не приказывай! – резко ответила горничная. – Тебе, конечно, разрешено все, но ты здесь пока не хозяйка! Ты знаешь кто?

Наталья побагровела и сдавленно выговорила:

– Раньше думала, что знала! И кто же я?

– Шутиха, приживалка! Живая игрушка, вот кто! – Ольга повысила голос, бесстрашно встречая ее яростный взгляд. – И пьешь ты потому, что знаешь это! И хотя твердишь на всех углах, что любишь Ксению, сама ненавидишь ее!

– Врешь! – вскрикнула Наталья. Голос внезапно сорвался, и она хрипло закончила: – Ты завидуешь, и все!

– Чему? – с деланной жалостью ответила горничная. Ольга держалась спокойно, явно наслаждаясь бессильной злобой противницы. – Посмотри, что с тобой стало за пять лет! Я помню, какая ты пришла, а вот какой ты уйдешь, если вообще уйдешь? Ты же стала ее тенью! Ты без нее никто!

– Неправда! – прохрипела Наталья. – Уйду, когда захочу, хоть сейчас!

– И поедешь в свою однокомнатную квартиру в Королеве? И будешь проедать сбережения? То есть пропивать, – беспощадно уточнила Ольга. – Да ты там и дня не выдержишь, запросишься назад!

Повисла пауза, во время которой слышался только ровный шум дождя да тяжелое дыхание Натальи.

– Думай лучше о себе, – наконец посоветовала она. – Мы тут все в одной лодке.

– Не совсем! – не сдалась Ольга. – Я-то работаю, так же, как работала бы в другом месте. Мне все равно, за кем убирать – за банкиршей, за актрисой, за сумасшедшей… Грязь везде одна и та же. Я продаю тут свое время и свои руки, а ты?

– Да что на тебя нашло? Пять лет молчала и вдруг заговорила!

– Слишком долго молчала! Не знаю, как ты, а я точно уволюсь! Ненавижу этот дом! Мне все кажется, что кто-то бегает по темным комнатам и прячется, как только включишь свет… И знаю ведь, что это кошки, а мне все чудится, будто кто-то другой!

– Ну и кто из нас сходит с ума? – поинтересовалась Наталья. Она хотела прибавить что-то еще, но в этот миг обе женщины разом повернулись в сторону парка. Оттуда послышался шум приближающейся машины. В свете фонаря мелькнул небольшой автомобиль, показавшийся черным, и скрылся за углом дома. Шум мотора стих, громко хлопнула дверца, и женщины переглянулись.

– Генрих!

– Наконец-то! – Ольга набожно перекрестилась. – Беги к нему, скажи, чтоб сразу шел наверх!

– А куда он пошел, по-твоему? С бокового входа – прямо в мансарду. Наверное, Михаил Юрьевич его вызвонил.

Недавние враги, разом сплотившись, приняли заговорщицкий тон. Они перешли в гостиную, где Ольга сразу принялась разжигать камин. Наталья, устроившись в кресле и утопив ноги в медвежьей шкуре, позволила себе заметить, что она бы ни за какие деньги не стала изображать Золушку ради того, чтобы Генрих смог выкурить трубочку, сидя у огня. Ольга не обиделась.

– Мы все здесь кого-нибудь изображаем за деньги. Что – впервые об этом задумалась?

– Ты ведь пошутила, когда сказала, что уволишься? – Наталья встала и подошла к камину. Огонь уже разгорелся, и Ольга, сидя на корточках, осторожно шевелила дрова кочергой. – Ты ведь не уйдешь?

Ольга подтолкнула в глубь камина крупное полено, по коре которого уже начинали бегать искры. Покачала головой:

– Уйду. Я служила тут слишком долго, мне все опротивело. Могу сорваться, нахамить, тогда прощайте, рекомендации… Честно говоря, я уже устроилась на другое место. В другом конце области, далеко отсюда. Я и искала подальше! – горячо сказала она. – Страшно здесь!

– Боже мой! – Наталья уселась на шкуру, обхватила колени и уставилась в огонь. – Страшно, конечно, особенно по ночам… Теперь еще ты уедешь! Оля, что мне-то делать? Ты опытная горничная, везде устроишься, а кто я? Ты ведь права, я тут себя потеряла. Окончила факультет журналистики, а какой из меня журналист? Я и за дело взяться не смогу. Обленилась, разбаловалась… С какой радости, спрашивается?

– Чужие деньги, – кратко ответила та, ставя кочергу в кованый ящик и тоже присаживаясь к огню. – Хуже нет, когда начинает казаться, будто они твои.

– И что же мне теперь – состариться тут? – Наталья вздрогнула всем телом. – Уйти с тобой?

– Я думаю… – начала Ольга, но осеклась. Тишину дома прорезал женский крик. Обе вскочили и дикими глазами уставились друг на друга. Крик повторился – теперь он был похож скорее на призыв. Наталья схватила горничную за руку:

– Ты слышишь?! Это Ксения!

– У нее припадок? – побелевшими губами выговорила Ольга. – Что же это такое? Она никогда так не кричала!

– Бежим наверх!

– Ты же знаешь, Генрих не разрешает туда ходить, когда он у нее, – оробев, возразила горничная. – Один раз я сунулась, он на меня так цыкнул!

Наталья отчаянно махнула рукой и бросилась к винтовой лестнице. Ее шаги загремели по чугунным ступенькам, Ольга, поколебавшись, последовала за ней, тем более что сверху уже доносился мужской голос, зовущий «кого-нибудь».

Наверх они прибежали одновременно – горничная выглядывала из-за плеча компаньонки.

– Генрих Петрович, что случилось?!

Тот ответил не сразу, сделав жест, призывающий к молчанию. Женщины прислушались и вскоре различили громкие всхлипывания за одной из закрытых дверей.

– Я вас попрошу пока не ложиться. – Он сделал глубокую затяжку и, вынув трубку изо рта, выпустил струю душистого дыма. – Оля, побудьте тут, рядом с ней. Я спущусь, позвоню Михаилу Юрьевичу. Наташа, идемте со мной.

Никто не спорил – горничная, заметно изменившись в лице, осталась караулить в холле, а Наталья спустилась вслед за психиатром на второй этаж. Там он остановился и, резко развернувшись, посмотрел ей прямо в глаза. Наталья этого не выносила. Она описала Нике домашнего врача своей хозяйки как интересного, похожего на подтянутого англичанина мужчину, но ни слова не сказала про его глаза и про действие, которое они на нее производили. Это были совершенно индусские глаза – огромные, миндалевидные, черные с ярко-голубыми белками. Они казались эмалевыми, а не живыми и на удивление не подходили ко всему облику корректного психиатра. Они были красивы, но смотреть в них было тяжело – Наталья обычно отводила взгляд. Так она поступила и сейчас, но Генрих Петрович внезапно схватил ее за плечи и весьма чувствительно сжал их сильными твердыми пальцами:

– Слушайте, Наташа, ситуация у нас пиковая. Ее надо везти в больницу.

– Как? – ахнула Наталья и против воли заглянула ему в лицо. – В психиатрическую?!

– Именно. Сейчас я попробую договориться, чтобы ее приняли, а это не так просто. Пока оденьтесь и будьте готовы помочь ей. Не хочу везти ее на «скорой», вообще не хочу, чтобы она догадывалась, куда мы едем. Вы – с нами.

– Боже мой! Это необходимо? – Наталья чувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Только что она говорила о том, чтобы бросить место, и вдруг место само бросало ее. – Так вдруг?

– Да не вдруг! – Она увидела, что психиатр сильно нервничает, и это ее окончательно подкосило. Только теперь она начинала верить, что прежней жизни пришел конец. – Смерть питона, видимо, послужила сильным толчком, начался мощный регресс состояния, припадок пошел за припадком, по вашим же словам… На дому я ее больше лечить не могу и не имею права.

– А что скажет Михаил Юрьевич?

Генрих Петрович сдержанно поджал губы:

– Он к этому готов. Я предупреждал.

– Значит, надежды нет? – Наталья побежала за ним – он шел в свой кабинет. – Может, подождем? Ведь ей и раньше бывало плохо, но мы выкарабкивались!

– Одевайтесь! – скомандовал психиатр, нажимая дверную ручку и оборачиваясь на пороге кабинета. – Или поедем без вас!

Наталья бросилась наверх и застала Ольгу в безмолвной панике. Та нервно топталась под дверью хозяйкиной комнаты, прислушиваясь и ломая пальцы. Увидев коллегу, она сделала страшные глаза и прошептала:

– Больше не плачет.

– Ходит по комнате? Бегает?

– Нет. Там тихо.

Наталья, остановившись под дверью, осторожно поскреблась и мягким, просительным тоном поинтересовалась, можно ли ей войти. Ответа не было – в комнате только что-то скрипнуло, будто кто-то резко встал со стула. Женщины переглянулись.

– Генрих знает, что делает? – еле слышно поинтересовалась Ольга, выразительно проводя ребром ладони по горлу. – Она ведь может…

– Заперто изнутри?

– Заперто.

– Ксеня, – все также нежно, будто обращаясь к ребенку, позвала Наталья, – пусти меня на минуточку. Я хочу кое-что спросить.

– Иди к себе и одевайся! – внезапно раздался из-за двери резкий, гортанный окрик. Женщины с трудом узнали голос хозяйки. – Ты же знаешь, куда мы поедем!

– Мы едем в гости, кажется…

– В дурдом! – Послышался короткий, разделенный на слоги смех – как будто смеялся проржавевший механизм. – Он врет, что в гости, я знаю, в какие гости! Одевайся и не мешай мне собирать вещи!

Наталья отошла от двери и спрятала в ладонях пылающее лицо. Когда она отняла их, пальцы были мокрыми. Женщина беззвучно плакала. Глядя на нее, закусила губу и горничная.

– Мне надо выпить, или Генриху придется заказывать две койки в дурдоме. – Наталья открыла дверь своей комнаты. – Идем, я и тебе налью. Не бойся, она не сбежит, оставь дверь открытой.

У себя в комнате она торопливо плеснула ликера в бокалы, мутные от выпитых прежде коктейлей. Ольга, обычно щепетильная в вопросах чистоты, не глядя, проглотила содержимое бокала и поморщилась:

– Лучше бы водки!

– Есть, ледяная, – Наталья открыла бар и, достав бутылку, налила водку в те же бокалы. – Давай.

Выпивая, обе косились на распахнутую дверь. Персиковый холл был пуст и залит светом ламп – их включили все до единой. Он напоминал сцену, на которую вот-вот должны выйти актеры, пока что разбежавшиеся по своим гримеркам. Внезапно горничная вздрогнула и едва не выронила бокал – ей почудилось какое-то движение в холле.

– Кошка! – Ольга с трудом перевела дух. – У меня нервы на взводе. Как ты думаешь, она не будет упираться?

– Я как раз стараюсь об этом не думать! – рассердилась вновь захмелевшая Наталья. – Ты-то останешься, а мне туда ехать! Погоди, ты слышала?

Она подняла палец, призывая к молчанию. Женщины замерли, вслушиваясь в ватную тишину мансарды. Наталья уже решила, что резкий стук ей почудился, когда он повторился. Сомнений не оставалось – звук шел из комнаты Ксении. Сам по себе он не казался зловещим, но в нем было что-то, одновременно перепугавшее обеих женщин. Что-то очень знакомое – как показалось Наталье, но что? Ольга издала панический писк и бросилась в холл, Наталья побежала за ней. Они по очереди нажимали ручку двери, наперебой звали Ксению, стучали – бесполезно. В минуты затишья был слышен тот же звук, он повторялся методически и упорно. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

– Она открыла окно! – первой догадалась Ольга, отпустив дверную ручку. На лбу у нее выступила испарина, она раскраснелась и дышала прерывисто, то и дело прикладывая руку к полной груди. – Это створка стучит на ветру. Слышишь, какой поднялся ветер?

– Ксеня, открой! – Наталья еще раз ударила кулаком в дверь и бессильно к ней прислонилась. Ноги у нее подкашивались, все тело мелко и противно дрожало. – Она выбросилась в окно! Чувствуешь, сквозняк?! Она не отвечает!

– Что у вас тут? – раздался с лестницы голос Генриха Петровича. Через мгновения показался он сам – уже полностью одетый, в плаще, с зонтом на локте и папкой с документами подмышкой. – Что вы кричите?

– Она выбросилась в окно! – всхлипнула Наталья, стараясь не встречаться с ним взглядом. – О боже, она выбросилась… Она догадалась и не захотела ехать в дурдом…

– Вы пьяны! – Генрих Петрович брезгливо принюхался к ней и отодвинул в сторону. Повернулся к поникшей Ольге и укоризненно заметил: – Вы тоже! Могли бы подождать, когда мы уедем! Ксения Константиновна, вы меня слышите? – повысил он голос и отрывисто постучал в дверь. – Нам пора ехать, я вас жду. Вы готовы?

Ответом было молчание и мерный стук оконной створки. В дверную щель с тонким свистом прорывался ветер. Не в силах больше стоять у этой страшной двери Наталья ушла в свою комнату и ничком упала на разобранную постель. Она яростно вцепилась в подушку, не щадя длинных накладных ногтей, стараясь зарыться в нее с головой и не слышать стука и криков. Беспокойство в голосе психиатра постепенно переходило в панику.

– Ксения Константиновна, мне надо вам кое-что сказать! На пару слов! Только приоткройте дверь, я даже не войду!

– Ее там нет, – робко заметила Ольга.

– Без вас знаю! – вдруг заорал на нее Генрих Петрович. Его крика никто в этом доме еще не слышал, и Наталья изумленно оторвала лицо от подушки. Голос вечно корректного, сдержанного психиатра теперь звучал совершенно по-бабьи – визгливо и истерично. – Звоните на вахту, пусть кто-нибудь придет и сломает дверь! Да не болтайте там лишнего! Просто скажите, чтобы пришел человек с инструментами – дверь заклинило! Быстро!

Внезапно Наталью потрясла одна мысль, настолько очевидная, что она поразилась, как не поняла этого сразу. Женщина села на постели, задумчиво поправляя спутавшиеся пряди волос. Многие из них были накладными и теперь, отшпилившись, сползли по настоящим прядям и придавали хозяйке вид сильно полинявшей собаки. В дверь ее комнаты заглянул психиатр – его лицо было искажено гневом:

– Вы что расселись?!

– А что мне делать? – довольно дерзко ответила она, успев собраться с духом. Наталье было ясно одно – как бы ни обернулись события, ей в этом доме остаться не придется. Она с вызовом встретила взгляд человека, которого давно считала своим врагом. – Выломать дверь плечом?

– Умойтесь хотя бы, приведите себя в порядок! – визгливо прокричал тот. – Противно смотреть! Как из дешевого борделя!

– Вам, видно, есть с чем сравнивать, – заметила Наталья, окончательно придя в себя. Она далеко отставила вперед руку и, растопырив пальцы, оценивала состояние маникюра. – Еще два ногтя полетели! Клянусь, я приклею их на лоб этой маникюрше!

– Вас волнуют ногти, когда ваша подруга, может, разбилась? – задохнулся Генрих Петрович.

Наталья взглянула на него с торжествующим спокойствием:

– Забудьте, она не прыгала с крыши. Вы, может, не знаете, но крыша под ее окном плоская. Мы там часто загорали в шезлонгах. И с этой крыши можно пройти во вторую мансарду, маленькую, где стоит телескоп. Из нее есть лестница прямо вниз, на веранду. Ксения просто сбежала! – И она расхохоталась, не выдержав напускного бесстрастного тона. – И уж не я буду ее ловить, чтобы сдать в сумасшедший дом!

– Очень интересно! Уж не вы ли ей посоветовали бежать? – Мужчина заметно изменился в лице. Он смерил собеседницу уничтожающим взглядом, но сила этих гипнотических глаз удивительным образом пропала, как только Наталья стала считать себя уволенной. Она только пожала плечами и повернулась к зеркалу:

– Если бы догадалась, посоветовала бы. Давно надо было вмешаться в вашу хваленую терапию и вызвать другого врача! Вы лечили Ксению пять лет, а где результаты? От хорошего врача человек в окно не удирает!

– Да что вы в этом… – начал было Генрих Петрович, но осекся – за его спиной в холле появился сонный и злой Ринат с чемоданчиком для инструментов. За ним спешила запыхавшаяся, насквозь промокшая Ольга. На вахту ей пришлось бежать под проливным дождем – телефон был занят охранником, и дозвониться туда не удалось. Достав отвертки и долото, шофер, он же по совместительству слесарь, за несколько минут открыл дверь, почти не повредив ее. Психиатр ворвался в комнату первым, за ним поспешили женщины. Ринат, которому никто ничего толком не объяснил, изумленно заглядывал поверх их голов.

Наталья оказалась права – в комнате никого не было, если не считать двух кошек, встревоженно поднявших головы при виде стольких гостей. Одна из них, серая, любимица Ксении, вопросительно мяукнула, будто требовала объяснить столь бесцеремонное вторжение на ее территорию. Но на кошку никто не смотрел – все взгляды были прикованы к одному из окон. Оно было раскрыто настежь, и створка резко билась об угол старинного бюро розового дерева. Ольга подошла к окну, поймала летавшие в воздухе белые занавески, выглянула наружу и закрыла его.

– Слава богу! – перекрестилась она. – Я боялась увидеть ее тут… С петлей на шее. Или там, внизу…

– Она ушла по крыше и спустилась на веранду через вторую мансарду, – поделилась своей догадкой Наталья. – Представляешь, я ведь догадалась прежде, чем сломали дверь!

Ольга посмотрела на нее с уважением, зато Ринат, внимательно слушавший подруг, неожиданно спросил:

– Так это хозяйка уехала на «Фольксвагене»?

Все разом повернулись к нему – даже психиатр, лихорадочно обыскивавший в этот момент ящики письменного стола.

– Что-о? – недоверчиво протянул он, делая шаг к шоферу. Тот развел руками:

– На вашей машине. Мы думали, это вы снова уезжаете в Москву, и открыли ворота.

– Кто-то выехал на моей машине? – Генрих Петрович охрип об бешенства. – Кто сидел за рулем?

– Мы даже не смотрели, – признался Ринат. – Увидели, что вы опять едете, и открыли ворота. Еле успели – вы даже не притормозили.

– Когда это было? – прорычал тот.

– Несколько минут назад! Мы выпустили машину, и тут же прибежала Оля.

– Черт… – Психиатр присел на аккуратно заправленную постель своей пациентки и, достав из кармана трубку, уставился на нее с таким безнадежным видом, будто видел этот предмет впервые и не понимал, что с ним делать. – Она сбежала!

– Наконец-то до вас дошло! – издевательски поздравила его окончательно осмелевшая Наталья. – Что-то вы теперь скажете Михаилу Юрьевичу?

Он не ответил, продолжая рассматривать трубку. Прислуга покинула комнату и, прикрыв за собой дверь, устроила в холле небольшой обмен мнениями. Ринат сказал, что понятия не имел даже, водит хозяйка машину или нет. Тот, кто был за рулем, гнал лихо! Ольга от души пожалела бедную женщину, которая пыталась спастись от больницы таким отчаянным образом…

– И ведь напрасно, все равно ее поймают и отправят, куда захотят! Хорошо хоть с крыши не сорвалась, черепица-то мокрая!

Наталья промолчала. Ее боевое оживление прошло, алкоголь, которым она себя подхлестывала весь вечер, постепенно выветривался. Она мрачно оценивала свои перспективы на будущее и не находила их приятными. Всего час назад она обсуждала с горничной свое положение в этом доме и всерьез думала о том, что его надо изменить. Сейчас, когда оно изменилось само собой, ей было попросту страшно, хотя перспектива оказаться без хлеба и крыши над головой ей не грозила. Ольга заметила ее состояние и дружески положила руку ей на плечо:

– Не расстраивайся, найдешь другое место. Ты впервые меняешь, а я-то! С двадцати лет в прислугах, можно сказать, пионерка в этой области… Всего навидалась, с такими товарищами жила… Особенно в первые годы, в начале девяностых. Нет, тут можно было работать! Мне просто надоело, тут самой легко рехнуться…

Ринат, тоже задумавшийся о завтрашнем дне, слегка утратил присущее ему от природы самообладание.

– Нас всех уволят, что ли? Хозяину шофер не нужен, ты уйдешь, Наташка… Кого я сюда возить буду? К нему никогда гости не ездят.

– А если б ездили, то на своих колесах, – кивнула Ольга. – Похоже, что и с тобой попрощаются.

– А лихо она гнала! – вновь вспомнил Ринат и невольно заулыбался. Улыбка удивительно не шла к его серому морщинистому лицу и казалась еще одной глубокой морщиной. – Чуть ворота не высадила! Небось уже к Москве подлетает!

– Господи, к кому же она едет?!

В это время на пороге комнаты появился Генрих Петрович. Было ясно, что он наконец вспомнил, для чего предназначена трубка. Вынув ее изо рта и выпустив клуб дыма, он велел Ринату немедленно возвращаться на вахту, а женщин попросил помочь с осмотром вещей пропавшей хозяйки. После секундной заминки его послушались, хотя все трое уже считали себя уволенными.

– В чем она уехала, можете определить? – Генрих Петрович указал на раздвинутые зеркальные дверцы гардеробной комнатки. – Мне надо дать ориентировку милиции.

– Но это вы видели ее последним, – осторожно напомнила Ольга.

– Ну и что? Не могла же она сбежать в майке и шортах в такую собачью погоду! Вы убирали ее вещи, следили за ними, должны понять, что она надела.

Поручив Ольге гардероб, он повернулся к бывшей компаньонке. Та ждала указаний с ледяным видом, поигрывая зажатой между пальцев сигаретой. Генрих Петрович тоже принял сугубо официальный тон:

– Вы тесно с ней общались, были в курсе ее дел. Сколько денег она могла взять с собой?

– Понятия не имею! – Наталья пустила дым ему в лицо. – Я у нее не видела наличных денег. Да и зачем они ей?

– Верно, у нее не должно было быть ни наличных, ни кредитных карточек, – подтвердил Генрих Петрович. – Я сам просил об этом Михаила Юрьевича. Но она могла где-то достать денег тайком и спрятать про запас. У мужа в кабинете, у Ольги, у вас, наконец… У вас не пропадали деньги?

Обе женщины дружно заявили, что ничего подобного не замечали и что Ксения Константиновна никаких тайников не имела.

– Я бы давно нашла их при уборке, – заверила Ольга. – Я этот дом могу убрать с завязанными глазами.

– Вы понимаете, как важно это выяснить? – Генрих Петрович взглянул на часы. – Если у нее нет ни копейки, далеко не уедет – у меня в машине бак почти пустой. Заправиться не сможет, где-нибудь застрянет… Но если у нее есть деньги, она может убежать куда угодно!

Ответом ему было молчание обеих женщин. Он беспомощно покачал головой:

– Простите, вы вообще понимаете, что случилось? Выдумаете, я хочу ее поймать ради каких-то своих целей? Я же за нее боюсь!

– Мы понимаем, – тихо ответила Ольга. – По-моему, она надела старые белые брюки, широкие, льняные, с карманами на бедрах… Ксения Константиновна часто носила их дома, любила… Я вчера их принесла из стирки, положила вот сюда… Нету. И, кажется, она взяла теплую длинную кофту, с поясом и цигейковым воротником. Коричневая кофта, с желтыми костяными пуговицами. Я ее не вижу, а висела вот тут.

– Денег у нее не было, а драгоценностей – полно! – Наталья подошла к туалетному столику, выдвинула верхний ящичек. – Посмотрим… Жемчужное колье обычно на ней, тут его и нет… Ксения в нем даже спала. Еще у нее были часы, очень дорогие. Она их снимала только на ночь и в ванной, хотя я всегда себя спрашивала – зачем ей знать точное время?

Наталья перевернула вынутый ящик на столешницу и разобрала драгоценности. Она знала их не хуже собственных побрякушек, конечно, куда более броских и менее дорогих. Несколько пар серег – с бриллиантами, сапфирами – под цвет глаз, большие платиновые кольца, украшенные эмалью… Ксения редко носила серьги и с улыбкой смотрела на то, как их примеряет компаньонка. «Я не покупала серьги сама, это все подарки, – заметила она как-то. – Не люблю серьги вообще. Знаешь, в древнем мире это было символом рабства». Она разложила на столе многочисленные браслеты, среди которых был большой изумрудный, стоивший целое состояние, десятка полтора колец, кулоны и цепочки…

– Все на месте, – растерянно сказала Наталья, сделав полную ревизию. – Не понимаю. Она не взяла ничего!

– Ну да, она же не планировала побег, это случилось спонтанно. – Генрих Петрович со свистом всосал воздух через погасшую трубку и, ворча, полез за спичками. – Боюсь, что на автозаправке она попытается расплатиться часами или своим жемчугом… Господи, в час ночи, одна, в остром состоянии… Гонит по мокрой трассе…

– Так звоните скорее! – Наталья взглянула на часы. – Она уже минут сорок на свободе! Надо немедленно сообщить Михаилу Юрьевичу!

– Да, да, – удрученно согласился тот. – И как она догадалась, что я хочу отвезти ее в больницу?

Через полчаса переполошенный было дом снова погрузился в темноту и тишину. Ожидали приезда хозяина. Генрих Петрович остался ночевать – заплаканная Ольга постелила ему в комнате для гостей. Из комнаты Ксении выгнали кошек, саму комнату заперли – психиатр считал, что ее должна осмотреть милиция. Теперь ее единственными обитателями остались яркие тропические рыбы, равнодушно курсирующие в своем огромном, таинственно подсвеченном аквариуме. На лужайке перед домом снова горел один фонарь, остальные, включенные было по тревоге, уже погасли. Дождь закончился, но холодный ветер не унимался и яростно морщил лужи на мощеных дорожках парка.

…Наталья отошла от окна, задернула штору и присела на постель. Она страшно вымоталась за этот вечер, и ее не покидало чувство, будто она что-то потеряла. Место? Да, конечно. Стабильный доход, позволявший не отказывать себе почти ни в чем? Да, второй раз ей вряд ли так повезет… Она пыталась думать об этих простых вещах, но ее мысли все время возвращались к синеглазой светловолосой женщине, которую она привыкла ощущать рядом, за стеной, чье присутствие стало для нее таким же необходимым, как было бы присутствие сестры-близнеца. Комната Ксении опустела, и Наталья чувствовала – навсегда. Что бы ни случилось, она туда не вернется, эти стены больше не услышат ее спокойного, музыкального голоса, который искажался только в минуты припадков… Женщина растерла ладонями виски и, закрыв глаза, повалилась на подушку. Странно, но теперь она никак не могла соотнести воспоминание о Ксении с этими припадками, так портившими всем жизнь. Они удивительным образом разделились в ее сознании, как будто не имели друг с другом ничего общего, и Ксения вспоминалась, как что-то спокойное, светлое, на удивление безмятежное. Она вспомнила слова Ники: «Нормальнейшая с виду женщина!»

«Неужели мы никогда больше не увидимся? – подумала она, переставая ощущать границы собственного усталого тела. Оно как будто растворялось в темном сладком сиропе. – Не может быть, не верю…» Потом Наталья вдруг увидела Михаила Юрьевича. Стоя у постели и гневно жестикулируя, тот чего-то от нее добивался, и она уснула, едва успев понять, что уже видит сон.

Глава 4

Лучи солнца медленно подкрадывались к постели, на которой разметалась уснувшая одетой женщина. Они соскользнули по стене, проползли по сверкающему ламинату, запнулись о сброшенную на пол подушку и наконец вскарабкались по свисающему краю простыни и легли на лицо спящей. Та недовольно оттопырила губы и слабо застонала, пытаясь поднять отяжелевшие от сна веки. Наконец ей удалось открыть глаза. Наталья с минуту смотрела в потолок, потом приподнялась на локте и обнаружила, что спала в одежде.

– Этого не хватало, – проворчала она, спуская ноги на пол. – А голова, голова как болит…

Раздеваясь на ходу и бросая одежду на пол, она прошла в ванную комнату, стиснув зубы, встала под прохладный душ и стояла в кабинке, подставив лицо под сильные струи воды и гортанно покрикивая, до тех пор пока не ощутила себя полностью обновленной. Высушив и с трудом расчесав спутанные волосы, она уложила их просто в хвост, отказавшись на этот раз от накладных прядей. В это утро Наталья обошлась почти без макияжа, зато без утреннего коктейля обойтись не смогла. Мешая апельсиновый сок с водкой, бросая в бокал кубики льда, она все время прислушивалась – не раздастся ли какой-нибудь звук за стеной? Там стояла мертвая тишина, из чего женщина сделала заключение – беглую хозяйку еще не поймали. Она взглянула на часы – обе стрелки приближались к двенадцати. «А если ее перехватили на дороге и увезли прямо в больницу?»

Наталья торопливо допила коктейль, натянула джинсы и легкий свитер и спустилась на первый этаж. Заглянула в столовую, отметила непривычный беспорядок на столе – грязные кофейные чашки, пепельницы с окурками, криво свисающие края скатерти… В прежние времена педантичная Ольга сгорела бы от стыда при виде такого натюрморта, но в это утро ей, как видно, было все равно. В охотничьей гостиной в камине дотлевало последнее громадное полено – его явно положили не так давно, на рассвете. Из этого Наталья заключила, что кто-то здесь бодрствовал всю ночь. Генрих Петрович? Или вернулся муж хозяйки? Ей становилось не по себе в этом пустом доме, откуда все словно сбежали, бросив ее одну на произвол судьбы.

Женщина вышла на веранду и, достав сигарету, оглядела парк. На лужайке перед домом по-прежнему горел фонарь – его забыли выключить утром. Освещенный желтый шар на фоне ясного неба усиливал ощущение заброшенности и беспорядка. Наталья поежилась, чиркнула зажигалкой и в тот же миг услышала за спиной спокойный мужской голос:

– После завтрака зайдите ко мне в кабинет, Наташа.

Она испуганно обернулась и увидела в дверном проеме хозяина. Приложила руку к груди:

– Я не слышала шагов! Вы ночью приехали?

– Час назад. – Он подошел к перилам, взглянул на парк, заметил горевший фонарь. – Позвоните, чтобы потушили. Не люблю, когда свет горит днем.

– Конечно, – заторопилась она, радуясь поводу уйти. – Я сбегаю на вахту, сейчас же!

Наталья отчего-то робела перед Михаилом Юрьевичем, хотя этот равнодушный ко всему, меланхоличный с виду человек ни разу не повысил на нее голоса, ни за что не отчитал. Она сама не знала, откуда у нее бралось это чувство неловкости и даже вины передним. Оно появилось при первой же встрече, пять лет назад, когда Наталью представили худощавому, какому-то узкому, рано поседевшему мужчине с большими серыми глазами, выражавшими усталую печаль. У него был вид книжного червя, не имеющего понятия не то что о курсе доллара, но даже о текущей дате… И тем не менее Михаил Юрьевич Банницкий был одним из директоров крупного московского банка.

– Постойте, – вдруг сказал он, когда женщина уже спустилась по ступеням. – Не надо. Пусть горит.

Наталья удивленно подняла глаза. Михаил Юрьевич на ее памяти никогда не отменял отданных приказов… Но сегодня, когда все шло шиворот-навыворот, изменился даже он, казавшийся оплотом порядка и рациональности.

– Вы ведь еще не завтракали?

– Нет. – Теперь она окончательно убедилась, что с хозяином происходит что-то неладное. Во-первых, он никогда не интересовался тем, кто и что ел и ел ли вообще. Сам Михаил Юрьевич питался как-то странно, от случая к случаю, причем еда, даже самая вкусная, явно не доставляла ему удовольствия. Он ел, чтобы жить, – и все. Во-вторых… «Как он странно говорит сегодня! – заметила женщина. – Будто во сне. У него вообще вид лунатика! Говорит вроде с тобой, а смотрит непонятно куда!»

– Ольга плачет на кухне, от нее никакого толку, а повариха даже не приехала сегодня, – так же размеренно, глядя в пустоту, продолжал он. – Так что завтрака, думаю, вообще не будет.

– Оля плачет? – растерянно повторила женщина. – Почему?

– Да вы же еще не знаете. – Он впервые за все время разговора взглянул прямо на нее. Его большие серые глаза всегда казались печальными, хотя Наталья по опыту знала, что к действительным чувствам Михаила Юрьевича это не имело никакого отношения. – Ксении больше нет.

Она услышала какой-то странный звук – не то хрип, не то рык, и в это мгновение не поняла, что издала его сама. Отступила на шаг, едва не поскользнувшись на мокрых плитах дорожки, не сводя глаз с хозяина. Тот внезапно закрыл лицо руками, отвернулся и быстро ушел в гостиную. У женщины закружилась голова, и, пошатнувшись, она судорожно вцепилась в перила веранды. Что бы ни было причиной дурноты – волнение или вчерашние коктейли, сейчас Наталья оказалась близка к тому, чтобы потерять сознание – впервые в жизни. Она с трудом сползла по ступеням, пересекла бесконечную охотничью гостиную и упала в кресло, желая только одного – чтобы мир перестал так отвратительно вращаться и раскачиваться. В камине выстрелило полено, женщина резко вздрогнула и вдруг расплакалась – то ли от страха, то ли от бессилия, то ли от жалости к себе. Никогда еще Наталья не чувствовала себя такой слабой, больной и никому не нужной. Хуже всего было то, что она впервые ощутила, насколько одинока в этом доме, среди этих людей и как иллюзорно было ощущение стабильности и покоя, к которому она привыкла за пять лет.

– Ты уже знаешь? – раздался у нее за спиной сиплый голос Ольги. Та вошла в гостиную, остановилась посреди комнаты и оглядела стены с таким затравленным видом, будто они могли внезапно сдвинуться и раздавить ее, как орех в тисках. В руках она держала мокрое махровое полотенце и пустой стеклянный кофейник, и было заметно, что она носит их с собой машинально, а не по необходимости. – Я сегодня же уезжаю. Не могу я тут оставаться, кончено, не могу! Знаю, что это свинство – бросить его сейчас без прислуги, но не могу, ни за какие деньги!

– Что с ней случилось? – Наталья вытерла слезы. Комната наконец переставала кружиться. – Михаил Юрьевич сказал, что ее больше нет. Она… Нет, не говори!

Она протянула руку, видя, что Ольга собирается ответить. Встала, на всякий случай придерживаясь за спинку кресла.

– Сама скажу. Она разбилась, да?

Горничная молча наклонила голову. Наталья с трудом перевела дыхание. Как ни странно, ей стало легче – главное было сказано. Мир вокруг уже не был ни надежным, ни уютным, но все же он не казался призрачным и не вращался, будто пьяная карусель. Все встало на места, и она снова была взрослой женщиной, а не маленькой испуганной девочкой, у которой из средств самообороны есть только слезы.

– А ведь я еще вчера об этом подумала, – призналась Наталья. – Я была почти уверена, что никуда она не доедет.

Ольга издала то ли вздох, то ли всхлип и прижала к опухшему лицу мокрое полотенце. Отняв его, она обнаружила в другой руке кофейник и с удивленной гримасой поставила его на каминную полку.

– Я совсем не в себе, – пробормотала она. – Стала вещи собирать, а что беру, куда кладу – не понимаю. Зачем-то полезла картину со стены снимать, хотя она не моя… Потом гляжу – стою почему-то в мансарде, перед ее запертой комнатой, будто жду чего-то… Прямо нашла себя там, а как туда попала – не помню. Так ведь можно с ума сойти!

– Можно, – согласилась Наталья. – Тебе в самом деле нужно поскорее уехать. Помочь собраться?

– Давай, – Ольга испытующе взглянула на нее. – А вот ты, я смотрю, держишь себя в руках. Вы же с ней дружили!

– Давай оставим эту тему, – предложила Наталья тоном, не обещавшим сердечных излияний. Женщины перешли в боковое крыло, где располагались комнаты прислуги, и занялись сбором сумок. За семь лет службы в доме у Ольги накопилось внушительное приданое, но она и слышать не хотела о том, чтобы забрать его частями.

– Нет никакой охоты сюда возвращаться! – Женщина торопливо выхватывала вещи из шкафа и рассовывала их по сумкам. – Этот дом всегда был мертвым, с самого начала! Мы тут жили, как привидения, ни гостей, ни детей, ни праздников! Только эти кошки, да змеи, да рыбы, твои коктейли, ее припадки, эти дурацкие чучела, эта тишина…

– Как это произошло, ты не знаешь? – Наталья, не поднимая головы, укладывала в сумку коробки с обувью. Свои вещи, как и вещи хозяев, Ольга содержала в идеальном порядке, так что паковать их не приходилось, и комната пустела на глазах.

– Михаил Юрьевич сказал только, что это было ночью, и она, вероятно, уснула за рулем.

– Уснула?! – Наталья остановилась, прижав к груди коробку с кроссовками. – Как она могла уснуть?!

– Он сказал, вскрытие покажет. – У Ольги снова задрожали губы. – Он сам-то ничего не знает. Генрих туда поехал один, его с собой не взял. Михаил Юрьевич стал такой покорный, прямо как ребенок! Куда посадишь, там сидит… Господи, а дети-то! – воскликнула она, и женщины обменялись тяжелыми вздохами. – Девчонкам всего по десять лет! Вот уже и сироты…

– Ну матери-то они уже пять лет не видели, – напомнила ей Наталья. – Получается, что к лучшему. На первое время можно будет и скрыть от них. А там… У детей все быстрее заживает.

– Скажи еще, как на собаках! – возмутилась горничная. – Неужели их даже на похороны не привезут? Это уж, я не знаю, как будет выглядеть! Какая бы она ни была, а все-таки мать…

Она хотела прибавить что-то еще, но вдруг осеклась, уставившись на приоткрытую дверь. На пороге стоял Михаил Юрьевич, и последние фразы, которыми обменялись женщины, явно достигли его ушей. Однако он ничем этого не выказал. Извинившись, сделал знак Наталье, и та смущенно поспешила выйти.

– Закройте дверь, – попросил Михаил Юрьевич, и она торопливо выполнила его указание. При нем Наталья всегда начинала бесцельно суетиться и, хотя злилась на себя за это, удержаться не могла. – Ольга уедет сегодня. А что решили вы?

– Я? – Она нервно сглотнула слюну и заложила руки за спину, чувствуя себя школьницей, не выучившей урока. – Не знаю. Я не думала… Наверное, теперь мне нужно уехать… Зачем я вам?

– И даже не останетесь на похороны?

Ей показалось, что в этом грустном, всегда как будто замороженном лице что-то дрогнуло, и она поспешила с ответом:

– Я бы осталась, конечно, осталась! Если можно!

– Останьтесь! – Он, как всегда, не то просил, не то приказывал – Наталья так и не научилась понимать эту интонацию. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь из вас остался!

И, встретив ее ошеломленный взгляд, добавил:

– Конечно, если рассудить, мне одному никто не нужен, все могут уехать… Вы тут все жили только ради нее. Но только это будет странно выглядеть. Разве я – прокаженный? В конце концов, это я вам платил, а теперь вы все разбегаетесь! Неужели со мной страшно?

Она нашла в себе силы мотнуть головой:

– Что вы, Михаил Юрьевич, никто и не разбегается, просто у Ольги еще вчера сдали нервы! А я останусь, останусь, пока нужна! Мне идти-то, честно говоря, некуда.

Ей показалось, что он слегка улыбнулся, но она тут же отмела эту мысль, как невероятную. У нее на языке вертелся вопрос, который мучил ее и который не следовало бы задавать… Но она решилась.

– Скажите, Ксения Константиновна… Это произошло сразу?

– Это произошло во сне, – спокойно ответил он. – Так мне сказали по телефону. Она уснула за рулем и потеряла управление. Генрих говорит, что перед тем, как везти ее в клинику, напичкал ее успокоительными таблетками, вот они и подействовали где-то через час… Сразу. Возбуждение резко сменилось глубоким сном – так он говорит.

– Господи, – прошептала Наталья.

– Она ничего не почувствовала, – убежденно добавил Михаил Юрьевич. – Машина свернула с дороги, свалилась в старый глиняный карьер, по самую крышу ушла в воду, а она спала.

– Ксения… Утонула? – Женщина с трудом отогнала снова подступившую дурноту.

– Можно сказать и так. Генрих обещал узнать точно. Наверное, скоро приедет, – он взглянул на часы. – Наташа, мне неудобно просить об этом вас, но, кажется, Ольга уже считает себя уволенной. Сварите мне кофе, и покрепче – я эту ночь не спал. Принесите в кабинет.

Наталья отправилась на кухню, обуреваемая самыми противоречивыми чувствами. В ней боролись жалость к нелепо погибшей хозяйке и горькое осознание, что той в любом случае не была суждена счастливая жизнь. Она искренне сочувствовала вдовцу, уважала его за умение держать себя в руках, не насилуя своим горем посторонних… И одновременно задавала себе вопрос – а не испытывает ли он втайне некоего облегчения, избавившись от психически больной жены? С трудом сориентировавшись в кухонных шкафах – Наталья была здесь редкой гостьей, – она кое-как сварила кофе и даже отыскала какое-то печенье. Однако, поднявшись с подносом в кабинет Михаила Юрьевича, она убедилась, что с кофе опоздала. Хозяин крепко спал на диване, сиротливо свернувшись комком и подложив под голову кулак вместо подушки. Во сне у него было детское, обиженное лицо, и он никак не походил на директора крупного банка. Женщина с минуту смотрела на него, затем осторожно поставила поднос на письменный стол и, отыскав в соседней комнате, служившей хозяину спальней, плед, заботливо укрыла его. Спустившись к Ольге, она видела, что та почти закончила укладку вещей.

– Михаил Юрьевич такой любезный, а я такая свинья, – вздохнула горничная, присаживаясь на постель. – Предложил оставить все сумки здесь, мне сегодня к вечеру их доставят по адресу. Я согласилась, я ведь не скрываю, к кому поступила. И рекомендацию он мне обещал написать, хотя я не просила. Подумай сама – до рекомендации ему сейчас?! Нет, на такого хозяина молиться надо… А я все-таки тут не могу. Это сильнее меня, режьте на куски – не останусь! Мне этот дом сниться будет…

– Наверное, мне тоже. – Наталья подошла к окну, выглянула, отметила, что фонарь на лужайке наконец погасили. – И дом, и хозяева… Пять лет прошли как во сне, и вот я проснулась, и надо жить одной, а мне страшно… Отвыкла. Послушай, я останусь здесь до похорон, как он просил, а потом перееду к себе в Королев. Заглянешь как-нибудь на новоселье? Я ведь там еще не жила… Смутно даже помню, где этот дом.

Ольга пообещала приехать, и у женщины немного отлегло от сердца. Ее туманное будущее понемногу обретало четкие очертания, в нем появлялось что-то похожее на порядок. И она довольно спокойно рассталась с Ольгой, проводив ее до ворот, где уже ждал в машине Ринат. Помахала вслед удалявшемуся черному «Ниссану», постояла с сигаретой, глядя на опустевшую дорогу, перебросилась парой нелюбезных слов с охранником – с сегодняшним она всегда ссорилась, зато с его сменщиком слегка флиртовала. Медленно пошла к дому, глубоко вдыхая прохладный сосновый воздух, ловя себя на мысли, что толком не знает, о чем больше сожалеет – о нелепой гибели хозяйки или о конце своей легкой и беззаботной жизни. Наталья поднялась в мансарду, с грустью прошлась по своей комнате, пытаясь представить себе, как устроится на новом месте… Взяла с туалетного столика мобильный телефон, обнаружила два неотвеченных вызова от Ники и обрадовалась. Наталья не умела жить без привязанностей, без подруг, которым можно излить душу, без исповедей – с глазу на глаз и по телефону. Старая, вновь обретенная подруга отлично для этого годилась.

– Привет, – воскликнула она, набрав номер. – Если бы ты знала, как мне тебя здесь не хватает!

– Правда? – воодушевилась ее пылкой реакцией Ника. – А я сомневалась, надо тебя дергать или нет. Как вчера, все обошлось?

– Ничего не обошлось, – зловеще ответила Наталья. – Начиная с этого утра я – безработная. У вас в журнале нет свободной штатной вакансии?

В трубке послышался удивленный возглас, а когда Наталья все объяснила, повисло молчание. Та забеспокоилась:

– Ты слышишь меня? Ты поняла, что случилось?

– Поверить не могу, – заторможенно произнесла ее собеседница.

– То же самое и я твержу себе все время! Мы все как во сне, ведь еще вчера все шло, как обычно! Я остаюсь здесь до похорон, по просьбе хозяина, а что дальше… Знаешь, я за эти пять лет совершенно разучилась жить одна! У меня голова кругом идет… Раньше у меня не было ни квартиры, ни машины, ни сбережений, и я ничего не боялась, сейчас все есть, а я как в лесу… Ты ведь не бросишь меня?

– Что ты, – откликнулась Ника. – Да я бы и сейчас к тебе приехала, но боюсь, с работы не уйти… Какая жалость, и так неожиданно… А я даже не сфотографировала Ксению.

– Зачем? – удивилась Наталья. – Ты что – собиралась брать у нее интервью? Плохая идея, она была не очень-то откровенна. Да и о чем ее было спрашивать? Она бы даже купить самостоятельно ничего не смогла – пять лет денег в руках не держала, отвыкла.

– А как реагирует ее муж?

– Держится, – вздохнула женщина. – Он вообще человек замкнутый, не любит выставлять чувства напоказ. А перенес за последние годы многое… Но все равно видно, что ему плохо, иначе зачем бы он попросил меня остаться? Мне его страшно жаль. А как подумаю о детях…

– А этот психотерапевт, он где? – продолжала расспрашивать Ника.

– Где-то в милиции или в морге, не знаю! – Ее вопросы все больше удивляли подругу. – Зачем тебе Генрих? Хочешь познакомиться – приезжай с ночевкой, тут полный бардак, никто возражать не будет.

Однако Ника отказалась от ее приглашения. Голос у нее был унылый, тон подавленный, и было ясно, что известие о смерти Ксении глубоко ее потрясло. Она скомканно попрощалась, обещала звонить и первая прервала разговор.

– Кто бы мог подумать, что это ее так заденет! – сообщила Наталья вошедшей в комнату серой кошке. – Она и видела-то Ксюшу полчаса!

В ответ кошка вопросительно мяукнула и, минутку потоптавшись, вспрыгнула женщине на колени. Та вздохнула и прижала ее к груди, чувствуя облегчение уже оттого, что рядом есть кто-то живой и теплый.

…Последующие три дня показались Наталье самыми напряженными в ее жизни, и к моменту похорон она окончательно выбилась из сил и была близка к нервному срыву. Михаил Юрьевич попросил ее остаться вовсе не из боязни одиночества – она поняла это, когда он возложил на ее плечи обязанность отвечать на телефонные звонки, самой обзванивать друзей семьи и распоряжаться целым штатом персонала, присланного для поминок. Звонки много сил не отнимали – она умудрялась сообщать о смерти своей бывшей хозяйки лаконично, давая минимум информации, – так просил Михаил Юрьевич. Наталья делилась печальной новостью, уточняла место и время похорон, спрашивала, не надо ли прислать машину, и на том все кончалось. Ни единой истерики в ответ на трагическое известие она не услышала. Люди реагировали по-разному, были даже такие, что с трудом припоминали, о ком идет речь, но в целом у нее создалось впечатление, что на похоронах рыданий и обмороков не будет.

– А чему удивляться, она пять лет ни с кем не виделась! – говорила она по вечерам Нике, когда звонила ей перед сном. Эти звонки стали для нее ритуалом, без них, как без крепкого коктейля, Наталья уснуть не могла. Днем она не позволяла себе ни капли спиртного, отлично понимая, какая ответственность на нее возложена. – Она для всех давно все равно что умерла!

– Будет много народу? – интересовалась Ника.

– Около сотни человек, может и больше, – неуверенно говорила Наталья. – Вообще, всем, что касается кладбища и ритуала, занимается Генрих, а на мне поминки. Я сама даже на кладбище не поеду, не выйдет. Заказала ей венок, с лентой, от меня. Дети прилетят из Англии уже после похорон, я сперва возмутилась, что они не простятся с матерью, а теперь думаю, зачем им это зрелище? Я сама покойников боюсь ужасно, хорошо, что останусь дома… Бедная Ксюша!

Она принимала утешения подруги, охотно позволяла успокаивать себя и даже капризничала, когда Ника закругляла разговор, ссылаясь на домашние дела.

– Я проклинаю тот день, когда мы встретили ее на «Птичке»! – рычал Олег, заставая жену на кухне с телефонной трубкой. – Она, часом, не к нам собирается переехать после похорон? Нет? А то вышло бы расчудесно, и на звонки тратиться не надо – ты под боком! Мы с Алешкой могли бы жить на коврике в прихожей!

Ника умоляюще поднимала брови и делала мужу знак не сердиться. Они помирились уже на другой день после своей первой серьезной размолвки, тем более что причина, вызвавшая ссору, исчезла. Ника вовремя приходила с работы, не заговаривала больше ни о каких собственных планах, и единственным, что от них осталось, был цифровой фотоаппарат – она так и не вернула его Ярославу – тот уехал в командировку. О случившемся он узнал, позвонив Нике, и прокомментировал ситуацию резко:

– В этом несчастном случае виноваты не только таблетки, от которых уснула за рулем бедная банкирша! Я еще доберусь до этого Генриха Петровича!

* * *

– … И в результате человек десять остались ночевать, а я бегала, размещала их по комнатам, стелила постели, Михаил Юрьевич заперся в кабинете, и я каждую минуту думала, не сделал ли он чего с собой! Ужас, мне казалось, вчерашний день никогда не кончится! – громко рассказывала Наталья, появляясь из кухни с подносом, на котором стояли запотевшие бокалы, украшенные дольками фруктов и бумажными зонтиками. – Вот, пробуйте, все коктейли разные, я решила не делать одинаковых, хочу блеснуть. Спорим, за весь вечер ни разу не повторюсь!

Спорить с хозяйкой никто не стал. Ника с Ольгой взяли по бокалу и устроились на новеньком, еще обтянутом пленкой диване, а единственный гость мужского пола – Ярослав – галантно помог установить поднос на крошечном телефонном столике. Других столов в квартире Натальи попросту не было, коктейли она готовила на подоконнике, а принесенные гостями подарки – чайный сервиз и соковыжималку – красиво разместила в кухне прямо на полу, так как из мебели там имелись только холодильник и плита.

– Когда мне отдали ключи от квартиры, я совсем ошалела от радости, побежала в ближайший мебельный магазин и купила все, на что хватило денег, – рассказывала Наталья, расхаживая по просторной пустой комнате и гулко стуча по паркету высокими каблуками. – Диван-кровать, комод, зеркало и вот этот дурацкий столик, хотя его я совершенно не помню! Не иначе, как у меня в голове помутилось, иначе бы я купила простой стул. Он был бы куда более кстати!

– Купишь и стул, не уйдет он от тебя. – Ольга потягивала коктейль, оглядывая стены профессионально-придирчивым взглядом. – А может, ты в ближайшие дни снова переедешь к кому-нибудь в дом, и мебель вообще не понадобится. У нас с тобой профзаболевание – бездомность… Видела бы ты мою комнату в коммуналке! Я ее не прибирала лет пятнадцать, а обстановка там – закачаешься! Сплошь все молью побито и жучком изъедено. Пока я чужую мебель от пыли протирала, моя собственная пропала… Прямо замок Спящей Красавицы – только тронь – все рассыплется.

Она сделала большой глоток и философски закончила:

– А мне все равно. Я, наверное, уже никогда не захочу что-то делать для себя. Убирать квартиру бесплатно?!

– Нет, опять в компаньонки я не собираюсь! – Наталья остановилась перед большим зеркалом, висевшим на стене, и придирчиво себя осмотрела. Она тщательно нарядилась к приходу гостей, и, хотя многие нашли бы, что ее ярко-красное платье с вырезом на спине не очень подходит к случаю, все согласились бы, что Наталье оно к лицу. – Да и не найдешь второй Ксении… Это было исключение из правил! Я ведь согласилась на это место от безденежья, а вышло, что мы с ней стали как родные!

Она прерывисто вздохнула, но не заплакала. Плакать, по ее собственному признанию, женщина была уже не в силах – вчерашний день весь прошел в слезах.

– Хотя сдается мне, убивалась по ней только я, – сказала она, открывая балконную дверь и закуривая. – Остальные – так… Пришли явно для того, чтобы отчитаться перед Михаилом Юрьевичем. Бабы явились в бриллиантах, намазанные – это на похороны-то! Я думала, раз это ее прежние подруги, хоть кто-то слово о ней скажет, а они только выпивали и болтали о своих делах. Сперва потихоньку, а когда перепились – во весь голос. Нашли вечеринку!

У Натальи болезненно исказилось лицо – воспоминания о поминках явно не давали ей покоя. Ольга кивнула:

– А чего ты ждала? Где водятся большие деньги, там человеческих чувств не ищи. Что им твоя Ксюша, подумаешь! Они по бутикам шляются, по забегаловкам модным, по премьерам, по курортам ездят – есть им охота о какой-то больной думать! Они и пришли только, чтобы мужей не подвести, потому что те с Михаилом дела имеют. Плевали они на Ксению!

– Гадость! – Наталья замахала перед лицом рукой, разгоняя повисший дым. – Вспомню их – и хочется что-нибудь расшибить! Как я злилась!

– Хорошо, что тут расшибать особо нечего, – заметила Ника, делая знак Ярославу. Тот уже давно с нетерпением на нее поглядывал, напоминая о настоящей цели их визита. Узнав о том, что Ника увидится с компаньонкой и горничной погибшей банкирши, он настоял на том, чтобы она взяла в гости и его. Женщина была удивлена – она не предполагала, что ее новый знакомый все еще горит идеей расследования, но Ярослав стоял на своем – это дело нельзя бросить. И она попросила у Натальи разрешения привести своего друга из редакции, на что та, заинтригованная донельзя, охотно согласилась. Весь вечер она весьма выразительно поглядывала в его сторону, чем смущала Нику. Наталья явно считала улыбчивого гостя любовником подруги.

– Как она погибла? – Ника поставила на поднос опустевший бокал и сжала заледеневшие пальцы в кулаки, чтобы согреться. Со льдом в коктейлях хозяйка явно переборщила. – Теперь известно точно?

– Все то же, – женщина передернула плечами и раздавила сигарету в банке из-под кофе, заменявшей пепельницу. – Генрих Петрович накачал ее успокоительными таблетками перед выездом, чтобы она не буянила в машине, когда поймет, куда ее везут. Когда она сбежала, то сперва была слишком возбуждена, и они не сразу подействовали, а потом, на дороге, вдруг отключилась… Машина пролетела поворот, свалилась в карьер, перевернулась и ушла под воду. Воды-то там было немного, в человеческий рост, но окно в салоне было открыто, Ксения не смогла проснуться, да и была оглушена при падении, так что захлебнулась. Утонула в ложке воды… Раны-то у нее были поверхностные, все бы зажило…

– Перестань! – резко остановила ее Ольга. – Что прошло, то прошло!

– Для тебя прошло, потому что тебе плевать, а мне… – начала было Наталья тоном, не предвещающим мирного оборота беседы, но тут вмешался Ярослав. Хлопнув в ладоши, он попросил милых дам не ссориться, а лучше ответить ему на вопрос – не желают ли они стать телезвездами?

Обе женщины изумленно переглянулись, а Ника в панике закрыла глаза. Она была уверена, что затея коллеги потерпит крах в самом начале.

– Я не шучу, и Ника может подтвердить, – с воодушевлением продолжал тот. – История вашей хозяйки на самом деле может заинтересовать многих, поверьте мне как профессионалу. Что этой женщине дало ее богатство? Одиночество, купленную дружбу, – он указал на Наталью, – разрушенную семью и в конце концов нелепую раннюю смерть. А ведь не будь у ее мужа кучи денег, она бы сейчас была жива! Парадоксально, но это так! Ее бы наблюдали в обычной больнице, и плохо ли, хорошо, а лечили бы, и может, вылечили! Она бы общалась с людьми, ее бы не прятали, как прокаженную, потому что в семье со средним достатком спрятать человека довольно трудно – бытовые условия не позволят. У нее бы не было личного психиатра, квалификация которого, надо сказать, еще под вопросом. Она…

– Насчет купленной дружбы поосторожней! – грозно произнесла Наталья. – Если бы у меня был другой источник дохода, я бы жила там бесплатно!

– Простите, я не хотел сказать, что вы ее обманывали! – Ярослав прижал руки к груди, выражая чистосердечное раскаяние. – Наоборот, как раз с вами этой бедной женщине крупно повезло, ведь она могла получить совсем другую компаньонку! Какую-нибудь хитрую, жадную авантюристку, которая тянула бы с нее подарки и деньги!

– Верно! – внезапно поддержала его горничная. – Когда ты к нам пришла, я первое время присматривалась, не верила, что ты правда ее жалеешь. Честно говоря, я думала, что ты полезешь в постель к хозяину, начнешь им вертеть, а там разведешь их и отправишь Ксению в больницу! А почему нет – он же к ней не прикасался с тех пор, как это случилось, живому человеку жить хочется, а ты под рукой!

– Сдурела! – возмутилась бывшая компаньонка. – Если бы ему захотелось погулять, нашел бы и лучше и моложе! Да и нашел, сама знаешь! Он же почти не ночевал дома, чего это я полезу в пустую постель?!

– У него была любовница? – насторожился Ярослав. – Вы что-нибудь знаете о ней?

Женщины снова переглянулись. Видно было, что у каждой рвется с языка какое-то признание, но ни одна не решается заговорить первой. Наконец не выдержала Ольга. Она была непривычна к алкоголю, и выпитый коктейль развязал ей язык.

– Обвинять его трудно, он же еще молодой мужчина. – Она снисходительно пожала плечами. – Напротив, он себя очень порядочно вел, ведь давно мог избавиться от такой жены… А терпел ее, лечил, заботился! Есть любовница, конечно, и наверное, теперь они поженятся.

– Спасибо, хоть на поминки не явилась, – враждебно заметила Наталья, которую явно коробила эта тема. – Я все боялась ее увидеть.

– Так вы ее знаете в лицо?

Женщина призналась, что видела соперницу Ксении на фотографии. Как-то пол года назад, зайдя в кабинет Михаила Юрьевича в его отсутствие, она заметила на письменном столе забытые бумаги. Наталья взглянула на них случайно, увидела, что это ксерокопии внутреннего и заграничного паспорта хозяина и его фотографии. В этом не было ничего странного – Михаил Юрьевич как раз собирался съездить к дочерям в Англию и готовил документы для визы. Однако рядом со снимками хозяина на столе лежали две цветные фотографии молодой женщины. Это лицо так врезалось Наталье в память, что она узнала бы его даже в толпе.

– Там оказались ксерокопии и ее паспортов тоже, – после заминки сказала она. – Я не удержалась, посмотрела, с кем это он едет. Конечно, соваться в чужие дела некрасиво, но мне совсем не стыдно! – Она с вызовом оглядела присутствующих. – Я сделала это ради спокойствия Ксении. Надо ведь знать, что ей грозит…

Ольга лукаво усмехнулась и заметила, что, зная Михаила Юрьевича, можно было понять, что Ксении не грозит ничего.

– Просто он человек деловой, а деловые люди умеют все совмещать, чтобы не терять времени даром, – иронически заявила она. – Больную жену совмещают со здоровой любовницей, поездку к детям – сами знаете с чем… Им все надо сразу, а отказываться от чего-то они не любят. Уж я их знаю, насмотрелась! Некоторые и не скрывают ничего, считают это ниже своего достоинства. Ксении еще повезло, что муж с ней церемонился. Она так ничего и не узнала.

– Ты думаешь, это бы ее задело?

– Дамы, дамы! – умоляюще прервал их Ярослав. – Я повторяю свой вопрос – вы не хотите все это обсудить публично? Вы не думаете, что о том, что случилось с вашей хозяйкой, должны узнать другие люди?

– Вы имеете в виду ток-шоу? – догадалась Наталья. Она остановилась перед зеркалом и снова оценила свое отражение. Поправила локоны, падавшие на плечи (сегодня они опять были наполовину накладными), кончиком ногтя провела по границе накрашенных губ. Внезапно нахмурилась и повернулась к журналисту: – Заманчиво, но… Зачем?

– А затем, что эту женщину, в сущности, убили! – резко заявил Ярослав, бросив заигрывающий тон. – Ей не была оказана квалифицированная врачебная помощь, причем у нее был доступ к опасным для нее вещам, в том числе к машине! Несчастный случай? А если бы вы были за рулем – вы бы заснули?! Нет, потому что не принимали препаратов, которые принимала она! Говорю вам, у этого несчастного случая есть виновники! И прежде всего – ее личный врач!

– Я всегда считала Генриха мошенником! – снова встала на сторону Ярослава горничная. – Не знаю, хороший он врач или нет, знаю только, что драл он с Михаила Юрьевича безбожно! Не знаю, как он втерся в доверие к хозяину, но Генрих мог делать все, что угодно, ему никто бы слова не сказал! Ведь Михаил Юрьевич такой, он в быту, в здоровье, в человеческих отношениях ничего не понимает! Ему скажут – «ешьте, это вкусно», и он всякую дрянь съест и спасибо скажет! Наденет, что дадут, поспит, когда придется, отдыхать, развлекаться не умеет, собой не занимается… Только и умеет, что работать, зато уж умеет! – уважительно признала Ольга. – Где-где, а там он любого уделает! А в остальном… Таких людей беречь нужно, опекать, как детей, они и сами-то рады, когда в быту за них кто-то что-то решает… А тут беда с женой, и что делать, непонятно, а тут Генрих… Конечно, он мог брать любые деньги, он же герой-спаситель!

Ольга зло фыркнула:

– А насчет того, чтобы отдать Ксению в больницу… Да никогда! Генрих своему карману не враг! Если он собрался ее туда везти, значит, дело было совсем дрянь! Небось, рад, что она погибла, а то бы намылили ему шею за такое лечение на дому! Разобрались бы, что он там натворил! А теперь – концы в воду, он чист, виновата Ксения! Небось, Михаил Юрьевич ему еще новую тачку купит вместо разбитой! А Генрих возьмет, с него, гада, станется!

– Вот-вот. – Воодушевленный Ярослав подскочил к женщине, взял в обе ладони ее руку и потряс. – Мы позовем отличного юриста, специалиста по медицинским преступлениям, вытащим этого Генриха, и ему придется кое-что объяснить! Вы все расскажете…

– Никогда! – неожиданно ответила Ольга, высвобождая пальцы. – Вы с ума сошли, молодой человек?!

И взяв с подноса последний коктейль, Ольга жадно выпила половину. Слизнув с губ взбитые сливки, кивнула Наталье:

– А из тебя, правда, вышла бы хорошая барменша. Попробуй, чем черт не шутит. Сможешь кое-что заработать… Кстати, если выступишь в этом шоу, в бар тебя возьмут на «ура», но если там засвечусь я – меня ни в один приличный дом уже не примут. Нет, молодой человек, – обернулась она к Ярославу, – цель у вас благородная, но меня в расчет прошу не брать.

– А я… Не знаю, – растерянно проговорила Наталья. – Вы уверены, что мы не повредим Михаилу Юрьевичу? Он этого не заслужил… Нет, не могу! Я думаю, это будет неправильно, и все равно ее не воскресишь… Не могу!

– Да, журналист в тебе и правда умер, – подала голос Ника, до сих пор предпочитавшая отмалчиваться.

– Зато человек еще жив! – парировала та. – Не из всего на свете можно сделать материал, жаль, что ты этого не понимаешь! Получается, ты ездила к нам, чтобы познакомиться с героиней будущей статьи? А я думала…

Ника вскочила и, подойдя к подруге, обняла ее. Эмоциональная Наталья спрятала лицо у нее на плече и расплакалась.

– Успокойся, – Ника гладила ее по вздрагивающей спине. – Не будет никакой статьи, никакого шоу, ничего… Ты права, остался вдовец, осиротели дети, не надо им напоминать…

– А Генрих Петрович пускай дальше калечит людей! – в сердцах бросил Ярослав, видя, что его затея сорвалась. Ника сделала страшные глаза и указала ему на дверь. Пожав плечами, тот вышел. Спустя секунду лязгнул защелкивающийся замок на входной двери. Наталья подняла голову, прислушиваясь.

– Ушел? – Оторвавшись от подруги, она поправила растрепанные волосы и, посмотревшись в зеркало, стерла салфеткой размазанную помаду. Впрочем, большая часть ее макияжа уже была вытерта о плечо Никиной блузки. – Ты уж прости, но вы с ним совсем друг другу не подходите!

– Может быть, – улыбнулась та. – Я не успела понять, второй раз в жизни его вижу. Он завелся от этой истории, мечтал ее расследовать, вот и все.

– Так ты с ним не… – разочарованно протянула Наталья и внезапно тоже рассмеялась. – Какая же я дура! Совсем одичала! Ну и отлично, что он ушел! Я сделаю еще по коктейлю и больше не будем о грустном!

Ее единогласно поддержали. Гостьи вслед за хозяйкой переместились на кухню и, помогая Наталье готовить коктейли, завели разговор на хозяйственные темы, милые сердцу любой женщины. Ольга, опытным взглядом оценив размеры кухни, советовала, как рациональнее разместить мебель, Ника рекомендовала подруге магазин, где сама недавно заказывала занавески. Наталья, несколько оправившись от тяжелых воспоминаний, оживленно болтала, делясь возникавшими на ходу дизайнерскими планами.

– Нет, я точно буду жить здесь! – Она осторожно влила в бокал несколько капель мятного ликера. Вид у нее был сосредоточенный, как у фармацевта, готовящего лекарство. – Выкрашу стены в яркие цвета, на пол положу плитку – чтобы легче было убираться. Разведу цветы, много цветов! Выкрашу свою «девятку» в другой цвет, мне хочется красный! И сама тоже перекрашусь, снова стану рыжей. И устроюсь на работу по специальности, пусть даже на маленькую зарплату, у меня ведь есть сбережения! Ника, ты ведь поможешь, правда?

– Особенно легко могу обещать маленькую зарплату, – улыбалась та. – Пять вечеров в неделю ты будешь находить кровать на ощупь и спать в макияже, а половину выходных лежать в постели и тупо вспоминать свое имя. Зато получишь опыт работы в большом издательском доме.

– Не пугай, я не такая уж неженка! – Наталья раздала коктейли и подняла свой бокал: – Давайте за мою новую жизнь!

– И пошли тебе Боже хорошего мужика! – пожелала Ольга. – В самом деле, молода ты еще по чужим домам ошиваться, пора свой заводить. И обязательно роди ребеночка, иначе будешь, как я, на племянников работать!

Она тоже всплакнула, большей частью потому, что уже была изрядно пьяна. Наталья поспешила перевести разговор на безопасную тему и пожаловалась на то, что никак не может отыскать в привезенных из-за города сумках самых нужных вещей.

– Я в каком-то бреду собиралась, наверное, кучу всего перезабыла… Например, сегодня утром искала косметичку и не нашла, пришлось бежать в магазин и все покупать заново. Свой фотоальбом искала, хотела тебе, Ник, кое-какие фотки показать – нету.

– Альбома и я найти не могу, – вытерла глаза Ольга. – Все вещи разобрала, все на месте, а его нет. Ни альбома, ни пленок с негативами. Можно сказать, пять лет жизни куда-то пропали.

– Как это? – Наталья, собиравшаяся закурить, замерла, держа зажженную зажигалку. – Я отлично помню твой альбом, сама его положила в сумку. Розовый альбом с голограммой на обложке – его же за километр видно!

– Значит, положила мимо сумки, – ядовито возразила Ольга. Но Наталья стояла на своем – она готова была присягнуть, что альбом был упакован.

– Как я свой укладывала – не помню, а твой вижу как сейчас! Я положила его в синюю сумку с бежевыми вставками – в самую огромную! Там как раз оставалось место для альбома. Втиснула его туда и застегнула молнию.

– Ни черта там нет. – Ольга допила коктейль и приложила ладонь ко лбу. – Да ладно, может, и к лучшему, что он пропал, неохота вспоминать этот дом. Поехала я, девочки, мне отсюда до дома два часа добираться. Машины для меня не выделяют, на такси денег не дают, а вернуться будь добра вовремя!

– Еще вспомнишь старое место, и не раз! – упрекнула ее Наталья. Проводив бывшую коллегу, она вернулась на кухню и покачала головой, словно отвечая своим мыслям. Ее лицо без косметики казалось очень усталым, и Ника почувствовала жалость к подруге, своей беззащитностью и неустроенностью напомнившей ей беженку.

– Не хотелось расстраивать Олю, – сказала Наталья, с трудом открывая разбухшую форточку, – но если альбома нет, значит, среди ее новых сослуживцев кто-то ворует, потому что я точно его положила. Ладно, давай еще по коктейлю! Да я знаю, что тебе завтра на работу, но кому и когда это мешало?!

Глава 5

Нике удалось избавиться от навязчивого гостеприимства подруги только через час. Та умоляла ее остаться ночевать, уверяя, что ей с непривычки страшно в новой квартире. Ника мягко отговаривалась тем, что ребенок ни за что без нее не заснет, но на подвыпившую хозяйку этот довод не действовал. Та сердилась, капризничала и выпустила гостью, только взяв с нее твердое обещание – увидеться на днях. «Как она изменилась за пять лет! – думала Ника, спускаясь в лифте. – Наташка никогда не была такой капризной и трусливой, такой разболтанной… Что на нее повлияло – ленивая сытая жизнь или общение с душевнобольной хозяйкой?»

Выйдя из подъезда, она все еще решала этот вопрос и потому прошла мимо старенького «Форда» Ярослава, не заметив его. В себя ее привели только отрывистые звуки клаксона. Ника вздрогнула и обернулась:

– Ох, ты здесь еще?! Меня ждешь?

– Садись, – Ярослав жестом пригласил ее в салон. – Не мог же я бросить тебя вдали от дома, в таком виде!

– В каком это? – Она уселась рядом с ним, открыла сумку и, достав пудреницу, погляделась в зеркальце. – Немножко раскраснелась, ну и что?

– Немножко перебрала, – уточнил он, выруливая со двора и сигналя заигравшимся на проезжей части детям. – Женщины на удивление несамокритичны в этом вопросе.

– Тебе-то какое дело? – возмутилась Ника. Ее уязвило главным образом то, что Ярослав был прав – последние коктейли оказались лишними. У нее кружилась голова и лихорадочно горело лицо. – Знаю, ты меня подкалываешь потому, что ничего не добился. Они еще мягко тебе отказали! Я боялась, что вышвырнут, и меня заодно…

Тот мотнул головой, не сводя глаз с дороги:

– Ольга боится заработать репутацию шпионки, и она права – с ее работой лучше помалкивать в тряпочку. А вот почему уперлась твоя подружка? Какое ей дело до того, расстроится бывший хозяин или нет? Она, часом, в него не влюблена? Ты его видела, хоть на фотографии?

Ника засмеялась и сказала, что, когда Наталья бывала в кого-то влюблена, об этом немедленно узнавал весь университет.

– Она ничего не умеет делать тайком, ей нужна публика. В сущности, зря выбрала журналистику, ей бы актрисой стать… А насчет фотографий, кстати, напомнил…

История с пропавшими альбомами неожиданно заинтересовала Ярослава так, что он свернул на обочину, остановил машину и заставил Нику все повторить. Та послушалась, тем более что сейчас, начиная понемногу трезветь, и сама уловила в этой истории нечто странное.

– И пропали только альбомы?

– Ольга говорит, да. Кажется, она женщина педантичная, заметила бы другие пропажи. Наташа считает, что у Ольги ворует кто-то из новых коллег, но я не думаю… Кому нужен чужой альбом?

– Тому, кто заинтересован в его содержимом, – автоматически ответил Ярослав. – Только знаешь, такие вещи чаще воруют у звезд или у тех, на кого хотят собрать компромат. Тут что-то другое…

Он извлек из «бардачка» большое зеленое яблоко и задумчиво надкусил его. Ника давно заметила, что яблоки были для ее нового знакомого тем же, что сигареты для курильщика, – они помогали ему думать.

– Обокрадены сразу обе женщины, кражи одинаковые, значит, крал у них кто-то один. И еще там, в доме у банкира, – проговорил он наконец, опуская стекло и выбрасывая огрызок на обочину. – Не понимаю, в самом деле, кому нужны их альбомы?

– Может, кто-то из прислуги собирает такую коллекцию? – предположила Ника, отчего-то сразу вспомнив серое морщинистое лицо шофера, отвозившего ее за город. – Люди чего только не собирают. Я недавно искала материалы для статьи о коллекционерах, такого начиталась! Некоторые вещи смешны, но я их понимаю – например, какой-нибудь миллионер собирает кусочки мыла из отелей по всему миру, и чем дешевле и захолустней отель, тем ценнее для него это грошовое вонючее мыльце. Некоторые собиратели, прямо скажем, извращенцы – воруют грязное белье, ношеную обувь… А у некоторых принцип – чтобы все экземпляры коллекции были украдены, а не куплены.

– Ну да, и овдовевший банкир решил с горя пополнить свою коллекцию краденых альбомов! – фыркнул Ярослав. – Что ж, может быть. Не знаю, что и думать! Если он не хотел, чтобы они увозили снимки его дома – такое-то бывает, почему прямо не сказал? Почему пять лет разрешал им снимать?

– Ольга служила там семь лет! – уточнила Ника. – В самом деле, если он таким образом охранял свою частную жизнь, то должен понимать, что за такой срок она вполне могла отправить пару снимков своим родным!

– Но кто-то же украл альбомы! – Он повернул ключ в замке зажигания, и старенький «Форд» снова влился в поток машин. – Я хотел посмотреть на них на всех, и вот очередной облом. Ты тоже ничего не сняла… Прямо проклятие!

– У тебя еще не отпала охота заниматься этим делом? – Ника опустила стекло со своей стороны, и теплый ветер затрещал длинными концами косынки, повязанной у нее на голове. Сегодня косынка была лиловой с кремовыми разводами – один из чьих-то подарков – она уже не помнила, по какому поводу. Ее страсть к косынкам была известна всем, и по праздникам ни у кого не возникало вопроса – что ей дарить.

– Ты хочешь поднять шум вокруг гибели этой женщины, злодеем выставить психиатра… А если тот ни в чем не виноват? Ты же ничего не знаешь и судишь о нем с чужих слов. Эти женщины его терпеть не могут и, конечно, ничего хорошего о нем не скажут. Ты можешь оказаться в глупом положении.

– Вот поэтому я и хочу познакомиться с ним лично! – заявил Ярослав, останавливая машину у светофора. Ника изумленно повернулась к нему:

– Вот как?! Вперед, я одобряю!

– Ты со мной? – Его худое подвижное лицо сейчас было очень серьезным, и Нике вдруг показалось, что этот упрямый чудаковатый парень намного старше ее. – Мне нужна твоя помощь, чтобы достать психиатра.

Он объяснил онемевшей женщине, в чем дело, – оказалось, что у Ярослава уже наметился план по добыче информации. Генрих Петрович наверняка имел и другую врачебную практику, кроме погибшей жены банкира, а значит, не было ничего невозможного в том, чтобы войти в число его клиентов.

– А еще лучше – клиенток, – уточнил он. – Здесь нужна женщина, и ты отлично сыграешь богатую нервную дамочку. Я хочу понять, какими методами он пользуется, чтобы входить в такое доверие к богатым людям. Это надо же – ведь муж Ксении отказался от любых других врачей, хотя мог бы, наверное, купить целую клинику!

Первым желанием Ники было наотрез отказаться – ввязываться в авантюры вообще было не в ее правилах. И без того в ее размеренной жизни появилось слишком много лишних тревог и загадок – стоило встретить старую подругу… Она хотела сказать «нет», но отчего-то смолчала, продолжая слушать Ярослава. Теперь хмель совсем прошел, его будто выдуло теплым вечерним ветром, бившим в окно машины, и то, что говорил ее спутник, уже не казалось ей ни бредовым, ни невозможным.

– Завтра позвонишь подруге и спросишь, как фамилия этого Генриха Петровича. Не знает – пусть поинтересуется у бывших коллег, кто-то же там остался, в этом заколдованном замке! В крайнем случае, может связаться с самим банкиром, пусть соврет, что психотерапевт нужен ее знакомой. Узнаем фамилию, и я тебе через пять минут найду его в лучшем виде – где и когда принимает, сколько берет, как давно практикует, что окончил…

– И я пойду к нему на прием, – иронично улыбнулась женщина. – Интересно, как мне там держаться? О чем говорить? Я понятия не имею, как себя ведут богатые нервные дамочки!

– Да как все женщины на свете! – в сердцах воскликнул он. – Жалуйся, что тебя не понимает муж, что после рождения ребенка ваши отношения остыли, тебе одиноко, жизнь превратилась в сухую схему…

– Откуда ты знаешь? – невольно вырвалось у нее, и Ника тут же смолкла, смущенно отведя взгляд. Ярослав после паузы сказал, что проблемы, в сущности, у всех людей одинаковые.

– Просто у некоторых больше денег.

– Кстати, о деньгах. – Ее щеки все еще горели от неловкости – Ника краснела легко. – Кто будет оплачивать эти сеансы?

Но и здесь у Ярослава был готовый ответ, в прах разбивший ее последние сомнения. Оказалось, что он располагал небольшой суммой свободных денег – по его расчетам, этого должно было хватить на десяток сеансов, пусть даже самых дорогих.

– А там посмотрим! Главное, чтобы ты согласилась! – жизнерадостно заключил он. – Ну, что сомневаешься? Будешь спокойно решать за мой счет свои настоящие проблемы, они есть у всех, и стыдиться тут нечего. Хуже, когда человек отрицает, что они у него есть. Есть такие, особо стыдливые… Доводят себя до инвалидности, потому что боятся откровенничать. На сеансы будешь брать с собой диктофон. После каждого свидания с Генрихом отдавай кассету мне. И все – гуд бай! Дам кое-какие инструкции, как с ним держаться, на что наводить разговор… Думаю, это будет интересно!

– И накладно, – напомнила практичная Ника. – Ты же понимаешь, что, даже если получится материал, этих расходов тебе никто не компенсирует. Не жаль денег?

– А на что мне их тратить? – Рука Ярослава потянулась к бардачку, где он хранил запас яблок, пошарила там и, ничего не обнаружив, разочарованно вернулась на руль. – Вот черт, забыл купить! Знаешь, когда кончаются эти фрукты, я прямо места себе не нахожу. Мне важно знать, что они у меня есть. Не возражаешь, если остановимся у какого-нибудь магазина?

Его голос звучал наигранно-беспечно, Ярослав как будто подшучивал над своим пристрастием, но Ника видела – ему не по себе. Она улыбнулась:

– Что ты! Приятно видеть, что кто-то западает на полезные вещи. Вот если бы тебе была нужна бутылка…

– Когда-то была нужна, – сразил ее Ярослав. – Да и не только бутылка. Может, не поверишь, но я с двадцати до тридцати лет плотно сидел на наркотиках. В основном на легких, до героина не дошло, но что было, то было… Жил как в дурном сне, любимую работу потерял, семью измучил… Жена не выдержала, ушла, и правильно сделала. Дочери уже пятнадцать лет, вижу Таньку раз в полгода – чаще не хочет. Она ведь росла рядом с таким папой… – Он покачал головой, не сводя глаз с дороги. – Я пять лет как завязал, а она все равно не может принять меня новым, не видит другим… Встречаемся – в глаза не смотрит, цедит что-то сквозь зубы. Ни денег, ни подарков не берет, можешь судить, как я ей приятен! Я все надеюсь, что с возрастом она меня простит, но иногда просто не верится… Ты как думаешь?

Ника вздохнула:

– Пас. Я же не знаю, что ты вытворял. Может, и не простит.

– Спасибо за правду, – кивнул он. – Ненавижу сопливые утешения. Вон, кстати, магазин, купишь мне два кило «гренни»?

И почти насильно сунул ей деньги – расстроенная Ника хотела заплатить за яблоки сама:

– С какой радости ты будешь меня угощать? На что мне одному тратиться, как не на яблоки?

В магазине Ника успела обдумать предложение Ярослава и вернулась в машину с готовым ответом. Собственно, ответу нее был готов уже тогда, когда она впервые услышала о его плане. Робкая, домашняя сторона ее натуры противилась тому, чтобы ввязаться в авантюру, но Ника слышала и более сильный, явный голос, который убеждал ее согласиться. «Жизнь превратилась в схему», – сказал Ярослав, сам того не подозревая, поставив ей диагноз. «В самом деле превратилась! – признала про себя женщина. – Все так привычно, предсказуемо, просто и… И я больше так не хочу! Я чувствую себя такой старой, а ведь мне и тридцати нет!»

– Получай! – Она уселась рядом с Ярославом и протянула ему пакет: – У меня есть влажные салфетки, хочешь, вытру одно?

– Спасибо, – он выхватил яблоко покрупнее и жадно впился в него зубами. С хрустом прожевав первый кусок, признался: – Давно обо мне никто так не заботился, а как хочется! Как думаешь, может, стоит жениться? Не поздно?

– Сколько же тебе лет?

– Тридцать пять.

– По нынешним меркам даже рано, – авторитетно заявила женщина. – Но вольному воля, попробуй. Есть кто-нибудь на примете?

– В том-то и беда, что нет, – вздохнул Ярослав, расправляясь с яблоком. – Признаться, мне нравилась ты, но теперь обнаружилось, что у тебя ребенок…

– А ты бы хотел женщину без ребенка? – засмеялась Ника, поддерживая шутку. – Может, еще и с богатым приданым?

– Приданое приветствуется, но не является обязательным условием. – Ярослав заметно повеселел. – Ну, согласна?

– Выйти за тебя замуж?

– Пойти на прием к Генриху Петровичу! – Он остановил машину. – Приехали. Если откажешься, придется идти туда самому, а этого бы не хотелось. Расколоть он меня не расколет, но почуять брата-психиатра может. Этот Генрих, судя по отзывам прислуги, хитрая лиса! А вот если придет милая молодая женщина в беде, он покажет себя во всем параде. Такие врачи-герои привыкли властвовать над пациентками и не слишком высоко ставят их умственные способности. Тут-то их и надо ловить!

– Ну, значит, и будем ловить! – с неожиданной смелостью ответила она и протянула потрясенному Ярославу руку: – Не могу отказаться – искушение уж очень велико!

В первую минуту он молча тряс ее ладонь, не в силах подобрать слов, а когда набрался духу, признался, что совсем не верил в ее согласие.

– Ты мне казалась слишком… Самодостаточной, что ли? Такие женщины на авантюры не идут. Ты просто выглядела слишком счастливой, чтобы во все это ввязаться!

– Вот именно – все слишком. – Она с трудом высвободила руку и приоткрыла дверцу машины. – В моей жизни давно уже ничего не происходит. Я согласна на все, с одним условием – что это не будет опасно. У меня ребенок, и рисковать собой я не могу.

И Ярослав выскочил из машины и, провожая ее до подъезда, клятвенно пообещал, что, как только ему почудится опасность, он немедленно освободит Нику от данного слова.

– Только опасности никакой нет! – сказал он на прощанье, когда она уже открыла дверь подъезда. – Ты же не в лабиринт к Минотавру пойдешь, а на банальный сеанс психоанализа. Если боишься, пойду с тобой – посижу в приемной под видом мужа. Так будет даже лучше – больше узнаем. Главное, добудь мне его фамилию!

Фамилию Генриха Петровича – Каляев – Ника узнала без всякого труда, сразу по прибытии домой позвонив Наталье. Та едва ворочала языком, и у нее даже не возникло вопроса, зачем понадобилась такая информация. Ника перезвонила Ярославу, тот назвал ее умницей и пообещал скорую встречу с Генрихом Петровичем.

– На всякий случай, будь готова уже завтра, – ошарашил он сообщницу. – Оденься на работу как-нибудь… Ну, сама сообразишь, здесь я не советчик. Ты должна сойти за жену банкира, как минимум. Главное – не трусь!

– А я и не трушу! – ответила она, изрядно между тем струсив и прикидывая, что в ее гардеробе может сойти за наряд богатой дамы. Получалось, что ничего, но она утешила себя тем, что богатые люди зачастую одеваются намеренно скромно. Попрощавшись и положив трубку, Ника встретила внимательный и не слишком довольный взгляд мужа. Олег даже не подумал выйти из кухни, где она говорила по телефону. Женщина слегка удивилась такой бесцеремонности и нахмурилась, вопросительно глядя на него:

– В чем дело? Что-то хотел спросить?

– Многое, – сурово ответил он. – А ты ответишь?

– Что случилось, Олег? – Раньше она смягчала его редкие капризные вспышки самым простым способом – ласковым словом, поцелуем – но сегодня у нее почему-то не было настроения ничего смягчать. – Я что, вернулась слишком поздно?

– Наверное, мне надо радоваться тому, что ты вообще вернулась! – бросил он. – Конечно, я не имею права тебя упрекать. Я же согласился все воскресенье просидеть с ребенком, значит, должен молчать!

– В чем дело? – У нее вспыхнули щеки. – В чем ты меня обвиняешь? Не хотел сидеть дома – позвал бы маму! Она никогда нам не отказывала, если надо посидеть с Алешкой!

– А, теперь и моя мама тебе годится! Ты на все согласна, чтобы пропасть на целый день и вернуться пьяной! – Когда Олег повышал голос, он внезапно становился визгливым и вздорным и до ужаса походил на голос его матери в минуты возбуждения. Ника закрыла глаза и досчитала до десяти и обратно.

– Я не пьяна, – ее голос слегка дрожал, когда она собралась с силами, чтобы ответить. – Не больше, чем это допустимо после новоселья у подруги, во всяком случае. Я уже не кормлю грудью и могу себе кое-что позволить. И я еще накануне тебя спрашивала – не остаться ли мне дома? Ты сам сказал: «Езжай, развлекайся!» Что за самодурство?

– Я теперь и самодур! – Олег в сердцах схватил ее за плечи и встряхнул так сильно, что сбившаяся набок косынка сползла с ее головы и упала на пол. – Кто этот тип, который высадил тебя из машины?!

– Господи, – пробормотала она, с ужасом глядя на его искаженное гневом, ставшее вдруг чужим лицо. – Ты меня ревнуешь? Ревнуешь к коллеге? Я должна оправдываться, что он тоже был приглашен и я разрешила себя подвезти? Может, мне бросить работу? Я ведь каждый день его там вижу! Приди в себя, Олег!

Ей казалось, что она приводит веские возражения, которые должны образумить мужа, но он, услышав их, отчего-то впал в настоящую ярость. Ника услышала от него несколько слов, которые, конечно, знает каждый более-менее взрослый человек, но которые, по ее мнению, никак не должен произносить любящий муж, обращаясь к жене. Это подействовало на нее, как ведро ледяной воды. Досадный румянец и предательская дрожь разом пропали, обида уступила место странному оцепенению. Она отвернулась от Олега, продолжавшего изрыгать ругательства вперемешку с упреками, налила себе кружку остывшего чаю и, жестом показав мужу, чтобы тот убрался с дороги, прошла в комнату.

Алешка не спал, а стоял в своем манежике. Взявшись за деревянные прутья, он поворачивал круглую голову из стороны в сторону, прислушиваясь к тому, что происходило на кухне. При взгляде на сына на глазах у женщины выступили было слезы, но она сдержалась, и заставила себя улыбнуться. Полчаса она возилась с ним, покорно подчиняясь маленькому диктатору, заставлявшему ее исполнять разнообразные роли в играх, которые он придумал тут же, на ходу. Так, играя, мальчик начал позевывать, и Ника воспользовалась случаем, чтобы уложить его спать. Повернувшись от кроватки, она увидела мужа – тот с побитым видом стоял на пороге комнаты и ловил ее взгляд.

– Сердишься? – тихо спросил он.

Она только слегка пожала плечами и быстро постелила постель. Никогда Ника так остро не жалела о том, что они живут в одной комнате и запасное спальное место просто негде оборудовать. Сбросив одежду, она отправилась в ванную, сняла макияж и умылась. Подумала о том, чтобы принять ванну – просто чтобы потянуть время, пока Олег заснет, – но ее сильно клонило в сон, и она отказалась от этой мысли. Когда Ника вернулась в комнату, муж уже лежал в постели, в темной комнате горел ночник и слышалось только слабое бульканье воды в аквариумах – это работала включенная на ночь аэрация. Она легла в постель так осторожно, будто та была заминирована и могла взорваться от лишнего движения. Закрыла глаза и сказала себе, что не слышит извиняющегося шепота, который тут же зазвучал в тишине.

– Я просто взбесился, весь день думал о том, что тебе мало меня одного, – бормотал Олег. – Мне было так обидно, что ты уехала одна! Я злился, почему не догадался поехать с тобой? Да, мне не нравится твоя подруга, ну и что? По крайней мере, провели бы день вместе. Мы же всегда проводили выходные вместе! И было так хорошо!

Она не отвечала, и в его голосе послышались тревожные нотки:

– Или нет? Или тебе было со мной скучно? Признайся, я тебе надоел? Надоел?!

– Если ты снова заведешься, разбудишь ребенка, – тихо отозвалась Ника, продолжая лежать спиной к нему с закрытыми глазами, – успокаивать его будешь сам. Спокойной ночи.

После долгой паузы послышался еле различимый вздох и почти бесшумное «извини». Ника не шевельнулась, хотя в этот миг ей было жаль мужа. Она чувствовала и понимала растерянность и тревогу этого завзятого домоседа, у которого вдруг ушла из-под ног привычная почва. Олег был настолько привязан к обыденному распорядку жизни, что любая перемена могла показаться ему катастрофой. Когда она впервые привезла его в Питер и познакомила со своей родней, старшая сестра сказала: «Хороший выбор! Большое домашнее животное». Тогда Ника переживала пик своей любви и обиделась, сестры даже поругались. Сейчас, по прошествии пяти лет, Ника могла повторить слова сестры, да еще с прибавлением: «Ленивое и пугливое домашнее животное!» Теперь она понимала, чего недоговорила более опытная в отношениях с мужчинами Ирина. «Она имела в виду то, что наступит момент, когда этой верности и надежности станет мало для счастья. Что я не такова, чтобы на этом успокоиться. Что он мне не подходит, проще говоря». При этой мысли ей стало страшно – она впервые подумала о разводе как о чем-то вполне возможном и ощутила себя такой одинокой, что ей захотелось немедленно повернуться к броситься в объятья мужа. От этого паникерского жеста ее удержала только горькая обида – повторив про себя те слова, которые он произнес сегодня на кухне, Ника разом расхотела вешаться ему на шею. Она дала себе слово припоминать их всякий раз, когда ее одолеет страх перед самостоятельностью, – это было отличное лекарство от иллюзий. Злопамятность никогда не была ей свойственна, но и оскорблять себя она никому не позволяла. Олег сделал это впервые за пять лет совместной жизни. «И за что?! – возмущалась она. – Я нарушила правила его игры, позволила себе завести свои личные дела, своих личных знакомых… Не потому ли у меня не было никаких успехов в карьере, что я так сильно была привязана к дому? Ведь чтобы преуспеть в журналистике, надо прежде всего много общаться, часто рисковать, влезать не в свое дело, и уж конечно, не удирать с работы ровно в шесть вечера! После шести только-только и начинается все самое интересное! Да, моему сыну всего третий год, да, я и так засунула его в ясли до неприличия рано, едва не сразу, как отняла от груди! Я могла бы и сейчас спокойно сидеть дома, играть с ним, гулять часами, не думать, чем он занят, не плачет ли, не промок, не заболел? И Олег, и свекровь убеждали меня повременить с работой, а я поставила на своем, выдержала целую баталию! Даже мама звонила из Питера, спрашивала, неужели у нас так туго с деньгами, что я бросаю малыша? Будто я его на вокзале у общественного туалета оставила… Меня и так считают плохой матерью, а получается, что я хочу стать еще хуже? Значит, Олег прав, что лезет на стенку? Значит, я заслужила сегодняшнюю трепку?»

Так, терзаясь противоречивыми сомнениями, она и уснула, утомив себя вопросами, на которые у нее не было ответа. Твердо Ника была уверена только в одном – муж не имел права так с ней говорить и, чтобы она его простила, потребуется нечто большее, чем извинения. «Слова ничего не стоят, – сказала она себе, проваливаясь в сон. – Нет, я еще не хочу его бросить… Я хочу… Чтобы изменилась наша жизнь…» Внезапно она увидела лицо Ярослава – худое, подвижное, печально-насмешливое. Он что-то сказал, обращаясь к ней, она переспросила, и Ярослав ответил ей уже во сне.

* * *

Несмотря на то что давно стемнело, фонари вокруг дома не были зажжены, и две девочки, высадившиеся из подъехавшей к крыльцу машины, инстинктивно схватились за руки, озираясь по сторонам. Шум мотора стих, и в наступившей тишине особенно грозным казался гул ветра между сосен, окруживших замерший в осенней темноте особняк. Единственным источником света в ночи был розовый фонарь, мягко освещающий веранду, украшенную лимонными деревьями в керамических вазонах. Вокруг абажура, низко свисающего с потолка на бронзовой цепи, бешено нарезала круги ночная бабочка с пыльными серыми крыльями. Иногда она ударялась о розовое стекло и отлетала в сторону, чтобы тут же вернуться к своей безумной гонке.

Дети, не сводя с нее глаз и все еще держась за руки, подошли чуть ближе. Их светлые, одинаково подстриженные чуть ниже плеч волосы блеснули в свете фонаря.

– Do you remember… – начала было одна из них, но ее прервал резкий громкий голос:

– По-русски, барышни, в тысячный раз говорю!

Та, что заговорила, вздрогнула, вторая состроила недовольную гримаску. Из машины с трудом вылезала грузная, одетая в шуршащий бесформенный плащ фигура. На свету она оказалась женщиной лет пятидесяти. Ее оплывшее властное лицо казалось вылепленным из желтого воска, маленькие серые глаза смотрели зорко и напряженно, седые волосы были подстрижены коротко, по-мужски.

– Будьте добры изъясняться по-русски, или ваш отец будет недоволен! – Она ткнула пальцем в одну из девочек: – Алина, я не уверена, что ты будешь ужинать после того, как съела коробку шоколадных конфет в самолете. Послушаем, что скажет твой отец.

– Я ела не одна! – возмутилась девочка. Ее миловидное личико снова исказила гримаска, в синих, широко расставленных глазах вспыхнул гнев. – Мы с Улей ели вместе, почему всегда только я…

– Ульяна съела две конфеты, а ты затолкала в рот все остальное! – непримиримо заявила женщина в плаще. – Даже не предложила мне, хотя бы из вежливости, ты же знаешь, что я конфет не ем!

– Зачем тогда предлагать? – не сдавалась обиженная девочка. – Это значит, издеваться над вами, тетя Надя, у вас же диабет!

– Диабет не имеет никакого отношения к вежливости! – парировала та. Неизвестно, чем закончилась бы эта перепалка, если бы на веранде внезапно не появился хозяин дома. Грузная менторша замолчала, увидев его, а девочки, радостно вскрикнув, одновременно повисли у него на шее. Михаил Юрьевич обнял их, сделал попытку оторвать от пола, но тут же отпустил:

– Как выросли за полгода! Дайте на вас посмотреть… Как долетели? Надя, они тебя вконец достали?

– Это она нас достала! – выпалила Алина, ласкаясь к отцу. Теперь ее глаза лукаво и радостно сияли. – Скажи, мы ведь будем жить с тобой?

– Мы ведь останемся здесь? – не выдержала и молчаливая Ульяна.

Михаил Юрьевич внимательно вгляделся в их лица и разом погрустнел:

– Вам что, плохо в вашей школе?

– Им плохо везде, где их заставляют учиться и следить за собой! – заявила полная дама, отстраняя детей и целуя Михаила Юрьевича в щеку. – Ты знаешь, братец, я считаю, что бить детей непедагогично, но иногда с трудом сдерживаюсь. Особенно Алина – это настоящий бес под маской ангелочка! Если бы ты знал, что мне приходится из-за нее выслушивать от учителей! Ведь даже за твои деньги не всякий сможет ее терпеть!

– Ты доводишь учителей? – вздохнул отец. – А ты, Уля?

– Эта с виду потише, – вмешалась его сестра, – но не значит, что лучше. Короче, милый братец, эти две девицы совсем распустились, и я с ними больше возиться не могу. Если позволишь, я тебе сдам их с рук на руки и уеду в какой-нибудь санаторий. Я это заслужила!

– Час от часу не легче, – проговорил отец, рассеянно гладя дочерей по шелковистым светлым макушкам. Девчонки присмирели, ожидая решения своей судьбы. Казалось, они даже перестали дышать. – Надя, как же быть? Им нужен присмотр, придется срочно искать школу, а у меня совершенно нет времени этим заниматься…

– Зачем тебе время, если есть деньги? – философски заметила Надя. – Заплатишь, и все решится за сутки. Им будет лучше здесь.

– Послушай, это так неожиданно… – начал было Михаил Юрьевич, но сестра оборвала его:

– Что тут неожиданного? Ты же сам понимаешь, что нет больше причин держать их вдали от дома. Я думала, само собой разумеется, что они вернутся. Наймешь хорошую гувернантку, пусть живет с вами. Со школой уладится – учиться хуже, чем там, они не будут. А главное, – она слегка понизила голос, – я надеюсь, что теперь они немного присмиреют. Все-таки на них должно повлиять…

– Бегите в дом, – он торопливо поцеловал дочерей и подтолкнул их к двери. – Кто первой найдет свою комнату, получит от меня приз!

Девчонок как ветром сдуло, в глубинах темного дома раздался топот ног и возбужденные крики, и вскоре начали зажигаться окна– одно за другим. Надежда достала из кармана плаща сигареты и опустилась в плетеное кресло, с жалобным скрипом, принявшее в объятья ее телеса.

– Ты сам видишь, как они счастливы дома! А уж как я рада… Прости, но я не могу изображать горе. Нет его, и быть не может. Будем честны – для тебя это самый лучший исход.

Банницкий протянул руку, словно пытаясь остановить поток этих жестких, беспощадных фраз, но женщину не так легко было смутить:

– Понимаю, ты вчера ее похоронил и, как-никак, она мать твоих детей. Хотя… Спроси их – помнят они ее? Скучали? – Она отрицательно провела в воздухе зажженным кончиком сигареты: – Дети не видели ее ровно полжизни, и она для них почти не существует. Слышал, даже не спросили: «Где мама?»

– И хорошо, что не спросили. – Он подошел к перилам, вглядываясь в темный парк. – Фонари сегодня никто не зажег. Все идет наперекосяк. Я уволил половину прислуги, другую половину заменил новыми людьми, а они еще ничего не знают.

– Зачем ты это сделал?

– Не мог же я оставить тех, кто служил при Ксении, когда сюда приехали дети! Кстати, тебе придется нанять женщину для ведения хозяйства.

– Я завтра же этим займусь, – охотно пообещала Надежда. – Знаешь, что мне больше всего греет душу? Теперь не придется каждую минуту одергивать их, чтобы говорили дома по-русски. Если бы ты знал, чего мне стоило, чтобы они помнили родной язык!

– Надя, я знаю и ценю…

– Нет, я не о деньгах, – обидчиво заявила та. – Пять лет отдать племянницам, которые тебя изводят и ненавидят, – это трудно оплатить деньгами, мой милый!

– У меня не было другого выхода. – Он говорил устало, с трудом подбирая слова и стараясь не смотреть в сторону сестры. – И если бы ты не поехала с ними в Англию, я бы сам сошел с ума. Надя, я не могу заплатить тебе ничем, кроме денег, так не требуй невозможного!

Та молча докурила сигарету и выбросила окурок за перила. В свете розового фонаря теперь кружилось несколько ночных бабочек, бессмысленно и упорно исполнивших свой самоубийственный танец. Время от времени какая-нибудь из них попадала внутрь абажура, сгорала на лампе, и тогда ее корчащаяся тень на стекле казалась пугающе огромной. Надежда следила за их мельканием сощуренными, ничего не выражающими глазами и о чем-то думала. Брат повернулся к ней:

– Ты не могла бы остаться с нами, хоть на первое время? Я не знаю, как справляться с детьми.

– Я тоже, – усмехнулась Надежда, не сводя взгляда с бабочек. – Скажи-ка, Миша, неужели у тебя нет на примете другой женщины, помоложе и поздоровее? Весной ты приезжал с Мариной… Знаешь, мне тогда почему-то пришла в голову мысль, что она легко заменила бы им мать. Мне она понравилась. Что у тебя с ней?

Он неопределенно махнул рукой, но сестра настаивала:

– Я не требую исповеди, но ведь рано или поздно ты приведешь кого-то в дом, так почему не ее? Или вы расстались?

– Мы встречаемся, но сейчас мне не хочется с ней видеться.

Повисла пауза. Женщина оценивающе смотрела на брата, потом разочарованно сказала, что в таком случае снимает все вопросы.

– Делать нечего, поживу немного с вами, – вздохнула она. – А я надеялась… Скажи, Миша, в кого это ты такой рак-отшельник? Если она тебе близка, надо с ней всем делиться, горем тем более. А так, как ты, молча, женщину не завоюешь. Думаешь, им только и нужно, что деньги? И Ксения давно бы тебя бросила, если бы не сошла с ума! У вас все к этому шло, я уже представляла, какой кусок она отхватит после развода от твоего состояния, и вдруг… Тебе сказочно повезло, а то ведь, неровен час, и денег бы лишился, и детей! Уж она бы постаралась сделать так, чтобы они не вешались папе на шею!

– Избавь меня от своих аналитических выкладок! – резко бросил он, и на этот раз сестра остановилась. Видимо, ей был знаком тон, которым вдруг заговорил Михаил Юрьевич. Он вплотную подошел к сестре, и эта крупная женщина внезапно вжалась поглубже в кресло, словно пытаясь в нем спрятаться.

– Слушай меня внимательно, Надя и, если будешь против – говори сразу, пока не лег спать шофер!

– Шофер? – пробормотала сестра.

– Да, шофер, чтобы отвезти тебя в Москву. У нас с тобой все будет так, как я скажу, или никак. Поняла?

Надежда снова уставилась на фонарь, чтобы не смотреть брату в лицо, которое теперь подергивали мелкие нервные судороги. Михаил Юрьевич говорил громким, шипящим шепотом, в котором не было и следа родственной любви:

– Если ты останешься с нами, я плачу тебе столько, сколько назначишь сама. До сих пор ты не стеснялась, ну и не стесняйся дальше, я все равно предпочту, чтобы с детьми была родственница, чем наемная гувернантка. О том, что случилось с их матерью пять лет назад, – им ни слова, ясно?!

У Надежды слегка вздрогнули губы, но она тут же их поджала, словно давя рвущиеся наружу слова.

– Девочки не должны даже заподозрить, что их мать последние пять лет была не в себе, а если у них возникнут вопросы – значит, проболталась ты! В доме не осталось никого, кто знал Ксению.

– Им могут сказать знакомые, – процедила она, глядя в сторону.

– Я постараюсь, чтобы они ни с кем не встречались. Пару недель проведут дома, потом отправятся в закрытую школу-пансион. Ты найдешь самый лучший и проверишь, чтобы там не учились дети моих близких знакомых. Я составлю список.

Женщина отмолчалась, наблюдая гибель очередной бабочки.

– О смерти матери сообщу им сам. Завтра. – Михаил Юрьевич выпрямился и прокашлялся. – Сегодня пусть радуются жизни.

– Ты не знаешь этих детей, – ядовито произнесла Надежда. – Им ничто не испортит радости жизни, даже такая новость. Эти балованные чудища переварят что угодно.

– Это мои дети! – рявкнул он так, что женщина даже зажмурилась. – И я один решаю, что и как им говорить!

– Черт с тобой, береги их нежную психику! – Надежда встала, решительно отстранив брата, и одернула смятый плащ. – Побуду здесь, пока они не уедут в пансион, налажу хозяйство, и уж тогда с чистой совестью отдохну от всех от вас. Нечего сказать, приветливо ты меня встречаешь после всего, что я сделала для…

Она не договорила – два маленьких светловолосых смерча ворвались на веранду и закружились вокруг кресла, исполняя дикарский танец, сопровождаемый отрывистыми воплями и выкриками. Брезгливо подняв брови, Надежда собралась было что-то сказать детям, но, напоровшись на взгляд брата, осеклась и закурила.

– Я первая нашла свою комнату! – кричала Алина, бросаясь сзади на отца с явным намерением его задушить. – Там на кровати лежит пижама с моим именем на кармане!

– Это я нашла ее комнату! – плаксиво возражала Ульяна, явно готовясь пустить слезу. – А потом уже свою! Это я ей показала… Так не считается, она ничего не выиграла!

– Все получат призы, – остановил расходившихся девочек отец. – Бегите на второй этаж, там накрыто к ужину. Я сейчас подойду.

– А мама? – внезапно спросила Ульяна, и сестра немедленно ее поддержала:

– Да, пап, а где же мама? Мы ее нигде не нашли! Она дома?

– Или она еще в больнице? – Ульяна тревожно ловила отцовский взгляд. – Ты говорил, она болеет, потому и не приезжает… Ей еще не лучше?

– Пап, почему она нас не встречает? – хмурилась Алина.

– А можно ей позвонить?

– Правда, пап, можно позвонить?

Сестры сыпали вопросами наперебой, их голоса утратили беспечную веселость, в глазах ясно читалась подавленная тревога, когда, ласкаясь, они заглядывали в лицо отцу. Надежда неподвижно смотрела на фонарь, вокруг которого метались ночные бабочки, ее обрюзгшее лицо было непроницаемо. Михаил Юрьевич привлек к себе детей и положил ладони им на головы. Девочки притихли.

– Да, мама нездорова, позвонить, к сожалению, нельзя, но мы поедем к ней завтра, – сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. – Сегодня слишком поздно. Нас туда просто не пустят.

Глава 6

Ника никогда не любила утро понедельника – как и все люди, которым приходится выходить на работу после выходного дня. Это утро означало затравленный взгляд на часы, куски на ходу вместо настоящего завтрака, обрывки слов – вместо настоящего разговора с мужем, пару торопливых поцелуев – вместо настоящей утренней игры с Алешкой. День начинался так, будто она заранее безнадежно повсюду опоздала, и заканчивался на той же сумбурной ноте, оставляя чувство неудовлетворенности – прежде всего собой.

Но сегодня все было иначе, и, конечно, это не укрылось от глаз мужа. Видя, как Ника роется в шкафу, выхватывая и прикидывая на себя одну вещь задругой, приплясывает от спешки в ванной, высушивая распущенные волосы феном (обычно из-за длинных кос Ника не мыла голову по утрам), он все больше проникался мрачными подозрениями и наконец не выдержал.

– У тебя сегодня что – встреча с руководством? – спросил он, и в его голосе не было ни капли доверия.

Ника только недовольно покосилась на него и снова обратила взгляд к зеркалу – она как раз разбирала волосы на пробор, чтобы начать заплетать косы. Вчерашняя обида слегка потускнела, но желания откровенничать с Олегом у нее не появилось. «И вообще, если я скажу, что мне сегодня, возможно, предстоит встреча с дорогим психотерапевтом и я должна сыграть передним богатую истеричку… Представляю его реакцию! Он может решить, что мне и впрямь нужен доктор! Домашнее животное, права была Ирка! Надо бы позвонить в Питер и сказать ей, что до меня тоже дошло… Заодно извинюсь – ведь тогда я ей чуть глаза не выцарапала из-за Олега… Уж она-то в мужчинах разбирается!» Старшая сестра действительно могла считаться экспертом в области мужской психологии. Замужем она не была ни разу – прежде всего потому, что хорошо изучила эту самую психологию и страшно боялась утратить свободу, необходимую ее творческой натуре. Ирина признавала любовь только в виде свободного союза свободных людей, и на памяти Ники через художественную мастерскую сестры прошла целая вереница мужчин самых разных возрастов, темпераментов и социальных слоев. Ей недавно исполнилось тридцать лет, и ее любимая фраза была: «Жизнь только начинается!» Двадцативосьмилетняя Ника чувствовала себя по сравнению со старшей сестрой солидной, степенной дамой.

– Ты, я вижу, решила играть в молчанку! – Олег нервно гремел посудой, чуть не уронил кофеварку, обжег рот слишком горячим кофе – этим утром жена и не думала кормить его завтраком, и он справлялся сам. – Значит, не поговорим до вечера? Или вообще никогда?

– Если будешь устраивать сцены, возможно, что и никогда, – ответила Ника, наливая себе стакан холодного молока. – Все, я убегаю с Алешкой, вечером заберешь его сам, я не знаю, когда вернусь.

– Как не знаешь? – замер Олег, не сводя с жены несчастных глаз. У него был такой пришибленный вид, что ей снова пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не простить его и не приласкать. – У вас что – запарка в редакции? В начале месяца?!

– У меня лично запарка. – Она залпом проглотила молоко и бросилась в комнату – одевать сына, который совершенно некстати решил поиграть и расшвырял по всем углам игрушки, с вечера аккуратно убранные в специальный ящик. Больше супруги не разговаривали – Ника спешно отбыла с орущим сыном подмышкой, бросив мужа наедине с неудавшимся горьким кофе и ревнивыми, еще более горькими подозрениями.

Все утро Ника нервничала, невпопад отвечала коллегам, путалась с текстом переводимой статьи, каждую минуту ожидая звонка Ярослава. Тот позвонил только около полудня, когда ей впервые удалось сосредоточиться на работе. Голос звучал весело и напористо:

– Ну и жук этот Генрих Петрович, скажу я тебе! Сколько пафоса! В два прием, так что собирайся прямо сейчас. Пообедаем где-нибудь, и я тебя проинструктирую перед сеансом. Это не очень далеко отсюда, в центре. Все, жду у лифта!

Ника торопливо выключила компьютер, едва не опрокинув на клавиатуру кружку с кофе, резко отодвинула кресло, толкнув некстати проходившую сзади коллегу, которая и без того с нею не здоровалась, и в довершении всего неуклюже соврала начальнице отдела, что ей звонили из яслей и просили забрать заболевшего ребенка. В себя она пришла, только увидев брезгливую мину начальницы и осознав, что как раз этого ни в коем случае нельзя было говорить. Ей и так пришлось несладко при поступлении на работу – наличие у новой сотрудницы двухгодовалого сына в яслях никому не нравилось, ведь было ясно, где весь день будут ее мысли. Тогда она всячески пыталась изобразить, что она не мать, а ехидна, и все, что ее интересует, – это карьера. Что же получалось теперь? Мысленно назвав себя идиоткой, Ника вылетела из редакции и возле лифта столкнулась с Ярославом. Увидев приятельницу, тот просиял и немедленно обнял ее – на глазах у десятка свидетелей, как минимум:

– Отлично выглядишь!

– С ума сошел, – проворчала Ника уже в лифте, когда они остались вдвоем. – У меня была такая незапятнанная репутация, а теперь…

– Теперь у тебя будет другая репутация, – утешил ее Ярослав. – Главное, возьмем его тепленького! Я-то боялся, что он устроит себе каникулы после того, что случилось, ан нет – принимает пациентов! Что за любовь к психоанализу!

– Скорее, к деньгам, – проворчала Ника, выходя из подъезда и усаживаясь в машину Ярослава. – Сколько он берет за сеанс?

– Сорок минут – сто долларов.

– Почему именно сорок? – возмутилась Ника. – За сорок я не успею собраться с мыслями! Обдираловка!

– Не вздумай ему сказать ничего подобного! – предупредил ее спутник, усаживаясь за руль. – Я уже представил тебя по телефону как свою жену, а я, между прочим, – солидный предприниматель. О деньгах можно говорить лишь в том аспекте, что они не принесли тебе счастья. Если бы ты слышала, каким утомленным тоном со мной разговаривала его секретарша! «Он очень занят, в ближайшие дни прием устроить невозможно, вот разве что подъедете прямо сейчас, у него есть окно…» Прямо изнемогала от избытка работы, было такое впечатление, что вот-вот выронит трубку!

– У него имеется личная секретарша? – впечатлилась Ника.

– Скорее, жена или любовница, если вообще не мамаша. Ты умеешь определять возраст женщин по голосу? Я – нет, вечно попадаюсь. По телефону – молоденькая богиня, а встретишься – мегера с бородавкой на губе. У таких бывают чудесные голоса… Давай, перекусим здесь. – Он внезапно свернул к обочине, чуть не въехав на тротуар. – Здесь ужасная кухня и дорого, зато зал пустой.

Ника не смогла оценить достоинств ужасной дорогой кухни, потому что отказалась от угощения – ей кусок в горло не шел. Она попросила только кофе и взволнованно выслушала инструктаж Ярослава. В сущности, ничего невыполнимого ей не предстояло. Она должна была изобразить состоятельную женщину, страдающую от безделья и одиночества и готовую платить деньги за то, чтобы кто-то ее выслушал.

– Будь мнительной, жалуйся на нервность, на бессонницу, кстати, попроси у него совета – какие пить таблетки. Мне интересно, что он ответит.

– А что должен?

– Ничего не должен, – отрезал Ярослав. – Прежде чем выписывать антидепрессанты, нужно понять, с кем имеешь дело и, как минимум, увидеть анализы. Иначе такой Генрих Петрович может запросто угробить больного человека. Проси таблетки понастойчивей, требуй сочувствия, капризничай, очень хорошо, если пустишь слезу. И не забудь включить диктофон! – Он поставил на столик футляр размером с пачку сигарет. – Откроешь сумочку и расположишь его вверх микрофоном.

– А если он заметит, что я записываю разговор? – занервничала Ника, забирая диктофон.

– Ни черта он не заметит, кроме себя, любимого.

А ты играй – чаще копайся в сумочке, вынимай пудреницу, смотрись в зеркальце, поправляй что-нибудь на лице… Вообще, постоянно что-нибудь на себе крути и тереби, меняй позу, вздыхай почаще и поглубже, попробуй погрызть ногти… Играй нервную особу, которая чувствует себя не в своей тарелке.

– Ну уж нет! – возмутилась женщина. – Грызть ногти ты меня не заставишь! Я едва от этого отучилась, когда была уже беременна, – врачи напугали, что занесу инфекцию… На все остальное согласна. Скажи мне только – что будем делать, если он окажется нормальным добросовестным врачом? Ну не виноват он в смерти этой несчастной Ксении, женщина погибла случайно. Пропало тогда и мое время, и твои деньги.

Однако Ярослав не дал так легко себя сбить. Иронически посмотрев на собеседницу, он попросил ее оставить аргументы в защиту Генриха Петровича при себе.

– Он виноват уже тем, что превысил свои полномочия по отношению к ней. Наблюдать пациентку на дому можно, если у нее легкие отклонения от нормы. Если она больна серьезно, ее надо лечить, а твоя Ксения даже на учете, я уверен, не состояла. – Его голос зазвучал неприязненно и резко, и Ника подняла руки:

– Сдаюсь. Молчу. Как меня зовут, есть ли у меня дети? Как зовут тебя, в конце концов, муженек? Как давно мы женаты? Мне ведь придется о чем-то рассказать?

Эти вопросы они согласовали уже по пути на прием, и, когда Ника с замиранием сердца входила в подъезд дома, где практиковал Генрих Петрович, спутник уже называл ее Катей. Они пешком поднялись на последний, четвертый этаж запущенного особняка, выстроенного более века назад, и Ника с удивлением разглядывала мешки с обрывками дранки и обломками штукатурки, которые стояли на каждой площадке. Она как-то иначе представляла себе дом, где ведет прием дорогой психотерапевт, но Ярослав ее успокоил, заверив, что как раз его ожидания не были обмануты.

– Самый центр, старинный дом – чего тебе еще надобно, дорогая? Впрочем, хорошо, что у тебя такое кислое лицо, сделай еще кислее, еще… Ты же крутая, как пасхальное яйцо! Не смей улыбаться, все испортишь!

Так, борясь со страхом и смехом одновременно, Ника и переступила порог квартиры, где вел прием Генрих Петрович. Их встретила полная пожилая женщина, которая и впрямь заговорила таким утомленным голосом, что Ника с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться ей прямо в лицо.

– Вам назначено на два? Проходите, присядьте… Генрих Петрович скоро освободится.

«Супруги» прошли вслед за ней в обширную приемную комнату, где Ника испытала что-то вроде дежа вю, увидев зеленые стены, белые занавески на окнах и огромный, во всю стену аквариум с яркими экзотическими рыбами. Это был точный близнец комнаты Ксении, и Нике стало так жутко, будто перед ней явился призрак погибшей женщины. Она сразу притихла и посерьезнела. Утомленная секретарша вновь устроилась за своим письменным столом и принялась листать иллюстрированный журнал. В старинной квартире с высокими потолками стояла полная тишина, нарушаемая только шелестом страниц и бульканьем воды – в аквариуме работали аэраторы. Вскоре Нике показалось, что она различает еще какой-то слабый звук. Прислушавшись, она поняла, что за стеной раздаются мужские голоса – один, отрывистый, повыше и погромче, другой, бархатистый, ниже и ровнее. Это в другой комнате вел прием Генрих Петрович, и подумав, что сейчас придет ее очередь, Ника зябко сжалась. Ярослав заметил ее движение и положил руку ей на локоть:

– Расслабься.

Он сказал только это слово, но большего и не потребовалось – Ника взяла себя в руки и ответила благодарной улыбкой. На столе у секретарши зазвонил телефон, та взяла трубку и своим ноющим монотонным голосом принялась объяснять, что записать на прием в ближайшие дни никак не может, нет ни одного окна, да, ни одного, вот разве что через десять дней… Ника и Ярослав переглянулись.

– А нам в самом деле повезло, – одними губами проговорил Ярослав и тут же смолк – в конце коридора резко хлопнула дверь, отрывистый мужской голос попрощался, бархатный велел подумать о сегодняшней беседе. Лязгнул замок входной двери. Чудесным образом ожившая секретарша выскочила из-за стола и побежала приветствовать своего патрона. Обменявшись с ним в коридоре парой фраз, она вернулась, страдальчески улыбаясь Нике:

– Вас ждут, пройдите в кабинет, пожалуйста. А вам чаю или кофе? – Это относилось уже к ее «супругу».

– Кофе с молоком, без сахара и без кофеина, – озадачил он утомленную секретаршу и успел подмигнуть Нике, поднявшейся, чтобы идти в кабинет. – Я буду скучать, дорогая!

И с удобством расположившись посреди дивана, извлек из кармана куртки большое зеленое яблоко.

* * *

В первый миг с перепугу Ника ничего толком не разглядела, а психотерапевт, поднявшийся ей навстречу из-за стола, показался неясным темным силуэтом, окутанным клубами дыма. После, усевшись в мягкое кресло и немного сориентировавшись, она увидела себя в небольшой комнате, оклеенной блекло-бежевыми обоями. Окно было наглухо закрыто жалюзи, паркетный пол застлан толстым серым ковром без рисунка, а из мебели, кроме кресла для пациентов, имелся только огромный письменный стол, за которым восседал сам хозяин кабинета. На вид ему было лет пятьдесят, впрочем, глядя на его смуглое, по-восточному тонкое лицо, легко можно было ошибиться как в большую, так и в меньшую сторону. Черные, чуть сощуренные глаза прямо смотрели на пациентку из-за стекол очков в золотой оправе, и в этом взгляде было нечто, отчего Ника внезапно почувствовала сильнейшее раздражение, хотя объяснить его не могла. Из-за этого она и сорвалась – в места в карьер, – резко потребовав в ее присутствии не курить. Генрих Петрович неторопливо достал изо рта трубку:

– Трубочный дым обычно никому не мешает.

– Мне мешает! – все с той же необъяснимой агрессией возразила Ника. Она сама себе удивлялась – первый раз в жизни она запрещала кому-то курить. Табачный дым она не любила, но в общем переносила и даже иногда переставала замечать, а уж в мягком вишневом аромате, который источала дорогая трубка Генриха Петровича, и подавно не было ничего противного. И тем не менее она остро возненавидела и запах трубки, и саму трубку, и хозяина, который даже не думал выбить ее в пепельницу, а все еще продолжал рассматривать гостью.

– Я ненавижу дым! – Она повысила голос настолько, что ее наверняка уже слышали в приемной. – Перестаньте курить и включите кондиционер, или меня вырвет!

На этот раз Генрих Петрович выполнил все ее требования незамедлительно – ему наверняка не улыбалась перспектива, предложенная пациенткой. Ника перевела дух, достала пудреницу, обмахнула пуховкой горящие щеки и только тут вспомнила про диктофон. Включив его, она поставила раскрытую сумку на пол, между креслом и столом. Со своего места Генрих Петрович никак не смог бы разглядеть ее содержимое.

– Вам лучше? – осведомился он. – Может, хотите воды?

– Не хочу! – упрямо ответила Ника. Постепенно ей начинала удаваться поза богатой капризной истерички. Больше всего импонировало то, что она могла как угодно доставать этого человека, который отчего-то с первого момента стал ей несимпатичен. – Мы будем говорить о моих проблемах или нет?

– Как хотите! – неожиданно улыбнулся ей Генрих Петрович. Она слегка растерялась:

– То есть как? Я-то хочу! Начинайте, спрашивайте.

– А может, вы сами хотите мне что-нибудь рассказать?

Ника на самом деле хотела только одного – уйти отсюда. Она была очень недовольна собой, и затея казалась ей провальной… Каким образом она могла бы вывести на чистую воду этого невозмутимого человека с тяжелым взглядом и вкрадчивым голосом? «Это совершенно бесполезно, – в отчаянии подумала женщина. – Узнать, какими методами он втирается в доверие к богатым клиентам… Никаких методов я что-то не вижу!» Однако, подумав о Ярославе, который, наверное, уже взялся за второе яблоко, она решила не разочаровывать товарища и первым делом пожаловалась:

– Муж не воспринимает меня как личность. – Ника прочистила горло и покосилась на раскрытую сумку, стоявшую на полу, жалея о леденцах от кашля, оставшихся там. – Он весь в работе, в бизнесе, я сижу дома, и он считает, что я… Бездельничаю, что ли…

– А в какой форме он это выражает? – поинтересовался Генрих Петрович.

В смятении ища ответ, Ника одернула бежевую юбку, упорно стремившуюся задраться выше колен. Сегодня она отвергла привычный спортивный стиль и облачилась в нелюбимый, но элегантный костюм, подаренный свекровью на прошлый день рождения. Собственно говоря, она ничего не имела против классического твида и была в какой-то мере даже растрогана вниманием свекрови и расходами, на которые та пошла, отправившись в дорогой фирменный бутик… Но подарок был испорчен прилагавшейся к нему моралью – Галина Сергеевна высказалась на тему, что Ника уже не девочка, чтобы бегать в джинсах с дырками на заднице, и с таким замечательным костюмом совсем не будут вязаться ее дурацкие платки на голове. В результате дорогая вещь отправилась в ссылку, на самую верхнюю полку в шкафу, и ее черед настал лишь сегодня. Соответственно, Ника сменила и прическу – ее косы были уложены в классическую, элегантно-старомодную корзиночку на затылке. Чувствовала она себя в новом образе очень неуверенно и радовалась только тому, что причину ее неловкости Генриху Петровичу нипочем не угадать. «В конце концов, я же нервная дамочка!»

– Муж упрекает вас в безделье? – продолжал психотерапевт, не дождавшись ответа. – Он бы хотел, чтобы вы пошли работать?

– Нет, не хотел бы, – задумалась Ника. – Ему хочется, чтобы я сидела дома. Он… Очень ревнив.

В этот миг она думала об Олеге, и ей становилось еще больше не по себе при мысли, что ждет ее вечером дома. Сегодняшние сборы, необычный наряд, ее возбуждение и спешка… За это придется ответить, даже если она вернется не поздно. «А завтра на работе мне придется подлизываться к начальнице… Что ж, разве я сама не хотела поменять свою тихую жизнь?»

– Я родила ребенка, и он считает, что, как хорошая мать, я должна быть все время с ним.

– А вы так не считаете?

Ника неуверенно покачала головой:

– Мне… Скучно. Я люблю сына, и мужа, в общем, тоже люблю, но… Жизнь стала такой серой, однообразной!

– А вы можете рассказать свой типичный день? – Хозяин кабинета откинулся на спинку кресла и устремил на Нику непроницаемый неподвижный взгляд. Ника поискала взглядом настенные часы, но не нашла их. Ее собственные, наручные, лежали в сумочке. Она сняла их, отправляясь на прием, справедливо посчитав, что простенькая кварцевая модель за пятьдесят долларов мгновенно разрушит образ богатой дамы. Довольно было и того, что она комплексовала насчет своих туфель – стильных, но, опять же, недорогих. Оставалось надеяться, что Генрих Петрович слабо разбирался в таких важных мелочах. «Сколько осталось до конца приема? – нервничала она. – Спросить или не стоит? Он тянет время, гад, и тратит мои деньги. Нет, деньги не мои, но все равно жалко… Ладно, ты получишь мой типичный день!»

– Я встаю, когда хочу, нет, если хочу, – поправилась Ника, – варю мужу кофе, провожаю его на работу и потом… В общем, играю с ребенком.

– У вас есть прислуга?

– Горничная, повар, шофер, охранник, няня для ребенка, и еще одна женщина… В общем, она не совсем прислуга, но мы ей платим. Дальняя родственница, мы ее пригласили к себе жить, когда я родила и стала сидеть дома. Что-то вроде приживалки.

Генрих Петрович кивнул, словно ничего другого услышать не ожидал:

– Что ж, у вас довольно большой штат. И все они справляются с обязанностями?

– Кто не справляется, тех мы меняем, – с достоинством произнесла Ника, в этот миг сама почти поверив в свое баснословное богатство. – Я довольна прислугой.

– А ваш супруг доволен?

– Ну, этим занимаюсь только я… Но в общем доволен. Претензий нет.

– То есть он считает, что вы хорошо ведете дом и руководите таким большим штатом прислуги? – уточнил психотерапевт и подался вперед, блеснув стеклами очков. – Он вас хвалит за это?

– Меня? – удивилась Ника. – Да за что? Я же ничего не делаю!

– Вот! – На нее назидательно устремился указательный палец. – Вот с чего вы должны были начать рассказ! Вы НИЧЕГО не делаете, СОВЕРШЕННО НИЧЕГО!

Озадаченная Ника только нахмурилась, пытаясь проникнуть в смысл его слов. Генрих же Петрович, по всей видимости, удовлетворенный, снова развалился в кресле и принялся вращаться в нем из стороны в сторону. Ему явно не хватало трубки – с удовольствием отметила женщина.

– Ну, я об этом и говорила, – сказала она, сочтя, что пауза затянулась. «Психиатр молчит, а деньги идут!» – Я ничем не занята целый день, что тут рассказывать?

– Вы только что рассказали, как управляете большим штатом прислуги и следите, чтобы они выполняли свои обязанности. По-вашему, это не работа? И ваш супруг тоже так не считает?

– Он не… Я не знаю, – озадаченно ответила она. – Наверное, это не работа. Я же не хожу за ними по пятам, ничего не переделываю. А вы как считаете?

– Я считаю, что вам стоит обсудить с мужем свой рабочий день, чтобы он понял, чем вы заняты на самом деле, когда он уезжает на свою работу. Обсудить свой день именно с точки зрения РАБОТЫ, которую вы выполняете для его личного удобства и спокойствия. Возможно, у него появятся сомнения в том, что вас можно попрекнуть бездельем.

– Может быть. – Ника не могла не признать, что в его словах была доля истины. – Я попробую… Только что от этого изменится? Моя жизнь останется такой, как была.

– А она вам не нравится?

– Да нет же! – теряя терпение, выкрикнула женщина. – Иначе зачем бы я к вам пришла?! У вас что – часто бывают на приеме люди, которые довольны своей жизнью?!

– Никогда! – с корректной улыбкой ответил Генрих Петрович. Эта улыбка мгновенно уничтожила те положительные очки, которые он успел заработать с начала разговора. Ника ненавидела такие, чисто мимические упражнения, в которых не участвовал взгляд, и уж наверняка – сердце. – Я вообще не встречал таких людей.

– Вот как? – бросила Ника, презрительно щурясь на собеседника. – Значит, мало общались с дураками!

– По – вашему, полностью довольны своей жизнью могут быть только дураки? – Генрих Петрович сделал пометку карандашом в блокноте. Таких пометок за время разговора с Никой он успел сделать около десяти, и ей бы очень хотелось их увидеть, несмотря на то что сеанс был чистой воды фикцией. Обсуждать свои личные вопросы, как советовал Ярослав, она не решилась. Трудно говорить о себе, вдвойне трудно – говорить о себе с человеком, который тебе неприятен, и уж совсем невозможно делать это, поместив свои реальные проблемы в вымышленную обстановку. «Как я могу объяснить, что меня часто нет дома, если «я» не работаю? К кому, в таком случае, ревнует мой «муж»? Почему я, любящая мать, оставляю на чужих людей своего «ребенка»? Из всего сказанного действительно следует, что я либо шляюсь по магазинам, либо завела любовника и еще недовольна, что муж ревнует… Он быстро поймает меня на лжи, если я буду приплетать свою настоящую жизнь!» И Ника решила лгать.

– Конечно, для меня глупость и счастье вообще синонимы! – решительно сказала она. – Я, например, была такой счастливой дурой, когда выходила замуж за богатого! Если бы мне кто-нибудь сказал пять лет назад, что я буду сидеть перед психиатром и жаловаться на жизнь, я бы такого провидца самого послала к психиатру! Но вот… Видно, поумнела с годами, а это вредно. У меня есть все для счастья, кроме самого счастья, и мне кажется… – Она приложила пальцы к вискам и тут же резко отдернула их, сыграв отчаяние: – Иногда кажется, что я схожу с ума в нашем большом доме! Он кажется мне пустым, хотя там есть мой сын, прислуга, по вечерам возвращается муж… Они все рядом, но иногда их для меня как будто не существует… И я сама кажусь себе такой чужой… Как будто я с собой незнакома. Иногда даже забываю свое имя, и тогда мне кажется, что если кто-то войдет в комнату, где я сижу, он увидит только стены и мебель, а меня… Меня там не будет. И в такие минуты я страшно боюсь, что кто-нибудь войдет!

Эта исповедь вырвалась у нее спонтанно, одно слово влекло за собой другое, и Ника говорила горячо, искренне, хотя вовсе не о себе. Она видела в этот миг тонкое лицо Ксении, ее светло-синие, печальные глаза, жест, которым та во время разговора поправляла на стройной шее жемчужное ожерелье. Эта женщина не выглядела счастливой, и при том, что она была полной хозяйкой особняка и прислуги, казалась совершенно чуждой всему, что ее окружало. Ника говорила как бы от ее имени, и, вероятно, ее псевдо-исповедь производила впечатление, потому что Генрих Петрович слушал внимательно и очень серьезно. Наконец она умолкла и, ожидая ответа, подняла на него глаза. Тот неожиданно встал и вышел из-за стола:

– На сегодня мы закончили. Если захотите продолжать – запишитесь у секретаря.

И не дав ей опомниться, торопливо вышел из кабинета. Ошеломленная Ника даже не попыталась его остановить. Придя в себя, она подняла с пола сумку, отключила диктофон и, движимая непреодолимым любопытством, оглядела письменный стол, надеясь увидеть блокнот, где делал пометки Генрих Петрович. Ее посетила безумная, но притягательная идея – похитить блокнот, наверняка содержащий массу интересного материала о пациентах. Однако осторожный психотерапевт не дал ей такой возможности – стол был пуст. Недовольная Ника вышла в приемную и кивнула Ярославу:

– Все на сегодня. Что, прошло сорок минут?

– Ровно сорок, – тот взглянул на часы. – Мало показалось или, наоборот, надоело?

Она презрительно хмыкнула, и Ярослав, взглянув на ее лицо, понимающе улыбнулся:

– Все-все, уходим. Я уже записал тебя на среду, на шесть вечера. Повезло – как раз во время приема позвонил постоянный клиент и отменил свой визит.

У Ники было свое мнение насчет того, повезло ли ей и в какой степени, но она оставила его при себе – их разговор внимательно слушала секретарша, лицо которой за эти сорок минут стало еще более утомленным. Казалось, она вот-вот упадет от изнеможения. Причину этого Ярослав объяснил уже на улице, отпирая машину:

– Три чашки кофе, причем предлагали мне только первую. Вторую попросил я сам, мне ее, естественно, тоже сделали с молоком, без сахара и кофеина, но тут я закапризничал и попросил сахару. Когда принесли сахар, я спросил, нет ли нерафинированного? Бедная женщина уже ненавидела меня, но была все еще вежлива. Честно говоря, двух чашек кофе – причем преснейшего – мне хватило с лихвой, и третью я попросил уже из спортивного интереса. Она сделала, причем впервые – я прислушивался – гремела посудой на кухне. Я начал пить, и вдруг у меня возникли сомнения – без кофеина ли кофе? У меня, понимаешь ли, вдруг началось учащенное сердцебиение. Я умолял эту мученицу пойти на кухню и внимательно проверить упаковку, потому что, если кофе был с кофеином, мне придется вызывать «скорую», у меня больное сердце. К тому моменту приступ грозил, скорее, ей самой, но она пошла и проверила…

– Ты провел время веселее, чем я! – давясь от смеха, заметила Ника. – Вот твой диктофон, слушай и наслаждайся.

– Попросила у него таблетки?

– Ч-черт! – Она хлопнула себя по колену. – Вылетело из головы! Понимаешь, я волновалась, ведь это было в первый раз…

– Ну ничего, – утешил ее Ярослав. – Ты в любом случае увидишься с ним в среду. Тебе в самом деле повезло, что образовалось окно. Это не блеф, у Генриха Петровича масса клиентуры, секретарше есть отчего устать. Пока бедняжка возилась с кофе на кухне, я заглянул в журнал, куда она вписала твой следующий визит. Вся неделя забита – с утра до вечера. Я спросил ее между делом, можно ли абонировать Генриха Петровича на целый день в случае необходимости, и она ответила, что это маловероятно, он страшно занят. Я заявил, что готов оплачивать такую услугу по любым расценкам, но она даже обсуждать ничего не захотела.

В этом свете становится очень интересно, сколько ему платил банкир за наблюдение над Ксенией…

– Может, ты не произвел впечатления богатого человека? – усомнилась Ника.

– Я старался, как мог. А у тебя получилось, как думаешь?

Женщина неуверенно качнула головой – она в самом деле не знала, получилось у нее или нет. Дешевые часы она не афишировала, марку ее туфель и сумки Генрих Петрович вряд ли мог определить, если большее время все-таки посвящал психоанализу, а не шопингу, зато твидовый костюм был на виду и на высоте. «Спасибо свекрови, – подумала Ника и вздохнула. – Вот бы она разозлилась, если бы узнала, что я использую ее подарок только для маскарада!»

– Кажется, я себя не выдала, – произнесла она наконец. – И истерики подпустила достаточно, на мой взгляд… Под конец я даже вполне искренне расчувствовалась. Вспомнила Ксению, наш короткий разговор… Знаешь, она произвела на меня такое сильное впечатление, что я до сих пор не могу поверить ни в то, что она умерла, ни в то, что была больна… Не верю, что ее больше нет! Не…

– О Господи! – не дал ей договорить Ярослав, до сего момента внимательно слушавший. Уронив на пол салона очередное яблоко, которое он собрался было съесть перед тем, как тронуться в путь, мужчина высунулся из окна со своей стороны и с резким стоном вернулся на место: – Дурак! Клинический идиот! Я сейчас сойду с ума!

– Что случилось? – испугалась Ника, видя, что ее спутник убивается всерьез. – Забыл что-нибудь?

– Машина… – протянул он таким несчастным голосом, что женщине стало совсем жутко. – Я приехал сюда на этом раздолбанном «Форде», да еще поставил его прямо под окнами… И мне даже в голову не стукнуло одолжить у кого-нибудь тачку покруче! Богатый человек может быть одет в старые джинсы и кеды без шнурков, но тачка у него в обязательном порядке крутая!

– Так же, как эксклюзивные туфли у богатой женщины, – пробормотала Ника, сраженная его отчаянием. – Нас видели?

– Посмотри в окно с моей стороны.

Она осторожно перегнулась через Ярослава, высунулась в окошко и нашла взглядом окна четвертого этажа. Какие из них принадлежали офису Генриха Петровича – Ника определить не смогла. Все окна по фасаду были новые, пластиковые, везде закрыты жалюзи, кроме одного, темного, где нельзя было ничего разглядеть. Ника собиралась было спросить, что увидел Ярослав, как вдруг ей самой почудилось какое-то движение в темном окне. Как будто кто-то быстро подошел к нему из глубины комнаты – и тут же отпрянул за косяк. Нику отчего-то передернуло, и она торопливо откинулась на спинку сиденья:

– Поедем отсюда. Если и видели, как мы сели в эту тачку, это еще ничего не доказывает. Мало ли…

– Я все испортил! – продолжал причитать Ярослав, выруливая из переулка, тесно заставленного машинами. Все они, как на грех, были куда новее и дороже его потрепанного фиолетового «Форда». – Я не шпион, вот в чем беда…

– Ну мы же и не государственную тайну собираемся украсть! – утешала его Ника. Она пыталась говорить беззаботно, хотя никак не могла избавиться от неприятного ощущения, которое возникло, когда она смотрела на окна четвертого этажа. – Кого ты видел там, в окне? Генриха Петровича?

– Женщину. Его секретаршу. – Теперь они ехали по оживленной улице, и Ярослав, немного оправившись от своей оплошности, говорил чуть спокойней. – Остается надежда, что она ничего не понимает в машинах.

Ника только вздохнула.

* * *

Женщина отошла от окна к стене, занятой аквариумом, и рыбы, завидев ее приближение, мгновенно сгрудились в одном углу, притянутые туда, как магнитом. Женщина улыбнулась, постучала кончиком длинного ногтя по стеклу, и ее лицо в эту минуту вовсе не выглядело утомленным – скорее, умиленно-разнеженным:

– Нет, сегодня ничего не получите или опять все загадите! Завтра, мои красавицы, завтра…

– Юлия Львовна, кто у меня дальше?

Она обернулась на бархатистый низкий голос хозяина, сохранив на лице улыбку:

– Новенькая, вчерашняя девушка. Она позвонила, что стоит в пробке где-то за третьим кольцом. Боюсь, получится накладка с пятичасовым сеансом…

– Позвоните ей и перезапишите на следующую неделю, – психотерапевт опустился на диван и, сняв очки, растер кончиками пальцев переносицу: – А кто вечером?

– Еще двое. График такой плотный, боюсь, вы очень устаете, Генрих Петрович, – осмелилась заметить секретарша, отходя от аквариума и беря телефонную трубку. – Это совсем ни к чему! Вы только начали работать в прежнем режиме и еще не привыкли… Так можно и заболеть!

Тот кивнул и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Юлия Львовна, ободренная его молчаливым согласием, продолжала уже куда уверенней:

– Конечно, последние пять лет вы патронировали в основном одну клиентку, но все равно, вас знают и помнят, и желающих попасть на прием больше, чем достаточно! Только зачем брать всех?! Например, эта парочка…

– Они вам не понравились? – Генрих Петрович приоткрыл один глаз и внимательно посмотрел на свою преданную секретаршу. – Почему?

Та выразительно пожала полными плечами и с достоинством процедила:

– Это какие-то проходимцы! Я уже записала эту женщину на среду, а теперь жалею. С вашего разрешения я что-нибудь придумаю и откажу ей.

– Должна же быть причина, чтобы так их невзлюбить? – Теперь Генрих Петрович открыл оба глаза и снова надел очки. – Что они успели натворить?

– Не знаю! – резко ответила секретарша, явно борясь с противоречивыми чувствами, которых не могла выразить. – Муж просто психопат, измучил меня своими капризами, ломался-ломался… А уехал на старой разбитой машине, ей место на свалке!

– Ее привозил сюда муж? – все с большим интересом расспрашивал Генрих Петрович. – Вы уверены?

– Он называл ее «дорогая»! А когда уходили, поддерживал под ручку, хотя она вполне бы могла идти сама! Я же говорю, он постоянно ломался, что-то строил из себя…

– Это совсем необязательно был ее муж, – после краткого раздумья заключил психотерапевт. – И в конце концов не важно… Сейчас мне все пациенты нужны, и отменять ничего не нужно. Принесите чаю в кабинет!

Юлия Львовна проводила его унылым вздохом и, взяв трубку, прежним умирающим голосом известила опаздывающую пациентку о переносе сеанса на другой день. Выйдя на кухню, она принялась священнодействовать над чаем, продолжая приправлять процесс горькими вздохами, которые, несомненно, позабавили бы Ярослава, если бы он мог их слышать. Секретарша уже поставила на поднос керамический чайничек, баночку меда и вазочку с печеньем, когда в кухню стремительно вошел хозяин.

– Позвоните всем, кто оставался на сегодня, извинитесь и запишите на другой день, – приказал он, вынув изо рта дымящуюся трубку. – Я уезжаю. Чай готов? Отлично!

Наугад плеснув в чашку заварку, горячую воду и положив мед, Генрих Петрович сделал глоток, недовольно поморщился и отставил приготовленную смесь в сторону:

– Вечером позвоню, скажу, буду ли принимать завтра. На всякий случай, будьте готовы, что отменим еще кое-кого. Записывайте на следующую неделю, через две, через месяц – или вообще не записывайте, мне все равно!

– Как скажете, – опомнилась от немого изумления секретарша. – Я скажу, что вы нездоровы…

– Врите, что хотите! – весело разрешил психотерапевт. Виду него был возбужденный и чрезвычайно довольный, чего не могла не отметить женщина. Она собралась было со всей осторожностью поинтересоваться, что именно случилось, но Генрих Петрович любезно ее предупредил: – Я еду к Банницкому, там нужна моя помощь.

– О-о! – только и вымолвила женщина.

– Вчера из Англии приехали его дочки, а сегодня они узнали о смерти матери. Девочкам нужна поддержка.

– Конечно! – воскликнула Юлия Львовна, и на ее бледных щеках возникло слабое подобие румянца. – Этой семье еще долго без вас не обойтись – я думала об этом, но не говорила вам… На мой взгляд, Михаил Юрьевич слишком поторопился с вами попрощаться! Конечно, смерть жены, это ужасно тяжело, но… Это слишком самонадеянно с его стороны – думать, что он справится с таким горем сам!

– Налейте мне чаю в термос, я возьму с собой. – Казалось, Генрих Петрович пропустил мимо ушей верноподданническую речь, однако хорошо знавшая его секретарша понимала, что тот полностью разделяет ее мнение. – Кажется, в доме не осталось толковой прислуги, Михаил Юрьевич целиком поменял штат… Скорее всего, я там заночую, неизвестно, насколько сильно травмированы дети… Я вообще бы предпочел, чтобы им сообщили такую новость в моем присутствии, но…

Его прервал звонок мобильного телефона. Вырвав его из кармана пиджака, тот бросил несколько отрывистых фраз и, дав отбой, не удержался от торжествующей улыбки:

– Вот результат – теперь я там срочно необходим! С детьми истерика, их не могут успокоить!

– Надеюсь, девочки пошли не в мать… – пролепетала Юлия Львовна, провожая патрона и распахивая передним входную дверь. – Если они такие же возбудимые и неуравновешенные… Страшно подумать, что может с ними случиться после такого известия…

Заперев замки, она вернулась в приемную и проследила, как психотерапевт усаживается в свою новенькую машину – прощальный подарок Банницкого. Это снова был синий «Фольксваген» – почти точный близнец разбитого в катастрофе. Такое маниакальное постоянство во вкусах было бы непонятно многим, но не ей – она знала, что за этим стоит нежелание великого человека отвлекаться от научных трудов, привыкая заново к бытовым мелочам. В шкафу у Генриха Петровича висело несколько почти одинаковых костюмов, в одном из ящиков стола лежали две коробки с запасными трубками – практически неотличимыми. Юлия Львовна, служившая у психотерапевта десятый год, хорошо помнила его бывшую жену и была уверена, что после развода (по ее инициативе) патрон так и не женился вновь по той простой причине, что не нашел похожей женщины, а привыкать к непохожей никакого желания не имел.

Внезапно, будто почувствовав ее взгляд, Генрих Петрович опустил стекло и выглянул, посмотрев прямо на окно приемной. Женщина вздрогнула от неожиданности, улыбнулась и помахала рукой. Тот ответил тем же, и машина, тронувшись с места, исчезла за углом. Юлия Львовна опустила жалюзи и, подойдя к аквариуму, ласково обратилась к рыбкам:

– Вот мы и снова одни, мои милые! Может, это и к лучшему… Кто здесь только не толчется, а всех ведь не проверишь… Моя бы воля – я бы принимала только по особой рекомендации! Таких специалистов, как он, даже в Москве немного!

И рыбки в огромном аквариуме, тоже когда-то подаренном психотерапевту Банницким, будто услышав ее слова, согласно пошевелили цветными волнистыми плавниками.

Глава 7

Надежда еще раз нажала дверную ручку, а затем громко постучала. Она проделывала это раз в десятый – с упорством человека, методично делающего кому-то искусственное дыхание. По ее неторопливым движениям нельзя было догадаться о распиравшем женщину гневе, но взгляд маленьких серых глаз все больше застывал. Она снова нажала ручку, постучала и негромко, но весьма отчетливо пообещала:

– Сейчас я прикажу выломать дверь, а уж тогда… Вы сами знаете, что я вас накажу!

– Надя… – попытался было остановить ее брат, но Надежда, едва повернув в его сторону голову, прошипела:

– Ты уже сделал все, что мог! Это из-за тебя они успели запереться! Надо было посоветоваться со мной, а не секретничать с этими детьми по углам! Они не в первый раз такое проделывают! Посмотришь, сейчас начнут ставить условия! У террористов научились, не иначе!

Мужчина махнул рукой и бессильно опустился в кресло, стоявшее у запертой изнутри двери. К нему немедленно подбежали две кошки – бывшие любимицы Ксении. Напрасно осиротевшие обитатели мансарды терлись о брюки хозяина – тот их не замечал. Его худое, осунувшееся за последние дни лицо было таким отрешенным, словно он спал наяву. Вечернее солнце заливало персиковую мансарду, расстилало полотнища света на пыльном, с неделю не чищенном паркете, осторожно касалось постаревшего лица сидящего в кресле человека, словно пыталось к нему приласкаться. Банницкий прикрыл слезящиеся глаза – эту ночь он почти не спал, впрочем, как и несколько предыдущих… Сестра оставила наконец дверь и достала из кармана мешковатых брюк телефон:

– Есть у тебя на службе кто – нибудь, кто может вы – ломать дверь?

– Я не позволю, – тихо ответил мужчина, не открывая глаз. – Нельзя пугать детей.

– Пугать?! – Она коротко рассмеялась, и в этом смехе было очень мало искреннего веселья. – Их – пугать?! Когда у тебя это получится, я перепишу на тебя свое завещание! На тебя или на любого, у кого это получится! Это они нас пугают, неужели не ясно?

– А тебе не ясно, что дети только что услышали о смерти матери? – еле слышно возразил он. Казалось, Банницкий говорит из последних сил, чуть шевеля губами. – Тебе вообще ясно, что это дети?

Ответом ему был резкий раздраженный жест.

– Мне тоже кое-что становится ясно, – продолжал он, не сводя глаз с сестры. – Я очень виноват перед детьми, что доверил их тебе! Значит, они не первый раз такое проделывают? Это будет не первая сломанная дверь? Что ты с ними сделала, а? Пять лет назад я отдал тебе чудесных ласковых девочек! Ты говоришь, они чудовища?! А кто их такими сделал?!

Надежда больше не могла сдерживаться, она задыхалась от гнева, на ее обвисших щеках появились багровые пятна:

– Я?! По-твоему – я?! Ах, как у тебя все просто! Пять лет назад ты отдал мне ангелочков, а теперь предъявляешь претензии, что такими не остались?! А как они могли остаться прежними, если они росли без отца-матери, с чужими людьми, пять лет подряд?! Ты знаешь, как они тосковали по дому?! Ты их успокаивал, когда они плакали по ночам? Ты пытался объяснить, почему им нельзя здесь жить?! Они ведь не дуры – понимали, что-то не так, как мать ни больна, ее можно увидеть хотя бы раз в год! Значит, она сама не хочет, не любит их, забыла! Что они о ней думали, как полагаешь? Вот эта истерика, – она обличительно указала на запертую дверь, – самый большой сюрприз, которого я от них ожидала! Я думала, мать уже ничего для них не значит…

Банницкий, снова сникнув, устало покачал головой:

– Для тебя сюрприз то, что они ее помнят и любят? Надя, Надя, если бы не нужда, если бы я мог их доверить кому-то еще… Если бы я знал, как у вас все сложится, я бы предпочел наемного человека.

– Так найми кого угодно, если недоволен мной! – бросила женщина, гордо выпрямляясь и встречая его укоризненный взгляд. – Сперва бросил детей мне на руки, заставил им врать, а теперь обвинил в том, что их не удалось как следует воспитать – что ж, прекрасно! Пусть кто-нибудь попробует исправить мои ошибки! Но для начала – поверь слову – надо сломать эту дверь, а не то…

– Тише! – прикрикнул он на сестру, и та, недоуменно нахмурившись, умолкла. Банницкий вскочил с кресла и приник ухом к двери. – Алина! Уля! Что вы там делаете?

Ответом ему было молчание. Женщина раздраженно пожала плечами:

– Что-нибудь да делают! В последний раз, когда мы не поладили, они заперлись, подожгли комнату и сами же позвонили в службу спасения, кричали, что злая тетка их заперла и подожгла! Поверь – я имела очень интересные объяснения с полицией и психиатрами! Сперва по поводу себя, а потом, когда разобрались, – по поводу девчонок! Хвала Господу, та проклятая дверь запиралась только изнутри, и подожжена была изнутри, а то бы меня посадили!

– Надя, я слышал какой-то звук. – Банницкий подергал дверную ручку и в отчаянии взглянул на сестру. – Ты права, надо ломать. Господи… Мне это напоминает…

– Что?

– Их мать заперлась так же от своего психотерапевта, а потом бежала через крышу… Чем это кончилось, ты знаешь.

Не говоря больше ни слова, женщина с поразительной быстротой исчезла из комнаты. Ее тяжелые шаги загремели на винтовой лестнице, и вскоре внизу раздался зычный голос, призывающий «кого-нибудь». Банницкий ждал не больше двух минут, но они показались ему бесконечными. Он пытался звать, уговаривать дочерей – ему не отвечали, как будто комната была пуста. Наконец на лестнице показалась отдувающаяся Надежда, за ней следовал новый шофер с гвоздодером в руке.

– Отойди, Миша, – приказала женщина брату. – Ломайте дверь, да осторожнее, не разнесите ее в щепки.

– Черт с ней, с дверью! – вырвалось у Банницкого.

– Напрасно, – усмехнулась та. – Запрутся они еще не раз, так что же – постоянно навешивать новые двери? Ломайте осторожнее, говорю вам!

Шофер, с интересом слушавший пререкания хозяев, взялся задело и сломал дверь с подозрительной легкостью. Надежда наблюдала за ним, слегка нахмурившись и явно что-то беря на заметку. Едва замок подался, Банницкий оттолкнул шофера и сестру и бросился в комнату.

– Господи! – вскрикнул он, подбежав к окну. – Открыто! Надя, беги вниз, лови их там! Они ушли по крыше и спустились по запасной лестнице!

Однако та даже не подумала выполнять приказание брата. По-наполеоновски скрестив руки на обширной груди, женщина с видимым удовлетворением наблюдала за охватившей его паникой.

– Что вы стоите? – набросился Банницкий на шофера. – Вниз бегите! Закрыть ворота! Ищите детей!

Тот отчего-то глупо ухмыльнулся – впрочем, хозяин говорил с ним в первый раз, так что было от чего смутиться – и бросился вниз по лестнице. Надежда проводила его насмешливым взглядом и с самым невозмутимым видом оглядела комнату.

– Значит, здесь пять лет жила твоя затворница? Что ж, вкус у нее был, отрицать не могу. Пожалуй, это единственное, что было в ней настоящим. Все остальное – фальшь и ломанье. А я еще удивлялась, откуда это в ее детях? – Надежда коротко хохотнула. – Как-то не пришло в голову, что это передается по крови…

– Я тебя задушу! – Банкир так страшно переменился в лице, что эти слова не показались пустой угрозой. Сестра осеклась, однако не утратила своего нагло-насмешливого вида. – Дети сбежали, с ними может случиться что угодно!

– А ты бы назначал награду за их поимку? – поинтересовалась она.

– Не говори глупостей!

– Родной, да кто же их будет ловить ради удовольствия? Пообещай денег, тогда…

– Да дам я тебе денег, дам, сколько хочешь, только беги! – зарычал Банницкий. Его обычно бледное лицо приобрело пепельный оттенок. Сестра удовлетворенно кивнула:

– Идет. Стыдно тебя грабить, так что возьму фиксированную сумму – пять тысяч долларов. Пригодятся на лечение – твои ангелы – это синоним моего диабета. Уверена, что из-за них я и заболела. Получай!

И не говоря больше ни слова, женщина рывком раздвинула зеркальные двери стенного шкафа. Взорам присутствующих открылись вешалки с одеждой Ксении – целая гамма нежных тканей пастельных тонов. Жестом опытного хирурга женщина запустила руку в глубь шкафа и, нащупав что-то, рывком выволокла на свет. «Что-то» оказалось покрасневшей от слез и досады Алиной. Оттолкнув тетку, девочка бросилась к ошеломленному отцу:

– Зачем ты ей все разрешаешь?! Зачем ты ее оставил?! Зачем?! Зачем?!

Последнее «зачем» она выкрикнула так пронзительно, что на туалетном столике Ксении, заставленном флаконами, что-то звякнуло. К ней присоединилась заплаканная Ульяна, так же безжалостно извлеченная теткой из глубин шкафа.

– Мы не хотим с ней больше жить! Мы хотим жить с мамой и с тобой! Мы так мечтали… Мы ждали…

Ее слова утонули во всхлипываниях, и девочка тоже повисла на шее у отца. Тот устало обнял детей:

– Никогда больше не прячьтесь, слышите? Вы очень, очень меня огорчили. Я думал, с вами что-то случилось. Вы что – совсем меня не любите?

– Я тоже начинала с таких фраз! – Надежда задвинула дверцы шкафа, глядя на брата с презрительной жалостью. – Видишь, чем мне пришлось закончить… Ну, вольному воля, попробуй с ними так… Что вам? – внезапно переменила она тон. – Не нужно искать, дети здесь.

Но шофер, появившийся в дверях, отрицательно замотал головой:

– Я не поэтому… Ворота мы заперли, но там подъехало такси… Впустить?

– Генрих Петрович? – поднял на него взгляд Банницкий, продолжая прижимать к себе детей. – Впустить немедленно!

– Нет, там женщина. – Шофер повысил голос, пытаясь перекрыть громкий плач Алины. – Говорит, она к вам… Пыталась позвонить, но сказала – вы не берете трубку.

– Я забыл телефон в кабинете, – пробормотал банкир, хлопая себя по карманам, и вдруг переменился в лице: – Какая женщина? Что она сказала?

– Ничего… – Окончательно растерялся шофер.

– В следующий раз просите визитку или спрашивайте имя! – резко заметил Банницкий, отпуская дочерей, которые, прислушиваясь к интересному разговору, разом перестали плакать. – Надя, умой их и дай чего-нибудь успокоительного. Когда это Генрих приедет?!

– Ты все еще смотришь на них, как на пятилетних, – заметила сестра, одну за другой выталкивая из комнаты упирающихся девочек. – Умываться и даже краситься они умеют сами.

Оставшись в одиночестве, банкир подошел к огромному аквариуму – последней забаве покойной жены и с минуту наблюдал за сонным движением ярких рыб. Те плохо его знали и потому никак не реагировали, не сбивались в кучу, выпрашивая корм. Банницкий смотрел на них, пытаясь взять себя в руки, – он где-то слышал, что аквариумы успокаивают, но внезапно, издав короткий отчаянный стон, ударил кулаком по толстому стеклу. Раскормленные рыбы даже не шарахнулись в сторону, как будто мир за стеклом не имел к ним никакого отношения. Глядя в их невыразительные, черные и золотые глаза, можно было подумать, что так оно и есть. Внезапно банкиру стало не по себе – ему показалось, что эти холоднокровные нарядные твари внимательно наблюдают за ним. Он почувствовал себя неуютно, как в помещении с установленными скрытыми камерами, и торопливо вышел из комнаты.

Когда Банницкий разглядел наконец, кто ждет его рядом с такси, он замедлил шаги, словно не мог поверить своим глазам и боялся, что мираж исчезнет от любого резкого движения. Женщина, стоявшая по другую сторону решетки, подняла было руку для приветствия, но, увидев выражение его лица, тут же опустила ее, так и не помахав. Охранник получил указание открыть ворота, створка отъехала в сторону, но гостья стояла, не двигаясь и, чуть нахмурившись, смотрела на подходившего к ней мужчину.

– Ты?! – Банницкий застыл перед нею на миг и вдруг обнял – на глазах у довольного охранника и заинтригованного шофера. Как многие люди, находящиеся в услужении, они воспринимали личную жизнь хозяев, как часть своей собственной и даже не подумали сделать вид, что ничего не замечают. Прежний персонал вел бы себя иначе, но его нанимал Генрих Петрович. Этих же людей нанял сам хозяин, и если бы его спросили, чем он руководствовался, Банницкий не смог бы ответить. Впрочем, после гибели жены он не мог ответить на очень многие вопросы.

– Не рад или я просто некстати? – Женщина поцеловала его в щеку, и это был вполне дружеский, лишенный какой-либо томности поцелуй. – Я промучилась всю ночь, все вспоминала свои слова, что пока нам лучше не видеться… Понимаешь, я тогда струсила, у меня было одно желание – забиться в щель, чтобы никто обо мне не узнал! Что обо мне подумают твои знакомые, что скажут за спиной подруги твоей жены… Какое мне дело, в сущности? – Она внимательно посмотрела в глаза Банницкому. – Я нужна тебе, тебе сейчас плохо, трудно. Вот что главное. Я бросила работу и приехала.

– Спасибо, – растерянно ответил он, стараясь увести гостью подальше от ворот, в глубь парка, окружающего дом. – Я рад, очень, правда… Только сейчас у меня голова идет кругом. Дети только что узнали и устроили истерику. Я вызвал из Москвы психиатра, который лечил Ксению, но он, думаю, застрял где-то в пробке.

– Пробки ужасные, таксист вез меня какой-то хитрой объездной дорогой. – Женщина остановилась посреди дорожки, преградив путь Банницкому, и внимательно заглянула ему в глаза. – Миша, ты мне не рад! Уехать? Скажи честно, я не обижусь! Теперь я сама вижу, что поступила, как дура! Надо было хоть позвонить…

– Хорошо, что не позвонила. – Банницкий протянул руку и ласково коснулся ее гладкой смуглой щеки. – Я бы сказал «не приезжай». Мне на самом деле хреново, Маринка. Никогда еще так не было.

Женщина хотела что-то ответить, но он предупредил ее, прижав к себе и закрыв ей рот поцелуем. Она вздрогнула, на мгновение напряглась – ее не покидало ощущение, что за ними все время кто-то наблюдает, – но тут же, расслабившись, обняла любовника и ответила на поцелуй. И как всегда в такие моменты, у Марины мелькнула торжествующая мысль – что сказали бы многочисленные подчиненные Банницкого, увидев ее, рядовую служащую из отдела валютных операций, в его объятьях? Как исказились бы холеные лица ее коллег женского пола – ведь она даже не числилась среди первых красавиц! Среднего роста, скуластая, широкобедрая, остриженная под мальчишку – она никогда не думала вступать в соревнование с более утонченными соперницами. Что было в ней по-настоящему красиво – так это глаза. Большие, продолговатые, чуть раскосые, удивительно яркого и глубокого карего цвета, с золотистыми искорками, эти глаза оживляли и делали необычно притягательным ее грубоватое, в общем-то, казачьего типа лицо. Эти глаза и остановили три года назад внимание Банницкого, заглянувшего к ним в отдел. Их роман начался банально и не слишком романтично – он выглядел, как обычная связь начальника и подчиненной, основанная на похоти, с одной стороны, и корыстном расчете – с другой. Объяснять кому-то, что их отношения на самом деле сразу были сложнее и глубже? Оправдываться, уверяя, что они во многом оказались близкими людьми, а если и не близкими, то духовно необходимыми друг другу, что едва не важнее? Рассказать кому-то постороннему, что для Марины, уроженки Ростова-на-Дону, не имевшей в Москве никаких родственников и почти никаких друзей, Михаил стал единственной привязанностью, искренней и глубокой, стал ее семьей, дал ей необходимую каждой женщине заботу, ласку и чувство безопасности? У нее не было желания ни с кем делиться своей тайной, она не смогла бы ничего объяснить – ей все равно бы не поверили. Марина не раз смеялась, говоря Михаилу, что если бы не его деньги, она бы давно попробовала женить его на себе. Ему нравился этот парадокс, нравился тем больше, что он верил своей подруге.

«А теперь, когда он овдовел, мне и подавно не стоило бы высовываться на первый план, – подумала Марина, первой прерывая поцелуй и переводя дыхание. – Ведь любой скажет, что…»

– Знаешь, а ведь теперь каждый скажет, что ты дождалась своего момента и что ждать ты умела! Если услышишь такое, переадресуй товарища ко мне, я проведу с ним воспитательную беседу. Договорились?

– Не выйдет, – она покачала головой. – Ты сам будешь первым в списке, а за тобой подтянется все остальное население Земли. Никто не поверит, что я ничего не ждала, а уж если скажу, что мне очень жаль твою жену…

– Не надо! – резко остановил ее Банницкий, и Марина грустно улыбнулась:

– Вот видишь – ты не веришь.

– Прости. – Его глаза, минуту назад ожившие и потеплевшие, снова сделались очень усталыми. – Больная тема. Конечно, тебе я верю, да и потом, ее любой бы пожалел, как думаешь?

– Да, за исключением женщины, решившей тебя захомутать! – вздохнула Марина. – Значит, дети устроили истерику? А тебе не кажется, что ты сделал ошибку? Пять лет скрывал от них, что мать больна, так мог бы еще хоть какое-то время скрывать ее смерть.

– Отличный выход, – с горькой иронией заметил тот. – Сработало бы на время, но потом бы они узнали. Как думаешь, дети были бы мне благодарны за такое умолчание? Взрослый бы это понял, но они… Для них это было бы предательством. Дети и проще, и куда сложнее нас!

Марина смолкла. В свои двадцать пять лет она знала о детях так же мало, как и в пятнадцать. Ей даже в голову не приходило, что их психика может иметь какие-то особенности. Свое детство в Ростове она почти забыла, юность вспоминала как трудную борьбу за выживание, а наступившая зрелость вся была посвящена работе… Несколько романов, бывших у нее до Михаила Банницкого, молодая женщина вспоминать не любила. Они прошли для нее на удивление бесследно, не оставив даже сожалений – тогда бы они не показались такими пустыми. Марина сходилась с мужчинами потому, что была молода, потому, что не с кем было провести свободный вечер, потому, что так поступали все… Два раза она даже получила предложение руки и сердца, которые отвергла с таким ужасом и отвращением, что оскорбленные поклонники немедленно ее покинули, обозвав на прощанье истеричкой. Но это была не истерия, а страх связать свою жизнь со случайным, нелюбимым и неинтересным человеком – хотя, опять же, так поступали многие ее приятельницы. С Банницким было иначе. Здесь с самого начала присутствовало напряжение, которого ей не хватало прежде, интрига, атмосфера тайны – оба скрывали свой роман. Потом она узнала о болезни его жены, и это странным образом еще больше очаровало женщину. Была ли то жалость? Уважение к мужчине, который, несмотря ни на что, не бросил ненужную больше, нежеланную жену, не отправил ее в больницу, с глаз подальше? Или же любопытство, синдром жены Синей Бороды, охватывающий любую женщину, перед которой оказывается таинственная запертая дверь? Она не могла ответить на эти вопросы и знала одно – этот роман не кончится парой красивых фраз, банальной ссорой или ложным обещанием остаться друзьями. Ей не хотелось, чтобы этот роман вообще кончался…

Так, в молчании, они подошли к дому. Банницкий, заметив ее замешательство, взял свою гостью под руку и буквально заставил подняться на веранду. Марина поежилась – ей все казалось, что темные, чисто вымытые окна особняка наблюдают за ними, как большие недобрые глаза.

– Ты ведь помнишь мою сестрицу? – Он ввел Марину в охотничью гостиную и усадил перед камином, в котором дотлевало большое полено. – Она здесь и даже спрашивала о тебе.

– Я польщена. – Марина отчего-то вздрогнула, хотя день стоял теплый, а возле камина было попросту жарко. Банницкий заметил это движение и кивнул:

– Я сам все время мерзну в этом доме, потому велю топить даже летом. Не знаю, отчего так получается. Какой-то он несчастливый.

– Холодный дом, – пробормотала Марина, с опаской разглядывая чучело оленя, мертво смотрящее на нее черными стеклянными глазами. – Значит, здесь она и прожила все пять лет, с тех пор как…

– Да, – коротко и резко ответил он, опускаясь в кресло рядом с ней. – Знаешь, я, наверное, продам этот дом. Он даже построен был как-то глупо, неизвестно зачем. У нас родились дети, я думал, что им с Ксенией лучше жить на природе, дышать сосновым воздухом. Тогда я как раз стал зарабатывать большие деньги. Купил этот участок, заказал проект, вложил сюда кучу денег… А Ксения приехала пару раз, осмотрелась и сказала, что никогда здесь жить не станет, что здесь жутко… Она так нервничала, как будто чувствовала, чем все кончится. Даже ночевать не захотела, а я-то хотел показать ей, какой тут закат сквозь сосны… Я покажу тебе, если вечер будет ясный. Надо дойти до конца участка, там обрыв, речка, за ней лес…

Банницкий говорил медленно и тихо, его взгляд стал отсутствующим. Марина слушала со странной, ноющей болью – в этот миг она очень хорошо поняла, как была ему дорога погибшая женщина. После пяти лет ее безумия, чисто формальных супружеских отношений он все еще говорил о ней нежно и осторожно, словно сдувал пыль с хрупкой антикварной статуэтки. «Но раньше он о ней так не говорил! Раньше он не любил говорить о ней вообще!»

Рядом с камином стоял ящик для дров, затейливо сплетенный из чугунных прутьев. Марина наклонилась, вытащила оттуда два тяжелых сосновых полена и бросила их в камин. Поленья упали с грохотом, рассыпав вихрь искр, и Банницкий вздрогнул, очнувшись от воспоминаний.

– Ты совсем замерзла? Выпьешь коньяку?

– Давай. – Она смотрела, как он встает, подходит к маленькому бару рядом с камином, достает маленькую плоскую бутылку. Ее сердце отчего-то судорожно сжималось, как будто они прощались, расставались навсегда. Женщина удивилась своей мнительности – этого недостатка у нее никогда не было, иначе она не смогла бы в течение трех лет быть счастлива с женатым человеком. Банницкий протянул ей низкий бокал:

– Сегодня я тоже выпью. Знаешь, когда я увидел тебя за воротами, у меня возникло ощущение, что начинается новый этап в моей жизни.

Марина опустила бокал, едва пригубив коньяк. Банницкий прохаживался по комнате с бокалом в руке, делая на ходу маленькие глотки, его речь становилась все более возбужденной и отрывистой:

– Да, я обязательно продам этот дом. Хотел сделать из него семейный очаг, а выстроил сумасшедший дом… Тюрьму! Я никогда не смогу тут жить, мне будет казаться, что она все еще там… Наверху.

Он остановился, сжимая в руке опустевший бокал, его голос зазвучал глухо и подавленно:

– Иногда мне кажется, что я слышу ее шаги в мансарде. В этом доме всем слышатся какие-то шаги, мне прислуга жаловалась. Знаешь, здесь можно поверить в сказки о замурованных в стены трупах, которые оживают и выходят пугать нынешних владельцев… Но я сомневаюсь, что здесь кого-то замуровали, за исключением самой Ксении…

В камине оглушительно выстрелило разгорающееся полено, и оба одновременно вздрогнули, Марина даже слегка вскрикнула. Банницкий подбежал к ней и, поставив бокал на каминную полку, обнял женщину:

– Я дурак, пугаю тебя. Не слушай! Я всю эту неделю чувствую, что сам схожу с ума… Меня это просто раздавило, сломало хребет… Почему, я себя спрашиваю? Между нами все кончилось пять лет назад, тогда почему мне СЕЙЧАС так плохо? – Банницкий отпустил Марину и снова заметался по комнате. Увидев бутылку, схватил ее и сделал большой глоток прямо из горлышка. Вытер мокрые губы и заговорил уже заметно медленнее: – Знаешь, я никогда в жизни никому не жаловался, не признавался в своих страхах, а их у меня много… Ты единственная, перед кем мне не стыдно быть слабым. Марина, я пять лет думал, что живу в аду, но ошибся! Ад начался только теперь.

Она со страхом слушала его, и это был уже другой страх – не боязнь быть покинутой, не ревность к умершей сопернице, не то напряжение, которое охватило ее в этом пустом молчаливом доме. В этот миг Марина почему-то боялась самого Банницкого. Это было невероятно, нелепо – но именно так. Она никогда не видела у любовника такого тяжелого, сумрачного взгляда, не слышала, чтобы он говорил подобные вещи – в самом деле, словно в бреду. Она боялась его, потому что переставала понимать. А он продолжал, не замечая ее испуганного взгляда:

– Я в ловушке, Марина, пойми, в ловушке! Мне ее никогда не забыть! Я потерял ее два раза – пять лет назад и вот только что. Это были две разные женщины, они, можно сказать, даже не были друг с другом знакомы. Я стараюсь убедить себя, что погибла сумасшедшая Ксения последних пяти лет… А вспоминаю ту, прежнюю! Если бы ты знала, какая она была…

«Боже, как мне уехать? – в отчаянии думала женщина, переводя взгляд на огонь, с новой силой разгоревшийся в камине. – Идиотка. Ну конечно, я нужна здесь, ему же не с кем поговорить. Напросилась? Вот и слушай! Ты еще долго будешь это выслушивать, даже после того, как ему станет легче. Он же сказал – я единственная, перед кем он не стыдится быть слабым. Это комплимент, это победа, и я должна радоваться… Ну да, должна. Только вот как это сделать, если хочется плакать?»

– Время лечит. – Эта банальная фраза была единственной, которая пришла ей на ум, и она почему-то произвела необыкновенный эффект. Банницкий замер, не донеся бутылку до рта – он как раз готовился сделать второй глоток. Его глаза резко сощурились, зло потемнели – в этот миг он сделался удивительно похож на свою сестру. Марина не могла этого знать, но чужое лицо, вдруг проступившее сквозь привычные, любимые черты, напугало ее так, что женщина вскочила.

– Прости, если… – забормотала она, но закончить фразу не успела – Банницкий размахнулся и швырнул бутылку. В первый миг Марине показалось, что он целил в нее, и она инстинктивно пригнулась. Но бутылка полетела прямиком в камин. Раздался резкий стеклянный хруст, и огонь, залитый коньяком, вспыхнул с такой силой, что стоявшая у камина женщина отскочила в полной уверенности, что на ней загорелось платье.

– Миша, что ты…

– Время лечит?! – прошептал он, приближаясь к ней, и его кривая улыбка, обнажившая зубы с одной стороны, была воистину страшна. – В самом деле? И со скольки до скольки оно принимает?

– Миша, пожалуйста… – Женщина попятилась, споткнулась о медвежью шкуру и упала. Пытаясь сесть, схватилась за что-то круглое, большое, пальцы натолкнулись на длинные острые зубы… Марина в ужасе обнаружила, что опирается на медвежью голову, мертво и яростно скалящуюся на нее. Она вскочила, забыв об ушибленном бедре, разорванных колготках и слетевшей туфле. Ее охватила слепая паника, детская, безрассудная. Бежать, во что бы то ни стало, немедленно прочь из этого дома, который, как видно, сводит своих обитателей с ума!

– Лучше молчи. – Она видела, как его трясет с ног до головы, как при сильном ознобе. Лицо Банницкого сделалось совершенно неузнаваемым. – Молчи, раз ничего не понимаешь, только не говори глупостей, ненавижу, не выношу…

– Ты пьян! – Женщина уже отступила к самой двери на террасу и вслепую нашаривала у себя за спиной дверную ручку. – Я приеду завтра или когда захочешь, ты сам позвонишь и скажешь. Сейчас я тут не нужна. Извини, что свалилась на голову… Сама виновата…

Ей удалось-таки нашарить ручку, она повернула ее, но дверь не подалась. Марину внезапно прошиб липкий холодный пот. Она в панике повернулась к стеклянной двери. «Разбей стекло и беги!» – советовал отравленный шоком мозг. Ей некстати вспомнились знаменитые сцены из «Сияния» Стенли Кубрика, где обезумевший герой Джека Николсона гоняется с топором за смертельно напуганной женой по пустынным комнатам отеля-призрака. «Отель “Оверлук”! – пронеслось у нее в голове. – Отель из “Сияния”! Вот что сразу напомнил мне этот дом!»

Она была готова в самом деле выбить стекло, хоть голыми кулаками, когда в гостиной раздался громкий, малоприятный женский голос, звучавший одновременно изумленно и весело:

– Ого, Марина?! А я слышу внизу голоса, думаю, с кем это он… Бог ты мой, Миша, ты напился?!

На нижней ступеньке винтовой лестнице, безмятежно дымя сигаретой, стояла полная женщина лет пятидесяти. Гостья немедленно узнала и ее пуританскую мужскую стрижку, и пронзительный взгляд глубоко посаженных маленьких глаз. Когда они познакомились в Англии, сестра Михаила ей не понравилась, зато теперь Марина бросилась к ней с восторгом. Та радушно обняла ее, поцеловала в щеку и через ее голову обратилась к брату, застывшему у камина:

– Ты в самом деле пьян? Марин, ведь он напился второй раз в жизни! Первый был на его собственной свадьбе. Миш, у тебя прямо взгляд стал бараний! Сколько ты выпил, хотелось бы знать? Марина, сколько?

– Говори тише, у меня голова болит! – Банницкий, внезапно поникнув, приложил ладонь к виску и поморщился. – В самом деле, что это я…

– Наверное, хряпнул с непривычки полбутылки? – предположила сестра. Марина молча кивнула ей в ответ. – А ты что такая бледная?

– Я ее напугал, – глухо ответил Банницкий, все еще морщась от боли. – Марин, прости, и забудь все, что я наговорил. Я сам уже все забыл. Не понимаю, что на меня нашло… Я вообще не пью.

– Я все понимаю, – тихо ответила женщина. Она видела, что Михаил стал прежним, то, что пугало ее до тошноты, до истерики, – ушло, пропало, будто спряталось в каком-то глубоком подвале… Да, спряталось, но все же оставалось там и в любой момент могло выскочить опять. Она уже не могла смотреть на любовника прежними глазами, и ей по-прежнему страстно хотелось отсюда уехать.

– Надежда Юрьевна. – Она с трудом припомнила имя женщины, по-родственному держащей ее за плечи. – Мне надо вызвать такси и поторапливаться – ведь я работу бросила. Даже не помню, выключила я компьютер?

– Погоди, да ты же у него работаешь? – Надежда кивнула в сторону брата, слушавшего их разговор сидя в кресле с закрытыми глазами. Банницкий был очень бледен, его лицо застыло – он явно боролся с дурнотой. – Он тебя простит. Оставайся, я как раз хотела, чтобы ты приехала!

– Спасибо, – нервно засмеялась она, с опаской поглядывая на любовника. – Но тут дети. Им совсем ни к чему со мной знакомиться…

– Этим детям совсем ни к чему во всем потакать – вот что я тебе скажу! – внушительно заметила Надежда. – А тебе ни к чему меня обманывать, делать вид, что спешишь в банк, – это к концу рабочего дня! Когда ты туда попадешь, сама подумай? Скажи лучше – вы поссорились?

– Да нет, я просто глупо себя вел, – тихо проговорил Банницкий, еле поворачивая голову. – Надя, попроси кого-нибудь принести льда. И хорошо бы крепкого чаю с лимоном…

Сестра разом оставила насмешливый тон, услышав его больной голос. Подойдя к брату, она заглянула ему в лицо, пощупала лоб и решительно протянула руку:

– А ну, пойдем в туалет. Сейчас будет то же, что на свадьбе. – Повернувшись к Марине, женщина доверительно добавила: – Он тогда все платье невесте облевал!

Банницкий в самом деле поднялся с трудом – ему потребовалась помощь. Он был пепельно-бледен, под глазами разом пролегли синие тени, и, будь это еще час назад, Марина первой бросилась бы помогать ему… Но сейчас не могла двинуться с места. Она смотрела на него, а видела то, другое лицо – криво, страшно ухмыляющееся. «Да неужели я его разлюбила?! За одну пьяную истерику?! Не может быть, нет, неправда, я должна тоже подойти и помочь, он хочет этого, ждет, я вижу по глазам!» Марина приказала себе сделать усилие – тело не послушалось. Ей по-прежнему больше всего хотелось покинуть этот дом, хотя она твердила себе, что это глупо. Возможно, она бы и сбежала, воспользовавшись отсутствием хозяев – Надежда уже выводила брата под руку из комнаты, – как вдруг на лестнице гулко загремели дробные шаги. Спустя секунду в гостиную ворвались две светловолосые девочки, удивительно похожие друг на друга. Они одновременно открыли рты, готовясь что-то заявить отцу и тетке, но, увидев новое лицо, так с раскрытыми ртами и застыли. Первой опомнилась та, что бежала первой и казалась бойчее. Она склонила голову набок, так что светлые пряди волос красивой волной рассыпались по плечу, и беззастенчиво прямо уставилась на гостью.

– Пап, а что – она будет вместе тети Нади? – поинтересовалась девочка, оглядывая Марину с ног до головы, как манекен в витрине. – Это наша гувернантка? Ты обещал нанять гувернантку!

– Не говорите глупостей! – сердито огрызнулась тетка. – И не лезьте сейчас к отцу – ему плохо. Вот до чего вы его довели своими истериками!

Произнеся эту явную ложь, она вывела безмолвного брата из комнаты. Бойкая девочка, ничуть не проникнувшись упреками тетки, вплотную подошла к Марине. Сестра не решилась последовать ее примеру и осталась на пороге, переминаясь с ноги на ногу, однако тоже не сводя глаз с женщины. При виде детей Марине стало легче – этот дом стал похож на семейный очаг, а не на декорацию к фильму ужасов. Она улыбнулась девочкам, но улыбка погасла, так и оставшись без ответа. Дети были предельно серьезны.

– Так вы не гувернантка? – почти сердито спросила бойкая девочка. – Кто тогда?

– Я работаю в банке у твоего папы, – отчего-то спасовав перед этой пигалицей, послушно ответила Марина.

Разом утратив к ней интерес, девочка развернулась на одной ноге, подошла к сестре и о чем-то оживленно с ней заговорила. Марина прислушалась – дети говорили по-английски. Она не настолько хорошо знала язык, чтобы целиком понять их бойкую речь, но смысл все-таки уловила. Маленькие заговорщицы строили план, как избавиться от ненавистной тетки. Та, что побойчее, предлагала все-таки осуществить их первый план и бежать. Деньги у них есть, когда они перелезут через ограду и доберутся до дороги, можно поймать машину и уехать куда угодно. На этом «куда угодно» конкретика кончалась – Марина поняла, что девочки совершенно не знают Москвы и не имеют там ни единого знакомого, который мог бы их приютить. Бойкую девочку это мало смущало – она твердо полагала, что с деньгами они не пропадут. Ее более робкую сестру такой дерзкий план пугал. Она предлагала устроить домашнюю голодовку – до результата, то есть до выдворения тети Нади. Перед этим девочка планировала хорошенько запастись едой, чтобы в самом деле не умереть от голода.

– Ну и дура, – возражала ей сестра. – Нас все равно заставят есть. Лучше сбежать – тогда папа с ума сойдет и на все согласится! Оставим ему записку…

– А я все понимаю! – вдруг заявила Марина. Тон получился довольно игривым и, как выяснилось, неуместным. Лицо сестрички-заводилы даже потемнело от ярости, когда она обернулась к непрошеной свидетельнице. Другая девочка заметно испугалась.

– Что еще? – невыразимо надменно произнесла девчонка, с вызовом глядя в лицо Марине.

– Ничего. – Та почему-то очень разволновалась, хотя перед ней был всего лишь десятилетний ребенок. – Просто твой план мне кажется очень опасным. Ты не представляешь, что с вами может случиться на дороге, когда будете ловить машину, в самой Москве…

– Не ваше дело! – Девочка просто дрожала от злости. – Вы тут ждете, ну и ждите! А посмеете сказать папе – я добьюсь, чтобы вас уволили!

– Я обязательно все расскажу твоему папе. – Марина наконец взяла себя в руки. Хамский тон подействовал на нее отрезвляюще – она больше и не думала робеть перед девчонкой. – Даже если потом он меня уволит. Вы только вчера приехали из Англии? А там что – не крадут, не убивают детей? Я слышала другое!

– Погодите, – девчонка вдруг резко сменила тон на заискивающий, чем поразила Марину. Она никогда еще не встречала ребенка такого возраста, умеющего быстро менять тактику и брать себя в руки. – Мы с вами договоримся! Вы ничего не скажете папе, а мы… Мы вам заплатим! У нас есть деньги!

– Ты с ума сошла. – Марине захотелось смеяться, хотя в самой ситуации не было ничего смешного. Этим детям действительно позарез хотелось избавиться от тетки, и они были готовы действовать даже во вред себе. Две маленькие мины с активированными взрывателями ждали только момента, чтобы себя показать. – И знаешь почему? После того как вы попробуете сбежать, отец уж точно оставит при вас тетю!

Девочки переглянулись. Эта мысль, вероятно, не приходила им раньше в голову. Тихоня сдалась сразу – было видно по глазам. Этой девочке явно не хотелось впутываться в опасную авантюру. Зато ее сестра стояла на своем. Повернувшись к Марине, она холодно заявила, что надеется встретиться с нею при более благоприятных обстоятельствах. Эту фразу девочка явно подцепила у кого-то из взрослых. Она собиралась добавить что-то еще, явно столь же фальшивое и ядовитое, но осеклась – в комнату вернулся ее отец.

Банницкий был все еще очень бледен, но его взгляд ожил и уже не казался обморочным. Он кивнул детям:

– Знакомитесь? Молодцы. Представились?

Ответом ему были недоуменные, опасливые взгляды. Марина улыбнулась:

– Нет, не успели. Но мы поболтали немного.

– Эту, которая сейчас дуется, зовут Алина, а вторая иногда откликается на имя Ульяна, – шутливо представил их отец. – Они немного стесняются, еще не привыкли.

– Я заметила, – Марина встретилась взглядом с Алиной. – Миша, можно тебя на два слова?

Услышав фамильярное обращение к своему отцу, Алина вздрогнула. Девочка еще не научилась как следует скрывать свои чувства, и по ее лицу легко можно было понять, как жесток был нанесенный Мариной удар. Она тут же отвела глаза, отвернулась к сестре и потянула ее за собой к лестнице. Отец удивленно остановил детей:

– Погодите, куда вы? Сейчас будем пить чай. Как раз пять часов. Вы же привыкли в Англии…

– Мы не хотим чаю, – не оборачиваясь, ответила Алина.

– Мы не будем, – робко поддержала ее Ульяна. Она не сводила глаз с незнакомой женщины, так запросто говорившей с ее отцом, словно прикидывала – какой гадости можно от нее ожидать? Больше всего в этих детях Марину поразила именно эта позиция – они не ждали от взрослых ничего хорошего. Она ласково улыбнулась девочке, та немедленно опустила взгляд. Банницкий снова обратился к дочерям – на этот раз куда резче. В его голосе, обычно ровном, внезапно зазвучал начальнический металл:

– Нет, мои милые, так не пойдет! Не хотите есть – так посидите за столом. Режим здесь устанавливаете не вы! Права ваша тетка – не по возрасту на себя берете!

Девочки тут же обернулись. Обе смотрели на отца с таким ужасом, словно на их глазах рушился целый мир. Тот, почувствовав, что перегнул палку, уже мягче спросил:

– Неужели нельзя провести вечер вместе? Или я вам уже надоел?

– А она что, сядет с нами за стол? – не выдержала Алина. В ее тоне было столько брезгливой надменности, что Банницкий, не выдержав, взорвался:

– Ты здесь всего сутки, а уже умудряешься осложнить мне жизнь! Нет, Надя сто раз права – с тобой нельзя по-хорошему! – Наклонившись к девочке, он рявкнул ей в лицо так, что та сразу сжалась, показавшись меньше ростом: – Слушай и запоминай – вот эта женщина, ее зовут Марина Александровна, будет часто, очень часто ужинать с нами! А также завтракать и обедать, я надеюсь! Потому что мы с ней поженимся, и тебе придется называть ее «мама»!

Онемевшая Марина не смогла вставить ни слова. У нее было чувство, что она видит все это во сне – мрачную охотничью гостиную, кабанью голову над камином, где догорали последние угли, чучело оленя, застывшее по воле таксидермиста в неестественной, напряженной позе, двух маленьких светловолосых девочек, тоже замерших, похожих на восковые фигурки, нависшего над ними разъяренного Банницкого. И когда дверь с террасы открылась и в этот сон шагнул еще один персонаж, женщина даже не удивилась.

– Невероятная вещь приключилась, – заметил персонаж, вынимая изо рта трубку и выпуская клуб душистого дыма. – Я так спешил, что забыл мобильный телефон. Все дороги в пробках, ехал три часа. А это наши барышни?

– Они самые, – раздраженно фыркнул отец, пожимая руку вошедшему мужчине. – И предупреждаю – вам придется с ними повозиться! Они совсем вышли из-под контроля, Генрих Петрович!

Генрих Петрович приветливо улыбнулся детям:

– Не может быть! Не верю! Ну мы-то, во всяком случае, будем большими друзьями, ведь так?

Однако Марина, случайно поймав его тяжелый, цепкий взгляд, очень в этом усомнилась. Она не могла представить себе ни одного ребенка, который доверился бы этому человеку. Имя психиатра было ей знакомо по рассказам – Банницкий не раз упоминал его, говоря, что ни за что не справился бы с женой без такого специалиста. Девочки, увидев нового взрослого врага, инстинктивно прижались друг к другу и стали похожи на двух маленьких белых кроликов, застывших перед большим удавом.

В следующий миг женщина сделала то, о чем минуту назад не могла и думать. Она подошла к девочкам и протянула им руки:

– Пойдемте, покажете мне сад. До чая еще есть время, я думаю.

И две маленькие ручки торопливо скользнули в ее ладони. Она вывела детей на террасу, спиной чувствуя удивленные взгляды оставшихся в комнате мужчин, прошла с ними по дорожке вдоль дома и только за углом, уйдя из-под надзора, выпустила их:

– Надеюсь, не сбежите? От чая я вас как-нибудь избавлю, а вот от этого человека и от вашей тетки, увы, не смогу.

– Вы с папой правда поженитесь? – неожиданно спросила Ульяна.

– Постараюсь, чтобы этого не случилось, – полушутливо, полусерьезно ответила Марина. Ответ ее потряс.

– Лучше уж вы, чем какая-нибудь другая, – заявила Алина. – Но мамой мы вас называть не будем!

Глава 8

Чай накрыли в столовой на первом этаже. Когда все собрались, новая горничная – нанятая два дня назад бойкая полная девушка с сильным украинским акцентом – еще накрывала на стол. Она делала это старательно, но несколько бессистемно, хваталась то за чашки, то за кувшинчики со сливками, то за вазочки с вареньем, и в результате на столе образовался хаос. Банницкий, обычно равнодушный к подобным мелочам, ничего не заметил, зато его сестра критически нахмурилась, а Генрих Петрович прямо заявил вовсю старавшейся горничной:

– Вы когда-нибудь накрывали стол к чаю, драгоценная?

– Да я же еще ничего тут не знаю! – певуче ответила та и, ничуть не смутившись, одарила психиатра сияющей улыбкой. – Сейчас будет готово!

– Кошмар. – Надежда достала сигарету и закурила – спичку ей любезно поднес Генрих Петрович. – Хотя чего можно ожидать, если прислугу наспех нанимал мой братец? Я как раз весь день обзваниваю агентства, ищу женщину для ведения хозяйства, домоправительницу. Предлагают сколько угодно, но ведь надо видеть, что берешь…

Она выпустила клуб дыма и поманила державшуюся в стороне Марину:

– Иди к нам! Вот на кого я надеюсь, – понизив голос, сообщила она психиатру, сразу вызвавшему у нее симпатию. – Если бы она осталась при Михаиле, я бы с легкой душой уехала лечиться. У меня ведь все больное – нервы, сердце, почки… Марина, а где же дети?

– Они совсем не хотели есть, а я слышала, что заставлять вредно, – храбро ответила молодая женщина. – Пусть лучше побегают по парку.

– Лучше для кого? – философски заметила Надежда. Однако вопреки опасениям Марины ни упрекать, ни спорить с нею она не стала. Сестра Банницкого явно имела на нее серьезные виды, что слегка озадачивало Марину. «Я не самая красивая, далеко не богатая, завидной невестой считаться не могу… В чем дело? Она чуть ли не выпихивает меня замуж за брата! А сам Миша? Объявить о нашей свадьбе вот так, не спросив меня… Только чтобы поставить на место детей…» Это предложение руки и сердца обидело ее больше, чем порадовало, и теперь она избегала встречаться взглядом с Банницким. А тот, уже вполне оправившись от недавнего недомогания, искренне не замечал возникшей между ними неловкости. Устроившись в углу стола, возле которого продолжала возиться жизнерадостная горничная, Банницкий просматривал газету и рассеянно жевал сухарик.

– Вот еще одна проблема, – продолжала откровенничать с психиатром Надежда. – Девчонок надо пристроить в хорошую школу-пансион. Я, конечно, ничего тут не знаю. Может быть, вы в курсе?

Генрих Петрович с дипломатичной улыбкой ответил, что сам он бездетен, но, конечно, с таким кругом знакомств, как у него, найти хороший пансион нетрудно.

– Главное – знать, какие требования.

– Да самые простые! – обрадовалась Надежда. – Побольше нагрузки, чтобы не бездельничали, побольше дисциплины, какой-нибудь спорт, музыка, пара иностранных языков… И железные нервы у преподавателей и воспитателей! – рассмеявшись, добавила она. – Если бы вы знали, чего я с ними натерпелась в Англии! Если вы думаете, что я виделась с ними только по воскресеньям, а все остальное время наслаждалась жизнью, то ошибаетесь! Меня вызывали в школу каждый день. То они оскорбили учителя, то устроили драку с детьми, то, – она понизила голос, – сбежали куда-то со взрослыми мальчишками. Эти детки – вовсе не подарок, и Ульяна не лучше сестры! Даже хуже, я бы сказала. У Алины все на виду, она не сдерживается, выдает себя, ну и получает… А эта молчит, молчит, а потом откопаешь за ней такое, что только ахнешь… И всегда умудряется увильнуть от наказания. Хитра, как черт! Давно сообразила, как выгодней себя вести.

Генрих Петрович внимал ей с понимающим видом, то и дело кивая, словно не ожидал услышать ничего иного. Надежда давно не имела такого благодарного слушателя, и повесть о своих страданиях в Англии лилась из ее уст, не встречая преград.

– Девчонки доставали всех, кого могли, и держали их в пансионе только из-за денег отца! Ну и я пыталась на них влиять… Господи, неужели это кончится?! – с неподдельной радостью воскликнула она, прижав к сердцу руку с дымящейся сигаретой. – Ведь вы поможете мне найти пансион?

– Я сделаю что смогу, но… – замялся вдруг психиатр. – Михаил Юрьевич согласен?

– Да это его собственная просьба! – успокоила его Надежда. – Только вот… Придется проверить, не учатся ли там дети Мишиных знакомых. Понимаете, он не желает, чтобы девочки узнали, чем была больна их мать.

– Но, насколько мне известно, все знакомые думали, что Ксения Константиновна живет в Испании? – удивленно переспросил Генрих Петрович.

Марина знала, что всем была рассказана эта легенда. Она помнила, как это ее потрясло, – ведь распространив такую ложь, Банницкий обрек себя на одиночную борьбу с безумием жены. Ни сочувствия, ни помощи, ни простого понимания, как ему тяжело, – ничего, он не мог ожидать в такой ситуации. К тому же его жизнь еще больше усложнялась тем, что приходилось хранить тайну.

– А он всего боится, с тех пор как это случилось! Пять лет играл в шпионов, теперь остановиться не может! – отмахнулась Надежда, взглянув на брата, который, уткнувшись в газету, потянулся за очередным сухариком, несмотря на то что горничная убрала корзинку у него из-под носа. Безрезультатно пошарив по скатерти, банкир выглянул из-за газеты, удивленно посмотрел на то место, где только что стояли сухарики, и, смирившись с их потерей, снова углубился в чтение.

– Вот он такой, – сестра говорила насмешливо, но где-то глубоко за насмешкой пряталась любовь. – Он сам себя обслужить не может, где ему уследить за такими двумя оторвами! Милая, да скоро вы закончите?!

Польщенная горничная, которую за последние пять минут назвали и милой, и драгоценной, торопливо переставила что-то на столе и объявила, что чай готов. Все уселись, и Надежда немедленно пододвинула брату сухарики:

– Ешь и убери газету! Еще и тебя мне воспитывать?

Банницкий извинился, сложил газету и протянул ее горничной. Девица недоуменно ее повертела, громко хмыкнула и удалилась, картинно виляя бедрами, обтянутыми короткой черной юбкой. Надежда сощурившись, оценила ее походку и, как только за ней закрылась дверь, заявила, что завтра же уволит эту девку.

– Где ты ее взял, Миша? На обочине шоссе?

Банницкий даже не понял, о чем спрашивает сестра, и посмотрел на нее с таким искренним недоумением, что все невольно заулыбались. Не удержалась даже Марина, которая весь вечер чувствовала себя не в своей тарелке.

– Ладно, бог с ней. Мы говорили о детях. – Надежда заботливо намазала тост джемом и передала его брату. – Генрих Петрович обещает поискать для них пансион. Где бы ты хотел – в Москве или за городом?

– Даже не знаю, – растерялся банкир. – А где лучше?

– Детям всегда лучше за городом, – внушительно произнес психиатр и продолжал, поддержанный благодарным взглядом Надежды. – Свежий воздух, общение с природой, больше возможностей заниматься спортом. В Москву они выезжают на экскурсии, в музеи, театры. Этого вполне достаточно. Можно подобрать отличный вариант для девочек в ближнем Подмосковье. Вы сможете навещать их, когда захотите, и не беспокоиться, чем они заняты. С ними будут работать профессионалы. Если захотите, я тоже могу их патронировать…

– Наверное, им это не помешает. – Банницкий встретился взглядом с Мариной. С того момента, как он наорал на детей, они еще не перемолвились ни словом. – А ты как считаешь?

– Ты отец, ты и думай, – коротко и не слишком ласково ответила она. Ее глаза сощурились, золотые искры в них погасли. Это всегда было у нее признаком плохого настроения. Банницкий прекрасно это знал, но сделал вид, что ничего не заметил.

– Я тебя спрашиваю, потому что тебе тоже придется решать такие вопросы, – он отставил в сторону пустую чашку и оглядел собравшихся за столом. – Надя, хочу сообщить тебе новость семейного плана. Нет, Генрих Петрович, останьтесь, – остановил Банницкий психиатра, сделавшего вид, что он собирается встать из-за стола. – Вы тут не чужой. Мы с Мариной уже три года вместе. Я бы давно предложил ей узаконить наши отношения, но по известным причинам не мог… Мне казалось, что это может ухудшить состояние Ксении.

Психиатр медленно склонил голову, словно преклоняясь перед таким самопожертвованием. Надежда нервно закурила и впилась взглядом в брата, жадно ожидая решающих слов. И Банницкий их произнес, не сводя глаз с Марины.

– Теперь я хочу сделать то, о чем давно мечтал. Я прошу тебя стать моей женой.

Наступила тишина. Марина смотрела в свою чашку, к которой так и не прикоснулась. Было слышно, как под окнами – по случаю теплой погоды они были открыты – шелестит на легком ветру разросшаяся сирень. Женщина пыталась заставить себя сказать хоть что-нибудь, но не могла разомкнуть губ. «Скажи, что должна подумать. Поблагодари за честь. Отвечай, он ждет, а его сестра сейчас начнет искрить от напряжения». Марина никогда не думала, что эта минута будет обставлена именно так – в присутствии чужих людей, после более чем странных сцен опьянения, ссоры с детьми… Собственно говоря, она не думала, что эта минута вообще наступит.

– Я тебе удивляюсь, Миша! – Неожиданно нарушила тишину Надежда. Она взволнованно ткнула в сторону брата дымящейся сигаретой: – Кто же ТАК делает предложение? Как, по-твоему, она должна ответить в подобной обстановке? Знаешь, я бы на ее месте отказала, вот назло отказала бы, чтобы научить тебя манерам!

– Надя, у меня нет времени и сил устраивать романтическое свидание! – раздраженно ответил Банницкий. Вид у него был обескураженный – при всем его уме он не умел проигрывать, считая, что нормой для него являются победы. Это качество помогало ему в бизнесе, но очень осложняло личную жизнь. Марина считала, что он и безумие жены скрывал от всех потому, что был не в силах публично признать крах своего брака.

– Знаешь, Миша, – с трудом подбирая слова, начала она. – Я сейчас просто не готова ответить. Не сегодня.

– Вот! – с горьким торжеством воскликнула Надежда. – И любая женщина, у которой есть хоть капля достоинства, ответила бы так же, если не хуже!

– Постой, – Банницкий обращался только к Марине, игнорируя сестру. Он умел видеть цель, не обращая внимания на мелочи. – Как это – не готова? Разве мы это уже не обсудили?

Женщина удивленно подняла на него глаза:

– Когда? Что-то не помню.

– Боже мой, – пробормотал Банницкий, внезапно начиная улыбаться. – Какой же я дурень! Представляешь, у меня было полное ощущение того, что мы как-то говорили о нашем будущем! Наверное, я просто вообразил себе этот разговор…

– Ну конечно, – опять вмешалась сестра. – Ты опять выдаешь желаемое за действительное. То же самое было с Ксенией – ты видел в ней то, что хотел. И чего добился? Если бы она не сошла с ума, то устроила бы тебе сладкую жизнь! Просто не успела – сперва дети были маленькие, потом… Тебе, можно сказать, повезло!

Внезапно Надежда осеклась, повернулась на стуле так резко, что он скрипнул под тяжестью ее веса, и взглянула на открытое окно, расположенное прямо у нее за спиной. Марина перевела взгляд туда же, но не увидела ничего, могущего приковать внимание, кроме куста сирени, освещенного вечерним солнцем.

– Это ведь первый этаж? – пробормотала Надежда и, торопливо выбираясь из-за стола, толкнула его так, что вся посуда задребезжала. – Ч-черт! Я еще не привыкла к этому дому!

Высунувшись в окно по пояс, она некоторое время прислушивалась, затем повернулась с расстроенным лицом:

– Не уверена, но мне показалось, что под окном кто-то шевелился. Если это дети…

– Это кошки, – успокоил ее Банницкий. – Их тут с десяток, не меньше. Впрочем, наверное, уже больше, они ведь плодятся. Я уговаривал Ксению их стерилизовать, но она была против.

– Кошки, да еще уличные – это инфекция, – заявила слегка успокоенная Надежда, возвращаясь за стол. – Надо избавиться от них. Я понимаю – иметь одну кошечку, чисто домашнюю, но такое дикое стадо… Я знаю отличный способ вывести их всех разом. Два-три дня не кормить, потом выставить на крыльцо тазик сырого фарша, в него вмешать крысиный яд и… Миша, как ты на это смотришь?

Тот сделал равнодушный жест. Генрих Петрович, устремив на Надежду самый свой гипнотический и неотразимый взгляд, заявил, что полностью ее поддерживает.

– Нельзя допустить, чтобы животные бесконтрольно размножались. И вы совершенно правы, Надежда Юрьевна, насчет кошек. Столько болезней, как они, ни одно домашнее животное больше не переносит. Так что, если в доме дети…

– Но ведь детей отправят в пансион? – неожиданно для самой себя вмешалась Марина. – Адом ты собирался продать, не так ли, Миша? Так какая разница, останутся кошки или нет?

– Продать дом? – протянула Надежда. – Впервые слышу! Миша, это правда?

– Есть такая мысль, – проворчал тот, и Марина поняла, что обнародовала его план преждевременно. Ему явно не хотелось делиться им с сестрой. – На обломках новую жизнь не начинают.

– Мысль отличная, но кто позарится на эти твои обломки? – усомнилась сестра. – Сколько ты сюда вложил? Я еще тогда говорила, что это уродство себя не окупит! И место не обжитое, инфраструктуры никакой, за всякой мелочью надо ехать… И вообще, где ты тогда будешь жить? В Москве? Кажется, у тебя там холостяцкая квартира? Посмотрела бы я на это логово! Что же ты молчишь?

– Нумерую твои вопросы, – бесстрастно ответил брат. – Их слишком много. Сперва я хотел бы, чтобы мне что-нибудь ответила Марина, а потом решу все остальное. А ты пока найди пансион для детей…

«И крысиный яд для кошек, – закончила про себя Марина. – Короче, полная зачистка перед…» Она не успела додумать мысль – в раскрытое окно влетел большой камень и с грохотом обрушился на середину стола, вдребезги расколотив фарфоровый кувшин со сливками и заварочный чайник. Из опрокинутых при сотрясении вазочек посыпались сухарики, потекло варенье, Надежда, вскрикнув, вскочила из-за стола, уворачиваясь от полившейся заварки. В это время в окно влетел другой камень, точнее – половинка кирпича. Он приземлился в непосредственной близости от женщины, уничтожив ее чайный прибор. Теперь вскочили все.

– Мерзавки! – сдавленно проговорила разом побагровевшая Надежда. – Они метили в меня!

Отстранив ее, Банницкий высунулся в окно и тут же обернулся:

– Их надо немедленно поймать! Они все слышали! Про пансион, и главное, про мать…

Не дожидаясь продолжения, Марина первой бросилась вон из столовой. Она вспомнила, как девочки обсуждали свой безумный план побега. Казалось, ей удалось их отговорить, хоть на время, но что теперь могло остановить сестер? «Дети ехали домой, к матери, а попали на могилу и в очередную школу-тюрьму!»

Выбежав из дома, она огляделась. Уже вечерело, но в парке было еще светло – редко растущие сосны щедро пропускали лучи предзакатного солнца. Девочек не было видно, да и бесполезно было рассчитывать, что они так просто позволят себя поймать. «У них есть деньги, есть лидер – Алина, есть страшная обида на отца… Господи, что они могут натворить! В такой глуши, одни, не зная ни местности, ни местных нравов… Две красивые маленькие девочки, сбежавшие из дома… Они сядут в любую машину, которая остановится рядом!»

Марина бросилась к воротам – тщетно. Охранник, полный молодой парень в камуфляже, никого не видел. Ему только что позвонил Банницкий, также предупреждая, что дети сбежали.

– Запру вот ворота и пойду их искать на территории. – Он зачем-то продемонстрировал женщине пистолет в кобуре. – Хотите, поищем вместе?

Она только отмахнулась и побежала вдоль ограды, то и дело оступаясь на непривычно мягкой лесной земле, усыпанной толстым слоем прошлогодних листьев и иголками. Марина осматривала железные прутья, ища какой-нибудь изъян, позволивший бы девочкам сбежать… Но вскоре ей стало ясно, что за состоянием ограды следили на совесть. Двухметровые чугунные прутья, заостренные кверху, скрепленные лишь внизу и вверху, так что некуда было поставить ногу, чтобы перелезть, все до единого были целы. Добежав до угла участка, женщина остановилась, чтобы отдышаться, и уже медленнее двинулась вдоль другой стороны ограды. Справа Марина видела дом. Сквозь сосны было заметно движение возле террасы, до нее доносились на удивление ясные, близкие голоса. Здесь, среди леса, их не искажали посторонние шумы. Люди говорили как будто совсем рядом.

– Участок большой, но спрятаться негде! – убеждал Генрих Петрович. Его бархатный низкий голос по-прежнему звучал ровно, как будто ничего не случилось. – Убежать тоже невозможно, ограда надежная. Они вернутся, Надежда Юрьевна, это вопрос времени.

– Вы не знаете этих детей! – В голосе женщины слышалась настоящая паника. – Я не представляю, что они теперь натворят… Они обе такие неуравновешенные, все в мать… Господи, когда она сошла с ума, я совсем не удивилась! Когда Миша меня с ней познакомил, у меня сразу мелькнула мысль о чем-то подобном! Вы помните ее глаза? У нее были совершенно ненормальные глаза!

– Заткнись! – Это выкрикнул Банницкий. Марина даже вздрогнула – столько ярости было в его голосе. – И прикуси свой проклятый язык! Это из-за тебя они удрали! Я же предупреждал – ни слова о том, что случилось с их матерью!

– Сам заткнись! – сорвалась сестра. В этот миг их голоса стали на удивление похожи. – С тех пор как я тут, ты только и делаешь, что оскорбляешь меня! Уж ни слова не скажи о твоей драгоценной женушке! Что это за святая такая выискалась, хотелось бы знать?!

– Успокойтесь, – попытался вмешаться Генрих Петрович, но женщина не сдалась:

– В гробу я, кажется, успокоюсь! Ноги моей тут больше не будет! Все, родимый, – лови этих паршивок сам, воспитывай сам, и камни они пусть кидают в тебя! А я уезжаю! Мне моя жизнь еще дорога!

– И катись! – напутствовал ее брат. – Такую хамку я могу найти и за меньшие деньги!

Раздался пронзительный короткий визг, будто женщина обо что-то укололась. Затем отчетливый сухой хлопок – казалось, лопнул воздушный шарик. А затем ее неестественно спокойный голос:

– Это тебе на память, скотина. А теперь отдай мои пять тысяч.

Наступило молчание. Марина, сильно заинтересованная происходящим, на минуту забыла о детях. Больше всего ее поразило то, что девочки, сознательно или случайно, все-таки добились отъезда тетки. Разумеется, они не могли предсказать эту стычку между братом и сестрой, но одно просчитали безупречно – меру терпения обоих. Марина даже прониклась к ним уважением.

Она подошла поближе, все еще оставаясь незамеченной. У крыльца стояли мужчины. Банницкий возбужденно жестикулировал, но говорил негромко, так что слов она разобрать не смогла. Психиатр скорбно кивал в ответ, его золотые очки кроваво отражали заходящее солнце. Спустя минуту на крыльце появилась Надежда. Она была в плаще, криво наброшенном на одно плечо, на сгибе руки висела объемистая сумка из синей шотландки, явно дорожная. За нею следовала жизнерадостная горничная, умудрявшаяся вилять бедрами, даже катя два огромных чемодана.

– Так где мои деньги? – поинтересовалась Надежда. – Или ты отменил свое обещание?

– Получишь завтра, в банке, – ответил Банницкий, повернувшись к сестре спиной. – Я таких денег наличными при себе не держу.

– А я и забыла, что прошло то время, когда ты носил с собой килограмм баксов в пластиковом кулечке! – язвительно заметила Надежда. – Ну что ж, ты обещал при свидетеле. Надеюсь, завтра вспомнишь мое лицо?

Ответом ей было молчание. Даже Генрих Петрович, чувствовавший себя уверенно в любой ситуации, не решился вмешаться. Слишком выразительно молчал банкир. Женщина громко откашлялась, натянула рукава плаща, взглянула на часы. Марина наблюдала за ней, стоя метрах в пятнадцати, и готова была поклясться – Надежда утратила контроль над ситуацией, и сейчас происходит вовсе не то, чего бы ей хотелось. Ссора с богатым братом явно не входила в ее планы. Марина вспомнила то немногое, что знала о ней. Пятьдесят лет. Одинока. Была замужем, но муж умер лет пятнадцать назад. Детей у них не было. Кажется, вспоминала Марина, по образованию сестра Банницкого была экономистом, но ни дня в своей жизни не работала. Сперва ее содержал муж, потом брат. Банницкий как-то оговорился, что сестрица наверняка успела скопить кругленькое состояние за те годы, пока патронировала детей в Англии. Деньги он посылал ей щедро и, конечно, не требовал отчета. Он знал, что если сестра что-то и берет себе, то большую часть все равно получают дети. Он не любил ее, но доверял ей, не считал ее совершенной нянькой, но был рад, что сестра взяла на себя заботу о детях. И вот сейчас он стоял спиной к Надежде и ждал, когда за ней приедет машина. Та тоже ждала – но явно не машины, а извинений, примирения, какого-то жеста со стороны брата.

К крыльцу подъехал черный «Ниссан», новый шофер помог горничной погрузить чемоданы. Надежда явно занервничала. Мгновение она колебалась, потом не выдержала и тронула брата за плечо:

– Я уезжаю!

– В добрый путь, – сухо ответил тот.

– Я понятия не имею, где устроюсь. Моя квартира сдана…

Женщина говорила все неуверенней, и часто оглядывалась на психиатра, словно ища у него поддержки. Но тот был целиком поглощен раскуриванием только что набитой трубки.

– Я попробую устроиться в каком – нибудь прил ич – ном отеле… – Голос Надежды звучал почти жалко. Тем разительней был контраст с холодным ответом брата.

– И пробовать не стоит – сразу устроишься. Рекомендовать ничего не могу, не знаю твоих вкусов. Увидимся завтра!

Сказать больше было нечего. Надежда, бросив последний взгляд на неприступную спину Банницкого, молча уселась в машину. Шофер захлопнул дверцу, сел за руль, и черный «Ниссан» пополз по дорожке к воротам. Генрих Петрович раскурил наконец трубку и с видимым облегчением выпустил густой клуб дыма.

– А где же у нас Марина Александровна? – спросил он таким ровным тоном, словно и не был свидетелем только что разыгравшейся тяжелой и некрасивой сцены. Марина вздрогнула и постаралась надежнее укрыться в тени сосен. На женщине был черный деловой костюм, и она вполне могла сойти за вечернюю густую тень, которых все больше становилось в парке.

– Она ведь первая выбежала, – хмуро ответил Банницкий, видимо, все еще под впечатлением ссоры с сестрой. – Детей ищет.

– Михаил Юрьевич, ведь ее уже долго нет! – обеспокоено настаивал психиатр. – А если она побежала к обрыву, не заметила, оступилась? Там ведь не огорожено!

– Да еще не так темно. – Банкир наконец опомнился, и в его голосе зазвучала тревога. – Вот дети… Ограда в порядке, так они могли попробовать съехать с обрыва… Черт!

И не говоря ни слова, бросился за угол дома. За ним поспешил и Генрих Петрович, переходя с бега на быстрый шаг и даже в таком положении пытаясь сохранять достоинство. Марина, напуганная разговором об обрыве, бросилась было в ту же сторону, но вдруг отшатнулась и вскрикнула – из-за багровых кустов пышно разросшегося боярышника выскочила девочка.

Марина с перепугу не разобрала, кто перед ней, но тут же по решительному виду беглянки опознала Алину.

– Как думаете, эта сволочь уехала навсегда? – спросила та.

– А ты как думаешь? – оправившись от испуга, сердито ответила женщина. – Кажется, все слышала не хуже меня!

– Уля, выходи, – приказала Алина, и из-за кустов показалась голова ее сестры. – У нас получилось.

– Кто спорит, получилось! – саркастически согласилась Марина. – Особенно ловко вы разнесли стол!

– А что нам было делать? – резонно возразила девочка. – Сами слышали – нас опять в пансион, дом продать, кошек отравить… Что она говорила про маму?

Марине стало очень жарко. Она порадовалась, что природа наградила ее смуглой кожей и лишила способности краснеть, иначе проницательная девчонка немедленно поймала бы ее на вранье.

– Она не любила вашу маму, как мне кажется, – ответила женщина как можно хладнокровнее. – Нечего ее слушать.

– Она сказала, что мама сошла с ума! – настойчиво вмешалась Ульяна. – Почему? Что она такого сделала?

– Ну, если сложить, сколько раз меня называли сумасшедшей, получится целая история болезни! – нашлась Марина.

Как ни странно, эта простая отговорка совершенно успокоила озадаченных девочек. Она снова переключились на отъезд ненавистной тетки и теперь искренне развеселились. Гроза миновала, враг отступил, и маленькие интриганки снова стали похожи на обыкновенных детей. У Марины отлегло от сердца. Видимо, девочки не слышали разговора взрослых от начала до конца, иначе поняли бы, что с их матерью действительно что-то случилось.

– Я думаю, самое время вернуться в дом и попросить прощения у вашего папы, – сказала она, когда веселый обмен мнениями стал затихать. – Его-то наказывать не за что!

– Мы сами решим. – Алина сразу переменила тон, только что искрившиеся синие глаза померкли и стали холодно-настороженными. – Давайте сразу договоримся – вы к нам не лезете и жить не учите! А то получится еще одна тетя Надя, а вы сами видели, как мы ее отсюда выставили!

Отповедь была исчерпывающей. Марина только пожала плечами и пошла к дому. «Какое мне дело до этих детей? Они мне даже не падчерицы. А если бы я все же стала им мачехой?» Женщина вздрогнула, представив, что живет в доме, где пять лет содержали ее сумасшедшую предшественницу, сидит вечерами у камина в охотничьей гостиной, в обществе оленя, кабаньей головы и медвежьей шкуры, пытается воспитывать этих детей, больше похожих на два кактуса… К тому времени, когда в разгромленную столовую вернулись мужчины, она уже знала ответ на вопрос, который так волновал Банницкого.

– Где ты была? – бросился он к ней с порога. – Происходит черт-те что! Ни девчонок, ни тебя…

– Не беспокойся, я их видела. – Она отыскала на столе уцелевшую чашку и налила в нее остывшего чаю. – И даже пыталась уговорить вернуться. Разумеется, напрасно.

– Что они слышали? – Банкир устало опустился в кресло, растер пальцами виски. – Ужасный день, голова трещит… Сегодня я начал сомневаться, что стоило их выписывать из Англии.

Генрих Петрович, вошедший вслед за ним, отчего-то посмотрел на Марину с укоризной, как будто она была виновата в том, что ему не дали спокойно выкурить трубку, вынул спички и заново занялся сложным процессом раскуривания. Женщина решилась:

– Знаешь, Миша, раз уж ты мне сделал предложение при свидетелях, при свидетелях я и отвечу. – Она нервно засмеялась, стараясь скрыть свой страх перед словами, которые собиралась произнести. – Я не могу выйти за тебя замуж. Наверное, я с самого начала хотела быть только твоей любовницей. Жена из меня не получится.

Генрих Петрович оторвался от трубки и уставился на Марину так, будто заметил у нее на лице неприличную татуировку. Банницкий поднял голову и, прищурившись, посмотрел на любовницу. Его лицо было искажено – то ли гримасой боли, то ли недоумения.

– Если хочешь, – продолжала она, пряча взгляд, – у нас все будет по-прежнему. Только не надо ничего менять!

– Сегодня очень трудный день. – Банницкий встал и, подойдя к столу, налил себе воды. – И я ничего не хочу обсуждать.

– Но я уже все решила!

– Ты можешь оказать мне услугу? – Выпив несколько глотков, мужчина вылил остатки воды на полотняную салфетку и промокнул ею лоб. – Останься сегодня ночевать. В отдельной комнате, если хочешь. Можем даже больше не видеться. Просто останься!

– Хорошо. – Женщина взглянула на часы. – Только рано утром надо вызвать такси, я не хочу опоздать на работу.

– Тебя отвезут. Генрих Петрович, сегодня у нас дом опять без хозяйки. Прямо напасть какая-та! Проводите Марину наверх, в комнату с аквариумом. Кажется, там есть все необходимое. А я больше не могу, ложусь спать. Девчонки сами найдут, где входная дверь. Может, они уже у себя.

Генрих Петрович как-то особенно внимательно посмотрел на него, однако от реплики воздержался. Он с подчеркнутой любезностью пропустил Марину вперед в дверях столовой и повел вверх по винтовой лестнице. Женщина поднималась, оглядывая голые неуютные стены, и все больше убеждалась, что это точно не тот дом, где ей хотелось бы жить.

Однако мансарда, куда привел ее психиатр, оказалась неожиданно уютной и имела вполне обжитой вид. Персиковые стены были ярко освещены закатным солнцем, и Марина невольно остановилась у одного из окон, любуясь открывшимся видом. Что ей здесь нравилось – так это парк. К участку почти не прикасались руки ландшафтного дизайнера, и на нем рос такой же дикий лес, как и за оградой. Лишь кое-где, возле самого дома, были посажены цветущие кустарники и деревья, разбито несколько газонов, но это было, как видно, сделано давно и случайно и казалось здесь чем-то временным. Главным остался лес, за которым сейчас исчезало маленькое алое солнце.

Она опомнилась и пошла вслед за Генрихом Петровичем, который терпеливо ждал ее на пороге открытой двери. Теперь они оказались в еще более уютной комнате, которая понравилась Марине с первого взгляда. У нее даже поднялось настроение, когда она оценила обстановку, а наличие громадного аквариума ее восхитило. Она сразу бросилась к рыбам:

– Какая прелесть! Сколько их тут?! Ой, какая огромная эта синяя… Прямо жутко – как смотрит! А эта, вы поглядите – вместо рта какая-то присоска, ползает и губой мусор собирает! Ой-ой, какой крендель, вон тот, лобастый, оранжевый! Это Миша увлекается?! Я не знала!

– Это было увлечение Ксении, – ответил Генрих Петрович, и женщина сразу поостыла. Обернувшись и оглядев комнату, она убедилась, что здесь все носит несомненную печать женского присутствия. Очень явную печать, как будто здесь несколько лет прожила…

– Это ЕЕ комната? – с суеверным страхом прошептала она.

– Да, но Ксения Константиновна погибла не здесь, – успокоил ее психиатр. – Ее сюда даже не привозили после смерти.

– Она… Могла отсюда выходить?

Теперь эта уютная зеленая комната нагоняла на женщину страх и тоску. Ей казалось, что она вот-вот услышит за дверью шаги и войдет законная хозяйка – высокая женственная блондинка с удивительными синими глазами. Именно такой как-то описал жену Банницкий – Марина сама попросила. Она охотнее взглянула бы на ее фотографию, но любовник отговорился тем, что не имеет привычки носить с собой чьи-либо снимки. Марина тогда решила, что он просто не желает подвергать жену критике любовницы, и, несмотря на досаду, зауважала его еще больше.

– Конечно, она выходила, – Генрих Петрович даже заулыбался – так его позабавил ее испуг. – Гуляла по парку, занималась немного спортом, здесь есть теннисный корт. Инструктора мы взять не могли, с нею ведь в любой момент мог начаться припадок, так что ее партнерами были мы все по очереди. Здесь есть бассейн, солярий, маленький салон красоты – ничуть не хуже настоящего, уверяю вас! Она жила не в тюрьме, если вы об этом хотите спросить. Просто не было внешних контактов, и она не выходила за ворота. Уверяю вас, очень многие хозяйки загородных больших домов живут почти такой же замкнутой жизнью. Мне ли не знать! Со временем им становится нужна моя помощь. Это настоящие дикарки – современные дикарки с большими деньгами и проблемами.

– И все, кто был на похоронах, думают, что она пять лет прожила в Испании? – Марина подошла к туалетному столику, заметила наполовину выдвинутый ящичек. В нем блеснули драгоценности. Отчего-то испугавшись, она торопливо задвинула ящик. – Эта ложь так и останется?

– А кому она мешает? – резонно поинтересовался психиатр. – И потом слишком многое придется объяснять… Прежде всего, это может повредить самому Михаилу Юрьевичу. Дело в том, милая Марина, что те, кто постоянно контактируют с психически ненормальными людьми, сами со временем начинают вести себя… Странно, скажем так.

– Безумие заразительно?

– Скорее, заразен поведенческий тип психически ненормального человека, – успокоил ее Генрих Петрович. – Он ярче, интересней типа поведения нормального человека, а то, что ярко, неизбежно хочется примерить. А человек вообще склонен к копированию больше прочих видов животных.

Марина не ответила. Она вспомнила лицо любовника, когда он, пьяный, набросился на нее с издевками в охотничьей гостиной, его истерику, то, как он сорвался на детей… И ей снова стало не по себе. «Безумие заразительно или только безумное поведение – чем-то он все равно заразился! Может, и я заражусь, если проведу ночь в этой комнате!»

– Извините, но я не смогу тут спать, – решительно заявила она, повернувшись к Генриху Петровичу. И замерла – комната была пуста. Пока она раздумывала, психиатр бесшумно удалился, видимо, сочтя свою миссию выполненной.

«Ну вот, доигралась. – Женщина устало опустилась на застланную постель и тут же вскочила, вспомнив, что здесь еще неделю назад спала Ксения. – Вызвать такси и уехать потихоньку? Некрасиво. Похоже на побег. И вообще, мне здесь никто ничего плохого не сделал. На одну ночь я могу здесь остаться, только не надо думать о глупостях. Нужно представить, что это – отличный гостиничный номер, а сам дом – гостиница, с парком, бассейном, салоном красоты и солярием». Она уговаривала себя, но отрешиться от образа светловолосой изящной женщины, обитавшей в этой комнате, никак не могла. Наконец, чтобы отрезать себе путь к отступлению, Марина принялась раздеваться. Одеться снова у нее просто не было бы сил. Она стянула облегающий черный пиджак, расстегнула юбку, избавилась от легкой белой блузки и осталась в одном белье. Колготки были порваны во время беготни по участку. Сняв их, Марина швырнула черный лайкровый комок куда-то в угол, по привычке – дома она всегда разбрасывала вещи. Вспомнив, что она не дома, женщина отчего-то смутилась, отыскала колготки и отнесла их в ванную комнату, примыкавшую к спальному алькову. Там она попробовала все краны, восхитилась золотистой мраморной отделкой стен, открыла воду и стала набирать ванну. Вода бежала мощной струей, и ванна разом набралась чуть не на треть. Марина вернулась в комнату, начала расстегивать бюстгальтер, остановившись перед зеркальными дверцами большого стенного шкафа, и вдруг замерла. Через наполовину прикрытую дверь ванной по-прежнему слышался шум воды, но, обладая острым слухом, женщина различила сквозь него еще какой-то звук. И доносился он не из ванной. Он шел из…

«Это что-то в шкафу, – покрываясь гусиной кожей, поняла она. – Я точно слышала. Там…»

Она осторожно отступила от шкафа, едва не споткнулась, задев бедром угол старинного бюро розового дерева, но даже не вскрикнула, от страха почти не почувствовав боли. В следующий миг сердце упало у нее в желудок, да там и осталось – Марина совершенно отчетливо услышала, как в шкафу кто-то тихо всхлипнул.

В минуты наибольшего испуга она порой начинала действовать с неожиданной решимостью – сказывалась казачья кровь. Подбежав к шкафу, она мощным рывком сдвинула дверцу в сторону, чтобы не дать тому, что плакало там, времени скрыться. Марина просто должна была это увидеть, иначе в самом деле рисковала сойти с ума.

– О господи, – проговорила уже в следующий миг женщина, чувствуя себя совершенно разбитой и опустошенной. – Что за день такой сегодня… Нелепый…

На дне шкафа, наполовину скрытые висящими платьями матери, обнявшись, навзрыд плакали две светловолосые девочки.

Глава 9

Эту ночь в доме банкира не спал никто. Бойкая горничная, озадаченная происходящим, шаталась по комнатам в халате, накинутом поверх прозрачной ночной рубашки, приглядывалась, прислушивалась и всем попадалась под ноги. Наконец Марина, взбешенная этим явным соглядатайством, услала ее на кухню варить кофе. Это был наилучший способ избавиться от навязчивой девицы – горничная так больше и не появилась.

Часам к двум пополуночи Марине удалось убедить детей принять успокоительные таблетки, выданные Генрихом Петровичем. Девочки настолько изнемогли от слез и устали от свалившихся на них новостей, что покорно проглотили лекарство. Вскоре глаза у них начали слипаться, и женщина по очереди уложила детей на ту самую постель, на которой неделю назад спала их мать. Алину сморило первой, Ульяна же, как ни странно, дольше не поддавалась действию снотворного. Лежа рядом с уже уснувшей сестрой, она вдруг широко открыла глаза и посмотрела на Марину совсем не сонным взглядом. Та снова склонилась над постелью:

– Хочешь чего-нибудь?

– Почему он нам врал?

– Понимаешь… – Женщина провела рукой по горячей детской щеке. Девочка не увернулась от ласки и продолжала смотреть на нее с напряженным ожиданием. – Папа не хотел, чтобы о вашей маме думали как о сумасшедшей. Люди начали бы сплетничать, и даже если бы она поправилась, никогда бы в это не поверили.

– Я не о том! – отмахнулась девочка. – Почему он врал НАМ?

– Милая, его надо простить. – Марина поправила одеяло, укрыв девочку до подбородка. – Он не хотел, чтобы вы это знали. Только представь – у вас была бы совсем другая жизнь, если бы вы все время думали о маме как о сумасшедшей!

– Мы бы могли с ней видеться, если бы знали! – упрямо возразила Ульяна. – А то он врал, будто мама так больна, что к ней в больницу не пускают. Так лучше, по-вашему? Мы что – не думали о ней как о больной?

Марина не нашлась с ответом и, когда девочка закрыла наконец глаза, отошла от кровати с чувством облегчения. Выходя из комнаты, она оставила дверь открытой. Эти дети, даже спящие, не внушали ей доверия. В соседней комнате, где прежде жила компаньонка Ксении, ждал Банницкий.

– Уснули? – встретил ее вопросом банкир. Он сидел в большом кожаном кресле небесно-голубого цвета, как в пышном облаке, и явно чувствовал себя неуютно. Рядом на столике ожидали своего часа стакан воды и успокоительные таблетки – Генрих Петрович перед сном оделил всех.

– Выглядят как спящие. – Марина навзничь упала на широкую кровать и раскинула руки в стороны. – Знаешь, а лучше это, чем бесконечная ложь. У тебя очень умные дети. Они все поняли.

– Еще бы не поняли, если мы с Генрихом шесть часов ползали перед ними на коленях! – буркнул Банницкий и, проглотив таблетки, жадно осушил стакан. – Я чувствовал себя куском дерьма, когда они меня допрашивали! Им на Лубянке работать, а не в пансионах учиться!

– Дети просто хотели знать правду. – Марина закрыла глаза – веки невыносимо горели. – А плакали больше от потрясения, что ты им врал, а не оттого, что их мать была психически больна. Только почему ты им не говоришь всей правды?

– И ты туда же! – пробормотал Банницкий. Его начинало клонить в сон. – Я же перед ними наизнанку вывернулся!

– Почему ты им не говоришь, как это с ней случилось? Мне, между прочим, тоже не рассказывал. – Марина с трудом села и посмотрела на любовника. Она видела его со спины, но даже затылок выражал страшную усталость.

– Как нормальный человек вдруг ни с того, ни с сего сходит с ума? Разве такое возможно?

– Ты не поверишь, но я сам не знаю, что с ней случилось, – поразил ее Банницкий. Его язык начинал заметно заплетаться. – Это произошло пять лет назад, стояла такая же осень, как сейчас, – теплая, тихая. Сентябрь только начался…

…Его рассказ был лаконичен, прост и в то же время настолько невероятен, что женщина забыла об усталости. Ровно пять лет назад – банкир даже вспомнил, что это было первое воскресенье сентября, – он повел пятилетних дочек в цирк, как давно обещал. Ксения осталась дома одна. Семья недавно переехала в большую, только что отремонтированную и обставленную квартиру в переулке возле Патриарших прудов. Банницкий помнил тот день в мельчайших деталях. Дети раскапризничались, потому что мама с ними не пошла, а Ксения, смеясь, успокаивала их. Она решила остаться дома, чтобы в тишине и покое обустроить наконец зимний садик в эркере. Это была единственная недооформленная зона в доме, и женщина ни за что не доверила бы ее постороннему дизайнеру-флористу. Она проводила своих домашних, помахала им на прощанье, заперла дверь изнутри.

– В одной руке у нее была маленькая красная лейка, – как во сне проговорил Банницкий. – А в гостиной, возле эркера, стояло штук пятнадцать цветочных горшков. Разных, больших и маленьких. Она постоянно возилась с цветами. С цветами и с кошками.

Отец и дети Банницкие вернулись позже, чем рассчитывали. Банкир не так часто баловал детей вниманием и поэтому решил полностью подарить им свободный день. После представления в цирке они погуляли по бульварам, зашли в кафе, поели мороженого. Домой отправились часам к восьми вечера, когда девочки уже начали клевать носами. И первое, что увидел банкир, выйдя с детьми из лифта, была открытая дверь их квартиры.

– Меня будто кипятком обварило! – вспоминал он. – Я всегда боялся за семью, пытался все предусмотреть… Дом охраняется, в подъезде консьержка, квартира на сигнализации, про замки даже не говорю… И вот – дверь настежь! Я мигом запихал детей обратно в лифт, отвез вниз, усадил в комнату консьержки, расспросил ее. Она уверяла, что незнакомых людей в подъезде не видела. Я поднялся один, вошел в квартиру… Дверь не взломана, с сигнализации снято, вроде все цело, но так тихо! Страшно как-то тихо. А потом я увидел ее. Она сидела в эркере, спрятавшись за вазоном с пальмой. Рядом выстроила целую батарею из горшков, и я сразу понял, для чего. Только я вошел – она схватила горшок и швырнула мне в голову. Потом еще один, еще… Горшки рвались, как бомбы, а я так обалдел, что даже увернуться не мог. Стоял и смотрел на нее в полном отупении. Пытался что-то сказать, но у нее были такие глаза! Совершенно пустые, как будто даже без зрачков! И чужие, невероятно чужие! Когда она перебила все горшки, то вдруг издала рев. Настоящий звериный рев! Забилась в угол и жутко дрожала, когда я подошел и стал ее поднимать. Ее скорчило у меня на руках, а глаза были такие… Будто я убивать ее пришел! Она меня не узнавала. Несла полный бред. Я вызвал «скорую», те приехали и уехали – не их пациент. Вызвал наркологическую «скорую» – ее сразу забрали. Вернули из больницы через пару дней, всю обколотую, тихую.

– Так она принимала наркотики? – Марина давно уже перебралась с постели на подлокотник кресла, в котором сидел Банницкий. Рассказ ее потряс. – Или пила тайком?

– Ксения была чиста, как новорожденный ребенок! – отрезал банкир. – Просто сошла сума. Припадок мог повториться в любой момент. Все остальное время она казалась нормальным человеком.

– Но отчего ты не сдал ее в больницу?

– Я бы никогда на это не пошел. – Он взял руку Марины и прижал к губам. Это был очень усталый, грустный поцелуй. – Не мог я представить ее в больнице. Моя жена в смирительной рубашке, в палате для буйных… Совсем одна, несчастная, запуганная… Ее кто угодно мог бы обидеть, унизить, ведь с ними ужасно обращаются, я слышал… Не мог я! Вызвал Надю, велел ей забрать детей к себе, потом, в самые короткие сроки, услал их на учебу в Англию. Мне хотелось, чтобы они были как можно дальше от этого кошмара. Нашел самого лучшего врача, какого смог. Генрих сказал, что Ксению надо постоянно наблюдать, а госпитализировать необязательно. Я хотел скрыть ее от всех, пока это не пройдет. Тогда я не сомневался, что это пройдет. Нельзя ведь сразу поверить, что твоя любимая жена уже никогда не будет прежней!

Марина кивнула. Теперь она начинала понимать то, что прежде казалось диким, и вместе с пониманием пришла боль. «Я и не подозревала, что он ее так любил! Он говорил о ней, как о чем-то неодушевленном, когда она была жива, а когда умерла – прошлое вернулось… Неблагодарное наследство мне досталось! Мертвую соперницу не победить уже потому, что она мертва».

– И тогда я вспомнил об этом особняке. – Банницкий откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза. Он все еще не выпускал руки своей притихшей подруги. – Мы устроили что-то вроде санатория. У Ксении было все, кроме свободы – ей нельзя было никому звонить, ни с кем общаться… Она и не хотела. Прежняя жизнь стала ей неинтересна. Только раз попросила нанять для нее компаньонку, мы нашли хорошую женщину, они тесно сдружились. Ксения полюбила ее, как сестру. Зато дети… К ним она стала относиться, как к чужим. Я ездил в Англию, привозил оттуда их рисунки, снимки, видеокассеты… Ее все это будто не касалось. Скажи – мог я сказать девчонкам ТАКУЮ правду об их любимой маме? Мог?

Вместо ответа Марина наклонилась и крепко поцеловала любовника. Отстранившись, женщина прошептала:

– Больше не будем об этом, хорошо? Идем спать, я тебя уложу. Нет, ляжем здесь! Тогда я услышу, если дети проснутся.

Она помогла Банницкому раздеться – тот с трудом мог пошевелить рукой. Уложила его, как ребенка, взбила подушку, подоткнула одеяло. Скользнув в постель с другой стороны, женщина прижалась к нему и затихла. Все, что сегодня пугало, отвращало и озадачивало ее в любовнике, стало понятным, простым и в конечном счете неважным. Марина думала о том, что он должен был пережить за эти пять лет, от чего своей ложью спасал детей, каково ему было бороться в одиночку, не рассчитывая в ком-то встретить сочувствие. Ведь со стороны его поведение выглядело бессмысленным, странным, а может, даже преступным. Теперь она понимала все.

– Миша, – прошептала женщина, тихо гладя его плечо, – я все думаю, что сказала тебе… О том, что не могу стать твоей женой. Я… Я сказала не подумав. Я ведь ничего не знала, Миш.

Банницкий молчал. Марина прижалась губами к его плечу и вздохнула:

– Если бы я могла быть уверенной, что буду хорошей женой… Такой, какую ты заслужил после всех этих страданий… Что хоть как-то буду полезна детям… И тебе со мной будет легче… Тогда я бы согласилась. Миша?

Она сделала паузу, прислушиваясь к его дыханию, и вдруг поняла, что Банницкий давно спит. Марина склонилась над ним и тихонько поцеловала. Никогда прежде она не испытывала к любовнику такой острой нежности, смешанной с жалостью. Она была так взволнована, что пришлось принять таблетку – Генрих Петрович не обделил и ее, – чтобы уснуть. Снотворное Марина принимала впервые в жизни.

* * *

На другой день поздно встали все, кроме Генриха Петровича. Он благополучно заснул без таблеток, и к тому времени, когда в столовую стали сбредаться еще слегка одурманенные домочадцы, давно успел позавтракать. Теперь психиатр курил, уютно устроившись с книгой в кресле-качалке.

– Половина одиннадцатого, – пробормотала Марина, усаживаясь за пустой стол, на котором все еще лежала вчерашняя, пострадавшая при погроме скатерть. – Когда я буду на работе?

– Тебе простительно, а вот когда там буду я? – Банницкий уселся напротив. Вид у него был сонный и вместе с тем чрезвычайно довольный. После пробуждения любовники успели кое о чем переговорить. – А где кофе?

– В час ночи я послала за ним твою новую горничную, – засмеялась Марина, постепенно просыпаясь. – Наверное, скоро будет готов.

– Безобразная девка, – проворчал Банницкий. – Теперь я понимаю, что свалял дурака, когда всех поувольнял. Здесь была просто золотая прислуга – одна Ольга, горничная, чего стоила! Семь лет служила! Но я же не знал, что все так быстро откроется! Боялся, что они проболтаются детям… Кстати, где они?

– Я к ним только что заглядывала. Начали умываться, а когда закончат – не знаю. – Марина посмотрела на Банницкого счастливым заговорщицким взглядом. – Я им ничего не сказала.

Генрих Петрович, уловив в ее словах некую недосказанность, перестал качаться и внимательно посмотрел на женщину поверх газеты. Любовники обменялись такими красноречивыми взглядами и улыбками, что опытный психиатр мигом разгадал их тайну.

– Михаил Юрьевич, я ждал, когда вы встанете, чтобы попрощаться. – Он сложил газету и выбрался из кресла. – У меня с двух часов начнется прием больных, только-только успею добраться.

– Как? – удивился Банницкий, видимо, воспринимавший психиатра, как деталь обстановки. – Куда это вы поедете? А если снова будете нужны?

– Не думаю! – Генрих Петрович любезно улыбнулся молодой женщине. – Марина Александровна отлично поладила с детьми, а вот меня они, увы, считают врагом из-за того, что я тоже участвовал в заговоре. И это к лучшему – тем меньше вины осталось на вас!

– А вдруг девочки опять впадут в истерику? – усомнилась Марина. – Или еще хуже, в депрессию?

– Я не вижу никаких признаков того, чтобы они нуждались во врачебной помощи. Дети… Они ярко переживают стресс, но обладают удивительной способностью забывать. Если буду нужен – звоните, приеду в любое время.

Его никто не удерживал. Как только Генрих Петрович вышел из столовой, Банницкий привстал, перегнулся через стол и поцеловал возлюбленную:

– Какой был паршивый день вчера, и какой чудесный сегодня! Сделай мне приятное – скажи, что останешься здесь и никуда не поедешь!

– Но мои вещи…

– Их привезут.

– А работа…

– Я тебя увольняю!

– Вот как? – Она не знала, огорчаться ей или радоваться – это утро было таким странным, хотя и в самом деле чудесным. – И я стану богатой домохозяйкой? И буду проводить все время в салонах красоты, фитнес-клубах и бутиках?

– Можешь проводить его как угодно, главное – останься со мной. – Банницкий обернулся и увидел осторожно входящую с подносом горничную. – Дорогая, что же это?! Вам позвонили насчет завтрака полчаса назад!

– Я тут ничего еще не знаю, – плаксиво начала та, но Марина ее остановила:

– И не узнаете! Поставьте поднос и считайте себя уволенной. Кошмар – я бы уже десять раз сварила кофе и пару яиц всмятку!

– Так и варили бы сами! – огрызнулась горничная, разом погасив холуйскую улыбку. – Я и не в таких домах служила, и ничего, все были довольны!

– Вот и видно, что в не в таких! – бросила Марина, все больше входя в роль хозяйки. – Свободны!

Горничная с грохотом швырнула поднос на стол и удалилась в такой ярости, что даже забыла о своей фирменной походке. Банницкий, с интересом наблюдавший сцену, похлопал в ладоши:

– Браво! Только когда ты найдешь другую?

– Немедленно этим займусь. – Марина подала ему чашку кофе, добавила сливок, попробовала – не горячо ли, и поморщилась: – Горечь какая! Знаешь, я побегу, сварю заново. Пять минут!

– Родная, у меня нет пяти минут, – Банницкий поднялся из-за стола и обнял женщину: – Опоздал страшно. Ничего, выпью на работе. Займись детьми, ладно? Как освобожусь, позвоню.

И уже в дверях, обернувшись, с улыбкой добавил:

– Ты, кажется, боялась, что будешь тут лишней?

Что безделье ей в этом доме не грозит, Марина поняла очень скоро. Завтрак был несъедобен – яйца оказались совсем сырыми, салат утопал в масле, от горького кофе сводило скулы, а поданные к нему сливки явно провели ночь не в холодильнике, а на столе. Горничная, к счастью, уже покинула кухню, и Марина успела все приготовить заново к приходу девочек. За стол уселись втроем. Дети восприняли ее присутствие как нечто само собой разумеющееся, что очень порадовало Марину. Еще больше она обрадовалась, убедившись, что девочки не собираются больше плакать и задавать щекотливые вопросы. Если они и не забыли о вчерашних откровениях, то, во всяком случае, сумели их пережить.

– Что будем делать? – спросила Алина, первой расправившись с нехитрым завтраком. – Куда поедем?

– Поедем? – озадачилась женщина. – А куда вы обычно ездите?

Девчонки мгновенно переглянулись, и Марина тут же постучала ложкой по столу:

– Не вздумайте морочить мне голову! Вот позвоню вашему отцу и спрошу, какой у вас был распорядок дня!

– А он не в курсе, – безмятежно пояснила Ульяна, слизывая джем с гренка. – Тебя Надя обещала свозить нас в Москву. Мы города совсем не помним.

– Я помню цирк, – вдруг заявила Алина, и женщина вздрогнула. Ей подумалось, что девочка вполне может иметь в виду тот самый вечер, когда с ее матерью случилось несчастье. Марине стало так жутко, будто в комнате появился призрак.

– Хорошая идея, – неуверенно сказала она. – Нужно узнать, что там идет, и съездить. Я сама никогда в московском цирке не была.

– А вы теперь и школу для нас ищете? – явно не без задней мысли поинтересовалась Алина.

– На данный момент я ничего не ищу. – Марина ощутила себя в западне. Все проблемы этой осиротевшей семьи свалились на нее разом, словно только и ждали ее появления. – А в чем дело?

– Я хотела попросить, чтобы вы не очень торопились. – Алина посмотрела на нее такими деланно-наивными глазами, что женщине захотелось смеяться. – Это тете Наде было невтерпеж, она хотела опять нас куда-нибудь запереть. Она и папу уговорила, зато теперь он может передумать!

– Мы хотим жить с ним, – с надеждой добавила Ульяна. – Если вы это устроите, мы вас не станем доставать! Вы будете делать все, что хотите, и мы – что хотим. Идет?

Женщина встала и, подойдя к детям, потрепала их светлые макушки:

– Это очень серьезное деловое предложение. Я должна его обдумать. А пока…

– Там какая-то женщина приехала, – мрачно бросила просунувшаяся в дверь горничная. – А мне кто заплатит?

– Хозяин, – машинально ответила Марина и вдруг всполошилась: – Какая женщина?

– Она говорит, раньше тут служила и что-то забыла, – пояснила разжалованная горничная. – Так мне до вечера денег ждать?

Внезапно озадаченную Марину осенила мысль, что это может быть та самая бесценная горничная, прослужившая в доме семь лет. Если бы удалось ее переманить обратно – одна большая проблема была бы решена. Не отвечая, она бросилась вон из столовой, и девчонки помчались за ней по пятам, как цыплята за курицей.

…За решеткой виднелась потрепанная «девятка», а рядом с ней, перекидываясь репликами с вышедшим навстречу охранником, курила высокая рыжеволосая дама. Заслышав шаги, она обернулась. Марина замедлила шаг – ее поразила внешность гостьи. Грубоватое лицо, покрытое явно искусственным загаром, кокетливо прищуренные глаза, чрезмерно подчеркнутые тушью, чувственный рот, блестевший от жирной розовой помады… Все это как-то не вязалось с обликом идеальной горничной и больше подходило для стойки бара. Даже несносная уволенная девица выглядела куда скромнее.

– А Михаила Юрьевича нет? – начала было рыжая дама, увидев Марину, и вдруг осеклась, испуганно расширив глаза.

– Он только что уехал, – любезно объяснила Марина, решив не обращать внимания на странности гостьи. – Вы служили здесь? Да откройте же ворота!

Охранник послушался, и эффектная визитерша, по-прежнему странно поглядывая на хозяйку, вошла на территорию парка. В следующий миг она увидела детей и ахнула:

– Приехали! Какие красавицы! Аля и Уля, правильно? И кто из вас кто?

– Вы сами-то кто? – отрезала Алина, критически щуря глаза.

– Я работала у вашей мамы, – слегка оторопев от такого приема, объяснила женщина. – Меня зовут тетя Наташа. Мы с вашей мамой очень дружили!

Алина отмолчалась, но, судя по ее скептическому виду, не слишком поверила «тете Наташе». Марина поспешила на помощь окончательно смутившейся женщине:

– Вы были компаньонкой у Ксении Константиновны? Я о вас слышала. Кофе не хотите? Кажется, он еще горячий.

Гостья с радостью приняла предложение – ей явно хотелось избавиться от насмешливого внимания детей. Девочки собирались последовать в столовую вслед за взрослыми, но Марина остановила их на пороге:

– Барышни, вы уже позавтракали, и нечего сидеть дома в такую погоду.

– А что нам делать? – капризно возразила Ульяна.

– А когда поедем в цирк? – возмутилась Алина.

– Если вы сейчас не оставите меня в покое – никогда! – твердо сказала Марина, и, как ни странно, ее заявление было сразу принято противной стороной. Сестер как ветром сдуло, и через минуту в парке раздались их крики – они искали ключ от теннисного корта.

Бывшая компаньонка тем временем успела расположиться за столом. Она привычно налила себе кофе, закурила, покосившись на испачканную скатерть, и снова устремила загадочный, оценивающий взор на Марину. Женщина не выдержала:

– Я вам кого-то напоминаю? Кажется, мы не виделись прежде.

– Нет-нет, – смешалась гостья, отводя глаза. – Я просто… Теперь вы выйдете за него замуж?

Прямота вопроса обескуражила Марину настолько, что она не стала отпираться и кивнула. Гостья с глубоким вздохом принялась за кофе:

– Ну правильно, я так и думала… Не удивляйтесь – весной я видела у него на столе ваши фотографии и сразу вас узнала. Вы с Михаилом Юрьевичем собирались в Англию, готовили документы… Я еще тогда поняла, к чему дело клонится. Вы ведь у него в банке работаете, вас зовут Марина, верно? А вы зовите меня Наташа! Вы давно вместе?

– Три года. – Беззастенчивость гостьи отчего-то не раздражала Марину, которая вообще не любила слишком личных вопросов. В Наталье, несмотря на вульгарность, было нечто располагающее, простое. Марина начинала понимать, отчего покойная банкирша была так привязана к своей наемной подруге.

– Слава Богу, Ксения ничего этого не узнает. – Глаза верной компаньонки внезапно предательски заблестели. Она торопливо и вместе с тем осторожно промокнула выступившие слезы бумажным платочком: – Ох, простите! Я все реву, реву, приходится глаза по десять раз перекрашивать… Впору у Генриха таблетку просить.

– А что, по-вашему, Ксения Константиновна очень бы расстроилась из-за развода? – осторожно поинтересовалась Марина. Она не могла не признать, что появление Натальи было ей весьма на руку – ведь никто не может рассказать об одной женщине столько, сколько другая. Облик погибшей соперницы все еще оставался для нее достаточно смутным – а ведь она должна была ее заменить мужу и детям. – Ей было бы не все равно?

– Где там было угадать, что ей все равно, что нет, – прерывисто вздохнула Наталья и залпом допила кофе. – Жили, как на вулкане… Старались ничем ее не волновать. Нет, думаю, ей было бы очень плохо!

Вспомнив покойную хозяйку, она снова прослезилась и прижала к жирно накрашенным ресницам почерневший бумажный комочек:

– Вы меня извините… А нельзя сюда рюмочку коньяка? Сидите-сидите, я сама найду!

Она торопливо прошла в дверь, ведущую в охотничью гостиную, и вернулась через минуту, неся бутылку ликера.

– Не нашла коньяка, кончился. А почему у вас бар настежь и в камине битое стекло? – поинтересовалась она, откупоривая ликер.

– Вчера Михаил Юрьевич бросил туда бутылку коньяка, – пояснила Марина.

– Зачем? – округлив глаза, прошептала та.

– Так, немного выпил, – окончательно добила ее новая хозяйка.

– О-он?! Чудеса! – Наталья схватила со стола стакан с апельсиновым соком, выплеснула его содержимое в вазон с пальмой, торопливо налила изрядную порцию ликера и залпом выпила. Ее передернуло, но зато через мгновенье гостья стала заметно спокойнее. Она снова закурила, ее глаза заблестели, но не от слез, а по другой причине.

– Дай вам Бог счастья! – пожелала она, держась уже вполне раскованно. Под влиянием алкоголя и привычной обстановки женщина окончательно расслабилась. – Особенно ему, вот кто заслужил! Ведь надо сказать, не каждый мужчина взвалит на себя такой крест! Другой бы давно упек жену в дурдом и женился на ком хочет, а он терпел… Я вам так скажу, только вы не обижайтесь – он бы никогда ее не бросил! Может, здоровую бы и бросил, но больную – никогда! Михаил Юрьевич просто святой!

– Я знаю. – Марина почувствовала себя неловко – эти дифирамбы вызывали в ней двойственные чувства. – Он очень благородно себя вел и пытался защитить детей от стресса.

– Бедняжки не знают…

– Они уже все знают, – перебила гостью Марина. – Но говорить с ними на эту тему не надо. Жалеть тоже – им это не понравится. Вы забыли тут какие-то вещи?

Обескураженная Наталья запнулась, а затем обиженно пояснила, что оставила кое-какие нужные мелочи у себя в комнате, в мансарде. Она явно была разочарована тем, что новая хозяйка не торопилась отвечать откровенностью на откровенность. Если бы Наталье сказали, что некоторые ее замечания звучали бестактно, она была бы искренне поражена.

Женщины вместе поднялись в мансарду, и Наталья сразу обратила внимание на то, что в ее комнате кто-то ночевал.

– Вы кого-то наняли?

– Наняли и сразу уволили. – Марина сама накрыла смятую постель шелковым покрывалом. – Я слышала, при вас здесь работала очень опытная горничная. Она уже нашла место? Есть шансы ее вернуть, как думаете?

– Никаких! – без колебаний ответила Наталья.

– Я понимаю, она обиделась, но если увеличить жалованье…

– Ольга совсем не обижалась, и не в деньгах дело. Страшно тут!

И, встретив вопросительный взгляд Марины, бывшая компаньонка недоверчиво поинтересовалась:

– Вам разве не страшно? Особенно вечерами, когда вдруг разом стемнеет, и лес так громко шумит, а дом как будто вымер… Ходишь по комнатам, и вдруг покажется, что ты не одна, кто-то идет за тобой… Знаешь, что ограда надежная, что охрана у ворот, да это не помогает – все равно боишься, ждешь чего-то… Нет, Ольга сюда не вернется. Это несчастливый дом. Здесь даже за деньги не всякий согласится жить! Ну разве что за очень большие деньги…

Пока Марина раздумывала, не намекала ли на нее гостья своей последней репликой, Наталья скрылась в ванной и вскоре вернулась с довольным возгласом, неся объемистую косметичку из красного винила. Затем женщина принялась выдвигать ящики в комоде, раскрыла шкаф, заглянула в прикроватную тумбочку. Ее лицо все больше вытягивалось – она явно не находила того, чего искала.

– Вам тут фотоальбом не попадался? – спросила она наконец, перерыв всю комнату. – Пропал с концами!

– Нет, я не видела. Поищите еще.

– Да что искать – он лежал вот тут, в нижнем ящике, – Наталья указала на комод. – Вообще я жуткая растеряха и потому стараюсь класть вещи на место, а то потом не найду. Альбом должен быть здесь, а его нет! И нигде нет… Такой большой, желтый, с парусником на обложке… Он почти весь ящик занимал.

Марина молча развела руками. Наталья закурила и, сдвинув брови, снова обозрела комнату:

– Альбома-то не жаль, но там столько фотографий Ксении! Мне ведь ни одной на память не осталось!

Просто чума… Ольга тоже не может найти свой альбом, ну у нее-то украли на новом месте, я уверена. А то бы я у нее хоть один снимочек попросила. У вас нету?

– У меня?! – Простота гостьи так поражала Марину, что порой она задавала себе вопрос – а не издевка ли это?

– А у Михаила Юрьевича? Может, пойдем к нему в кабинет, посмотрим? А то он когда еще вернется…

– Вы мне предлагаете порыться в его вещах? – От возмущения у женщины перехватило дыхание. – Вы что – имели такую привычку?!

– При чем тут – порыться! – ничуть не смутилась Наталья. – Так, посмотреть.

– Да я уже поняла, что смотрели вы тут в оба глаза! Как вы смеете предлагать мне такую гадость! – Марина больше не могла сдерживаться. Теперь ее бесило все – что эта рыжая бесцеремонная дамочка вела себя тут как полноправная хозяйка, что у нее с языка не сходила несравненная Ксения, что саму Марину явно воспринимали как фигуру незначительную и относились к ней без тени почтения. Чудесное утро было испорчено, и кем?! Бывшей компаньонкой бывшей хозяйки! Наемной приживалкой! Полупьяной, бесцеремонной, невыносимо вульгарной особой, которую явно держали в качестве домашней шутихи! – В кабинет Михаила Юрьевича вы войдете только в его присутствии, и рыться тоже будете при нем! Для вас это будет новый, интересный опыт!

Наталья страшно побледнела – это было заметно даже сквозь густой загар, явно приобретенный в здешнем солярии. У нее задрожали губы, она силилась что-то сказать – и не могла. Марина подошла к двери и отворила ее:

– Вынуждена с вами проститься. Мне надо заниматься детьми.

Наталья, как загипнотизированная, вышла из комнаты, спустилась по лестнице вслед за новой хозяйкой дома. И только оказавшись на улице, женщина откашлялась, прочистив горло, и с трудом произнесла:

– Пять лет здесь прожила, и ни разу…

– Очень занимательно, но у меня нет времени! – оборвала ее Марина. – Провожать не буду, дорогу знаете.

И захлопнула дверь на веранду. Сквозь стекло она наблюдала, как потрясенная гостья с минуту постояла у крыльца, прижимая к груди красную косметичку, потом резко повернулась и нетвердой походкой двинулась по направлению к воротам. «Наглая пьяная дура! – Марина провожала ее взглядом до тех пор, пока не увидела, что та исчезла за раздвинувшимися воротами. – А ведь с первого взгляда она мне даже понравилась!» Это было странно – первое впечатление о человеке редко обманывало Марину. «Но это уж было через край – рыться в Мишиных вещах! А он и не догадывался! Ведь там у него наверняка есть важные бумаги, и если бы кто-то предложил денег этой рыжей дряни, она бы их выкрала! И вот так нагло, не зная меня, предложить поучаствовать… Это или верх цинизма, или такая сермяжная простота, что дальше некуда…» Марина сознавала, что ее неприязнь к визитерше подогревали разбуженная ревность и уязвленное самолюбие, но в любом случае она считала себя правой. Этой женщине нечего делать в их доме! «МНЕ, во всяком случае, компаньонка не нужна!»

– Рыжая уже уехала. – Марина так ушла в свои переживания, что вздрогнула, услышав заискивающий детский голос. – Мы в цирк поедем?

Она обернулась – за спиной стояли обе девочки. Ульяна вертела в руке большую, не по росту, ракетку. Алина подбрасывала и ловила желтый теннисный мячик.

– Если бы у меня было расписание представлений, мы бы поехали, – уклончиво ответила Марина. – Вот позвоню вашему папе, попрошу его купить какой-нибудь журнальчик о досуге. Короче, завтра!

– Расписание можно посмотреть в Интернете, – возразила Алина. – У меня в комнате есть компьютер, и он подключен.

– Ну правда, что вам стоит, поедем! – кротко уговаривала Ульяна. – Вы же сами хотите! Вы же никогда не были в московском цирке!

Женщина замороченно отмахнулась:

– Ладно, смотрите. В самом деле, лучше нам куда-нибудь поехать – тут не очень весело.

Ей вспомнились слова Натальи: «Вдруг разом стемнеет, и лес так громко шумит, адом как будто вымер…» У нее защемило сердце, она привлекла к себе удивленных девочек и неожиданно расцеловала их в макушки:

– Мы поедем в Москву, даже если в цирке нет представления!

Прежде Марина и представить себе не могла, что у детей можно искать защиты от страха.

* * *

А в это время Наталья разогнала свою «девятку» до немыслимой для нее скорости – почти девяносто в час. Если бы женщине сказали, что она едет так быстро, она бы жутко испугалась – больше семидесяти Наталья никогда себе не позволяла. Но сейчас она просто не смотрела на приборную доску.

– Мерзавка, наглая дрянь, как она посмела! – глотая слезы, кричала в мобильный телефон разъяренная женщина. Тушь давно растеклась по щекам, Наталья стала похожа на енота, но в этот миг она меньше всего думала о своей внешности. Пары ликера давно выветрились, и ужас перенесенного оскорбления предстал перед нею в полной наготе. – Выставила меня из дома, как воровку, а я прожила там пять лет! Хоть что-нибудь пропало?! Пусть спросит у своего жениха! Да разве бы он доверил мне распоряжаться поминками, если бы хоть тень подозрения… Я в суд на нее подам!

– Не кричи так, – умоляла ее оглушенная Ника, разбиравшая одно слово из трех. – Где ты? Плохо слышу!

– Я в Москву еду! К Ярославу твоему! Передай ему, что я согласна дать интервью! Такое интервью! А я еще деликатничала! – Наталья захлебывалась от ярости и обиды. – Я этой стерве отомщу! Назвать меня воровкой! Я к ней с открытой душой, поздравлять принялась, дура, счастья желала! А она меня…

– Ты за рулем? – пыталась перекричать ее обеспокоенная подруга. – Успокойся, а то разобьешься… Остановись, и я тебе перезвоню!

– Подумаешь, я одной рукой веду, другой говорю! – Наталья бросила случайный взгляд на спидометр и, чертыхнувшись, сбавила скорость до шестидесяти. – Слушай, я в самом деле могла оказаться в кювете из-за этой дряни! Но я ей отомщу! Она думает, если спит с Банницким, на нее управы нет?! В доме без году неделя, а строит из себя английскую королеву! Еще посмотрим, женится он или поиграет и выставит! Вот я буду смеяться! Я всего-то навсего попросила у нее фотографию Ксении, а она смешала меня с грязью! Скажи Ярославу, я сейчас приеду!

Расстроенная Ника дала отбой и, стиснув зубы, снова уставилась на монитор. Она не могла ни перезвонить Ярославу, ни выйти из кабинета, чтобы вызвать его на лестницу. Рабочий день начался с выговора – оказывается, вчера она должна была вернуться в редакцию, хотя бы и под конец рабочего дня. Также ее весьма вежливо и доходчиво информировали, как опасно начинающему журналисту без имени решать семейные проблемы за счет работы. Эту отповедь слышали все в редакции. Ника никогда еще так страшно не краснела – у нее до сих пор горели щеки. Пройдя за свой компьютер, она вспомнила, что записана к Генриху Петровичу на завтра, на шесть вечера… Но она никак не могла бы туда попасть вовремя, не отпрашиваясь с работы. А отпрашиваться теперь было немыслимо – даже на час раньше, на полчаса… Ей слишком ясно дали понять, что за этим последует.

«Вот и конец нашему расследованию. – Ника глубже надвинула на лоб косынку и сделала вид, что поглощена правкой статьи. – Все пойдет, как прежде. Начальство перестанет меня позорить, муж – ревновать. Отлично. Замечательно. Неделю назад это меня вполне устраивало. Перед тобой чужая статья, которая тебе не нужна и не интересна – вот сиди и вычитывай ее. Разве не этого ты хотела, когда устраивалась на это место? Все по-честному. Никто не обещал тебе блестящей карьеры, интересных заданий, риска, таинственных авантюр, самостоятельных расследований. Кем ты себя вообразила? Отважной журналисткой из какой-нибудь повести Рэймонда Чандлера – с пистолетом за резинкой чулка и сообщником с волевой челюстью? Нет, милая, ты просто серая мышка – так грызи свой кусочек сыра!»

Она действительно заставила себя заняться правкой и работала минут двадцать в давно забытом темпе – слышалось только частое стрекотание клавиш. Потом Ника отъехала в кресле от компьютера, встала и с решительным видом прошла через весь отдел к столу начальницы. Та, заваленная журналами, едва подняла на нее вечно усталый, словно запыленный взгляд.

– Я хотела сказать, что завтра тоже должна уйти пораньше, – твердо и бесстрастно произнесла молодая женщина, глядя в стену над головой начальницы. – В половине пятого.

– В таком случае, я хотела тебе сказать, что с первого числа следующего месяца ты уволена. – Начальница снова опустила взгляд и продолжила листать журнал.

– Хорошо. Значит, завтра я смогу уйти в половине пятого? – с эмоциональностью робота поинтересовалась Ника.

– Можете, – неожиданно на «вы» ответила начальница. Вероятно, ее сбило с толку поведение обычно тихой подчиненной. Сняв очки, она внимательно посмотрела на Нику и внезапно потеплевшим голосом спросила: – С ребенком в самом деле что-то серьезное? В конце концов вы можете взять отгул…

– С ребенком? – Ника ощущала какой-то невероятный прилив смелости. – Мой ребенок здоров. Вчера я вам наврала.

– Не понимаю… – Начальница не сводила с нее настороженного взгляда. Вероятно, у нее возникло подозрение, что сотрудница сошла с ума, потому что она внезапно начала фальшиво улыбаться: – Главное, успокойтесь, мы во всем разберемся. Сколько вы у нас работаете? Третий месяц? Вообще-то я вами довольна. Если у вас временные трудности, можете взять отпуск за свой счет. Недели, скажем, на две…У всех у нас бывают проблемы.

В редакции было так тихо, что, закрыв глаза, можно было вообразить, что большая комната пуста. Ника поправила на лбу косынку и вдруг улыбнулась:

– Вы не шутите насчет отпуска?

– Разумеется, нет! – воскликнула начальница. – Я сама, помню, вышла на работу, бросив трехмесячного ребенка с нянькой!

– Я же говорю – ребенок ни при чем! – упрямо повторила Ника. – Я веду самостоятельное расследование одного дела, и времени просто катастрофически не хватает!

Начальница замахала на нее руками, будто отгоняя привязавшуюся осу:

– Две недели за свой счет! С этой самой минуты! А если не отвяжешься – уволю!

– Если бы с моим мужем было так же просто договориться! – заметила благодарная Ника и, победно задрав подбородок, вышла в коридор. В эти мгновенья, проходя мимо онемевших сотрудников, не так давно наблюдавших ее унижение, она отчасти поняла, что чувствуют звезды, поднимаясь на сцену за «Оскаром». Однако в коридоре, прислонившись к стене (ноги внезапно перестали ее держать), Ника потрясенно спросила себя, кого постигло временное помрачение рассудка – ее или начальницу?

«Обеих, – решила она, наконец, доставая мобильный телефон и набирая номер Ярослава. – Надо будет записать нашу мадам на прием к Генриху Петровичу!»

Глава 10

То, что Наталья добралась до редакции целой и невредимой, Ника считала вторым чудом, случившимся в этот день. Первым был, конечно, неожиданно полученный отпуск. Она закончила все дела в редакции до обеда, тепло попрощалась с начальницей – та напутственно махнула ей рукой – и встретилась с Ярославом уже внизу, на ступеньках здания. Через пять минут подкатила запыленная «девятка» Натальи. Ника не сразу узнала выскочившую из машины рыжеволосую женщину.

– Ты покрасила волосы?! Стала на пять лет моложе! Знаешь, естественный цвет тебе идет куда больше, чем эти «барбины» кудри!

– Не до волос мне теперь! – с досадой бросила та. – Привет, Ярослав! Видишь, рано я отказалась от твоего шоу… Решила поиграть в благородство… Ну теперь я знаю, с кем имею дело!

Ярославу с трудом удалось убедить женщину, что шоу не стоит начинать прямо сейчас, посреди оживленной улицы. Он увлек подруг в кафе неподалеку от редакции, заказал Наталье крепкий коктейль, а пока его готовили, Ника сводила подругу умыться. С размазанным макияжем та выглядела просто устрашающе.

Кое-как приведя себя в порядок, выпив коктейль, тут же заказав второй и закурив, женщина немного успокоилась. Голос у нее все еще гневно дрожал, когда она рассказывала о своей неудачной поездке, но по крайней мере Наталья перестала кричать, как на митинге. Ника выслушала ее, опустив взгляд в чашку с кофе. Положа руку на сердце, она не стала бы осуждать невесту Михаила Юрьевича за то, что та не допустила незнакомую женщину рыться в его вещах. Возможно, на ее месте Ника повела бы себя точно так же. Она считала, что недоразумение вышло оттого, что Наталья до сих пор не отвыкла считать особняк банкира своим домом. Конечно, за пять лет она получила право делать там практически все, что угодно… Потеряв это право, Наталья имела глупость вести себя по-прежнему с новой хозяйкой и, разумеется, получила по заслугам.

Что думал по этому поводу Ярослав – осталось тайной. Его худое нервное лицо было непроницаемо, глаза сощурены так, что невозможно было определить их выражение. Наконец Наталья, издав последний возмущенный возглас, смолкла и яростно присосалась к соломинке, торчащей из коктейля.

– Значит, получается, что эта особа переехала к любовнику сразу после похорон Ксении? – вкрадчиво спросил Ярослав, проверив, работает ли диктофон. Он включил его, как только Наталья начала изливать душу.

– Да уж! – Женщина отодвинула пустой бокал. Ее жесты стали заметно развязнее, а речь – отрывистей. – А со смерти и девяти дней не прошло! Вот так и пролезают в высший свет – по трупам!

– А вместе они…

– Три года! – презрительно фыркнула Наталья. – Если не врет, конечно! По-моему, такая акула за три года сто раз успела бы добиться, чтобы он развелся с Ксенией!

– И они точно поженятся?

– Она так думает! Мечтать не запретишь! – Женщина выпустила струю дыма с такой силой и ненавистью, будто собиралась задушить им соперницу. В результате задохнулась Ника. Она закашлялась и отвернулась, но подруга, поглощенная своими переживаниями, даже не заметила этого. Фамильярно потрепав по плечу Ярослава, она заявила, что с этого момента он может полностью рассчитывать на ее участие в шоу.

– А по какому каналу оно пойдет?

– Видите ли, – Ярослав стоически улыбнулся расходившейся женщине, – для шоу вы все-таки рассказали маловато. Ведь надо либо побольше узнать об этой невесте, либо вообще о ней забыть. Нельзя строить сюжет только на личной неприязни к человеку.

– А на чем можно?! – возмутилась Наталья. – Вы же хотели доказать, что совершено преступление? Между прочим, древние римляне, когда искали виновного, спрашивали: «Кому выгодно!»

– О боже мой, – отдышалась наконец Ника. – Ты хочешь сказать, что эта Марина могла подстроить автокатастрофу?! Да как?!

– Не знаю! – раздраженно бросила подруга. – Но смерть Ксении была выгодна только ей! Не Генриху же! Он такой источник дохода потерял! Эта, новая, с ума не скоро сойдет, не из таких! Стервы живут долго и счастливо, я давно заметила!

– Вот если бы удалось доказать, что она была в сговоре с Генрихом Петровичем…

Ярослав проговорил эти слова как бы про себя, ни к кому конкретно не обращаясь, однако на Наталью они произвели громадное впечатление. Женщина даже притихла, сраженная таким предположением. Нику напугало мечтательное выражение ее лица, и она не выдержала:

– Опомнитесь, что вы придумали?! Слушать вас жутко! Ксения сошла с ума пять лет назад, а эта Марина всего три года живет с Банницким! Где связь?!

– Все равно, они могли сговориться! – решительно возразила Наталья. – Просто действовали с осторожностью!

– О, да! – саркастически согласилась с ней Ника. – С такой осторожностью, что у вашего несчастного банкира было целых два свободных года, чтобы найти себе любовницу! Что этой Марине за расчет столько ждать в кустах, потом три года ублажать его без всяких гарантий, и в конце концов пойти на криминал?! Слишком громоздко! Если она такая пройдоха, то давно бы добилась своего и заметь – без всякого убийства! Просто, по-женски… Мало таких замужеств?!

– Ника абсолютно права, – очнулся наконец замечтавшийся Ярослав. – Я про сговор сказал так просто, на ветер. Пять лет, в самом деле, слишком долгий срок для подготовки убийства.

– Да она сама разбилась, сама! – в отчаянии выкрикнула Ника. – Почему ты говоришь об этом, как об убийстве?!

– Потому что я так на это смотрю, – отрезал Ярослав. – Но не принимай моих слов буквально, у меня профессиональная привычка доводить все до предела. Конечно, это несчастное стечение обстоятельств. Хотелось бы только знать, насколько в нем замешан Генрих Петрович и был ли он знаком раньше с этой Мариной. Ведь в конце концов, это он мог подсунуть ее в постель нашему банкиру! А что? – Он вдохновлялся все больше, благо рядом был такой восторженный слушатель, как Наталья. Ника в отчаянии зажала уши, стараясь не слушать этот бред. – Убедился, что Ксения неизлечима, понял, что все неизбежно кончится больницей, значит – ее место займет другая. Тогда его, родимого, быстренько попросят убраться, а это ему невыгодно!

– Гениально! – прошептала Наталья и подозвала официантку, не сводя глаз с Ярослава: – Еще одни «Голубые Гавайи», и на этот раз ДЕЙСТВИТЕЛЬНО с ромом, пожалуйста!

– И тогда он решает – чем дать нажиться посторонней бабенке, а самому получить пинок под зад, лучше сделать шикарный гешефт и войти в долю с будущей новой женой! Ищет ловкую девицу, дает ей наводку на дичь, то бишь на Банницкого, и заключает договор о разделе добычи! Изумительно просто, никакого криминала, не подкопаешься! Я даже допускаю, что Ксении он никакого зла не желал, просто так получилось, не уследил… Рассчитывал на развод, а получил похороны!

– Мерзавцам всегда везет! – вбила последний гвоздь в крышку гроба раскрасневшаяся от возбуждения Наталья. – То-то эта дрянь прямо задымилась, когда я попросила поискать снимок Ксении! Она слышать ее имени не может!

– Ваши «Голубые Гавайи», – ледяным тоном проинформировала приблизившаяся официантка, ставя на стол бокал. – Извините, но ПЕРВЫЕ ДВА КОКТЕЙЛЯ тоже были с ромом.

– Вы их посчитаете, когда я попрошу счет! – парировала Наталья. – А если бармен меня не послушал, я сама с ним поговорю.

– Перестань, – Ника тихо дернула ее за рукав: – Из-за какой-то дряни…

– Вот именно, дрянь, пить невозможно! Почему я должна молчать, если не получаю за свои деньги того, что заказала?

«Боже мой, она спивается, ведет себя, как идиотка, не понимает, как глупо смотрится со стороны… И самое ужасное – всерьез собирается оскандалить Банницкого! А Ярослав ей подыгрывает! Это подло с его стороны! О какой врачебной чести он говорит, если собирается эксплуатировать больного человека?! Она же больна!»

– Когда я согласилась тебе помогать, я думала, речь идет о том, чтобы доказать и наказать врачебную ошибку! – обратилась она к Ярославу, который даже не думал успокаивать все еще возмущавшуюся Наталью. Он наблюдал за подвыпившей женщиной с холодным любопытством, на которое Ника прежде не считала его способным. – А ты собираешься раздуть из всего этого историю для желтой прессы! С «клубничкой», ужастиками и прочим дерьмом! Я в этом участвовать не буду!

– Здесь НЕТ РОМА! – Наталья едва не выронила бокал, из которого при этом выплеснулась половина содержимого. – Позовите менеджера!

– Ярослав, останови ее!

– Я ни копейки не оставлю в вашей грязной забегаловке! – Наталья выскочила из-за стола и с бокалом в руке, как с вещественным доказательством, двинулась в соседний зал, к стойке бара. – Кто готовил эту гадость?!

Ника облокотилась о стол и спрятала лицо в ладонях. Чудеса нынешнего дня закончились жалким, безобразным скандалом пьяной подруги. «Если бы я это предвидела – смогла бы сразиться с начальницей? Нет, я бы с места не двинулась! Ненавижу, не выношу…»

Она почувствовала, что кто-то осторожно поглаживает ее руки и отняла их от лица. Ярослав смотрел на нее со спокойной жалостью. В соседнем зале слышались выкрики Натальи, перемежаемые гулом сразу нескольких голосов – ей все-таки удалось добиться встречи с менеджером, и в конфликт, судя по всему, включился весь персонал кафе.

– Почему ты ее не остановил? – измученным голосом спросила она.

– А зачем? – Ярослав поднял брови и невозмутимо извлек из сумки яблоко. – Ей хочется разобраться – пусть разбирается.

– Она же пьяна!

– Она алкоголичка, – подтвердил он. – Что тебя смущает?

– Но это… Безобразно!

– А тебе какое дело?

– Какое?! Да я же пришла с ней!

– Если ты не отучишься стыдиться чужих недостатков, тебе никогда не стать счастливой! – заметил он. – Ты пришла с ней, но ты трезва. Скандал устроила она, глупо выглядит тоже она, не ты. Успокойся. Дело житейское.

– Но она моя подруга! – Сбитая с толку Ника в самом деле немного успокоилась. Возможно, на нее оказал гипнотическое воздействие уверенный тон Ярослава. – Я не могу относиться к ней как к посторонней тетке!

– Ну, если у тебя хватает душевных сил переживать за всех подруг – на здоровье, – фыркнул он, вгрызаясь в яблоко. – Но я не думаю, что хватает. Иначе бы ты не дергалась и у тебя не было бы таких испуганных глаз.

– Хорошо, – сдалась Ника, откидываясь на спинку стула и делая большой глоток холодного кофе. – Я постараюсь экономить свои душевные силы. Но скажи, по крайней мере, – тот бред, который ты выдумал про Марину и Генриха Петровича, это ведь не всерьез?

– Разумеется, нет. – Ярослав аккуратно положил в пепельницу огрызок. – Мне ни к чему, чтобы господин банкир подал на меня в суд за клевету и вмешательство в частную жизнь. Моя область деятельности – исключительно Генрих Петрович. Твоя тоже. Все в порядке.

– Тогда зачем ты говорил ей…

– А это будет ее областью деятельности, – безмятежно сообщил он, явно наслаждаясь ошеломленным видом своей собеседницы. – Ей этого хочется, это в ее вкусе, в ее стиле… И в конце концов, чем черт не шутит – вдруг хоть что-то из той чепухи, которую я нагородил, – правда?

– А если Банницкий подаст на нее в суд? – еле выговорила Ника.

– Ну и она сможет рассказать о том, как пять лет скрывали от врачей ее больную хозяйку! Он ее не тронет – поверь моему внутреннему голосу!

Ника только головой покачала, не находя больше аргументов против этого плана. Возможно, он был не слишком безопасен для ее подруги… Но та, по всей видимости, и не искала тихой жизни. Перебранка в баре становилась все громче, казалось, ее участники вот-вот вцепятся друг другу в волосы, люди говорили одновременно, пытаясь перекричать друг друга… И вдруг все смолкло. В наступившей тишине оглушительно прозвучал торжествующий голос Натальи:

– А я что говорила?! Это – «Голубые Гавайи», а то, что мне имели наглость подать ТРЕТИЙ РАЗ ПОДРЯД, – ослиная моча!

Как ни резко это прозвучало, никаких возражений Ника не услышала. В баре снова зазвучали голоса – на сей раз с вполне разумной громкостью. Скандал явно исчерпал себя, но каким образом? Ника недоумевала до тех пор, пока в дверях не появилась сияющая подруга. Ее сопровождал плотный, одетый в деловой костюм мужчина. Как ни странно, он общался с неудобной клиенткой со всем возможным почтением. На прощанье он поцеловал скандалистке руку, и Ника, онемев, наблюдала за тем, как Наталья кокетливо помахала ему, послав милую улыбку.

– Что там произошло? – весело поинтересовался Ярослав. – Ты доказала свою правоту?

– Еще бы нет! Я потребовала выдать мне все необходимые ингредиенты и приготовила настоящий коктейль. По всем правилам! – Упав на стул, Наталья расхохоталась. От ее злого возбуждения не осталось и следа. – И заставила директора кафе – это сейчас был он – попробовать то, что мне дали в баре, а потом мои личные «Гавайи»! В результате он предложил мне место бармена!

Ярослав тихонько свистнул, а Ника уважительно расширила глаза. Она в который раз убедилась в том, что ее подруга живет по своим собственным правилам и мерить ее поступки общей меркой просто бессмысленно. «Что одному мясо, то другому яд! Я просто от нее отвыкла! Она и в институте ходила на голове, а в дурах не числилась!»

– Ты согласилась? – спросила она.

– Знаешь, да, – Наталья все еще не могла перевести дух после праведной схватки за качество обслуживания. – Попробую, чем черт не шутит? Я ведь безработная. Начну прямо сегодня вечером. Кстати, как называется это заведение? Я даже на вывеску не посмотрела!

– К сожалению, никак! – озадачил ее Ярослав.

У Натальи так забавно вытянулось лицо, что Ника прыснула:

– Что ты болтаешь? Какое-то название, конечно, есть!

– На вывеске у входа просто написано «кафе» и часы работы, – заверил женщин Ярослав.

Наталья сорвалась с места и выбежала наружу. Через минуту она вернулась с удрученным видом:

– Правда! И что я скажу, если меня спросят, где работаю? В кафе, которое даже никак не называется?

– А ты поскандаль на этот счет с директором – у тебя здорово получается! – посоветовал Ярослав, доставая деньги. – Милые дамы, я сожалею, но у меня работа. Мне не повезло так, как Нике, и в бармены пока не берут, а жаль! Надо ехать на самое банальное интервью! Ника, не забудь, что у нас назначено на завтра! Наташа – подумай, как можно раскопать прошлое этой Марины! Только сама ничего не предпринимай, сперва звони мне! Вот моя визитка!

И расцеловав на прощанье обеих подруг, он исчез. Наталья, сощурившись, проводила его взглядом и внезапно заявила:

– Вот человек, рядом с которым я не могу себя представить в постели!

– Почему? – ошеломленно поинтересовалась Ника.

– Он смешон, а что смешно – не сексуально, – со знанием дела высказалась подруга, безуспешно пытаясь поправить растрепанные рыжие локоны. – Это даже при том, что сейчас я не слишком разборчива. Знаешь, я ведь вроде как с зоны вернулась – пять лет строгого режима… В этом самом смысле.

– Быть не может?!

– Клянусь! – очень серьезно, даже трагично заверила ее подруга. – А ты думала – я охмуряла наших охранников или пыталась расшевелить Рината? Может, тем бы и кончилось в один дождливый вечер… Но беда в том, что я ценю в мужчине еще и собеседника, а… Короче, проехали.

И Ника от души ее пожалела, в который раз убеждаясь, как обманчива бывает внешность.

* * *

«Интересно, за кого меня принимают? За их маму или за гувернантку? Мы такие разные!» – раздумывала Марина, покупая билеты в парк Горького. Девочки радостно топтались рядом – все взрослое, наносное, фальшивое, нажитое за годы общения с теткой, мгновенно с них слетело, как только сестры оказались у ворот парка развлечений. Идея принадлежала Марине. Женщина просто не могла приговорить детей к домашнему заключению после того, как увидела их вытянутые лица – представления в цирке сегодня не было. Она была глубоко потрясена, узнав, что такие большие девочки ни разу в жизни не были в парке аттракционов – только мечтали туда попасть.

– Куда же вас водили? – расспрашивала она детей в машине, по дороге в Москву.

– В Британский музей, – с тяжелым вздохом ответила Ульяна. – Наверное, двести раз.

– И в Зоологический… – так же уныло добавила Алина. – А еще мы смотрели восковые фигуры мадам Тюссо.

– Так вы сами могли превратиться в восковые фигуры! – заметила Марина, отворачиваясь к окну. – Ну, а сегодня мы ничего полезного не узнаем!

Ответом ей был дружный радостный вопль на заднем сиденье. Шофер, сидевший за рулем семейного «Ниссана», не выдержал и рассмеялся.

Прибыв на место, они отпустили машину – Марина справедливо полагала, что их программа займет часов пять, не меньше. Во всяком случае, сама она за меньшее время не управилась бы.

– Два условия, – предупредила она перед входом, выдавая девочкам билеты. – Я должна все время вас видеть, и вы не должны сами покупать и есть что попало, не спросив меня. Идет?

Ее клятвенно заверили, что идет. Дети ворвались в парк, как два щенка, спущенных с коротких поводков, Марина едва поспевала за ними к кассе. Оплатив девчонкам сорок минут развлечений на площадке с аттракционами, она уселась на скамеечке так, чтобы не выпускать детей из поля зрения. День наступил чудесный, было почти жарко. Она сняла пиджак и откинулась на спинку скамьи, подставив лицо ласковому солнцу. Неприятная стычка с Натальей почти забылась, призрак изящной светловолосой женщины больше ее не тревожил. Закрыв глаза, Марина слушала грохот аттракционов, смех, визг и крики, веселую музыку – все это она очень любила, все это возвращало ее в детство. Даже не верилось, что не так уж далеко, в двух часах езды отсюда, в сосновом лесу стоит угрюмый кирпичный особняк, ни один обитатель которого еще не был счастлив. «В самом деле, нужно поторопить Мишу с продажей этого чудища! Можно построить или просто купить такой милый светлый домик! Дети, конечно, останутся с нами – подло избавляться от них, как от чужих обносков. Кажется, мы находим общий язык, а ведь еще вчера они были такими колючими ершами! Они придут в себя, успокоятся, станут похожи на обычных детей своего возраста… А потом, через годик-другой…» Марина подумала о своем будущем ребенке, и эта мысль согрела ее, как еще одно солнце. Ей было двадцать пять, ее ровесницы на работе даже не мыслили заводить детей – иначе пришлось бы попрощаться с карьерой. Они видели себя матерями только при наличии состоятельного мужа, а если бы такого не нашлось – готовы были заработать состояние сами. А уж потом, со временем… «Да, но время коварно, одной рукой дает, другой отнимает. – Марина открыла глаза и, приложив к ним руку козырьком, отыскала взглядом девочек. Те с безумными от счастья лицами сидели в невероятно уродливом крылатом драконе и ждали отправления. – Со временем может прийти и повышение по службе, и хороший оклад, и даже свой собственный бизнес… И бесплодие. Нет, я ждать не буду! Обязательно рожу, а потом еще! Интересно, Миша хочет от меня детей?»

За три года, что они были вместе, этот вопрос ни разу не обсуждался. Впрочем, любовники вообще предпочитали умалчивать о возможной совместной жизни. Эти темы прочно блокировала Ксения – бесплотная, невидимая, бездействующая и вместе с тем невероятно сильная и значимая – теперь Марина это понимала. «Если бы она не погибла, я бы и думать не посмела о детях!»

Призрак снова был здесь. Марине вдруг стало холодно. Она встала, набросила на плечи пиджак и помахала рукой девочкам, летающим на драконе. Те ее не заметили – они перекрикивались с детьми, летевшими в другом жестяном чудище. «Но я ведь не радуюсь ее смерти! – уговаривала себя женщина, следя за тем, как расписные драконы гоняются друг за другом в ясно-синем сентябрьском небе. – Я хочу счастья ее детям! Я ни за что не боролась, никого не вытесняла, ни на что не рассчитывала… Есть свидетели – я даже Мишино предложение приняла не сразу! Пусть говорят что угодно, пусть завидуют, шепчутся, прыскают ядом – я не захватчица!»

Сорок минут показались детям слишком короткими. Они выбежали с территории мини-парка и бросились к Марине:

– Купи нам еще билеты! – задыхаясь, попросила Алина.

– Мы сами заплатим! – предложила Ульяна, явно предчувствуя отказ.

Женщина рассмеялась:

– Да тут у входа только малыши катаются! Главные аттракционы впереди! Пойдем, буду вас сватать, куда смогу… Таких маленьких еще не везде пустят.

– Мы не маленькие! – возмутилась Алина. – Ни черта себе! Нашли малышей!

– Ты можешь быть лауреатом Нобелевской премии, контролеров это не колышет. – Марина достала носовой платок и вытерла ее потное лицо. – Уля, ты тоже мокрая, иди сюда… Там пускают по росту, но вообще, на всякий случай, врите, что вам двенадцать лет. Может, со мной и проскочите.

– Ты тоже будешь кататься? – Ульяна покорно и даже как будто с удовольствием подставила ей лицо.

Марина заверила ее, что своего не упустит, наскоро причесала девочек и повела их дальше, в глубь парка. По дороге она размышляла о том, что дети в самом деле наделены чудесной способностью переносить удары судьбы. Двойняшки, сами того не замечая, уже говорили ей «ты». «Если бы мне удалось с ними поладить, мы были бы счастливы! Но если нет… Тогда лучше мне остаться просто Мишиной любовницей. Никакой зависти, никакой ответственности, никаких стычек с детьми. Семьи, впрочем, тоже никакой. Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь!»

Она прокатилась с детьми на устрашающем аттракционе – вагончики «дикой» железной дороги порою вставали под прямым углом над землей, на внушительной высоте, так что даже взрослые издавали ужасающие вопли. Дети были так ошеломлены, что уже и кричать не могли. Они прижались к будущей мачехе, и Марина была уверена, что большую часть пути девчонки просидели с закрытыми глазами. Даже бойкая Алина заметно побледнела, высадившись из вагончика, и какое-то время шла рядом молча, не выпуская Марининой руки. После этого женщина стала выбирать менее экстремальные аттракционы. На некоторых все же приходилось врать, прибавляя девочкам возраст, но в большинстве случаев их пускали. Постепенно первоначальный страху детей притупился, и они даже начали критиковать аттракционы. «Этот для малышей!» «Этот совсем не страшный!» «А на этом ты точно описаешься!» «На этом?! Как ты его вообще заметила!»

Наконец все проголодались. Дети держали слово и, хотя у них были свои деньги, даже не подходили к лоткам с заманчивыми лакомствами. Марине хотелось бы знать, каким капиталом располагают девочки – ведь вчера они пытались купить ее молчание, – но спрашивать она не решалась. Такой вопрос не мог не вызвать у них подозрений, а выяснить это было необходимо. «Чем больше у них денег, тем дальше они могут убежать, если их опять что-то не устроит. И этим «что-то» буду я, тетку они уже выжили!»

Женщина повела своих подопечных в уличное кафе, примостившееся под боком у «пиратского корабля», последнего аттракциона, который они посетили. После него все дружно решили, что с них хватит – «плавание» у всех вызвало приступ морской болезни. Дети уселись за шаткий пластиковый столик сомнительной чистоты и принялись озираться с таким довольным видом, словно попали в мир своей мечты.

– Вы когда-нибудь ели в уличных кафе? – спросила Марина, у которой выражение их лиц вызвало подозрения.

Оказалось, не ели. Более того – им был незнаком обыкновенный «фаст-фуд» – тетка считала, что ничего более вредного для ребенка придумать нельзя. Марина была полностью с ней согласна, однако охотно посмотрела бы на ребенка, который предпочтет полезную здоровую пищу какой-нибудь залежалой сосиске в тесте. Она осведомилась, нет ли у кого из детей аллергии?

– И не вздумайте врать! – предупредила она. – Если вас обсыплет пятнами, я сдам обеих в зоопарк – как раз успею к закрытию!

Аллергии, по клятвенным заверениям, ни у кого не было, и вскоре дети с немым восторгом поглощали свиной шашлык с жареной картошкой, кетчупом и луком, запивая все это ледяной колой. Их тетка наверняка сошла бы с ума от такого зрелища, но Марина наблюдала за детьми с фаталистическим спокойствием. Она вообще без энтузиазма относилась к диетам, считая, что кому суждено быть повешенным, тот не утонет, а от всего все равно не убережешься. «Главное для здоровья – чистая совесть, – часто говаривала ее мать, – а без нее ни одна таблетка тебя не возьмет!» С годами Марина начала понимать, как та была права. Она тоже ела с аппетитом и в глубине души признавалась себе, что у нее давно уже не было такого замечательного выходного дня. К концу обеда все трое чувствовали себя так, будто прожили вместе не один год. Наевшись и бросаясь друг в друга оставшимися ломтиками картошки, девочки стрекотали наперебой:

– Здорово, а мы пойдем к тем, дальним аттракционам?

– Нас пустят, или там уже все для взрослых?

– Ты можешь где-нибудь прокатиться одна, мы подождем, – великодушно предложила Алина. – Не сбежим, не бойся.

– Я не боюсь, – улыбнулась им женщина, снова доставая из сумки платок. – Вытритесь, смотреть жутко! Просто не хочу одна кататься. Не то удовольствие.

Ульяна посмотрела на нее как-то особенно внимательно – когда Марина видела у ребенка такой взгляд, ей каждый раз становилось не по себе. Все-таки в этих детях было слишком много взрослого.

– Так ты выйдешь за папу или нет? – внезапно спросила она. Ее сестра замерла с заготовленным для броска ломтиком картошки в руке и тоже ждала ответа.

– Выйду, – твердо ответила Марина. Она решила не юлить с этими детьми – они были слишком умны. – Теперь уже точно. Я сказала «да».

– Ты с ним давно? – продолжал маленький инквизитор.

– Для тебя это важно? – Марина снова встретила серьезный, напряженный взгляд девочки и отвела глаза. – Вообще-то да.

– А маму ты знала?

– Нет. – Женщина уже не находила себе места. – Я никогда ее не видела. Даже на фотографии.

– Хочешь, покажу?

Это неожиданное предложение окончательно выбило Марину из колеи. «Как это понимать? Что это – знак доверия или подвох?» Так или иначе любопытство было сильнее опасения. Она молча кивнула.

– Вот, – порывшись в замшевой набедренной сумочке, Ульяна извлекла оттуда довольно пухлый кожаный бумажник. Марина успела заметить, что он набит купюрами – правда, не смогла определить их достоинства. – Только фотография старая. Это сняли пять лет назад.

– У меня такая же, – перегнулась через стол Алина. – А других у нас нет.

Ульяна извлекла снимок из окошечка в бумажнике и протянула Марине. Та взяла его очень осторожно, словно кусочек бумаги мог ее укусить или взорваться в пальцах. «Это все-таки знак доверия, – поняла она, глядя на снимок. – Они делятся со мной самым дорогим, что у них есть. Не дай Бог сейчас сказать что-то не то!»

– Она очень красивая, – произнесла женщина после долгой паузы, не отрывая глаз от фотографии. – Удивительно, как вы на нее похожи! А от отца совсем ничего не взяли…

– Здесь мама еще не заболела. – Девочка забрала у нее снимок и бережно уложила его обратно в бумажник. – Теперь ясно, почему папа не привозил нам больше ее фотографий. Мы просили, просили, а он то забывал, то говорил, что мама не любит сниматься.

– Она и писем нам не писала, и не звонила никогда. – Алина с каким-то ожесточением гоняла по столу опустевшую пластиковую тарелку, вымазанную кетчупом. – Тетя Надя запретила о ней спрашивать. Мы вообще не знали, что думать.

– Нет, ты думала, что они с папой развелись! – возразила Ульяна. – Ты же сама его спросила в последний раз!

– Ну правильно, если она не звонит и не пишет… Лучше бы он правду сказал!

– Я тоже думаю, что лучше, – согласилась с ней Марина. – Но дело в том, девочки, что ваш папа очень, очень вас любит. Я думаю, он любит вас больше всего на свете. Он боялся, что вы расстроитесь, когда узнаете правду, потому что… Понимаете, когда ваша мама заболела, она… Ее больше не интересовала ее семья. Она стала для нее чужая. Вот почему он вас обманывал. Он не мог вам сказать, что мама вас забыла.

Девочки молча переглянулись. «Нужна вся правда, а не половина, – говорила себе Марина, глядя на их страдальчески исказившиеся лица. – Их и так растили во лжи пять лет, и каких важных лет! За это время у них сформировалось отношение к миру, к взрослым, к себе самим – и все это было основано на лжи, как колосс на глиняных ногах! Может, я делаю ошибку, режу по живому… Ну что ж, пострадаю только я. Отца они простят».

– Пойдем погуляем? – Она первой поднялась из-за стола. – Может, хватит с нас на сегодня парка? Здесь рядом Дом художника, там всегда какие-нибудь выставки. Или после Британского музея неинтересно?

– Я хочу домой, – помрачнев, заявила Алина.

– Я тоже устала, – поддержала ее сестра.

– Значит, звоню шоферу и говорю, чтобы он сейчас же возвращался. – Марина взглянула на часы. – А дома предлагаю самим приготовить папе ужин. Представляете, как он удивится, когда вернется!

Однако ни приятная перспектива удивить отца, ни покладистость будущей мачехи, ни новые, еще не испробованные аттракционы – ничто больше не привлекало сникших детей. Девочки разом превратились в недовольных жизнью, во всем разуверившихся старушек. Шофер, которого внезапно от чего-то оторвали (чего-то приятного, судя по его разочарованному лицу), тоже был не в духе. Марина старалась сохранять хорошую мину при плохой игре, но на душе у нее скребли кошки. В педагогике она была не сильна и теперь сильно сомневалась – стоило ли сообщать детям эту последнюю истину об их матери? Какой ребенок может вынести без боли известие о том, что его попросту забыли?

Долгую дорогу девочки провели в полном молчании, а прибыв домой, немедленно исчезли в своих комнатах. Марина, ругая себя на все лады, в одиночестве бродила по дому, который разом показался ей вымершим. Бестолковая горничная, полностью сложившая с себя бремя обязанностей, сплетничала и кокетничала с охранниками, недовольный шофер ушел спать, и женщина чувствовала себя такой одинокой и несчастной, что впору было звонить по телефону доверия. Быть может, она так бы и поступила, если бы, поднявшись в комнату Ксении, не увидела на туалетном столике последнюю уцелевшую таблетку снотворного.

– Спасибо, Генрих Петрович, – пробормотала она, глотая таблетку и запивая ее водой из-под крана. – Похоже, в этом доме я привыкну жить на лекарствах!

Марина легла в постель, взяла мобильный телефон и набрала номер Банницкого. Она никогда не звонила ему в рабочее время – тот чаще всего был очень занят и даже с близкими людьми мог говорить нехотя, почти грубо. Но сейчас ей просто необходимо было услышать его голос.

– Да, – резко откликнулся Банницкий, – что случилось?

– Ничего, – она сразу поняла, что попала некстати. – Мы с девочками были в парке Горького…

– Рад за вас. – Его голос немного потеплел. – Извини, мне совсем некогда.

– Прости.

Она дала отбой и, отключив телефон, некоторое время полежала, глядя в потолок. «Пусть этот день закончится, пока я буду спать, – прошептала женщина. – Пусть пройдет, как проходит все на свете. Я все сделала правильно». Но слова жалко замирали у нее на губах, она едва их слышала. Тишина большого дома давила, становясь все плотнее, заставляла прислушиваться к себе, словно в ней вот-вот могли раздаться чьи-то шаги. Уже начинало вечереть, в спальню Ксении украдкой, словно воры, вползали сумерки. «Ходишь по комнатам, и вдруг покажется, что ты не одна, кто-то идет за тобой», – вдруг вспомнились ей слова Натальи. Марина резко села, взъерошила волосы, ударила сжатыми кулаками по постели:

– И какой черт ее сюда принес! Альбом забыла?! Готова поспорить на сколько угодно – она просто хотела на меня поглазеть!

Внезапно в глубине комнаты ей почудилось какое-то движение. Женщина задохнулась от ужаса, вглядываясь туда, где, как отметило боковое зрение, что-то переместилось в сгущающихся сумерках. И вдруг, осознав, на что она смотрит, с глубоким вздохом откинулась на подушку. «Я действительно могу рехнуться в этом замке с привидениями! Испугаться аквариумной рыбки! Скорее бы Миша вернулся!»

* * *

– Не ожидал вас снова увидеть, – Банницкий не прибавил ничего вроде «но очень рад», да Наталья и не поверила бы ему – уж очень странно ее разглядывал банкир. – У меня есть минут пять, больше никак не могу уделить. Возникли какие-то проблемы?

– Нет, у меня все нормально, – незваная гостья глубже уселась в кресле, закинула ногу на ногу, косо стреляя глазом в секретаршу, слишком медленно, на ее взгляд, сервировавшую рядом кофе.

– Рад за вас. – Банницкий встал из-за стола, сделал секретарше знак удалиться и сам подал чашку гостье. – Но если чем-то могу помочь, знайте, всегда готов.

– Нет, мне лично ничего не надо, – независимо ответила женщина. – Я даже работу новую нашла. Только что.

– Отлично! – Банкир не сводил с нее непонимающего и вместе с тем настороженного взгляда. – Так зачем вы ко мне пришли? У меня совещание через…

– Я знаю, знаю, что вы страшно заняты! – замахала она руками. – Мне это сейчас очень подробно объяснили в вашей приемной. Но у меня к вам еще более важное дело!

– Слушаю, – Банницкий присел на край стола, взял чашку с подноса. – Вам нужны рекомендации на новом месте? Я про них совсем забыл…

– Да нет же! – нетерпеливо перебила Наталья. – У меня к вам есть вопрос, только выслушайте спокойно, не кричите и не бросайтесь с кулаками! Как вы познакомились с Мариной?

То, что Банницкий не выронил чашку с горячим кофе ей на колени, свидетельствовало лишь о том, как был ошеломлен банкир. Он застыл, не сводя с визитерши округлившихся от изумления глаз, и у него в буквальном смысле слова слегка отвисла нижняя челюсть. Опомнившись, Банницкий осторожно поставил чашку на стол и вдруг подался вперед так резко, что женщина вжалась в спинку кресла:

– Кого вы имеете в виду?

– Вашу невесту! – храбро ответила Наталья, стараясь не поддаваться застарелой робости перед этим человеком. – Михаил Юрьевич, вы уверены, что познакомились с ней САМИ? Может, вас познакомили, когда стало ясно, что Ксения Константиновна неизлечима? Генрих Петрович не имел к Марине никакого отношения?

– Генрих Петрович?.. – отрывисто вымолвил тот. – К Марине?! Бред! Пьяный бред! От вас пахнет спиртным! Я давно замечал…

– При чем тут спиртное! – Женщина решительно встала, оказавшись лицом к лицу с Банницким. – Вы можете ответить на мои вопросы? Это очень важно, неужели не понимаете? Вы с ней три года, женитесь теперь… А Ксения Константиновна так странно погибла! Вы ведь себя не спрашивали – может, этой Марине просто надоело ждать? Не спрашивали?

Повисла нехорошая тишина. Банницкий смотрел на свою гостью невозможно пустыми, ничего не отражающими и не выражающими глазами. Она страшно боялась этого взгляда и все последние годы службы в доме банкира пыталась от него спрятаться. Но здесь, сейчас, прятаться было некуда, да и нельзя. Слегка осипнув, Наталья добавила, стараясь говорить как можно тверже:

– Выдумаете, я сума сошла! А я сама больше всех хочу, чтобы это оказалось неправдой. Я очень вас уважаю, сочувствую, потому и пришла… Хочу, чтобы вы сами все обдумали, разобрались. Кому, как не вам? – Речь получалась все более взволнованной и бессвязной, но Наталье казалось, что ее слова находят отклик у Банницкого. Во всяком случае, тот ее не прерывал. – Если ваша невеста честная, порядочная женщина и ни в какую аферу не замешана – я первая вас поздравлю! Знаю ведь, как вы измучились… Мы все измучились! Но вы же не допустите, чтобы вас обманывали? Если там был сговор с Генрихом Петровичем… Вы меня простите, но ему никак нельзя доверять, разве что от такой жуткой безысходности, как у вас… Надо все обдумать! Как вы с ней познакомились? Как давно? Она ведь у вас работала? Узнайте, кто ее к вам устроил. Вспомните, как она вам на глаза попалась! Вспомните все, что можно, вдруг вам что-то покажется странным…

Банницкий смотрел на нее все тем же загадочным взглядом, от которого прежде Наталья впадала в подобие паралича. Но сейчас этот взгляд на нее не действовал. Одурманенная сознанием своей правоты, женщина все больше распалялась:

– Поймите, я вам добра желаю, мне страшно, что вы можете попасться в лапы мошенникам! Я же знаю, какой вы – ни с кем не советуетесь, никого не слушаете. В делах оно, может, и хорошо, но в отношениях с людьми так нельзя! Это черт знает куда может завести! Ведь то, что пять лет творилось у вас в доме, просто дико, а Генрих Петрович добился, что для вас это стало нормой! Да что там – я сама считала, что так и должно быть!

– Да, со стороны это, наверное, смотрится дико, – внезапно согласился тот.

– Вот видите! – обрадовалась поддержке Наталья. – Это же тема для ток-шоу, для скандального материала, да и то в лучшем случае! А в худшем – это, может, вообще уголовщина! Я вас не обвиняю, но эта Марина…

– Я все понял! Сколько надо заплатить, чтобы вы забыли эти пять лет? – резко оборвал ее Банницкий. – Скажите прямо.

– Да не прошу я денег, а пытаюсь втолковать, что этим делом уже заинтересовались!

– Кто?! – Банкир был положительно страшен – глаза сузились в две ледяные щели, на губах, как показалось Наталье, выступили пузырьки пены. – Вы не имели права никому рассказывать о нашей частной жизни! Вы подписали условие!

– Я у вас больше не работаю, и это не государственная тайна, чтобы ее нельзя было разглашать! – парировала та. – И потом, я считаю, что молчать просто опасно! Ксения Константиновна погибла, а кто на очереди? Может – вы?!

– Я уже давно вошел в тот возраст, когда заботятся о себе сами. – Банницкий, казалось, готов был ее укусить. – Вы хотите, как я понимаю, обнародовать то, что наблюдали в моей семье пять лет. Как я забыл, что у вас журналистское образование! Свинья везде грязь найдет! Молчите! – Он заметил возмущенное движение Натальи. – Я вас достаточно долго слушал! Так вот, уважаемая, запомните мои слова, прежде чем выйдете из этого кабинета! Если вам вздумается выставить мою семейную жизнь в качестве предмета обсуждения в каком-нибудь шоу или статье – все равно, – далее будем общаться в суде. У вас, помнится, за годы службы в моем доме появилась кое-какая собственность? Значит, сможете компенсировать мне моральный ущерб. Но есть еще один момент, и вот здесь я государство впутывать не буду! – Его голос начал походить на шипение. – Ко мне приехали дочери, и если, – он внезапно и сильно толкнул Наталью в грудь открытой ладонью, так что та, ахнув, с размаху упала в кресло, – если ваша грязная возня хоть как-то на них отразится, не я буду тем человеком, который оплатит вам инвалидную коляску! А теперь вон отсюда, шваль!

Наталья сама не помнила, как выбралась из кресла, пятясь, отыскала дверь, как мчалась по банку, натыкаясь то на мебель, то на удивленных сотрудников. В себя она пришла только на улице, возле своей «девятки», жалкой заплаткой выделявшейся в ряду блестящих машин, тесно припаркованных на обочине тротуара у банка. У женщины шумело в голове, как после лишнего коктейля, она нетвердо держалась на ногах и с трудом открыла дверцу своей машины.

– Не может быть… – пробормотала она, усевшись за руль и судорожно отыскивая сигареты в бардачке. – Никогда еще… Что он мне наговорил? Он что – угрожал?! Кто из нас сошел с ума? Просто оборотень какой-то! Позвонить Ярославу, рассказать ему…

Она нашла сигареты, сунула одну в рот и тут же выронила ее, не удержав в трясущихся губах. На глаза – в который раз задень – навернулись жгучие злые слезы. С минуту женщина крепилась, помня о только что наложенном макияже, но в конце концов не выдержала и разрыдалась, уронив голову на руль. Клаксон издал резкий гудок, Наталья выругалась и уже нарочно ударила по нему кулаком. На ее машину начинали оборачиваться прохожие. Охранник у банка не сводил с потрепанной «девятки» пристального взгляда. Наталья показала ему средний палец, благо, он не мог ее видеть.

– Я бы повесилась, – сообщила она тигренку-талисману, болтавшемуся под ветровым стеклом, – да не могу – вечером на работу. Ну теперь я точно отомщу! А ведь, кажется, за пять лет можно было узнать человека…

Глава 11

В приемной психиатра так крепко пахло свежемолотым кофе, что Генрих Петрович, как правило не обращавший внимания ни на какие запахи, кроме аромата своей трубки, удивленно принюхался, переступив порог комнаты.

– Юлия Львовна, хорошо бы проветрить. – Он открыл дверь в гардеробную и повесил на плечики плащ. – Через полчаса придет клиент. Сами знаете, у людей разные вкусы.

– Знаю, к сожалению, – проворчала верная секретарша, распахивая окно и ежась от потока свежего воздуха. – Вы слишком много думаете о чужих вкусах, вот мое мнение. Чашечку кофейку?

Генрих Петрович подошел к аквариуму и, постучав согнутым пальцем по стеклу, благодушно засмеялся:

– Удивительное самомнение у этих рыб! Они смотрят на тебя, как на низшую форму существования, и самое интересное, им постепенно начинаешь верить!

– Ну, этим рыбам было у кого научиться. – Юлия Петровна по-прежнему была не в духе. Подав патрону крохотную чашечку кофе, она уселась за свой стол и демонстративно раскрыла журнал посещений.

– Вы Михаила Юрьевича имеете в виду? – Психиатр сделал глоток и отставил чашку в сторону. – Вам же нравился этот подарок!

– Подарок замечательный, кто спорит! – Женщина перевернула страницу. – Я привязалась к рыбкам. За пять лет они стали для меня личностями. Спасибо ему большое, вашему банкиру.

– Юлия Львовна, что с вами нынче? – Психиатр подошел к столу и присел на край, отодвинув бумаги. – Не с той ноги встали?

Та упорно разглядывала записи в журнале. Генрих Петрович протянул руку и закрыл его:

– Дайте сюда! Объясните, в чем дело?

– Я вам удивляюсь. – Женщина по-прежнему смотрела в сторону. – Похоже, вы очень довольны тем, что происходит. Будто сами себе добра не желаете! Вас же умоляли вернуться, это прекрасное место, пять лет у вас не было необходимости принимать клиентов…

– А у вас не было необходимости терпеть их в своей приемной! – Генрих Петрович, усмехаясь, положил журнал на место. – Жалованье шло то же, а работы – только отвечать на телефонные звонки двух-трех постоянных пациентов. Все это чудесно, милая Юлия Львовна, с одним небольшим «но» – никто не умолял меня вернуться.

– Михаил Юрьевич хотел, чтобы вы приехали, я тому свидетель! Вы сами устранились, потому что там появилась эта женщина! – упрямо заявила секретарша. – А девочки очень нервные, у них плохая наследственность по линии матери, и без вас они не обойдутся! Зачем было уезжать? Или мадам Банницкая номер два была против вашего присутствия?

– Ну, она слишком умна для того, чтобы открыто выражать неприязнь, а я уже не так молод, чтобы бороться за место под солнцем… – Генрих Петрович встал, залпом допил кофе и взглянул на часы: – Я иду к себе. Никто не звонил?

Секретарша раздраженно мотнула головой и, когда психиатр скрылся в своем кабинете, пробормотала:

– Снова эта каторга, как пять лет назад! А он улыбается! Пять-шесть пациентов в день, к вечеру просто хочется броситься на кого-нибудь… А он будто по ним соскучился! Не понимаю!

Прием пациентов шел в обычном рутинном ритме. В начале каждого часа являлся очередной страждущий, через сорок минут покидал кабинет психиатра, затем следовал двадцатиминутный перерыв – Генрих Петрович пил кофе и просматривал записи перед свиданием с очередным пациентом. Юлия Львовна, надев профессиональную маску обреченной страдалицы, все более измученным голосом отвечала на телефонные звонки и, перелистывая журнал, с грустью убеждалась, что имя ее патрона по-прежнему популярно – свободных часов приема не было уже на три недели вперед. «Все, как десять лет назад, когда он только начинал частную практику! – Она с трудом сдерживалась, чтобы не затопать ногами на очередного клиента, ожидавшего в приемной своей очереди. – Как я тогда боялась, что ничего у него не выйдет, народ к нему не пойдет, что зря он оставил место на кафедре, преподавательскую деятельность, а я… Ну я была только методистом, а все же и мне было страшновато! Ушла из МГУ – есть что терять! И как я радовалась, что у него заполнены все приемные часы, что к вечеру он выползает из кабинета совершенно никакой и приходится отпаивать его таким крепким кофе, что в нем ложечка стоит! И так пять лет, конвейером, пока не появился этот подарок судьбы – банкир с сумасшедшей женой! Нет, так может повезти раз в жизни!»

К шести часам вечера секретарша окончательно утратила способность радоваться жизни – приемные часы были расписаны на месяц вперед. Положив нагревшуюся трубку, она поднялась из-за стола, чтобы отпереть последнему на этот день пациенту – в дверь нетерпеливо звонили. Генрих Петрович уже минут пять ожидал у себя в кабинете.

– Добрый вечер, – несмело произнесла молодая женщина с закрученными на затылке косами. – Такие пробки, я опоздала… Извините!

– Проходите, – сухо ответила секретарша. Ее настроение ничуть не улучшилось оттого, что она узнала пациентку, так не понравившуюся ей в прошлый раз.

– Сегодня вы одна? – поинтересовалась она, принимая стодолларовую бумажку.

– Да, муж не смог меня проводить. – Ника чувствовала себя неловко под пристальным взглядом церберши. «Что не так? – лихорадочно соображала она, поправляя прическу перед зеркалом в прихожей. – Тот же костюм? Ну и что? Она смотрит так, будто я что-то украла!»

Зато психиатр встретил ее улыбкой, будто ее визит доставил ему искреннее удовольствие. Сникшая было женщина удивленно улыбнулась в ответ.

– Рад видеть, что вы улыбаетесь! – приветствовал он ее. – В прошлый раз вы были такой серьезной!

– В прошлый раз меня сопровождал муж, – усевшись в кресло, Ника старательно одернула на коленях юбку. – А сегодня я одна.

– И причина только в этом?

Женщина пожала плечами и состроила гримаску:

– Не знаю! Просто без него мне легче.

– Ну и как, состоялся у вас доверительный разговор? – Генрих Петрович откинулся в кресле, приветливо сверкая стеклами очков. Трубки он на сей раз не курил, на столе даже не было пепельницы, как отметила Ника. «Он что, все записывает про своих пациентов? Или помнит? А я не помню толком, о чем говорила в тот раз, о чем нет… Вдруг собьюсь? Ах да, таблетки!»

Она постаралась принять усталый, болезненный вид, причем бессознательно скопировала Юлию Львовну – психиатр даже озадаченно нахмурился, увидев на ее лице смутно знакомую страдальческую маску:

– Простите, не слышала вопроса, всю ночь не спала…

– Состоялся у вас разговор с мужем насчет вашего безделья? – повторил тот, все внимательнее разглядывая пациентку. – Вам нехорошо? Хотите воды?

– Лучше бы успокоительное… – пробормотала она, прикладывая ладонь к виску. – У меня в последнее время ужасный сон! Такой рваный, тревожный… А днем хожу, как тень, от каждого звука вздрагиваю, часто плачу… Вы могли бы дать мне какие-нибудь таблетки?

– К сожалению, нет! – разочаровал ее Генрих Петрович. – Вам нужно проконсультироваться с невропатологом, пройти кое-каких врачей, прежде чем что-то принимать. Сильные успокоительные средства, антидепрессанты могут оказать негативное влияние на организм, если имеются скрытые заболевания. Если хотите – могу рекомендовать отличного специалиста, даже посодействую с записью на прием. К нему не так просто попасть. Желаете?

Ника изнеможенно прикрыла веки и слегка кивнула:

– Лучше что-то, чем ничего… Ну хоть слабенькое успокоительное вы мне можете дать? Хоть посоветуйте! Когда еще я попаду к вашему специалисту…

– Не имею права. – Генрих Петрович быстро черкнул несколько слов на листке бумаги и протянул его Нике: – Вот его координаты. И дайте мне слово, что не будете заниматься самолечением и тем более покупать лекарства с рук! Даже если вам покажется, что это единственный выход, потому что обследование идет слишком долго и врачи ничего не понимают! Подумайте в эту минуту о своем сыне! Ему нужна здоровая мать!

– Да-да. – Она взяла листок и, досадуя на принципиальность психиатра, спрятала его в сумочку. – Я понимаю. Состоялся ли разговор с мужем? Конечно, мы поговорили. Но толку чуть – он меня просто не понял. Я пыталась объяснить, как меня выматывают обязанности по дому, надзор за прислугой, занятия с ребенком, но он считает, что это капризы! Требует, чтобы я сравнивала себя с другими женщинами, у которых нет ни прислуги, ни няни, ни даже мужа, которые при этом еще сами работают и не жалуются… А почему я должна себя с кем-то сравнивать? Плохо-то мне, а не им!

– Отличная позиция! – одобрил ее Генрих Петрович. – И вы ее высказали мужу?

– Конечно! – Ника вновь начинала вживаться в образ богатой женщины, безнадежно запутавшейся в своих переживаниях. – Может, они потому и не жалуются, что у них нет на это времени! Если бы я была одна, с ребенком, без денег…

– То что бы вы сделали?

– О! – Она развела руками, показывая, насколько дикой ей кажется такая ситуация. – Не могу вообразить! Я бы постаралась не попасть в такое положение!

– Скажите, а вы считаете свое будущее обеспеченным в любом случае? – загадочно поинтересовался психиатр. Ника насторожилась – этот вопрос, как ей показалось, выходил за рамки психотерапии.

– Вы имеете в виду развод?

– Ну чисто гипотетически! – Генрих Петрович сделал неопределенный жест. – Вообразим невероятное – вы остались одна с ребенком на руках. Бывший муж как-то вас обеспечит?

– Ну разумеется! – Она возмущенно подняла брови. – Все оговорено в брачном контракте! И потом, у меня ведь ребенок! Ребенка он обязан содержать в любом случае!

– И сумма вашего содержания тоже оговорена? Она вас устраивает?

– Если бы она меня не устраивала, я бы не поставила под ней свою подпись, – заносчиво заметила Ника. – Разумеется, нищей не останусь, на вокзале спать не придется. А почему вы об этом спрашиваете?

– Позвольте еще кое-что уточнить. – Психиатр как будто не услышал ее вопроса. – В случае развода муж будет выплачивать вам содержание, вне зависимости от того, будете вы работать или нет?

– Как? – растерялась Ника, и тут же опомнившись, кивнула: – Да в любом случае! Его это вообще не будет касаться!

– То есть он будет давать вам деньги, даже если вы будете бездельничать? И уже не сможет вас этим попрекнуть?

Ника начинала понимать смысл этих загадочных речей и не могла не признать за Генрихом Петровичем определенной изворотливости. Она хитро прищурилась:

– А эти вопросы тоже надо задать мужу? Ведь получается, он когда-то согласился обеспечить мне такую жизнь, за которую сейчас упрекает?

– И заметьте – в случае развода вы не будете больше ничего для него делать, следить за его домом, ухаживать за его гардеробом, обдумывать его меню, делить с ним его проблемы и неприятности, болезни, плохое настроение! Вы просто будете брать его деньги и даже не обязаны говорить «спасибо»! И он сам поставил подпись под таким условием!

Женщина захлопала в ладоши, чем вызвала улыбку у своего любезного советчика:

– Спасибо! Я ему обязательно про это напомню! Великая вещь – брачный контракт! А ведь я еще сомневалась, подписывать его или нет, ведь все равно – дойдет до дела, бумажкой многого не добьешься! Что мне – через судебного исполнителя алименты получать? Не захочет – ничего не даст! Вот только…

Помявшись, Ника философски добавила:

– Я сомневаюсь, что он СЕЙЧАС подписал бы такие условия. Все-таки это было давно… Тогда его ничего во мне не раздражало, я казалась ему идеалом, он постоянно это повторял. Да если бы я захотела, он бы в пожизненное рабство записался, только бы мне угодить! Сейчас он опомнился и начал подсчитывать, во сколько я ему обхожусь… Мне в этой связи вспоминается одна история… Рассказать?

– Если хотите, – доброжелательно отозвался Генрих Петрович. Ника набрала полные легкие воздуха, как перед прыжком в воду, готовясь выполнить указание, только что полученное от Ярослава. До сей поры она проводила безобидную разведку на местности, но сейчас предстояла настоящая боевая операция. Ставка делалась на то, что в Нике трудно было предположить лазутчицу, а история Банницких хоть и была необычна, но могла повториться с любой другой богатой семьей.

– Это случилось со знакомыми мужа, не с моими, так что я знаю об этом с его слов, – предупредила она, принимая заговорщицкий тон. Сердце билось чаще обычного, Ника слышала его стук даже в ушах. – Может, муж что-то и перепутал, но эта история меня поразила! У него есть один деловой партнер, они давно знают друг друга по бизнесу. Я видела этого человека как-то в ресторане, на новогодней вечеринке. Он показался мне очень серьезным, углубленным в себя. Он и в самом деле такой, если верить мужу. Никаких историй с девицами, никаких пьянок, глупостей, скандалов – словом, совершенство! И таким же совершенством была его жена, опять же, если верить мужу. Я ее никогда не видела, но он встречал. Говорит – красивая женщина, воспитанная, интеллигентная, очень серьезная. Ну прямо сделана ему под пару, как на заказ! Эти люди жили отлично, не ссорились, жена растила двоих детей, муж зарабатывал деньги, и никто не мог сказать о них ничего плохого. Но вдруг эта женщина тяжело заболела… И самое страшное – психически!

Генрих Петрович слушал с задумчивым, непроницаемым лицом и, когда Ника сделала паузу, ожидая его реакции, только слегка кивнул. Она помедлила и продолжала, все более осторожно подбирая слова:

– Что с ней случилось, так никто и не узнал, известно только, что муж пытался ее лечить, не жалея никаких денег. Детей отправил жить к бабушке, от знакомых эту болезнь скрывал, врал, что жена на время уехала к родственникам в Америку. Но эта поездка в Америку не могла продолжаться вечно, а вот болезнь его жены, кажется, могла. Кто и как ее лечил – неизвестно, но ее не вылечили. Ей стало хуже, и женщина умерла. Только тогда открылась вся правда. Этим с подачи родственников покойной заинтересовались соответствующие органы. Произвели вскрытие тела, взяли за жабры врача, который лечил ее все эти годы. Мужа тоже привлекли к ответственности, уж не помню, по какой статье, но после психиатрической экспертизы дали условно. Он и сам уже был болен, после всего что пережил. Короче, кончилось все очень скверно, выяснилось, что бедной женщине можно было помочь, но не в домашних условиях. Когда мужа спрашивали, зачем он изолировал больную от общества, лишил ее квалифицированной врачебной помощи, отдал в руки какому-то шарлатану, он отвечал, что сделал все это потому, что очень ее любил. Это кажется каким-то безумием… Но самое странное в этом то, что я не могу его осуждать! Я понимаю его, а ей… Завидую, – призналась Ника, смущенно разводя руками. – Он действительно очень любил жену, раз пытался ее сохранить только для себя! Все равно – больной или здоровой, живой или мертвой! И я думаю иногда, особенно с тех пор, как со мной стали случаться эти депрессии, – а как бы поступил мой муж на его месте? И даже не сомневаюсь – он сдал бы меня в психушку! Как всякий добропорядочный гражданин!

Наступило молчание. На лице Генриха Петровича не отражалось никаких эмоций – только благожелательное внимание. Ника следила за ним на протяжении всего рассказа и могла только восхищаться его самообладанием. Психиатр не выдал себя ни единым движением. Казалось, история попросту ничего ему не напомнила. «Мы с Ярославом проиграли, – подумала Ника, стараясь не коситься на сумочку, которая стояла между ее креслом и столом. Диктофон в ней вот уже минуту записывал полную тишину. – Он способен выслушать что угодно, не моргнув глазом!» Теперь она жалела, что послушалась сообщника и согласилась на эту рискованную выходку. Результатов не было, по крайней мере видимых, зато вполне могли быть последствия. Нике все труднее становилось нарушить молчание, а оно становилось все более многозначительным.

Этого ни в коем случае нельзя было допустить – ведь она рассказывала простую историю из жизни знакомых, а не предъявляла психиатру судебный иск!

– Как вы думаете – прав был этот человек или он должен был сдать жену в больницу? – спросила она наконец, и ее голос прозвучал сдавленно, чуть ли не хрипло.

– Если нашлась статья, по которой его привлекли к ответственности, значит, он был не прав, – спокойно ответил Генрих Петрович. – Есть вещи, которые не обсуждаются. То же самое касается и врача, которого он нанял. Врача даже в большей степени.

– Но почему? – настойчиво возразила она. – Разве он не имел права держать жену дома и лечить ее, не подвергая болезнь огласке? Это его жена, в конце концов!

– И она в конце концов умерла, и, как вы говорите, вина мужа и врача доказана, – так же невозмутимо заметил психиатр. – Кстати, вы упомянули вскрытие. Не припомните, что оно показало?

– Нашли в крови какие-то лекарства, кажется, – наморщила лоб Ника. – Их нельзя было принимать без рецепта… Короче, какая-то махинация с сильными успокоительными, из-за них женщина и погибла. Несчастный случай.

– Так это должно быть громкое дело! – Генрих Петрович повернулся в кресле, подтянул к себе лежащий на столе блокнот и сделал в нем пометку. – Интересно, почему я о нем не слышал? Когда все это случилось?

– Э-э… Пол года назад! – Ника внезапно зарделась и прокляла эту свою способность. Из-за нее ей было очень трудно врать, а бывало и хуже – она говорила правду, но некстати смущалась, и из-за густого румянца люди решали, что она солгала.

– Про это писали в газетах? Говорили по телевидению? Как-то освещалось? Вообще-то я смотрю новости, но ничего подобного не припомню! Дело происходило в Москве? – Психиатр продолжал смущать ее, все больше интересуясь конкретными деталями, на что Ника с Ярославом уж никак не рассчитывали. У нее даже не было инструкций, как отвечать на подобные вопросы. – Полгода назад, вы говорите? Совсем недавно!

– Да, но я не уверена, что это получило широкую огласку. – Ника до хруста сжала пальцы, щеки все еще горели. – Родственники этой женщины постарались все замять, потому что дети уже достаточно большие, все понимают… В общем, в прессу это не попало. И так хватило горя, незачем выставлять его напоказ!

– И все-таки в узкопрофессиональной среде об этом должны были говорить. – Генрих Петрович не сводил с пациентки неподвижного, тяжелого взгляда, и в какой-то миг Нике показалось, что его черные глаза смотрят на нее с недоброй насмешкой. Она отвела взгляд и одернула юбку, упорно стремившуюся взобраться выше колен.

– Я же говорю, что знаю об этом с чужих слов. – В ее голосе зазвучали виноватые нотки. Теперь она многое отдала, чтобы вообще не заводить речи об этом деле. – Муж мог что-то перепутать, он тоже знал понаслышке. Они были не так уж близки с тем человеком.

– А вы не могли бы узнать у него фамилию врача, который вел эту женщину? – Генрих Петрович постукивал ручкой по раскрытым страницам блокнота. – Очень, очень интересно было бы ознакомиться с этим делом. С точки зрения врачебной этики – чистейшая уголовщина! Вы меня заинтриговали!

– Фамилию? – Ника с ужасом услышала, что ее голос предательски дрогнул. – Я спрошу, но вряд ли он знает… Это рассказывалось, как страшная сказка… Даже не уверена, что все тут правда.

– А похоже на правду! – не поддался Генрих Петрович. – Что ж, если вы не сможете узнать, я сам попробую. Это дело как-то прошло мимо меня… Все может быть – я недавно вернулся к широкой практике, в последнее время мало общался с коллегами. Спасибо за информацию!

«И хоть бы какая жилочка в лице дрогнула! – Ника поражалась наглости Генриха Петровича и одновременно восхищалась своим противником. – Безупречен! Найдите ему того психиатра! Нет, больше Ярослав не уговорит меня на такие подвиги! Хочет – пусть сам дергается, как уж на сковородке! Я выгляжу полной дурой!»

Неизвестно, чем кончилась бы эта пытка, если бы психиатр не обратил внимания на часы. Время, оплаченное клиенткой, закончилось, и, бодро хлопнув в ладоши, Генрих Петрович выбрался из кресла:

– Ну что ж, к следующей нашей встрече рекомендую обдумать, почему эта история так вас взволновала. Насколько я понял, вы примеряете ее на свою семью. Возможно, стоит мысленно попрактиковаться, представить себя и вашего супруга в такой ситуации. Попробуйте понять, как себя ощущали участники драмы, поиграйте с этой историей – поставьте себя на место мужа, мужа – на место той женщины. При встрече расскажете о своих ощущениях, может, появятся какие-то мысли, вопросы. Юлия Львовна уже записала вас на следующий прием?

– Еще нет. – Ника торопливо схватила с пола сумку и, сунув туда руку, украдкой выключила диктофон. – Сейчас запишусь…

– Кажется, с этим у нас возникла небольшая проблема. – В дверях психиатр галантно пропустил свою пациентку вперед и бархатно рассмеялся: – У меня все забито на ближайшие три-четыре недели…

– Как жаль! – воскликнула Ника, с трудом скрывая свою радость.

– Но мы что-нибудь придумаем. – обнадежил ее Генрих Петрович. – Юлия Львовна, нужно найти окошечко дней через пять, – выйдя в приемную, обратился он к секретарше, которая в этот момент занималась кормлением рыбок. – Можно вечером. Вам ведь все равно? – снова обернулся он к сникшей клиентке.

– Совершенно все равно, – уныло подтвердила та, досадуя на услужливость психиатра.

Секретарша сжала губы в ниточку, полистала журнал и умирающим голосом сообщила Нике, что может записать ее на вечер следующего понедельника. Та согласилась, в душе не оставляя надежды, что этот прием не состоится. Генрих Петрович был так любезен, что лично проводил пациентку до дверей и на прощанье еще раз напомнил о своей просьбе – что-нибудь узнать о враче, принимавшем участие в скандальной истории ее знакомых. Ника только кивала и старательно, широко улыбалась, так что, когда за ней наконец закрылась дверь, щеки сводило от напряжения. Она опрометью бросилась вниз по лестнице, кляня Генриха Петровича, Ярослава и саму себя. «Это провал, он обо всем догадался, это было сделано слишком прямолинейно! Ярослав – болван!»

С этого заявления она и начала отчет о встрече, распахнув дверцу машины, в которой ждал ее сообщник. На этот раз старый непрезентабельный «Форд» был поставлен с таким расчетом, чтобы его нельзя было увидеть из окна приемной.

– Подумаешь, новость! – Ничуть не обиделся Ярослав, схлопотав от сообщницы «болвана» и «недоумка». – Мне это бывшая жена сколько раз говорила! Сядь и успокойся. Что случилось?

– То, что он все понял!

Однако, затащив Нику в машину и выслушав ее, Ярослав не согласился с этим мнением. Женщина, немного успокоившись, тоже взглянула на ситуацию иначе. В конце концов, явных признаков провала не было – он существовал лишь в ее взбудораженном воображении.

– Он страшно заинтригован, но уверяю тебя, он вряд ли думал о том, что услышал свою историю! Скорее всего, Генрих так завелся, потому что решил, что где-то рядом произошло то же самое. Ты хорошо расписала, чем это кончилось для врача?

– Я старалась. – Ника наконец перевела дух. – Теперь и мне кажется, что он решил, будто я говорю о ком-то другом. Я становлюсь психопаткой!

– Генрих тоже! Уверяю тебя, этой ночью он не уснет без таблеток! – На лице журналиста появилось злорадное выражение. – Говоришь, хорошо держался? Ну это до поры до времени. Увидишь, сорвется и сделает ошибку, нужно только усилить давление.

– Это я должна усилить давление? – Женщина отшпилила косы и свободно разбросала их по плечам. – Знаешь, как-то не тянет! Он безупречен, очень вежлив, но мне от этого не легче. Я не понимаю, что у него на уме, и тем больше его боюсь. Не хочу туда идти!

– Записалась на следующий прием? – Ярослав как будто не обратил внимания на ее последние слова. – У меня есть идея, как его хорошенько расшевелить.

– Лучше не… – начала было Ника и вдруг резко пригнулась. Удивленный Ярослав похлопал ее по плечу:

– Тебе нехорошо?! Дать бумажный пакет?

– Пригнись, – прошипела та. – Быстро, ну!

Он послушался, не рассуждая, и как раз вовремя – чуть изогнувшись и приподняв голову, Ника разглядела секретаршу психиатра совсем рядом с их стареньким «Фордом». Та, остановившись, сосредоточенно рылась в сумочке.

– Это твоя приятельница, ты у нее угощался кофе в прошлый раз, – тихо сообщила Ника коллеге, который корчился рядом в неудобной позе – ему мешал руль. – Секретарша Генриха.

– А что она делает? – прохрипел тот.

– В сумке роется. Может, узнала твою раздолбайку, хочет номер записать?

Однако машина Ярослава, по всей видимости, не вызвала у Юлии Львовны никаких воспоминаний. Снова высунув голову, Ника увидела, как та достала из сумки ключи и направилась к приветливо запищавшей иномарке, стоявшей в тесном ряду машин у тротуара. Переулок, как водится в центре, представлял собой громадную автостоянку.

– Шикарно, – выпрямившись, заключил Ярослав. – Только взгляни – новенький BMW, цвет «черная вишня» и, держу пари, – развратный салон из натуральной лайки… Обычно такое себе позволяют богатенькие дамы с климактерическим синдромом…

– Красота, – согласилась с ним Ника, тоже наблюдавшая за эффектным отъездом секретарши. – Интересно, сколько она зарабатывает у Генриха Петровича?

– Мне интересней, сколько зарабатывает он сам, не считая вас, мелких пациентов? – задумчиво протянул Ярослав, глядя вслед удалявшемуся BMW. – Сколько он вытянул с банкира за пять лет? Вы-то что, вы едва покроете его расходы на аренду помещения, налоги, взятки за право частной практики…

– А если квартира его собственная?

– Ничего подобного, я уже узнал, – удивил ее Ярослав. – Был в местном ЖЭКе, очаровывал и подкупал мадемуазель в паспортном столе. Он вполне официально арендует квартиру у некоей гражданки Сермяжниковой, уже десять лет. Даже договор аренды есть, что редкость, правда, сумма там смешная. Ну раз налоговую устраивает… А так, судя по всему, эта Юлия Львовна успела получить с нашего героя очень приличный куш!

– Юлия Львовна? – улыбнулась Ника. – Как мило! Здорово наживается на своем шефе эта секретарша!

– Она? – понял Ярослав и тихонько присвистнул. – Все, вопрос о машине отпадает. Судя по всему, дамочка своего не упустит. Зря я ее дразнил, но просто не мог удержаться. Когда я встречаю такие сверхутонченные натуры, меня начинает одолевать какой-то бес. Начинаю испытывать их на прочность и знаешь, ими, как правило, можно сваи забивать. Настоящим переутомлением страдают в основном те, кто не позволяет себе его демонстрировать. Слушай, а где же сам великолепный Генрих? У него что – продолжается прием?

– Кажется, я была последней. – Ника достала из сумки часы и надела их. – Может, засиживается на работе допоздна, обрабатывает материалы? Он все время что-то пишет в записной книжке. Хотелось бы мне туда заглянуть… Как думаешь, там может быть что-то про Ксению?

Но Ярослав, не слушая ее, не сводил взгляда с подъезда и явно нервничал, постукивая пальцами по рулю. Внезапно, взглянув на часы и на что-то решившись, он повернулся к спутнице:

– Схожу туда, пока он один. Жди здесь, я недолго.

– Зачем? – Ника схватила его за рукав свитера, когда Ярослав уже открывал дверцу. – Я против, слышишь?! Что ты собираешься делать? Дай ему прийти в себя, я и так сегодня такого наговорила…

– Вот и отлично! – Он высвободил руку. – Хочу устроить ему маленький прессинг. Вообще, я собрался сделать это после твоего следующего сеанса, но подумал и вижу, что тянуть нечего. Я пожалуюсь ему на твою нервность и попрошу совета, как справляться с твоей депрессией. Предложу большие деньги за сильное успокоительное.

– Да я уже просила, он наотрез отказал!

– Разве ты предлагала определенную сумму? – усмехнулся Ярослав. – Да если бы и так, он бы тебе ничего не дал. Я – другое дело.

– А если он станет спрашивать про людей, о которых я ему рассказывала? Спросит их фамилию? Имя врача?

– Я скажу, что нет у нас таких знакомых, ты это вычитала в каком-то детективе и выдала за реальность. Скажу, что ты часто так делаешь и этим ставишь меня в неловкое положение. Что мне уже не раз приходилось оправдываться перед знакомыми, на тебя уже косо смотрят. – Видя ее возмущение, Ярослав довольно хохотнул: – Ника, я сделаю из тебя настоящую психопатку, трогательную, беззащитную, романтически-неудовлетворенную действительностью! Короче – конфету в розовом фантике! И он эту конфету сожрет! Давай сюда диктофон и подожди минут десять!

И, бесцеремонно порывшись в ее сумке, Ярослав захлопнул дверцу и побежал к подъезду. Ника откинулась на спинку сиденья и обреченно закрыла глаза. В раскрытой сумке зазвонил мобильник, она на ощупь отыскала его и все также, с закрытыми глазами, ответила.

– Где ты? – Голос мужа заставил ее упрямо сжать губы. Последняя стычка была у них утром, перед его уходом на работу. Впрочем, такие блиц-ссоры становились в ее семье вполне обычным явлением. – Едешь домой?

– Еще нет, – сухо ответила женщина. – Если ты уже собираешься, забери, пожалуйста, из яслей Алешку.

– Заберу, – мрачно ответил тот. – Ника, нам надо очень серьезно поговорить.

– По-моему, мы только этим и занимаемся.

– На этот раз разговор будет действительно серьезный. – Голос Олега звучал замогильно, но Ника не забеспокоилась. Ее вообще на удивление мало стало беспокоить все, что касалось мужа. Она наблюдала за кризисом своей семейной жизни будто со стороны, оценивая размеры повреждений, вероятность их починки, целесообразность компромиссов… И ничуть не волнуясь при мысли, что спасать семью может быть уже поздно.

– Если ты собираешься мне рассказать, чем я должна заниматься во время отпуска, то не трать времени на подготовку, – предупредила она. – Я тебе уже сказала, чем занята.

– Ника, ты считаешь меня идиотом? – Олег перешел на зловещий громкий шепот. – Каким-то чудом выбиваешь две недели за свой счет в сентябре, чтобы потратить их на слежку за героями будущей статьи! Я знаю тебя уже пять лет, не рассказывай сказок! Никакие статьи тебя никогда не интересовали!

– Позволь напомнить, что эти пять лет – только маленький кусочек моей жизни! – Ника тоже перешла на шепот, чтобы не сорваться на крик. – И мне было очень неприятно вдруг осознать, что в плане карьеры я прожила их впустую!

– Впустую?! – Олег наконец закричал, и Нике пришлось отодвинуть трубку подальше от уха. – Значит, семья – пустое место?! Ребенок – впустую?! Ты больна или бредишь, тебя кто-то этому научил! И я знаю, кто! Этот твой новый друг, Ярослав! Что ж, поздравляю! Конечно, он интересный, веселый, не читает нотаций, ты не стираешь ему рубашки и не воспитываешь его ребенка… У него куча достоинств! Может быть, он даже не храпит во сне! Или храпит?! Это ты уже выяснила?

«Ненавижу, когда он такой! – Ника выключила телефон и бросила его в сумку. – Если бы не Алешка! Я могла бы не возвращаться домой, а напроситься на ночлег к Наташке, она была бы только счастлива! Выпили бы по паре ее фирменных коктейлей, пожаловались друг другу на мужиков, посмотрели какой-нибудь хороший фильм на видео… Но разве я могу себе это позволить, когда меня дома ждет господин, которому от роду два года и три месяца?! Таких свиданий не отменяют! И конечно, эти две недели просто подарок судьбы, а подарки надо делить с тем, кто тебе всех дороже… Взять Алешку из этих несчастных яслей и вместе с ним махнуть к маме в Питер! Или нет, лучше не к маме, а к Ирке, маму можно и напугать, что мы приехали без Олега. С тех пор как она рассталась с папой, ей всюду мерещатся разводы».

Мысль была настолько заманчивой, что Нике удалось отрешиться от действительности и немного помечтать. В самом деле, в этом плане не было ничего неосуществимого. На билет у нее хватило бы, а в Питере ее с удовольствием примет сестра – у Ирины вечно были какие-то оформительские подработки, и без денег она не сидела. «И Олег придет в себя, поймет, что с женой не стоит разговаривать в таком тоне, тем более на основании простых подозрений! А Ярослав? Он-то как загорелся, когда узнал о моем отпуске! Чего только не напланировал! Получается, я его попросту кину… Ну и кину, – решилась наконец Ника, поглядывая то на часы, то на подъезд, в котором скрылся ее сообщник. – Я ему ничем не обязана. Еще неизвестно, что выйдет из этого плана. Генрих Петрович меньше всего похож на простака!»

Наконец из подъезда появился Ярослав. Еще издали он махнул Нике рукой, и по этому разочарованному, будто отгоняющему муху жесту она поняла, что поздравить его не с чем. Так и оказалось – усевшись рядом с ней и раздраженно повернув ключ в замке зажигания, Ярослав бросил:

– По нулям! Никаких успокоительных. Кажется, он что-то подозревает.

– А ты сказал, что я все выдумала?

– Сказал! – Ярослав презрительно фыркнул и ударил кулаком по рулю: – Он кивал, очень вежливо слушал, а потом заявил, что у него нет времени. Я предложил оплатить время разговора, но он уперся – занят и все. Потом явилась какая-то девушка, он ее увидел и прямо взбесился – видно, хорошо его достала. Ну тут он в пятый раз со мной попрощался, и я ушел – а что было делать? Никогда еще не чувствовал себя таким дураком!

– Говорила – не ходи, – сочувственно кивнула Ника. – А девушка тоже на прием? Видно, я ее проспала – сидела тут с закрытыми глазами.

– Понятия не имею, может, любовница. – Ярослав снова повернул ключ в замке. – Заводись же, консерва проклятая! Девица красивая, холеная, прямо написано на ней – «любовница богатого дяди», смотрела на него так, будто узоры выжигала. Явно пришла права качать, а не лечиться.

– А он на нее как смотрел? – заинтересовалась женщина.

– Так, что я бы на ее месте стакана воды из его рук не взял. Да вон она, быстро обернулась!

И Ярослав указал на женскую фигурку, показавшуюся из дверей подъезда. Эта высокая блондинка в стильном джинсовом костюме явно была не в духе. Остановившись у крыльца, она порывисто раскрыла сумочку, достала сигареты, закурила и, вдруг швырнув пачку на асфальт, растоптала ее в прах. При этом блондинка что-то раздраженно твердила себе под нос, сопровождая слова экспрессивной жестикуляцией. Заинтересованный Ярослав даже приоткрыл дверцу машины.

– Слушай, я должен с ней познакомиться, – через пару мгновений обернулся он к Нике. – Девица зла, как бес, а значит, может быть полезна! Представляешь, что она может рассказать про Генриха!.. Ника? Что с тобой, подруга?

Испуганный выражением ужаса на ее застывшем лице, он резко оглянулся, словно ожидая увидеть рядом с машиной оскаленное чудовище, и тут же снова обратился к оцепеневшей женщине:

– Бога ради, что случилось?! Тебе плохо? На что ты так смотришь?!

Тем временем блондинка, отведя душу, перекинула ремень сумочки через плечо и двинулась прочь. Дурное настроение ощущалось даже в ее походке, слишком резком стуке высоких каблуков, в манере раздраженно потряхивать платиновыми локонами. Глядя ей вслед, Ника с трудом разомкнула губы:

– Беги за ней! Останови скорее!

– Да я и хотел… – растерялся тот, но она не дала ему договорить. До хруста сжав его пальцы, все еще не сводя глаз с удалявшейся блондинки, Ника осипшим голосом добавила:

– Я должна увидеть ее ближе или с ума сойду! А может, уже сошла… Этого быть не может!

– Чего? – Ярослав с тревогой вглядывался в ее бледное, будто выцветшее лицо. – Ника, расслабься и не ломай мне руку! Ты что – знаешь эту девицу?

– Конечно, – хрипло вымолвила та и вдруг коротко, истерично хихикнула. – Это же Ксения Банницкая!

Глава 12

Догнать блондинку-оборотня оказалось просто – у нее не было своего транспорта, иначе она бы улизнула из-под носа преследователей. «Форд» Ярослава наотрез отказался заводиться, словно требуя почтительного отношения к старости. Они настигли девушку в джинсовом костюме как раз в тот момент, когда та остановилась у бровки тротуара и выставила руку, ловя машину.

– Извините! – выпалил ей в затылок Ярослав. – У меня к вам вопрос…

– Проваливай, – нелюбезно ответила та, не оборачиваясь, и еще нетерпеливее замахала рукой. Ей уже мигали фарами, из потока выделились сразу два автомобиля, один за другим. Ярослав взглянул на Нику. Та стояла чуть поодаль и напряженно разглядывала профиль женщины.

– Она?! – в отчаянии ткнул он пальцем в блондинку. Та не выдержала и обернулась:

– В чем дело?! Что вы мне в спину дышите?!

– Ксения! – Хотя Ника сказала это очень тихо, блондинка услышала. Она перевела глаза на молодую женщину, ее светло-синие, широко расставленные глаза округлились, приобретя глупо-беспомощное выражение, пухлые губы сложились так, будто она собиралась произнести «о-о». Однако блондинка не издала ни звука. Водитель остановившейся рядом с ней машины тщетно ждал, когда она обратит на него внимание – женщина смотрела на Нику. Ярослав склонился к окошечку:

– Проезжайте, дама передумала.

– Какого ж… – выругался тот и тронулся с места. Очнувшись от шума мотора, блондинка сделала нерешительное движение в сторону машины, но Ярослав ее удержал:

– Нет, боюсь, сперва мы попросим уделить время нам. Разговор-то есть, вы согласны? Ника, подойди, не бойся. Она живая.

– Отстаньте… – пробормотала блондинка, явно впадая в панику. Она судорожно затеребила ремешок сумки, отступила на шаг и едва не попала под очередную машину. Ярославу пришлось под локоть вытащить ее с проезжей части на тротуар.

– Один раз вы уже погибли в автокатастрофе, стоит ли повторяться? – Его глаза горели от возбуждения, каждая жилка на лице трепетала – в этот миг он невероятно напоминал кладоискателя, впервые услышавшего звон своей лопаты о крышку старинного сундука. Как ни странно, поразительное воскрешение Ксении Банницкой мало его удивило – он явно воспринял его как невероятную удачу. Ника реагировала иначе – она по-прежнему не решалась приблизиться к женщине, которая казалась совершенно сбитой с толку и сильно напуганной. Она смотрела ей в лицо, и перед ней яркими вспышками высвечивалась Ксения их первой – и единственной встречи. Изящная, сдержанная и чуть печальная хозяйка неуютного большого дома, их беседа. О чем они говорили? Ника не могла вспомнить – любезные светские манеры хозяйки начисто стерли смысл ее слов. Кажется, она слегка язвила над Никиным любопытством, пригнавшим ее посмотреть на сумасшедшую. Кажется, предложила ей дружбу. Кажется, пригласила остаться с ночевкой. Потом с ней случился припадок, но ни его, ни самой Ксении Ника уже не увидела. И вот она снова стояла перед ней – взволнованная, растерянная, чуть-чуть иная… И абсолютно та же!

– Я предлагаю найти тихое место и продолжить беседу сидя. – Ярослав с интересом переводил взгляд с одной женщины на другую. – Вы изумительно смотритесь рядом, но уж очень привлекаете внимание – будто играете в «море волнуется, раз!».

Ему никто не возразил. Осторожно взяв обеих под руки – Ксения не сделала даже попытки вырваться, – Ярослав доставил их в кафе, видневшееся на углу. В это вечернее время оно было набито от входной двери до барной стойки, однако, полюбезничав с официанткой и что-то ей пообещав, он устроил дам за угловым столиком, залитым пивом. Те сели друг против друга, держась неестественно прямо, опустив глаза. Ярослав устроился на углу стола, словно отрезая им пути к отступлению.

– Дамам сухого «мартини», а мне водки, – попросил он официантку, спешившую прибраться на столе. – Вы ведь будете «мартини»?

Вопрос адресовался воскресшей Ксении. Та дико на него покосилась и снова опустила глаза. Ника откашлялась:

– Тогда мне лучше полусладкого и бутылку воды без газа.

Она сама не знала, как решилась заговорить, понимала только, что если немедленно чего-нибудь не скажет, то так и останется сидеть, будто в столбняке. Ярослав одобрительно ей кивнул, и тут ожила Ксения:

– Мне еще пачку сигарет. Легких, с ментолом.

– И кстати, если у вас есть яблоки «гренни», то тащите сюда парочку, – Ярослав дружелюбно подмигнул официантке. – И уберите от нас четвертый стульчик, пожалуйста, разговор уж больно частный! Спасибо, милая!

Когда все их пожелания, вплоть до яблок, были исполнены, Ярослав первым поднял запотевшую стопку:

– Что ж, за встречу! Или за воскрешение?

– Перестаньте, – тихо ответила Ксения, залпом выпила свой «мартини» и, судорожно распечатав сигареты, закурила. Выпустив тонкую струйку дыма, она поежилась, словно ей за шиворот спустили кусочек льда, и впервые прямо посмотрела на Нику. Та тоже слегка расслабилась – во всяком случае, у нее пропало ужасное ощущение, что напротив сидит живой труп.

– Ника, я полагаю, у тебя есть вопросы к старой знакомой? – с нажимом произнес Ярослав. Женщина покачала головой:

– А что я могу спросить? Я жду, когда мне что-то объяснят.

– У меня вопросов нет, и ничего я объяснять не хочу, – заявила Ксения, настороженно переводя взгляд с нее на Ярослава. – Я с вами пошла, только чтобы вы не устраивали скандала на улице.

– Но вы же не отрицаете, что это вас считают погибшей?

– Не отрицаю! – бросила та. – Но это касается только меня!

– Вы – Ксения Константиновна Банницкая, которую четыре дня назад хоронило человек сто, и вы спокойно ходите по улицам, сидите в кафе, считая это в порядке вещей?

– Вас это не касается! – отчеканила женщина, постепенно обретая утраченную было самоуверенность. – Это не преступление! Это вообще сугубо частное дело!

– А ваш муж знает, что вы живы? – не сдавался Ярослав. – А дети? Они только что приехали из Лондона. Вы с ними виделись? Они знают, что их мама не погибла?

Ксения схватила другую сигарету, забыв о той, что тлела в пепельнице. Вопросы напористого журналиста явно выбили у нее из-под ног только что обретенную почву. Это придало Нике смелости. Она подалась вперед:

– Так что же получается – гроб похоронили пустым? Зачем, Ксения Константиновна? Это была инсценировка? Знаете, от такого в самом деле можно сойти с ума! – Она нервно рассмеялась и, не удержавшись, протянула руку, коснувшись пальцев мнимо умершей банкирши. Они были живые, теплые, очень нежные и слегка подрагивали. – Не могу поверить… А я ведь по-настоящему расстроилась, когда узнала о вашей смерти! А Наташа – та вообще вся изревелась! Я могу ей сказать, что вы живы?

– Бога ради, не говорите никому! – Ксения отдернула руку и убрала ее со стола. – Это тайна!

– Но ваш муж знает?

– Знает-знает. – Женщина резко оглянулась, словно опасаясь увидеть за спиной непрошеных соглядатаев. – Все он знает, иначе как, по-вашему, я могла это проделать? Только не задавайте больше вопросов! Так нужно, и все. Это семейное дело.

– Да как сказать, – многозначительно протянул Ярослав. – Генрих Петрович, как я понимаю, тоже в курсе?

– Да вам-то что?! Зачем вообще эта слежка?! Вы тоже журналист? Хотите написать статью? – Ксения закурила третью сигарету, хотя первые две еще дымились в пепельнице. Руки у нее дрожали очень заметно. – Никому это не нужно, неинтересно… И писать вам попросту не о чем! Во всяком случае, я вам интервью давать не собираюсь!

Она выпустила струю дыма и усмехнулась, пытаясь изобразить бесстрашие, но эта бравада выглядела жалко и ненатурально. Ника отмечала, что за то время, что прошло со времени ее «смерти», женщина изменилась, и не в самую выгодную сторону. Ее прежнее царственное спокойствие, аристократическую сдержанность сменили повадки затравленного зверя. Тонкое холеное лицо осунулось, веки слегка припухли, глаза смотрели то испуганно, то устало. «Она как будто лишилась защитной скорлупы и чувствует себя голой, – искоса наблюдала за банкиршей заинтригованная Ника. – Что это за игра? Из-за денег? Ну конечно, из-за чего еще? Ее смерть явно была нужна для какой-то финансовой операции. Уж Банницкий, наверное, придумал что-нибудь необыкновенное…» Внезапно ее озарила простая и, как все простое, ошеломляющая мысль. Она так резко повернулась на стуле, что на узкой юбке треснул какой-то шов:

– Страховка!

Ксения явно не поняла, что она имеет в виду, зато Ярослав, уважительно расширив глаза, наградил ее аплодисментами:

– Блестяще! Я думаю об этом с того момента, как ты ее опознала!

– В чем дело? – Ксения заглянула в свой пустой стакан и раздраженно отодвинула его в сторону. – Не очень вежливо говорить обо мне в третьем лице! Короче, я не понимаю, чем вы занимаетесь, но в любом случае мне некогда с вами рассиживаться.

Я и так оказала любезность, согласившись сюда прийти.

– Любезность? – иронически заметил Ярослав. – Конечно, мы благодарны и ценим ваше доброе отношение. Но думаю, вам будет полезно узнать, что ваша смерть не всем кажется такой уж естественной, чтобы ее можно было забыть и похоронить… Как хотелось бы вам и вашему мужу. А это может вам повредить, Ксения Константиновна, очень повредить, особенно если обман всплывет. Неужели у Банницкого такие серьезные финансовые проблемы?

– Проблемы? – нахмурилась Ксения. – Ничего подобного. Я ничего об этом не знаю! А вы… Слышали что-то?

– Ничего, – успокоил ее журналист. – Но ваша мнимая смерть наводит на крамольные мысли. На сколько вы были застрахованы?

– На сколько? – Ксения изумленно приоткрыла рот, прищурилась, словно стараясь прочесть на лице собеседника какую-нибудь подсказку, и вдруг, откинувшись на спинку стула, истерично рассмеялась. Ее смех резко выделился в общем шуме голосов, наполнившем помещение кафе, и на них стали оборачиваться. Ника сидела, как на иголках, Ярослав был озадачен.

– Я вообще не была застрахована! – отдышавшись, сообщила Ксения, любуясь растерянным видом своих инквизиторов. – Вот что вы подумали?! Банницкий убьет свою жену, чтобы получить какую-то жалкую страховку?! Вы как дети! Да вы представить себе не можете, как ему трудно разориться! На такие штучки идут только психопаты из дешевых детективных романов, да будет вам известно! Страховка! Да знаете ли вы, как копаются в таких делах страховые компании?!

И, по-вашему, он бы официально лишился жены ради удовольствия попасть к ним под колпак?!

– Тогда зачем все это разыграно? – Ника чувствовала себя так, будто ей надавали оплеух. Банкирша была абсолютно права, но… В таком случае ее смерть лишалась смысла.

– Есть чудесный ответ, эксклюзивно для вас, – сообщила Ксения, открывая пудреницу и изящно касаясь крыльев носа пуховкой. – Не ваше дело.

– Тогда у меня есть чудесный вопрос, и только для вас. – Лицо Ярослава стало очень серьезным, даже злым. Подруга еще не видела его таким. – Вы психически нормальны?

– Да! – легко ответила Ксения, продолжая любоваться собой в зеркальце пудреницы. – Насколько вообще можно быть нормальной в наше время.

– И вы пять лет добровольно разыгрывали душевнобольную? А Генрих Петрович изображал, что лечит вас? А ваш муж – что скрывает от знакомых факт болезни жены? И в этом фарсе замешаны десятки людей, которых вы морочили с завидной последовательностью, пока не похоронили несчастную сумасшедшую банкиршу?

Громко хлопнув золотой крышкой пудреницы, Ксения с самым безмятежным видом подтвердила:

– Верно. Вы очень эффектно рассказываете, так что даже стало интересно. А ведь признаюсь, эта история давно мне надоела до тошноты… Ну я пойду.

– Никуда вы не пойдете, – Ярослав произнес это, не повышая голоса, но очень твердо, так что женщина, поднявшаяся было из-за стола, заколебавшись, снова присела:

– Поразительная наглость! Даже интересно, на каком основании вы так со мной говорите? Чего добиваетесь?

– Правды. Зачем вы ломали комедию целых пять лет? Ваши дети знают, что вы нормальны? Что вы живы?

Ксения взглянула на него с деланной жалостью, слегка повела плечами, приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но, как будто резко передумав, махнула рукой. Ника не могла не отметить, что она стала поразительно манерной – в ее поведении появилось нечто преувеличенное, театральное.

– Заботьтесь лучше о своих детях и оставьте в покое чужих. – Ксения обвела взглядом стол и, спохватившись, раскрыла сумочку: – Ах да, вы что-то мне заказывали…

– Позвольте вас угостить.

– Угостить меня? – по буквам проговорила Ксения и, расхохотавшись, положила на стол деньги. – Нет, это надо еще заслужить. Мне с детства запрещали брать что-нибудь у малознакомых людей.

«Что-то в ней не то, – мучилась Ника, следя за ее наигранно-беззаботными жестами. – Она страшно изменилась! Если бы я верила в оборотней, то могла бы подумать, что это уже не настоящая Ксения, а кто-то, кто… Очень старается за нее сойти!»

– Вот деньги, а вот совет. – Ксения резко прервала смех и склонилась над столиком, гипнотизируя взглядом Ярослава. Нику она, по всей видимости, уже не брала в расчет. – Не лезьте в наши дела и не пытайтесь в них что-то понять. И в любом случае запомните вот что – если начнете рассказывать, что видели меня живой, вас быстренько упекут в дурдом! Считайте, что вам явилось привидение! Я умерла, понятно? Меня на самом деле здесь нет! Считайте, что это шутка!

– Тогда кто лежит вместо вас в гробу? – Ника произнесла эти слова. И ей показалось, что в кафе сразу стало очень тихо, хотя вокруг по-прежнему шумели подвыпившие посетители. – Кого вскрывали, кого Генрих Петрович накачал успокоительным, кто утонул в машине? На кого было выдано свидетельство о смерти? На кусок воздуха? Или это тоже была шутка?

– Вы с ума сошли! – бросила Ксения. Она все еще пыталась сохранять самоуверенный, издевательски-небрежный тон. – Или сойдете, если попытаетесь во всем этом разобраться! Бросьте, говорю вам, и забудьте, что встретили меня!

– А если мы добьемся эксгумации? – Ярослав взял Нику за руку и слегка сжал ее, призывая к спокойствию. Женщину трясла ледяная дрожь, она была близка к обмороку. – По-вашему, это невозможно? А это не так уж трудно сделать.

И тут Ксения произнесла слова, которые никак не могли прозвучать в этом переполненном кафе, в самый обычный вечер будничного дня, среди звона пивных бокалов и выкриков футбольных болельщиков – над стойкой бара в этот миг заработал телевизор.

– Ну и что? Если откроют гроб, там буду лежать я.

И одарив оцепеневших собеседников фальшиво-лучезарной улыбкой, она спокойно развернулась и пошла к выходу, ловко лавируя между столиками, – высокая, изящная, притягательно-женственная, совершенно земная – и, по собственному утверждению, мертвая. Ярослав провожал ее взглядом до самой двери, у Ники не хватило сил даже на это – она закрыла лицо сложенными ладонями и кусала губы, стараясь унять нервную дрожь. Никогда в жизни она не ощущала свое тело таким чужим, непослушным и неудобным. Ее сильно знобило, она не чувствовала ног, и вверх по позвоночнику, к затылку, карабкалась нарастающая, ноющая боль, обещавшая превратиться в ближайшем будущем в затяжную мигрень.

– Желаете еще чего-нибудь? – раздался у нее над головой голос официантки, и Ника вздрогнула, сжавшись, словно от удара.

– Еще водки! – потребовал Ярослав. – Ника? Даме тоже водки!

Она не возражала. В этот миг ее покинуло чувство реальности, она ощущала себя уносимой бешеным мутным потоком, в котором мелькали только разрозненные фрагменты воспоминаний. Угрюмый красный особняк среди соснового леса, полупустые, тщательно убранные, но все равно словно заброшенные комнаты, любезная улыбка Ксении, голубоватый дымок ее легких сигарет, спокойный взгляд синих глаз, в котором не было и тени безумия… Заплаканное лицо Натальи, ее сбивчивый рассказ о смерти хозяйки, ставшей за пять лет ее подругой, страшное видение – светловолосая женщина, внезапно уснувшая за рулем угнанной машины, возможно, в тот самый миг, когда ей показалось, что она наконец свободна… И та же самая женщина, только что покинувшая кафе, державшаяся то со страхом, то с вызовом и издевкой, женщина, чья рука была такой живой и теплой, и все-таки была рукой призрака…

Перед ней поставили стопку водки. Ярослав потрепал подругу по плечу:

– Выпей и прекрати общаться с потусторонним миром! Его нет.

– Ты только что видел доказательство, что он есть. – Она с трудом взяла стопку и заставила себя сделать глоток. Водка показалась отвратительной – Ника пробовала ее второй раз в жизни, – однако спустя несколько мгновений она начала ощущать свои ноги – кровь слегка согрелась и быстрее побежала по венам. Ярослав заставил ее опустошить стопку до дна и промокнул ей губы салфеткой, как беспомощному ребенку:

– Так-то лучше, теперь ты уже не похожа на невесту Дракулы. А насчет потустороннего мира могу сказать одно – потусторонней и запредельной бывает только человеческая глупость. Перед нами только что была живая женщина, из плоти и крови, причем эта плоть и кровь замешаны на изрядной порции наглости, трусости и самомнения. До сих пор слышу, как эффектно она произносит: «Если откроют гроб, там буду лежать я!» Ни дать ни взять, актриса на пробах фильма ужасов!

– Ксения тебе не понравилась? – не удержалась от улыбки Ника. – Да, сегодня она и мне показалась странной… Так измениться за какие-то десять дней!

– Не забывай, она же умерла! – очень серьезно напомнил Ярослав.

Теперь Ника смеялась в голос. Она облокотилась на стол и, раскачиваясь взад-вперед, пыталась подавить рвавшийся из горла хохот. Ее лицо раскраснелось, водка ударила в голову. Мелькнула мысль о муже – непьющий Олег сразу все учует и поймет, будет еще один скандал… «Ах да, мне же предстоит очень серьезный разговор! Животрепещущая тема – храпит ли Ярослав во сне?» Она перестала смеяться – мысли о доме не располагали к веселью.

– Ты всерьез говорил про эксгумацию? – Нике на глаза попалась пепельница с окурками. Она указала на них: – Призраки не курят. Перед нами действительно сидела Ксения Банницкая. Это какая-то дьявольская афера, и знаешь, мне совсем не хочется в нее впутываться. Конечно, Банницкий в курсе – он-то видел тело, которое ему выдали для похорон. Что бы ему ни показали, он промолчал, а значит, все знал. Связываться с ним? Я сто раз подумаю! Судя по всему, он многое поставил на кон – пойти на такой риск!

– А ты, я вижу, напугалась. – Ярослав погрозил ей пальцем. – Запомни – если тебе начинают угрожать, значит, тебя боятся! Сама подумай – сегодня у нас появился колоссальный козырь против семейки Банницких, только вот беда – пока неясно, что с ним делать.

– А что ты вообще имеешь против них? – не сдавалась Ника. – Откуда ты знаешь, какие у них обстоятельства? Пусть им нужны не деньги, не страховка, что-то другое, – как ты можешь решать, мошенники они или жертвы обстоятельств? Начнешь копаться, предашь дело огласке – хорошо, получится шикарный материал… Но ты можешь поломать жизнь целой семье, которая ничего тебе не сделала!

– Родная, я знаю одно – если журналист натыкается на такую золотую жилу, он ее не бросает, даже если это грозит его жизни!

– И плевать на людей?

– Напротив. – Он сделал из салфетки конвертик и аккуратно вытряхнул туда три тонких окурка из пепельницы. – Как раз из большой любви к людям все это и делается. Но знаешь, как заведено у энтомологов: не поймаешь бабочку – не изучишь вид.

– Ксения не бабочка, и на булавку ты ее не посадишь! – Ника с удивлением следила за его действиями. – Зачем тебе окурки?

– Это доказательство ее существования, – важно сказал он, пряча конвертик в нагрудный карман куртки. – Слюна, то есть ДНК, отпечатки пальцев, следы помады…

– Ты всерьез?

– Разумеется, – безмятежно подтвердил тот. – И про эксгумацию я тоже говорил серьезно. Больше всего мне интересно заглянуть в гроб. Вот будет номер, если мы увидим там ложе вампира! Что-то из романа Брэма Стокера – кучу кладбищенской вонючей земли, в которой вампир пережидает день, набираясь сил к закату…

– А я думаю, гроб пустой, она просто блефовала. – Ника понимала, что ее собеседник шутит, и все-таки вздрогнула. – Она была напугана, растерялась, а ее наглость под конец – просто маскировка. У меня только один вопрос – зачем все это? Может, это просто бред и на самом деле она больна? Я начинаю сомневаться… Говорят, сумасшедшие иногда кажутся совершенно нормальными!

– Мне надо срочно встретиться с Натальей. – Он взглянул на часы. – Предлагаю разбежаться. Делай свои дела, а я смотаюсь к ней на работу, наверное, она уже заступила на вахту. Кстати, насчет общения с потусторонним миром… – Ярослав самодовольно похлопал по хиппарской замшевой сумочке с бахромой, висевшей у него на груди. – Половину нашего с ней разговора я записал на диктофон! Она сказала более чем достаточно, чтобы отвечать за свои слова!

– Только не говори Наташе, что видел живую Ксению! – Ника испуганно вцепилась ему в плечо: —Она с ума сойдет или напьется! Ты не представляешь, как она к ней привязана!

– Нет-нет. – Он оставил на столе деньги, прощально махнул официантке, обслуживающей соседний столик, и повел Нику к выходу. – Даже не заикнусь. Истерики ни к чему, мы вступили на минное поле. Ты и сама не забивай себе голову, жди звонка и не проявляй инициативы.

Он проголосовал на обочине, усадил спутницу в подъехавшую машину и, несмотря на сопротивление Ники, дал ей денег на дорогу. Женщина откинулась на спинку заднего сиденья и прикрыла глаза. Когда водитель обернулся к ней, чтобы уточнить адрес, ему показалось, что пассажирке дурно, – так неподвижно было ее бледное, усталое лицо.

* * *

– Значит, развод? – Ника остановилась, услышав, что сказал муж, но тут же продолжила мыть посуду. Они только что поужинали. Ел в основном Олег, хотя и жаловался, что у него пропал аппетит, а ей кусок в горло не шел. – Ты не слишком поторопился? А то в самом деле получается слишком серьезный разговор.

– Мне не до шуток! – нервно ответил муж, размешивая сахар в чашке с дымящимся чаем. В отличие от жены, в минуты душевных потрясений Олега одолевал демон обжорства. – Ты где-то шатаешься со своим приятелем, потом берешь двухнедельный отпуск, приходишь пьяная, заявляешь, что едешь в Питер, и хочешь, чтобы я отпустил с тобой ребенка?!

– Когда ты так говоришь, у меня появляется впечатление, что я не имею на этого ребенка никаких прав, – бросила она через плечо. – Значит, мне нужно вымолить у тебя разрешение свозить его к бабушке?

– Хотелось бы посмотреть на эту бабушку!

– Ты имеешь в виду, что я собираюсь использовать Алешку для маскировки? – Ника в сердцах швырнула в раковину салатницу, и та раскололась на мелкие куски. Это была красивая салатница из английского фарфора, солидная и надежная – как все, что дарила свекровь. Это был ее последний подарок – на Новый год. – Если бы я хотела провести время с любовником, я бы так и сказала!

– Ах, какая смелая! – визгливо крикнул Олег. – Да ты врала бы до последнего, и сейчас врешь!

– Зачем мне врать?!

– Да затем, что тебе некуда податься! – Он дрожал от негодования и, сам того не замечая, торопливо запихивал в рот большие куски свежей плюшки, запивая их сладким чаем. – Ты меня просто используешь, всегда использовала – теперь я понимаю!

– Зато я ничего не понимаю! – с презрением заявила она и закрыла кран. – Сперва прожуй, потом страдай! Теперь ты говоришь точно как твоя мама! Она ведь только и ждала, когда я в чем-то провинюсь! Теперь на ее улице праздник! А насчет некуда податься – ошибся! У меня есть друзья и родственники, руки и голова на плечах, слава Богу! Проживем!

Олег кричал что-то еще, но Ника зажала уши мокрыми ладонями и побежала в комнату, где давно уже плакал сын. Выхватив ребенка из кроватки, она прижала его к себе и носила на руках взад-вперед, пока он не перестал всхлипывать, уткнув личико ей в плечо. В эти минуты она все решила окончательно. Ей вспомнилось собственное детство, родительские ссоры, свой страх – тогда казалось, что мир развалится на куски из-за того, что мама кричит на папу, а тот отвечает тем же… «После взрослые мирятся и даже ложатся в одну постель, а назавтра все начинают по новой… Они мерят другой мерой и не понимают, что рядом умирает от ужаса ребенок, для которого они еще не перестали быть самыми важными людьми на свете. Это потом он осознает, что они были не самыми умными, не самыми добрыми, сильными и справедливыми. Поймет и станет к ним снисходительней… Но тот страх и чувство катастрофы останутся с ним навсегда. Насколько милосерднее к ребенку расставаться сразу!»

В прихожей хлопнула дверь – Олег заперся в ванной. Оттуда послышался шум воды – если кто-то хотел уединиться в их маленькой квартире, приходилось принимать ванну. Ника остановилась, прислушиваясь и не переставая поглаживать теплую спинку уснувшего ребенка. У нее было по крайней мере полчаса.

Женщина уложила сына на супружескую постель и, вытащив из шкафа большую спортивную сумку, сунула туда кое-какие детские вещи. Для себя она захватила только теплый свитер и кое-что из белья, а также все документы – свои и детские. Уже через несколько минут, наскоро черкнув записку и взвалив на плечо сладко задремавшего Алешку, Ника покинула квартиру, где безвылазно прожила пять лет, – как надеялась, покинула навсегда. Ее слегка лихорадило от волнения, но чувство, что она поступает правильно, наполняло кровь адреналином. Она с легкостью сбежала по ступенькам, с ребенком на одном плече, сумкой – на другом, пересекла двор, поймала машину, без колебаний назвала адрес.

– А там я покажу, – сказала она водителю, устроившись на заднем сиденье и положив голову сына к себе на колени. Шел одиннадцатый час вечера, на город давно опустились синие сумерки, он лишался очертаний, превращаясь в россыпь цветных огней. «Я ушла из дома, я свободна!» – сказала себе женщина и с сомнением прислушалась к своим ощущениям. Как ни удивительно, она вовсе не испытывала страха.

* * *

Наталья не сразу заметила подругу с ребенком на руках – она была целиком поглощена увлекательной беседой сразу с двумя завсегдатаями, устроившимися у барной стойки. Одновременно она готовила коктейли, и Ника отдала должное подруге – та ничуть не терялась, оказавшись на месте настоящего бармена. Невозможно было догадаться о том, что она дебютирует на этом поприще – так легко, даже залихватски управлялась Наталья с бутылками, шейкером, ножом для колки льда и пятью-шестью видами бокалов, не говоря уже о клиентах, для которых готовились эти чудеса. Ника несколько минут стояла чуть поодаль, дожидаясь, пока на нее обратят внимание, и невольно увлеклась спектаклем, который разыгрывала подруга. Наталья просто сияла. Здесь, в розовой неоновой подсветке, среди табачного дыма, зеркал, бутылок и подвыпивших посетителей, она оказалась настолько на своем месте, что было невозможно представить ее в ином окружении. Ее рыжие волосы, яркий макияж, вызывающие взгляды и громкий смех вовсе не казались вульгарными, как при свете дня, в обыденной обстановке. Поставив на стойку коктейли, Наталья кокетливо усмехнулась на какое-то замечание одного клиента, независимо подняла бровь, выслушивая комплименты другого и вдруг, заметив подругу, радостно распахнула подведенные гуще обыкновенного глаза:

– Ты?! Вот молодец! А это… ой, не могу! Твой сын?! Покажи!

Она бросила пост, не обращая внимания на появление новых страждущих, и заключила Нику вместе с ребенком в объятья:

– Как здорово! Он на тебя совсем не похож! Два года, да? Погоди, а ему разве не пора спать?

– Он и пытается. – Ника покачала Алешку и, погрозив ему, велела не шуметь. Проснувшись в незнакомом месте, тот задумал было зареветь, но, увидев рядом мать, успокоился и теперь оглядывал зал кафе заспанными, полными изумления глазами. – У меня к тебе просьба, сейчас удивишься. Так вышло, что переночевать негде.

– Абзац, – значительно проговорила заинтригованная Наталья и понимающе покачала головой: – Ты ушла от мужа? Все, я ничего не спрашиваю, сейчас отдам ключи и напишу адрес. Располагайтесь, как хотите, там особо негде, но это фигня, устроимся… Занимайте весь диван, я все равно вернусь к утру… Если вернусь.

– Как это? – удивилась Ника и вдруг поняла. Эти сияющие, и совсем не от алкоголя, глаза, приподнятое настроение, вдохновенный вид… – У тебя кто-нибудь появился?

– Не «кто-нибудь», а… Потом расскажу, – загадочно ответила Наталья, возвращаясь за стойку. – Вот ключи, вот адрес…

Она нацарапала пару строк на клочке салфетки и, не выдержав, поманила к себе подругу:

– Сам хозяин кафе! Что скажешь?! Он говорит, я ему сразу понравилась, с первого взгляда! Он любит женщин, которые не стесняются поскандалить, поставить на своем!

– Иди ты! – восхитилась Ника. – Повезло! Я-то как раз потому и была вынуждена уйти, что хотела поставить на своем… Ну да ладно. Ярослав тебя поймал?

Наталья огляделась по сторонам, подозвала официантку и велела ей занять свое место за стойкой. У нее был вид человека, чье слово имеет определенный вес в заведении, а официантка поглядывала на новую барменшу с явной осторожностью.

– Только не вздумай готовить коктейли, подавай только пиво и напитки в разлив. Вот прейскурант, а я через минуту! – предупредила она сослуживицу. – Ник, идем, усажу тебя в такси, а то сядешь к какому-нибудь упырю, ночью, с ребенком… Тут рядом наши ребята стоят, довезут в лучшем виде. Я заплачу.

– А вот это лишнее, – воспротивилась Ника, пробираясь вслед за подругой через переполненный зал.

– Брось. Я уже получила аванс, – крикнула, обернувшись через плечо, Наталья. – Не говорю уже о чаевых! Людям нравится, как я работаю! Это просто судьба!

– Не иначе, – согласилась с ней Ника, выбравшись наконец наружу. Она с наслаждением вдохнула чистый воздух, усадила сына на заднее сиденье такси, с шофером которого моментально договорилась Наталья. Ее знали уже и здесь – шофер обращался с ней почтительно, как с немаловажным лицом, облеченным властью. Когда она достала сигареты, парень с готовностью поднес ей зажигалку и деликатно отошел в сторонку, чтобы не мешать прощанию подруг.

– Видела я твоего Ярослава, прискакал еще до восьми и ждал меня, стучал зубами. – Наталья выпустила дым и заговорщицки сощурилась: – Скажи на милость, что у него на уме? Такие вопросы задавал… Он вообще вменяем?

– А о чем он спросил? – напряженно улыбнулась Ника. Она от души надеялась, что приятель сдержал обещание и не оглушил Наталью информацией о воскрешении ее хозяйки. Та развела руками:

– Не догадаешься! Сохранился ли у меня список людей, которых я обзванивала и звала на похороны Ксении!

– А список сохранился?

– Понятия не имею! Я еще не все вещи разобрала, а уж в бумажках и подавно не копалась! Может, сунула в сумку, может, бросила – зачем он мне? Я этих людей видела на поминках в первый и последний раз. Но он очень просил найти, так что я обещала. Кстати, если тебя бессонница одолеет – поищи, может, повезет. Там листов десять, Михаил Юрьевич лично телефоны и имена написал. Зачем они Ярославу, не знаешь?

– Наверное, хочет привлечь к делу свидетелей, – туманно предположила Ника. – Поищу, если разрешаешь.

– Да это-то ладно, – махнула рукой Наталья. – Он меня спросил, прощалась ли я лично с телом? Видела ли Ксению после смерти? У меня прямо мороз по коже пошел, я же покойников боюсь страшно! Не поверишь – в мои-то годы ни разу на похоронах не была, все только на поминках! Но и это бы еще ладно! Он спросил, не знаю ли я случайно – когда гости прощались с телом, гроб был открыт или закрыт?

– Тебя же там не было… – начала Ника, но подруга ее оборвала:

– А я как раз знаю! Гроб был открыт!

– В самом деле? – пролепетала Ника, чувствуя, что асфальт под ногами становится текучим и зыбким, как песок. – Открыт? Ты говоришь, на похороны приехало человек сто? Они ее прежде знали?

– Ну разумеется, приехали, кто бы отказал Банницкому! – фыркнула та. – Ярослав вцепился в меня, как майский клещ, все допытывался, откуда я это взяла, а я ответила, что гости на поминках обсуждали, как она выглядела, сильно ли изменилась за пять лет… Я все слышала, хотя старалась не слушать… Не могу представить Ксению в гробу, не желаю! А еще твой приятель спросил – не было ли речи о том, чтобы кремировать тело? Не хотел ли этого Михаил Юрьевич? Я сказала, что нет, и спросила – все ли у него в порядке с головой? Что это его кладбищенская тема заела?

– Не знаю. – Ника пожала ей руки и торопливо уселась в машину. – Прости, но мне надо поскорее уложить ребенка. Не знаю, как тебя благодарить!

– Да живи, сколько хочешь, мне только веселей. – Наталья наклонилась и поцеловала в щеку ребенка, который поморщился и оттолкнул ее пухлой ручкой. Женщина, сразу погрустнев, улыбнулась: – От меня кабаком пахнет, ему не нравится… Пока! Я, может быть, сегодня не приеду! А ты сразу ложись спать – на тебе лица нет! Что и говорить, когда уходишь из дома… Счастливо доехать!

Машина тронулась, и силуэт Натальи исчез в окне, мгновенно стертый сумерками. Ника прижала ладони к горящему лбу, предчувствуя приступ головной боли.

– Ма-ам, – капризно протянул Алешка. – Есть хочу!

– Чего? – Она поглубже натянула ему шапочку – со стороны водителя было открыто окно. – Ночью?

– А я хочу!

– Вот приедем – дам яблоко.

– А где папа?

Ника отмолчалась. Как ни странно, эта страусиная политика хорошо работала с ее сыном – не получив ответа на вопрос, тот очень редко задавал его вновь, а чаще задумывался, пытаясь делать самостоятельные выводы. Так он поступил и сейчас. Мать привлекла его к себе и слегка потормошила:

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Нет, – резонно ответил ребенок.

– Завтра ты не пойдешь в ясли.

Алешка издал короткое кряхтенье, недоверчиво покосился на мать и вдруг прижался к ней, изо всех сил стискивая ее шею. Ника поцеловала его, грустно думая о том, что распад семьи начинает оказывать благотворное влияние на жизнь ее бывших членов. «Во всяком случае, для Алешки оно точно благотворно!» О том, что ей только что сообщила Наталья, Ника старалась не думать – от всего этого отдавало безумием или фильмом ужасов.

Когда Алешка уснул – машина уже подъезжала к МКАД, – она попробовала набрать номер Ярослава. Телефон был заблокирован. «Ну конечно, такого удара наш охотник за привидениями перенести не мог. Надеюсь, не уйдет в запой – он ведь из группы риска…» Ника отключила телефон, отметив при этом, что Олег так ей и не позвонил, хотя, конечно, давно обнаружил отсутствие жены и сына. «Наверное, хватило записки!» Она смотрела в окно, на залитое оранжевым светом фонарей Ярославское шоссе, вдали уже виднелась ракета, отмечавшая въезд в Королев. «Я хочу, чтобы сын меня уважал, а рядом с тобой это, похоже, невозможно» – только эти слова она и оставила на прощанье мужу, рядом с которым ощущала себя счастливой всего-то десять дней назад.

Глава 13

Это превращалось в традицию – по утрам, перед отъездом в Москву, хозяин дома пил кофе наедине с невестой. Больше за завтраком никто не присутствовал – дети спали, а прислуги все еще не было. Для Банницкого и детей готовила сама Марина, а наемный персонал довольствовался разогретыми пиццами из придорожного супермаркета, расположенного в пяти километрах от особняка. Вообще, женщина не могла сказать, что роль невесты банкира оказалась такой уж синекурой – на ее плечи легло столько обязанностей, что прежняя, вольная жизнь казалась бесшабашными каникулами. «Готовить на четверых – чепуха, – рассуждала она сама с собой, – но присматривать за двумя девчонками десяти лет, которые не знают слов «нельзя» и «надо»… Ну ладно, вот найду прислугу, устрою детей учиться, все пойдет веселее…» Однако и то и другое откладывалось на неопределенный срок – Марина просто не представляла, как взяться за эти новые для нее дела.

– Когда ты говоришь, что целиком на меня полагаешься, у меня мурашки бегут по коже, – призналась она, внося в столовую поднос и ставя его перед Банницким. – Я понятия не имею, какая нужна школа, как отличить плохую от хорошей…

– Скажи лучше – боишься, что они устроят скандал! – Банницкий отложил газету и набросился на пышный паровой омлет. – М-м… Марина, или это в самом деле потрясающе вкусно, или я просто по уши в тебя влюблен!

– Надеюсь, и то и другое. – Она устроилась напротив и налила себе кофе. – Я и сама не знаю, Миш, чего боюсь. Наверное, больше всего боюсь сделать им больно. Девочки и так натерпелись и только что получили такие удары… Не всякий взрослый переварит! Им бы побыть с нами подольше, убедиться, что они тебе нужны, ты их любишь…

– Так что ты предлагаешь? – покосился он на нее поверх стакана с апельсиновым соком. – Нанять им домашних учителей?

– Хотя бы так, – вздохнула женщина, ярко представив, какие в связи с этим появятся хлопоты и проблемы. – Учебный год начался десять дней назад, надо что-то делать.

Банницкий отодвинул опустевшую тарелку, женщина подала ему чашку кофе. Он задумчиво наблюдал за ее ловкими, необыкновенно уютными движениями – Марина держалась так, будто жила в этом доме не третий день, а третий год. Это вызвало у него невольную улыбку, и, заметив ее, женщина улыбнулась в ответ:

– Ты относишься к образованию своих дочерей с завидным фатализмом! Думаешь, им никогда не придется самим зарабатывать на жизнь?

– Все под Богом ходим, – философски заметил банкир. – Честно говоря, я никогда не беспокоился об их будущем в материальном плане, считал, что все должно идти естественным путем. Я плохой отец, наверное?

– Не знаю, – искренне ответила Марина. – Будь у меня двое детей, я бы очень боялась будущего…

– Так ты трусиха?

– А ты и не знал? – Она засмеялась, обошла вокруг стола и, склонившись, обняла Банницкого за шею: – Ничего не боятся те, кому нечего терять, я-то знаю… А теперь вот у меня есть ты, и я страшно боюсь, что завтра что-то изменится, кто-нибудь встанет между нами…

– Прекрати! – Он взял ее руки и поочередно их поцеловал. – Даже не думай об этом! Я тебя предупреждал – как только станет известно, что мы собираемся пожениться, на тебя поведут массированную атаку. Старые подружки Ксении, ее родственники – честно говоря, я с ними на ножах, у них какие-то дикие финансовые претензии, это при том, что на ее детей им плевать! Да вообще, посторонние люди, которым вдруг покажется, что на этом деле можно нагреть руки!

– Как эта ужасная компаньонка, – сразу посерьезнев, выпрямилась Марина. – Не могу поверить, что она решилась на такое! Как она посмела меня обвинять в сговоре с Генрихом Петровичем! Знаешь, я бы с удовольствием прямо сейчас подала на нее в суд за моральный ущерб! Как думаешь – можно подать?

– Сейчас не стоит, – поморщился банкир, поднимаясь из-за стола. – Слишком все свежо, и дети тут же, польется эта грязь… Но даю тебе слово – если эта гадина сделает хоть одно движение в нашу сторону – я ее успокою!

– Только без криминала! – испуганно воскликнула женщина, поправляя ему галстук. – Дай слово, что…

– Я похож на уголовника? – осведомился Банницкий, целуя ее на прощанье. – Есть множество других методов, уверяю тебя. Лучше скажи, что вы собираетесь сегодня делать?

– В цирке были вчера, в зоопарк собираемся завтра, а сегодня я мечтала предпринять что-нибудь более культурное, например сходить в какой-нибудь музей, – Марина рассмеялась и покачала головой. – Правда, они категорически против.

– Не иди у них на поводу! – предупредил ее суровый отец, тоже не сумевший удержаться от улыбки. – Эти обезьянки живо понимают, кому и как сесть на шею!

– Думаешь, я их балую?

– Я думаю, ты очень хочешь с ними подружиться, и еще думаю, что у тебя получается. – Банницкий взглянул на часы. – Ну все, опаздываю! С тех пор как ты тут поселилась, я ни разу не приехал в банк вовремя!

– Так прогони меня! – ответила та, открывая ему объятья.

…Она еще немного постояла у закрывшихся ворот, после того как машина Банницкого скрылась из виду, – это тоже становилось частью утреннего ритуала. Тихий, ничем не заполненный час, наступавший вслед за его отъездом, когда дети еще спали и хлопотливый день еще не начался, был ее самым любимым. В такие минуты ей начинал нравиться и особняк, залитый прозрачным утренним светом, скрашивающим его казенный вид, и оглушительная лесная тишина, так пугавшая ее ближе к ночи, а больше всего нравилось сознание того, что она стала здесь полновластной хозяйкой. «Почти, – поправляла себя Марина, медленно ступая по дорожкам парка, разглядывая пышно разросшиеся осенние цветы на клумбах. – Конечно, брак – это формальность, и так всем ясно, что я здесь надолго, а все же…» Она сказала правду, признавшись любовнику, что все время боится за свое будущее. Банницкий любил ее, дети относились к будущей мачехе вполне дружелюбно, новая прислуга и вовсе считала ее главным авторитетом, особенно после того, как Марина уволила наглую и ленивую горничную… Но похоже, на этом список ее доброжелателей и заканчивался. Если бы что-то пронюхали ее коллеги на работе – она бы заболела от ядовитых поздравлений и уколов, оказавшись среди них. Близких подруг у Марины не было – и к лучшему, полагала она, иначе те мгновенно превратились бы в ее завистниц. Родственникам в Ростов она ничего не сообщила, считая, что принимать поздравления преждевременно, да и аморально – ведь первую жену Банницкого только что похоронили. «Мама не поверит! Наверное, захочет приехать в гости, познакомиться с женихом, а я… Я просто не знаю, как ей сказать, что мне бы этого не хотелось? Она испугается, обидится, решит, что я ее обманываю, что-то скрываю, а я не смогу ей объяснить, почему не хочу знакомить ее с Мишей!» Она и себе самой с трудом могла объяснить, отчего боится предавать огласке свое будущее замужество, почему ее страшит такое, казалось бы, обычное дело – знакомство жениха с родителями. Возможно, причина крылась в том, что в истории ее любви не было ничего обычного, она не укладывалась в схему, которая сразу приходила на ум: надоевшая жена, ищущий разнообразия муж, предприимчивая ловкая любовница… «Ну да, и затем развод, поспешная свадьба, алименты и встречи с детьми от первого брака по воскресеньям…»

Марина сорвала с клумбы кроваво-красный георгин и вдохнула его сырой, горьковатый аромат. Ей всегда нравилось искать запах в цветах, по общему мнению его лишенных, так же, как обаяние – в людях, трудно идущих на сближение. Именно это и сделало ее три года назад подругой банкира, которого вся женская часть банковского коллектива считала «пустым номером». Никто даже и заподозрить не мог, насколько он нуждался в любви и как умел быть за нее благодарен, – всех обманывал его меланхолический, сонно-замороженный вид и настолько безлично-вежливое обращение, что в этом человеке трудно было заподозрить какие-то эмоции.

– Вот ты где! Наслаждаешься природой? – пробудил ее от размышлений резкий голос, раздавшийся прямо за спиной. Женщина вздрогнула и, уронив цветок, обернулась.

– Надежда Юрьевна? – изумленно воскликнула она, оказавшись лицом к лицу с сестрой Банницкого. – Как вы…

– Попала сюда? – перебила та. – Попробовали бы они меня не пустить! Скажи на милость, твой женишок собирается платить долги или нет? Что это за прятки – на работу не дозвонишься, по мобильному или не отвечает, или врет, что нет времени! Он мне должен пять тысяч долларов!

– Я не знаю… – пробормотала Марина, опасливо оглядываясь на окна дома. Ей очень хотелось поскорее выпроводить отсюда незваную гостью, чтобы не допустить ее стычки с детьми. «Да, легко сказать! – Она мучительно придумывала предлог, чтобы распрощаться с Надеждой. – Не уверена, имею ли я на это право? Вот когда оценишь достоинства законного брака! Будь я Мишиной женой, я бы в два счета выставила ее отсюда!»

– Так знай! – бросила та, закуривая и угрожающе указывая на Марину сигаретой: – Он при свидетеле обещал заплатить, и вот я уже два дня за ним бегаю! Я не так богата, чтобы прощать долги! Тем более мне пришлось срочно снять квартиру – не ночевать же на улице! Ну и цены в Москве, Господи помилуй! Два месяца предоплаты за неказистую квартирку, даже не в центре, комиссионные агенту и на тебе – три тысячи долларов как корова языком слизала! Моя собственная квартира освободится только через полгода, и я уж не знаю, въеду я туда или прямиком попаду на кладбище! – В ее громком пронзительном голосе зазвучали плаксивые нотки. – Я задыхаюсь, по ночам не сплю, бросает в жар, все тело немеет… Я знаю, знаю, что это такое – мне долго не протянуть!

Женщина быстро вытерла глаза, так что Марина не успела заметить – были в них слезы или нет. Она решительно взяла гостью под руку:

– Идемте в дом, я сама позвоню Мише и напомню ему о деньгах. Уверена, он просто замотался и забыл.

– Да, будь добра… – расслабленно проговорила та, повисая на локте молодой женщины. – И это в благодарность за все мои труды! Если бы не я, на что бы сейчас были похожи его драгоценные детки! Он надеется на платных гувернанток – пусть, они ему еще покажут… Ведь просто невозможно найти такую, которая бы действительно думала о детях, они просто отрабатывают свой хлеб! А я – хорошо ли, плохо ли – заботилась о них, переживала, всю душу из себя вымотала, и вот… Вот результат!

Марина предоставила ей изливать сердце, сколько угодно, и, проведя в столовую, усадила на хозяйское место. Увидев на столе остатки сервированного на двоих завтрака, Надежда не удержалась от горькой улыбки:

– Блаженствуете? Если выдержишь больше месяца и не сойдешь с ума от этих девчонок, я решу, что ты волшебница! Как справляешься?

– Мы поладили. – Марина потрогала бок остывшего кофейника. – Сварить вам свежего кофе?

Надежда кивнула и с недоверчивым видом заметила, что цыплят по осени считают, и то, что ее племянницы пока ведут себя тихо, ничего хорошего как раз не предвещает. Марина сбежала на кухню от ее мрачных пророчеств и набрала номер Банницкого. Тот ответил сразу, голос звучал весело:

– Кто это по мне так быстро соскучился?

– Твоя сестра! – обрадовала его женщина. – Она толкует о каких-то деньгах, которые ты ей якобы должен. Что мне сказать? Она думает, ты от нее прячешься.

– Зачем ты ее впустила? – раздраженно воскликнул банкир. – Хотя она без мыла в душу влезет… Правда, я ей пообещал сгоряча какие-то деньги, но с ее стороны это был чистый шантаж, она пользовалась ситуацией… И вообще, мне надоело ей платить! Если бы хоть «спасибо» говорила – нет, у нее даже мысли такой не мелькает! Обязательно нахамит, даст понять, что я зажимаю каждую копейку, другие на ее месте взяли бы больше… Короче, я решил ее наказать, и на этот раз перекрыть кран. Если уж выслушивать упреки, то хоть не зря!

– О Господи! – Марина в смятении присела на край разделочного стола. – Мне так ей и передать?

– Можешь ничего не передавать, а попросить от моего имени убраться!

– Миша, я не смогу!

– Учись, – легко ответил тот. – Она еще не раз явится полюбоваться на наше счастье. На самом деле ей больше всего хочется посмотреть, как мы потерпим крах, и ей все равно, почему – из-за детей, из-за денег, из-за моего характера… Все ее добрые пожелания – чушь собачья! Гони ее в шею! Дети встали?

– Нет еще. – Марина взглянула на часы и испуганно воскликнула: – Но вот-вот! Сейчас спустятся, а у меня ничего не готово и сидит их любимая тетка…

– Главное – не психуй! – посоветовал Банницкий и дал отбой. Женщина торопливо занялась приготовлением кофе и придумыванием отговорок, надеясь, что гостья быстро проглотит то и другое и соизволит избавить ее от своего присутствия. Однако, выйдя с подносом в столовую, она убедилась, что опоздала – Надежда уже была не одна. Выбравшись из-за стола, та вертела за плечи ошеломленную Ульяну, резко выговаривая девочке:

– Опять с горбом ходишь, опять сутулая?! Я не занимаюсь тобой три дня, и вот результат – опять хоть в корсет затягивай! У тебя сколиоз, и, если не будешь все время о нем помнить, скоро тебя можно будет показывать в зоопарке, вместе с гориллами! Алина, иди сюда! – приказала она, бросив свою безмолвную жертву. – Я уверена, что ты опять отращиваешь когти! Покажи руки!

– Пошла ты! – заявила та, все-таки спрятав руки за спину. Она уже заметила Марину в дверях столовой и потому держалась вдвойне храбро.

– Что ты сказала?! – задала стереотипный вопрос возмущенная тетка.

– Какого черта ты сюда приперлась? – невежливо, но дельно поинтересовалась племянница. – Ты нами больше не занимаешься!

– С нами теперь Марина! – пискнула Ульяна, оправляя съехавшую набок фуфайку.

Только сейчас Надежда заметила свою преемницу, и та поняла, как был прав ее жених, предупреждая о неискренности добрых намерений своей сестры. Лицо гостьи было искажено злобой, тем более едкой, что она не находила выхода. Марина подошла к столу и поставила поднос, стараясь двигаться спокойно, без резких движений, как в клетке с дикими зверями.

– Вот и кофе. Девочки, побегайте-ка по парку, сегодня позавтракаем позже.

– Она же здесь не останется? – подбежала к ней Алина. Схватив женщину за руку и сжав ее до боли, она настойчиво заглядывала ей в лицо: – Скажи, что нет!

– Правда ведь, нет? – подскочила с другой стороны Ульяна. Марина погладила детей по головам и легонько подтолкнула обеих к выходу:

– Не останется. Бегите в парк!

Те мгновенно исчезли, будто развеянные колдовским заклинанием, а Надежда, услышав свой приговор из уст новой хозяйки, посмотрела на нее со смешанным выражением недоумения и ненависти. Марина налила чашку кофе и вежливо поинтересовалась:

– Сливки? Сахар?

– Значит, я здесь не останусь? – проигнорировав ее вопрос, прошипела та. – И кто же так решил? Ты?!

– Мы все. – Марина бесстрастно поставила чашку ближе к ней. – Миша, дети и я. Мы считаем, что нам здесь больше никто не нужен. Кстати, о деньгах я только что говорила с Мишей. Он сказал, что платить не будет, что вы воспользовались ситуацией, чтобы выманить у него эти деньги, и он этот долг не признает.

Лицо Надежды внезапно сделалось таким багровым, что Марина испугалась, как бы ту в самом деле не хватил удар. Однако, с трудом отдышавшись, женщина взяла себе в руки. Ей никак нельзя было отказать в умении владеть собой – довольно спокойным голосом, лишь чуть осипшим от подавленных эмоций, Надежда заявила, что ничего другого, собственно, и не ждала.

– Новая метла чисто метет. – Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла до того нехорошей, что Марина отвела глаза, чтобы ее не видеть. – Конечно, явилась новая хозяйка, Ксении все было безразлично, хоть он совсем разорись… Скажи, а тебе не кажется, что ты рано начала беречь его деньги?

– Я только передаю, то, что он велел сказать. – Марина составляла на поднос грязную посуду от первого завтрака. – Надежда Юрьевна, мне пора кормить детей, не могли бы вы оставить нас?

– Оставлю, милая, не беспокойся. – Кривая улыбка все еще подергивала ее оплывшие жирные щеки. – Не такое уж большое удовольствие любоваться, как очередная бабенка обводит Мишеньку вокруг пальца! Ну посмотрим, сколько ты продержишься в этом сумасшедшем доме!

– Постараюсь подольше, – пообещала ей Марина, тоже начинавшая заводиться. – Буду посылать вам открытки на каждый Новый год, держать в курсе. Оставьте адрес.

Надежда открыла было рот, и вряд ли с намерением сообщить свой адрес, но в этот момент в столовой появились новые лица. Женщины разом обернулись к двери.

– Я разве звала? – резко бросила Марина, увидев одного из охранников, обычно дежуривших у ворот, а заметив за его спиной какую-то женщину, нахмурилась. От Банницкого она знала, что доступ посторонним лицам на территорию парка строго воспрещен – в этот список вошла даже его родная сестра, что же говорить о… «Кто это? – недоумевала она, стараясь разглядеть незнакомку. – Дано разрешение ее впускать? А я ничего не знала…» Однако в высшей степени смущенный охранник развеял ее сомнения, с почтением обратившись к своей хозяйке:

– Марина Александровна, я дико извиняюсь, но вот, взял на себя ответственность, провел… Я просил подождать за воротами, но она грозилась, что тогда уедет, а я не мог допустить… Понимаете, она сказала, что жила здесь раньше и Михаил Юрьевич будто…

– В чем дело? – через его голову обратилась Марина к незваной гостье. – Кто вы?

Однако неприветливый тон ничуть не смутил эту красивую, холеную блондинку лет тридцати, державшуюся на удивление уверенно, будто настоящей хозяйкой тут была она, а все остальные являлись самозванцами. Выступив на первый план и тонко улыбнувшись, та сделала повелительный жест в сторону охранника:

– Уйдите. А вы, я думаю, невеста Михаила Юрьевича? А вы, – она слегка сощурила умело подкрашенные глаза удивительного синего оттенка, повернувшись к Надежде, – его сестра, как я понимаю?

– Да вы-то кто? – огрызнулась та, меряя гостью неприязненным взглядом. – Я вас не знаю!

– Зато я вас знаю, – в мелодичном голосе блондинки послышались насмешливые нотки. – Велите охраннику уйти. Разговор будет приватный.

Марина жестом отослала охранника, хотя в душе сомневалась, не правильнее ли было вместе с ним избавиться и от блондинки. Ситуация выходила из-под контроля, она вновь не чувствовала себя полноправной хозяйкой, и это лишало ее недавно обретенной уверенности в себе. Когда женщины остались одни, она обратилась к гостье, стараясь говорить как можно суше и спокойней:

– Могу уделить вам всего несколько минут, я очень занята. Может, все-таки изложите свое дело?

– Как официально, – легко заметила та и, достав сигареты, закурила. Мерно постукивая высокими каблуками, женщина обошла столовую, остановилась у окна, глядя на парк и улыбаясь, по-видимому, своим мыслям. Она вела себя так, будто в комнате никого, кроме нее, не было, однако Марина сумела заметить, что это олимпийское равнодушие было скорее показным, чем естественным. Блондинка держалась уж слишком непринужденно – это отдавало театральной игрой.

– Даже не знаю, как представиться, чтобы вы не бросились искать осиновый кол и вбивать его мне в спину. – Женщина обернулась, осветив присутствующих милым взглядом своих удивительных синих глаз. – Без имени тоже как-то невежливо… Одним словом, я, как это ни странно звучит, – в каком-то смысле Ксения Константиновна Банницкая, бывшая жена Михаила Юрьевича.

Это дикое заявление, однако, не произвело громового эффекта, на который явно рассчитывала гостья. Надежда только чуть подалась вперед, сверля блондинку взглядом, а Марина и вовсе не сделала ни единого движения. Теперь ей все было ясно. Эта женщина – сумасшедшая. «Как чувствовала – не хотела отпускать охранника! – Она осторожно опустила руку в карман легкой куртки, в которой ходила по утрам, нащупала мобильный телефон. – Как бы выйти из комнаты так, чтобы она не поняла, что к чему?»

– У меня яичница на плите, – сказала она, обращаясь в основном к Надежде. – Минутку, я сейчас.

– Ваша яичница давно, должно быть, сгорела, – предупредила ее движение лже-Ксения. – Если хотите куда-то позвонить – сделайте это при мне. Советую позвонить самому Михаилу Юрьевичу и спросить – как понимать появление женщины, которая называет себя именем его покойной жены? Он вам ответит, надеюсь, а если откажется – отвечу я.

– Мне надо на кухню, – упорно повторила Марина и уже двинулась к выходу, как вдруг остановилась. Прозвучавшие в наступившей тишине слова парализовали женщину, словно набросив на нее невидимую тяжелую сеть.

– Что меня больше всего поражает – так это наивность Михаила Юрьевича! У него было два выхода, на выбор, чтобы больше меня не видеть, – или заплатить все, что было обещано, или в самом деле убить. А он не сделал ни того ни другого. Странно – неужели он рассчитывал, что я просто подарю ему пять лет своей жизни?

Марина несколько мгновений медлила, осмысливая услышанное, затем обернулась. Взглянув на Надежду, она убедилась, что та тоже впечатлена – у нее от напряжения даже слегка приоткрылся рот.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнесла Марина, отчаянно цепляясь за ускользающую реальность. – Сейчас мне нужно накормить завтраком детей, давайте продолжим разговор чуть позже. Я поняла, тут речь о каких-то деньгах, а у меня их все равно нет. Может быть, оставите свои координаты, мы созвонимся, встретимся…

– Не-ет, – протянула гостья, тряхнув головой и рассыпав светлые волосы по плечам. Она явно наслаждалась происходящим, ощущая себя хозяйкой положения, в высшей степени нелепого и двусмысленного. Женщина наградила собеседниц ангельской улыбкой: – Я никуда отсюда не уйду. А что вас смущает? Дети? В конце концов, я им мать! Пусть приходят! Михаил Юрьевич, видно, этого хотел?

– Да что же это?! – воскликнула Надежда, словно очнувшаяся от гипнотического сна. – Что бормочет эта девка?! Марина, звони на вахту, какого черта ты ее слушаешь?! Пускаешь в дом кого попало, ничего себе, хозяйка…

– А ну, полегче! – совсем иным, пренебрежительным тоном обратилась к ней блондинка, и ее тонкое лицо исказила брезгливая гримаса. – «Эта девка», между прочим, может запросто засадить вашего ненаглядного братца в тюрьму, и вас заодно – за пособничество!

– В чем это?! – окончательно потеряв самообладание, возопила Надежда. – Что ты стоишь, Марина?! Не видишь, с кем имеешь дело?! Звони в милицию!

– Милиция! – Блондинка картинно захлопала в ладоши, заводя глаза к потолку. – Вот кого мне хотелось увидеть все эти пять лет! Звоните, я не против! Мне ничего не будет, я лицо наемное и даже денег своих не получила! А вот вы, мои дорогие, сядете на пятую точку за соучастие в убийстве!

– Я сейчас с ума сойду, – хрипло пообещала Надежда, лицо которой приобрело угрожающий, багрово-фиолетовый оттенок. Она осторожно приближалась к двери на кухню, не сводя глаз с гостьи, словно та могла броситься и укусить. Оказавшись рядом с Мариной, женщина схватила за руку своего недавнего врага и шепотом спросила: – Ты ее знаешь?

– Она меня не знает! – Блондинка, судя по всему, обладала отличным слухом. Теперь, окончательно утвердившись на занятой позиции, она держалась нагло и снисходительно цедила слова сквозь зубы: – Она вообще ничего не знает о том, что тут творилось, так что ее, может, еще и не посадят! А вот вы, Надежда Юрьевна, сядете! Кто ж поверит, что вы ни сном, ни духом не ведали, что в этом доме пять лет подряд вместо жены вашего братца жила наемная актриса?!

Блондинка возбудилась, заведенная собственной тирадой, и последние слова почти прокричала, но никто ее не осадил. Женщины онемели и оцепенели, только Надежда Юрьевна сделала слабое движение, словно пытаясь отмахнуться от мухи, и тут же бессильно уронила руку. Марина уже не пыталась что-то осмыслить, и у нее в голове вертелось одно – дети в любую минуту могут ворваться, чтобы потребовать завтрак, а здесь находится абсолютно безумная и никому неизвестная блондинка, которая утверждает…

– Так вот, зарубите себе на носу, – зло заявила та, выхватывая из пачки новую сигарету и жадно закуривая. – Пока он со мной не расплатится, я так и останусь Ксенией Банницкой! Я, в отличие от него, знаю, как выполнять условия договора! Пять лет просидеть в этом мерзком пустом домище – нет, в самом деле, можно было сойти с ума! А что теперь?! Мне скоро тридцать, меня все забыли – я же ни один кастинг не пройду, даже на третьи роли! Он заплатит, или не знаю, что с ним сделаю! Просто не верится – с его деньгами выкинуть такую штуку! Он что – разорился?

Вопрос был адресован Марине. Та нашла в себе силы отрицательно покачать головой. Блондинка фыркнула, но, видимо успокоившись, добавила:

– Ладно, я могу понять, он только что жену похоронил, но договор есть договор, нельзя же так кидать людей! Я хочу расстаться по-хорошему, и тогда все останется между нами, как и договаривались. Может, он забыл про меня или ему неприятно, но знаете, это уже не мои проблемы! Вас, кажется, Марина зовут? Вы можете с ним поговорить насчет моих денег?

Та находилась уже в таком состоянии, что готова была пообещать все, что угодно, лишь бы этот кошмар закончился. У нее на локте всей своей тяжестью висла Надежда, и, взглянув на ее перекошенное, лишившееся выражения лицо, Марина поняла, что та близка к обмороку. Это подействовало на нее устрашающе – уж если несгибаемая сестра Банницкого перестала называть гостью полоумной авантюристкой и приняла ее обвинения так близко к сердцу, значит, они не были просто бредом… «Но что мне делать?! – отчаянно раздумывала она, жалко улыбаясь гостье – этой улыбкой женщина пыталась прикрыть захлестывающую ее панику. – Бросить все и удрать? Могу! Меня пока ничто тут не держит! Этим детям я не мать, дому не хозяйка, Мише не жена…» Было мгновение, когда искушение стало настолько сильным, что она едва не привела свой план в исполнение. Чего проще – стряхнуть с себя обмякшую Надежду и, взяв наверху сумочку, уехать, не простившись. В Москве встретиться с Банницким и объяснить, что совершенно не готова принимать таких гостей, как нынешняя блондинка. Или вообще ничего не объяснять – это должен сделать он.

Все было так, за исключением одного – женщина не могла отсюда уйти. Она уже была здесь хозяйкой, и дети, чьи приближающиеся звонкие голоса слышались сквозь приоткрытое окно, уже не были ей чужими. Марина вспомнила парк Горького, уличное кафе, их перепачканные кетчупом мордашки, фотографию матери, которую девочки показывали ей бережно, как некую святыню, явно доверяя самое дорогое, что было в их обеспеченной, сытой и все же такой нищей маленькой жизни… Женщина на снимке была смутно похожа на ту, что сейчас стояла перед ней, – так бывает похож человек на чьи-то рассказы о нем. «Что за дичь! Эта девица утверждает, что изображала Ксению Банницкую за деньги? Пять лет?! И никто не знал, не догадывался, не схватил ее за руку? И это придумал Миша?! Да она нагло врет! Узнала о своем сходстве с его женой, о ее состоянии, о смерти, и явилась сорвать легких денег!»

Осознание такой возможности придало ей сил. Все снова становилось на свои места – одно дело, иметь дело с призраком погибшей соперницы, другое – с прожженной бабенкой, без стыда и совести, явившейся нагреть руки на чужом горе. Марина почувствовала наконец, что нелепая, смущенная улыбка на ее лице становится рассчитанно-любезной – что и требовалось в данной ситуации. Она усадила Надежду на стул, ободряюще сжала ее полное плечо и обратилась к гостье уже совсем спокойно:

– Теперь я все понимаю. Конечно, он забыл или замотался на работе. У него уже который день нет ни минуты свободной, спит по часу в сутки, поесть не успевает. Вот, – она указала на Надежду, – родной сестре никак деньги отдать не соберется, а дозвониться до него невозможно. Вы с ней пришли, в сущности, по одному и то му же вопросу!

Надежда, подняв голову, издала слабый хриплый звук, словно пытаясь подтвердить справедливость ее слов. Цвет лица у нее по-прежнему был апоплексический, а рука, которой она продолжала цепляться за Маринин локоть, заметно дрожала. «Не хватил бы ее удар, в самом деле! – забеспокоилась Марина. – Господи, дети идут!» Их голоса приближались, на веранде послышались торопливые шаги, и спустя мгновение в комнату ворвались девчонки. Посторонняя женщина привлекла их внимание лишь на миг – устроив ей блиц-осмотр, они бросились к Марине, наперебой крича:

– Мы придумали! Давай не в музей, а в аквапарк!

– Куда-куда? – Растерявшись, женщина ловила их цепкие руки, бросая беспокойные взгляды на гостью. Больше всего она опасалась, что та осмелится продолжать свою игру при детях, однако, по всей видимости, блондинке тоже стало не по себе. Она глядела на детей настороженно и чуть смущенно, словно в их присутствии ясно осознала нелепость своих претензий.

– В аквапарк! – отчеканила Алина. – Не бойся, мы узнали, как доехать!

– А еще можно в дельфинарий, – выдвинула версию более благоразумная Ульяна. – Это даже познавательно! Почти как музей!

– Куда уж познавательней! – Марине наконец удалось завладеть их руками. Она слегка их встряхнула, привлекая к себе внимание: – Ну вот что, сейчас вы завтракаете, – она снова взглянула на блондинку, – на кухне. Идите, возьмите себе овсяные хлопья, подогрейте молоко… Сумеете сами? Я занята.

– А потом в аквапарк. – В устах Алины это был даже не вопрос, а утверждение. Марина только рукой махнула, отпуская девчонок на свободу. Когда те исчезли, непривычно молчаливая Надежда только покачала головой, явно не одобряя подобной программы дня. Марина едва обратила на нее внимание – ее взгляд был прикован к блондинке.

– Значит, договорились, – наигранно-бодрым тоном обратилась она к гостье. – Я созваниваюсь с Михаилом Юрьевичем и уверена, через несколько часов вы сможете подъехать к нему в банк и забрать деньги.

– Нет-нет! – воскликнула та, делая забавную возмущенную гримаску. В ней было нечто инфантильное, изнеженное – обычно так ведут себя женщины, заигравшиеся в детство и обласканные мужским вниманием. – Пусть он расплатится, как мы договорились.

– А как вы договорились? – изо всех сил сохраняя любезный вид, осведомилась Марина. «Может, лучше ее не отпускать? – попутно соображала она. – Милиция? Нет, много шума, и что я им скажу? Когда еще приедут… Позвонить на вахту, попросить ее задержать… Поднимет крик? Ну и пусть орет, все равно правда на моей стороне! Что это за шантаж – ни на что не похоже! Слышала я, что богатых людей любят доить, но чтобы так дико… Может, она вообще наводчица? Срочно позвонить Мише…»

– Михаил Юрьевич знает, как мы договаривались, – обиженно ответила та. – И Генрих Петрович, между прочим, тоже в курсе.

«У нее, похоже, был хороший осведомитель! Всех знает!»

– А вчера, когда я пришла к нему и спросила, где мои деньги, – с нараставшим возмущением в голосе продолжала блондинка, – он стал мне угрожать, что в дурдом засадит, и чего еще не наговорил, свинья! Денег не дал, зажал, конечно, и заявил, что Михаил Юрьевич приказал гнать меня в шею! Я требовала его телефон, он не дал, а я, дура, раньше не догадалась взять… Откуда я знала, что Генрих упрется? По-моему, – она доверительно понизила голос, – он просто зажал деньги! Думает, что это ему с рук сойдет?

– Возмутительно. – Марина тревожно прислушивалась к звукам в конце коридора – судя по всему, девчонки в эту минуту переворачивали кухню вверх дном. – Извините, пожалуйста, но сейчас мне придется заняться детьми. Давайте обменяемся координатами. Как вам можно позвонить?

– Пожалуйста. – Отведя душу, визитерша стала куда доброжелательней. Присев к столу, она черкнула пару строк на полях газеты, забытой Банницким: – Это мобильный, а вот домашний. И ради Бога, не делайте больше посредником этого паршивого психиатра! Как он мне душу вымотал за пять лет, вы не представляете! Так не смотри, так не улыбайся, этого не делай, того не смей! Думаете, легко изображать сумасшедшую?! О, я свои деньги честно заработала, не сомневайтесь! Одна изоляция чего стоила! Спасибо, наняли компаньонку, но мне же и перед Наташей приходилось притворяться! Легко это? Не жизнь, а «Семнадцать мгновений весны»! Даже пришлось научиться курить, как Ксения, потому что я сама не курила! Кто мне это компенсирует?!

И, словно в доказательство своих слов, она снова закурила. У Марины началось что-то вроде раздвоения личности – одна часть сознания приказывала немедленно избавиться от подозрительной бабенки, другая жадно требовала дополнительной информации. «Она будто бредит, но в этом бреде есть что-то странное… Говорит так, будто сама себе верит, и уж очень подробная выдумка…» Наконец Марина справилась с сомнениями и решительно подошла к блондинке:

– Разрешите, я вас провожу. Я не выгоняю, не подумайте, но дети…

– Да, да, – неожиданно покладисто согласилась та. – А детей жалко, правда? Я видела их раньше только на снимках. Такие хорошенькие девочки!

Не найдясь с ответом, Марина кивнула и проводила гостью на веранду. Там она еще раз клятвенно пообещала прояснить вопрос с ее гонораром и, распрощавшись с блондинкой, проследила, как та бодро удаляется по дорожке по направлению к воротам. Когда ее джинсовая курточка перестала быть видна из-за деревьев, Марина вернулась в дом и застала Надежду в той же позе – у двери на стуле, странно обмякшую, неподвижную. В этот миг та казалась значительно старше своих пятидесяти лет.

– Надежда Юрьевна, мне в самом деле некогда принимать гостей, – вплотную подошла к ней Марина, но, увидев выражение ее лица, осеклась. – Вам плохо?

Вместо ответа та лишь прикрыла тяжелые припухшие веки. Нездоровый багровый румянец сбежал с ее лица, теперь оно было пепельно-серого цвета. Женщина выглядела больной.

– Вам надо прилечь, – засуетилась Марина, осторожно беря ее под руку и помогая встать. – Осторожно… Идемте в вашу комнату, там, кажется, еще и постель не убирали… Это сердце, да? Я вызову «скорую»!

Та молча подчинилась ее заботам и, поднявшись с помощью Марины на второй этаж, прилегла на постель. Марина бросилась к телефону, стоявшему рядом, на прикроватном столике, сняла трубку и уже набрала «О», когда слабый голос ее остановил:

– Не нужно! Я полежу и уеду сама.

– Но тогда примите хотя бы лекарство! – Марина положила трубку и в смятении взяла руку Надежды, пытаясь нащупать пульс. – У вас что-нибудь есть с собой?

Но та ее, казалось, не слышала. Уставившись в пространство остекленевшими глазами, тяжело дыша, Надежда еле слышно пробормотала несколько слов, которых Марина не разобрала.

– Что? – склонилась она над постелью. – Нет, я все-таки вызову «скорую»!

– Эта девица могла говорить правду, – шепотом повторила та, переводя взгляд на Марину. – Ты ничего не знаешь…

– Молчите! – приказала женщина, чувствуя, как в позвоночник впиваются крохотные ледяные коготки. – С этой девицей все ясно!

– Она не шантажистка. – Надежда закрыла глаза, мучительно поджала губы, явно борясь с болью. – Неужели ты не понимаешь, что она не врала? Ксения… Пять лет ни строчки, ни слова по телефону, ни снимка для детей – ничего! Миша говорил, она в плохом состоянии и нельзя допускать контактов, и я верила, и дети верили… Я и сама была как дитя – ведь можно было догадаться, что он меня обманывает!

Обессилев, Марина присела на край постели. В голове у нее внезапно стало очень пусто – оттуда будто ветром выдуло все мысли. Не осталось ни страха, ни простого удивления – только странная, какая-то животная покорность судьбе. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной, как здесь, сейчас, рядом с пожилой больной женщиной, произносящей совершенно безумные слова.

– Ведь я вообще не видела Ксению после того, как с ней это случилось, – продолжала исповедываться та, пошарив по одеялу и найдя безвольно обмякшую руку молодой женщины. Надежда сжала ее ледяными, слабыми пальцами: – Да признаться, и не рвалась увидеть. Мы не были друзьями, я никогда не говорила с ней, как с тобой, она всегда казалась мне авантюристкой, охотницей за деньгами… Миша в ней души не чаял, ничего не замечал, а я видела, что она живет не с ним, а с его карьерой. Сама-то была всего-навсего из секретарш, он заметил ее случайно, влюбился без памяти, а эта хитрая бестия даже пальчика ему потрогать не дала, пока не женился! Любя, так с мужчиной не поступают! Ну я ни во что не вмешивалась, хотя было время, когда мое слово что-то для него значило… Он и обратился ко мне за помощью к первой, когда она сошла с ума… Это была наша с ним тайна, одна на двоих.

Женщина провела рукой по лбу, что-то припоминая, открыла помутневшие от боли глаза:

– Я уехала с детьми в Англию и дальше узнавала о ней только с его слов. Ксения сделала то, Ксения учудила се… Ее нельзя было навестить, да и не нужно мне это было! Потом его безумный звонок – приезжай, она погибла, несчастный случай… Грех сказать, ведь я обрадовалась! Гора с плеч упала – избавились от обузы! Я и здоровую ее не любила, а уж такую… А все же восхищалась братом – взвалил на себя такой крест, не каждый решился бы… Обрадовалась, сразу о тебе вспомнила, думала – поженитесь, будет нормальная семья, уж ты бы иначе ко мне относилась, та ни разу человеческого слова не сказала… И на тебе…

– Послушайте, да почему вы поверили этой девке?! – не выдержав, воскликнула Марина. Оцепенение, сковавшее ее, исчезло – теперь она снова могла оценивать ситуацию и не понимала, отчего вдруг впала в такую прострацию. – Что доказывают ее слова?! Она сама, возможно, сумасшедшая! Не надо мне было ее отпускать, вот что! Сглупила, хотела поскорее избавиться…

– Она еще вернется, – еле слышным голосом пообещала Надежда. – Неужели ты не видела – она считает себя правой и ничего не боится!

– Посмотрим! – Марина встала, взглянула на часы. – Ладно, полежите, а я пойду взгляну, как там дети. По-моему, они уже разнесли кухню в прах… Кажется, пропали наши планы, какой там дельфинарий, колени подкашиваются… Давно я так не нервничала!

Она уже открывала дверь, когда Надежда произнесла несколько слов, смысл которых не сразу дошел до ее сознания. Марина несколько мгновений постояла на пороге, держась за косяк, словно надеясь, что услышанное ею каким-то чудесным образом изменится, если она будет сохранять полную неподвижность. Надежда судорожно, громко вздохнула. Марина повернула голову в ее сторону.

– Ты слышишь? – сипло повторила Надежда, приподнимаясь на локте. – Ксения завела любовника незадолго до того, как это случилось, и Миша об этом узнал! То есть узнала я, случайно, и не выдержала, сказала ему… Не могла я молчать, знать, что все смеются ему в спину! Сказала, а на другой день он повел детей в цирк, и это случилось!

– Совпадение… – Марина произнесла это так тихо, что не услышала сама себя.

– Я не спрашивала, объяснялись они или нет, ему было не до того, он был как в трансе! Я-то знаю эти его глаза – смотрит вроде на тебя, а не видит, где-то весь в себе, в другом мире… Когда он привез девчонок ко мне и сказал, что жена заболела, у меня эта история с любовником из головы выскочила, затерлась, и с детьми надо было возиться, а их двое, сама с ума сойдешь! Я одно знала – он запер ее здесь, спрятал и никому больше не показывал! Нанял врача, потом компаньонку, отрезал все ее старые связи, она просто исчезла для всех! И вот является эта девица и говорит, что замещала Ксению все эти пять лет!

– Ничего это не доказывает! – выдохнула молодая женщина, судорожно цепляясь за косяк – ноги отказывались ее держать. – Как это она ее замещала?! Зачем?!

– Не знаю, зачем, не знаю, как, но он убил Ксению, – ответила Надежда, снова откидываясь на подушку и закрывая глаза. – Не говори сейчас со мной, я не выдержу. Иди вниз, к детям.

И Марина послушно, словно под гипнозом, вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Она спустилась в столовую, машинально пощупала остывший кофейник, начала убирать посуду. Поставила на поднос чашку, сахарницу… И разом обессилев, присела к столу, спрятав лицо в ладонях. В этой позе ее и нашли девочки, успевшие к тому времени вдоволь похозяйничать на кухне.

– Ну мы едем в аквапарк? – плаксиво протянула Алина, с локтями наваливаясь на стол и хватая печенье из сухарницы. – Мы уже два раза позавтракали!

– Или можно в дельфинарий! – напомнила о своем варианте Ульяна, пытаясь заглянуть женщине в лицо. – Ты нам обещала!

– Правда? – Она отняла руки от покрасневшего лица и обреченно посмотрела на детей. – Ну если обещала… Собирайтесь.

«И в самом деле, сколько обещаний я уже раздала в этом доме. – Марина поднялась из-за стола, прислушиваясь к топоту детских ног, замирающему вверху, на лестнице. – И пока что все сдержала. Хорошо бы и мне кто-нибудь что-нибудь пообещал… Хотя бы кусочек правды!»

Женщина подошла к окну, отвела в сторону легкую занавеску и взглянула на пустынные дорожки парка, по которым сюда из внешнего мира могли явиться еще какие угодно загадки и неприятности. Время близилось к полудню, день был ясный, но женщина замечала лишь кое-где порыжевшую траву, растрепанные георгины на клумбах, ночную росу, все еще не просохшую на листьях сирени, и ей, поглощенной тревожными мыслями, казалось, что солнца нет и давно уже наступила осень.

Глава 14

Наталья сдержала слово и домой не вернулась – ни к утру, ни к полудню. Ника, вопреки собственным опасениям, успела выспаться, а встав, принять душ и даже кое-что постирать из детских вещей. Алешка сладко отсыпался, раскинувшись посреди разложенного дивана – сегодня ненавистный ранний подъем в ясли был отменен. Ника сварила кофе, позавтракала – впервые за последние годы одна, никуда не торопясь, заплела косы, влезла в джинсы – и поняла, что больше ей делать абсолютно нечего. Эта мысль так ее ошеломила, что молодая женщина даже присела. «Что значит, обросла бытом! Собственность – это ответственность. А раз нет никакой собственности, кроме той, что сопит на диване…» Она вспомнила старшую сестру, постоянно твердившую, что страсть к накопительству – палка о двух концах и когда-нибудь обязательно получишь ею по лбу… Сама Ирина презирала налаженный быт, домашний уют и все прочее, что подпадало под категорию «балласта», мешающего свободной женщине расправить крылья и взлететь. В этот же «балласт», по всей видимости, входила и семья – Ирина в свои тридцать лет даже не думала создавать что-то похожее на ячейку общества.

«Вот бы она обрадовалась, если бы я свалилась ей на голову! – Ника вертела в руке мобильный телефон, борясь с искушением вызвать из телефонной книжки номер сестры. – Закричит: «Наконец-то, я знала, что ты его бросишь, живи у меня, будут сманивать обратно – не поддавайся!» Можно подумать, кто-то будет сманивать… Из-за ребенка начнут драку, а из-за меня, любимой…» Она с горечью вспомнила о последних днях, проведенных дома, о грубой подозрительности Олега, о его истериках и нелепых приступах ревности. Что из всего этого говорило о его любви? «О страхе меня потерять – многое, а о любви – ничего, – с горечью поняла женщина. – Разрушить налаженный уклад жизни – катастрофа, ее надо было предотвратить любой ценой, и ему казалось, что чем громче он кричит, тем быстрее я приду в себя и стану прежней. Что прежней я не стану никогда и обращаться со мною так нельзя – бесполезно объяснять. Вот, телефон включен, а он не звонит, но ведь не потому, что ему стыдно! Нет, я уверена, он обдумывает, как отнять у меня Алешку, наказать, поставить к стенке – потому что такая гулена, пьяница и безголовая дура, как я, другого и не заслуживает! Господи, кем же он считал меня все эти годы?!»

В ее руке резко завибрировал и принялся издавать сигналы телефон. Ника вздрогнула и едва не выронила его. Взглянула на определитель, в полной уверенности, что звонит муж, однако это был Ярослав – невыспавшийся, взвинченный, по-деловому злой. Она едва успела сказать «привет», как он оглушил ее приказом:

– Собирайся, встречаемся в центре, через пятнадцать минут перезвоню, уточню адрес! Всю ночь не спал, рыл носом землю, кое-что нашел!

– Постой, сейчас я не могу… – перебила его женщина, но он не слушал:

– Понимаешь, я голову сломал, за какую ниточку тут можно потянуть, и вдруг меня осенило – к черту список гостей на похоронах! – возбужденно кричал Ярослав. – Всех не опросишь, и уже давно доказано – чем больше свидетелей по делу, тем меньше от них толку! Нужен один человек, но такой, который был близок Ксении еще до болезни – не могла же она всю жизнь существовать в такой изоляции! И вот я созвонился с Натальей, на рассвете, она мне здорово помогла… Только, по-моему, была пьяна в барабан! Короче, нас ждет встреча с интересным человеком! Единственным, о котором Ксения несколько раз вспомнила во время болезни! Редкая удача!

– Я не могу бросить ребенка! – закричала в трубку Ника и осеклась – в комнате послышался голос разбуженного сына.

– Что? – удивился Ярослав. – Почему не можешь? Он же у тебя в яслях?

– А вот сейчас со мной. Я ушла из дома, пока живем у Наташи.

Известие явно озадачило ее компаньона. Помедлив, тот осторожно осведомился, что послужило причиной такого радикального поступка?

– Как ни смешно – ты! – продолжая разговаривать, Ника вошла в комнату и погрозила пальцем Алешке, усевшемуся посреди дивана и явно собравшемуся зареветь. – Разбил крепкую молодую семью, негодяй!

В трубке послышался легкий свист. Собравшись с мыслями, Ярослав поинтересовался, неужели причиной разрыва была ревность? Получив удовлетворительный ответ, вздохнул:

– Воистину, чудовище с зелеными глазами, или, как там говорил Шекспир… Полагаю, если я поеду к твоему мужу и поклянусь, что не имею на тебя никаких видов, эффекта не будет?

– Будет, – обнадежила его Ника. – Только не знаю, тот ли, на который ты рассчитываешь. Олег совсем озверел, может и в драку кинуться. Как-никак, ребенка-то я забрала. У меня голова кругом, не знаю, права я или нет, но иначе поступить тоже было нельзя…

– А сколько лет твоему парню? – неожиданно поинтересовался Ярослав. Услышав точный ответ, он заявил, что такой большой мальчик не помеха их планам – он может даже оказать положительное воздействие. Ника встревожилась:

– На кого это? Еще и ребенка втягивать? Даже не рассчитывай!

– Да брось! – закричал в трубке Ярослав. – Никакого криминала, нас самих боятся! Мы должны встретиться с женщиной, которая раньше, до болезни, близко знала Ксению! Это целая история, как я ее вычислил, и представь, она согласилась на встречу! Невероятная удача, а ты отказываешься!

– Но почему ты не можешь пойти один? – резонно заметила Ника. – Мне тащиться с ребенком под мышкой из Королева – прикинь, какое развлечение! Я даже не знаю, как отсюда выехать!

Но Ярослав отмел ее доводы заявлением, от которого ошеломленная женщина просто потеряла дар речи. Чуть смущенно, посмеиваясь, он сказал, что, собственно говоря, выступил только в роли посредника, а на встречу не пойдет вообще.

– Эта дама, ее зовут Валерия, думает, что я следователь, – пояснил он. – Мне пришлось соврать, точнее, я поддержал ее версию – она сама вдруг «догадалась», когда я стал расспрашивать о Ксении… Только дело обернулось так, что давать официальные показания она не хочет, почему-то боится, а вот поговорить с бывшей компаньонкой Ксении согласна. Думаю, это обычное женское любопытство!

– Ну и пусть говорит с компаньонкой! – проворчала Ника. – Наташка проспится, позвонишь и…

– Валерия думает, что компаньонка – это ты! Мы же договорились не впутывать Наталью в это дело! Она хороша там, где нужен скандал, а тут пожарная сигнализация ни к чему. Говорю тебе – эта женщина чего-то боится!

– Отлично, будем бояться вместе! – проворчала Ника, внутренне сдаваясь. «В конце концов, – подумала она, – расследование начала я, Ярослав – только приглашенное лицо, так почему именно я должна вдруг сойти с дистанции? И потом, разве не из-за этого дела мне пришлось уйти из дома? Я заплатила слишком дорогую цену, чтобы все бросить!» Встревоженный ее молчанием сообщник деликатно осведомился, может ли он на нее рассчитывать?

– Если нет, я пойму, – вздохнул он. – Конечно, у тебя ребенок…

– При чем тут ребенок? – грубовато оборвала его Ника. – Я приеду. Куда и во сколько?

И, не слушая благодарностей, взяла ручку и блокнот.

* * *

Валерия запаздывала, и в ожидании ее прихода Ника успела сделать несколько кругов вокруг фонтана в сквере, где было назначено свидание. Ярослав уже оставил ее, вручив неизбежный диктофон и снабдив женщину инструкцией, как себя вести, и теперь она досадовала, что не спросила у него элементарной вещи – как узнать эту Валерию? Ника несколько раз набирала номер сообщника, но он был недоступен. Наконец она отказалась от надежды дозвониться, купила сыну мороженое и положилась во всем на судьбу. День был будний, время послеобеденное, и в обычно многолюдном сквере в начале Тверского бульвара и Большой Бронной было достаточно тихо. Ника поводила сына по гранитному парапету фонтана, купила ему воздушный шарик в виде нереалистично-фиолетового дельфина, всерьез задумалась над тем, не сбегать ли в «Макдоналдс» за каким-нибудь гамбургером – ни она, ни ребенок толком еще ничего не ели… Валерия все не шла, и Ника дала себе слово, что через пятнадцать минут закончит играть в разведчиков и самым банальным образом поведет ребенка обедать, когда за ее спиной раздался женский голос:

– Вы не Наталья?

Ника не собиралась реагировать, как всегда, когда считала, что обращаются не к ней, но вдруг вспомнила, что выступает в роли бывшей компаньонки Ксении, и обернулась. К ней обращалась женщина лет тридцати, высокая, очень худая, в брючном деловом костюме и массивных роговых очках – она вполне могла быть банковской служащей высшего звена, которой, по словам Ярослава, и являлась свидетельница.

– Да, это я. – Ника привлекла к себе сына, радуясь тому, что ребенок в таком нежном возрасте еще не может ее разоблачить. Вряд ли Алеша знал имя своей матери – для него, как и для всех двухлетних детей, мать была пока просто «мамой».

– Валерия. – Женщина подала узкую сухую руку и крепко, по-мужски, пожала неловко протянутые пальцы Ники. – Я не могла отлучиться из банка, совещание затянулось. Давайте куда-нибудь зайдем, смертельно хочется кофе.

Ника безропотно последовала за ней, увлекая за собой Алешку и фиолетового дельфина и твердя про себя заповеди, которыми снабдил ее Ярослав. «Это я звонила ей, извещая о смерти Ксении, похоронах и поминках. Было два разговора – потом она сама мне перезвонила. Валерия была только на похоронах, на поминки не пришла, поэтому «меня» в лицо не знает. В списке людей, которых надо было позвать, числилась первой, потому Наташа и запомнила ее, а еще потому, что с ней единственной случилось что-то вроде истерики – Валерия даже не смогла продолжать разговор, узнав о смерти Ксении. Служит в банке Банницкого, какая-то шишка, начальница отдела. Дала «мне» номер своего мобильного телефона и, по Наташиным словам, искренне переживала, плакала. И главное – только о ней и вспоминала Ксения, когда дело касалось ее прошлого, до болезни. Для женщины, полностью утратившей интерес к своему бывшему окружению, несколько раз упомянуть чье-то имя – значит, признаться, что этот человек многое для нее значил. Кажется, все. Главное – не проколоться, Ярослав говорит, она чего-то боится. Может, Банницкого? Какая она там ни начальница, а он все же выше».

Валерия привела ее в кофейню, расположенную на одном из нижних ярусов большого торгового центра. Женщина явно бывала здесь раньше и сделала заказ, почти не глядя в меню. Ника попросила принести сок для ребенка, чай для себя и несколько булочек.

– Мы не успели позавтракать, – извиняющимся тоном пояснила она, устраивая Алешку на слишком высоком для него стуле и привязывая воздушный шарик к спинке. Женщина с вежливой улыбкой кивнула:

– Знакомо. Я часто не успеваю и пообедать. Значит, это с вами я говорила тогда по телефону?

Ника кивнула, продолжая возиться с ребенком. Она очень боялась покраснеть. На столик подали их заказ, и это ее выручило. Она с преувеличенной заботливостью принялась кормить сына, поддерживая слишком тяжелый для него стакан и ломая сдобные булочки на мелкие куски. Валерия взялась за свой кофе.

– Следователь сказал, что я могу все, что захочу, рассказать вам. – Она со звоном, заставившим Нику вздрогнуть, положила ложечку на край блюдца. – Только сперва просветите меня – в чем состоит дело?

– Пока ни в чем. – Ника сидела как на иголках. – Просто расследуют ее смерть.

– И при этом начинают опрашивать ее старых знакомых? – Валерия поднесла чашку к губам и покачала головой. – Ведь она погибла на дороге, в автокатастрофе, вы сами говорили. Или следствию что-то кажется подозрительным?

Ника собралась с духом и кивнула. Сейчас ей предстояло пойти ва-банк, следуя указаниям Ярослава. «После этого Валерия либо сбежит, испугавшись неприятностей с Банницким, либо станет нашей союзницей. Но так думает он, а мне кажется, возможен и третий вариант. Она нам просто не поверит!» Валерия и в самом деле не производила впечатления женщины, готовой довериться первому встречному. Подтянутая, суховато-элегантная, с некрасивым нервным лицом и острым умным взглядом близко посаженных серых глаз, она выглядела и держалась как человек, знающий цену себе и другим. Откинувшись на спинку стула и расстегнув жакет, женщина мелкими глотками пила кофе, терпеливо ожидая ответа собеседницы. Судя по всему, держать паузу Валерия умела.

– По-настоящему в ее смерти ничего подозрительного нет, – нерешительно промолвила Ника. – Уснула за рулем из-за слишком большой дозы снотворного, машина…

– Я знаю, – остановила ее Валерия. – Она принимала лекарства, неважно себя чувствовала…

– Дело в том, что Ксения последние годы была не просто больна, а психически ненормальна и не должна была иметь доступа к управлению машиной, – выдохнула Ника и заставила себя взглянуть прямо в лицо собеседнице. – Михаил Юрьевич скрывал это, отсюда и его выдумка про Испанию… Он не хотел, чтобы все узнали… Даже на похоронах всей правды так и не сказал – только признался, что в Испанию она не уезжала, просто тяжело болела, была вынуждена жить в изоляции, ни с кем общаться не хотела… На самом-то деле все было куда печальней!

– Господи, – женщина сняла очки, беспощадно растерла салфеткой ненакрашенные глаза и взглянула на Нику усталым, полным горечи взглядом. – Еще и это! Хотя… Когда он признался нам во всем, мне показалось, что есть тут какая-то натяжка. Уж позвонить хоть разок она могла бы? Значит, вы с ней прожили все эти пять лет там, за городом?

Получив в ответ утвердительный кивок, Валерия прерывисто вздохнула и сказала, что это ужасно тяжело. Не сводя взгляда с ребенка, уминавшего булочку, вспомнила дочерей старой приятельницы и спросила, знают ли девочки правду о болезни матери?

– Я не в курсе. – Ника снова почувствовала под собой тонкий лед. – Меня ведь уволили сразу после поминок. Дети приехали – это все, что мне известно. И еще… Там живет какая-то женщина, похоже, Михаил Юрьевич женится на ней.

– Что ж, удивляться нечему, – довольно равнодушно восприняла новость та. – Если он так торопится, значит, все давно решено. Но чтобы Ксения сошла с ума! Вот этого я не понимаю…

Она подозвала официанта и обратилась к Нике:

– Давайте помянем ее. Чего вам взять?

Ника отказалась от алкоголя, и тогда Валерия заказала себе коньяк.

– Здесь отличное мороженое, разрешите, угощу вас и ребенка, – не дожидаясь ответа, она сделала заказ и отпустила официанта. – Ксения… Вы знаете, это последний человек из моего окружения, которого я назвала бы кандидатом в психически ненормальные!

Ника вспомнила, какое впечатление произвела хозяйка особняка на нее саму во время их первой встречи, и кивнула:

– Согласна! Трудно поверить.

– Красавица, умница, тонкая, начитанная… – Валерия снова приложила к глазам бумажную салфетку. – Она способна была очаровать кого угодно, вне зависимости от пола и возраста. Ее любили, ей подражали, завидовали… Она была создана для обожания. А ее удивительное чувство меры, умение слушать, держать себя в руках, ставить на своем… Есть люди, которым такой дар заменяет все – воспитание, образование – какая-то счастливая раса… Не могу вспоминать ее в гробу! У нее было такое лицо… Словно она никак не могла поверить, что с ней такое случилось, – какое-то детское, удивленное выражение…

– Вы близко ее знали, ведь так? – осторожно поинтересовалась Ника, когда собеседница бросила в пепельницу уже изрядно намокший бумажный комок. – Она только вас и вспоминала, когда была больна. Других имен не называла.

– Не называла… – пробормотала та, беря низкий бокал с коньяком, поставленный на стол официантом. – Что ж, и то утешение, что помнила… Слабое, но… Упокой, Господи, ее душу!

Презрев правила этикета, Валерия выпила коньяк залпом, как водку, и, поморщившись, выдохнула. Ника внимательно следила за ней, попутно поднося ко рту сына очередную ложечку с мороженым и думая мельком, что их новая бродячая жизнь грозит Алешке неминуемым расстройством желудка.

– Конечно, мы давно дружили. – От слез и коньяка Валерия заметно размякла, и из-под ее подчеркнуто деловой оболочки – строгого костюма, дорогих очков и уверенной манеры дамы-начальницы – проступило все то мягкое, сентиментальное и слабое, что неизбежно сохраняется в каждой женщине, независимо от ее образа жизни. – Вместе пришли в банк, вместе начинали секретарями, только я пошла в гору, а Ксюша ни к чему такому не стремилась. Она вообще была не из тех, кто торопится делать карьеру, – ей это даже как-то не шло. Она была будто не из нашего века, а этак из девятнадцатого.

– Когда мужчины были мужчинами, а женщины – нет, – машинально заметила Ника. Ее собеседница кивнула, а затем посмотрела на нее внимательней, словно удивившись, что нашла единомышленницу:

– Точно это я и хотела сказать. Ксюша казалась неприспособленной к нашей гонке, а за таких женщин, как правило, работает кто-то другой. Мы на нее даже пари держали – как скоро она заполучит какого-нибудь богатого дельца? И конкретно какого? Кандидатов было несколько, но пожениться ей предложил один Михаил. Я на него поставила с самого начала, я и выиграла. Она и полугода у нас не проработала – ушла прямо под венец. С тех пор мы виделись нечасто, но она меня не забывала…

…Бывшая секретарша, а ныне жена одного из директоров, несколько раз после свадьбы заходила в банк – как считали ее недруги, чтобы похвастаться нарядами и драгоценностями, а то и новой машиной. Валерия думала иначе – со слов подруги она знала, до чего однообразной оказалась ее семейная жизнь. Впрочем, никакого особенного разнообразия ждать и не приходилось – вскоре Ксения забеременела, и беременность оказалась довольно тяжелой. Единственной, кому она жаловалась, была Валерия – в общении с прочими знакомыми мужа она оставалась легкой, спокойной и сдержанной, как обычно. Родились девочки, и Ксения показала себя заботливой, любящей матерью. Она даже оказывала сопротивление мужу, когда тот настаивал на том, чтобы нанять нянечку – справляться с двойняшками было нелегко. В конце концов тот поставил на своем. В доме появилось аж две помощницы, и молодая мать вздохнула свободней. Она быстро вернула прежнюю форму после родов, более того – расцвела и похорошела. Когда Ксения после долгого перерыва появилась в банке, заехав за Валерией, чтобы посидеть с ней в кафе в обеденный перерыв, по офису пронесся легкий ветер, поднятый завистливыми вздохами сотрудниц.

– …Я сама с трудом поверила глазам, – рассказывала Валерия, облокотившись на столик и задумчиво глядя в пространство, словно созерцая там картины прошлого. – Она сидела напротив меня, вот в этом самом кафе, тогда оно называлось по-другому, смеялась, радовалась, что может заказывать коктейли – она только что перестала кормить детей грудью… А я никак не могла поверить, что Ксения стала матерью. Она так помолодела, похорошела, лицо стало как-то тоньше, значительней. Превратилась в настоящую красавицу! Помню, я сказала, что муж, наверное, теперь влюблен в нее заново, а она только отмахнулась. В самом деле, глупое замечание – Михаил с самого начала был влюблен так, что дальше уж, пожалуй, некуда.

Ника слушала, не перебивая, только следя, чтобы головка задремавшего сына не соскользнула с ее колен. Она давно пересела вместе с ним на диванчик, чтобы не мешал табачный дым – Валерия закурила. Кафе было полупустым, то ли из-за неурочного времени, то ли из-за высоких цен. В зале сидело всего несколько человек, негромко играла музыка, официант к ним больше не подходил, и ничто не мешало рассказу целиком ушедшей в воспоминания женщины.

– Я помню, как она сообщила мне, что Михаил купил большой загородный участок и начинает строить дом. Тот самый, где она провела, как в тюрьме, эти пять лет… Тогда я, признаться, позавидовала. Загородный дом – это было единственное, что казалось мне недостижимым. Все остальное понемногу появлялось – повышение по службе, дорогая машина, отдельная квартира, отдых за границей… Я не понимала, почему у нее такое странное выражение лица, когда она говорит о доме, – Ксения как будто касалась чего-то холодного, скользкого… Она сама не могла объяснить, почему ей так неприятна эта затея, но просто содрогалась, когда вспоминала об этой стройке… Единственное, что она могла сказать конкретно против дома, – что это слишком далеко от Москвы и место уж очень глухое, ни одного соседа.

Валерия выпустила клуб дыма и вздохнула:

– После этого поверишь в предчувствия! У меня никогда ничего подобного не было, я убежденная реалистка, но ведь и Ксения никогда не страдала мнительностью, а вот – что-то чувствовала там!

Ника вспомнила вчерашний разговор с Ксенией, ее странное поведение – одновременно вызывающее и растерянное, загадочные слова, с которыми та исчезла, и встряхнула головой, пытаясь освободиться от наваждения. «Валерия видела ее в гробу! Сама Ксения смеялась над нами, уверяла, что эксгумация ничего не даст! Но что произошло?! Что за дьявольщина?! Если бы она появилась здесь, перед старой подругой, – о, я уверена, от нее бы она так просто и нагло не отделалась!»

– А потом наступил период, когда она стала угасать, – задумчиво проговорила Валерия, играя пустым бокалом. – Даже морщинки какие-то странные появились – возле глаз и губ. Казалось, что она хмурится, думает о чем-то неприятном… А ведь все у них было отлично – Михаил преуспевал, дети росли здоровенькие, красивые, хлопот у нее было столько, сколько она сама хотела, – все остальное за нее делала прислуга… А ей было как будто все равно. Она оживлялась, только когда рассказывала, как ищет новую квартиру – они хотели переехать в центр, Ксюша мечтала о районе Патриарших прудов. Расскажет, какие новости на квартирном рынке, и снова сникнет. Я не понимала, что с ней творится, да она и сама, наверное, не понимала… Это потом, после всего, что случилось, я подумала – а вдруг Ксюша просто слишком быстро и легко всего добилась? Она даже не боролась за успех – он сам ее нашел. Тогда мне вспомнилось, как я читала про один эксперимент, поставленный над оленями. Взяли группу беременных олених, некоторым из них обезболили роды, и что же? Родив без боли, без мучений, они даже не подпустили к себе детенышей и не стали их выкармливать. Те же, кого не обезболивали, кто мучился, облизали детей и приняли их! То, что достается слишком легко, ценится низко – пусть даже на уровне инстинкта!

– Ну знаете, иногда обезболивание при родах… – начала было Ника, вспомнив собственный опыт, но Валерия остановила ее резким движением руки:

– Я не против прогресса, упаси Боже! Но есть над чем задуматься, не так ли? Ксюша затосковала, не видела цели в жизни, не знала, о чем мечтать, – у нее все было и… Тогда-то все и произошло.

Дойдя до этого места в своем рассказе, Валерия как-то подтянулась, села прямее, выражение лица изменилось – оно стало одновременно ироничным и строгим, как будто, оценивая события прошлого с настоящей позиции, женщина прощала то, что осуждала раньше.

– Не буду вас водить вокруг да около, – отрывисто произнесла она, закуривая новую сигарету. – Невероятно, но факт – Ксюша завела любовника. Видимо, решила, что для полноты жизни ей как раз этого не хватает. Что ж, все надо проверять на себе, иначе как узнать, что ошибаешься?

С того момента, как в жизни Ксении появился мужчина, она заметно отдалилась от подруги. Никаких телефонных звонков поздно вечером, когда усталая Валерия собиралась ложиться спать, а истомившаяся от безделья Ксения мучилась бессонницей. Никаких встреч в кафе в окрестностях Тверской, где располагался банк. Измотанная работой – она как раз получила очередное повышение и чуть не ночевала в офисе, – Валерия не сразу заметила перемену в поведении подруги, а когда ее отсутствие стало бросаться в глаза, никак не могла собраться и позвонить ей. Ксения позвонила сама, назначила встречу.

– А я не смогла прийти! – Валерия покусывала нижнюю губу и качала головой, глядя в одну точку. – Кто знает, может, тогда бы ничего не случилось… Трудно судить, но думаю, она хотела во всем открыться, хотя ей было бы тяжело говорить об этом со мной… Вы не поверите, но дело в том, – женщина улыбнулась уголком рта, – что ее любовником был мой тогдашний супруг.

Ника подобралась, не сводя взгляда с бледного лица Валерии. «Что ж, ничего удивительного, что у Ксении был любовник, и не думаю, что муж подруги был для нее неприкосновенен… Сама-то она не очень похожа на неземное создание – Валерия ее идеализирует! Или Ксения так изменилась за годы? Господи помилуй, да как она могла лежать в гробу?! – чуть не закричала Ника, окончательно запутавшись. – А если там был слепок, восковой муляж? Или… Ее кто-то заменил?! Актриса! Наемная актриса!» Эта версия показалась ей такой замечательной, что она едва не бросила все и не кинулась звонить Ярославу. Ее остановил грустный голос Валерии, которая невозмутимо продолжала:

– Я узнала об этом позже всех. Знакомые шептались по углам, показывали пальцами на меня, на мужа – он работал у нас же, провожали взглядами Михаила… А я ничего не замечала, Михаил того меньше, мы же с ним рабочие лошади, у нас и мыслей не о работе почти не бывает. Гром грянул – ну тут и мы перекрестились. Конечно, Ксению выдали, не пожалели – наконец-то нашлось оружие против нее, а завистниц было предостаточно! Если бы я знала заранее – я бы предотвратила, зажала бы рты, Михаил ничего бы не узнал!

– А он тоже узнал? – прошептала Ника.

– Трудно не узнать, когда столько желающих сделать доброе дело… Не знаю даже, кто успел первым, да не все ли равно? Он вызвал меня к себе в кабинет, это был последний рабочий день недели, как сейчас помню. В офисе творилось черт-те что, все метались как угорелые и ждали, когда стукнет шесть и можно будет бежать по домам. Я – нет. Я уже все знала, и желания идти домой мне это как-то не прибавило. Сидела в своем кабинете, занималась делами, отвечала на звонки, а попутно думала, как будем жить дальше с моим благоверным. Нужен ли нам развод или лучше просто разъехаться на время? Михаил позвонил мне, попросил зайти к нему в кабинет. Голос был обычный, сонный такой – ему бы в разведке работать, по нему никогда ничего не угадаешь.

…Женщина слегка припудрилась, привела в порядок несложную прическу – тогда, пять лет назад, она носила все то же скучноватое каре. Хотела взять папку с бумагами, которые требовали консультации с Михаилом, но передумала и оставила ее на столе. Она чувствовала, что разговор будет не о процентных ставках по ипотечным кредитам, и ее сердце билось быстро и неровно, словно что-то грозило ей самой.

– В таких ситуациях самое паршивое, что отдувается невинный, – мне было так совестно, словно это я толкнула Ксюшу в постель к своему мужу! А я ведь тоже была пострадавшей стороной.

Когда она вошла в кабинет, Михаил стоял к ней спиной и смотрел в окно. В этом не было бы ничего необычного, если бы окно не закрывали наглухо опущенные жалюзи. Валерии пришлось кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание. Тогда он заговорил – внезапно и очень громко, будто включилась заранее подготовленная магнитофонная запись.

– Спросил, знаю ли я? Вот этими самыми словами. Я ответила – да. Спросил – давно ли знаю? Я ответила, что мне все стало известно только что. Собственно, я сама имела право задать ему эти вопросы, мы же были на равных, но я почему-то не решалась. Уж очень голос у него был!..

Валерия сделала неопределенный жест, словно пытаясь подобрать подходящий эпитет, и, не найдя его, снова подозвала официанта. Ника, наученная общением с Натальей, испугалась, что та закажет еще коньяка, но Валерия попросила кофе и снова предложила чем-нибудь угостить своих гостей. Ника покачала головой и поудобнее уложила на диванчике сына – тот крепко, сладко спал, наверняка куда более спокойно, чем в ненавистных яслях.

– Мне казалось, что Михаил очень глубоко переживает, глубже, чем я, хотя в таких вопросах трудно судить со стороны… Меня-то все вокруг считали карьеристкой, даже близкие родственники не сочувствовали, когда я развелась. Что я пережила – мое личное достояние. Страдать напоказ никогда не умела, Михаил тоже – так что я отлично его понимала. Я сказала, чтобы он не придавал случившемуся особого значения, у Ксении это не может быть серьезно, это обычная послеродовая депрессия, вот она и попыталась из нее выйти… Говорила и сама слышала, как это тупо звучит, особенно на фоне его молчания.

После того как Валерия замолкла, в кабинете еще некоторое время стояла полная тишина. Михаил все еще смотрел на опущенные жалюзи, Валерия – на его спину. Наконец, он повернулся. Лицо у него было очень спокойное, серое от усталости, в чем не было ничего удивительного в конце рабочей недели. Когда Михаил заговорил, голос звучал уже по-прежнему – сонно, ровно, слегка лениво.

– Он говорил, как ему неприятно, что эту историю обсуждает весь банк, хотя узнал он о ней не от сотрудников. Единственный способ положить конец сплетням – уволить моего мужа. Я ждала, что он назовет и меня – почему бы нет? Но Михаил, будто догадался, тут же добавил, что очень меня ценит и надеется сотрудничать со мной еще не один год, несмотря ни на какие посторонние факторы. Так и сказал – посторонние факторы! Я просто поражалась его умению выбирать самые неподходящие слова. Впрочем, Ксюша говорила то же самое – он был абсолютно беспомощен во всем, что касалось быта, простых человеческих чувств, всего, кроме работы. Она рассказывала, что ей приходится следить за тем, что он надевает по утрам, собираясь в банк, – для него все тряпки равны, может нацепить на себя что угодно. Однажды, шутки ради, она подсунула ему красную рубаху в пальмах и цветочках, так он принялся ее застегивать. Смотрит в зеркало, а мысли далеко. Ну, а теперь нам было уже не до шуток!

Больше никаких последствий это неприятное дело для Валерии не имело – она осталась в штате, а в скором времени осуществила свою мечту и стала начальницей большого отдела. Ее муж перевелся в другой банк, попутно она начала бракоразводный процесс. И так как супругов связывали только имущественные интересы, детей у них не было, то вскоре после развода они знали друг о друге не больше чем жители одной галактики о жителях другой. Михаил не заводил больше речи о том, что случилось. Валерии даже начинало казаться, что он забыл об этом инциденте. А вот Ксения…

– Я не собиралась ей звонить, по крайней мере первое время. Хотя я махнула рукой на свой брак и нельзя сказать, чтобы очень страстно любила мужа, но все-таки было очень больно и обидно, а в этом состоянии можно наговорить лишнего. Я не звонила потому, что боялась сорваться, надеялась, что, когда у меня все перегорит, смогу наладить контакт… Но потом было поздно.

– Потом Михаил Юрьевич сказал вам, что она уехала в Испанию? – тихо спросила Ника.

Валерия с горечью кивнула:

– Да, это было через полгода, зимой, приближался мой день рождения, и я решила, что это хороший повод помириться. Хотя мы с ней и не ссорились… Стала набирать мобильный номер – не обслуживается. Позвонила ей домой днем – никого. Позвонила вечером – пусто. Выхода не было. Я пошла к Михаилу и прямо попросила какие-нибудь координаты Ксении. Я ничего не слыхала об их разводе, но, честно говоря, если бы он сказал, что они уже не вместе, не удивилась бы. Он не из тех, кто любит всех ставить в известность о подробностях своей личной жизни. Вот тогда я и услышала про Испанию. Это показалось мне даже закономерным – они расстались тихо, не устраивая показательных скандалов на радость завистникам… Больше я не делала попыток ее найти. Думала – она сама со мной свяжется, если захочет. Годы шли, и я начинала понимать, что, кажется, нашей дружбе конец. А потом – ваш звонок, эти похороны… На поминки я просто не могла идти – меня трясло, я рыдала, сама не знала, что прошлое вот так догонит меня и ударит, когда все вроде бы забылось…

Перед женщиной поставили кофе, она подняла на официанта вновь покрасневшие глаза и попросила счет.

– Вот и все, я рассказала, что знала. – Она сделала глоток и отставила чашку в сторону. – А насчет ее сумасшествия… Тут есть над чем подумать! Неизвестно, что у нее вышло с мужем, но ясно, что объяснение было – детей увезли в Англию, ее изолировали… Вы жили с ней – скажите, она в самом деле была…

– С ней случались припадки, – уклончиво ответила Ника. – В остальном она была нормальна.

– Значит, вспоминала меня?

– Несколько раз. И только вас одну.

– А она могла кому-то звонить? Покидать дом? Не держали же ее под замком? – продолжала расспрашивать Валерия, все более тревожно вглядываясь в глаза собеседнице. – Она не была пленницей?

Ника поспешила ее разуверить, попутно сообщив, что Ксении была обеспечена по-настоящему роскошная жизнь, пусть и в изоляции. Та слегка успокоилась, хотя выглядела по-прежнему озадаченной.

– Как же это с ней случилось? Я имею в виду…

– Не знаю, – искренне ответила Ника. – Меня не посвящали. Я уже увидела ее такой.

– А каков диагноз?

– Тоже не в курсе. Ее лечил частный психотерапевт, в сущности, из-за него и занимаются этим делом. Имел он право в одиночку ее лечить или нет…

– А! – Валерия махнула рукой. – В худшем случае отнимут лицензию на занятия частной практикой, и все! Доказать врачебную ошибку… Кто возбудил дело? Михаил Юрьевич?

– Да собственно… – Ника запнулась, но была вынуждена ответить: – Никто. Михаил Юрьевич ничего не знает, и дела-то, по существу, еще нет! Я этим интересуюсь, потому что тоже за нее душой болею, ну, а у меня есть знакомый следователь… В частном порядке согласился помочь, только пока – ничего конкретного. Были бы какие-нибудь факты!

«Была бы жертва! – подумала она. – Ведь неясно даже – погибла Ксения или нет! Господи, я сама схожу с ума!» Она торопливо раскрыла сумку и поставила на стол диктофон:

– Простите, вы не окажете услугу? Послушайте кусочек записи!

Валерия задумчиво на нее взглянула, явно анализируя только что услышанную информацию. Было мгновение, когда Нике показалось, что та сейчас встанет и молча уйдет – так недоверчиво сузились ее близко посаженные глаза, приняв прямо-таки инквизиторское выражение. Исповедальное настроение, овладевшее было женщиной, резко сменилось сухой скованностью. «Все, доверие подорвано, а переходить дорогу Банницкому явно не в ее интересах! Она и встретилась-то со мной чуть не тайком, чтобы не рисковать, не светиться перед ним! Я бы на ее месте встала и ушла!» Однако Валерия только слегка наклонила голову, словно давая разрешение, но ничего не обещая. Ника включила диктофон, и из динамика послышался неожиданно громкий, возбужденный женский голос:

– Да вам-то что?! Зачем вообще эта слежка? Вы тоже журналист? Хотите написать статью? – Последовала короткая пауза, наполненная неровным, похожим на морской прибой шумом кафе. – Никому это не нужно, неинтересно… И писать вам попросту не о чем! Во всяком случае, я вам интервью давать не собираюсь!

Ника протянула руку и нажала на кнопку «стоп». Валерия выжидающе взглянула на нее.

– Этот голос! – волнуясь и краснея, пояснила Ника. – Он вам знаком?

– Трудно сказать, – сдержанно ответила та. – А что? Должен быть знаком?

– Но это вам судить…

– Я общаюсь с таким количеством людей, что… – Женщина красноречиво пожала плечами. – Это что-то вроде следственного эксперимента? Еще один свидетель по делу?

…Как-то в школе Никин класс повели в бассейн. Сперва старшеклассники развлекались на дорожках, не столько плавая, сколько пытаясь друг друга утопить, потом инструктор предложил желающим прыгнуть с пятиметровой вышки. Желающими оказались все поголовно, однако, когда дошло до дела, возникла паника – многие, увидев далеко внизу воду, стали пятиться и нервно хихикать без видимой причины. Ника никогда не блистала храбростью, однако не пятилась, только старалась не смотреть вниз. Ей было стыдно отступить на глазах у всех, больше всего потому, что был один мальчик… Он уже прыгнул, в числе первых, и теперь сидел на бортике бассейна с друзьями, смеясь и указывая пальцем на вышку. Ника до сих пор с удивительной отчетливостью помнила, как стояла на краю облезлой красной доски, поджимая босые пальцы и покрываясь гусиной кожей, как ей в спину что-то говорил инструктор, как под стеклянными сводами бассейна гулко разносилось эхо голосов и плеск ядовито-бирюзовой воды… И каким невозможным казалось ей прыгнуть самой, и как она думала, что это инструктор в какой-то момент толкнул ее ладонью в спину, как толкнул уже многих ребят из ее класса, и только когда она уже выбралась из воды и услышала похвалы в свой адрес, поняла, что прыгнула сама. Ника помнила все, кроме лица мальчика, из-за которого решилась на этот отчаянный поступок, – оно затерлось в памяти, превратившись в невыразительное серое пятно…

Теперь ей снова предстояло прыгнуть – на нее смотрела Валерия, и ее глаза становились все более непроницаемыми, словно затягиваясь коркой льда. Еще минута – и будет поздно его разбивать, а эта женщина была нужна, очень нужна им сейчас…

– Это не свидетель. – Ника сглотнула сухой колючий комок в горле. – Это говорила Ксения.

– Ксюша? – Валерия повернула голову и искоса взглянула на собеседницу. В этот миг она очень напоминала большую остроносую птицу, которая выбирает позицию, с которой всего удобнее склюнуть жучка. – Да нет! Это не ее голос.

– Хотите послушать еще? – с замиранием сердца предложила Ника. Она прокрутила запись, включила ее снова… Результат был тот же – Валерия лишь качала головой:

– Это не она. Голос даже отдаленно не похож. Когда сделана запись?

– Вчера.

И поскольку Валерия ничего на сей раз не ответила, Ника сама задала вопрос, который мучил ее вот уже сутки:

– Вы уверены, что в гробу лежала именно Ксения? Вы видели ее сами? Близко? Это не восковой муляж? Не грим?

Женщина резко поднялась из-за стола, едва не опрокинув свой остывший кофе:

– Вы издеваетесь?! Как я могла не понять, кто лежал в гробу?!

Ника тоже встала и сделала знак говорить потише – на них начинали оглядываться. Ближе к вечеру кафе постепенно наполнялось.

– Вы не представляете, как важно ответить на этот вопрос! Если вы уверены, то…

– Разумеется, уверена! – нервно утверждая на носу очки, воскликнула та. – Что за издевательство!

– Великий Боже… – пробормотала Ника, больше не обращая на нее внимания. Истина – простая, неоспоримая и в то же время совершенно дикая ошеломила ее, одновременно ослепив и сняв пелену с глаз. – Фотоальбомы… Я даже не могу показать вам ее фотографию… Получается, Наташа ее даже не знала… Кто же тогда изображал Ксению все эти годы?!

Валерия схватила ее за руку, что-то говорила, наверняка требуя разъяснений, но Ника не слушала. Теперь она поняла, что ее так удивило вчера в новом облике Ксении. Та выглядела и держалась как посредственная актриса, вышедшая из привычного образа и не сумевшая войти в него вновь. Отныне Ксения Банницкая перестала существовать в этом мире даже в качестве роли.

Глава 15

– Ты?! – Банницкий удивленно поднялся из-за стола при виде вошедшей женщины и, подойдя к Марине, обнял ее. Отстранившись, заглянул ей в глаза и нахмурился: – Что случилось? Тебя Надя расстроила? Чего она наговорила, эта язва?

– Не столько Надя, сколько… – Марина высвободилась из его объятий – ее отчего-то пробрала дрожь, хотя она ни секунды, ни краем сознания не принимала всерьез слова сестры Банницкого об убийстве. Ей просто было не по себе, а от нежностей любовника отчего-то леденело сердце.

Тот, как всегда, чутко уловил ее настроение и не делал больше попыток выразить свои чувства. Усадив гостью в кресло, Банницкий открыл маленький бар, расположенный в одном из ящиков громадного стола, и поинтересовался, не желает ли она чего-нибудь выпить?

– Воды, – бросила Марина. Она никак не могла справиться с неприятным ощущением, что находится в одной комнате с почти незнакомым человеком. «А что я на самом-то деле о нем знаю?!» Этот вопрос она задавала себе всю дорогу, пока ехала с детьми в Москву.

– Надежда уехала? – Банницкий открыл бутылку минеральной воды и, налив стакан, протянул его Марине.

– Ей стало плохо с сердцем. Я ее уложила в постель.

– Притворяется! – раздраженно бросил он и зашагал по кабинету. Новость явно привела его в бешенство. – Это уловка, чтобы остаться в доме! Марин, я же сказал – вышвыривай ее вон! Ты там хозяйка, а не она!

– Надежда не притворялась. – Марина сделала глоток и едва не поперхнулась шипящей ледяной водой. Женщина схватилась за горло, пытаясь отдышаться. Банницкий подбежал сзади, взял у нее стакан и бережно похлопал по спине:

– Да что с тобой? Как будто от погони уходила… Дети остались дома?

Замотав головой, она с трудом ответила, что взяла детей с собой, оставила их в приемной, они развлекаются, рассматривают журналы, которых накупили рядом, на Тверской.

– Тогда в чем дело? – недоумевал он, придвигая стул и присаживаясь рядом с ней. – У тебя такое лицо, что можно подумать, случилось несчастье!

– Можно, – согласилась она, поднимая наконец глаза и встречаясь взглядом с любовником. – Этим утром у меня была очень странная гостья. Не твоя сестра, нет. К нам приезжала интересная молодая женщина, которая заявила, что является твоей женой и останется таковой, пока ты с нею не расплатишься, как обещал. Настроена она была очень серьезно, производила впечатление оскорбленной невинности и утверждала, что ты ее нанял, в качестве профессиональной актрисы, на роль своей жены… Ты можешь объяснить это явление?

Хотя Марина и убеждала себя, что не верит ни единому слову подозрительной девицы, ей было очень важно увидеть глаза Банницкого в тот миг, когда она рассказывала ему эту новость… Но выражение его взгляда изменилось так же мало, как если бы ему сообщили о прогнозе погоды на завтра. Повисла пауза. Марина отвела взгляд первой и добавила уже не столь обличительным тоном:

– Я бы не стала тебе и рассказывать об этом, если бы твоя сестра не испугалась так. У нее даже началось что-то вроде сердечного приступа. Знаешь, она решила, что эта проходимка могла говорить правду и что… Твою жену убили.

– А я-то думал, что с сумасшедшим домом покончено, – сказал наконец Банницкий. Он взял недопитый Мариной стакан и залпом осушил его. – Что там за девка являлась – это я выясню, а вот почему Надя стала ей поддакивать… Вот что интересно! Я бы на твоем месте не слушал ее. У нее могут быть свои, далеко идущие цели. Поверь, я не первый год знаком со своей сестрицей и давно убедился, что зря она ничего не говорит.

– Я никого и не слушаю, – уныло ответила женщина. Она сама не знала, какой реакции ожидала от любовника, но была разочарована. Его отношения с сестрой давно были ей известны, и не о них шла речь. «А как он, собственно, должен был реагировать? Какая же я идиотка!»

– Ну вот что, – неожиданно бодро и весело заговорил Банницкий, глядя на поникшую невесту. – Сейчас я беру вас всех в охапку и мы едем приятно проводить время. Могу я посвятить один день своей семье?

Марина вымученно улыбнулась и ничего не ответила. Она следила за тем, как он говорит по телефону, отменяя назначенные встречи, дает кому-то указания, просматривает напоследок бумаги, и твердила про себя, что у нее расшатались нервы, а на самом деле все у них складывается хорошо, просто и безоблачно. Правда, существует та безумная девица, но ведь жизнь – не идеальная модель, она вся состоит из неправильностей и неполадок, и просто не может существовать без них… «Но, с другой стороны, эта девица – не обыкновенная неполадка, и мои нервы тут ни при чем. – Марина вспомнила о клочке газеты с записанными на нем номерами телефонов. – Она как будто знала, о чем говорила, и уж точно бывала прежде в Мишином доме! Так уверенно держаться можно только, если знаешь все насквозь… Сразу определила, кто Надежда, кто я, рассказала о Генрихе Петровиче так, будто знала его лично… И что – мне теперь выложить все это Мише и потребовать объяснений?»

Она взглянула на Банницкого и поняла, что никаких разговоров на опасную тему тот поддерживать не будет, явно настроившись на развлечения. «Слишком явно, сказала бы я! – подумала Марина и тут же выругала себя: – Опомнись! Ты в самом деле поверила этой авантюристке? Теперь будешь следить за каждым его движением? Он относится к тому, что случилось, как нормальный здоровый человек, а ты – как истеричная вздорная баба, которой ударило в голову безделье! Усадить бы тебя опять за работу – меньше бы мерещилось!»

В приемной они забрали девочек, успевших, судя по вытянувшемуся лицу секретарши, сообщить ей о матримониальных планах своего отца. Марину проводили таким ошеломленным и опасливым взглядом, словно вдруг обнаружилось, что она – оборотень и по ночам пьет человеческую кровь. Та была занята совсем другими мыслями и совершенно забыла о конспирации, которую они с любовником соблюдали вот уже три года, поэтому, ничуть не смущаясь, прошла под руку с Банницким через весь банк, не замечая производимого ими триумфального эффекта. В себя она пришла только на улице, когда Алина и Ульяна внезапно и одновременно расхохотались, согнувшись пополам и оглядываясь на высокий, отделанный кровавым гранитом подъезд банка. Марине этот фасад всегда напоминал Мавзолей на Красной площади.

– В чем дело? – удивилась она, глядя на детей. – Поделитесь радостью!

– Секретарша все время нас спрашивала, почему мы пришли с тобой, откуда мы тебя знаем, какое у тебя дело к папе… – давилась смехом Ульяна.

– А когда мы сказали, что вы скоро поженитесь, она чуть с ума не сошла! – добавила весьма самодовольным тоном ее сестра. – Если б ты видела, что с ней было! Она сделала вид, что занята, а сама бросилась звонить какой-то подруге…

– Теперь узнает весь банк, – удрученно вздохнула Марина, но никто из Банницких не понял ее настроения. Сам банкир поинтересовался, что тут крамольного, а дети совершенно справедливо заметили, что все равно скоро все узнают. Женщина согласилась с ними, однако осталась при своем мнении – со свадебными извещениями стоило повременить. Она сама не понимала, что ее останавливало от того, чтобы сделать этот последний, и в общем-то, чисто формальный шаг. «Посмотри на детей – даже они смирились и, похоже, радуются, что отделались малой кровью. Со мною можно ладить, это они уяснили. Миша ради тебя готов на все – он просто не поймет твоих глупых опасений. Что с тобой творится? Когда ты обращала внимание на мелкие неприятности? Эта девица могла быть подослана кем-то, чтобы сбить тебя с толку, расстроить ваш брак. Ты же понимаешь, что она говорила чепуху, а то, что сообщила Надежда… Это совпадение! Ну был у Ксении пять лет назад какой-то там роман, но за это не убивают, а если и убивают, то не ждут так долго!»

– Куда же мы пойдем? – спросил Банницкий, выходя на Тверскую и останавливаясь возле своей машины. – Марин, какие были планы?

– Аквапарк!

– Дельфинарий! – наперебой закричали девчонки.

– Музей, – пожала плечами Марина, вызвав у детей протяжный возмущенный вой. – А кончится все, как я чувствую, каким-нибудь кафе-мороженым. О, смотри – Валерия! Прошла и не заметила. А между прочим, обеденный перерыв уже кончился!

Начальница ее отдела как раз обогнала их, куда-то спеша с весьма озабоченным видом. Ее сопровождала высокая девушка в косынке, повязанной поверх толстых русых кос, она вела за ручку маленького ребенка в красном костюмчике, который, в свою очередь, тащил за собой огромный воздушный шар в виде фиолетового дельфина. Вся эта троица скрылась в раздвинувшихся дверях большого торгового центра и, как разглядела Марина, поехала на нижние этажи на эскалаторе. Банницкий без всякого интереса проводил их взглядом.

– Спасибо, что напомнила про обед, я ведь не ел, – он взглянул на часы. – Девушки, составите мне компанию?

Алина и Ульяна скисли – как все дети в этом возрасте, они предпочли бы бурную развлекательную программу самому вкусному обеду. Однако отец пресек их возражения, заявив, что в случае бунта они отправятся домой в обществе шофера, а развлекаться он будет вдвоем с Мариной. Он увлек своих спутниц под арку, в длинный проходной двор, и вскоре все четверо уже сидели за столиком в маленьком уютном ресторане, чей сдержанный интерьер и французскую кухню дети вряд ли могли оценить по достоинству.

Устраиваясь на своем месте, Марина встретила взгляд Банницкого и улыбнулась. Именно сюда он когда-то пригласил ее, свою скромную починенную, здесь она впервые поняла, что является для него чем-то большим, чем просто лицом в толпе, здесь они впервые говорили не как люди, стоящие на разных ступеньках общественной лестницы, а как два равных друг другу, близких человека. Ей было приятно, что он вспомнил это место, – с тех пор они тут не бывали, и вместе с тем Марина удивилась, как давно все это было. Казалось, прошла целая жизнь, хотя все только начиналось. Она смотрела на девочек, с недовольными минами разглядывающих скучноватый, крахмально-белый зал, и невольно сравнивала их миловидные личики с лицом молодой шантажистки, явившейся к ней утром. Принесли меню, Марина наугад ткнула пальцем в две-три строки и, взглянув на часы, встала:

– Минутку, приведу себя в порядок.

К счастью, дети не пошли за ней, явно решив в знак протеста есть грязными руками. Марина вышла из зала, но двинулась не в сторону туалетной комнаты, а к выходу. Оказавшись во дворе, она достала мобильный телефон и клочок газеты с записанными на нем телефонами. По мобильному номеру ей ответили сразу. Она торопливо представилась и, не дав собеседнице опомниться, приказала:

– Запишите номер, это телефон Михаила Юрьевича. Не благодарите, а сделайте, как я велю, – позвоните ему через десять минут. Не раньше! Напомните о своем деле. Нет, я с ним еще не говорила, попробуйте сперва сами. Да, я думаю, что вам лучше самой это сделать. И вот еще что – ни в коем случае не говорите, кто дал вам номер. Запомнили? Ни в коем случае, или я отказываюсь вам дальше помогать.

Женщина от души надеялась, что ее собеседница ничего не перепутает и не струсит – такое тоже могло случиться. Вернувшись в зал, Марина разрешила налить себе вина и чокнулась с Банницким, не переставая гадать, позвонит блондинка или нет. Если нет – это банальная авантюристка, желавшая взять ее на испуг, бившая на эффект неожиданности. Если да…

У Банницкого в боковом кармане пиджака зазвонил мобильный телефон. Поморщившись, он поставил бокал, достал аппарат и недоуменно взглянул на номер. У Марины замерло сердце – ей показалось, что он сейчас попросту отключит аппарат, не желая портить себе обед. Однако Банницкий ответил.

– Слушаю. Кто? – Сдвинув брови, он выслушал ответ – судя по слабым звукам, доносившимся до Марины, весьма импульсивный. У Банницкого начал отвисать левый угол рта – эта мимика была знакома Марине, и она знала, что тот, к кому это относится, не должен рассчитывать ни на что хорошее. – А когда это я давал вам свой номер? Что? Ничего не знаю. Я с ним рассчитался. Вы уверены?

Снова пауза, снова далекий женский голос в трубке. У Марины слегка кружилась голова – ощущение было отвратительное, и отличное бургундское вино тут совершенно ни при чем. Ей казалось, что сейчас она упадет в обморок, – из-под нее как будто медленно вытаскивали стул. Банницкий говорил примерно те слова, которые она боялась услышать.

– Я созвонюсь с ним и все уточню, – сказал банкир, когда ему удалось прервать бурный поток излияний своей собеседницы. – Думаю, вы его неправильно поняли. Да, не беспокойтесь. Главное – помните про наши с вами условия! Мне не нравится, что вы уже начинаете их нарушать. Все-таки хотелось бы знать, откуда у вас мой номер?

На этом разговор внезапно был прерван – Банницкий отнял телефон от уха и с невозмутимым видом спрятал его в карман, предварительно отключив. Официант, только этого и дожидавшийся в почтительном отдалении, приблизился и начал подавать закуски. Совершенно распоясавшиеся девчонки толкали друг друга локтями, вызывающе громко разговаривали, но Марина их не останавливала. Ей было уже совсем нехорошо – на висках проступила испарина, а на грудь как будто лег тяжелый холодный камень. Ее мутило, и она слабо сознавала, что творится вокруг.

– Тебе плохо? – донесся до нее встревоженный голос Банницкого, но женщина не решилась кивнуть в ответ – побоялась спровоцировать рвоту этим слабым движением. – Проводить в туалет?

Вместо ответа она слегка приподняла одну руку, словно призывая его к молчанию. Банницкий все понял без слов и, подскочив к ней, бережно вывел ее из-за стола. Они едва успели дойти до туалетной комнаты – Марина, уже ничего не разбирая, бросилась внутрь и, даже не запершись, упала на колени перед унитазом. Ее выворачивало жестоко, как никогда в жизни – в счет не шли даже последствия студенческих вечеринок с сомнительной дешевой выпивкой. Потом стало легче, и она с трудом поднялась на ноги. Руки сильно тряслись, когда женщина зачерпывала ледяную воду и плескала ею в лицо, низко склонясь над глубокой раковиной. Вытершись бумажными полотенцами и пригладив волосы, женщина посмотрела в зеркало. Лицо опухло, глаза сузились и покраснели – прежде она побоялась бы показываться любовнику в таком виде, но сейчас ей было все равно.

Встревоженный Банницкий ждал за самой дверью:

– Легче? Господи, что ты такого съела?

– Да ничего, – пробормотала она, в ужасе чувствуя новый прилив дурноты. – Выйдем на воздух…

Он вывел ее под локоть так бережно, словно женщина могла рассыпаться от неосторожного движения. Эта забота тронула ее – еще никогда она не болела при нем, не знала, каков он в такие минуты. «Он хороший, добрый и любит меня, – убеждала себя женщина, стоя во дворе и хватая приоткрытыми губами прохладный осенний воздух. – Это я что-то неправильно поняла… Но он точно знал, с кем говорит!»

Она едва не спросила его напрямик, кто звонил, чем бесповоротно выдала бы себя, но в этот момент Банницкий задал вопрос, от которого все остальные мысли напрочь вылетели у нее из головы.

– Марин, а ты часом не беременна? – Его голос прозвучал взволнованно и с какой-то детской, заискивающей надеждой. – Ты подумай, вспомни…

Женщина хотела ответить, что этого не может быть, что за три года их связи и довольно-таки сомнительной контрацепции она еще ни разу ничего не заподозрила… И ничего не смогла сказать. ЭТО очень даже могло быть – в последнее время она не обращала внимания на такую банальную вещь, как собственное здоровье, и, хотя задержка длилась уже вторую неделю, ей и в голову не приходило забеспокоиться.

– Надо будет заглянуть в аптеку, купить тест, – тихо сказала она наконец. Банницкий крепко ее обнял, она спрятала лицо у него на плече и с ужасом подумала, что не рада, ну вот совсем, ни капельки не рада. Все, что она чувствовала, – это бесконечную усталость и обреченность, словно ее сорвало с привычного места и понесло куда-то бурным мутным потоком, управлять которым невозможно, – этой слепой силе оставалось только так же слепо подчиниться.

* * *

В этот день она впервые разочаровала детей – они еще не видели будущую мачеху такой угрюмой и замкнутой. Марина почти не обращала на них внимания, порой не слышала вопросов и так явно забывала о девочках, что те в конце концов не на шутку обиделись. Развлекательная программа была отменена полностью – после затянувшегося скучного обеда Банницкий усадил Марину с детьми в машину и велел шоферу отвезти их домой.

– Езжай осторожнее! – приказал он напоследок, склоняясь к окошку и тревожно оглядывая Марину. – В аптеку сама заедешь или мне заскочить после работы?

Она только слабо отмахнулась. Тесты были куплены, когда они были еще в центре и скучали в пробках, но Марина и так могла бы сказать, какой результат ожидает увидеть. Дурнота не проходила – она становилась то сильнее, то слабее, но была всегда рядом и настолько не походила на обычное отравление, что женщина готова была держать пари против самой себя, что это токсикоз.

В своей правоте она убедилась через два часа, когда они добрались наконец до дома. Угрюмые девочки, не попрощавшись, исчезли где-то в парке, Марина поднялась к себе, разделась, заперлась в ванной и первым делом опробовала тест. Затем второй. Держа обе полоски на ладони, прошла в комнату, уселась на постель и некоторое время смотрела на них, словно ожидая, что две четкие полоски на каждой вдруг превратятся в одну.

В сумке, брошенной на пол у двери, зазвонил мобильный телефон. «Это Миша. Вычислил, что мы уже вернулись, желает знать результат. Надо ему сказать… Как он будет счастлив! Мы никогда не говорили о будущем ребенке, но сегодня у него были такие глаза там, в ресторане… Я должна быть рада, это просто грех – сидеть вот так, будто тебя расшибло параличом, когда известно, что…» Она нехотя сползла с кровати, в одной комбинации, босиком пересекла комнату и вынула упорно звонивший телефон. Это был не Банницкий.

– Объясните мне, пожалуйста, что происходит? – раздраженно закричал на нее высокий женский голос, который она даже сразу не узнала, хотя слышала сегодня в третий раз. – Это что – такая тонкая издевка?! Они играют со мной, как с девочкой?!

– Погодите, это вы? – с трудом перебила ее Марина, отводя трубку от уха – крик ее оглушил. – Кстати, как вас по-настоящему зовут?

– Ася! – рявкнула та, и это мирное домашнее имя очень не вязалось с боевым настроем его обладательницы. – Чего добивается Михаил Юрьевич?! Или нужно устроить очную ставку между ним и Генрихом?! Тот говорит, что никаких указаний насчет денег для меня у него нет, и предлагает катиться к чертовой матери!

Теперь женщина чуть не плакала – было слышно, как она задыхается от жгучей обиды. Марина присела на край кровати. Взгляд упал на тест-полоски, лежавшие на подушке, и она быстро прикрыла их рукой – сейчас ей было невмоготу их видеть. Ася рыдающим голосом сообщила, что психиатр вел себя попросту нагло – заявил, что нечего им угрожать, что никакого письменного договора заключено не было, и если ей вздумается пойти в милицию и рассказать свою дикую историю…

– То в ней нет никакого состава преступления! – всхлипнула она. – Пять лет! Пять лет моей жизни псу под хвост! Он говорит – нечего угрожать разоблачением, Ксению никто не убивал, она сама погибла, и это подтвердила экспертиза. Все остальное – мой больной бред, и я легко могу закончить свои дни в… – тут она начала задыхаться от рыданий, – психушке, а это ужас, ужас!

– Погодите, он что – вам угрожал? – перебила ее истерику Марина. – Так вот и сказал – в психушке?

– Да! – заходилась та. – А мои деньги?!

– Тише, прошу вас! – Марина приложила руку к пылающему лбу – ее снова начинало сильно мутить. – Сколько они вам обещали?

– Сперва, когда мы договаривались, я согласилась брать по пятьсот долларов в месяц, а потом поняла, что этого мало, и удвоила цену… Хотя и этого, конечно, мало. С них надо было брать втрое, впятеро больше! – с ненавистью прошипела Ася. – Сейчас набежало пятьдесят пять тысяч долларов! Это же копейки для Банницкого! У него одна машина стоит в два раза дороже! А квартира в Москве, на Патриарших прудах, – как вам это покажется?! Я все знаю! А этот проклятый дом?! А…

– Я не понимаю, почему он отказывается платить, если в самом деле должен, – недоуменно произнесла Марина. – Насколько я знаю, дела у него в порядке. А вы ничего не путаете? Может, он уже положил для вас деньги на какой-нибудь счет?

Это невинное предположение вызвало новый всплеск истерики – Ася просто билась в конвульсиях, судя по звукам, которые вырывались из трубки. Марина поспешила ее успокоить, заверив, что теперь разобраться в этом деле для нее – вопрос чести. Но…

– Мне бы хотелось иметь действительное подтверждение, что вы жили в этом доме пять лет и играли роль Ксении Банницкой. Только, ради Бога, отнеситесь к моей просьбе спокойно – я впервые вас вижу и имею право кое-что проверить.

– А как вы проверите? – насморочным голосом поинтересовалась ее собеседница.

– Очень просто. – К тому моменту Марина успела все обдумать. – Если вы служили тут, вы должны знать, что к вам была нанята женщина… Компаньонка. Вы ее помните?

– Наташу-то? Конечно. – Ася заговорила неожиданно теплым, растроганным голосом. – Вы хотите нас свести?

И когда Марина подтвердила, что именно таковы ее намерения, решительно заявила, что ничего не получится.

– Отчего же? – поинтересовалась Марина, с замирающим сердцем предчувствуя отговорки, которые разоблачат наконец мошенницу. Однако ответ прозвучал вполне веско:

– Если я свяжусь с кем-то, с кем контактировала эти пять лет, не получу ни гроша. Таково условие.

– А сейчас вы хоть грош получили? Даю слово – как только буду уверена, что вы требуете своих денег справедливо, – вы их получите. Я лично ручаюсь! Мне он заплатит.

Этот аргумент произвел глубокое впечатление на Асю, и, чуть-чуть поразмыслив, она согласилась на встречу с бывшей компаньонкой.

– Но с условием! – предупредила она. – Чтобы ни Михаил Юрьевич, ни Генрих даже рядом не сидели и ничего об этом не знали! Я их боюсь!

– Почему? – Марина встала с постели и, подойдя к окну, выглянула наружу – ей послышались в парке детские голоса. – По-моему, дело простое. Генрих Петрович должен был передать вам деньги? Михаил Юрьевич сказал вам, что рассчитался с ним, так? Все ясно. Обыкновенное жульничество, мы с этим разберемся! Бояться нечего.

«Боже, я говорю так, будто верю ей! Но она согласилась на встречу с Натальей…» Поколебавшись, Ася заявила, что, в конце концов, ее дело маленькое – она хочет получить свои деньги и забыть о том, как жила последние годы. Дурно говорить о людях не в ее привычке, да и по договору она не имеет права что-либо разглашать. Однако…

– С тех пор, как погибла его жена, я спать не могу! – призналась актриса. – Об этом речи не было, я вообще не знала, чем все кончится! Меня не предупреждали, а то бы я еще подняла цену!

– А по-вашему, кто-то знал, чем все кончится? – Марина отвела в сторону занавеску и смотрела на девочек, швырявших друг другу фрисби на лужайке перед домом, в опасной близости от окон. Они подпрыгивали, ловя расписную тарелку, и с резкими криками посылали ее друг другу, явно воображая себя профессиональными спортсменками. – Мы вернем ваши деньги, если они застряли у Генриха Петровича. С его стороны это непростительная наглость, но повторяю, бояться нечего. Утром вы что-то говорили о соучастии в убийстве…

– Хорошо, пусть это будет несчастный случай! – раздраженно сдалась та. – Мне главное – получить свое. Где увидимся? Только не тяните. Сегодня можно?

– Сегодня? – Марина в панике взглянула на часы. – Ну я, пожалуй, вырвусь еще раз в город. А как найти Наталью? У меня нет ее координат.

Но Ася ее успокоила – ей был известен и мобильный телефон компаньонки, и адрес купленной ею в Королеве квартиры. Однако оставалась одна проблема, и немаловажная – было совершенно невозможно предсказать, какова будет реакция ее впечатлительной подруги, обнаружившей, что она жива.

– Боюсь ей звонить, – терзалась сомнениями Ася. – Будет грандиозная сцена, от Наташи можно всего ждать… Устроит еще скандал Михаилу Юрьевичу!

– Давайте телефон, я сама ей позвоню.

– Только, пожалуйста, не пугайте ее сразу, не говорите, что я жива! – взмолилась напуганная Ася. – Как бы это сделать по-тихому?

Марина сильно подозревала, что «по-тихому» это точно сделать не получится, но не стала пугать впечатлительную собеседницу. Записав номер, она пообещала перезвонить, как только договорится о встрече, и дала отбой. Открыв окно, высунулась и крикнула девочкам, чтобы шли в дом, – у нее к ним срочное дело. Заинтригованные дети сразу забыли постигшее их сегодня разочарование и помчались на веранду. Накинув халат, Марина спустилась туда же, по пути завернув к спальне, занимаемой Надеждой. Некоторое время она прислушивалась у двери, затем осторожно приоткрыла дверь и убедилась, что сестра Банницкого крепко спит – по всей видимости, после приема каких-то лекарств.

– Я опять должна ехать в Москву, – сообщила женщина своим юным подопечным и, заметив, что те скривились, поспешила схитрить, как хитрила когда-то ее мать с нею самой. – Остаетесь за хозяек, весь дом на вас. Это большая ответственность. Справитесь?

Девчонки недоуменно переглянулись – на их лицах было написано недоверие, смешанное со смутным предчувствием какого-то подвоха. Наконец Алина пожала плечами и сказала, что ничего трудного тут нет.

– Да как сказать, – озадачила ее мачеха. – Тетя Надя осталась до вечера, а может, и переночует. Тихо! – прервала она недовольный гул. – Ей очень плохо – можете вы это понять? В таком состоянии человека на улицу не выбрасывают!

– Так это человека, – неожиданно едко заметила Ульяна.

– Что ты сказала?

Девочка благоразумно не стала повторять своих слов. Марина, нахмурившись, привлекла ее к себе и обняла за худенькие плечи:

– Думаешь, я очень рада, что она здесь? Я много чему не рада, а молчу, терплю, хотя, между прочим, мне самой сегодня нездоровится. Она не останется здесь навсегда. Завтра уедет.

– Ты ее не знаешь, как мы! – вздохнула Алина, тоже приближаясь к женщине. – А что нам с ней делать?

– Ничего, – твердо сказала Марина. – Это единственная просьба. Лежачего не бьют.

Девочки снова переглянулись, но Марина ничего не смогла понять по выражениям их лиц.

– А ты поедешь к папе? – поинтересовалась Алина. – Почему нам нельзя с тобой?

– Потому, что я еду не к папе. Мне нужно повидать одного человека, немедленно.

– Ему что – тоже очень плохо?

Вздохнув, женщина покачала головой и взглянула на часы. Короткая стрелка приближалась к семи, вскоре Банницкий должен был уйти с работы, и, конечно, сегодня он поторопится приехать домой пораньше… «Странно, что он еще не позвонил узнать результаты теста! Получится, я сбегу у него из-под носа, чтобы не объясняться? Странно, конечно… Но Ася – вот что еще более странно! В конце концов, я имею право кое-что знать об отце моего будущего ребенка!»

– Я очень тороплюсь. – Она расцеловала девочек, причем Алина пыталась увернуться. Настроение у нее явно резко упало. – Позвоню с дороги, спрошу, как дела.

– Мы не маленькие и не одни тут! – Алина схватила со стола фрисби и выбежала в парк. Ульяна последовала было за ней, но с полдороги вернулась. Подскочив к Марине, она жарко выдохнула ей на ухо слова, смысла которых женщина сперва не поняла.

– Что такое, детка?

– Ты ведь не бросишь нас насовсем?

– А откуда такая идея? – Она пытливо заглянула в синие глаза девочки, и на миг ей стало жутко – до того Ульяна была похожа на женщину с фотографии пятилетней давности. «Где же была Ксения все эти годы, если ее роль играл кто-то другой?!»

– Ты сегодня поссорилась с папой? – игнорировала ее вопрос девочка. – Ты на него не смотрела!

– Глупости! – воскликнула Марина, проклиная детскую наблюдательность. – Просто я нездорова, говорю тебе! Не думай ни о чем таком, я обязательно вернусь!

– Ну ты гляди! – предупредила ее Ульяна и неожиданно поцеловала – впервые по собственной инициативе. Звук ее шагов давно затих на веранде, куда она устремилась вслед за сестрой, а женщина все еще стояла посреди столовой, трогая место на щеке, куда пришелся торопливый поцелуй. В этот миг ей вовсе не хотелось куда-то ехать, с кем-то встречаться и что-то выяснять. «Если бы можно было запереться в этом особняке, жить, как устрица в раковине, пять лет подряд, десять, пятнадцать… И никаких вопросов, никаких теней из прошлого – только эти дети, которые будут взрослеть на глазах, и мужчина, который тебя любит, и свой собственный ребенок, которого ты будешь возить по парку в коляске, и эти сосны вокруг дома – такие красивые, строгие, спокойные… – Она с трудом прогнала эту сладкую трусливую мысль. – Да, но за все это надо заплатить неведением, а я так не могу. Цена-то, пожалуй, невелика, но проценты на нее могут нарасти космические! Разве я смогу спать спокойно, зная, что в любой момент может явиться эта Ася и обвинить моего мужа чуть ли не в убийстве?! В убийстве… Очную ставку надо устраивать между ним и Асей, а не между Асей и компаньонкой… Это бы все разом объяснило. Вот только…» Вот только она боялась ничуть не меньше, чем актриса, боялась произнести хоть слово, могущее открыть Банницкому, что ей уже многое известно об этом деле. «А бояться его я не должна! Я не смогу с ним жить!»

…Наталье она дозвонилась без труда, сразу, как вернулась в свою комнату. Марина очень боялась, что та пошлет ее к черту, даже не выслушав, но бывшая компаньонка, видимо, была слишком ошеломлена ее звонком да к тому же явно пребывала в хорошем расположении духа. На встречу согласилась сразу – разумеется, Марина не сказала, что ее ожидает.

– Я работаю в кафе. – Наталья назвала адрес и, смутившись, добавила, что названия у кафе нет. – Приезжайте после восьми, если хотите.

Она даже не спросила, в чем дело, видимо, вычеркнув Марину из списка интересующих ее людей. Все время короткого разговора на заднем плане слышался громкий мужской голос – кто-то тоже говорил по телефону. Женщина дала отбой и перезвонила Асе. Та, узнав о том, что вот-вот увидит старую приятельницу, вдруг отчаянно струсила и попробовала было отложить встречу, но Марина напомнила ей о своем условии:

– Вы должны доказать, что пять лет прожили в этом доме как Ксения, или никаких денег я добывать не собираюсь!

Она торопливо оделась, еще раз заглянула в спальню, где неподвижно лежала Надежда – казалось, та ни разу даже не пошевелилась во сне, – и, найдя шофера, заявила, что немедленно едет в Москву.

– Вот по этому адресу. – Она сунула ему листок, где был записан адрес кафе. – Когда там будем?

– Часа через полтора, смотря что творится в Москве, – ответил водитель, возвращая листок. – А когда обратно?

– По обстоятельствам, – сухо ответила Марина, и понятливый шофер больше ни о чем не спрашивал. Раздвинулись решетчатые ворота, машина выехала с территории особняка, по обочинам дороги замелькал строевой сосновый лес, оранжево-розовый от пронизавших его вечерних лучей солнца. Затем свернули на большое шоссе, где поток встречных машин с каждой минутой становился все плотнее. Усталые, пыльные, они медленно ползли из Москвы, застревая в пробках, мимо которых свободно летел в Москву черный «Ниссан»… И все это время женщина боролась с искушением приказать шоферу поворачивать домой, к детям – потому что этот угрюмый кирпичный особняк, замерший среди вековых деревьев, уже стал ее домом, а светловолосые своенравные девочки уже были в какой-то мере ее детьми… «А я еду в Москву, чтобы испытать все это на прочность. Разве не глупо?» Но не ехать она уже не могла.

В это время рыжая, ярко накрашенная женщина набрала номер на мобильном телефоне и возбужденно закричала:

– Ника, ты? Ну ни за что не угадаешь, кто мне сейчас звонил! Только подумай – эта стерва хочет меня видеть! Какая-какая! Невеста Михаила Юрьевича! Как тебе это? После того как она выставила меня из дома, будто карманную воровку!

– А что ей нужно? – изумилась подруга.

– Не сказала, но просто умоляла о встрече! – Наталья явно была польщена этим и самодовольно смеялась. – Но я догадываюсь! Михаил Юрьевич может быть ой каким непростым! Наверное, хочет со мной посоветоваться, как с ним обращаться! Слышишь?

– Слышу-слышу, – отозвалась Ника. – И ты поможешь?

– Ну я еще подумаю, – упивалась сознанием своей важности Наталья. – Будет зависеть от того, сумеет ли она меня уговорить! Хочешь на нее посмотреть? Приходи в бар после восьми – она туда явится.

– А что, может, и приду, – задумчиво ответила та, глядя на часы. Часовая стрелка только что миновала семерку. – Интересно будет с ней познакомиться! Алешку придется опять тащить с собой, ну да ладно – он у меня молодец, спит где угодно. Сейчас выезжаю, постарайся ее задержать до моего приезда.

– Идет, – пообещала та. – Твой не звонил?

– Ведет психатаку. Молчит.

– Домолчится! – предрекла Наталья. – Нужду, интересно, что ты о ней скажешь! Можешь мне поверить в одном – до Ксении этой дамочке ох как далеко! Та и больная могла дать сто очков вперед кому угодно!

И Ника ответила, что даже не сомневается в этом. Подруга попрощалась, не уловив странного выражения в ее голосе, а Ника, дав отбой, спросила себя – что она рассчитывает обрести в этой странной погоне за призраком светловолосой синеглазой женщины? Правду о ее жизни и смерти, возмездие для тех, кто ее погубил, или просто собственный покой, безнадежно утраченный в тот день, когда при ней впервые упомянули имя Ксении Банницкой?

Глава 16

Пять лет назад молодой безработной актрисе впервые улыбнулась удача – во всяком случае, так это восприняла Ася Хомякова, двадцатитрехлетняя выпускница ВГИКа. До этого ей катастрофически, хронически не везло – и это были не ее выдумки, а чистая правда. Сокурсницы, куда менее красивые, обаятельные, интересные снимались сколько угодно, пусть и не в звездных ролях, – Асю же никуда не брали. Девушка билась как рыба об лед, пытаясь мелькнуть хотя бы в эпизоде какого-нибудь фильма, но каждый раз ей что-то мешало. То замораживали проект, на который она пробовалась, то оказывалось, что кастинг велся для отвода глаз, а актриса была уже выбрана, то, когда все уже, казалось, было на мази, ее самым грубым и простым образом просили не путаться под ногами – ее роль была попросту вычеркнута из сценария. Асе начинало казаться, что ее прокляли. Все шло шиворот-навыворот, и чем больше ей не везло, тем меньше девушка верила в свои силы и «высшее предназначение» – так она называла свою тягу к искусству. Ужаснее всего казалось то, что невозможно было найти ни единой причины ее поражений. Она была красива, мастер в институте хвалил ее ничуть не меньше, чем других своих учениц, Ася искренне любила кино и готова была на любые жертвы ради того, чтобы оставить след в искусстве. В Москву из Сибири она приехала пухленькой девочкой с грубоватым говором. Ее взяли с условием, что Ася будет над собой работать, и она работала – к концу первого года обучения исчезли двенадцать килограммов веса и она заговорила в соответствии с принятыми в столице нормами произношения. Девушка упорно занималась танцами, чтобы добиться изящества движений, не пила, не курила, опасаясь за внешность и голос, питала самые радужные надежды относительно своей карьеры… А они не сбывались.

После выпуска Ася жила на даче у подруги по институту, носила ведрами воду с колонки, топила печь зимой, когда домишко заметало чуть не по самую трубу, ездила в Москву на пробы, рассылала свои фотографии, куда только могла, готова была переспать хоть с самим чертом, чтобы получить роль… Но самое поразительное – никто ни разу не предложил ей купить карьеру такой весьма распространенной ценой. Ее как будто не замечали. Ася чувствовала себя заколдованной и порою всерьез думала о самоубийстве – судьбы вне искусства она все еще для себя не видела, а искусство безжалостно отторгало ее, как отторгает организм насильственно пересаженный орган. Она должна была подойти по всем параметрам… И не подходила.

Чудо случилось, когда девушка уже ни во что не верила.

Ей позвонили с киностудии, где Ася полгода назад оставила в кастинговом отделе свои фотографии. В первый момент она даже не поняла, что ЭТО сбылось – ее позвали, она кому-то подошла! Девушка прилетела на студию за полчаса до открытия, бросилась в отдел кастинга… И вместо приглашения на пробы получила некий телефонный номер и просьбу позвонить человеку по имени Михаил Юрьевич. Ася сделала это безотлагательно, ей тут же назначили встречу – как ни странно, в каком-то кафе, а не на киностудии или на квартире у режиссера – она была готова и к этому. Приехав в назначенное время в указанное место, Ася познакомилась с очень приличным, очень вежливым и очень скучным, как ей показалось, господином, который, как сразу выяснилось, не имел никакого отношения к кино, а был банкиром. Она была готова в очередной раз проклясть свою судьбу – стать любовницей состоятельного человека она могла бы давно и без тех мучений, которым стоически себя подвергала. Но Михаил Юрьевич выдвинул настолько небанальное предложение, что девушка всерьез им заинтересовалась.

– На первый взгляд, он казался сумасшедшим, но потом я поняла, что все всерьез, – рассказывала Ася, дымя сигаретой и сжимая руку заплаканной подруги. Наталья не сводила с нее глаз, окруженных пятнами растекшейся подводки, глядя на воскресшую «Ксению» так восторженно, что та смущалась и старалась не встречаться с нею взглядом. Ника сидела тише воды, ниже травы – первый всплеск эмоций после того, как она увидела поддельную банкиршу, уже угас, и теперь она внимательно ее слушала, сопоставляя рассказ Аси с тем, что поведала сегодня Валерия. Время от времени она переводила взгляд на Марину. Та села чуть поодаль, у окна, так что ее лицо оказалось в полутени. Глаза молодая женщина прикрыла, так что могло показаться, будто она спит, и только крепко сжатые в замок руки выдавали внутреннее напряжение. Беседа происходила в кабинете директора кафе – тот любезно уступил его женщинам, после того как к нему ворвалась счастливая и заплаканная Наталья и заявила, что к ней пришли подруги и разговор на людях просто невозможен.

– Он предложил мне деньги, на тот момент очень внушительные, для безработной актрисы, конечно… Сказал, что надо будет изображать одну женщину, и это легко, потому что мы очень похожи. Я не понимала его, ответила, что сходства мало, я должна что-то знать о ее характере и вообще – зачем все это? Я думала, это какой-то розыгрыш, и не очень рвалась соглашаться, хотя денег у меня совсем не было… Михаил Юрьевич меня успокаивал, уговаривал, и главное, сказал, что зрителей-то будет раз-два и обчелся – он сам и прислуга в доме. А играть я должна его жену. Никто меня критиковать не будет, бояться абсолютно нечего, а как отыграю – свободна, как ветер, и никаких перед ним обязательств. Правда, нет, одно было – не общаться с людьми, с которыми общалась во время этого представления, и никому ничего не рассказывать.

Вздохнув, молодая женщина сокрушенно добавила:

– И, как видите, я проболталась!

– На какой срок вас законтрактовали? – Вопрос задала Марина, и все взгляды устремились на нее. – Так вот прямо на пять лет?

– О сроке не было речи! Пять лет?! Что вы! Я бы никогда не согласилась! – воскликнула Ася, весьма кокетливо изображая ужас. Ника пристально следила за ней, все больше убеждаясь, что актриса из этой красивой дамочки вышла бы никудышная – Ася страшно переигрывала. – Он сказал, что я ни в чем не буду нуждаться, у меня будут самые шикарные условия жизни плюс мой гонорар… Я смогу накопить денег к тому моменту, когда закончится контракт, и купить себе жилье в Москве. В общем, на это я и поддалась. Спросила только – как это он меня нашел? Оказалось, его жена куда-то внезапно уехала, а ему по каким-то причинам никак нельзя, чтобы люди это знали. Тогда он сообразил, что проще всего найти похожую на нее молодую красивую женщину на киностудии или в театре. За деньги его допустили к базам данных, и вот – он увидел меня. Еще он сказал странную вещь, я не поняла ее тогда, зато понимаю сейчас. Ему, видите ли, очень было важно, что я нигде не снималась.

Ася натянуто улыбнулась и зажгла очередную сигарету:

– А ведь удивляться-то нечему! Кое-кому он меня все-таки показывал, и нужно было, чтобы меня случайно не узнали зрители.

– А кто мог вас узнать? – поинтересовалась Ника.

– Скажем, Генрих Петрович или Наташа. – Ася улыбнулась ей, как старой знакомой. – Да вы, в конце концов!

– А не припомните – когда вас нашел Михаил Юрьевич? – Марина поднялась со своего места и подошла ближе к столу. Свет лампы осветил ее смуглое, чуть скуластое лицо, зажег золотые искры в темных глазах. Она была очень серьезна и собрана внутренне – Ника ощутила в этой молодой женщине какую-то сжатую, как пружина, силу и, еще не зная ее, почувствовала к ней невольное уважение. Она была настолько не похожа на болтливую белокурую актрису, что возникало подозрение – вторую жену банкир выбирал по контрасту с первой. «Хотя, если эта Ася такая плохая актриса, невозможно понять, какова была настоящая Ксения! Валерия вряд ли стала бы восхищаться слащавой посредственностью!»

– Что значит нашел, я все-таки не гриб, – с достоинством заметила блондинка. – Вы имеете в виду, когда состоялся наш разговор? В сентябре, пять лет назад.

– А число помните?

– Нет, – слегка сбавила тон Ася. – Зачем оно мне?

– Но хотя бы было это в начале месяца, в середине, в конце? – настаивала Марина, и Нике показалось, что она понимает, к чему та ведет. «Когда он стал искать замену жене? Я не спросила у Валерии число, когда у нее был разговор с Банницким насчет измены, а она, конечно, помнит!»

– Скорее в начале, – после краткого раздумья ответила Ася. – Да, было совсем еще тепло, и я пришла на встречу в легком белом платье и синем кружевном болеро… Нарядилась – думала, надо произвести впечатление! А мне потом выдали чужой гардероб, свои тряпки брать запретили.

– Чужой? С чужого плеча? – насторожилась Ника. – Эти вещи кто-то до вас носил?

– Ну да, они пахли чужим телом, чужими духами, – кивнула Ася и брезгливо повела плечом. – Было неприятно, но я себя заставила их надеть. Они мне были почти впору, только в груди чуть велики, а юбки коротковаты. Но это потому, что у меня ноги длиннее и грудь лучше, чем была у его жены.

– Вас сразу повезли в загородный дом? Там, в вашей спальне, до вас уже кто-то жил?

– Не уверена, – задумалась она и наконец решительно мотнула головой: – Нет, там-то я была первой. Все с иголочки, вот только вещи… Ну, это бы еще ничего, можно смириться, но мне пришлось начать курить, чтобы быть на нее похожей. Теперь не знаю, смогу ли бросить. – Она изящно помахала рукой, разгоняя повисший над столом сигаретный дым.

– А имя Валерии, подруги Ксении, вам тоже велели упоминать для маскировки? – подалась вперед Ника.

– Точно, – кивнула актриса. – Михаил Юрьевич сказал, что, если я ни разу не вспомню вообще никого, это будет нереалистично. Валерия была самой близкой подругой его жены, ну я и «вспомнила» ее пару раз при Наташке. В общем, – она нервно, по-кошачьи потянулась, – все это было довольно утомительно и надоедало… Зато мне разрешили взять с собой питона.

– Ко-ого?! – воскликнула Марина. Ася засмеялась, видя ее изумление:

– Змею! Сёмочка жил у меня уже три года, мне его подарил надень рождения один парень, безумно был в меня влюблен! Но у меня с ним ничего не вышло, зато питона я полюбила и бросить не могла. Кошки, рыбки – это мне досталось в наследство от Ксении Банницкой, а вот питон был мой!

– То-то ты так убивалась, когда он помер! – заметила Наталья, успевшая успокоиться и теперь со жгучим интересом следившая заходом беседы. – А помнишь, когда одна кошка сорвалась с крыши и ее парализовало, ты велела мне отвезти ее к ветеринару и усыпить… Тогда даже слезинки не уронила!

Блондинка пожала плечами и, внезапно рассмеявшись, обняла бывшую компаньонку:

– Наташка, если бы ты знала, как мне хотелось все-все тебе рассказать! Ты думала, что я богатая, да? Рассказывала, как трудно тебе было устроиться в Москве, как ты искала работу по специальности после института, как мыкалась по чужим углам… А я слушала и думала – знала бы ты, что рассказываешь мою собственную историю… Мне самой так хотелось поплакаться, а я должна была изображать, что совсем не знаю такой жизни, задавать наивные вопросы… Вот и подумаешь – неизвестно, привязалась бы к тебе настоящая Ксения? Она-то была от всего этого далека!

Подруга вытерла глаза, борясь с вновь проступившими слезами – на сей раз сентиментальными, и собралась было что-то ответить, но ее остановил вопрос Марины, резко и безжалостно нарушивший идиллию:

– Так что все-таки случилось с Ксенией?

От этих слов в комнате сразу стало как будто холоднее, и сидевшие за столом женщины инстинктивно придвинулись другу к другу. Нику пробрала дрожь – после встречи с Валерией она не раз задала себе этот вопрос, и ни один ответ, пришедший на ум, ей не нравился. «Ксения погибла. Погибла, и странно спрашивать, кто виноват. – Ника подняла глаза и встретила пристальный взгляд стоявшей у окна женщины. – Никто! Снотворное плюс машина, плюс ночь, дождь, плохая видимость. Все обоснованно, просто. Но из дома на этой машине выехала актриса, а когда утонувший «Фольксваген» доставали из карьера – за рулем сидела Банницкая. И если это не убийство, то не знаю, как это назвать!»

– Вы же знаете, что с ней случилось. – Блондинка первой пришла в себя и, вырвав у подруги зажигалку, нервно закурила. – Разбилась.

– А как она оказалась в машине, на которой ехали вы?

– О, не знаю. – Ася снова схватила руку Натальи, словно ища у нее защиты. – Это надо спрашивать не у меня. Я только актриса, поймите! Я знала только свою роль, от и до, а что было дальше – понятия не имею! У меня и в мыслях не было, что в тот вечер случится что-нибудь в этом роде…

…Первый осенний вечер этого года Ася справедливо считала пиком своей актерской карьеры – наконец-то ей предстояло сыграть нечто большее, чем пассивное смирение или истерический припадок. Один из них она только что разыграла ради гостьи, приглашенной компаньонкой – причем по собственной инициативе, не посоветовавшись ни с Михаилом Юрьевичем, ни с Генрихом Петровичем. Впрочем, с последним Ася давно уже враждовала и ни во что не ставила его указания.

– Этого упыря я просто ненавижу! – призналась она своим слушательницам. – А он меня взаимно! Впрочем, как видите, – зажал мои деньги! Это уже даже не подлость, а воровство!

– Он знал, что вы нормальны? – Вопрос Марины прозвучал как утверждение. Ася кивнула:

– Он все знал. Его наняли не для того, чтобы меня лечить, а чтобы инструктировать, как убедительней играть сумасшедшую. Попадись мне теперь такая роль, как я бы сыграла! Он многому меня научил, уж что-что, а поучать просто обожал! Только и слышала – это не так, то не правдоподобно, так не делают… Тоже мне, Станиславский!

Однако, приехав по вызову испуганной Натальи, Генрих Петрович не стал ни поучать свою подопечную, ни выговаривать ей за излишнюю самостоятельность. Закрыв за собой дверь спальни, он приказал женщине готовиться к отъезду. Ничего лишнего не надевать, ничего с собой не брать. Все должно было выглядеть как настоящий побег.

– Сперва я не поняла, в чем дело, думала – очередной трюк, а когда до меня дошло, что сегодня кончается мой контракт… Прямо не понимаю, что со мной случилось – настоящая истерика! – возбужденно рассказывала лжебанкирша, заново переживая события той бурной ночи. – Ни про гонорар его не спросила, ни про что – мне правда страшно захотелось вырваться, бежать, хоть босиком, хоть ползком до самой Москвы! Наверное, только тогда я поняла, что продала пять лет своей жизни, и какие пять лет! Кто мне их вернет? Кому я смогу хотя бы рассказать, что делала, как жила? Их просто не будет – они выпали, пропали! Будто зуб вырвали – только дырка осталась. Меня колотило, как в припадке, я плакала, ругалась, и он в самом деле дал мне какую-то таблетку. Сказал, что оставил ключи в машине, водить я умела, а дальше все было просто – я доезжала до съезда на старый карьер, там меня ждала другая машина. Я переодевалась в одежду, которая была в пакете на переднем сиденье, свою старую одежду, часы и жемчужное колье оставляла в «Фольксвагене» Генриха. И все – роль была сыграна, я ехала в Москву и устраивалась там на те деньги, которые лежали в пакете с одеждой. Там было-то всего пятьсот долларов, – презрительно заметила Ася. – Теперь уж не знаю – Михаил Юрьевич так расщедрился или Генрих подворовал? Других денег у меня не было – по уговору я все получала только после полного выполнения контракта. Все эти пять лет я прожила без гроша. Думаю, они боялись, что я удеру, если у меня будут деньги, или глупостей наделаю, в Москву намылюсь развлекаться… А что? Может, я и не выдержала бы, а без денег какой интерес удирать? Расплатиться со мной должен был Генрих. Обещал на другой день, но, как видите…

«Это убийство. – Ника подняла глаза на Марину и прочла в ее ответном взгляде ту же мысль. – Ксению переодели в чужие тряпки, накачали снотворным и спящую столкнули в карьер, где она и утонула. Эта сорока запросто болтает о страшных вещах, сама сознается в соучастии и еще имеет глупость думать, что держит в руках какой-то компромат против банкира и психиатра! Да она с ними в одной связке! Ловко рассчитал Генрих Петрович – ведь ее в самом деле ничего не стоит обокрасть! Только припугнуть и разъяснить, какова была ее настоящая роль в этом деле, и Ася замолчит, подарит им свои драгоценные пять лет, чтобы не сесть еще на пять, уже безо всяких удобств и гонораров!»

Однако саму рассказчицу ничто в ее повествовании особо не смущало. Закончив на патетической ноте – как ее обокрали, – она внезапно обратила внимание на свой маникюр, встревоженно ойкнув, достала из сумочки пилку и занялась ликвидацией какого-то дефекта на ногте указательного пальца. Актриса совершенно не замечала установившегося в комнате молчания и очнулась, только когда ее потянула за рукав подруга. Наталья была бледна и смотрела непривычно-сурово:

– Ты понимаешь, что говоришь, Ксе… Ася?

– А что? – Та снова занялась маникюром. – Вы просили всю правду, я и…

– Да ее же убили в ту ночь, женщину, которую ты играла! Это не случайность! Это настоящее убийство!

– Преднамеренное, – мрачно уточнила Марина.

– А мне откуда было знать?! – раздраженно огрызнулась Ася, пряча пилку в сумочку и отряхивая джинсы. – Разве я по своей воле связалась бы с уголовщиной? У меня был четкий приказ – уезжать и сдать вещи. Все! Когда я узнала, чем дело кончилось, думаешь – мне не было страшно?! Вот спроси Марину – хотела я сюда приходить и все вам выкладывать? Да еще при стольких свидетелях…

Она угрюмо покосилась на Нику. Ее присутствие Асе пришлось принять как данность, после того как увидевшая ее Наталья устроила истерику прямо за стойкой бара. Ника успокаивала подругу, отливала ее водой и чуть не на себе втащила в кабинет. Марина была занята тем, что не давала сбежать Асе, очень сконфуженной таким бурным приемом. Уже в кабинете актриса предъявила претензии и заявила, что ее попросту подставили, она не рассчитывала на такой аншлаг, а просила все сделать по-тихому. Смирилась она только после того, как Марина напомнила ей о главном условии – деньги только после того, как станет известна вся правда. Тогда, поглаживая по руке плачущую компаньонку, лжебанкирша все и рассказала.

– Ну, теперь вы во всем убедились. – Ася заглянула в пудреницу и громко хлопнула золотой крышкой. – Когда деньги? Я больше не могу ждать, а обещаний слышала уже столько… Мне жить негде!

– Вам заплатят. – Марина едва взглянула на нее.

Она была поглощена своими мыслями, судя по выражению померкших глаз – весьма неприятными.

– Когда конкретно? – настаивала актриса. – Вы хоть понимаете, что такое – нет денег?

– Отлично понимаю, – отрезала та. – Завтра.

– Точно?

Марина сделала резкий молчаливый жест, явно показывающий, что точного в этом мире не может быть ничего, но актриса поняла его по-своему и успокоилась. У нее разом просветлело лицо, заискрились легкомысленным синим светом глаза, и Ася стала такой хорошенькой и веселой, что с трудом можно было поверить в то, что ей удавалось играть сумасшедшую. «Да ей и не удавалось! – заметила про себя Ника. – Я-то не могла поверить, что Ксения сумасшедшая!» Ася поднялась из-за стола и одарила всех улыбкой:

– Ну мне пора, а то долго буду объясняться, где была…

– А где ты живешь? – поднялась вслед за ней Наталья.

– У одного старого знакомого, – небрежно ответила та. – Пришлось соврать, что пять лет была замужем за границей, представляешь? Все боюсь, что он в мой паспорт залезет, даже в ванную его в собой беру. Ну, теперь будем созваниваться! Пока!

Она звонко расцеловала подругу, засмеявшись, достала платок и вытерла следы расплывшегося макияжа с ее щек:

– Умойся, слышишь, и накрасься заново! Ты похожа на енота! Ах, какую косметику мне пришлось там бросить – помнишь?

Наталья только ошалело кивнула. Ася обернулась к остальным зрителям – вероятно, в этом качестве она и воспринимала молча смотревших на нее женщин – и помахала им на прощанье, вернее, пошевелила самыми кончиками пальцев. Это получилось у нее очень томно, актриса явно кого-то копировала.

– Так завтра, не забудьте! – напомнила она Марине. Прощаться с Никой она посчитала излишним и выпорхнула из комнаты, на миг впустив в нее громкий звон посуды – кабинет директора кафе скромно располагался рядом с кухней. Наталья перевела потрясенный взгляд на подругу:

– Нет, видела?! И ты знала о ней еще вчера? И ничего мне не сказала?!

– Вчера я не знала, что об этом сказать. – Ника поднялась из-за стола. – Побегу – у меня внизу, в машине, ребенок.

– Да и мне пора, – последовала ее примеру Марина. – Наташа, простите меня за ту глупую сцену, я сама не знаю, как это вышло… Нервы сдали.

– Забудьте, со мной тоже бывает, – снисходительно заметила Наталья. – Я и сама не помню, отчего мы сцепились? Из-за моего альбома? Да пропади он, теперь, если захочу, у меня будет куча Ксениных фоток! То есть Асиных… Ну, разве не сумасшедший дом?

– Так мир? – уточнила Марина.

Та без задней мысли протянула ей руку, и Марина ее пожала. Из кафе они с Никой вышли вместе – Наталья даже не стала их провожать, опасаясь показаться в зале в растерзанном виде, и скрылась в туалете, вооружившись косметичкой.

Увидев женщин, показавшихся в дверях кафе, Ярослав вышел из машины и приложил палец к губам. Ника поняла и, подойдя ближе, насмешливо заметила:

– Зря боишься, его так просто не разбудишь. Ну что, я была права! Никакая это не Ксения, девушка пять лет изображала ее за деньги, а в ночь убийства их поменяли. А вот, познакомься – это…

– Марина, – первой представилась та и пожала руку Ярославу. – Невеста Михаила Юрьевича, если вам это интересно. Вы ведь тоже занимаетесь этим делом?

И когда тот, представившись, подтвердил, покачала головой:

– Подумать только, сколько людей оказалось сюда вовлечено! А я думала, что имею дело с банальной шантажисткой и справлюсь с ней сама!

– А мы думали, что нарвались на призрак! – подхватил Ярослав. – Представляете, Ника первая догадалась, что перед нами актриса! Куда вас подвезти?

Женщина улыбнулась, как показалось Нике – довольно печально:

– Меня ждет машина, я ее оставила тут рядом, за углом. Не хотела, чтобы шофер видел, куда я иду.

– Что вы думаете делать? – напрямик спросила Ника. Этот вопрос вертелся у нее на языке уже не первую минуту. Марина производила впечатление серьезного, решительного человека и ни в коей мере не походила на искательницу богатых женихов, готовую ради своей незамысловатой цели пройти по трупам. «А значит, она не бросит этого дела!»

– Не знаю, – честно ответила та. – По сути, не надо бы туда возвращаться… И не хочется, признаюсь. Но, с другой стороны, мне там ничто не угрожает, и я не могу вот так просто бросить детей… Я им обещала вернуться.

– Хочу вас кое от чего предостеречь, – сказал Ярослав. Его лицо смутно белело в сгущающихся сумерках, но голос звучал серьезно: – Не вздумайте поговорить с Банницким начистоту!

Женщина недовольно повела плечом – видно было, что поучительный тон не пришелся ей по вкусу. Ярослава это не смутило, он продолжал настаивать:

– Вы там одни, и, если что случится, на помощь никто не придет! Оставьте доверительные разговоры на потом, и вообще, желательно вести их при свидетелях!

– Я его не боюсь, – твердо ответила Марина.

– Но вы же слышали, что рассказывала Ася! – Ника едва не схватила за руку эту полузнакомую женщину – ей было страшно за нее. Страх усилился, когда та повернула к ней голову и Ника встретила загадочный, совершенно непроницаемый взгляд ее темных глаз. Золотые искры в них погасли, теперь женщина смотрела сурово, как человек, готовый пойти на все. – Ведь было совершено убийство, и если вы покажете, что все знаете…

– То меня тоже убьют? – с легкой усмешкой закончила фразу Марина. – В таком случае, должна заметить, первой кандидаткой была эта милая девушка, которая играла Ксению. Если они хотели сохранить тайну любой ценой, проще всего было от нее избавиться. Вы бы ее не встретили, она бы не ходила по улицам Москвы, не смогла бы приехать ко мне и потребовать свои деньги и все нам разболтать… А кто бы стал ее искать? У нее тут никого нет, она приезжая, пять лет жила в изоляции… Могила в лесу, и конец. Так почему ее не убили? Нет, тут что-то посложнее обычной уголовщины!

Ника была вынуждена признать ее правоту и склонить голову перед железной логикой, которой обладала эта совсем еще молодая женщина. «Она держится так, будто ничего не боится, но как раз из-за этого может наломать дров. Уверена, что Банницкий любит ее и не тронет… Но жену-то он тоже любил! Валерия говорила, что он боготворил ее… А как избавился?!»

– Вы обещали расплатиться с Асей завтра, – не сдавалась Ника. Она чувствовала, что не вправе оставить свою собеседницу в опасном заблуждении, будто ей ничто не грозит. – Как вы добудете деньги?

– Расплатиться? – вмешался заинтригованный Ярослав. – С этой актрисой?

– Ну да, ее обманули, судя по всему, Генрих Петрович присвоил ее пятилетний гонорар, – раздраженно бросила Ника. – С его стороны страшная наглость, хотя, если задуматься, что она может ему сделать?

– Вы правы, ничего, – поддержала ее Марина. – Ну пойдет в милицию, все расскажет. Предположим, вскроют могилу, проведут экспертизу тела…

– Его даже не сожгли! – вставил Ярослав.

– И что найдут? То, что уже нашли. Предположим, даже отыщут уволенную прислугу, те опознают Асю, станет ясно, что та не врет… И что?

– А то, что их подменили в ночь смерти Ксении? – воскликнул Ярослав.

– А вот тут ей придется доказывать, что их подменили, а не они сами поменялись по доброй воле, – хладнокровно разбила его возражения Марина. – Наврать-то можно что угодно! И вообще, если эта актриса пойдет в милицию, то больше всех пострадает сама! Пока это до нее не дошло, но скоро дойдет, или ей объяснят! Тот же Генрих Петрович!

Ярослав только развел руками, показывая, что исчерпал аргументы. Марина обернулась к Нике, ее голос зазвучал спокойнее, и женщине послышалось в нем нечто фаталистическое:

– Я расплачусь с ней обязательно, и Миша… Банницкий все мне расскажет. Только на этих условиях я останусь с ним. Что ж, время позднее, а мне еще ехать за город… Всего хорошего! Свой телефон я вам оставила.

Она приветливо кивнула Нике, чуть сдержаннее – ее спутнику и быстро пошла прочь, на ходу отыскивая что-то в сумке. На углу остановилась, извлекла на свет мобильный телефон и, уже набирая чей-то номер, исчезла из вида. Ярослав шумно вздохнул:

– Не хотел бы я быть на ее месте! Смелая гражданка!

– Смелая, да, – проговорила Ника, все еще глядя на угол дома, за которым скрылась Марина. У нее сжималось сердце, как будто предчувствуя близкую беду. – Она меня почти убедила, что они не опасны, только…

– Только что?

– По-моему, сама она в это не верит, – закончила Ника, наконец поняв выражение, которое то и дело появлялось во взгляде ее новой знакомой. – Знаешь, а ведь она его любит, этого банкира.

– Ну еще бы, – проворчал Ярослав, усаживаясь за руль и осторожно начиная войну с наспех починенным зажиганием. – Банкиров все любят. У них куча скрытых достоинств.

– Не иронизируй, – попросила Ника, устраиваясь на заднем сиденье и прикрывая сына сползшим на пол пледом, захваченным из дома. Цыганский режим, по всей видимости, ничуть не утомлял Алешку. Тот с присущим ему здоровым флегматизмом впитывал новые впечатления, а есть, как давно знала его родительница, мог что угодно и спать где придется. «Но если бы я посмела сказать такое маме или свекрови, то услышала бы, что я просто плохая мать!»

– Ирония тут ни при чем, – фыркнул Ярослав, когда машина наконец послушалась и завелась. – Просто я подумал – стала бы она так рисковать и возвращаться к нему, если бы у него не было денег?

– Стала бы, если бы любила, – упрямо ответила Ника, с грустью вспомнив собственный роман, закончившийся так внезапно и неудачно. – Сейчас для нее самый лучший выход – ехать спокойно к себе домой и подождать, как пойдут дальше события. Посадят банкира – ну и ладно. Не посадят – можно соврать, что внезапно заболела, и вернуться к нему. А она, сам видишь, суется прямо в пекло.

– Вольному воля, – философски заметил Ярослав, явно критически отнесясь к ее рассуждениям. – Может, она даже еще больше его полюбила. Как же – романтический злодей!

– Не говори глупостей!

– А кто вас, женщин, поймет? – возразил Ярослав, выруливая на шоссе. – Одно мне ясно – все это тянет не на ток-шоу, а на уголовное дело. Как думаешь – Валерия не подведет? Найдет нам своего бывшего?

Ника не ответила, и спутник, поняв ее настроение, замолчал и больше ни о чем не спрашивал. Машинально поглаживая плечо спящего рядом ребенка, женщина думала о том, что ее теперешняя жизнь больше всего похожа на калейдоскоп, которым она играла в детстве.

Тогда, много лет назад, маленькой Нике жгуче захотелось узнать, где спрятаны все эти удивительные узоры, которые живут в картонной трубке. Послушав коварного совета старшей сестры, она умудрилась разобрать калейдоскоп. Обнаружив внутри кучку цветных стекляшек, девочка мудро решила, что некоторые вещи на этом свете разуму не подвластны и собрала игрушку заново, только… Узоры после этого оперативного вмешательства уже не получались такими богатыми и сложными, как прежде, и было слишком ясно заметно, что внутри трубки никакие не волшебные гроты из драгоценностей, а несколько жалких обломков цветного стекла. Таково было возмездие за ее намерение познать непознаваемое.

«Так и сейчас, в моей новой жизни, – думала она, глядя в окно машины. – Прежняя, спокойная и симметричная, меня не устраивала, я сломала ее и собрала заново… А в этом новом мире места для иллюзий, похоже, нет!»

* * *

Машина въехала на территорию особняка уже поздним вечером, когда на чугунных столбах зажглись все фонари. Марина вышла, хлопнула дверцей и несколько минут постояла, жадно вдыхая сырой ночной воздух, пахнущий лесом и рекой. Молчаливый особняк смотрел на нее освещенными окнами, открытая дверь на террасе была похожа на распахнутый рот, готовый проглотить свою добычу. «Странно, а ведь я в самом деле не боюсь туда идти, – подумала женщина, глядя на дом, несомненно уже знающий о ее возвращении. – Та девушка в платочке так смешно на меня смотрела – будто я разведчица, идущая в стан врага, и все, что меня ждет, – посмертная награда и бронзовый бюст на родине! А я больше боюсь за Мишу, чем за себя. Ясно – произошло что-то ужасное, и эта игра, которую он вел пять лет, вымотала его до неврастении… А я собираюсь потребовать достать скелет из шкафа!»

Она поднялась на веранду, уже привычным жестом включила розовый фонарь, свисающий с потолка, – ей нравился его рассеянный, мягкий свет. В охотничьей гостиной горел камин, в кресле передним сидел Банницкий. Она осторожно подошла сзади и быстро закрыла ему глаза ладонями.

– Как ты поздно! – Он взял ее руки и поочередно их поцеловал. – Не скажешь, где была? Тайна?

– И не моя, – она присела на подлокотник кресла и кончиками пальцев взъерошила ему волосы: – Миш, а ведь скоро ты станешь совсем седым!

– Что, стар для тебя? – усмехнулся он без тени испуга. Он был в ней полностью уверен – вот что больше всего мучило сейчас Марину. «Такую веру нельзя разрушать, а я… Но мало ли чего нельзя? Я не собираюсь изображать последнюю жену Синей Бороды!» И она решилась:

– Миша, у меня к тебе дело.

– Жду– Он закинул голову, и, увидев его взгляд, женщина с ужасом осознала, что забыла наверху, в спальне, тест-полоски. Что они означали – Банницкий мог легко понять, ознакомившись с упаковкой, валявшейся там же, рядом. «Какая я дура! Он все уже знает!»

– Миша, мне нужны деньги, – твердо сказала она, и лукаво-выжидательный огонек в его серых глазах разом погас. Банницкий явно ожидал других слов, но нужно было отдать ему должное – сумел скрыть разочарование.

– Сколько, Марин?

– Много, – она сделала над собой усилие. – Пятьдесят пять тысяч долларов.

Банницкий улыбнулся, она от растерянности ответила ему тем же. Тогда он рассмеялся, и женщина, удивившись, встала с подлокотника:

– Что тут смешного?

– Ничего, – все еще посмеиваясь, ответил он, протягивая к ней руки и привлекая женщину к себе: – Ты сказала это с таким трагическим лицом, будто объявляла, что началась война. Больше ничего не хочешь сообщить?

– Пока ничего! – подчеркнуто резко ответила она, и Банницкий понял этот замаскированный ультиматум. Впрочем, за три года тесного общения они научились понимать друг друга с полнамека. Он слегка сдвинул брови:

– Я дам тебе деньги, конечно, но скажи – зачем такая сумма? Что-то случилось? Это связано с тем, что ты ездила в Москву?

– Связано. – Она смотрела ему в глаза, ожидая, что в них мелькнет хоть что-то, похожее на панику, – ведь такая определенная сумма не могла ему ничего не напомнить. Однако Банницкий выглядел лишь слегка обеспокоенным. Пожав плечами, он поднялся с кресла:

– Идем ко мне в кабинет, я выпишу чек, завтра получишь по нему в банке. Я деньги дома не держу.

– Миша, это деньги для актрисы, которая играла твою жену! – не выдержала она. – Пойми – иначе она пойдет в милицию! У нее такие куриные мозги, она даже не сообразит, что ее будут рассматривать как соучастницу!

Наступившую тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине. «Я совсем не так хотела это сказать, – мучилась Марина, ожидая ответа. – Получается, я с ним заодно? Покрываю его? А вдруг правда покрываю? Вдруг ни на что большее не решусь? Лишь бы замуж за банкира, а что он, может, убийца…»

– Ты опять виделась с девкой, которая являлась сюда утром? – спокойно спросил Банницкий, кладя руки в карманы брюк и покачиваясь с носка на пятку – так он делал всегда, когда о чем-то раздумывал. – Потрясающе. Невероятно! Марина, я думал, что знаю тебя лучше. Не ожидал…

– Я тоже думала, что успела тебя узнать! – Она все больше ощущала себя загнанной в угол его невозмутимостью, на которую он просто не имел права. – Да. Я с ней виделась. Генрих Петрович не расплатился с ней, как было обещано, хотя ты с ним рассчитался!

– Я не понимаю, – признался Банницкий, не сводя с женщины пристального блестящего взгляда. – Что за бред?

– Да ты сам это сказал в ресторане, когда тебе звонила Ася! – выпалила она.

В камине оглушительно треснуло полено, и Марина, нервно обернувшись в ту сторону, вздрогнула. Ей вспомнился первый вечер в этом доме, треск сырых дров в камине, подвыпивший любовник, его истерика и совершенно незнакомые, полные страха и ненависти глаза. Вспомнились свои страхи, которые волшебным образом исчезли за те дни, которые она провела здесь с тех пор… «А ведь ничего не изменилось. Такой вечер может повториться в любой момент. Сейчас, например». Банницкий вздохнул:

– Портишь себе нервы из-за какой-то шлюхи, даешь ей мой номер… Я думал, ты умнее. Что еще она тебе наговорила?

– Все. – Марина старалась отвечать ему в тон, спокойно и четко, но плохо с собой справлялась, ее голос звучал подавленно. – Как ты ее нанял, чем она занималась, как разыгрывала комедию для тех, кто мог ее видеть… Что сделала в ту ночь, когда погибла твоя жена. Миша, а где же была все эти годы сама Ксения?!

– Здесь, разумеется! – Теперь и он терял над собой контроль – ответ прозвучал скорее как ругательство. – Где же ей быть?!

– Миша! – Теперь ее всю била мелкая, противная дрожь, с которой она ничего не могла поделать. Марина сделала шаг к любовнику, и он дался ей с таким трудом, словно сила земного притяжение внезапно увеличилась в несколько раз. – Есть и еще свидетели, что это не так. Я видела сегодня компаньонку этой актрисы. Она ее признала. Где была твоя жена все эти годы?

И поскольку ответа не последовало, очень тихо добавила:

– Я попробую понять, что бы ты ни сказал. Миша, я хочу остаться с тобой, потому и спрашиваю…

Банницкий все еще смотрел в какую-то точку, найденную им на стене, на высоте человеческого роста, и молчание затягивалось настолько, что Марина начинала опасаться, что он вообще не заговорит. Наконец, не сводя глаз с воображаемого объекта, Банницкий сказал, что ничего обсуждать не будет.

– И я не дам тебе денег для этой девицы. – Он говорил отрывисто и неприязненно, и у женщины сжималось сердце – никогда еще он к ней так не обращался. – Больше не упоминай о ней! А если правда хочешь остаться со мной… Во что я как-то перестаю верить…

Банницкий перевел взгляд на женщину, заметно побледневшую в ожидании его ответа.

– То не пытайся ничего понять в моем прошлом! Тебя это не касается, и я не собираюсь выворачиваться наизнанку ни перед кем! Тем более перед тобой! Что ты вообразила?!

У нее дернулась голова, как от жгучей оплеухи, на глазах внезапно выступили слезы. Она ожидала чего угодно, но того, что ее попросту отчитают, как нагадившего в углу щенка… «Видел он тесты или нет?! Как он смеет так со мной говорить?!» Она предприняла последнюю попытку, продиктованную отчаянием:

– Когда-нибудь тебе придется объяснить все это своим детям! Уж перед ними ты вывернешься наизнанку или потеряешь их, слышишь?! Если я все узнала за один день, им может хватить и одного часа!

– Ты собираешься им все рассказать? – Банницкий произнес эти слова так тихо, что женщина скорее прочитала их по его судорожно искривленным губам. – Ты это сделаешь?

– Нет! – Она сглотнула горький колючий комок, застрявший в горле. – Но ты не сможешь их изолировать от мира! Они узнают правду! На что ты надеешься? Если завтра эта актриса не получит денег, она пойдет в милицию! Как ты ее остановишь? Убьешь?! А эту Наталью? А меня?

– Лестно, что ты меня считаешь такой роковой личностью, но это опять же полный бред. – Он отвернулся к камину, поднес к огню руку и взглянул на часы. – Я устал, уже поздно. Лягу у себя в кабинете.

На этот раз промолчала она. Банницкий направился к лестнице, ведущей на второй этаж, поднялся на несколько ступенек и, внезапно остановившись, перегнулся через перила:

– Знаешь, мы с Ксений последние пять лет так и жили – она у себя на третьем этаже, я у себя на втором. Я бы и вовсе не приезжал, но нужно же было сохранять видимость семьи.

– Кому нужно? – глухо возразила она.

– Мне, – просто ответил он. – Мне и детям, хоть они и были далеко. Конечно, рано или поздно они узнали бы правду, ты права… Но тогда они поняли бы еще кое-что – как я все эти годы заботился о них. Я один! Для нее семья уже не существовала. Так что не пугай меня тем, что они все узнают. Со временем они меня поймут. Спокойной ночи.

Женщина стояла неподвижно, глядя на опустевший лестничный пролет, слушая, как его шаги затихают наверху. Дверь на веранду все еще была открыта, и Марина видела, как в розовом свете низко свисающего на цепях фонаря кружатся мелкие мотыльки. Каждое утро на дне абажура скапливалась целая горстка невесомых обгоревших тел, их вытряхивали за перила и снова вешали неотразимо притягательную приманку, сзывавшую сюда ночных насекомых из глубин уснувшего парка.

Марина вышла на веранду и погасила фонарь. Постояла немного, обхватила себя за локти, стараясь дышать ровнее и глубже, чтобы успокоиться, – сердце все еще билось чаще обычного, лицо горело после перенесенной схватки, в которой она потерпела полное поражение. «Надо зайти к Надежде, – подумала она. – Только та, наверное, уже уехала. И правильно сделала, отсюда надо бежать, раз он ничего не желает рассказывать! Откуда я знаю, вдруг он сам давно сошел с ума?!»

Прикрыв за собой дверь, женщина вернулась в дом, поднялась на второй этаж и почти ощупью нашла дверь спальни Надежды. Свет в коридоре был погашен, только в конце его виднелась светлая полоска – это горела лампа в кабинете банкира. Марина постучалась к Надежде и, не получив ответа, вошла в комнату, чтобы своими глазами убедиться, что она пуста…

Банницкий не торопился ложиться – устроившись в кресле с чашкой холодного чая, неведомо с каких пор стоявшей на столе, он просматривал на сон грядущий газету. Марина вошла, не постучав, и остановилась на пороге, ожидая, когда хозяин кабинета обратит на нее внимание. Тот поднял голову:

– Ты еще не спишь? Ну, давай мириться!

– Я-то не сплю, – ответила Марина далеко не мирным тоном. – А вот твоя сестра спит как-то очень крепко. И слишком долго, на мой взгляд.

– Она здесь еще? – удивился Банницкий, кладя газету на колени. – Узнаю Надю. Ее так просто не выкуришь!

– Я повторяю – мне не нравится, как спит твоя сестра! Иди и посмотри сам! – Голос женщины внезапно повысился, и Банницкий поморщился – в глухой ночной тишине любой резкий звук ранил слух.

– Чего ты хочешь от меня? – раздражаясь в ответ, поинтересовался он. – Ложись и не думай о ней! Уж она-то выспится, будь уверена! Это мне, наверное, придется принять снотворное после всего, что ты мне наговорила!

Однако женщина не сдавалась и продолжала настаивать, чтобы тот пошел вместе с ней в спальню Надежды. Смирившись, банкир отставил в сторону чашку.

Марина не пожелала снова входить в спальню, а осталась в коридоре, дожидаясь возвращения Банницкого. Ждать пришлось недолго, минуты две, но женщине они показались целым часом – так странно растягивалось время в напряженной тишине, наполнившей замерший, словно в ожидании дом. Наконец Банницкий появился на пороге. Марина коротко спросила:

– Что?

– Надо позвонить врачу, – тихо ответил он.

– По-моему, поздно, – дрогнувшим голосом возразила женщина. – У нее лицо и руки как лед. Миша, со мной что-то делается, я сейчас закричу! Она умерла, да? Это то, что я думаю?

Банницкий обнял ее, преодолев слабое сопротивление, и тогда женщина порывисто прижалась к нему и, дрожа, икая и всхлипывая, принялась повторять, что хочет немедленно уехать, она не такая сильная, какой себя считала, с нее довольно, она ничего не хочет знать, ей страшно…

– Тише, дорогая, тише. – Он гладил ее взлохмаченную челку, вытирал слезы, щедро струившиеся по горячим щекам. – Успокойся! Разбудишь детей! Они ничего не должны знать! Слышишь? Дети ничего не должны знать!

Марина подняла затравленный взгляд и увидела, что он снова смотрит в пустоту, будто видит в темном коридоре нечто, чего не видит она. В этот миг ей показалось, что Банницкий просит ее о чем-то большем, нежели о том, чтобы не разбудить детей истерикой. Было и еще кое-что, о чем она никому не рассказывала потом, когда эта история закончилась, – даже Наталье, которая сама как-то поведала ей о чем-то подобном. На краткий миг Марина готова была поклясться, что они не одни, рядом есть еще кто-то. Одна из теней, наполнивших длинный коридор, вдруг стала плотнее, материальнее других, и тогда охваченная суеверным, ребяческим страхом женщина спрятала лицо на груди у человека, которого она совсем не знала и уже боялась узнать.

Глава 17

Валерия сдержала слово – утром в пятницу она позвонила Нике и сообщила ей номер телефона, по которому можно было найти ее бывшего супруга.

– Вчера вечером я провела целое расследование, и это было не так-то просто! – заметила она в ответ на Никины благодарности. – Он несколько раз менял место работы, пришлось прозвонить их по порядку, причем кое-где его просто не помнили. В общем, карьеры так и не сделал. Работает примерно в той же должности, в какой ушел от нас.

Нике показалось, что при этих словах в голосе Валерии зазвенели злорадные нотки, и она слегка улыбнулась – даже эта умная, целиком отдавшая себя карьере женщина была способна на простые, не слишком похвальные эмоции по отношению к предавшему ее человеку.

– Главное – не забудьте известить меня о том, как поговорили, – напомнила ей собеседница. – Вчера я уж не стала вас допрашивать с пристрастием, в чем там дело, но предупреждаю – я с вас так просто не слезу! Мне нужно знать все, что вы откопаете относительно Ксении… Я полночи не спала, думала о ней!

– Вы все узнаете первой, – искренне пообещала Ника. – Вы даже не представляете, как важно, что мы вас нашли!

– Видимо, не представляю, – иронически согласилась та, и Ника, как наяву, увидела ее некрасивое нервное лицо и пытливый, недоверчивый взгляд за стеклами очков. – Что ж, буду ждать звонка!

Ника вышла из кухни взглянуть на спящего сына. Тот раскинулся посреди дивана в позе морской звезды. Сегодня они опять ночевали в квартире Натальи вдвоем – та не явилась, даже не позвонила. Судя по всему, ее роман с директором кафе складывался так же успешно, как и карьера за стойкой бара. «Мы с ней прямо подтверждаем закон сохранения материи – где-то убыло, где-то прибыло. – Ника осторожно вытащила из-под сына скомканное одеяло и накрыла его заново. – А Олег так и не звонит. Впору самой за него браться! Меня нет дома вторые сутки, а он спокоен, как монумент!»

Она не признавалась себе в том, что поведение мужа сильно ее уязвляет и все больше тревожит. Такое демонстративное равнодушие к ее бегству с ребенком на руках, скорее всего, было напускным и применялось в воспитательных целях, чтобы как следует напугать строптивую жену… Но эта политика могла принести скверные результаты – Ника хорошо помнила, что ей как-то сказала более искушенная в таких вопросах старшая сестра. «Иногда полезно заставить мужчину поскучать по тебе – главное, не переборщить! Большинство из них очень быстро находят, с кем утешиться, и ты можешь вернуться к разбитому корыту!» В случае с Олегом дело обстояло, конечно, несколько иначе, их брак не мог погибнуть так же легко, как простая связь… Или все же мог? Ника не отключала телефона даже на ночь, и если бы Олег позвонил, она бы ответила… Но он был поразительно инертен – а ведь если вспомнить, как он волновался, если жена задерживалась на работе на полчаса дольше обычного, каким градом звонков осыпал…

Лучший способ забыть о своих проблемах – заняться проблемами чужими. Так Ника и поступила, храбро набрав номер, добытый Валерией. Это был рабочий телефон, и она от души порадовалась, что сегодня пятница – иначе они потеряли бы целых два дня.

Ей ответил не механический секретарь, а живой человек – Ника попала прямо в тот отдел коммерческого банка, где подвизался бывший супруг ее новой знакомой. В ответ на просьбу соединить с Ильей Андреевичем Стасовым взявшая трубку девушка недовольным тоном сообщила, что тот еще не появлялся на работе и неизвестно, когда придет. Ника слегка растерялась – время шло к одиннадцати, а, по ее разумению, в таком учреждении, как банк, опоздания были не в чести.

– Когда лучше перезвонить? – осведомилась она.

– Я могу дать его мобильный телефон, – неожиданно предложила собеседница. В ее голосе прозвучало легкое ехидство – она явно действовала не без умысла. – Иначе вы вряд ли до него дозвонитесь. Можно узнать – по какому вы вопросу? О кредитовании?

– Да-да, – поспешно ответила Ника и, записав номер, попрощалась. В целом у нее создалось впечатление, что Илья Андреевич не был настолько поглощен карьерой, как его бывшая жена, что и подтверждалось его нынешним невысоким положением на служебной лестнице.

Ответивший ей по мобильному номеру хрипловатый голос резко спросил, с кем имеет честь?.. Ника поспешно извинилась и попросила не удивляться вопросу, который она хочет задать. Илья Андреевич что-то неопределенно буркнул, но явно заинтересовался. У женщины были сильные подозрения, что она его разбудила и разговаривает он лежа в постели.

– Скажите, пожалуйста, как давно вы виделись с Ксенией Константиновной Банницкой?

– С Ксенией Конст… – недоуменно начал тот и вдруг выругался: – Какого черта? Кто говорит?

– Ее знакомая, – уклончиво представилась Ника.

– Так и спросите ее саму, раз вы знакомы!

– Я бы спросила… – Она начинала медленно закипать, хамский тон выводил ее из себя, однако приходилось сдерживаться. – Но это невозможно. Судя по всему, вы не в курсе… Она умерла. Разбилась на машине десять дней назад.

Некоторое время Илья Андреевич молчал – Ника слышала только какие-то хрипы в трубке – то ли его дыхание, то ли помехи. Наконец он заговорил, и его голос звучал скорее сдержанно, чем горестно:

– Я давно ее не видел и ничего о ней не знал. Пять лет, не меньше.

– Пять лет? – разочарованно протянула Ника. – То есть вы расстались сразу после того, как…

– Раз вы все знаете, зачем спрашиваете? – оборвал он собеседницу. – Да, сразу, как только все обнаружилось. Ну, почти сразу. Она выдержала со мной несколько дней и ушла.

Зажав в кулак гордость, Ника смиренно попросила рассказать об этом эпизоде поподробней. Покойнице это ничем не повредит, а для выяснения кое-каких обстоятельств последних лет ее жизни очень важно. Замерев, она ждала очередного хамства, прямого отказа, расспросов – зачем ей это нужно? Однако, слегка поколебавшись, ее собеседник сдался без боя. Сонливость покинула Илью Андреевича, ему явно захотелось кому-то излить душу и пожаловаться на превратности судьбы, и в результате он довольно детально описал свой короткий роман с женой Банницкого.

– Если бы я знал, чем все кончится, я бы в ее сторону даже не взглянул! – признался он. – После жизнь пошла наперекосяк – до сих пор не могу нормально устроиться! Как сглазили!

Их связь началась случайно, со стороны Ксении это был явный каприз – один из тех, о которых потом вспоминают с недоумением и без сантиментов. Илья Андреевич был польщен ее вниманием, и красивая холеная любовница казалась ему подарком фортуны. Ни на что более серьезное он не претендовал, да и не хотел этого – его вполне устраивал брак, в котором он состоял. Судя по ностальгии, с которой он вспоминал о бывшей жене, утрата Валерии до сих пор была для него болезненной темой.

– Мы с Ксенией встречались раз десять – пятнадцать и ничего друг другу не обещали, – рассказывал он. – Я был за то, чтобы соблюдать осторожность, а ей было все равно – ну, когда человеку все дозволено, он к этому привыкает… Я боялся, что Лера узнает, а она ничего не боялась. В общем, я ее совсем не понимал, да как-то и не стремился…

О любви между ними не было речи, а расплата за недолгое удовольствие оказалась слишком жестокой. Разбилась его семья – Валерия даже слышать не захотела о примирении, первая подала на развод, и после того, как они разделили имущество и поставили последние подписи на необходимых бумагах, ни разу не сделала попытки с ним увидеться.

– Вот когда я пожалел, что у нас нет детей! – вздохнул Илья Андреевич. – Но Лера не хотела рожать рано, ей было всего двадцать пять, карьера только начиналась… Хотел бы я знать, чего она сейчас достигла?

Ника удержалась от искушения его просветить и выслушала краткую развязку этого в высшей степени неромантичного романа. Она была до предела проста и предсказуема. Банницкий в конце концов все узнал. Как полагал Илья Андреевич, насплетничал кто-то из сослуживцев, отлично знающих обо всем благодаря беспечности Ксении. Одновременно с банкиром узнала об этом адюльтере и Лера. В тот же вечер она поставила его перед фактом развода. Как собирался поступить Банницкий с неверной женой – неизвестно, поскольку Ксения сбежала от него, не дождавшись выяснения отношений.

– Я даже ту дату проклятую помню – шестое сентября, воскресенье. Она позвонила мне ближе к вечеру, сказала, что отправила мужа с детьми в цирк, а сама ушла из дома. Так спешила, что совсем голову потеряла, даже дверь открытой бросила. Ксения знала, что ему уже все известно, ждала, когда он заговорит об этом, а он молчал, будто ничего не случилось. Ну это ее окончательно добило, она стала придумывать всякие ужасы, не спала всю ночь, терзалась… И наконец просто удрала. Взяла деньги, драгоценности, кое-что из тряпок – так и начала новую жизнь. Ну мне пришлось снять квартиру, не мог же я привести ее к Лере… Пожили неделю, живем другую… И я постепенно понимаю, что это просто бред и никакой семьи у нас не будет. Так и расстались. Она ушла, я перевелся в другой банк, потом еще в один… С места на место, нигде не зацепился, карьеры не сделал, семьи не завел… – Илья Андреевич горько усмехнулся, явно смакуя трагический финал своей истории. Было ясно, что рассказывает он ее не в первый раз, многие обороты звучали как заученные. – Вот такая гадость бывает в жизни, девушка. Просто из-за ничего все рухнуло!

– А к кому она ушла от вас? – осторожно поинтересовалась Ника, когда собеседник умолк. – Не знаете?

– Точно знаю, что не к Банницкому. Когда Ксения собирала вещи, я спросил, не к мужу ли она идет, прощения просить, а она ответила, что еще не сошла с ума. В общем, это было последнее, что она сказала. Ушла, даже не попрощалась, будто в трамвае проехалась. Честно говоря, у меня не было никакого желания что-то о ней узнавать – своих проблем хватало. Значит, умерла… – Илья Андреевич вздохнул и выдержал приличествующую случаю скорбную паузу. – Да, жаль. К мужу так и не вернулась?

– Вернулась, уже перед смертью, – ответила Ника, и в этот момент говорила чистую правду. Илья Андреевич вздохнул еще раз, сказал, что в таких дурацких историях всегда страдают самые невинные, то есть дети, и попрощался, заявив, что страшно опаздывает на службу в банк.

Ника положила трубку и задумалась. Результатов, на которые она надеялась, получено не было. За Ксенией удавалось проследить всего какую-то неделю после того, как та ушла от мужа, потом ее следы терялись. Но где-то же должна была жить избалованная, красивая, не привычная к лишениям женщина? «Это точно мог знать один человек, но как раз к нему я не могу обратиться! Банницкий знал, где ее найти, иначе откуда мог рассчитать сценарий ее последней ночи?» Нику передернуло – стоило ей подумать об этом человеке, пять лет ожидавшем своего часа в хитро устроенной западне, как у нее начинала леденеть спина. «А Марина отправилась прямо к нему в лапы!» Она взглянула на часы – половина двенадцатого. Если все шло как обычно, Банницкий должен быть уже в Москве. Ника набрала номер, оставленный Мариной, и с замирающим сердцем прислушалась.

Долгие безответные гудки – трубку никто не брал. Ника нажала кнопку сброса, повторила попытку и отложила телефон в сторону. Марина не отвечала. «С ней что-то случилось!» Пытаясь отвлечься от этой мысли, Ника поставила на огонь кастрюльку с водой – надо было сварить кашу, потом разбудить ребенка, умыть его, накормить, вывести на прогулку… На нормальную детскую прогулку, не связанную со слежкой и встречами с незнакомыми людьми. Она постаралась целиком уйти в эти простые привычные дела и не думать о телефоне, но ее взгляд невольно возвращался к маленькому серебристому аппаратику, безмолвно лежащему на кухонном столе.

Она кормила кашей заспанного Алешку, когда зазвонил телефон. Ника едва не выронила ложку:

– Слушаю!

«Марина увидела неотвеченные вызовы и перезвонила!» – было ее первой мыслью, поэтому, услышав голос мужа, Ника резко и совсем нерадостно бросила скупое: «А, это ты!»

– Я, – отозвался Олег, и в его голосе тоже не ощущалось теплоты и готовности к примирению. – Как Алешка?

– Хорошо. Завтракает.

– Так поздно?

– Если ты звонишь, чтобы извиниться, то напрасно начинаешь с упреков, – заметила она, снова зачерпывая ложкой порцию рисовой молочной каши и отправляя ее в выжидающе раскрытый рот ребенка – Алеша так и сидел с тех пор, как зазвонил телефон и прервал его утреннюю трапезу. – Ребенок здоров, сыт и счастлив, что избавился от яслей. А когда ему есть – мне лучше знать!

– Что собираешься делать дальше? – Олег как будто ее не слышал. – Утащила мальчика на улицу и очень довольна, да? Добилась самостоятельности? Ведешь свое расследование?

– Я собираюсь пойти гулять с Алешей, – ответила Ника как можно спокойнее, по опыту зная, что проигрывает тот, кто теряет контроль над эмоциями. – Потом буду готовить обед. После уложу ребенка поспать, может, и сама вздремну. А вот чего я точно не собираюсь делать – так это выслушивать твои нравоучения.

И не дав мужу опомниться, Ника отключила телефон. Повторяя про себя, что она права, а муж виноват, женщина переодела Алешку и ушла с ним на прогулку. Бесполезный аппарат она оставила на столе, решив не прикасаться к нему до вечера и посвятить весь день ребенку, как и пообещала Олегу. «Все равно, теперь что-то узнать о Ксенин может только Марина», – малодушно думала она.

* * *

Марина услышала только второй вызов, и то с трудом – все звуки пробивались в ее сон смутно и искаженно, словно отраженные в кривом зеркале. Приоткрыв глаза, она тут же сомкнула их снова – утренний свет, даже пропущенный сквозь задернутые шторы, показался женщине болезненно-ярким. «Это будильник? – В первый момент она не сообразила, где находится, и ей показалось, что она проспала и опаздывает на работу. – Нет, телефон, кажется… Голова раскалывается! Который час?»

Женщина заставила себя сесть на постели, протерла глаза и нашла взглядом часы, стоявшие на старинном бюро розового дерева. Время близилось к двенадцати.

Марина спустила ноги с постели, пошатываясь, добралась до ванной комнаты, умылась ледяной водой и ошеломленно уставилась на себя в зеркало. Круги под глазами, измученный взгляд, какие-то складки возле губ, которых у нее никогда прежде не было – все это показалось ей чужим, наносным, будто приклеенным. Она бросила в лицо еще несколько пригоршней воды и только тогда пришла в себя. Голова понемногу прояснялась, но клочья тумана еще оставались где-то на краю сознания. Конец вчерашнего вечера вспоминался как что-то очень смутное и нелепое.

«Надежда умерла… Я устроила истерику. Миша привел меня наверх, уложил и долго сидел рядом, держал за руку. Я плакала, говорила ему о нашем будущем ребенке, он утешал меня, обещал все уладить. Что тут можно уладить? Еще что-то о своих детях… Дети ничего не должны узнать – он повторил это несколько раз, будто заклинание. Весело. Они ничего не знали о матери, теперь от них будут скрывать смерть тетки. Миша наверняка уже в банке, девчонки проснулись… А если они найдут тело?!»

Эта мысль подействовала куда эффективнее холодной воды – остатки сна улетучились, Марина снова ощутила твердый пол под ногами. Набросив халат и даже не причесавшись, женщина выбежала из спальни.

Девочек она нашла внизу, в столовой, по голосам, слышным еще с лестницы. Они завтракали одни – судя по всему, вчерашний опыт не прошел для них даром. Дети умудрились накрыть стол почти «по-настоящему» – даже поставили в центре кофейник, хотя сами пили молоко. При появлении Марины они переглянулись и снова уткнулись носами в чашки. Та мгновение смотрела на детей, пытаясь понять, знают ли они уже страшную новость, и пришла к выводу, что не знают. Даже при всей ненависти к тетке девочки вряд ли способны были на такое хладнокровие.

– А где папа? – спросила она первое, что пришло на ум.

Дети снова переглянулись с каким-то загадочным выражением, словно у них была общая потрясающая тайна и делиться ею они ни с кем не собирались.

– Вы его видели? – настойчиво повторила Марина.

– Он уехал рано, пока мы спали, – ответила Ульяна, с самым загадочным видом опуская длинные ресницы.

– А… Нет, ничего, – поправилась она, видя, как на нее устремились детские взгляды. – Сейчас вернусь и сделаю омлет, налегайте пока на печенье!

Она повернулась было к лестнице, но ее остановил вопрос, заданный самым невинным тоном – так мог бы маленький ребенок спросить у мамы, где ночует солнышко.

– А правда, что ты беременна?

Марина медленно обернулась, подыскивая слова для ответа, но не нашла их и только кивнула – с этими детьми она иной раз забывала об их возрасте.

– Теперь вы с папой точно поженитесь, – удовлетворенно заметила Алина, критически оглядывая фигуру будущей мачехи. – Ладно, я так и знала. Вещи мы уже собрали.

– Какие вещи? – У Марины было чувство, что она не до конца проснулась. – Куда вы собрались?

– В Англию, – просто ответила та.

– С тобой, – уточнила Ульяна. – Да ты что – ничего не знаешь? А нам он все написал в записке – вот!

И она выскочила из-за стола, подав женщине смятый лист бумаги. Пробежав глазами несколько строчек, выведенных аккуратным и совершенно безликим почерком Банницкого, Марина несколько мгновений медлила, прежде чем поднять взгляд. Она просто не могла посмотреть на детей ТАКИМИ глазами. В них они могли прочесть слишком многое.

– Минутку! – Она сложила записку и отдала ее Ульяне. – Я сейчас вернусь. Что я вам обещала… Да, омлет. Не налегайте на сладкое!

Почти бегом взобравшись на второй этаж, она бросилась к двери, ведущей в спальню Надежды. Эта дверь должна была быть заперта – ночью, когда Банницкий уводил ее от этой проклятой комнаты, он запер дверь на ключ – Марина помнила сухие щелчки замка.

Сейчас дверь была наполовину открыта. Войдя, Марина сразу взглянула на постель. Она была заправлена, правда не слишком тщательно. Машинально поправив край свисавшего на пол покрывала, женщина огляделась. В комнате не осталось никаких следов пребывания Надежды. С прикроватного столика исчезли стакан с водой и коробочка с лекарствами, которые та принимала. Пепельница, где вчера вечером Марина заметила несколько окурков, теперь была пуста и даже чисто вымыта. Женщина провела кончиками пальцев по ее хрустальным граням, поднесла руку к глазам, растерла капли воды. Банницкий явно прибрался тут рано утром, собираясь на работу, но… Куда делось тело?

Почувствовав головокружение, она присела на край кровати и тут же вскочила, будто покрывало могло ее ужалить. «Он вызвал «скорую»? Дети ничего не слышали, а они спят чутко, и на том же этаже. Надо позвонить ему… Господи, что мне делать? Бежать отсюда, немедленно!» Она вспомнила записку Банницкого, и это заставило женщину криво улыбнуться. «Неужели он так наивен, что полагает, будто я соглашусь не задавать больше вопросов и уеду с его детьми в Англию?! Те, конечно, ничего не понимают, но в полном восторге – тут им явно надоело! И то сказать, в этом доме не повеселишься… Надо спускаться и сделать им омлет. Уже собрали вещи… Боже…» Она хотела идти к ним, но не могла – тело как-то безвольно отяжелело, ей снова захотелось прилечь. Марина подумала о ребенке, который, возможно, таким образом уже заявлял на нее свои права, и удивилась тому, как мало она вообще о нем думает. Вчерашний вечер в кафе, допрос наемной актрисы, ссора с Банницким… Разве так она должна была себя вести, узнав о беременности? «Может, я вообще не готова стать матерью? – усомнилась она, вспомнив свои прежние мечты о детях. – Да, я хотела ребенка, и хотела его от Миши, но… Как все повернулось! Я не знаю, что о нем думать, он со мной не откровенничает… И я обещала расплатиться сегодня с Асей, а денег у меня нет! Вот о чем я думаю, а не о малыше! Когда-нибудь вспомню это, и мне станет стыдно перед ним…» Она поймала себя на том, что думает о младенце, который и был-то пока размером с горошинку, как о несомненном мальчике, и грустно улыбнулась. «Можно быть в долгу даже перед таким крохой! Что же дальше? Что я ему скажу о его отце, когда он вырастет и у него появятся вопросы? Что его папа убил свою первую жену и потому мне пришлось его бросить?»

На прикроватном столике стоял телефон. Она сняла трубку и набрала прямой рабочий номер Банницкого, который знали только очень немногие. Она сама, будучи его любовницей уже три года, получила его несколько месяцев назад, как раз когда они готовили документы для совместной поездки в Англию. Марина прослушала несколько длинных гудков и уже решила было положить трубку, когда ей вдруг ответил знакомый голос. От волнения она не сразу нашла слова, задохнувшись тем, что хотела сказать, но Банницкий понял и пришел на помощь:

– Успокойся. Ее в доме нет.

– А где она? – Марина снова присела на постель – ноги решительно отказывались ей служить этим утром. – Ты вызывал врача?

– Не совсем, – уклончиво ответил тот и, предупреждая град возгласов и вопросов, заговорил громче: – Послушай, окажи мне услугу, ради детей! И ради нашего ребенка тоже! Выбрось на время все из головы и просто послушайся!

– Где тело? – У нее заметно начинал дрожать голос. – Миша, я не могу тебя просто послушаться, как ты мило выразился! После всего, что узнала, – не могу!

– Я хочу, чтобы ты с детьми уехала. – Он как будто ее не слышал. – Я написал им записку. Они ее прочли?

– Они прочли, но…

– Слушай меня и делай все, что я тебе скажу! – продолжал он, все также напористо. Ей было ясно, что возражений он не примет, препятствий просто не заметит. Она уже знала его таким, и раньше ей казалось, что эти качества – залог победы. «Победы… Над кем? – Она ошеломленно взъерошила волосы, прижимая трубку к уху, боясь упустить хоть слово. – Похоже, он думает, что надо мной!»

– Я хочу, чтобы вы уехали отсюда, пока все не успокоится. Боюсь, в скором времени у меня будут некоторые неприятности из-за Надежды. Ты вряд ли поняла, но она наглоталась таблеток.

– Самоубийство? – еле вымолвила Марина. – Но как это могло быть?! Только не она!

– Не знаю! – резко бросил он. – Но я ее брат, и разбираться придется мне. Не хочу, чтобы ты и дети в этом участвовали, потому и увез ее отсюда сегодня, пока вы спали.

– Куда, Миша?!

– На ту квартиру, которую она сняла. Надя успела дать мне адрес. Лучше будет, если ее найдут там, а не у нас. В сущности, какая разница? Я перевез туда тело. Поставил у кровати на тумбочке пузырек из-под таблеток, стакан, из которого она запивала лекарство. Даже окурки собрал и переложил их в ту пепельницу – чем черт не шутит!

– Господи, как ты мог… – пробормотала она, но так тихо, что он ее не услышал и продолжал:

– Я хочу, чтобы вы пожили какое-то время в Англии, но у тебя будут кое-какие сложности с документами, так что пока поедешь как турист. Я все решу, все устрою и сразу приеду, слышишь? Главное, не волнуйся, тебе нельзя!

– Я не понимаю, как ты мог это сделать со своей сестрой! – уже громче произнесла Марина и на сей раз была услышана. Банницкий изумленно ответил, что совершенно ничего своей сестре не сделал – та сама ушла из жизни, и кстати, в своем фирменном стиле – доставив окружающим массу неприятностей своей смертью, как раньше доставляла жизнью.

– Одно меня гложет – я ведь так и не заплатил ей те проклятые пять тысяч долларов, – вздохнул он. – Вечером приехал с работы, Надя меня встретила, сразу заговорила о деньгах, устроила скандал… Я отказался платить наотрез. Она ушла к себе, хлопнула дверью, и, конечно, я не особо рвался с ней общаться… И вот чем все кончилось. Думаю, она сделала это мне назло!

«Не верю, такие, как она, цепляются за жизнь до последнего!» – хотела крикнуть Марина, но не издала ни звука. Банницкий, успокоенный молчанием подруги, продолжал ее уговаривать – все более ласково и даже покровительственно, хотя такого тона он прежде в общении с нею не допускал.

– Пойми, малышка, хоть я все и устроил, неприятности будут. Зачем они тебе, в твоем состоянии? Уедешь, развеешься, отдохнешь. Девочки пойдут в свою прежнюю школу – думаю, проблемы там были не из-за них, а из-за того, как их воспитывала Надя… Упокой Господь ее душу, – прибавил он без особых эмоций. – Ты и родить можешь там, я все устрою. Конечно, я не смогу приезжать очень часто, но раз в две недели постараюсь прилетать к вам на выходные. А во время родов буду с тобой.

– Ты все замечательно продумал, – ответила она, борясь с внезапно накатившей истерической смешливостью. – А как ты заткнешь рот актрисе? Генрих Петрович украл ее гонорар, и она не успокоится, пока не получит денег.

– Эта шантажистка получит все, что ей причитается, – уже совсем иным тоном произнес он. – Забудь о ней, хотя бы ради нашего ребенка!

– Она ждет денег сегодня, пойми – сегодня! – Марина прикрыла глаза, гоня прочь подступающие бессильные слезы, сменившие только что рвавшийся из груди смех. Это была настоящая истерика, полный упадок сил, и женщина была готова сдаться. У нее просто не осталось сил бороться за какую-то мифическую, никому не нужную правду о смерти светловолосой женщины, которую она и видела-то только на фотографии. – Заплати ей, и не придется увозить куда-то детей!

– Я заплачу, – пообещал он после паузы. – Марина, обещай только одно – ты не бросишь детей! Обещай! Ведь мы уже одна семья, неужели ты не чувствуешь?

Его голос внезапно повысился, в нем зазвенела фанатически-напряженная нотка. Марина молча плакала. «Чувствую, ох как чувствую, поэтому мне так страшно, поэтому я не могу послать его к черту, бросить девчонок, сделать аборт и все забыть! Стать такой же карьеристкой, как наша Валерия, – у стиральной машины и то больше личной жизни, чем у нее! Не могу, я уже прикована к ним ко всем, и к этому дому, и к… И к его бывшей жене тоже».

Она вытерла слезы и сипло сказала, что может обещать только одно – сейчас дети получат, наконец, омлет на завтрак. Банницкий молчал – как ей показалось, очень долго. Она уже решила, что связь прервалась, когда вдруг услышала, как он отвечает, что, в общем, об этом и шла речь. Пусть они остаются в доме, если она не хочет никуда уезжать, пусть играют в парке или едут развлекаться в Москву, пусть делают, что хотят, – приказывать он не может… Ему хотелось бы только, чтобы она заботилась о них. Трубку он повесил первым, и Марина с минуту сидела, слушая гудки, сверлящие тишину комнаты.

Она с трудом нашла в себе силы встать, подошла к окну, отдернула плотную штору, открыла одну створку и долго дышала горьковатым сырым воздухом, плавной волной потекшим в комнату из парка. Ей казалось, что она уже очень давно живет здесь, так давно, что невозможно было вспомнить, когда все началось? Когда все было таким простым и понятным и как успело сделаться таким сложным и пугающим? Она уже не искала ответа – просто стояла у окна и смотрела на красновато-голубые сосны, замершие в прозрачном осеннем воздухе, на рваный полет запоздалой белой бабочки, кружащей над клумбами, на забытую синюю тарелку для фрисби, валявшуюся на сыром зернистом песке у крыльца. За ее спиной послышались неуверенные легкие шаги, но женщина не обернулась – она знала, кто идет. Ее рук коснулись маленькие детские руки, и она взяла их – в левую – Ульянину, в правую – Алинину.

– Ты ведь не уедешь от нас? – тихо спросил кто-то из девочек. Она не знала кто – голоса у них были очень похожи. Крепче пожав маленькие цепкие пальцы, женщина ответила, что нет, никогда.

* * *

– А я так и не смогла ей дозвониться, – протянула Ника, выслушав возмущенный, изобиловавший восклицаниями рассказ обманутой актрисы. Машина Ярослава вот уже несколько минут стояла у дома, где практиковал Генрих Петрович, а Ася все никак не могла успокоиться, чтобы подняться наверх в более-менее вменяемом состоянии. Ее буквально трясло, и если бы не надежная рука подруги – Наталья сидела рядом с ней на заднем сиденье, – она бы давно впала в самую настоящую, классическую истерику. Ярослав в разговоре не участвовал. Приоткрыв дверцу со стороны водительского сиденья, он грыз яблоко и наблюдал за подъездом. Было еще светло, психиатр назначил Асе свидание на восемь вечера. Заговорщики прибыли на полчаса раньше, чтобы окончательно согласовать план действий… Но пока занимались только тем, что пытались привести в себя актрису.

– Так меня обмануть! – восклицала она, с трудом сдерживая слезы. Видимо, ее несколько дисциплинировала мысль о тщательно наложенном макияже – актриса так и не заплакала, хотя обида была глубока. – Что за жмот – я никогда не думала, что Михаил Юрьевич такой!

– Поверить не могу, за ним скупердяйства не водилось! Это все Генрих! – вторила ей Наталья. Она опустила стекло в окне и курила, порывисто, жадно затягиваясь. Повернув голову, Ника встретила ее взгляд и поняла, что та тоже на грани срыва.

«Не нужно бы их туда пускать. – Она в панике покосилась на часы. – И что Ярослав придумал? Если Генрих Петрович решил оставить себе деньги, Наташино присутствие ничего не изменит. Тоже мне, страшная сила! Генрих ничего не боится – по нему видно. А может, все-таки отдаст деньги? Или нагрянуть туда всем вместе?» Она уже была не рада, что включила телефон, вернувшись с прогулки. Он сразу зазвонил – то была Наталья, и она взахлеб рассказала о том, что с ней только что связалась Ася. А с той перед этим – Марина, сообщившая неутешительные новости. Но Ася не сдалась, позвонила Генриху Петровичу и пригрозила милицией. Тот велел прийти этим же вечером к нему в офис, но одна она туда идти боится. Что посоветуют Ника с Ярославом? Связавшись с ним, Ника изложила обстоятельства дела и ничуть не удивилась, когда Ярослав высказался за решительные действия. По его мнению, наступал отличный момент, чтобы вывести преступников на чистую воду. Вопрос гонорара актрисы для него был, конечно, второстепенным, но именно Ася и должна была послужить детонатором в заложенной им мине. Ярослав так зажегся, что заразил своей решимостью и Нику. Та успела еще отвезти ребенка в ясли и оставить его там с доплатой на ночь – ничего лучшего она придумать не смогла. Ей до сих пор мерещился укоризненный взгляд сына, и женщина утешала себя лишь тем, что в дальнейшем таких приключений у них не предвидится. «Хотелось бы в это верить!» – малодушно думала она, снова глядя на часы. Согласно плану Ярослава, Ника должна была остаться в машине, но у нее все равно ёкало сердце.

– Итак, девушки… – Ярослав ловко швырнул огрызок яблока в урну, стоявшую у подъезда, и попал – легкомысленная Ася даже забыла на миг о своем горе и издала уважительный возглас. – Повторим в последний раз. Вы идете наверх и берете его за жабры. Ультиматум – деньги на бочку, или вы немедленно отправляетесь в милицию. Думаю, он откажется платить.

– Я тоже так думаю, – плаксиво вставила Ася. – А что потом – правда, идти в милицию? Мне не хочется… И что я им скажу?

– В самом деле, как мы будем выглядеть? – тревожно поддержала ее подруга. – Может, нас даже задержат? А мне на работу, и так отпросилась до десяти…

– Ничего не поделаешь, чем-то надо жертвовать! – бодро заявил журналист. Эта мысль совсем не понравилась Наталье, у нее даже вытянулось лицо. Ника отлично ее понимала, ведь та ровным счетом ничего не выигрывала, как бы ни повернулось дело.

– Но психиатр может и заплатить, – предположил Ярослав. – Тогда вы должны взять деньги и сказать, что все равно идете в милицию, потому что это уголовное дело!

– Ну нет! – На этот раз взвилась актриса. – Я знаю, чем это кончится! Не видать мне больше денег, их отнимут и приобщат к делу в качестве вещественных доказательств!

– Да кто вам велит нести их в милицию? – Ярослав даже растерялся перед лицом такой наивности. – Вы СКАЖЕТЕ, что идете туда, и все! Вы должны его напугать!

– Ну хорошо, напугали, – согласилась Наталья, – а потом что?

– А потом мы сделаем отличный материал – или для прессы, или для телевидения, это я обещаю! Само собой, привлечем и милицию, но ваши деньги, Ася, никуда предъявлять не будем. Вы пять лет работали, играли роль, вам заплатили – квиты. Единственный, кто может этим заинтересоваться, налоговая инспекция, но это уже другой разговор…

– Я не хочу, чтобы… – начала было Ася, но вдруг Наталья вскрикнула. Ника подумала было, что та уронила себе на колени зажженную сигарету, но, обернувшись, увидела, как ее рыжеволосая приятельница изо всех сил старается пригнуться, чтобы ее невозможно было разглядеть в окне машины с улицы. От кого она пряталась, Ника поняла сразу. Прохожих в переулке не было, только на крыльцо, за которым они следили, в этот момент поднимался высокий, очень худой мужчина в деловом костюме. Мгновение – и он скрылся в подъезде, она даже не сумела рассмотреть его лица.

– Банницкий, сам, – пробормотала Ася и потрясла подругу за плечо: – Он уже вошел, выпрямляйся. Я как-то на это не рассчитывала…

– Ой, Господи, как я его увидела, у меня прямо сердце оборвалось! – призналась Наталья, прижимая к сердцу растопыренные пальцы, украшенные яркими накладными ногтями устрашающей длины. – Всегда его боялась, а почему – спроси, не отвечу. Наверное, чувствовала, что он способен на убийство! Как только эта Марина с ним…

– Тс-с! – пригрозил Ярослав, и она покорно кивнула. Ника видела, до чего подруге хочется остаться внизу и какие усилия она делает над собой во имя дружбы. – Бояться нечего, мы рядом! Пусть они там хоть целой армией соберутся – делайте, что я вам сказал! Взяли деньги, обязательно сказали про милицию, ушли.

– А нам дадут уйти после такого заявления? – срывающимся, натужно веселым голосом поинтересовалась Наталья. – Получается, мы их обманываем своим «или-или»… Может, лучше взять деньги и ничего не…

– Будет просто замечательно, если они попробуют вас задержать! – вдохновенно воскликнул Ярослав. – Это же прямое насилие! Такой козырь против них!

Ника хотела было возразить, что этот козырь, как любая карта, имеет и свою оборотную сторону, но не успела – Ярослав взглянул на часы в последний раз и хлопнул в ладоши:

– Девушки, вперед! Деньги, слава – все будет ваше!

Те не успели опомниться, как он выскочил из машины и галантно помог им выйти. Входя в подъезд, Наталья послала подруге, остающейся на воле, такой отчаянно-трусливый взгляд, что Ника отвела глаза, не выдержав его. «Я бы ни за что не пошла! Этот жуткий психиатр, да еще сам банкир…»

– Что приуныла? – осведомился Ярослав, вновь усаживаясь в машину. У него был довольный вид человека, сделавшего выгодное дельце. Он даже потирал руки: – Теперь нашим упырям не отвертеться! Подумать только, ведь был момент, когда я хотел все бросить, так паршиво выглядело дело!

– Когда это? – недоверчиво поинтересовалась Ника. – По-моему, ты с самого начала и до конца верил в удачу!

– Да позавчера, когда мы встретили эту лже-Ксению! – ошарашил ее приятель. – Я, правда, изображал, что собираюсь ее достать, а сам хотел отступиться. Думал – чисто семейное дело, мало ли что бывает, и как-то расхотелось в это лезть.

– Может, ты был прав, – меланхолично ответила женщина. – Ну, Асю я понимаю, ей нужны деньги, она ни за что потеряла пять лет жизни, а я-то чего ищу?

– А статья?

– Не будет никакой статьи. – Она говорила твердо, приняв решение, которое давно созревало и наконец приняло четкую форму. – Понимаешь, это не мое!

– Но ты же с таким интересом…

– Да, – оборвала она его, – мне было до жути интересно расследовать это дело, идти по следу, играть роль богатой психопатки у Генриха Петровича на приеме… Так интересно, что я послала к черту свой браки, если бы не чудо – послала бы туда же и работу. А вот теперь думаю – как я умудрилась все это натворить, да еще в рекордно короткий срок? Наверное, со мной случилось то же, что с Ксенией, когда та завела любовника. И любовник-то ей надоел моментально, и брак у нее был хороший, чудесные дети, любящий муж… Но ей вдруг захотелось все перевернуть, испортить, разорвать в клочья! Надоела стабильность, она ее просто не могла больше выносить! Слишком все шло гладко, слишком предсказуемо, и от этого она начала сходить с ума… Как и я, – закончила Ника, стараясь не смотреть на своего спутника.

Тот выдержал паузу, ожидая продолжения, затем пожал плечами и заметил, что она все драматизирует. С ним тоже так бывает, когда очередное дело подходит к концу, – кажется, будто чего-то недостает, наваливается тоска…

– Завтра я уеду в Питер, – сказала Ника, не слушая его. – Пока на время отпуска. Потом… Если не потянет обратно, окончательно там устроюсь. Короче, ничего я теперь не знаю, а ведь еще десять дней назад думала, что все будущее расписано наперед по клеточкам, словно календарь…

– А так и надо жить, ничего не зная! – Ярослав ободряюще потрепал ее по плечу: – Не унывай, ничего не бойся, а главное – никогда не…

Он не успел дать очередного совета, возможно, самого ценного. Его прервал оглушительный хлопок, от которого во многих машинах, припаркованных в переулке, сработала сигнализация. Сразу вслед за хлопком раздался истеричный женский вопль, внезапно оборвавшийся на самой высокой ноте, будто кричащий рот чем-то заткнули. Ника помертвела. Она как-то сразу поняла, что эти звуки шли из окон четвертого этажа, где располагалась квартира психиатра. Ярослав некоторое время сидел неподвижно, затем осторожно, словно боясь кого-то спугнуть, повернул голову к Нике.

– Слышала? Это выстрел! Останешься здесь, а я пойду туда. – Он так побледнел, что казалось, вот-вот потеряет сознание. – Сиди тут и не высовывайся! Зачем я послал туда этих дур!

Последние слова вырвались у него с таким отчаянием, что Ника разом пришла в себя. Ей вспомнился испуганный взгляд Натальи, и она выскочила из машины вслед за Ярославом:

– И я с тобой!

– Немедленно в машину!

– Да пошел ты! – Она оттолкнула его и первой ворвалась в подъезд. Никакого страха Ника теперь не испытывала, депрессивные мысли покинули ее начисто. И хотя она помнила, что несет ответственность за свою жизнь, так как эта жизнь нужна сыну, это ничуть ее не смущало, когда она бежала вверх по узкой лестнице, заставленной мешками со строительным мусором. Ярослав нагнал подругу только возле двери психиатра и буквально оттащил за шиворот:

– Рехнулась! Я первый!

Дверь была не заперта, внутри слышались громкие голоса, но больше никто не кричал – только где-то на заднем плане можно было различить женский плач. Ника с Ярославом беспрепятственно проникли в квартиру, журналист первым ворвался в приемную и тут же замер на пороге, закрывая обзор своей спутнице. Той пришлось несколько раз дернуть его сзади за куртку, и только тогда Ярослав посторонился, открыв ее взгляду потрясающую картину.

Ася, которую они ожидали увидеть лежащей на полу в луже крови, стояла у окна и курила, нервно сбрасывая пепел прямо на подоконник. Обернувшись к вошедшим, актриса только раздраженно пожала плечами, словно прося избавить ее от объяснений. Генрих Петрович, явно прерванный посреди какой-то обличительной тирады, так и застыл с открытым ртом и патетически протянутой рукой, уставившись на незваных гостей. Банкир же едва на них взглянул, и его глаза казались удивительно равнодушными, как будто сонными. Пистолета в руках ни у кого из мужчин не было.

Он был у Натальи – не то что бледной, а какой-то желтой от ужаса. Она стояла посреди комнаты, неловко держа оружие в правой руке, а левой зажимая рот.

Покосившись на Нику, женщина издала какой-то странный, каркающий звук, убрала от губ ладонь, измазанную помадой, и уставилась на пистолет так, будто недоумевала, откуда эта штука взялась у нее в руке. Было видно, что она готова попросту отшвырнуть оружие, но подоспевший Ярослав молча освободил ее от этой опасной ноши. Генрих Петрович опомнился от изумления и раздраженно поинтересовался:

– В чем дело? Разве вам на сегодня назначено?

Ему никто не ответил, и он перевел взгляд на свою рыдающую секретаршу. Та с трудом ползала на коленях и безуспешно пыталась собрать скачущих по полу разноцветных рыбок со слипшимися плавниками и бурно вздымающимися жабрами. Великолепный аквариум, предмет ее нежных забот и тщеславной гордости, был вдребезги разбит выстрелом, а его обитатели медленно задыхались среди осколков стекла и водорослей, щедро покрывавших мокрый пол приемной.

– Юлия Львовна! – Психиатр повысил голос почти до крика, его черные глаза сверкали от бешенства – мир вокруг, очевидно, сходил с ума весь разом, а к этому даже он, профессионал, не привык. – Бросьте своих рыбок и обратите на меня внимание! У нас что – был назначен еще один сеанс?!

– Нет, нет, – прорыдала секретарша, садясь прямо в лужу и заливаясь слезами. В ее сложенных ладонях истерично билась большая сине-золотая рыба, бессмысленно таращившая мутнеющие глаза. – Вызовите милицию!

Ее никто не поддержал – при слове «милиция» все как-то странно зашевелились, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Только Банницкий воспринял этот призыв вполне равнодушно. Он взглянул на часы и спросил Нику, имеют ли она и ее спутник касательство к данному делу? Банкир говорил негромко, очень спокойно, но в его голосе было нечто, заставляющее слушаться. Оробев, Ника кивнула.

– Мы журналисты, друзья Наташи, – сказал Ярослав, пряча пистолет в карман своих мешковатых штанов. – И мы должны вас предупредить – вашим делом очень скоро заинтересуется не только пресса.

Михаил Юрьевич выслушал его почти благожелательно – Ника по-прежнему не могла различить и тени страха на его худом усталом лице. А затем банкир все так же веско и бесстрастно сообщил, что хочет сделать заявление.

– И мы решим, вызывать ли милицию, договорились? – Вопрос адресовался Нике, и ей показалось, что на этом невыразительном лице появилось что-то похожее на улыбку.

Ничего не ответив, женщина присела на краешек дивана. Наталья, будто проснувшись, бросилась к ней и села рядом, вцепившись в ее руку. Ася презрительно усмехнулась, глядя на Банницкого, и закурила новую сигарету. Своих сообщников она как будто не замечала. Только Юлия Львовна, ни на что не обращая внимания, продолжала оплакивать гибель своего аквариума – рыбки уже почти не шевелились.

– Вы уверены, что… – начал было психиатр, но Банницкий, глядя мимо него, заговорил – так громко и уверенно, что могло показаться, будто он давно ждал этой минуты.

Эпилог

«Пять лет назад, чудесным ясным днем в самом начале осени, в кабинете одного из директоров известного в Москве коммерческого банка раздался звонок. Банкиру звонила сестра, отношения с которой тот почти не поддерживал – из-за того, что с ней не ладила его жена. Женщины возненавидели друг друга с того дня, как имели несчастье познакомиться – мы говорим «несчастье», поскольку это знакомство в конечном счете и послужило причиной смерти обеих.

Не скрывая злорадства, сестра (назовем ее Верой) сообщила нашему герою Юрию Михайловичу (в интересах следствия мы не называем его настоящего имени), что его жена и мать его двоих детей завела любовника, о чем знает уже весь банк. Внешне Юрий Михайлович воспринял эту новость спокойно – единственное, что он предпринял, это в тот же день дал понять любовнику жены, одному из своих служащих, что тот будет уволен. Устраивать скандалы было вообще не в его натуре – так единодушно отзывались о нем все сослуживцы. Юрий Михайлович и на этот раз обошелся без них…

Он даже не стал объясняться с неверной женой, однако она уже знала, что ему все известно. Воспользовавшись тем, что муж повел маленьких дочек в цирк, испуганная предстоящей расправой банкирша убежала к любовнику. Вероятно, женщина подписала себе приговор этим поступком, потому что, как выяснилось впоследствии, интересы детей были настолько ценны для банкира, что он не стал бы наказывать их мать… При одном условии – если бы та осталась с ними!

Но молодая женщина не спешила ни извиняться, ни возвращаться в свою золотую клетку. Она слишком боялась гнева обманутого мужа и не верила в его кротость. О других мотивах своего поведения могла бы рассказать нам только сама банкирша, но увы… Так или иначе Евгения (назовем ее так) домой не вернулась. Возвратившись с детьми из цирка, банкир обнаружил ее исчезновение и, дав волю своему гневу, перебил все цветочные горшки – домашним цветоводством увлекалась бежавшая женщина. Как видим, финал вполне банальный и почти комический… Но Юрий Михайлович не собирался на этом останавливаться. Придя в себя, он начал действовать в высшей степени необычно, что дает нам право назвать его виртуозом мести.

Он не стал искать жену, угрожать ей, уговаривать вернуться. Заботливый отец отослал детей за границу в школу-пансион, под присмотром Веры, а вместо Евгении нанял… Актрису! Пять лет она исполняла роль беглой банкирши, живя в роскошном загородном особняке, ни с кем не общаясь, не имея права называть свое настоящее имя и вспоминать о своей настоящей судьбе. У нее был свой маленький спортзал, сауна, солярий, даже компаньонка, ничего не знавшая о том, кому она в действительности составляет компанию. Эта наемная подруга все пять лет была уверена, что ее задача – развлекать психически ненормальную жену банкира. Был у поддельной Евгении и личный врач-психиатр, задача которого состояла в том, чтобы инструктировать Актрису, как разыгрывать сумасшедшую. Знакомым семьи, которые спрашивали о Евгении, банкир говорил, что та уехала жить в Испанию. Навещая за границей дочерей, он рассказывал легенду, что их мать очень больна и с нею нельзя видеться. Эта невероятная груда лжи росла и с годами становилась все более громоздкой, но Юрий Михайлович этого как будто не замечал. Зачем же ему была нужна эта инсценировка, так дорого оплаченная (все ее участники получили весьма внушительные гонорары)?

Это стало казаться еще более странным, когда мы узнали о том, что настоящая Евгения все-таки сделала попытку вернуться к мужу. Это было примерно через полгода после ее ухода из дома (что, конечно, не говорит о ней как о хорошей матери). Но Евгения безнадежно опоздала – ее место прочно заняла Актриса, которая, в отличие от той женщины, которую ей приходилось играть, всегда вела себя так, как хотелось банкиру. Он отказал жене и предложил оплачивать ее содержание… С тем условием, что она не будет делать даже попыток найти детей и общаться с ними. Деньги были приняты, как и условия. Можно сурово осудить эту женщину, практически продавшую свое право общаться с детьми. Но можно и понять ее – ведь, по мнению мужа, она все равно утратила это право, а своих решений он не менял. Евгения взяла деньги, и брала их еще не раз. Ее жизнь не представляла собой ничего интересного – это была череда любовных связей, все менее разборчивых, нервных срывов и депрессий. Новой семьи она так и не создала, хотя помех к этому не было. Евгения производила впечатление человека, который что-то потерял и никак не может найти, – вот слова одной из ее знакомых. Такая жизнь не способна была удовлетворить молодую красивую женщину, все лучше понимающую, что ее семья погибла из-за минутного каприза… И наконец, она поставила мужа перед фактом своего возвращения.

Евгения предложила свой план – простой и, по ее мнению, удобный для всех. Детям нельзя было бесконечно говорить, что их мама больна. Они стали такими большими, что начинали понимать, что она может хотя бы говорить с ними по телефону. Евгения должна была «выздороветь» для них и «вернуться из Испании» для всех прежних знакомых. Актриса должна была получить свои деньги и уйти в никуда. Евгения искренне считала, что Актрису вовсе незачем было нанимать, раз та все равно ни с кем не общалась. Однако она не знала истинных целей своего мужа, а вот тот, похоже, знал их уже пять лет назад, подыскивая замену своей жене. В связи с этим вспоминается старая поговорка: «Месть нужно подавать охлажденной». В нашем случае она оказалась просто ледяной…

Внешне Юрий Михайлович согласился с женой. Вероятно, та решила, что он сам устал от своей нелепой выдумки, и радостно засобиралась домой. Однако уволить Актрису без церемоний банкир не пожелал. Она, по-прежнему изображая Евгению, разыграла очередной припадок и побег из дома, воспользовавшись для этого машиной психиатра, который тоже был участником заговора. Спрашивается – зачем это представление, если она могла просто уйти? Да затем, что вся прислуга в доме после могла клятвенно подтвердить, что их хозяйка сбежала в невменяемом состоянии… И после никто особо не удивлялся, когда ее нашли мертвой в затопленном карьере недалеко от особняка. Это выглядело как несчастный случай – успокоительные препараты, которыми психиатр накачал свою подопечную, чужая машина, забытый опыт вождения, скользкая дорога, ночь, неверный поворот… Но это было убийством, потому что в машине психиатра со дна карьера подняли уже не Актрису, а саму Евгению. Актриса же, до конца сыграв роль, ради которой и была нанята, благополучно растворилась в Москве…

Банкир добился своего – он уничтожил жену, которую не считал способной на материнские чувства, оставил детям красивую легенду о больной матери, а не о матери, которая попросту от них сбежала, а всем желающим – могилу Евгении, на которую они могли приносить цветы и свои соболезнования. К тому времени у него уже появилась женщина, с которой он собирался связать свою судьбу. Той удалось найти общий язык с детьми. Казалось, никто ничего не узнает… Вся прислуга, знавшая в лицо Актрису, была уволена, и даже ее фотографий ни у кого не осталось – предусмотрительный банкир позаботился и об этом. Уже обсуждалась дата свадьбы…

Но Москва оказалась слишком тесным городом для того, чтобы в нем можно было сохранить тайну. Случилось так, что Актрису случайно встретили люди, знавшие ее как Евгению… Легко представить себе их чувства – ведь они знали, что та погибла и похоронена. Впрочем, молодая женщина не стала долго их мистифицировать, а призналась, что лишь исполняла роль жены банкира, а в ту ночь, когда машина обрушилась в карьер, попросту поменялась местами с настоящей Евгенией, которую, впрочем, и в глаза не видела.

Все было устроено просто и не предполагало никаких сбоев в плане преступников. Актриса оставила машину в лесу вместе с той одеждой, в которой бежала, переоделась и пересела в другой автомобиль, на котором уехала в Москву. Спустя некоторое время Юрий Михайлович подъехал к условленному месту на своей машине. Рядом с ним сидела радостно взволнованная Евгения – женщина до последнего момента думала, что возвращается домой в качестве полноправной хозяйки. Остановив машину, банкир оглушил женщину ударом по голове (позже судмедэксперты квалифицировали его как последствия автокатастрофы) и, пока та находилась без сознания, ввел ей внутривенно (пользуясь уроками психиатра, который благоразумно создавал себе алиби в другом месте) сильнодействующее снотворное. Евгения уснула, не приходя в сознание. Убедившись в этом, муж переодел неподвижное тело опальной супруги в одежду, оставленную актрисой в машине психиатра. Он надел жене на шею жемчужное колье, на запястье – ее любимые часы. Делая эти признания, Юрий Михайлович упомянул о том, что за годы отсутствия жена слегка поправилась и потому ремешок часов пришлось застегнуть на самую последнюю дырочку. Впрочем, на эту деталь при осмотре тела никто не обратил внимания – перед судом медиков предстала именно Евгения, а прислугу, жившую в доме последние пять лет, никто на опознание не позвал. Устроив этот маскарад, банкир перетащил безвольное тело жены в машину психиатра, усадил за руль, подтащил машину на буксире к карьеру и направил ее под откос. Убедившись, что автомобиль целиком ушел под воду и у крепко спящей, к тому же оглушенной женщины нет шансов выжить, банкир спокойно вернулся в Москву.

Этот сценарий был придуман на пару банкиром и психиатром, а легкомысленной лжебанкирше, знавшей лишь его первую часть, и в голову не пришло, что она помогает убийцам заманить жертву в ловушку… Актриса пожаловалась своим новым знакомым, что недовольна нанимателями – те с ней не расплатились. Как выяснилось позже, деньги ей на самом деле были переданы полностью, но женщина вполне справедливо полагала, что пять лет ее жизни стоят дороже, и требовала надбавки. Новым знакомым она представила ситуацию как наглый грабеж, и те решили ей помочь…

Собственно говоря, она пыталась привлечь на свою сторону всех, кого только могла, включая в этот список даже невесту банкира и его сестру Веру, с которой и началась эта запутанная история. Актриса явилась в особняк банкира, познакомилась с женщинами и попросила их помощи в получении денег. При этом она лгала, что посредник, который должен был расплатиться (психиатр), попросту их украл. Молодая женщина надеялась, что банкир, испугавшись огласки, заплатит требуемое и не станет докапываться до истины, но вышло иначе. Он почти не обратил внимания на ее домогательства, зато испугался, когда его сестра стала догадываться, что случилось в действительности с Евгенией. Вера не отличалась сдержанностью и, конечно, поделилась своими сомнениями с невестой банкира. Выглядеть в глазах любимой девушки убийцей? Этого Юрий Михайлович допустить не мог, а между тем Маша (назовем ее так) уже крепко усомнилась, стоит ли выходить за него замуж. Наверняка ей не раз вспомнилась сказка о женах Синей Бороды, а так как наша история все-таки происходила в двадцать первом веке, девушка вправе была считать, что достойна другой судьбы. Могло случиться и самое худшее – обо всем могли узнать десятилетние дочери банкира… И тогда он снова позаботился об их душевном равновесии… Весьма своеобразно, как уже может догадаться наш читатель.

Вера была найдена мертвой в квартире, которую сняла в Москве по приезде из-за границы. Вскрытие и некоторые признаки показали, что пятидесятилетняя женщина скончалась от приема сильнодействующего успокоительного средства. Коробочка от лекарства была найдена рядом с телом. Однако такого лекарства та никогда не принимала, зато оно в изобилии осталось после смерти Евгении – его прописывал психиатр своей мнимой пациентке, и количество таблеток в доме банкира не поддавалось учету. Вера, бывавшая там, могла прихватить коробочку лекарства на всякий случай… Но всем было известно, что Вера принимала лекарства с осторожностью – у нее был диабет, ожирение сердца, и даже если бы она позволила себе снотворное, то в малых дозах. Отчего она приняла сразу несколько таблеток, способных уложить и более здорового человека? Ведь это было явное самоубийство! Записки та не оставила, и эта история, возможно, осталась бы неразгаданной, если бы не показания самого банкира, решившего в конце концов признаться во всем.

Все было просто – таблетки, которые в больших количествах принимала Вера, ничем не отличались на вид от таблеток, которые при наличии данных заболеваний могли ее убить. Банкир просто подменил их, пользуясь тем, что сестра, гостившая у него в доме, была нездорова и уснула. Проснувшись, женщина приняла свое лекарство… И уснула опять, на этот раз навсегда. Теперь Юрию Михайловичу оставалось только уговорить невесту уехать за границу с его дочерьми. Он собирался присоединиться к ним позже, после того как уладит все неприятности. Но тут нашла коса на камень – Маша знала на этот момент слишком многое, чтобы слепо послушаться жениха. Она выставила ультиматум и потребовала правды в обмен на то, что будет заботиться о девочках, как родная мать, что бы ни случилось. Неизвестно, устроил бы такой выбор другого преступника… Но Юрий Михайлович жил в вечной тревоге за будущее дочерей. Наконец появилась женщина, которой он мог доверить их со спокойной душой, тогда как сам он слишком устал для того, чтобы «продолжать борьбу и лгать». Банкир произнес эти слова после того, как признал вину перед многими свидетелями, в числе которых оказался и ваш покорный слуга, расследовавший это любопытное дело.

В заключение остается добавить, что в данный момент следствие занимается не только доказательством вины банкира, но и выясняет, насколько важную роль играл во всем этом психиатр – к слову, занимавший не последнее место в иерархии частнопрактикующих врачей Москвы. Актрисе, излишне неразборчивой в способах получения доходов, также придется доказывать свою невиновность, о чем наивная молодая женщина и думать не могла, подписывая свой диковинный контракт. Нечего и говорить, что если свадьба банкира и его молодой возлюбленной состоится, то будет происходить в тюрьме, а не на зарубежном курорте, как планировал жених. Если девушку, которая в настоящее время заботится о вконец осиротевших детях, не отпугнет такая перспектива, нам остается только пожелать ей счастья и долгих лет жизни… Ведь такими пожеланиями обычно и кончаются все страшные сказки, в том числе и современные».

Ника вложила листки в папку и протянула ее Ярославу. В ответ на его вопросительный взгляд женщина только пожала плечами:

– Все правильно.

– Но тебе не понравилось! – понял он и, вздохнув, взглянул на часы. – Давай-ка, я тебя напою перед дорогой! Сам бросил, так хоть посмотрю, как спиваются другие! Будешь мартини? Я помню, ты пьешь полусладкий.

Ника проводила взглядом его тощую проворную фигуру, затерявшуюся в очереди у стойки бара, и наклонилась, поправляя курточку на Алешке. В кафе на Ленинградском вокзале, где они сидели, был установлен динамик, по которому то и дело объявляли номера отправляемых поездов, и Ника все время прислушивалась, боясь пропустить свой «Невский экспресс». Она никогда не ездила этим поездом, идущим всего несколько часов, так как билеты стоили слишком дорого… Но их взяла по собственной инициативе и на свои деньги Наталья, уверяя, что Ника просто обязана принять этот подарок. После развязки, наступившей так внезапно, подруги почти не виделись – Наталья окончательно пропала у своего директора кафе, а Ника была занята подготовкой к отъезду. В числе прочих дел – приятных и не очень – пришлось организовать встречу с мужем. Ей очень не хотелось, чтобы ее отъезд в Питер выглядел как побег. Каждый раз, когда у нее возникало искушение просто удрать, избавившись от неприятных объяснений, она вспоминала Ксению Банницкую… И брала себя в руки. Думала Ника о покойной банкирше и во время свидания с мужем. Это помогло ей не сорваться на крик, не унизиться до упреков и взаимных оскорблений и провести переговоры так, что присутствовавший на них Алешка вряд ли понял, что родители в ссоре. «Мне надо уехать к родне и отдохнуть, – твердо говорила она каждый раз, когда Олег начинал осыпать ее колкими замечаниями, связанными с ее новыми карьерными планами. – А о карьере подумаю, когда вернусь. Мне дали отпуск, в конце концов». Она поставила на своем, в том числе оговорив свое право временно пожить с ребенком на квартире у подруги, и сделала это так дипломатично, что муж отказался от попыток ее переубедить.

– Ты очень изменилась! – сказал он на прощанье, передавая несколько купюр – своеобразные алименты.

– Не знаю, – искренне ответила она, принимая деньги. – Но я хочу измениться, это верно.

Ярослав вернулся к столику, осторожно неся бокал с мартини для Ники, чашку чая для себя и сок для Алешки. По радио объявили очередной поезд на Петербург, но это был еще не «Невский экспресс». Ника подняла бокал:

– За твою статью!

– Тебе же не понравилось! – возразил он. – Интересно, почему?

– Наверное, потому, что для меня это приговор, – улыбнулась Ника, забавляясь его недоуменным видом. – Я добросовестно провела вместе с тобой это расследование, нигде не отступила, многим поступилась, иногда рисковала, порою сильно… И все это для того, чтобы убедиться, что я никогда не стану настоящей журналисткой. Это не для меня!

– Но почему?! – воскликнул Ярослав, явно не видя логики в ее словах. – Что за глупые капризы?! Я скажу прямо – мне в жизни ни с кем не работалось так легко, как с тобой! Ты рождена для таких дел, и вдруг ни с того ни с сего заявляешь, что…

– Пойми, – перебила она собеседника, ничуть не проникнувшись услышанными комплиментами. – Мне не то чтобы не понравилась твоя статья… Мне не по душе сам способ подачи этой истории. Я узнала ее, она интересна, ты ее не исказил… Но в ней нет того, что оказалось для меня очень важным.

– Чего нет?! – обиженно фыркнул Ярослав, открыв папку и просматривая листки рукописи. – Здесь все, что мы раскопали, кроме отпечатков пальцев, может быть!

– Ты помнишь, что сказал Банницкий напоследок, когда уже во всем признался, а ты шепнул мне, что у тебя кончилась пленка на диктофоне? – Ника говорила задумчиво и, глядя в никуда, снова видела приемную психиатра, неподвижные фигуры людей, слушающих исповедь банкира, осколки разбитого выстрелом аквариума, среди которых шевелилась уже только одна рыбка – самая большая, синяя, с огромными золотыми глазами. Когда Банницкий умолк, было очень тихо – даже Юлия Львовна больше не плакала. И в этой тишине он добавил еще кое-что – негромко, будто про себя.

– Он сказал, что, когда повел дочерей в цирк в то воскресенье, они остановились на улице и взглянули на окна эркера, где Ксения в это время расставляла горшки с цветами. Она увидела их, открыла окно и помахала рукой. Дети ответили тем же, но потянули отца прочь, потому что очень боялись опоздать на представление. Тогда Банницкий высвободил одну руку и тоже помахал жене. Та замерла, глядя на него, да так и осталась стоять у окна. Он оборачивался несколько раз, пока они не завернули за угол, и все время видел ее. Такой он и хотел ее сохранить – женщиной в окне, которая машет вслед своим детям. Не той, какой она была в действительности… И поэтому он просто не мог впустить ее обратно в их жизнь, после всего, что она сделала. Этого в твоей статье нет.

– И не надо! По законам газетного жанра эта деталь не работает! Читатель ее просто не словит, мы не романы пишем! – Ярослав явно начинал раздражаться. Сунув рукопись в папку, он залпом допил чай и бросил: – Пошли, твой экспресс объявили.

Они втроем вышли на платформу, причем Ярослав хранил обиженное молчание, а Ника, поглядывая в его сторону, раздумывала, стоило ли так его критиковать. «По крайней мере, он-то знает, чего хочет, и, получив это, не мучается угрызениями совести! Так и надо, но… Кажется, я так не могу!»

Ее грустные мысли внезапно прервал налетевший сзади рыжеволосый вихрь, состоящий из восторженных восклицаний, сладких духов и букета ослепительно-алых роз. Подоспевшая Наталья схватила на руки ребенка и, несмотря на его сопротивление, бурно расцеловала. Ошеломленный Алешка разрыдался, и мать поторопилась его отнять:

– Извини, он у меня такой скромник! Розы! Это нам, да?! Какая прелесть, я никогда не получала цветов без повода! Это просто…

– Не без повода. – Наталья и ее наградила поцелуем и, отстранившись, гордо сообщила: – Знаешь, кафе все-таки будет иметь название, я убедила своего, что оно того стоит. Ты знаешь мужчин, они такие консерваторы, а он приобрел его безымянным и ничего не хотел менять!

– И как оно будет называться? – засмеялась Ника, прижимая к груди огромный колючий букет, из-за которого с трудом могла различить счастливое лицо подруги. – Не угадаю?

– Попробуй! – разрешила та и тут же, не дав Нике ни секунды на размышление, выпалила: – «Натали»! А я выхожу замуж!

И так же порывисто, как делала все на свете, разрыдалась, принеся в жертву тщательно наложенный макияж. Ника прижала к себе Наталью, исколовшись о розы и исколов ими же будущую невесту, поискала взглядом Ярослава, желая сообщить радостную новость… Но журналиста рядом с вагоном не было. Отпустив подругу и схватив за руку все еще рыдающего Алешку, Ника растерянно огляделась по сторонам:

– Где же он? Ушел? Обиделся?

– Плюнь на него, найдешь другого! – посоветовала Наталья, вытирая щеки скомканным платком. – Скажи, ты ведь вернешься из своего Питера? Ты обязана вернуться, потому что я хочу, чтобы ты была моей свидетельницей! Подумай только – фата, букет невесты, белое платье – все будет по-настоящему, он на все согласен! Ну скажи, что вернешься!

– Теперь уж точно вернусь, – пообещала Ника, подтягивая сына к дверям вагона. – При условии, что ты больше не будешь одалживать у своего милого оружие – а то еще пальнешь в загсе с перепугу!

Наталья молитвенно сложила руки, словно прося не напоминать об этом инциденте, и Ника рассмеялась, глядя на часы:

– Договорились! Ну, отправляемся, нам пора… Скажи на прощанье – тебе не кажется, что все это было сном? Мы всего две недели назад встретились на «Птичке», и смотри, как все вокруг изменилось! А ведь если бы я тогда тебя не узнала…

– Как хорошо, что узнала! – перебила Наталья. – Иначе я бы не приглашала тебя на свою свадьбу!

И Ника согласилась, что это в самом деле очень хорошо. Она вошла в вагон, отыскала свое купе, где уже сидели пассажиры, устроила сына у окна и, перегнувшись через его макушку, нашла взглядом Наталью, чиркающую зажигалкой. Поезд тронулся, перрон с провожающими медленно поплыл назад, и только тогда подруга увидела ее и, замахав рукой, быстро пошла вслед за вагоном, что-то выкрикивая. Ника ничего не смогла прочесть по ее губам, но не сомневалась, что это было приглашение на свадьбу. Она откинулась на спинку плюшевого диванчика – такие были ей знакомы по кино, – украдкой оглядела лица соседей и прикрыла глаза.

Поезд быстро набрал ход и вскоре полетел на скорости, смазывающей пейзажи за окнами, на скорости, которая должна была доставить его в Петербург всего через четыре с половиной часа. Алешка уснул, и Ника, заботливо прикрыв его курточкой, почувствовала, как сама устала за эти дни. Ее клонило в сон, но она все же некоторое время смотрела в окно, считая полустанки, которые исчезали, едва успев появиться, и чувствуя, как вместе с ними исчезает из ее жизни, оставшись в прошлом, история женщины в окне.

Content

Анна Витальевна Малышева
Завтра ты умрешь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог