Инна Живетьева

Вейн

Моим родителям.

Я вас очень люблю.

Часть I

Над площадью Святого Ильберта громыхало и сверкало. Молнии высвечивали флюгер на доме купца Траптера – медный хомяк вспыхивал золотом и снова пропадал в сизой мгле. По мостовой бежали грязные потоки, захлестывало крыльцо и колеса пустой пролетки. Размывало клумбу под окном.

Эрик прошелся по комнате, захлопнул крышку сундука. Она громко стукнула, заставив вздрогнуть.

– Неврастеник, – поставил он сам себе диагноз.

У операционного стола не трусил, а сейчас пугается каждого звука.

Потрогал дверной засов. Задвижка холодная и влажная, прочно лежит в пазах. Прильнул ухом к щели. Собственное дыхание, шелест дождя. В коридоре тихо – не сезон для гостей. Точнее, межсезонье.

Вернулся к окну. Постоял, глядя, как погибает цветочная рассада. Гулко прокатился раскат грома, и Эрик выругался. Надо было переехать вчера! Но не смог заставить себя выйти из комнаты и просидел весь день, отгородившись от Бреславля шторами. В узкую щель виднелись пустынная улица и яркое, безоблачное небо. С утра прошла молочница, после нее – почтальон. Соседи. Мальчишки. Приезжал на обед извозчик. Хотел ведь окликнуть…

В коридоре послышались тяжелые шаги. Хозяйка. Задыхаясь после подъема на второй этаж, она позвала:

– Господин Эрик! Вы чаевничать будете?

Он посмотрел на запертую дверь и крикнул:

– Нет, благодарю!

– Так я вам сюда принесла. Вы откройте.

Эрик переплел и стиснул пальцы. Чаю – горячего, заваренного до горечи – захотелось неимоверно. И чтобы стол был накрыт льняной скатертью и лежали накрахмаленные салфетки в кольцах. Стояла сахарница с вензелем на серебряной крышке, и тот же вензель повторялся на ложечках и розетках с ягодами…

– Спасибо, не нужно.

– Да как же! В такой дождь – первое дело.

Эрик прижался спиной к косяку, вслушиваясь. Поскрипывали доски. Наверное, у хозяйки снова болят колени, и она переминается с ноги на ногу. И руки у нее дрожат: брякнула ложечка.

– Подождите, сейчас открою.

Засов вылез из петель. Дверь распахнулась прежде, чем Эрик притронулся к ручке.

Отшвырнув к стене пожилую женщину – с подноса посыпался фаянс, – в комнату шагнул мужчина в походной одежде.

– Вечер добрый.

Эрик метнулся к окну, сбил с подоконника цветочный горшок и рванул створку.

Внизу, на клумбе, стоял парень в распахнутой куртке. Смотрел на Эрика и улыбался, очень довольный собой. Дождь стекал по его плечам, рубаха прилипла к груди – из-под мокрой ткани просвечивала наколка.

За спиной хлопнула дверь. Мужчина по-хозяйски прошелся по комнате и стукнул ногой по сундуку.

– Я смотрю, ты уже собрался. А поговорить?

Ну что ж… Эрик неторопливо повернулся и скрестил на груди руки.

– Слушаю вас.

Мужчина засмеялся:

– Вот это другое дело.

В спину хлестали струи пополам с ледяной крошкой, но холода жрица не чувствовала. Она сидела согнувшись и водила ладонями по раскисшей земле.

Из-за пелены дождя показалась громадная фигура Оуна.

– Все? Получилось? – с тревогой спросил он.

– Да. Помоги встать.

Теплые руки Оуна подхватили ее под локти.

– Переоденься, ты насквозь промокла.

За черными силуэтами деревьев виднелась палатка. Она светилась изнутри – там разожгли жаровню. Йорина вытерла ладони о платье.

– Некогда. Быстрее седлайте!

Оун посмотрел ей в лицо, и Йорина зашипела. У нее даже верхняя губа вздернулась, приоткрыв зубы. Пусть только посмеет заикнуться, что она устала!

– Кони не пройдут, – сказал Оун. – Загоним.

– Собирайтесь! Живо! Ну!

Ее хриплый крик разнесся по лагерю. Засуетились, сворачиваясь.

– Палатку бросить!

– Йорина…

– Он уходит, ты что, не понимаешь?! Уходит!

Ударила гиганта кулаком в грудь. Пустота выла и свистела, как зимний ветер в горном ущелье, и была такой же обжигающе холодной.

– Быстрее! Собирайтесь!

Оун вытащил из-за пазухи сверток, встряхнул, и сухой плащ накрыл жрицу.

– На его месте я бы отсиделся где-нибудь подальше от Середины, – сказал гигант.

Да, наверное. Йорина прижала грязные пальцы к вискам.

– А он куда-то идет. Куда?.. Не в Бреславль же! Межсезонье!

Противоположный берег пропал из виду, и только смутно белело здание Торгового присутствия. Медный кораблик на его шпиле плыл по грозовым тучам.

– Надо же, – сказал Грин, кутаясь в плед. – Дождь в Бреславле сейчас. А я думал, он весь остается там, за степью.

Олза поставила на стол зажженную лампу, и гостиничный номер показался уютнее. Высветились чайник, малиновое варенье в вазочке, открытая книга. Благородно заблестел паркет.

Женщина села в кресло-качалку и посмотрела в окно. Полосатые тенты убрали, столики и креслица сдвинули под навес. Ручьи стекали по широким ступеням и бурлили, ударяясь в парапет. Они пытались спрыгнуть в помутневшую Ранну.

Грин закашлялся, навалившись на подлокотник. Затрясся стол, вплотную придвинутый к дивану, звякнула в стакане ложечка.

Олза, не вставая, протянула руку и достала ложечку, налила свежего чаю. Крепко заваренный, он пах липовым цветом, но Грин сказал со вздохом:

– Я скоро лопну. Или превращусь в самовар. У вас есть самовары? Я не помню.

Олза оттолкнулась от пола носком туфли.

– Есть.

Старое кресло тихонько поскрипывало.

Сверкнуло, высветив трубы-башенки на крыше Торгового присутствия. Блеснул кораблик.

Грин завозился, пихая за спину подушку. Натянул плед до подбородка. Вытащил из-под себя ногу и снова поджал.

– Алекс, брось, – сказала Олза. – Я все равно вижу, что тебя колотит.

Грин недовольно закряхтел и перестал суетиться. Комната кружилась перед глазами. Громыхнуло за окном – звуки гулко отдались в затылке.

Теплые руки взяли за виски и повернули голову.

– Кровь. Не двигайся.

Текло из носа, впитываясь в платок.

– Ничего. Отойду.

– Конечно, – согласилась Олза. – Куда ты денешься. Восемь баб на шее. Не захочешь, а выздоровеешь.

Снова загремело. Гроза разгулялась не на шутку.

Глава 1

Льет с капюшона. Просачивается сквозь плащ и куртку. В сапогах хлюпает. Дождь – за серой пеленой дороги не видно. Йоры могут отрядами маршировать, не заметишь и не услышишь. Шэт бы побрал это межсезонье! Дан сунул за пазуху ледяную руку и, путаясь в шнурках, выудил связку амулетов. «Сторожок» вроде холодный. А может, просто разрядился. Скрюченные пальцы с трудом упихали связку обратно.

Дан ударил каблуками, но кобыла лишь тряхнула головой, продолжая тащиться неторопливо.

– И зачем тебя, дуру, крал? Пошла, зараза!

Кляча вздохнула. Она тоже не понимала, зачем ее увели из теплой конюшни сюда, под ливень, на раскисшую безлюдную дорогу.

Дан поправил на плече арбалет и согласился с бессловесной скотиной:

– Правильно, сам дурак. Пешком было бы быстрее.

Но он устал. Не дойдет по вязкой грязи, липнущей к сапогам.

– Шевелись, мертвая!

Кому скажи, что украл под седло кобылу из васяйской деревни, – животы со смеху надорвут. Сюда бы этих смешливых. Дан сплюнул холодную, с железистым привкусом воду и замурлыкал под нос:

– Еще немного, еще чуть-чуть…

Вспомнился славянский трактир. Водочка с обязательной закуской: селедка, маринованный лук, черный хлеб. Менестрель Игорь, откинувшись к бревенчатой стене, перебирает гитарные струны:

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму.

Хорошо поет, надрывно, со слезой в голосе, как умеют только русские. Дан понимает с пятого на десятое, но ему все равно очень нравится.

В трактире было тепло, сытно и пьяно…

– Пошла, ледащая! – Дан треснул кобылу между ушей. – На живодерню сдам!

Та всхрапнула и все-таки прибавила шагу – поманил свет, показавшийся за пеленой дождя.

Дан заорал:

– А мне б в девчоночку хорошую влюбиться!

Возмущенным лаем ответил брехливый пес Тобиуса.

Левая створка ворот медленно, застревая в грязи, приоткрылась, и Дан въехал во двор «Перекрестка». Присвистнул, удивленно оглядываясь, – он никогда не видел его таким пустынным. Сараи на засовах. Кузня заперта. Свет горит лишь в окнах обеденного зала и на кухне.

Спешился, тут же провалившись в густую жижу по щиколотку. Незнакомый парнишка схватил повод, и Дан швырнул ему монетку:

– Обиходь.

Медь пролетела мимо неловко подставленной ладони. Канула в лужу.

– Раззява!

Набухшая дверь тяжело подалась. Дан ввалился под крышу и сбросил грязный плащ у порога.

В зале было непривычно просторно: столы поставлены друг на друга и сдвинуты в угол, убраны лавки. Но зато в камине горел огонь, облизывая дно котелка.

– Тобиус, ау! Почему я не слышу песни во славу святого Христофора, покровителя путешественников? Возрадуйся! Когда еще к тебе заглядывали в межсезонье?

– От тебя, вейн, шума больше, чем от десятка посетителей, – махнул рукой хозяин, появляясь на пороге кухни.

К животу он прижимал кружку, больше похожую на маленькую бадейку. Проковылял к очагу, снял с огня посудину, и в кружку полилось горячее вино, пахну́ло специями.

– И почему я не удивлен, увидев именно тебя?

– Потому что только такой идиот, как я, едет в это время Славской дорогой.

Дан забрал кружку и, обжигаясь, выхлебал половину. Попенял:

– Опять гвоздику положил? Вкус перебивает.

– Ничего ты, вейн, не понимаешь. Тебе комнату? Надолго?

– До завтра.

Трактирщик хмыкнул.

– Ну, твоя свободна.

– Удивительно! – Дан прищелкнул языком. – А я думал, придется выгонять семью с малолетними детишками.

– Ступай уж! Холодно будет, к вечеру протоплю. Постирать что, Жельке отдай. Передохни и спускайся ужинать.

В комнате Дан тяжело опустился на лавку. Как же он устал, Шэт побери!

Привалился к стене. За окном шумел дождь, тугая струя хлестала из водостока в переполненную бочку. Перед глазами плыла раскисшая дорога. А всего сутки назад он лежал в талом снегу, не смея шевельнуться, и ждал: выстрелят, не выстрелят. Его загоняли обратно в горы, а там с йорами мало кто мог бы потягаться. Но выскользнул. Ушел по оврагу, полному ледяной воды с шугой. Дополз до узла и, уже не думая о погоне, рванул в Краснохолмские пески – оттаивать, согреваться. А потом снова под дождь…

Дан встряхнулся, сбросил с плеча арбалет. Начал было стаскивать куртку, но остановился. Выудил из-за пазухи амулеты, все разом, горстью. Там попадались и обычные, каких полно на любом торгу Середины, встречались и дорогие, вроде «когтя», припаянного к стальной цепочке. Отдельно на шелковых шнурах висели редкости: янтарное солнышко, кошка из черного дерева, стеклянная небьющаяся капля, каменный полумесяц. Медный крестик обычно терялся среди них, но сейчас первым выпал на ладонь. Вейн сердито стряхнул его и нашел железное кольцо, грубое, со следами напильника. «Сторожок» по-прежнему оставался холодным. Потеряли?

В дверь стукнули. Дан сунул амулеты за пазуху и потянулся к арбалету.

– Входи.

Через порог шагнул мальчишка-конюх. В руке у него золотилась лампа, и в ее свете Дан с удивлением понял, что пацан нездешний. Скорее всего, из верхнего мира. В джинсах, по колено заляпанных грязью. В промокшей джинсовой куртке с «молниями» и заклепками. С темных волос капает за шиворот. Лицо решительное, точно собрался лбом стенку таранить.

– Чего тебе?

Мальчишка поставил лампу на стол.

– Господин вейн, мне нужно в Бреславль. Срочно.

Дан тронул спусковой крючок. Какой сюрприз! Именно в Бреславль. Именно срочно.

– Просто – вейн, – поправил он.

Мальчишка глянул непонимающе.

– Когда говорят «вейн», то «господин» – не добавляют. Ты разве не знаешь?

Сколько ему? Пятнадцать? Вряд ли больше. Из верхних малолетки редко приходят в одиночку.

– Зачем тебе в Бреславль?

– Нужно.

– Это не ответ.

Выговаривает согласные слишком твердо. Как новичок, который еще не свыкся с чужим языком. Или хорошо притворяется.

– Я ищу одного человека, – нехотя сказал мальчишка. – Слышал, он там. А межсезонье скоро закончится.

– С чего ты взял, что я туда пойду?

– Славская дорога ведет в Бреславль. Если в обратную сторону, то проще через другой узел, а не к нам под дождь. Так господин Тобиус сказал.

Логично. Но таких совпадений не бывает.

– Кого ты ищешь?

– Это мое дело.

Ишь ты, окрысился.

– А болтун Тобиус не объяснил, почему сейчас в Бреславль никто не ездит?

– Опасно. Степняки.

– Угу, они тоже. А что такое проекции, знаешь?

– Пласты из других миров.

О проекциях, значит, слышал, а к вейну правильно обратиться не умеет.

– Ну и какого Шэта я туда попрусь, скажи на милость?

– Я заплачу. У меня есть, вот.

Мальчишка сунул ему часы на кожаном ремешке. Серый экран, светящиеся цифры. Помедлив, последняя «двойка» сменилась на «тройку». Пресветлая Иша, работают! Да их в Бреславле с руками оторвут.

– Откуда такая игрушка?

– С собой была.

– И какой умелец привел тебя на Середину?

– Я сам пришел.

Все чудесатее и чудесатее, как говорит Игорь. Сопляк, без поводыря, пришел и принес работающую электронику.

– А кто научил?

– Никто. У меня случайно вышло.

Вейн усмехнулся:

– Значит, ты у нас талант-самородок.

Мальчишка смотрел угрюмо.

Дан погладил стекло, за которым жили цифры, и нехотя вернул часы. Шэт, да за одну батарейку!..

– Нет.

Подбородок у мальчишки задрожал.

– Но… пожалуйста! Мне очень нужно, честное слово! Я же не просто так! А межсезонье закончится…

И Бреславль станет похож на сыр, изгрызенный мышами. За полдесятка золотых уведут хоть к Шэту на рога.

– Вот джинсовка, говорят, у вас редкость. Ну… у меня ничего больше нет. Мне очень надо!

Карие глаза смотрели с такой надеждой и отчаянием, что Дан почти поверил. Убрал руку с арбалета и скинул наконец-то куртку.

– Пожалуйста, господин вейн, ой, ну, вейн. Я… Мне правда, очень!.. Что хотите!..

– Не ори.

Мальчишка моргнул. Кажется, у него намокли глаза.

– Ну и хрен с вами! Я сам пойду! Все равно! – зло сказал он.

Шэт побери! Ох, прости, милосердная Иша, грешен.

– Ладно. Но обузой не возьму. Мне слуга нужен. Согласен?

– Да, конечно!

Тьфу ты, пропасть!

– Слушай, дите, ты давно на Середине?

Мальчишка явно хотел огрызнуться, но сдержался.

– Уже две недели, – процедил он. – Какая вам разница?

Действительно? Дан скривился в усмешке.

– Как тебя зовут?

– Юрий.

– В вашем мире существует обычай упрощать имена? Младшим, слугам?

– Да.

– Ну и как тебя зовут?

Щенок, глупый кутенок с заплетающимися лапами, а глазами сверкать – так взрослый.

– Юрка.

Дан вытянул ногу, оставляя грязный след.

– Сними с меня сапоги, Юрка.

У пацана заходили желваки на скулах. Верхний мир, что ни говори.

– Ну?

Мальчишка, помедлив, наклонился.

– Так не получится.

Смуглые щеки вспыхнули изнутри багровым.

– Ты уверен, что тебе действительно нужно в Бреславль?

Пацан глянул исподлобья и опустился на пол. Потянул с ноги вейна сапог.

– Ты мой слуга, я твой хозяин. Я иду в Бреславль, ты идешь за мной, – веско, точно ставя тавро, сказал Дан. – Повтори.

– Я ваш слуга, вы мой хозяин. Я иду за вами в Бреславль.

На миг сопляка стало жалко.

– Договор заключен, – буркнул Дан. – Второй снимай, чего застыл?

А может, парень просто отлично играет.

– Сапоги помой. И Жельку сюда позови.

Дождь разошелся и яростно барабанил по крыше. Стена под окном намокла, на полу растеклась лужа. В углу капало: сначала глухо, на дно глиняного кувшина, потом звонко, а сейчас плюхало и грозило перелиться через край.

Дан валялся на кровати без штанов, но зато в шерстяных носках. Желька, томно вздыхая, скалывала волосы. Русые пряди не помещались в горсти, выскальзывали и повисали вдоль щек. Пухлая губа оттопырилась, удерживая во рту шпильки. Руки – полные, белые – двигались неторопливо. Жельке было мало. Дан закрыл глаза. Пусть спасибо скажет, что хоть один раз получилось, после такой-то дороги.

Желька еще повозилась, но все-таки ушла. Проскрипела лестница.

Как непривычно тихо в гостинице. Слуг и тех нет – Тобиус распустил на межсезонье.

Дан вытянул руку, подцепил валявшиеся на столе штаны. Стукнул спрятанный под ними арбалет.

– Параноик, – вспомнил умное слово и представил, как там, за окном, распластался по стене невидимый из-за дождя йор.

Вейн неспешно оделся, задумчиво пошевелил пальцами в носках. Сапоги Юрка так и не вернул, наверное, приспособил сушиться.

Лестница, стонавшая под поступью Жельки, пропустила Дана бесшумно.

Один угол обеденного зала был освещен, в остальных густилась темнота. Пахло запеченным окороком – мясо, разложенное на решетке, капало жиром в угли. Те отзывались раздраженным шипением.

Тобиус сидел перед очагом, примостив ноги в таких же, как у Дана, полосатых носках, на приступку. Держал на коленях миску с тыквенными семечками. Лузгал, сплевывая шелуху в огонь. На табурете рядом с ним стояли кувшин и пара кружек. Вейн понюхал – пиво.

– Наливай, чего ждешь, – поторопил хозяин постоялого двора.

– Ну ты и нахал! – восхитился Дан, подтаскивая к очагу второе кресло.

Сидели, грели ноги. Пили пиво. Срезали пласты мяса и так, с ножей, ели. Тобиус присыпал свою порцию вонючей кудрявой травкой. Дан предпочитал мазать горчицей. Выщелкали все семечки, заплевав шелухой пол.

Проходила Желька, смотрела недовольно. Дан и Тобиус начинали хихикать, подталкивать друг друга локтями и раз от избытка чувств едва не свалились в камин. Потом хозяин сказал грустно:

– Была ведь фитюлька – во! Ладонями за талию обхватить можно. Я, дело такое, худеньких люблю.

Дан утешил, мол, захочет, двух фитюлек заведет. Тобиус посетовал на межсезонье и безденежье.

От окорока осталась кость. Дрова прогорели. Вейн поворошил угли и спросил:

– Этот мальчишка, Юрка, откуда у тебя?

– Сам пришел. Говорит, случайно получилось. Ну, я и взял. Куда ему сейчас деваться?

– Думаешь, его вправду никто не учил?

– Похоже на то. Заходил к тебе, да? В Бреславль просился?

– Кого он ищет?

– Какого-то Виктора Зеленцова, вейна. Я о таком не слышал. А ты?

Дан мотнул головой, и трактирщик с сожалением цокнул языком.

– Тут Игорь был, ну, менестрель. Буквально перед дождями. Сказал, мол, знает русского из верхнего, зовут Виктором, и фамилия похожа. Видел в Бреславле на днях. Но какой сумасшедший пойдет сейчас через степь!

Вейн хмыкнул. Хозяин посмотрел на него серьезно, словно они и не выдули кувшин пива на двоих.

– Кроме тебя. Правда, Дан?

– Хорошенького ты обо мне мнения.

Тобиус развел руками:

– Ты меня знаешь, вейн. Я о чужих делах не болтаю. Был у меня постоялец, не было… Помог бы мальчишке, а?

Дан молчал. Во рту сделалось кисло. Соскреб с кости остатки мяса, зажевал.

– Ему и впрямь нужно, видно же.

Шэт!..

– Ты редко за кого-то просишь. С чего вдруг сейчас?

Тобиус неторопливо обобрал со штанов тыквенную шелуху, прежде чем ответить:

– Жалко парня. Заходится. Боюсь, как бы в степь не убежал.

Дан сплюнул в присыпанные пеплом угли.

– Я беру его с собой.

Тобиус засиял:

– Ну, здорово! А мальчишка неплохой, ты не думай…

– Лошадей сейчас купить можно? – перебил Дан.

Хозяин закис от смеха:

– Васяйских?

Вейн тоже рассмеялся.

– Мне бы хорских. А эту клячу подари первому встречному.

– Лучше верну ее хозяевам. Представляешь, как они обрадуются? А завтра сходим в деревню. Или я сам?

– Давай уж ты. Только с утра пораньше.

– Сделаю.

Дан потянулся и зевнул.

– Все, я наверх.

Тобиус спросил с подковыркой:

– Жельку прислать?

– Упаси Иша! – в притворном ужасе замахал Дан. – Поспать бы перед дорогой. Разбудишь, как все готово будет?

– Угу. А за мальчишку спасибо. Измаялся он.

Вейн посмотрел с любопытством на хозяина. Сказал искренне:

– Хороший ты мужик, Тобиус!

Печной бок, выступавший из кухни, остывал медленно. Юрка скинул одеяло в ноги и отодвинулся на край лавки, подальше от выбеленных кирпичей. Быстрее бы прошла ночь, и завтра – уже завтра! – в дорогу. Но заснуть не получалось.

Перевернул подушку на прохладную сторону, закрыл глаза и постарался дышать ровнее. Шумел дождь. Топала за стеной Желька.

Сколько им ехать? Тобиус говорит, караван проходит за полмесяца, но то караван с гружеными телегами. А верхом? Одну неделю? Ну ладно, десять дней. Нет, много.

Тьфу ты! Все, спать. Взбил подушку, рухнул в нее лицом. Пинком сбросил одеяло на пол. Долго вслушивался в монотонный стук капель, стараясь не думать о завтрашнем дне, и наконец задремал.

…скользкая дорога, пропахший бензином ветер и огромный радиатор. Надвинулся, дыхнул жарко. Солнце сверкнуло на хромированной решетке. Мелькнули вцепившиеся в баранку руки, белое лицо шофера…

Юрка рывком сел. Суматошно колотилось сердце. Да что же это такое!

– К черту! – сказал шепотом. – Не хочу!

Пульс медленно успокаивался.

Юрка пошарил в кармане куртки, висевшей в изголовье. Выудил часы. Из-под двери пробивалась полоска света. Подставил в нее циферблат и с трудом разобрал: начало двенадцатого. Вот засада!

Перевернулся на спину и закинул руки за голову. Издалека донесся раскат грома. За стеной брякала посудой Желька. В обеденном зале бубнили на два голоса. Чего не ложатся? Завтра же с утра ехать. Или вейн передумал из-за дождя?

Не одеваясь, в трусах, Юрка вышел в коридор и прислушался. О бабах говорят. И трактирщик туда же, вот старый хрен. Впрочем, он мужик нормальный. Работу дал, менестреля расспросить посоветовал. А вейн – еще тот козел. Сапоги ему снять! Ну, сушиться-то их Юрка пристроил. Но рассудил, что грязью больше, грязью меньше – роли не играет, и плюнул внутрь голенища. Хозяин нашелся!

На холодных досках стоять было зябко, и Юрка вернулся к печному боку. Ничего, главное – попасть в Бреславль. Остальное неважно.

Угомонилась Желька. Под потолком, в углу, шуршали тараканы. Нужно заснуть, иначе эта ночь никогда не кончится.

К утру дождь прекратился, но небо оставалось сырым и тяжело нависало над «Перекрестком». На востоке громыхало и клубилось, загораживая рассвет. Лужи во дворе раскинулись от края до края, подтопив дверь погреба. Пес по кличке Брехун лежал на крыше будки, обсыхал и смотрел на двух хорских жеребцов. На крыльце топталась Желька, вздыхала томно.

Дан поправил арбалет и в который раз подумал: может, зря? Переждать спокойно. С чего он взял, что догадаются караулить в Бреславле? И мальчишку не придется с собой тащить.

– Не взыщи, потратил все до медяка, – говорил хозяин. – А знатно торговался! У Гаги даже нос покраснел. Как слива!

Но если хоть на четверть правда то, что болтают о Йорине… Дан вспомнил раскосые глаза цвета расплавленного золота. Вертикальные узкие зрачки, похожие на расщелины в горах. Ведьма, как пить дать! Да и Оун у нее мужик толковый.

– Этот – Кысь. – Тобиус потрепал по шее молодого жеребца. – Другой – Увалень, мальчишке взял. Ну, что скажешь?

Кони хороши. Но в степи Обрег хозяин. Интересно, если йоры возьмут след, кто – кого?

– Продукты – как обычно. Вода. Одеяла. Дрова. Посуда кое-какая. Еще чего нужно?

Дан качнул головой и посмотрел на Юрку. Мальчишка терпеливо ждал.

– Ты верхом-то умеешь?

– Да.

Новый слуга довольно ловко забрался в седло, уверенно взял повод.

– Бывай, Тобиус! – махнул Дан.

– Благослови тебя святой Христофор!

Брехун громко, с подвыванием, зевнул и тявкнул вслед. Вздохнула Желька.

Выезжая со двора, Дан тронул амулеты. Ну, Шэт, отведи глаза! А еще лучше – займись Йориной.

По размытой дороге двигались медленно. Кони осторожно месили грязь, боясь оступиться в наполненные водой колеи. Дан пару раз оглянулся: мальчишка держался неплохо. Интересно, где научился? В верхних мирах лошади не в почете, у них больше технологии – автомобили, поезда. Ничего не спрашивает, по сторонам не смотрит. Правда, кругом мало интересного: холмистые поля с прибитой дождями травой, чуть подальше – лесок, рядом с ним деревня.

– Чего молчишь, как сыч? – не выдержал Дан. – Страшно? Можешь вернуться.

Мальчишка резко мотнул головой, сбросив на лицо волосы.

Выехали к перекрестку. Возле огромной лужи топтались утки, шлепая перепончатыми лапами. Следы колес уходили направо, огибая холм. Вейн поехал прямо. Его Кысь, умница, ловко поднимался по глинистому склону. Увалень отстал.

На вершине Дан остановился, поджидая мальчишку. Тот подъехал, глянул удивленно и все-таки спросил:

– А как это?

За холмом лежала степь, сухая, выгоревшая на солнце, ровная до горизонта. Серая дорога разрезала ее пополам.

– Шэт его знает. Межсезонье.

Дан скинул куртку и расшнуровал ворот рубахи, выпустив наружу связку амулетов. Мальчишка тоже стянул джинсовку, оставшись в черной футболке. С футболки скалилась жуткая харя.

– Вещь, – оценил Дан. – Васяков хорошо пугать.

Юрка неожиданно улыбнулся, разом посветлев.

Дан недовольно сплюнул.

– Поехали. Шевелись, сопляк!

Кысь ступил на пыльную дорогу, всхрапнул одобрительно. Ему тоже нравилась жаркая степь, и Дан похлопал коня по шее.

Солнце потрогало макушку вейна, огладило плечи, а потом и вовсе обхватило горячими лапами, вытапливая воспоминания о холоде – ледяном ветре в ущелье, талом снеге в предгорье, затяжных дождях на Славской дороге, водопаде в покоях жрицы. Дан проторчал под ним больше часа, прислушиваясь к шагам Йорины. Ее каблучки неумолчно постукивали по мозаичному полу, жрица долго не ложилась, металась из угла в угол, и вейн обмирал: почуяла! Его запах, его дыхание, сонные чары, наложенные на подушку… А потом так окоченел, что стало все равно. Сожгут за святотатство? Спасибо, пресветлая Иша, наконец-то согреюсь!

Дан накрыл ладонью связку амулетов. Все-таки он молодец! Еще бы степь пройти да в проекцию не влипнуть и Обрега не встретить. А может, помер его шаман? Не рискнут тогда кочевать. Вон уже полгода назад старикашка еле ноги таскал.

Вейн поежился, вспомнив, как перетрусил, когда его захлестнул аркан. Но на своей земле, рядом со своими идолами, бий оказался гостеприимным хозяином.

…в белой войлочной юрте пахло дымом, мясом и чем-то кислым. Напротив Дана сидел Обрег. Его лицо казалось похожим на медную маску степного бога: такое же круглое, смуглое, вместо глаз – черные прорези. Справа умостился на кошме старик в буром халате и остроконечной шапке. Нашитые на ней бубенчики звякали, когда шаман раскачивался и тряс головой.

На широком блюде исходили паром тонкие лепешки, только что выловленные из бульона. Девка – узкоглазая, с длинными косами – вывалила сверху мясо. В пиалах подали янтарную шурпу.

– Это бешбармак? – с любопытством спросил Дан.

Обрег кивнул, подцепил лепешку и завернул в нее кусок баранины. От удовольствия его глаза сощурились еще больше. Дан вытер руки о штаны и последовал примеру хозяина. Некоторое время оголодавший вейн мог только жевать, отдуваясь и цыкая. Бий улыбался одобрительно. Шаман ел неторопливо и скучно.

Потом они пили чай со странным, солоноватым привкусом, и Дан решился спросить:

– Почему ты не боишься кочевать в межсезонье?

Обрег облизал жирные пальцы, причмокнул.

– Вкусно? Вкусно. А не уйду, голодно будет. Долгий снег. Долго сходит.

– А проекции?

– Шаман есть. Чует. Скажет – туда не ходи, и не пойду.

– А если неожиданно накроет?

Бий пожал плечами:

– Воля чужих богов. Но мы чтим их. Зачем им гневаться на нас?

Дан усмехнулся, и шаман сердито зазвенел бубенцами.

– Вы говорите: дикари. – Обрег перестал улыбаться и снова стал похож на медного идола. – Говорите, богам не нужны жертвы. Но мы каждую весну кочуем по вашей степи, а вы ее боитесь.

Дан вспыхнул:

– Я ходил в межсезонье!

Добавлять, что на третий день повернул обратно, – не стал.

– Да, – кивнул Обрег. – Знаю, говорили. Принимаю на своей земле как гостя. Но на чужой… Не я так хочу, боги.

…Замечательный был бешбармак. «Встретишь – попросишь угостить», – подумалось ехидно. Сплюнул через левое плечо и не удержался, оглянулся на Юрку. Мальчишка сидел свободно, равнодушно смотрел перед собой, и это разозлило Дана. Уже хотел обругать сопляка, но услышал далекий гул. На скачущий табун это не походило, на грозу тем более.

– С дороги! Пшел! За мной!

Гул накатывал, нарастая.

– Шэт! Вот дерьмо, – процедил Дан, останавливая Кыся.

В степи не спрячешься, не уйдешь, только коней загубишь. Помоги, пресветлая Иша! Грешен, так дай пожить еще, искупить!

Из-за горизонта вынырнули серые туши, похожие на громадных жуков. Блестели на солнце выпуклые глаза-кабины.

У Юрки приоткрылся рот.

– Это же… вертолеты!

– А ты думал, дракон? – язвительно поинтересовался Дан. – Проекция, мать вашу!

Патруль? Поисковики? Случайно залетели? Не поймешь, что хуже. Могут так, сдуру да с перепугу, пальнуть.

Пара вертолетов шла над дорогой ровно, как по нитке. Вейн сощурился, пытаясь разглядеть маркировку. Кажется, что-то незнакомое, вроде синий треугольник в круге. Шэтово изобретение! Покосился на Юрку. Мальчишка смотрел с удивлением и пугаться не собирался. Сопляк, их в степи из пулемета уложить – плевое дело. Вейн нащупал в связке амулетов крестик и стиснул в кулаке.

Винты гудели над головой.

В драках не боялся, в Уль-фадском склепе не перетрусил, в Малбаитских джунглях выжил, Йоровы лабиринты прошел, а тут… Как червяк на сковородке. Ничего сделать не может. Не из арбалета же им в стальное брюхо садить! Ладонь стала влажной от пота.

Иша милостивая!

Вертолеты уходили. Гул шлейфом тянулся за ними.

Дан с трудом разжал пальцы, выпуская крестик. Спасибо, пресветлая! Не забуду, самую дорогую свечу поставлю. Хочешь разноцветную, будет разноцветная.

– Как это, а? – громко спросил мальчишка. – Они же тут не могут, того… технология высокая.

Дан пошевелил лопатками. Взмок так, что рубаха к спине прилипла.

– А говорил, знаешь о проекциях.

Собственный голос показался хриплым, и вейн откашлялся.

– Так они – там? Не здесь? Нас не видели? А чего мы тогда… Или как? А?

– Там. И здесь.

– Но они же рухнуть должны были! Несовместимая технология! Часы маленькие, и то… А там электроники в тысячу раз больше!

– Спроси у наставников, – пожал плечами вейн.

Юрка смотрел, как щенок, только что осознавший: мир не ограничивается мамкиной конурой.

– Проекции – это не узел, – сказал Дан. – Это одновременно и тут, и там. Пока не засосало, законы и те, и другие. Наслаиваются. Хоть танковую колонну выводи.

С досадой поскреб щеку. Что ж так не везет, пресветлая! Надеялся хотя бы до вечера продержаться на дороге, но придется уходить в сторону.

Глава 2

Улица имела официальное название, старое, еще советских времен. То ли Краснокоммунская, то ли Краснокоммунарская. Местные говорили по-своему: Обводная. Она обхватывала город с запада, долго шла по краю промышленных районов и ближе к концу втягивалась в жилые кварталы. Там по одну ее сторону стояли панельные пятиэтажки, а по другую раскинулся частный сектор – Рабочий поселок.

В Рабочем поселке улицы были узкие, засыпанные щебнем. В палисадниках росла сирень, цвели у заборов жарки и одуванчики. По утрам и на закате проходило стадо коров, оставляя коричневые лепешки; в обед спешили на дойку старушки в аккуратных платочках. Паслись козы, скандально взмекивая на редкие машины. Шныряли по крышам коты. Ходили важные гуси и бестолковые куры. Бдительные хозяйки помечали птиц синькой: кто подкрасит грудки, кто – крылья, а кто проведет полосу на спине. Юрка как-то расписал своих акварельными красками. Курам процедура не понравилась, они истошно орали, и на шум прибежала бабушка. Пришлось тогда удирать через забор.

Днем улицы принадлежали мальчишкам, а к вечеру на лавочках у ворот собирались пенсионеры. Лузгали семечки, перекрикивались с соседями. Бабушка такие посиделки не жаловала. Но иногда калитку открывала старенькая Марья Ивановна и просила: «Маргарита Леонидовна, будь ласка». Бабушка снимала фартук, поправляла прическу – уложенные короной волосы – и выходила.

– Саммит на местном уровне, – говорил дед.

Бабушка отмахивалась:

– Иди в свою берлогу. Мне человека нетрудно уважить.

Берлогой назывался старый, еще прадедушкин кабинет, устроенный на чердаке. Подниматься к нему приходилось по узкой лестнице, то и дело задевая подвешенные к потолку березовые веники. В маленькой комнатке единственную прямую стену занимали некрашеные полки. На них – подшивки журналов и книги, некоторые с «ятями» в тексте. Широкий стол приткнулся под скошенной крышей. На его углу прочно утвердилась чернильница в виде колоколов, из самого большого торчали авторучки и карандаши. Кресло стояло древнее, рассохшееся, но дед не хотел его менять. На стенах висели пожелтевшие фотографии. На самой старой – студент в узкой тужурке, Юркин прадед. Был и сам Юрка: младенцем с пластмассовым зайцем, постарше – верхом на деревянной лошадке и первоклассником с портфелем и букетом астр.

Дед мог сидеть в берлоге часами. Читал, смотрел новости по крохотному черно-белому телевизору. Посмеивался: «Никак мозги на пенсию не уйдут». Когда-то он преподавал историю в Юркиной школе. Учиться у него внуку не довелось: деда торжественно проводили на заслуженный отдых, когда Юрка окончил второй класс. Но до сих пор иногда в калитку заглядывали верзилы и робко спрашивали: «А Георгий Константинович дома?»

Летом дед спускался с чердака дымить на крыльцо. Он устраивался под кухонным окном, переговаривался с бабушкой и командовал курами, если они пытались похозяйствовать на грядках. Грустно поглядывал на пустую будку. После смерти Дика другую собаку заводить не хотел, но и будку разбирать не разрешал.

Зимой жался к печи. Приоткрывал дверцу – в закопченной глубине ало светились угли. Усаживался на низкую скамеечку и неторопливо посасывал трубку. Сизый дым утягивало в печной зев, но запах – табака с ромовой отдушкой – оставался. Юрка пристраивался рядом. Пока был поменьше, притыкался деду под бок. Потом стал независимо садиться на подоконник.

Бабушка ворчала:

– Опять на ребенка дымишь! Смотри, приучишь.

Дед отвечал, щуря глаза на печной огонь:

– Начнет курить – выдеру.

Внук высокомерно хмыкал. А то он не пробовал! Забирались с пацанами в кусты на задах школы и торопливо затягивались, пока мальки стояли на стреме. Это так не походило на дедов курительный ритуал, что Юрка быстро разочаровался. Да и денег на папиросы не хватало, а «стрелять» у богатых одноклассников было противно.

– И начну, – все равно говорил он. – Выйду на пенсию, заведу себе семь трубок. На каждый день недели.

Дед горестно вздыхал:

– Да, тогда уже не выдеру.

Юрка хихикал, представляя, как один пенсионер гоняется за другим с ремнем. Дед тогда казался вечным, таким же, как их дом…

Мотнул головой, отгоняя тоскливые мысли. Монотонная дорога усыпляла. Сколько уже едут, а все одно и то же – степь. Серо-зеленая гладь сливается на горизонте с серо-голубым небом, и нет им конца и края. Мелькнула тень. Птица. Кругами ходит. За ними следит или добычу высматривает?

– Тихо! – шикнул Дан. – Стоять.

Вейн подобрался и выглядел точь-в-точь как одичавший кот, принюхивающийся к ведерку с рыбой.

– Шагом.

Юрка осторожно сжал лошадиные бока. И чего всполошился, степь как степь. Тащатся не быстрее пожилой черепахи, так и межсезонье закончится. Сердито посмотрел на Дана. Нет, спорить – дороже выйдет. Даст по зубам и разбираться не станет, прав или нет. Ничего, главное – попасть в Бреславль. А там он с огромным наслаждением пошлет «хозяина» к черту.

Дохнуло горячим воздухом, и вдруг почудилось: из-под серой травы просвечивает песок, красноватый, смятый барханами. Бледные солончаки засветились янтарем. Сухо зашуршало под копытами. Ни фига себе сюрпризы!

– Ну, помоги, пресветлая Иша! – сказал Дан и положил руку на связку амулетов.

Степь истончалась, таяла. Юрка обернулся. За спиной раскинулись пески, и ветер торопливо зализывал отпечатки копыт.

– Воду без разрешения тронешь – пальцы переломаю.

Юрка дернул щекой и смолчал.

Теперь они двигались так, что тень падала наискось от левого плеча. Глаза быстро устали от монотонно повторяющихся барханов.

– Вейн, – нерешительно окликнул Юрка.

– Говори: «хозяин»!

Вот ведь… Юрка покатал желваки и с вызовом – на, подавись! – сказал:

– Хозяин, это уже другой мир?

– Да.

– А какой? Верхний или нижний?

– Понятия не имею.

Юрка опешил:

– А куда мы тогда едем?

– Вперед.

Наугад, что ли? По пустыне? Почти без воды, без фуража для коней?

– Да объясните же!

Дан раздраженно повернулся. Показалось, сейчас отрежет: «Ты мой слуга. Заткнись». Но вейн ткнул вперед и велел:

– Посмотри.

Юрка послушно глянул из-под ладони.

– Кого-нибудь видишь?

– Нет.

– И я не вижу. И никогда не видел. Кто мне скажет, что это за мир? Думать-то надо. – Дан постучал по лбу. – А если б и сказали: «Уважаемый, вы находитесь в пустыне Ибн-Шэт-его-побери-нах». Что с того?

– Тогда вы бы спросили у других вейнов, где эта пустыня. В каком мире, – упрямо возразил Юрка. Да, он мало знает, но он не дурак! – Или сравнили язык, ну, на котором вам ответили.

– В общем, правильно, – признал вейн. – Если не считать, что слова и географические названия в близких мирах схожи. Кстати, а ты что, получил новый язык?

– Н-нет, – с запинкой отозвался Юрка.

Странно. Тобиус же говорил…

– Вот именно.

– Получается, тут нет поблизости людей?

– Угадал. Это не мир – обрывок.

– Как это? – сердито спросил Юрка. Опять он ничего не понимает! – А проекция – это что, не кусок другого мира?

– Шэт… Да это тоже – проекция! Все проекции, ясно? Проекция – наслоение. А наслоиться может что угодно. Хоть нормальный мир, хоть это.

– А в чем разница?

Ну точно даст в зубы. Вейн рыкнул, однако сдержался.

– Нормальный мир как? Вошел в него, и все, обратно только через узел. А этот от края до края проехать можно. Ясно?

Юрка замороченно кивнул. Дан оглядел его с макушки до пяток и уронил с усмешкой:

– Сообразительный.

Солнце поднималось, припекая все сильнее. Морщинистая от барханов пустыня расправлялась, ее затягивало серой коркой. Под копытами хрустело, с таким звуком ломается тонкий лед. Наст крошился под лошадьми, но вскоре затвердел и стал выдерживать их вес. Впереди заблестела ровная, словно выглаженная утюгом, поверхность. Воздух над ней подрагивал.

– Почему здесь… так? – спросил шепотом Юрка и поморщился: сейчас начнется с этим «хозяином».

– Не знаю.

Голос вейна показался слишком громким для здешней тишины. Цокот копыт, дыхание коней, позвякивание пряжки на ремне, которым перетянута поклажа, – только те звуки, что они привезли с собой, и ни одного постороннего.

Дан уверенно ехал вперед.

Обернуться хотелось до судорог в спине, и Юрка сдался, посмотрел назад. Пусто. Даже ветра нет. Ничего и никого – во всем мире, покрытом слюдяной коркой. Только он и Дан. Две букашки между двух плоскостей – пустым небом и мертвой землей.

«Никого», – беззвучно шевельнул Юрка губами. Это не помещалось в голове. Он лихорадочно обшарил взглядом небо – пусть не птицу увидеть, так тень ее. Пальцы стиснули повод: послать бы коня в галоп, оглушив себя стуком копыт.

– Тут никого нет, – процедил Юрка сквозь зубы. Он боялся сорваться и заорать.

– Естественно, – отозвался Дан.

Ладонь, сложенная ковшиком, прижалась к уху, пытаясь удержать чужой голос. Но звуки протекли сквозь пальцы и растаяли.

Тишина давила на барабанные перепонки.

Юрка не выдержал:

– Никого! Вообще!

Как истеричная девчонка. Заткнул кулаком рот, давясь страхом.

Гулко стучало сердце.

– Успокойся. Кое-что тут есть, – сказал Дан. – Иначе бы я сюда не поперся.

Главное – попасть в Бреславль, напомнил себе Юрка. Посмотрел на невозмутимого вейна. Тот спросил:

– Ты петь умеешь?

– Что?..

– Ля-ля-ля. Умеешь? Если невмоготу – пой.

– Перетерплю, – огрызнулся Юрка. Еще такого позорища не хватает.

Дан хмыкнул:

– Ну, терпи. Немного осталось. Вон.

На тонкой нитке горизонта возник крохотный узелок.

– Воевать случаем не приходилось? – поинтересовался вейн.

– Нет.

– Повезло. Завидую.

То ли шутки здешнего пространства, то ли Юрка, лишенный ориентиров, обманулся, но точка быстро превратилась в холм, потом его силуэт изменился, и стало понятно, что это остатки крепости. Слева высокая стена уцелела, справа обрушилась, открыв двор и перекошенную башню. Потянуло прохладой. Увалень, разомлевший на жаре, прибавил шагу.

Подъехав ближе, Юрка разглядел, что стена не обрушилась – она расплавилась. Башня оплыла, подобно свече; застывшие каменные бугры у основания надежно закупорили вход. Прочие строения были причудливыми и жуткими. Они перетекали одно в другое, щерились пиками, превращались в изогнутые арки с проплавленными дырами и расплывались кляксами. Казалось, кто-то слепил из пластилина макет и забыл под палящим солнцем. Но ведь крепость – настоящая.

Дан спешился и шагнул в густую тень. Положил ладонь на стену, гладкую, точно отлитую из черного стекла.

– Мир и покой вам.

Голос его прозвучал глухо.

– Тут что, атомная бомба взорвалась? – спросил Юрка.

Он не мог представить другую силу, сотворившую такое.

– Не думаю, – качнул головой Дан.

– А…

– Никто не знает. Даже что тут было раньше: город или так, отдельное укрепление. Мы говорим: «Цитадель».

Город? Так, значит, этот песок… эта серая корка… Юрку замутило, он судорожно сглотнул.

– Пошли, – скомандовал вейн и двинулся вдоль границы тени.

Юрка с трудом заставил себя ступить на спекшийся камень. Зашагал следом. Левое плечо, оставшееся на солнце, припекало. Правое мерзло.

Угловая башня, к которой привел вейн, просела на один бок. В полуметре над землей выплавилась дыра, похожая на открытый в яростном крике рот. Оттуда веяло холодом. Дан зажал в кулаке связку оберегов и шагнул внутрь. Кысь попытался отстать, всхрапнул, замотал башкой, но вейн потянул его за собой. Юрка вытер о штаны вспотевшие ладони, покрепче взял повод Увальня и перелез через оплывший край.

Перекрытия в башне не сохранились. Стены – в каменных подтеках. Свисали острые, закрученные штопором сталактиты. Дан вел коня, лавируя в узких проходах.

– Не отставай, – бросил через плечо Юрке.

И кто-то заорал, перебивая:

– Назад!

…шепот, стоны, крики, размерные чеканные слова и торопливое бормотание…

– Та кень!

…топот множества ног, хриплое дыхание, треск рвущейся ткани…

– Майн гот! О, майн…

…выстрелы, лязг железа, сухой щелчок курка, писк рации, звон, с каким встречаются два клинка…

И никого не было.

Юрка зажал уши, но все равно слышал, как настаивал мужской голос:

– …успеешь, понял?

– Мэ тил дэ нот, но пэрен, – отчаянно просил женский.

Хрипло, сорванно:

– Огонь!

– …коэн, коэн, – повторял кто-то шепотом.

– Ро-о-о-ось!

…теньканье арбалетной тетивы, треск автомата, взрыв…

Юрка крикнул:

– Тут же никого нет!

Ответ Дана пробился сквозь мешанину звуков:

– …эхо. Цитадель хранит его.

– Но они говорят по-русски!

– Ну и что? Война везде была. Пошли.

Юрка шагнул в каменный лабиринт.

– …шить. И приготовьте с ампутацией.

– Ферли, толи шеверли!

– …но пэрен! – снова закричала девушка.

«Не умирай», – понял Юрка.

Мальчишка оказался упрямым. Вздрагивал, поглядывал за спину, но шел. Дан разозлился: а с чего сопляку бояться? На войне не был, про эхо не знает.

– Шевелись, не крути башкой!

Юрка дернулся на окрик и споткнулся о каменный наплыв. Рванул повод, напугав Увальня.

– Раззява, – презрительно бросил Дан, и мальчишка ответил ему сердитым взглядом.

Коня, впрочем, он успокоил быстро. Вот откуда у парня из верхнего мира такие навыки?

Выбрались из башни в северный коридор. Тут было светлее – крыша оплавилась и стекла по стенам. Перекосило пол, он собрался буграми справа. Слева чернели провалы, похожие на впадины между ребрами. Призрачные голоса стали глуше, зато чаще ахали взрывы, стучал пулемет. Казалось, пули чиркают рядом, хоть падай на брюхо.

Дан уцепился за амулеты: «Помоги, пресветлая Иша! Мне не захочешь, так мальчишке помоги. Ты же детишек любишь. Сама понимаешь, иначе – через степь, а там жузги и полоса прибоя. Он не пройдет».

– Под ноги смотри, – предупредил Юрку. – Провалишься, вытаскивать не стану. Мне тут задерживаться не резон.

Полуденное солнце, повисшее над ущельем северного коридора, слепило глаза и расчерчивало волнистый пол тенями. Звенели клинки. Кто-то орал, захлебываясь от боли, его заглушил радостный вой победителей.

А потом крикнул Вцеслав:

– Ложись, пацан!

…Лейтенант хлопнул Дана между лопаток, заставляя уткнуться в пожухлую листву. Пуля прошила ветки, посыпалось на спину крошево. Ух ты! Лейтенант насмешливо оскалился – блеснули белые зубы, яркие на загорелом лице. Глаза у него тоже яркие – голубые, девчачьи.

– Испугался?

Дан презрительно фыркнул. Было совсем не страшно, даже, пожалуй, весело, как бывает только в четырнадцать лет, когда дурак дураком.

– Ты откуда такой интересный нарисовался?

Лейтенант придавил к земле, не вывернуться. Сильно брыкаться Дан опасался, пули с той стороны ложились низко.

За кустами слева спросили:

– Лазутчика поймали?

Густой бас справа прокашлялся и обстоятельно посоветовал:

– Штаны снять и крапивой таких лазутчиков.

– Разговорчики! – прикрикнул лейтенант и стянул свою добычу поглубже в овраг. – Так откуда ты взялось, прекрасное дитя?

– Мимо шел! – ответил оскорбленный Дан.

– Ага. Гулял в районе боевых действий.

Внимательный взгляд обежал нарушителя, отметил странного покроя штаны и рубаху.

– Ну-ка, дай.

Лейтенант потянул за шнурок и выудил из-за пазухи у Дана связку амулетов. Покрутил перед глазами и вдруг сказал на всеобщем:

– Какие мелкие нынче вейны пошли. Неурожай, что ли?

У Дана рот приоткрылся. Какой-то лейтенантишка в каком-то занюханном мире…

– Верни! – сердито дернул шнурок.

– На, чужого добра не надо. Вот что, парень, узел, который здесь, близко, знаешь? Ну и сыпь отсюда.

Вжикнуло над головой, щепой брызнули ветки. Дан пригнулся, но вместо ковра из листьев уперся в оплавленный камень Цитадели. В спину ему дышал озадаченный Кысь. Шэтово эхо!

Дан оглянулся. Мальчишка стоял, выпучив глаза. Конечно, не каждый день увидишь, как стенку бодают.

– Чего застыл? – накинулся вейн. – Пинками тебя подгонять? А ну пошел!

Эхо накатывало волнами. С ощутимым толчком воздуха пролетел мимо виска арбалетный болт. Ага, переулок в Бросовых кварталах Сарема. Пальцы, удерживающие повод, сжали несуществующую рукоять ножа. Воняло помоями и дерьмом. За спиной хекнули, Дан мотнул головой, как и тогда, уходя от удара. Резануло плечо отголоском боли.

Пресветлая Иша!

Прошлое наплывало, заставляя вспомнить то стычку в предгорье одного из нижних миров, то драку в разрушенном городе. А вот и деревушка, возле которой заработал шрам на левое бедро. Дан выругался, заметив, что хромает, и пошел быстрее.

– Не отставай! – рыкнул на Юрку.

…Влажный, душный лес. Вейн продирался через густые заросли, и за ним гнались бойцы с автоматами, вылитые Шэтовы дети: рожи измазаны грязью, головы замотаны тряпками. Настигли возле самого узла, им не хватило доли секунды, и выстрелы…

Дан вытер мокрое от пота лицо.

…Рвало болью ногу, попавшую в капкан. Матерился Грин, пересчитывая оставшиеся автоматные рожки…

Патроны тогда не понадобились – успели уйти на берег до прилива. Дан вдохнул воздух, пахнущий гниющими водорослями, и увидел, как сквозь оплывшую кладку проступили стены Старой крепости.

Вейн сидел за столом напротив подполковника Вцеслава Натадинеля. Постукивало, будто ветками о стекло – то чаще, то реже. Иногда противно взвизгивало, бухало, и с потолка на карту сыпался мусор. Качался огонек в лампе, оставляя черный след на колбе.

Дан сказал:

– Я думал, при вашем вооружении бой – оглохнуть можно.

– А ты высунься, – посоветовал Вцеслав. Смахнул песчинки с типографского леса. – Они тоже не идиоты, по каменным укреплениям без толку палить.

– Это я вовремя зашел, – пробормотал Дан. Шэт, ну и выбрал он тихое местечко!

…Все-таки странно одновременно идти и сидеть. Главное, не сбиться с направления…

– Ты даже не представляешь насколько! У меня приказ: держать переправу до подхода основных сил. Только подкрепления не видно. Если не придет, я просто людей положу, и все. Это пока до нас у зейденцев руки не дошли. Технику гонят через соседей, там хороший мост. Потом, как смогут, перебросят сюда авиацию и раздолбают нас к чертовой матери.

– Так сматывайтесь, чего ждете?

– Без приказа не могу. И обстановку не знаю. Может, мы тут нужнее.

– Ау, какой приказ? – удивился Дан. – У тебя же связи нет!

– Это ничего не отменяет.

Опять взвизгнуло, дрогнул под руками стол. Дан с опаской глянул вверх.

– А это что? Не авиация?

– Миномет, – отмахнулся подполковник. Ткнул в карту: – Ты лучше сюда посмотри. Это – замаскированный командный пункт, под учения готовили. Твой узел вроде рядом?

Дан, разобравшись в изгибах реки, кивнул.

– По-вашему километров двадцать по прямой.

– Там мощная рация. Пароли, конечно, сменили, но можно передать со старым и от моего имени. Я уже пробовал посылать связных. Из-под земли только сунулись, напоролись на охранение. Пришлось отступать. Хорошо, перекрытия старые, за собой наглухо обрушили. Отправил другим ходом. Так сегодня утром их у нас под стеной расстреляли.

…больно колени, саднит ладонь. Кажется, упал. «Всего лишь эхо!» – яростно напомнил себе вейн. Встать. Нужно встать. Он уцепился за повод…

Подполковник смотрел на Дана в упор. Глаза у него остались ярко-голубыми, как в бытность лейтенантом.

– Сделаешь?

Вейн тщательно разгладил карту. Два десятка километров – не так уж много, конечно. Если идти по мирному лесу, а не наперерез чужим войскам.

– Дан?

Впрочем, тут своих нет. Долго разбираться с пришлым никто не станет. Пристрелят, и все дела.

– Сам не понимаешь? – чужим, неприятным голосом спросил Дан. Так затевают свару склочные тетки на базаре. – Как я пойду?

– Я дам тебе оружие.

Угу, пистолетик. С вероятностью, что сработает после Середины, – ноль целых, хрен десятых.

В дверь стукнули. Вцеслав кивнул на каменный закуток, и вейн торопливо шагнул в тень.

…за спиной – шершавая кладка, совсем не похожая на оплывшие стены Цитадели. Захлестнула паника. Шэт побери! Где он?!.

Вошел мальчишка лет пятнадцати. В грязных камуфляжных штанах и большой, не по росту, куртке. Подполковник не шевельнулся, но Дану показалось – обмякли под кителем плечи.

– Дворик, который у западной башни, тоже обстреливают, – сипло доложил мальчишка. – Из миномета достали. Лейтенант Миддель говорит, пока своих запасов хватит. Только у него пулеметный расчет положили, просит хотя бы одного человека.

Связной взъерошил короткие волосы, из-под пальцев посыпалась каменная крошка. Дан разглядел запекшуюся ссадину на подбородке и темные круги под голубыми, как у подполковника, глазами. Мальчишка судорожно сжал губы, борясь с зевком.

– Хорошо. Пусть Дорош из своих отправит. Передашь, и отдыхай. Поспи хоть часок.

Мальчишка спорить не стал, кивнул устало.

Вцеслав пару мгновений смотрел на закрывшуюся дверь, потом повернулся к вейну.

– Сын? – спросил Дан, снова усаживаясь за стол.

– Да.

– Надо же, здоровый какой. Был сопляк сопляком.

Снова взвизгнуло и бухнуло, но подполковник не торопился освобождать карту от песка.

– Если бы я мог… Даже узел не чую.

«Сам выбрал», – хотел сказать Дан, но промолчал.

Вцеслав потер переносицу, щуря воспаленные глаза.

– А у тебя точно не получится? – спросил он. – Хотя бы пацана.

– Ты же знаешь, какой из меня поводырь. А через этот узел даже курицу не протащишь. Сам щемился, как кот под забором.

Вцеслав тем же движением, что и сын, взъерошил волосы.

– Я, конечно, пошлю еще связных, но шансов у них мало. Роту сюда перед учениями перебросили, местность не знают. Думал, сам пойду, на лейтенанта крепость оставлю. А потом глянул: совсем зеленый, не справится. Так что ты для нас – чудо. Если не будет приказа, все ляжем.

Шэт! Нашли дар пресветлой!

Вейн встал, оттолкнувшись от стола кулаками.

– Прости, Вцеслав, но это не моя война, чтоб я на ней погибал. Работает рация, нет – хрен его знает. А мне голову подставлять. Чудо ему! Да от ваших минометов ни одно чудо… Я не сумасшедший! Я жить хочу. И вы не ждите, сматывайтесь. Ну что за дурь? Какой, на хрен, приказ?!

Взвизгнуло совсем рядом, дрогнула стена – и та, Старой крепости, и еле заметная Цитадели. Дан понял, что сидит, навалившись плечом. Поднял руку, тяжело, медленно. Было страшно: если под пальцами окажется шершавый камень, значит – все. Он там, в Старой крепости, и не успел уйти до бомбежки…

– Вцеслав!

Подполковник смотрел на карту.

– Ты сам говорил – военная судьба. А я погоны не надевал, тем более – ваши!

Нарисованный лес занесло песком. Колыхался язычок пламени, ставя на стекло траурные отметины.

Вцеслав поднял голову.

– Ты бы поторопился, – сказал спокойно. – А то и вправду прилетят.

Вейн долго застегивал куртку, путаясь в шнурках и петлях.

– Презираешь? Твое право. Только никто из наших не согласился бы. Никто!

Крикнул – и осекся. Грин.

– Ладно, признаю, есть один ненормальный. Здешние ориентиры Алекс знает? Ну вот и отлично. Поищу его. Встречу – передам. Записки, где могу, оставлю. Больше ничего не обещаю. Это не моя война.

Слова, сказанные когда-то, царапали губы острыми краями, и кровь бежала по подбородку. Дан облизнулся, но вместо солоноватого привкуса ощутил пресную воду. Открыл глаза. Над ним стоял перепуганный Юрка. В руке – фляга, перевернутая горлышком вниз.

– Я же предупреждал, тронешь воду – пальцы переломаю, – прохрипел Дан. – Наклонись.

Пацан растерянно послушался.

Ударил вейн расчетливо – для науки, чтобы нос не сломать, а только расквасить. Мальчишка плюхнулся на задницу. Фляжка загремела, гулко ударяясь боками.

– Меня не волнует, что ты теперь будешь пить. Ясно?

Юрка промокнул рукавом нос и кивнул. Глаза спрятать не успел, и Дан усмехнулся его ненависти. Дурачок. Рано еще.

– Пошли.

Ближе к башне северный переход сохранил крышу. Пол выровнялся. Лучи, падая из бойниц, резали полумрак кусками. Кто-то надоедливо вызывал по рации Жука. Сорванный голос матом поднимал в атаку. Вейн шагнул через порог – и стало тихо.

Чудовищный жар, расплавивший все окрест и подтопивший каменные стены, почему-то не тронул небольшой зал. Сохранились на полу шершавые плиты с блестящими капельками слюды. Стены поднимались плавными арками, смыкаясь вокруг окошка в центре купола. Виделся кусочек неба, казавшегося недостижимо далеким отсюда. Столбом падал свет. Тут не было алтаря, не было креста, даже самого простого, высеченного на камне. Мощь укреплений наводила на мысли скорее о войне, нежели о молитве. Но войдя в башню впервые, Дан выдохнул: «Иша пресветлая!» И никогда более не думал об этом месте иначе, как о часовне. Он и сейчас нашел среди амулетов крестик: «Милосердная и всепрощающая, даруй благо детям твоим, грешным и неразумным».

Странно, но впереться сюда с конем не казалось святотатством. Зато на Юркины шаги Дан ревниво оглянулся и цыкнул, чтобы пацан не шумел.

Ну, помоги, пресветлая! Не отвернись, святой Христофор, покровитель путников!

Вейн вдохнул, ловя горькие полынные нотки. Щекотно прошло вдоль позвоночника, потрогало ледяными пальцами желудок.

– Что-нибудь чуешь? – спросил у мальчишки.

Юрка шмыгнул носом. Глаза у него стали удивленными и почему-то обиженными.

– Пахнет. Табаком с ромом.

Надо же.

– Здесь узел. Очень мощный. Нет, самый мощный из мне известных. Повезет – шагнем прямо к Бреславлю.

– В межсезонье? А разве можно?

– Тебя забыли спросить, можно или нет! За пояс держись. Уздечку на кулак намотай.

Мальчишка послушно уцепился. Нервно фыркнул Дану в шею Кысь.

Вейн шагнул в пятно света, и запах полыни стал гуще. Подернулись дымкой стены. Так, ориентир – площадка у Пастушьих ворот, устойчивый, даже пьяный в зюзю уцепится. Хрустнул позвоночник, точно Дан вскинул на плечи мешок с зерном. Заложило уши, и сквозь тугую воздушную подушку послышались голоса.

– …гусиные шкварки. У свиных – не тот вкус!

– Жрать хочу, – проскулили в ответ.

Показался столбик, один из десятка ограждающих узел. Близко – руку протяни. Дан и протянул, но вместо резного дерева схватил воздух.

Скрипели колеса.

– А ну, стой! – возмутился тот, что толковал про шкварки. – Деревенщина! Порядка не знаешь?

Из тумана выплыл задок телеги, за обрешеткой брыкался и повизгивал мешок.

– Дак это… утром уплочено было.

Мужицкая спина в пропотевшей рубахе изогнулась, плечо возмущенно вздернулось.

– Вы же сами и стояли, господин.

Столбик не давался, выскальзывал, точно рыбий хвост. Пот заливал глаза, хрустели позвонки.

– А, глянь! Глянь! – заорали рядом.

Дан выругался. Ну, еще немного! Пальцы уже коснулись отполированной грани… и все растаяло.

– Да отцепись ты! – Вейн оттолкнул Юрку, еле удержав руку, чтобы не ударить. – И коня своего придурочного убери!

Лягнул воздух, всколыхнув волну полынного запаха. Ну за что, пресветлая Иша?! За что караешь, милосердная? Поманила и бросила? С Йориной сговорилась? Что же вы, бабы, стервы такие – что святая, что жрица!

Подумал – и ухватился за крестик, замаливая кощунственные слова. Сам тоже хорош. Поверил, что можно проскочить в межсезонье. Кому расскажи, засмеют. Умник нашелся! Наверняка ведь и другие пробовали, ну и где они? Нет, весной в Бреславль одна дорога – через степь.

– Значит, говоришь, сам пришел? – повернулся Дан к Юрке.

– Да!

Кажется, не врет. Или все-таки отлично притворяется?

– Вот тебе узел. Покажи свой мир.

– Но мне туда нельзя!

– Это еще почему?

– А как я обратно? У меня случайно получилось!

Дан ухватил сопляка за локоть.

– За кретина меня держишь? Я прошу только показать. Давай!

– Я не знаю как!

Вот щенок! Отвесил ему оплеуху, аж голова мотнулась.

– Скажи еще, ориентиры взять забыл.

– Какие ориентиры?

– Свои! На возврат!

– Я не брал!

Вейн от удивления ослабил хватку. Мальчишка отскочил и спрятался за Увальня. Крикнул оттуда:

– Я не умею!

Для вранья это было слишком наглым. Дан почесал щеку, разглядывая взъерошенного сопляка. Тот следил за ним настороженно.

– Ладно. Сделаем вид, что я поверил. Чтобы взять ориентиры, нужно запомнить конкретное место. Действуй.

Он вытолкнул Юрку в центр полынного запаха и приготовился смотреть. Уж сейчас-то новичка от опытного сразу отличит.

– А… как? – спросил мальчишка.

– Как можешь. Если ты, конечно, на самом деле вейн.

Юрка топтался растерянно.

– Давай-давай, глаза разуй посильнее. Ну?

Пацан вдруг вскрикнул и прижал ладони к лицу. Дан помянул про себя Шэта.

– Будто вспышка от фотика, – морщился Юрка. – У меня получилось, да?

– Откуда я знаю? Я тебе в черепушку не заглядывал.

Неужто вправду – новичок? Щурится беспомощно, моргает мокрыми ресницами.

– Давай дальше. Я тебя подержу, не вывалишься. – Положил руку мальчишке на плечо. – Вспомни то место, откуда ушел. Тут очень мощный узел, у него до хрена выходов. Начал! Звуки. Запахи. Что видел. Найди в себе.

Мышцы под ладонью закаменели. Дан старался говорить размеренно:

– Твой мир есть. Он существует. Ты часть его, ты его помнишь.

Свет – яркий, полуденный. Слева косой штакетник, за ним куст сирени с нежными весенними листьями. Гудение, яростный механический рев. По серой полосе асфальта мчатся железные туши, низко опустив брюхо между колес. Запах бензина и гари, забивающий полынь. По ту сторону дороги – светлые многоэтажки, в окнах отражается солнце. Блеснуло лобовое стекло автобуса, надвинулось…

Юрка вывернулся из-под руки, и видение пропало. Мальчишка отскочил к стене. В тишине часовни слышалось его неровное, как после долгого бега, дыхание.

– Я не могу домой! Мне в Бреславль! Обязательно!

Ух, вызверился! Откажи такому – в горло вцепится.

– Дорогу к выходу помнишь?

Юрка кивнул.

– Пойдешь первым.

Дан уцепился за седельную сумку Увальня и скомандовал:

– Ну, чего встал? Топай.

Эхо ожило, стоило шагнуть через порог. «Это не моя война», – напомнил себе Дан.

Глава 3

Тени удлинялись, все больше клонясь вправо. В ушах звенело – после криков, запертых в каменных переходах, здешняя тишина казалась оглушительной. Юрка часто оборачивался, смотрел на оставшиеся за спиной оплавленные стены. Дан, сорвавшись, наорал на пацана и врезал ему по шее.

Цитадель долго не исчезала с горизонта. Прошло больше часа, когда наконец под лошадиными копытами захрустела и начала трескаться каменная корка. Вейн открыл флягу, глотнул степлившейся воды и с удовольствием выругался вслух.

Вскоре хрусткий звук сменился шорохом, и ровная гладь пошла барханами. Кысь фыркнул, принюхиваясь. Наверное, чуял степные запахи. Когда появился ветер, их ощутил и Дан.

Воздух зазвенел от треска кузнечиков. Надоевший песок менял окраску, прорастая травой во всем множестве оттенков зеленого – от насыщенного темного до выгоревшего пепельного. Солнце сползало к закату. В потоках теплого воздуха парил орел. На поверхности степи то и дело вырастали живые столбики – суслики, обнаглевшие в межсезонье. Они нахально рассматривали всадников.

Дан торопился. Юрка, как ни удивительно, темп выдерживал. Вейну даже интересно стало: попросит или нет о привале. Мальчишка молчал, облизывал сухие губы. Упрямый. Или тренированный? Дан нехотя придержал Кыся. Так и лошадей загнать недолго.

– Хозяин, – окликнул Юрка, поравнявшись.

Дан посмотрел с любопытством. Ему же это слово язык жжет!

– Я хотел спросить. Можно?

– Рискни.

– Если я знаю ориентиры Цитадели, я могу хоть откуда в нее попасть? Ну, из любого узла?

– Нет.

– Почему?

Шэт! Приказать бы мальчишке заткнуться, но скоро земли Обрега. Глядишь, и впрямь пригодится. Если не врет, конечно.

Дан напряг память. Как там говорил наставник? Умно, красиво. Аж под парту хотелось залезть и не высовываться. Узел – межпространственное нарушение структуры, возникающее на базисных… э… как там… и плотность усредненной основы обеспечивает… Тьфу! Дан Уфф, пожалуйте на пересдачу, бестолочь.

– Узел – это такая хреновина. Торчит из Середины, а на нее налипли другие миры. Вот сколько налипло, столько и входов-выходов. Если найдешь хреновину, на которую налип мир с Цитаделью, то в него выйдешь. Из другого – хоть тресни, не получится. Ясно?

Пацан кивнул.

Вскоре показалась дорога. Она выглядела безобидной, но вейн на нее соваться не стал и поехал вдоль обочины. Мелькнула каменная пирамидка, поставленная еще в те времена, когда Бреславль называли деревней. Темнело. На северо-западе проклюнулся Глаз Селезня, первая звезда на закате. Мальчишка уже не так бодро держался в седле, и Дан прикрикнул:

– Не спать!

Юрка мотнул головой, сел ровнее – и удивленно уставился вперед.

Вот они, Три сосны.

Небольшой хвойный лесок смолисто пах в разогретой солнцем степи. Тихонько бурчал родник. Беззвучно падали иголки – среди ветвей суетилась белка. Вейн тронул шершавый ствол и попросил, как обычно: «Благослови его, пресветлая Иша». Того, кто сотню лет назад забрел сюда через проекцию и высадил – бог знает зачем! – три крохотные сосенки.

Юрка тяжело сполз на землю.

– Чего расселся? Коня почисти. И марш за хворостом.

Пацан хмуро посмотрел через плечо.

– Я пару минут всего.

Ну, сам напросился! От пинка по хребту Юрка охнул и повалился, скользя ладонями по хвое.

– Живо!

Мальчишка выругался шепотом, по-своему, но вейн уловил знакомые слова.

– Разговорчики! – прикрикнул на слугу.

На приказания Дан не скупился, гонял пацана в хвост и гриву и, только когда в котелке забулькал, доходя, кулеш, разрешил:

– Садись, ужинать будем.

Мальчишка рухнул на лапник.

– Только ложки сначала достань, – злорадно добавил вейн.

Юрка резанул взглядом – ух, волчонок! – но поднялся.

Ели, старательно дуя на горячее варево. Мальчишка, даром что голоден, не суетился. Не сопел, не чавкал. Видно, приходилось ему сиживать за приличным столом и манеры растерять не успел.

– Слушай, парень, а тебя не учили, что кому попало доверять не стоит? – не выдержал Дан.

Юрка глянул исподлобья:

– А как же. Не садиться с чужими в машину и не брать от плохих дяденек сигареты.

– Так какого Шэта ты со мной поперся?

– Мне нужно в Бреславль.

Да, неудивительно, что Тобиус просил за пацана, – задолбает хуже дятла.

– А может, я извращенец? Ты мой слуга, прикажу штаны спустить, что делать будешь?

Юрка мотнул головой, сбросив на лицо вороную челку.

– Не прикажете. Про вас Желька говорила, аж облизывалась.

Вот неугомонная баба!

– Ну, должно же быть разнообразие. Вчера Желька, сегодня ты.

Пацан сжался в комок, того и гляди – порскнет в степь.

– Или на мясо тебя взял, а? Жратва кончится, начну по кусочку отрезать. Как такой расклад?

– Невыгодно, – огрызнулся Юрка. – На жаре протухну быстро.

Дан засмеялся.

– Ладно, иди дрыхнуть. Не трону я.

Мальчишка старательно закутался в куцее одеяло и закрыл глаза. Не засыпал он долго, вейн слышал неглубокое дыхание. Потом усталость взяла свое, и Юрка засопел.

Дан скинул кожаный жилет, рубаху. Мягко ступая, прошел мимо пацана. Стреноженный Кысь поднял башку и посмотрел на вейна, тот успокаивающе погладил коня по крупу. Увалень повернулся задом, махнул хвостом.

Ветер теребил перья на амулетах. Тускнели желто-красные отблески костра, и степь теряла цвет, становясь черно-белой. Призрачно светилась полоска солончака. Бормотала ночная птица. Круглая луна нависла, точно яблоко – протяни руку, сорвешь. Вейн жадно вобрал ноздрями воздух. Он пах травой и землей, нагревшейся за день. Живой, полнокровный, не то что в горах. Хоть во флягу набирай и пей, как тошно станет.

Напряг на груди мышцы и расслабил, со звериной радостью ощутив, как сильно и послушно тело. Родись он хищником с длинным хвостом, зарычал бы от удовольствия и перекатился с боку на бок, дрыгая лапами. Но он был человеком и просто лег ничком, раскинув руки. Под левой – спорыш, под правой – клевер. Стучало сердце, близко-близко к земле, и казалось, степь пульсирует ему в такт. Ветер трогал голую спину.

Дан перевернулся. Сонная земля покачивала, плыли над головой созвездия. Вон летит Селезень, ярко светится его Глаз. Скользит неспешно Челн, распустив парус. За Млечной Тропой его ждет Дева. Вейн сказал вслух:

Полночный звон степной пустыни,

Покой небес, тепло земли,

И горький мед сухой полыни,

И бледность звездная вдали.

Это читал Игорь. Менестрель – тогда еще новичок на Середине – долго упрашивал показать ему степь, настоящую, а не ту, что за обочиной тракта. Дан не соглашался, посылал к другим проводникам. Боялся: ну, как не поймет? Игорь же прицепился, точно блоха к кудлатой шавке, и все-таки уговорил.

Ночью они ушли подальше от костра. Лежали, и Дан учил менестреля слушать дыхание земли. Говорил, глядя в звездное небо:

– Горы, леса – это все сверху. Нарост, ороговение. Степь – земная шкура.

Он не мог объяснить, не находил нужных слов. Водил ладонями по траве, чувствуя пульсацию живых токов.

– Как у лошади, понимаешь? Положишь на холку руку, и мышцы под ней ходят.

Игорь долго молчал, потом тихонько засмеялся:

– Ты язычник, Дан. Ты… Черт возьми!

Земля качала их обоих, несла навстречу звездам.

Игорь шептал то, запомнившееся:

…Что слушает моя собака?

Вне жизни мы и вне времен.

Звенящий сон степного мрака

Самим собой заворожен[1].

Дан и сейчас повторил шепотом:

– …самим собой…

Отпустило напряжение, ставшее привычным там, в горах. Легко, не касаясь земли руками, вейн поднялся. Пошел к лагерю, тусклой алой звездочке на горизонте.

Юрка спал беспокойно – разметался, скинув одеяло. Дан ухмыльнулся, увидев под рукой у пацана ножичек. Подцепил носком сапога – сверкнуло лезвие и кануло в темноту. Мальчишка даже не шевельнулся. Умаялся, непривычен к долгим переходам. Хотя и не слабак, про таких говорят: худой, но жилистый. Разворот плеч хороший, ладони широкие. На бойца не похож: не те мышцы подкачаны, не так двигается. Но драться наверняка приходилось. Вейн постоял, разглядывая мальчишку. Кто мог додуматься заранее посадить в «Перекресток» соглядатая? Посредник, на всякий случай? Заказчик кому-то проболтался? Или на самом деле – просто совпадение? Сердито поскреб щеку. Не хотел он, но все-таки придется.

Дан выудил из поклажи веревку и наклонился над Юркой. Рывок – пацан уткнулся лицом в лапник. Коленом на поясницу, выкрученные руки в петлю. Юрка брыкался, вопил матерное. Дан подтянул мальчишку к сосне и примотал, туго затянув узел.

– Пусти! Козел!

Хлестнул сопляка по лицу.

– Тихо!

Пацан замолчал. Уставился широко раскрытыми глазами. Ресницы у него подрагивали. С разбитой губы капнула кровь.

– Боишься? Правильно, молодец.

– Да пошел ты!

Дан усмехнулся:

– Уверен, что этого хочешь? Чтобы я ушел и оставил тебя одного? Привязанного, без оружия. Ну, чего молчишь?

У Юрки дернулся кадык.

Вейн поворошил палкой в костре и снова повернулся к мальчишке. Тот крутил за спиной связанными руками – шевелились плечи. Под задравшейся футболкой вздрагивал живот.

– На кого ты работаешь? – спросил Дан.

– Опять, да? Че, комплекс неполноценности замучил? Хозяин, блин!

– Не делай вид, что не понимаешь.

Дан плюнул в пышущие жаром угли и повторил:

– На кого? Что ты должен сделать? Только следить за мной? Или? Лучше говори сразу, сопляк.

– Да чего! – удивленно выкрикнул Юрка. – Не следил я!

– Ага, просто случайно оказался в «Перекрестке». Сейчас, в межсезонье. Тебе просто случайно нужно в Бреславль. Так нужно, что поехал Шэт знает с кем. В этот бред ты предлагаешь поверить?

– Но это правда!

– Не смешно.

Дан вынул из костра горящую палку и опустился перед мальчишкой на корточки. Маленький факел осветил лицо. Готово – перетрусил. Зрачки расширились. Подрагивает подбородок.

– Кто тебя нанял? На кого ты работаешь?

Задрал на мальчишке футболку, и Юркин живот судорожно втянулся.

– Ну?

– Мне нужно в Бреславль, и все! Честное слово!

Ох, прости, пресветлая Иша!

Обугленный конец с лепестками огня ткнулся пацану в живот. Мальчишка заорал.

– Говори, дурак! Кто?! – Дан прижал ему ноги коленом.

– Никто! – брызнули слезы.

Выругавшись, Дан отбросил палку. Придавил ладонью скользкий от пота Юркин лоб.

– Что тебе нужно в Бреславле?

– Я же говорил! И Тобиус тоже…

Вейн сильнее вжал его затылок в сосну, и мальчишка зачастил:

– Я ищу Виктора Зеленцова, с Земли. Ну, из моего мира. Менестрель сказал, он застрял на межсезонье в Бреславле.

– Кто он, этот Зеленцов?

– Вейн.

Ах ты, сопля! Дан ударил наотмашь, голова у Юрки мотнулась.

– Не зли меня! Кто он?

– Я не знаю! Только имя, и все!

– Зачем он тебе?

Мальчишка шмыгнул разбитым носом.

– Ну?!

– Он… из-за него погибла мама.

Пресветлая Иша!..

Дан вытащил нож. Юрка завизжал, скребя по земле пятками:

– Я ни на кого не работаю! Правда!

– Да не ори ты!

Кончиком лезвия подцепил туго затянутый узел. Мальчишка барахтался, торопясь сбросить веревки. Почуяв свободу, рванулся. Дан смотрел с любопытством: сразу побежит или попробует коня угнать?

Юрка метнулся к своему ножичку. Зажал в кулаке, но нападать не спешил, следил за вейном. Кровь текла у него по лицу.

Дан неторопливо поднялся и повернулся к мальчишке спиной. Пока шел к сваленной поклаже, чутко прислушивался. Юрка сопел в отдалении. Вейн покопался в сумке и вытащил флакон толстого стекла. Через плечо швырнул на лапник.

– На ожог клади погуще. И морду вытри!

Тихо. Даже сопения не слышно. Потом чавкнула пробка, и запахло травами.

Дан обернулся. Юрка вытряс на пальцы комочки белесой слизи и, морщась, мазал себе живот. Ножичек лежал у колена.

– Кстати! Если тебе, сопляк, придет в голову идиотская мысль зарезать меня сонного, подумай сначала. Во-первых, вряд ли получится. Во-вторых, это ничего не даст. Один ты не пройдешь. Вернуться тоже не сможешь.

Заснул Дан сразу, стоило закрыть глаза.

Он любил раннее утро в степи, когда солнце только поднимается, еще и не солнцем вовсе, а расплавленным золотом и алым туманом. Прохладный воздух пахнет росой. Стелется над землей еле заметная дымка. Орут птицы, захлебываясь от жадности. Откроешь глаза – жить хочется.

Но сегодняшний рассвет оказался испорченным. Во сне приходила Йорина. Губы ее подрагивали, выговаривая: «Верни. Ты погубишь нас. Ты оставил нас без надежды». Голос походил на хруст стекла, по которому топчутся в подкованных сапогах.

Дан хмуро повел плечами, разминаясь. Огляделся. Юрка дрых у костра, свернувшись калачиком и натянув на голову куртку. Угли дотлевали под слоем пепла. На дне котелка скопилась вода, плавали хвойные иголки. Влажно поблескивало в траве лезвие ножа. На мешке с продуктами сидела белка и нахально теребила ремешок.

– Я проснулся, – шепотом предупредил ее вейн.

Белка взлетела на сосну, только хвост трепыхнулся.

Дан натянул сапоги, зашнуровал куртку. Мальчишка все сопел. Вейн примерился и пнул слугу под ребра. Юрка ошалело вскинулся, спросонья чуть не угодив на угли.

– Ты должен вставать раньше меня, – сказал Дан. – Живо – костер, воду кипятить. Будешь лениться, выдеру.

Завтрак прошел в гробовом молчании. Юрка жевал недоваренную крупу, не поднимал глаз от котелка. Вейн рассматривал его смешную футболку и думал, что скоро начнутся земли, по которым кочует Обрег.

– Значит, так, запоминай, – велел Дан. – В любой… ну, практически в любой проекции есть узел. Он – ее основа. Может быть нестабильным, пульсирующим, но он есть. Проще всего найти узел по запаху. У каждого вейна – свой. Помнишь, как в Цитадели? Ну вот, если ромовым табаком вонять начнет – здесь, ищи. Узел, он вибрацией отдается. В позвоночнике, в затылке, в пятках. Дыхание сбивается… Шэт!

Дан чувствовал себя стрелкой компаса, которую спросили, как она находит север. Школьный наставник, конечно, красиво заливал про поля и биотоки, но кто из вейнов это помнит? Кому это пригодилось?

– В общем, захочешь – почуешь. Слепые кутята тоже как-то к мамкиному брюху доползают. Найдешь, пробуй, какие подходят ориентиры.

– Я же их не знаю. Только Цитадель, и все!

– Кстати, о ней. Там узел разнесенный, бывают такие. Ну, как подковка, разными концами торчит. На выход – в часовне, на вход – в башне, в оплавленной такой, видел? По ориентирам попадешь в нее, дальше подземным ходом.

– Но я другое место запомнил, – растерянно сказал Юрка.

Дан помянул Шэта.

– Ты запомнил Цитадель, в нее и попадешь. Вон дорогу видел, там что, всегда одни и те же машины едут? Корова одна и та же стоит? Ты же не на нее ориентиры брал!

– Не знаю, – буркнул Юрка. – Если там была корова, мог и на нее.

– Ну тогда я тебя поздравляю! Жди, когда она снова мимо узла пройдет. А без ориентиров ломиться, конечно, можно, но не советую. Занесет куда-нибудь в море-океан, не выплывешь.

Мальчишка смотрел угрюмо, и Дан вспылил:

– Я что, нанимался сопляков учить? Сам напросился! Так или нет? Ну?

– Так, – нехотя признал Юрка.

– Говори: «хозяин»! – прикрикнул вейн.

Пацан раздул ноздри и спросил, высоко вскинув подбородок:

– А не будет ли столь любезен хозяин одарить своего слугу ориентирами? Хоть самыми завалящими.

Вот… щенок!

– Интересно, как? Через маячок? Ты его подвесишь? Или узел где-нибудь видишь, в связке поработать? А? Раньше надо было думать. Все, встали!

Юрка не тронулся с места.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Захотелось. Поднимай задницу! Расселся, как на именинах.

Дан осторожничал, опасаясь влететь в проекцию, и коней не гнал. Раньше срока степь не пройдешь, а Обрег может кочевать где угодно. Впрочем, Стрешкины луга объехать не помешает. Спустя час он начал забирать вправо. Юрка, убаюканный неторопливой поступью Увальня, спохватился не сразу, и ему пришлось догонять. Дан наградил мальчишку подзатыльником.

– Язык проглотил? Что сказать надо?

Юрка выдавил, глядя в сторону:

– Простите, хозяин.

Лучше бы он врал, подумал Дан. Пресветлая Иша, как было бы просто, если бы мальчишка врал!

Припекало солнце, подсушивая росу. Накалилась степь и заблестела солончаками. Запах лошадиного пота приманил слепней. Кысь раздраженно отмахивался хвостом. Дан натянул куртку на запястья и зашнуровал ворот. Попировать вволю у кровопийц не получилось – вскоре небо подернулось облаками, потянуло ветром. Полынь стелилась под его дуновениями, и вейну казалось, что рядом узел.

К обеду серо-зеленая гладь сменила окраску на более темную, обведенную на горизонте желтой полоской камыша. Запахло водой, в степной хор включились кряквы и жабы. Долго ехали вдоль топкого берега, пока не выбрались на косу. Дан скомандовал большой привал.

Первым делом искупали лошадей. Мальчишка держался без седла цепко. Увалень вредничал и пытался цапнуть всадника за колено, но Юрка справился. Кысь с удовольствием забрался в реку по брюхо, жмурился и тихонько фыркал, пока хозяин скреб ему бока.

Стоянку Дан обустраивал сам, отправив Юрку стирать. Пацан скомкал штаны и плюхал ими возле берега, поднимая со дна тучи ила. Вейн разозлился всерьез. Наорал, треснул по уху и показал, как следует обращаться с походной одеждой.

На обед сварили уху. Дан соорудил из тальника и сетки простенький бредень, загнал мальчишку по пояс в воду и забрался сам. Пошли вдоль берега. Прут в руке подрагивал, гнулся, однако выдержал. Выволокли добычу. Заблестели в траве окуньки и щурята. Потрошил рыбу Юрка, довольно ловко, правда, чертыхался, колясь о плавники. Готовил вейн, побоявшись доверить мальчишке столь ответственное дело. Сначала отварил окуньков с луком и морковью. Потом вытащил мелкую рыбешку и запустил в ту же воду щучек. Сдобрил рисом, лавровым листом и черными горошинами перца. От души поблагодарил Тобиуса, раскопав в недрах сумки пучок укропа.

Уха получилась такая, что Юрка урчал, как уличный кот, и еле успевал выплевывать косточки. Дан польщенно улыбался и даже не погнал пацана сразу же мыть посуду. Валялись, подставив солнцу животы. Ветер трепал одежду, развешенную на иве. Ну просто Малдазийский курорт, а не степь в межсезонье.

– Смотрите! – Юрка приподнялся на локтях.

Над водой кружила фиолетовая птица с розовым хохолком. Она вытягивала голову на длинной шее, поджимала лапы и вообще вела себя как барышня из хорошей семьи, которой предложили посидеть на грязной травке.

Птица опустилась, по-лебединому презрительно изогнула шею и задрожала хохолком. Лапы взбили мутную воду, на одной сверкнуло кольцо. Домашняя, с прудов залетела. Разве тут выживет? Дан потянулся за арбалетом, но покосился на Юрку и передумал. Ладно, каждый имеет право на свой шанс.

Мальчишка, видно, заметил его движение. Спросил:

– А огнестрельное оружие у вас есть? Ну, самое простое.

– Да хоть пулемет. Ежели кто протащит.

– Тогда почему?.. – Юрка повел подбородком в сторону арбалета.

– Я ж не купец, чтоб по дорогам ездить. Мало ли куда занесет.

– Но говорят, если Середина примет, то уже все.

Дан зевнул. Его разморило после обеда, и воспитывать бестолкового сопляка было лень. Проще ответить.

– Оружие – это система. Порох или пули – надо? Надо. Кремень, допустим, истерся. Смазка, опять же. Заменяешь одну деталь – меняется вся система. А чем сложнее система, тем менее устойчива. Так что, соберешься воткнуть новую батарейку в часы, подумай сначала. А арбалет… Тетиву я хоть где раздобуду, болты тоже. Да и вообще… подходящее оружие. Тихое.

– Но в принципе купить пистолет можно? В Бреславле?

– Запросто. Если денег хватит.

Юрка помолчал. Дан уже начал дремать, когда настырный пацан спросил:

– Ну ладно пистолет. Технология. А человека?

– Что – человека? – раздраженно спросил Дан. – Купить?

– Да нет же! Провести из мира в мир. Очень сложно?

Тьфу ты.

– Смотря кого. Если дар есть, ну, как у тебя, например, без проблем. Даже поводырем быть не надо.

– А если нет?

– Тогда сложно. Мало кто может, и то не любого. А кто может, редко соглашается. Ну его к Шэту, здоровье гробить.

– Почему?

Вот привязался!

– Да Середина же! Она или принимает, или отсекает все, что не по ней. Не пропустит, и хоть тресни. Люди вообще… система сложная.

– А если не через Середину?

– Совсем дурак, да? Я же говорил: узел – это такая хреновина, торчит из Середины. Только с нее выйдешь и в нее же войдешь.

Мальчишка посопел и разродился новым вопросом:

– Их вообще много, миров?

Ну не даст же поспать!

– Два месяца назад над дверью часовни Святого Христофора, покровителя путешественников, было написано число триста двадцать восемь, – отчеканил Дан. – Это общеизвестных. А сколько еще ориентиров вейны по карманам прячут, никто не считал.

– А сколько знаете вы?

– Достаточно. Все, отцепись! Через сорок минут разбудишь. Костер закидаешь землей, посуду помоешь, вещи соберешь. Кругом поглядывай, мало ли что.

– И горох перебери, – пробормотал мальчишка.

– Если найдешь, можешь перебрать, – разрешил Дан, прикрывая глаза рукой. – Только тихо.

Стрешкины луга объехали, круто забирая на северо-восток, но не прошло и трех часов, как послышался стук копыт. Юрка беспокойно завертел головой. Вейн дергаться не стал, понимал – догонят. «Прости, пресветлая Иша! – подумал он. – Сама видишь – не хотел». Остановил коня. Рядом пристроился мальчишка, зашипел:

– Вы же говорили, тут не ездят! Кто это? Чего им надо? Это степняки, да?

Дан отвернулся.

Маленькие всадники на легких жеребцах обошли справа и слева, замыкая круг. Видя, что добыча ведет себя благоразумно, за арканы хвататься не спешили.

– Казахи? – удивленно шепнул Юрка.

Вейн поправил:

– Жузги.

Меднолицые воины довольно щурились. Старый шаман бормотал молитву, и бубенцы на островерхой шапке вторили ему звоном.

– Бий! Салеметсиз бе! – сказал Дан.

Обрег выехал вперед.

– Здравствуй, вейн. Мне жаль, что мы встретили тебя.

– Так отпусти.

Возмущенно заскрежетал шаман, Обрег жестом остановил старика.

– Вейн, ты помнишь мое слово, – сказал бий.

Дан, конечно, помнил. Он ругнулся про себя и мотнул головой, показывая на Юрку.

– Как условились.

– Кто с тобой? Спутник, господин или слуга?

– Слуга, – твердо ответил Дан.

Обрег прикрыл глаза веками. Так он еще больше походил на медного божка. Молчал шаман.

– Ты говоришь правду, – согласился бий и посмотрел на Юрку. – Кто для тебя этот вейн – господин, спутник или слуга?

Мальчишка искоса глянул на Дана. Сказал, как выплюнул:

– Господин.

Бий шевельнул толстыми губами:

– И ты говоришь правду.

«Ну так!» – с отвращением подумал Дан.

– Вейн, ты отдаешь нам своего слугу?

Ох, пресветлая Иша, сама виновата, что не выпустила из Цитадели. Были бы сейчас в Бреславле…

– Да, отдаю.

– Что?!

Юрка дернул повод. Аркан тенью метнулся в воздухе и сдернул мальчишку с седла. Пацан охнул, ударившись о землю.

На лице медного божка расплылась улыбка.

– Удачи тебе на твоей дороге, Дан.

– И тебе, Обрег. Кош болыныз!

Вейн прицепил к седлу повод Увальня. Жузги расступились, пропуская.

– Дан! – отчаянно крикнул за спиной Юрка.

Он не обернулся.

– Сволочь!

Вполне вероятно, согласился вейн. А ты – дурачок, к тому же невезучий.

– Пустите!

Юрка дернулся, но аркан подсек и свалил на землю. Куда ни глянь – лес из лошадиных ног, не вырваться. Смотрят сверху круглолицые узкоглазые воины, их лица похожи, точно маски. Переговариваются непонятно.

– Мне нужно в Бреславль!

Юрка вскочил, и его снова заставили упасть.

– Вы не имеете права!

– Почему? – спросил на всеобщем тот, кого Дан называл бием.

– Он не мог меня отдать, я не вещь!

– Ты сам назвал его господином.

Юрка скрипнул зубами, вспомнив, как стаскивал с Дана сапоги.

– Я не раб, а только слуга. На время!

– Он твой господин, – повторил бий.

– Но мне нужно в Бреславль!

Обрег развернул коня, следом пристроился старик в островерхой шапке с бубенцами.

Юрка дернулся, и опять резануло арканом плечи.

– Мне нужно, слышите! Пустите!

Молодой жузг спешился, подошел к пленнику.

– Отвали, урод!

Юрка лягнул, метясь в пах, но степняк легко увернулся, и кругом засмеялись.

Невысокий парень оказался сильным и скрутил его запросто, точно тряпичную куклу, спутал концом аркана руки. Быстро обыскал, нож забрал себе. На часы прищелкнул языком, однако оставил. Кто-то другой, жадный, потянулся снять, но жузг прикрикнул и оттолкнул. Юрка топорщился, ругался – без толку. Его перекинули вниз головой через лошадиный круп и придавили локтем. Мотнулась перед глазами земля – степняк пустил коня галопом. Юрка зажмурился. Остро пахло лошадиным потом и дегтем от жузговых сапог. Сбившиеся внутренности застряли в горле склизким комком. Хлестнула по лицу полынь. Послышались крики, собачий лай.

Швырнули вниз. Юрка не успел перевернуться и больно грохнулся на спину. Земля качалась. Маячили высоко в небе всадники. Приплясывали, не желая стоять на месте, лошадиные ноги. От них рябило в глазах, и пришлось сглотнуть, проталкивая взбунтовавшийся желудок на место.

Шершавые пальцы тронули лицо. Юрка отшатнулся, неловко опираясь на связанные руки. Перед ним сидел на корточках шаман.

– Вам чего, а?

Старик пошарил у него за пазухой.

– Не лапай меня!

Юрка попытался двинуть извращенца коленом, но кто-то зашел со спины и жестко стиснул загривок. Шаман беспрепятственно провел по шее, ощупал запястья. Удивился.

– Амулет? Где?

– Какой амулет? Чего вам?

Старик заговорил по-своему, словно ворон закаркал. Хватка разжалась, Юрка дернул головой.

– Не дерись, и с тобой будут обращаться хорошо, – сказал на всеобщем парень, что привез его на своей лошади. – У тебя есть какой-нибудь амулет?

– Ничего у меня нету!

Шаман ухватил за ворот футболки и потряс, сердито глядя на нарисованного монстра.

– Это твой бог? – спросил парень.

– Сдурели? Нет!

Старик удовлетворенно каркнул, спросил еще что-то. Молодой жузг перевел:

– Ты веришь в своих богов? Ты обещан какому-нибудь богу?

– Нет.

Шаман довольно кивнул, бубенчики на его шапке зазвенели. Закряхтев, старик поднялся и пошел к юртам, ему торопливо уступали дорогу.

Парень сказал, распутывая узлы на веревках:

– Хорошо. Значит, боги не будут спорить из-за тебя.

Юрка зашарил взглядом. Вон лошади, оседланные, но рядом их хозяева. Угнать не получится, а побежишь – догонят.

– Как тебя зовут? – спросил молодой жузг. Он смотрел доброжелательно и даже улыбался.

– Юрий! – ответил с вызовом.

– А меня – Азат.

К жузгу подковылял мальчишка лет семи. Он припадал на левую ногу, но спешил изо всех сил. Подал сверток и сказал что-то, повторив несколько раз имя бия – Обрег. Парень тронул ладонью черноволосый затылок с розовыми проплешинами, но калека мотнул головой, избегая ласки.

Азат развернул сверток, и Юрка вспыхнул. Малек принес ошейник – с медными клепками, прошитый проволокой, с цепочкой, пристегнутой к коротеньким дужкам. Нетрудно было догадаться, для кого. Вот гады! Юрка рванулся к лошадям, успел схватиться за стремя, но его сбили с ног. Прижали к земле, выкручивая руки. Кто-то дернул за волосы, запрокидывая голову так, что стало трудно дышать. Кожа с медными клепками коснулась шеи. Щелкнула застежка. Все.

Его отпустили. Юрка ткнулся лицом в землю, не пытаясь подняться. Дан, сволочь…

– Вставай, – велел Азат. Цепочка дернулась. – Не бойся, тебя больше не будут бить.

– Вот еще! – вскинулся Юрка. – Я не боюсь.

– Тогда пошли, ты будешь жить у нас.

– Жить? – Юрка прокашлялся. При каждом движении кадыка ошейник давил на горло. – Рабом, да? Обойдетесь!

Малек смотрел на него, приоткрыв рот. Губы у него обметало болячками.

– Ты не раб, ты – дань богам, – сказал Азат. – Пойдем.

Цепочка висела в воздухе, жузг не спешил ее натягивать. Юрка встал.

Шли медленно, малек старался не отставать, сопел и пыхтел. Встречные рассматривали пленника с любопытством. Азата окликали, говорили что-то похожее на похвалу или одобрение. Молодой жузг каждый раз останавливался, заводил беседу. Малек тогда хватал его за руку и поджимал хромую ногу.

Юрта, к которой пришли, не выделялась среди прочих ни бедностью, ни богатством. Азат откинул войлочный полог и потянул пленника за собой.

Внутри было темновато – свет падал сверху, из зарешеченного отверстия в куполе, в него же уходил дым. Пахло овечьей шерстью и подгоревшим жиром. Рябило в глазах от множества ковров – больших и маленьких, тканых и катаных, одно-двухцветных и пестрых. В центре, у очага, возилась пожилая женщина в наглухо застегнутом одеянии. Она бросилась к ним, хотела расцеловать малька, но тот вырвался. Хозяйка засмеялась, метнулась к Юрке и, встав на цыпочки, коснулась его лба сухими губами. Он испуганно оглянулся на Азата. Жузг прикрикнул по-своему, и женщина вернулась к очагу. Наклонилась над котлом, пряча улыбку.

Степняк разулся и велел, чтобы пленник сделал то же самое. Повел по войлочному ковру в правую половину юрты. Тут стояла низкая постель, накрытая стеганым одеялом. Над ней висели кинжалы в ножнах, украшенных чеканкой. В изголовье приткнулся ящик с плоской крышкой. На полках валялись скребки, шило, обрезки кожи. Левая сторона, наверное, принадлежала женщине – там тоже виднелась постель, но богатая, с атласным покрывалом и горкой подушек. На окованном сундуке теснились плошки и мисочки.

Азат сел, точно йог, выставив колени в разные стороны. Юрка устроился, как привык – согнул одну ногу и оперся на нее локтем. Малек привалился под бок к парню и неотрывно смотрел на пленника, трогая языком коросту на губе.

– Мой брат, Ичин, – сказал Азат. – Калима – наша мать. Отец погиб, давно. Я старший мужчина в семье. Ты здешний?

– Нет. Я из другого мира.

– Зачем ты пошел этой дорогой в божье время?

– Мне нужно в Бреславль. Если вы из-за выкупа, я найду чем заплатить. Честное слово!

Азат покачал головой.

– Голод гонит весной на эти пастбища, и, чтобы задобрить чужих богов, мы приносим им жертвы. Господин подарил тебя.

– Он права не имел! Сволочь он, а не господин!

– Почему? Умный человек, уважает богов. Мог драться, но решил дело миром. Чем плохо?

– Ну, это кому как! – Смешок получился истеричным. – Вы же меня теперь убьете?!

– Будут решать боги. Шаман чует, когда из-за их гнева путаются миры… У вас есть слово, – Азат задумался, вспоминая. – Про… Проц…

– Проекция?

– Да. Чтобы боги успокоились, мы отдаем им жертву.

– Убиваете.

– Нет, – замотал головой Азат. – В другой мир. Пусть уходит, и боги обретут спокойствие.

– Хочешь сказать, когда вы встречаете проекцию, то выбрасываете в нее пленника?

Азат кивнул.

– Сейчас межсезонье, через степь не ездят. Если не я, кого бы отдали? Корову? Давайте я вам пять штук куплю!

Руку с часами Юрка осторожно завел за спину – с жузгов станется отнять и самим продать иномирскую диковину.

– Нет, не корову. Человека. Если не ты, то очередь Ичина. Так решил Обрег.

Юрка посмотрел на малька. Тот опустил голову и шмыгнул носом, втягивая соплю.

– Ичин – калека, но он умный. Он понимает ваш язык.

Ладонь Азата тронула плешивую макушку брата. Женщина у очага заплакала.

Остаток дня Юрка просидел на цепи – ошейник пристегнули к железному кольцу, вделанному в решетчатый каркас юрты. Азат и Ичин ушли, Калима толклась по хозяйству. Выходила она редко. Когда женщина первый раз скрылась за войлочным пологом, Юрка попытался освободиться. Ошейник оказался заклепан на совесть, хотел выломать крепеж – прутья не поддавались. Калима вернулась бесшумно. Юрка заметил ее, когда женщина потянула за цепочку. Глянул с вызовом – он не обещал сидеть смирно! Хозяйка что-то крикнула, и Юрка испуганно замер. Лицо у жузги было безумное. Казалось, дернись, и гвоздями к стене приколотит.

На закате вернулся Азат, отцепил пленника. Калима следила внимательно, не рванет ли будущая жертва к выходу. Юрка не пытался, понимал, что догонят сразу. Успокаивал себя: шанс еще будет, не может не быть!

Азат сел к очагу, небрежно бросив конец цепочки на ковер. Калима укорила негромко, но жузг бровью не повел. Юрка опустился рядом, постаравшись правильно скрестить ноги. Глядя на него, улыбнулся Ичин, лизнул болячку в уголке рта. Юрка отвернулся. Из-за калеки, который долго не протянет в степи…

Ужинали бараниной с рисом. Хозяйка выложила кушанье на общую тарелку, и все брали с нее руками. Юрка помедлил, глядя, как малек копошится в еде грязными, в коростах, пальцами, но голод пересилил брезгливость. Пленника не одергивали, позволяя наесться, хозяйка даже подпихивали ему лучшие куски. Если б не ошейник, казалось – принимают гостя.

После ужина у матери со старшим сыном вышел спор. Парень хмурился, возражал, но Калима настаивала – и все-таки взяла верх. Перед тем как лечь спать, она связала пленнику руки и замотала другой конец веревки себе вокруг запястья. Юрке пришлось устроиться рядом с низенькой кроватью на женской половине юрты. Вытянулся на кошме, неловко приподняв локти. Плечи быстро затекли.

За тонкими стенками выли и грызлись собаки. Было душно. Кололся войлок, громко похрапывал Азат. Уснуть у Юрки не получалось.

Дан, скотина! Обманул, продал. Знал, что так выйдет, недаром о проекциях рассказывал. А если выбросят куда-нибудь вроде той каменной пустоши? Унюхаешь там узел, как же! Быстрее сдохнешь без воды и припасов. Или к дикарям отправят, те сожрут и не подавятся. Впрочем, оказаться без денег и документов в современном мире тоже не сахар. Нужно бежать. Он должен попасть в Бреславль!

Юрка повернулся, и ошейник сдавил горло. Звякнула цепочка. Калима тут же встрепенулась, пошарила в темноте. Скривившись от брезгливости, позволил ощупать лицо.

Глава 4

Дни у жузгов начинались рано: решетчатый круг в центре купола еще оставался предрассветно-синим, когда поднималась хозяйка. Женщина снимала веревку со своего запястья, туго приматывала Юркины руки к изголовью кровати и спутывала ему ноги, точно лошади. Он просыпался от ноющей боли и тихонько возился, пытаясь устроиться поудобнее. Лечь уже не получалось, додремывал сидя.

Калима уходила на дойку. Первое время в ее отсутствие Юрка теребил зубами узлы, но только сильнее их затягивал. Путы врезались в кожу, руки опухали и долго ныли. Пробовал перегрызть веревки, свитые из конского волоса. Те не поддавались, а рот наполнялся солоноватой, с кровью, слюной. Как-то от его шебаршения проснулся Азат. Бесшумно ступая по коврам, подошел. Юрка думал, ударит, но жузг только проверил, надежно ли связан пленник.

Возвращаясь, хозяйка приносила бурдюки с молоком. К этому времени решетчатое отверстие на потолке светлело. Калима разрывала угли, схороненные под слоем пепла. Из мешка доставался сухой навоз, который деятельно стаскивал днями Ичин. Разгорался кизяк не хуже бересты. На треножнике повисал котел и наполнялся молоком. Пока оно нагревалось, женщина замешивала хлеб. Юрку от этого зрелища мутило, он отворачивался, а то потом кусок не лез в горло. Калима оголяла колено и на нем мяла сероватый комок теста, тискала, шлепала об ногу. После лепешка укладывалась на смазанную жиром сковороду, накрывалась сверху второй и засовывалась в огонь. Закипевшее молоко сливалось в ведра. Женщина священнодействовала, высоко поднимая половник и сбивая пенку. Загустевшая к следующему утру, пенка становилась лакомством для Ичина.

Воздух в юрте нагревался. В котле потрескивали зерна пшеницы, брызгалось и шипело раскаленное масло. Калима собирала для Азата сумку – бокшу. Укладывала в нее свежий хлеб, мясо и твердые шарики из соленого творога, которые назывались куртом.

Просыпался Ичин, возился под боком у старшего брата, зная, что, пока тот не встанет, завтракать не дадут. Юрка тоже ожидал пробуждения хозяина с нетерпением.

Азат отвязывал пленника, снимал с ног путы и выводил из юрты. Цепочку он вешал себе на пояс. Юрка сердился, просил хотя бы тут отпустить, но жузг не соглашался. Сам он не стеснялся присутствия соседей и мог завести беседу, сидя на корточках.

На мытье отводилась пара минут. Воды в ведре плескалось на донышке, и ту приходилось делить с Азатом и Ичином. Через несколько дней Юрка стал так же грязен, как остальные. Волосы слиплись сальными космами, футболка и штаны лоснились от жирных пятен. Воспалился ожог – памятка Дана. Кожа под ошейником зудела и чесалась.

Завтракали быстро, Азат торопился на пастбище. Ели жареную пшеницу и вчерашнее мясо, запивали зеленым чаем, щедро забеленным молоком и присоленным. Потом молодой жузг уходил, и почти сразу же исчезал из юрты Ичин.

Пленника Калима пристегивала неподалеку от входа. Работать его не заставляли, и сначала Юрка этому радовался, но затем стало казаться, что от бесконечного пустого дня можно сойти с ума. Он не знал, чем занять себя. Разглядывал убранство юрты, пересчитывал узоры на коврах и кисти бахромы, чугунки, подушки, перекрестья прутьев в решетчатом круге на потолке. Следил за Калимой, пытаясь угадать, что она сделает в следующее мгновение, и сам с собой заключал пари. Проиграв, честно отбывал наказание: клал руку с часами на колено и замирал истуканом на пять минут. После вымерял, сколько нужно времени, чтобы закипела вода или подошла лепешка. Вспоминал фильмы, книги, песни и даже теоремы с уроков геометрии. День никак не заканчивался. Иногда, глядя, как медленно меняются на экранчике цифры, Юрка едва сдерживался, чтобы не завыть. Больно прикусывал пальцы и раскачивался из стороны в сторону. Хозяйку, похоже, это не тревожило.

Калима нечасто покидала юрту. Она варила творог, сбивала масло, лепила и выкладывала на доски белые комочки, те самые, что потом становились куртом. Мастерила рубахи сыновьям, не затрудняя себя выкройками. Полотнище сгибалось пополам, делался разрез-ворот, вместо рукавов вшивались прямые куски ткани, и бока расставлялись клиньями. Украшалась такая рубашка намного дольше. Для Ичина вышивка ложилась попроще, для Азата – позатейливее.

Через два дня на третий жузга ходила ткать. Деревянные станки стояли за границей аула, в цветущей степи. За ними собирались женщины и девушки, тут же крутились дети, приползали морщинистые старухи. Пленника Калима брала с собой. Спутывала ему ноги, цепочку пристегивала к своему поясу. Казалось, вот он – шанс! Но не драться же было с пожилой теткой.

После сумрака юрты солнце резало глаза. Юрка щурился, глядя, как рождается из нитей ткань, сплетаются цветные узоры. Надоедало – отворачивался, наваливался спиной на подпорку станка и рассматривал стойбище. Днем мужчин почти не было видно, они пасли скот или охотились. Шаман ходил среди женщин и детей, как облезлый петух в курятнике. Несколько раз Юрка замечал, что за стариком следит Ичин. Близко подбираться калека не решался, устраивался с деревянной заготовкой в стороне. Из-под ножичка сыпалась мелкая стружка, освобождая лошадиную голову или припавшего к земле зайца. Фигурка рождалась медленно, Ичин чаще поглядывал на шамана, чем на работу. А Юрка смотрел на малька. Растравлял себя, думая, какой тот противный, в болячках и коростах. Грязный, сопливый. Но все равно Ичина было жалко. Юрка злился, заставлял себя ненавидеть – и не получалось. Неистовая Калима спасает сына. Азат любит брата. Ичин хочет жить. А самому Юрке нужно в Бреславль.

«Я сбегу», – повторял каждый вечер, закрывая глаза.

Представлял, как доберется до города. Пройдет немощеными улицами, вонючими от помоев и лошадиного навоза. Из-за щелястых заборов его облают собаки. Отыщет узел, пока еще мертвый. Наверное, на площади, под охраной хмурых стражников. Те – за деньги, естественно – укажут ближайший трактир. Войдет в темный зал с закопченными стенами и спросит у хозяина: «Зеленцов у вас остановился?» Конечно, у них, валяется в номере и дует от скуки пиво. Небритый, с опухшей рожей. Юрка вломится без стука и скажет: «Вы – сволочь!» Нет, лучше: «Ты – сволочь!» Или: «Убийца!» А может, просто дать по морде без разговоров? Нет, Зеленцов должен знать. «Дарья Жданова, помнишь ее?»

Представлять это было все равно что выдавливать угри – противно, но делаешь.

«Я успею, – думал Юрка, лежа возле постели Калимы. – Завтра точно получится».

Но завтра наступало, и ничего не менялось. Дни, неотличимые друг от друга, медленно утекали, приближая конец межсезонья.

Глупо. Совсем как Дик, тот тоже подрывал под забором, забыв, что сидит на цепи. Вот и Юрка – завернул у стены войлочное покрытие и копал. Пальцы с трудом рыхлили сбитую землю. Все, что выгребал, рассыпал под кошмой и приминал. Отсчитывали время часы, напоминая: скоро появится Калима, да и Ичин может заглянуть. Начал кровить заусенец на большом пальце, а потом обожгло болью – под ноготь впилось что-то острое. Чертыхаясь, Юрка выцарапал эту дрянь. Ух ты! Плоский, размером с ладонь, осколок лопатки. Край зазубренный, точно пилка.

Он успел очистить кость от земли и спрятать под футболку, когда вернулась с дойки Калима. Привычно окинула пленника взглядом. Юрка украдкой вытер о штаны грязные руки.

Вечером, укладываясь спать, сунул находку под ковер. Теперь у него есть оружие. Если ударить в живот… нет, одежда помешает. По горлу. Представил, и чуть не вырвало. Кого убить? Калиму? Ичина? Азата? Процедил кислую слюну сквозь зубы. На кошме осталось мокрое пятно.

Ночь прошла – хуже не придумаешь. Снилось, что убивает. Снилось, что убивают его – привязали к лошади и тащат по степи. Путы, затянутые жузгой на руках, заставляли принимать кошмары за реальность.

К рассвету решил: воспользуется лишь в крайнем случае, когда другого выхода не останется.

Разглядев в утреннем свете пленника, Азат встревожился:

– Ты не заболел? Лучше скажи…

– Обойдусь без вашей заботы, отвали!

Жузг укоризненно качнул головой, но больше не приставал.

Сели к столу. Юрка угрюмо посмотрел на осточертевший курт, и тут в юрту ворвался шаман. Он тряс головой, бубенцы на шапке оглушительно звенели. Азат вскочил. Охнула Калима. У Юрки ослабли ноги. Уже? Сейчас?..

Шаман рванул цепочку – ошейником перебило дыхание. Старик потянул, и Юрка, плохо соображая, пополз на четвереньках. Помог Азат – подскочил, дернул за плечи. Шаман сунул поводок молодому жузгу и первым бросился к выходу.

– Азат! – сдавленно крикнул Юрка, попытался перехватить цепочку, но только резануло ладонь. – Не надо!

Парень, не слушая, тащил за собой. Следом бежала Калима, толкала в спину.

Между юртами плясал шаман. Он трясся всем телом, притопывал и тянулся к небу. Скрюченные пальцы царапали воздух. В нескольких шагах стоял Обрег, гневно раздувал ноздри. Подбегали жузги, сбивались в толпу, не решаясь пересечь невидимую границу. Шаман бился и корчился в очерченном ими круге.

Азат остановился, намотав на кулак цепочку.

– Это проекция, да? – дернул его Юрка.

– Может быть. Шаман чует, но не может понять, где она – далеко или близко.

Старик шарил ладонями по земле. Длинное одеяние волочилось за ним, собирая навоз. Седые волосы выбились из-под шапки и пачкались в пыли. Вдруг шаман замер, упершись безумным взглядом Юрке в лицо. От страха перехватило горло.

В наступившей тишине слышалось хриплое дыхание шамана. На губах у него высыхала пена.

Резко спросил что-то Обрег, и старик подпрыгнул, вырвал цепочку у Азата. Толпа расступилась. Мелькали одинаково круглые, раскосые лица. Визжали под ногами собаки. Взметнулся грязный войлок, и Юрку втолкнули в темную, пропахшую сладковатым дымом юрту.

Тускло светились угли, только они освещали жилище шамана, сверху на решетчатый круг была наброшена шкура. Старик нырнул в сундук, полетело тряпье. Юрка попятился, но его схватил за плечи Азат.

– Не бойся, – негромко произнес жузг.

Юрка в бешенстве оглянулся на него.

– Он будет говорить с богами. Покажет им тебя. Скажет: мы на ваших землях, мы помним о вас. Вот наш дар, хотите – берите, но не карайте.

Шаман прыгнул к очагу. Теперь он напялил другую шапку, громоздкую, украшенную рогами. Лицо закрывала повязка с бахромой, в прорезях посверкивали глаза. Старик бросил на угли сушеную траву и завыл, раскачиваясь взад-вперед. Тень на стене повторяла его движения. Вой становился все громче, сгоревшая трава воняла. «Обкурился, – брезгливо подумал Юрка. – Торчок хренов». От сладкого дыма кружилась голова.

Пальцы, измазанные чем-то жирным, коснулись щеки. Засмеялся в лицо шаман.

Брызнуло светом – старик откинул полог, и Азат выволок пленника наружу. Их ждали. Мужчины оседлали коней, женщины держали ребятишек, и даже собаки суетились тут же. Они заворчали, когда из юрты выкатился шаман с огромным бубном. Гулкие удары отдавались через землю в пятки и колебаниями проходили по всему телу. Юрка почувствовал, как сердце начало биться в такт. Быстрее кружился шаман – быстрее пульсировала кровь. Уже шумело в ушах, не успевало дыхание. Юрка хватал пересохшими губами воздух.

Тишина. Замерло растерянное сердце, и несколько жутких мгновений казалось, что оно не застучит больше.

Шаман лежал ничком, похожий на убитую птицу с потрепанным оперением.

Обрег шагнул вперед и ткнул рукоятью плети, указывая на дальнюю часть аула.

– Хей-е! – отозвались мужские голоса.

Всадники лавиной потекли между юрт. Закричали мальчишки, бросились следом.

– Пойдем, – сказал Азат.

Из толпы вынырнул Ичин, пристроился рядом. Быстро глянул на пленника и отвернулся.

В полукилометре от стойбища начертили на земле круг. У границы его гарцевали всадники, посматривали друг на друга задиристо.

– Это чего? – хмуро спросил Юрка, вытирая лицо футболкой.

– Аударыспак. Игра, соревнование. Боги не стали путать мир, но шаман чувствует их гнев. Он пообещал дар, а сейчас наши воины покажут себя, какие они сильные, ловкие и храбрые. Может, боги перестанут сердиться.

Юрка хмыкнул.

По знаку Обрега всадники ринулись в круг и сцепились там, подняв пыль. Ревела толпа, подбадривая и ругая. На взгляд Юрки, это походило на обыкновенную драку, и на месте богов он бы еще больше разгневался на таких придурков.

То один, то другой жузг оказывался на земле. Лавируя между копыт, выползал за границу. Наверное, второй раз садиться в седло было запрещено, хмурые парни подзывали коней и уходили.

Юрка поскреб под ошейником. Саднило, хотелось откашляться, но стоило напрячь горло, и проклепанная кожа давила на кадык.

В круге остались двое. Они сшиблись, ухватили друг друга за бока. Кони их смотрели злобно и пытались кусаться. Рывок! Все, последний противник оказался на земле. Победитель, сам еле удержавшийся в седле, гордо выпрямился и поехал к Обрегу. Юрка сплюнул.

Ичин сидел на корточках и с завистью смотрел на парня, склонившего перед бием голову.

Вчера утром на степь наполз туман, и лошади брели в нем по колено, недоверчиво принюхиваясь. Вместе с туманом пришли звуки – колокольный перезвон. Сначала монотонный, размеренный, он постепенно усложнялся, вплетая высокие голоса. Звон плыл над степью, чудный, странный для здешних мест. Солнце быстро подъело прохладную муть, а колокола все не унимались, и звук их становился громче – Дан ехал в сторону проекции.

Вскоре над степью поднялась беленая стена. Зыбкая – трава просвечивала сквозь нее. В арочных проемах виднелось затканное тяжелыми облаками небо. Над арками поблескивали золоченые купола с прямыми крестами, на них лежал снег. Белые хлопья проплывали вдоль стены и исчезали, не коснувшись земли.

На Взгорский монастырь это походило мало, но Дан все равно остановился. Такая проекция не опасна, а звонарю разве что запах почудится, и он скажет: «Эк уже на весну заворачивает».

«Надо заехать к отцу Михаилу», – подумал вейн. Нехорошей вышла последняя встреча.

Маленькие, зазвонные колокола один за другим замолкали. Явственнее слышались басовитые голоса благовестников и подзвонных. Дан зажмурился. Ну вот, теперь похоже. Кажется, обернись, и увидишь затопленный перешеек, превративший полуостров в остров.

…Худой инок греб умело. Десятилетний Дан сидел на банке и презрительно щурился на монастырские стены. Сдалась ему эта школа! Он сам по себе вейн, подумаешь, ориентиров не знает, наберет постепенно. Вот возьмет и уйдет. Пусть попробуют удержать.

Лодка ткнулась в деревянный причал, инок кинул веревку.

– Вылезай.

Дан выпрыгнул, заставив борт удариться о доски. Затолкал кулаки в карманы штанов, отчего те скособочились и открыли грязные, в цыпках, лодыжки. Оттопырив нижнюю губу, оглядел изрезанный тропками склон и лестницу, ведущую к церкви. На верхней ступени ждал священник в теплой рясе.

– Отец-настоятель. Иди к нему.

Дан выпятил грудь с тощей низкой амулетов и не подумал двинуться с места.

Это был то ли одиннадцатый, то ли двенадцатый приют на его памяти. Предпоследний избавился от драчливого сопляка через полгода. В последнем попечитель начал рассылать письма уже через три месяца. Он предлагал вместе с Даном полную смену одежды и два мешка муки, в характеристике указывал несомненные творческие наклонности воспитанника, упоминал о его остром уме. Увы, никто не хотел принимать это сокровище под свою крышу. Наверное, в конце концов его бы продали на рудники – не со зла, с отчаяния, – но тут подвезло с даром, и попечитель быстренько сплавил пацана во Взгорский монастырь…

Вейн тронул каблуками бока Кыся.

Призрачная звонница осталась за спиной. Какое-то время еще пахло мокрой землей и снегом, потом пересилил степной дух. Вскоре замолчали и колокола.

Так было вчера, а сегодня от пустынной дороги тянуло жаром и бензиновой вонью. На западе открылась устойчивая проекция, и ветер дул с той стороны. Кысь, вбирая ноздрями непривычные запахи, нервничал. Да и Увалень мотал башкой, натягивая повод.

Вейн завязал голову тряпкой, низко спустив ее на лоб, но соленые капли все равно стекали на лицо. Смахнул их ладонью, поморгал. Глаза слезились. Ночью укусила мерзкая гадина, заползшая из неведомых земель. Попробовала его кровушки и издохла, судорожно растопырив лапы. Яд из ранки он отсосал, но еще лихорадило, и было больно смотреть на солнце.

Человека Дан заметил поздно. Тот грузно, точно медведь, поднялся и наставил на вейна ружье. Кремневое, и это означало, что оно может выстрелить. «Шатун» истекал потом в меховой куртке и теплых штанах, заправленных в унты.

Занесла же нелегкая.

– Прешле местье! – прохрипел человек. – Прешле!

Дан медленно поднял руки, понимая, что не успеет схватить арбалет. Слова показались знакомыми, но язык давно стерся из памяти.

– Я не враг, – сказал на всеобщем.

Человек от неожиданности дернул ружьем, и вейн помянул про себя Шэта.

– Прешле местье! Гьерд!

Ой, нехорошие у него глаза. Таращится, точно спятивший филин. От страха Дан припомнил:

– Да, прешле местье. Проклятое место.

Губы у безумца кривились. Лицо под лохматой шапкой побагровело и распухло.

– Кьяно. Мни. Отхей.

Мни – мне. Кьяно… Коня?

– Отдать коня? Я плохо тебя понимаю. А ты знаешь мой язык.

«Шатун» рыкнул по-звериному и неуверенно, запинаясь после каждого слова, выговорил:

– Коня. У тебя два. Мне одного.

– Хорошо.

Дан повернулся и начал отвязывать от седла повод Увальня. Рукоять ножа пришлась к запястью. Быстрое движение – и лезвие выскользнуло из чехла. Хлопнул жеребца по крупу, отправляя к новому хозяину. Конь, одуревший от жары, посмотрел на вейна мутным глазом.

Безумец подскочил к Увальню, схватил повод и осклабился. Но ружье не опустил, собака. Пролаял:

– Еду. У тебя много. Отдай.

Насчет «много» Дан бы поспорил, но чужак уже выдвинул новые требования:

– Ты поведешь. К выходу. Из проклятого места. Да. Не приведешь – убью.

Вот и делай людям добро.

– Убью! Гьерд!

Пальцы его тряслись. Того и гляди, нажмет на курок.

– Веди! Дьявол!

– Хорошо, договорились.

Вейн тронул коня, поворачиваясь к «шатуну» плечом. Чужак замешкался. Меховые одежки мешали взгромоздиться в седло, но выпустить ружье он не решался.

– Эй, помочь?

Недовольное ворчание. Ствол качнулся… Нож стальной рыбкой вылетел из руки Дана, пропорол горячий воздух и воткнулся «шатуну» в глазницу. Выстрел! Тоненько заржал Увалень, взвился и повалился на бок. Вейн скатился с седла, распластался на земле. Кысь, освободившись, рванул подальше.

Унты, видневшиеся из-за лошадиного зада, ударили пятками по земле и затихли.

Дан полежал еще, прислушиваясь. Шумно дышал раненый конь. Протрещал коротко кузнечик.

Вейн приподнялся и заглянул через Увальня. «Шатун» был мертв.

Ружье его, к сожалению, оказалось бесполезным – припасов не осталось. Арбалет увез Кысь. Пришлось выдернуть из тела нож и несколько раз воткнуть в землю, очищая лезвие.

Увалень смотрел на человека, от глаза вниз по шерсти тянулась мокрая дорожка. Кровь толчками била из раны на животе.

– Не повезло тебе, парень.

Дан зажал локтем лошадиную голову и полоснул по шее.

Руки потом долго оттирал травой – сминал жесткие стебли, выдавливая сок, и размазывал по коже.

Кысь маячил на горизонте. Не сбежал, умница. Дан пошел к нему, издалека приговаривая:

– Хороший, хороший…

Конь нервно прядал ушами, раздувал ноздри, но позволил приблизиться и ухватить повод.

– Вот и молодец. Поехали отсюда.

Часа через полтора-два бензиновый дух иссяк, и на смену ему пришел новый – смолы и снега. Но, сколько Дан ни оглядывался, кругом была степь. Вейн спешился и прикоснулся к земле. Прохладная. Наверное, отсюда забрел чужак в шубе. Вышел, разинул рот на траву, показавшуюся из-под сугробов, а проекция-то и растаяла. Дан прикрыл глаза, шумно вдохнул и среди прочих запахов различил полынь. Узел уродился слабеньким. Скорее всего, рассосется к ночи. Но, если повезет и налипнут новые проекции, может окрепнуть. На всякий случай ориентиры вейн взял.

На рассвете осенило: если нельзя расклепать кольцо, укрепленное в стене, значит, нужно перепилить решетчатую основу юрты. Еле дождался, когда Ичин уковыляет за навозом, а Калима уйдет по воду. Бросился, пытаясь дотянуться до сундучка Азата. Чуть не удавился, хрипел, как пес, но не вышло. Со злости рванул цепочку, обдирая звеньями пальцы, и сообразил: да вот же инструмент!

Вернувшись, женщина посмотрела с подозрением. Юрка кашлял, в горле першило. Он сердито глянул в ответ: мол, сижу я, чего надо? Калима отвернулась к очагу и достала миску с тестом. Начала раскатывать лепешки. Юрка извелся от нетерпения. Закрывал глаза, но все равно угадывал по звукам: вот открыла крышку на котле. Вот плюхнула еще один кусок теста. Наконец женщина встала и взяла топорик. Опустился за ней полог. Послышался стук – Калима рубила сухой джангил, редкий степной кустарник. Ну, десять минут есть, вымерено не раз.

Юрка обмотал цепочкой пальцы и натянул. Звенья врезались в кожу, оставляя багровые следы. Зашоркал по пруту чуть повыше кольца. Сошла грязь, отполированная временем, показалась светлая древесина. Дальше пошло хуже. Юрка понюхал, колупнул. Ель? Сосна? В любом случае, должна поддаваться! Может, пропитана чем? Он закусил губу, продолжая пилить.

Шевельнулся полог, Юрка успел плюхнуться на кошму. Женщина внесла охапку веток и высыпала у очага.

Калима уходила четырежды, и к вечеру след от цепочки стал глубиной с ноготь. Пришлось замаскировать его грязью. Юрка облился потом, пока Азат отцеплял поводок. За ужином прятал руки – пальцы опухли и посинели. Еду брал украдкой, жевал преувеличенно долго. Остался голодным.

Назавтра шоркал цепочкой отчаянно, ругаясь сквозь зубы. Прут начал поддаваться. Еще бы немного… Но день клонился к закату, приходилось спешить. Юрка сдвинул кольцо на пропил, уперся ногой в решетку и дернул.

– З-з-зараза!

Рванул еще раз, надеясь, что вот сейчас крепление хрупнет. Посыпался мусор, стены пошли волнами. Черт! Юрта качалась так, словно в ней прыгал слон. Завопили снаружи дети. Юрка торопливо выскреб из-под кошмы землю, плюнул в ладонь и обмазал кашицей прут.

Калима влетела, словно черная птица, бросилась к пленнику. Пальцы пробежали от ошейника по цепочке к кольцу и обратно. Юрка смотрел честными глазами, и женщина отступила. Наверное, подумала, что рвался с отчаяния.

Монотонно застучал пестик – Калима уселась сбивать масло. Юрка старался не ерзать. Менялись на часах цифры. Скоро вернутся мужчины, тогда не сбежишь. Но вот женщина отставила горшок и вышла.

Быстро! Сковырнул засохшую грязь, резанул цепочкой… В юрту ворвалась хозяйка. Коротко свистнув, пастушья плеть обожгла плечо. Юрка взвился, и второй удар пришелся по локтю. Вспух багровый след.

– Я все равно убегу!

– Ыстей алмайсын! Жок!

Метнулась петля и стянула запястье. Свободный конец веревки скользнул между прутьями. Калима повисла, налегая всем телом, и Юркины руки вздернуло вверх. Вот черт!

Жузга торжествующе улыбнулась и сказала:

– Теперь я уходить. Ты сидеть.

Обманула, как младенца…

На улице хозяйка кликнула младшего, и спустя пару минут тот появился в юрте с неизменной деревяшкой в руках. Пристроился у очага и принялся выстругивать лису с пышным хвостом.

Юрка покрутил кистями, разгоняя кровь. След от плетки чесался немилосердно, особенно сейчас, когда до него не получалось дотянуться. Ичин посмотрел исподлобья и снова опустил взгляд на работу.

– Ты зачем следишь за шаманом? – спросил Юрка.

У малька вздернулось плечо, словно птенец выставил перебитое крыло. Сползла из-под лезвия извилистая стружка.

– Не придуривайся, что не понимаешь. Зачем?

Ичин шмыгнул сопливым носом.

– Я хочу научиться чувствовать гнев богов. Тогда меня им не отдадут. Шаман старый, ему нужен ученик.

– Разве этому можно научиться? Я думал – дар. Есть или нет.

Изогнутое плечо дрогнуло. Малек потерся об него щекой, разукрашенной коростой. Отвечая, он смотрел на ножик у себя в руках.

– Но я же не могу быть пастухом или охотником.

Снова посыпалась стружка. Ичин сопел громче обычного.

Теперь, кроме локтя, зудело между лопатками – войлок колол сквозь футболку. Юрка шевельнулся, и малек вздрогнул.

– Ты что, боишься меня? Это же смешно.

Плечо опять медленно поползло вверх. Ичин втянул голову и сказал шепотом:

– Я не боюсь.

– А чего тогда?

Не ответил, продолжая кромсать деревяшку. Лисий хвост истончался до крысиного.

– Ты шел с вейном, – сказал Ичин, глядя на свои пальцы. – Ты видел, как он находит проекции?

В отличие от старшего брата это слово калека произнес уверенно.

– Да.

– Ты знаешь как? – Малек подался вперед. – Может, он говорил что-нибудь? Звал богов?

Юрка покачал головой.

– А ты…

Качнулся полог, и в юрту вошел Азат. Ичин замолчал, бросил в очаг испорченную фигурку.

Молодой жузг невесело усмехнулся, увидев Юрку.

– Бежать пытался? – спросил, ослабив узел и позволяя опустить руки.

– Естественно.

Азат не понял, и Ичин перевел шепотом.

– У меня умный брат, правда?

Жузг старательно улыбался, но Юрка все равно насторожился.

– Что случилось?

Азат сел к очагу. Сказал, прикрыв глаза веками:

– Через три дня уводим табуны на дальнее пастбище, к Мелетек-озеру.

Ну, чем меньше охранников, тем лучше. Вот только…

– А в туалет меня кто выводить будет?!

– Юрий, ты поедешь с нами.

Он скривился. Хотя… Проще от десятка парней убежать, чем от одной Калимы! В степи свободы больше, а тут из юрты не выйдешь, чтоб не заметил. Увести коня. Распороть куртку, копыта тряпками обмотать. Без седла удержится запросто. Да, точно, получится! Отвернулся, пряча лицо, и вдруг сообразил:

– А если проекция откроется тут?

– Тогда богам отдадут Ичина, – ровно произнес Азат.

На ночь Калима связала пленника так, что путы врезались в кожу. Запястья быстро опухли. Дремал Юрка урывками – стоило шевельнуться, и вскидывался от боли. Ошейник сбился, давил на горло. От духоты и недосыпа звенело в ушах.

Ничего, осталось недолго. Эта ночь, завтра, послезавтра, послепослезавтра – и убежит. Обязательно. Ему нужно в Бреславль! Нужно!.. Это слово жужжало в голове, точно жук, и его хотелось прихлопнуть.

Нужно…

В Бреславль…

Юрка уткнулся в кошму, неловко вывернув руки. В носу щекотали слезы. «Я хочу домой», – подумал, закусывая войлок.

…Весна выдалась ранняя. Уцелевшие сугробы жались в тень и подтекали ручьями. Парила мокрая земля, кое-где подсохли тропинки. Мальчишки уже расчехлили велосипеды и рассекали на них лужи. Юрка топал пешком, поглядывая на них с завистью – у его «Камы» прохудилась камера на переднем колесе. Эх, старье! Его не латать, выкидывать пора!

Придерживая рюкзак с учебниками, перескочил канаву, полную талой воды. Под ногами захрустел шлак. В щели между столбом и калиткой виднелась скоба, но стальной язычок замка был спрятан. Значит, Ленька дома. Юрка нашарил и дернул хитрый рычажок. Брякнула защелка, выпав из гнезда.

Стоило открыть калитку, и под ноги кинулась рыжая псина, повизгивая от восторга. Юрка осторожно погладил Найду по голове, не обольщаясь дружелюбной встречей. Собака из тех, что по приказу любого повалит, хоть чужака, хоть знакомца.

– Привет! Где твой хозяин?

Найда метнулась к сараям.

Ленька вышел, вытирая испачканные мазутом руки. Швырнул тряпку на козлы.

– Ну, здоро́во! – пробасил он.

Ладонь широченная, вот уж точно – лопата. Юрка пожал и украдкой размял слипшиеся пальцы. Силен мужик!

– Я рано, да? А когда можно?

– Недельки через две. Торопишься?

– Велик чинить надо.

– Ладно, придешь на майских, аванс выдам.

– Спасибо.

– Да чего там, отработаешь.

Ленька всегда нанимал мальчишек на лето, одному на конеферме – пусть и маленькой – не управиться. Но все равно каждую весну Юрка опасался: ну как передумает? Где тогда деньги брать? Да и лошади, опять же…

Громко, со вкусом зевнула Найда, не спуская глаз с гостя. Пахло навозом, мазутом и свежей древесиной. Ветер раздувал опилки, казавшиеся яркими, праздничными на черной земле.

Ленька неторопливо закурил, усмехнулся.

– Ладно, иди, поздоровайся, – разрешил снисходительно.

Юрка швырнул рюкзак на козлы и побежал к конюшням, оскальзываясь на мокрой тропке. Следом неслась Найда.

Гнедой жеребец по кличке Алый дохнул в лицо. Он был доволен встречей и немного сердит, что парень не являлся раньше. Милостиво принял сахар, захрустел, выпустив блестящую нитку слюны. Юрка погладил его по бархатистой щеке.

– Надоело стоять?

Алый, соглашаясь, переступил. Глухо стукнули копыта.

– Ничего, скоро лето.

Глава 5

Обрег, как и положено бию, имел несколько юрт. Под жилье – большая, белая, крытая шкурами и опоясанная цветными лентами. Серые, попроще, предназначались для хозяйственных нужд. Юрка сидел на цепи возле той, что отводилась под кухню, и рядом с ним лежали псы в ожидании подачек. День стоял жаркий, войлочные стены закатали снизу, прихватив на высоте человеческого роста веревками. Сквозь решетки было видно, как готовят обед три жены Обрега – старая, похожая на высохшего деревянного идола, беременная молодка и девочка лет тринадцати. Калима разговаривала со средней, помогая катать из теста жгуты под баурсаки. Трещало в казане масло.

Передвинуться в тень не давал поводок. Чесалась спина – всю дорогу Калима щипалась, сильно, с вывертом. Юрка откинул голову, уперся затылком в столб коновязи и прикрыл глаза. Уже завтра он поедет с табунщиками. Последний день в ауле – и такой бесконечный! Лениво меняются цифры на часах. Тени сначала не хотели становиться короче, теперь отказываются расти. Чтобы хоть чем-то занять себя, Юрка вспоминал лето.

…Литовку Ленька кому попало не доверял, боялся, обрежутся пацаны. Брал с собой только Юрку и Левку Панаргина.

Косить тяжелее, чем пасти табун, но Юрке нравилось. Да и платил Ленька по-честному, а на две пенсии и сиротское пособие не больно пошикуешь. Зачем подряжался каждое лето Панаргин, было непонятно. Жил он за Обводной, в элитной новостройке. Учился в той же школе, на класс старше, и уже вовсю ухаживал за девушками.

На покос выезжали рано. В телеге Юрка сворачивался клубком и досыпал под мерный стук копыт. Похрапывал Левка. Очки он не снимал, и они медленно сползали на кончик носа.

– Приехали! – будил Ленька.

Пока он распрягал Маньку, Юрка душераздирающе зевал, а Левка протирал очки подолом футболки, моргал и близоруко щурился.

Ленька командовал:

– Начали!

Сам вставал первым, потом Левка. Юрка последним.

Все помнится ярко, до звуков, до запахов.

Трава тяжелая, в росе. Литовка подрезает ее с влажным шорохом. Ш-ш-ших, ш-ш-ших. Блестящее лезвие описывает полукруг, оставляя за собой короткий зеленый ежик. Вялое от недосыпа тело разогревается, лучок крепче ложится в ладонь.

Роса подсыхает, звук становится легким, звенящим: цы-ы-х, цы-ы-ых. Коса идет тяжелее. Припекает под футболкой плечи, руки наливаются усталостью. Ленька прет, точно мотокосилка. Левка старается не отставать. Густо пахнет травяным соком. Опушка манит тенью и красной, доспевшей земляникой. Юрка поглядывает на солнце: как разгорится день, сядут перекусить. Насобирать ягод, залить молоком и умять с хлебом – вкуснее не придумаешь.

Ленька оглядывается:

– Устали? Отдохните.

Юрка мотает головой. Вот еще!

Шуршит трава. Остановился Левка, перевернул косу. Протер очки и придирчиво оглядел лезвие. Оселок достал, правит.

Цы-ы-х – широкий полукруг. В густой зелени желтеют головки львиного зева.

– Левка, пятки срежу! – шумит Юрка.

Тот презрительно хмыкает и быстро отрывается вперед.

То ли идешь по лугу, то ли земля вращается навстречу. Звенят кузнечики, звенит литовка. Прилипла футболка к спине.

– Шабаш! – кричит Ленька.

Юрка из упрямства докашивает полосу.

– …ауызды юирген, – сказали над ухом. – Тамак же.

Пришлось открыть глаза. На корточках перед ним сидела младшая жена бия, держала тарелку с золотистыми шариками из теста.

– Ешь! – повторила девочка и засмеялась, довольная, что вспомнила слово на чужом языке.

Во рту еще чувствовался призрачный вкус земляники с молоком, и Юрка отказался. Жузга застрекотала по-своему, видно, пыталась втолковать, что баурсаки – это вкусно. Взял, а то бы не отвязалась.

…Еще хорошо вывозить с покоса. Ленька обычно подавал, Юрка стоял на телеге – принимал, укладывая и уминая.

Вилы с шорохом пронзают сухую траву, Ленька играючи вскидывает огромный пласт. Стог уменьшается, Юрка поднимается выше. Труха липнет на вспотевшее тело, не вытряхнуть, и он стягивает футболку. Обрадованное солнце хватает за голые плечи, но кожа уже прокалилась и загорела дочерна.

– Хорош, – говорит Ленька.

Потягивается со звериным рыканьем. Ходят на спине литые мускулы. Юрке немножко завидно.

Едут домой.

Ленька ведет лошадь – чтобы не сбилась с колеи, не завалила стянутый веревками воз. Юрка лежит на сене, острые травинки покалывают между лопатками. Солнце просвечивает сквозь закрытые веки и делает темноту багрово-жаркой. В мышцах приятная усталость, настоящая, взрослая. Такой после гантелей не бывает. Дремота легкая, сквозь нее слышно, как орут птицы. Леньку тоже слышно:

– Слезай, меняемся!

Юрка нехотя соскальзывает, зевает. Кобыла Манька смотрит насмешливо.

– Но, пошла!

А к вечеру затопят баню. Ванная у них тоже есть, но, как говорит дед: «Не тот расклад».

В крохотной парной жарко, чешутся от пота царапины. Тонкие, незаметные, сейчас они припухают. Юрка яростно скребется, и дед командует:

– Геть на полок!

Доски обжигают живот. Юрка широко открывает рот, пытаясь вдохнуть, и тут же захлопывает, хлебнув горячего воздуха. Раздраженно шипит каменка, вода на ней испаряется в считаные мгновения. Дед уверен – лучше веника ничто зуд не снимет. Хлещет, усердствует. Юрка старается не скулить. Хватает деда ненадолго, он присаживается на лавку и кашляет, потирая грудь. Внутри у него гулко булькает.

Потом Юрка охаживает деда. Березовые ветки вымочены в кипятке и прокалены на пару. Дед кряхтит, но пощады не просит. У Юрки горят от жара уши, он поглубже натягивает войлочную буденовку.

– Будет!

– Я еще могу, – возражает Юрка, но веник убирает.

После бани сидят на крыльце, обстоятельно рассуждают про погоду и гадают, успеет ли Ленька вывезти до дождей сено. Пьют кисловатый домашний квас, отдуваясь и фыркая. Ворчит бабушка:

– Угробишься, старый пень.

Дед назидательно водит кривым пальцем, желтым от табака:

– В бане мыться – заново родиться.

– Народная мудрость, – поддакивает Юрка.

Бабушка отмахивается:

– Ну вас! Идите чай пить.

Юрка цедит последние мутные капли кваса.

– Я щас лопну.

– Чай не пьешь – откуда ж сила? А попил – совсем ослаб, – припоминает дед еще одну народную мудрость.

Заварка у бабушки особая, с листом черной смородины и мелиссой. А тут чаем называют солоноватую бурду, разбавленную молоком. Юрка сглотнул. Сейчас бы не отказался от любого – солнце припекает все сильнее. Можно окликнуть, попросить воды, но Калима сделает вид, что не понимает. Раздраженно поскреб сопревшую под ошейником кожу. Ничего, уже завтра его здесь не будет. А напиться Ичин принесет. Завертел головой, высматривая малька. Тот стоял между юртами, бросив мешок с сухим навозом, и таращился в степь. Юрка прислушался. Лошади! Не одна и не две, много. Странно, днем в ауле мужчинам делать нечего.

Отряд приближался. Юрка удивленно моргнул. Рядом с Обрегом настоящий человек-гора на высоком жеребце. Бий на своей низкорослой лошадке едва достает гостю до локтя. Так, получается, врали? Есть тут люди в межсезонье! Юрка быстро пересчитал чужаков-русоволосых. Девять. В походной одежде, вооружены арбалетами и длинными ножами. У двоих – револьверы с громоздкими рукоятями.

Остановились у белой юрты. Может, крикнуть? Не степняки же, свои! Подумал и зло усмехнулся. Нашел «своих»! Дан вон тоже «свой» был.

Человек-гора помог спешиться одному из спутников. Юрке сначала показалось, что раненому, но нет – девушке в мужской одежде. Она небрежно кивнула здоровяку и пошла за бием. Вдоль узенькой спины спускалась коса пепельного цвета. Человек-гора держался позади, настороженно зыркая на жузгов.

– Ичин, – шикнул Юрка. – Иди сюда!

Малек подковылял, припадая на больную ногу.

– Кто это?

– Не знаю. Раньше не приезжали.

– А сейчас откуда взялись?

Малек пожал плечами.

– Спроси у своих.

Ичин нехотя поплелся к всадникам. Остановился, стараясь держаться на виду. Юрка с досадой вспомнил, что у жузгов младший не смеет говорить со старшим без разрешения, тем более если младший – ненужный калека. На Ичина обращали внимания не больше, чем на возившихся в пыли щенков, и, уходя, оттолкнули с дороги. Кажется, прочих русоволосых повели к сыну Обрега.

Малек виновато оглянулся, и Юрка махнул рукой. Что уж теперь…

Гуще повалил из серой юрты дым. Девочка-жена металась с тарелками. Притащился шаман, скрылся за белым пологом. Калима помогала беременной молодке раскатывать тонкие лепешки.

Гостей, значит, принимают, с ненавистью думал Юрка. А брехали-то: межсезонье, степняки, опасно. Тобиус сказочки рассказывал, добреньким казался, а даже не предупредил, сплавил вейну в слуги. И Азат врал, давил на жалость. Вон приехали к жузгам, и ничего, жертву богам с них не требуют. Только его – в ошейник! Гады! Юрка рванул цепочку. Звякнуло кольцо, пристегнутое к коновязи. Звенья скользили в ладони, обдирая кожу, трещало дерево. Ну же! Давай, ломайся!

Выскочила разгневанная Калима. Юрка оглянулся на нее:

– Не подходи!

Женщина сложила на груди руки и усмехнулась. Ее, как видно, радовало Юркино отчаяние.

Он выпустил цепочку. Сел, подтянув спутанные ноги, уткнулся подбородком в колени. Калима быстро оглянулась и пнула пленника в бедро. Юрка не шелохнулся. Да пошли они все!

Тоненько закричал позади юрты баран, его резали к бийскому столу. Потянулись со всего аула собаки. Те, что лежали тут раньше, порыкивали на пришлых. Запахло паленой шерстью. Младшая жена Обрега пронесла баранью голову. Капала кровь, бессмысленно таращились мертвые глаза. Псы не тронулись с места, лишь ощерились, показывая зубы. А щенки подползли и стали жадно слизывать красные лужицы.

Качнулся расшитый полог, и вышел бий с гостями. Юрка глянул равнодушно. Никто не поможет. Каждый за себя.

Пепельноволосая девушка вдруг очутилась перед ним. Вонзила пальцы под ошейник – стало трудно дышать – и притянула пленника к себе. У Юрки похолодел затылок. Глаза у девушки – нечеловеческие: золотые, блестящие, зрачки вытянуты в узкие щели, как у кошки на ярком свету.

– Он едет в Бреславль?

– Кто? – прохрипел Юрка.

– Вейн, твой хозяин.

Девушка наклонилась ближе, ноздри у нее подрагивали, казалось, она принюхивается. Зрачки – как два ущелья. Юрка падал в них, и ветер застревал в горле.

– В Бреславль?

…вдохнуть…

– Говори!

…воздуха!..

– Он едет туда?

– Да!

Хватка разжалась. Юрка закашлялся, силясь продышаться. Ни хрена себе! Значит, Дан не на пустом месте параноиком заделался? Ну, если эти догонят, мало вейну не покажется.

Как уезжали гости, он не видел. Калима загнала в юрту и села за шитье. Иголка быстро мелькала в пальцах и так хищно пронзала ткань, что Юрка отполз подальше, насколько позволяла цепь.

Остаток дня еле тянулся. Часы, казалось, путали секунды с минутами. Хотелось со всего маху долбануть их об землю, Юрка с трудом удерживал руку.

В девятнадцать ноль три Калима отложила недошитую рубаху и начала готовить ужин.

В девятнадцать двадцать шесть закипела вода.

Запахло горячим бульоном и мясом. Юрка глотал слюну.

В девятнадцать пятьдесят две вернулся Ичин с мешком сухого навоза. Кизяк отдал матери и пристроился на мужской половине латать сапожок.

Табунщики запаздывали. Калима тревожилась, посылала младшего сына глянуть, не показался ли старший.

Азат пришел в двадцать тридцать четыре. Он выглядел веселым, потрепал брата по волосам. Дернул за цепочку, подзывая к столу. Юрка хмуро посмотрел на молодого жузга. Он тоже врал!

Женщина метнулась к очагу, но Азат остановил ее. Заговорил, поглядывая на Ичина. Малек слушал, приоткрыв рот, и расковыривал ссадину на щиколотке. Хозяйка всплеснула руками, погладила старшего по щеке. Юрка впервые видел, чтобы Азату перепала ласка. Ичин смотрел на них блестящими глазами.

Калима с грохотом открыла котел, торопливо, обжигаясь паром, вытащила на тарелку мясо. Пододвинула пленнику и сказала что-то, улыбаясь. Потянулась – Юрка дернулся, опасаясь удара, но женщина провела ладонью по его волосам. Вспыхнул, покраснев, Ичин.

– Азат! – Юрка вскочил, конец поводка скользнул по ковру.

Бросилась Калима, зажала цепочку в кулаке.

– Что случилось?!

– Были люди. Издалека, с гор, – объяснил жузг. Он забрал у матери поводок и заставил Юрку сесть. – Они оставили дар богам, как потребовал бий. Все хорошо, давай ужинать.

Желудок сжимался от голода, но Юрка не притронулся к мясу.

– Мы завтра едем на пастбище?

Азат покачал головой.

– Мужчины лучше устерегут воина, а мальчишку нужно оставить с женщинами. Так сказал Обрег.

Юрка посмотрел на торжествующую Калиму. Дурак этот Обрег.

И он тоже дурак. Размечтался!

Ранним утром, пока в юрте спали, а хозяйка возилась снаружи, Юрка вытащил из-под кошмы осколок лопатки. Зажал его между колен и тронул подбородком. Острый. Если ударить по горлу… Или воткнуть углом в глаз… Затошнило. «Я смогу, – думал Юрка, морщась. – Я должен. У меня нет другого выхода!»

Вернулась Калима. Юрта наполнялась теплом и запахами. Заскворчало на сковороде зерно.

Проснулся Азат. Ичин, к счастью, только повозился и громче засопел заложенным носом.

– Кайырлын тан!

Это Юрка уже понимал: «С добрым утром!» Отвечать не стал. Поднялся, показывая, как ему не терпится выйти. Кость едва не провалилась в штаны, пришлось напрячь живот, удерживая ее под ремнем.

Жузг прицепил цепочку к поясу и вывел Юрку наружу, в прохладный, чуть тронутый рассветом сумрак. Войлочные стены юрты потяжелели от росы, ленты на них потемнели. Пахло навозом и парным молоком. Махнул сосед, проходя мимо. Сонно зевнул пес и снова уронил башку на лапы. Мелькнула женщина, согнувшаяся под тяжестью ведра. Где-то заплакал ребенок.

Азат шел впереди, косолапо ступая в кожаных сапогах. Кость царапала живот под футболкой, и Юрка осторожно выудил ее. Ударить, отцепить поводок, на коня – и в степь. Пока спохватятся, будет далеко. Вот сейчас… Приблизиться на полшага и!.. Нет, рано, кто-нибудь может заметить.

– Смотри, какое солнце, – сказал Азат. – Хороший обещает день.

Юрка стиснул зубы.

– Замерз? – удивился жузг, мельком глянув через плечо.

– Нет!

Вот и последняя юрта.

Азат остановился, развязал штаны и зажурчал. На пленника он не смотрел, привык, что тот отходит на всю длину поводка.

По горлу или в глаз?.. Если в глаз, можно промахнуться, а второго шанса не будет. Юрка спрятал осколок в кулаке так, чтобы зазубренный край выпирал на пару сантиметров. Жузг невысокого роста, удобно. Махнуть слева направо. Все произойдет очень быстро. Давай!..

Губы пересохли, Юрка провел по ним языком. Ну!.. Они раздумывать не станут, выбросят в проекцию, и готово, выбирайся, как знаешь, если сразу не сдохнешь. Азат первым и толкнет.

Жузг завозился, поднимая выше рубаху. Юрка рывком шагнул к нему. Земля мягко прогибалась под ногами. Пальцы, сжимавшие кость, занемели и мелко дрожали.

Они не пожалеют. Бей!.. Рука ватная, не поднять. Трус! Слизняк! Юрка громко сглотнул.

Азат повернулся, посмотрел без удивления.

– Брось.

Так же он говорил Ичину, когда малек хватался за тяжелое ведро.

Юрка коротко выдохнул и швырнул обломок кости Азату под ноги.

– На, подавись! Другой найду! Все равно зарежу!

Жузг качнул головой:

– Не сможешь. Я слышал твое дыхание. Так не убивают.

– Да пошел ты!

Мышцы болели и подрагивали, будто уголь грузил. Футболка прилипла к мокрой спине, и в прохладном воздухе пробрало ознобом. Азат смотрел с жалостью, точно на калеку. Сказал:

– Тебя будет выводить мать. Ты ее не тронешь.

– Это вопрос? – усмехнулся Юрка.

– Нет.

– Ладно. – Он выплюнул скопившуюся во рту слюну и пообещал: – Мы пойдем другим путем.

А потом табунщики уехали…

Юрка лежал на кошме и равнодушно смотрел, как расцвечивается вышивкой ткань в руках Калимы. Женщина негромко пела что-то тягучее, бесконечное. Жгло под веками, и хотелось плакать.

Не получилось. Ничего у него не вышло. Слабак.

Калима наклонилась, перекусила нитку – песня оборвалась. Женщина расправила ткань и с улыбкой огладила вышивку. Рубашка была маленькая, на Ичина. Юрка смотрел, как смуглая ладонь скользит по цветным ниткам, и отчаянно, до судорог в горле, завидовал мальку.

…Несправедливо. Он хорошо помнит ту осеннюю ночь и все, что случилось после, а от жизни до нее остались лишь смутные тени. Иногда всплывает голос, ласковый, насмешливый: «У-у, какой у меня сынуля!» Запах… Духи? Мыло? Разопревшая овсянка с вареньем? Горячее молоко? Что-то родное, уютное. Байковый халат, на вишневом отвороте – пятно от каши. «У-у, сынуля! Хулиган!» Халат до сих пор висит в шкафу. Пятно отстирали, и ткань пахнет порошком и сухой ромашкой, которую бабушка кладет от моли.

Конечно, остались фотографии. С большого портрета у деда в берлоге улыбается симпатичная девушка, года на три постарше теперешнего Юрки. У девушки темно-русые волосы, сколотые в хвост, круглые глаза и розовые ненакрашенные губы. Она совсем не похожа на маму. Просто студентка-первокурсница.

Но почему он так хорошо помнит тот вечер?

Был ноябрь, уже стемнело. Юрка ходил за бабушкой хвостиком и ныл:

– Ну где ма-а-ма? Ну ба-а-ба, где-е-е?

Дед строго сказал:

– Юрий, прекрати! Ты же мужчина.

Он сердито мотнул головой:

– Я маленький.

Через месяц ему исполнялось четыре года.

Дед шелестел газетой. У бабушки в руках пощелкивали спицы, с них свисал полосатый носок. В корзинке крутились и подпрыгивали клубки. Гремел цепью Дик, беспокоился, бегал от огорода к калитке и обратно. Моросил дождь, и Юрке было жалко пса. Подошел к окну, расплющил нос о стекло.

– Иди в будку, – сказал шепотом.

Дик не услышал.

– Ну, сколько раз говорила! – вырвалось у бабушки.

Дед закряхтел.

– А ты мог бы и построже, отец как-никак.

– Рита, – виновато сказал дед, – ты же знаешь. Как об стенку горох.

Юрка представил: тук-тук-тук, скачут, разлетевшись, желтые сухие горошины, закатываются под стол, застревают между вязаными половиками. Шумно, весело! А летом горох зеленый, в стручках. Мама отрывала усатый хвостик, и стручок распадался на две половинки.

– Ну ба-а-а, а где ма-а-ма?

Бабушка рассердилась:

– Ты почему еще не спишь?

Юрка набычился. Не пойдет он спать, пока не вернется мама.

– Федул, чего губы надул?

Дед притянул его к себе и посадил на колени.

– Кафтан прожег. А большая дыра? Одни рукава остались.

Юрка хихикнул, приваливаясь к деду. Пригрелся на его вязаной безрукавке и задремал, продолжая упрямо думать: «Не пойду!»

Разбудил телефон. Громкие трели звучали слишком настойчиво для ночной поры.

Дед спустил Юрку с колен. Бабушка стояла у журнального столика, но почему-то не поднимала трубку. Спрятала руки под фартук. Мамы все еще не было. Сами собой обиженно припухли губы.

Звонок оборвался – дед снял трубку.

– Слушаю!

Юрка дернул бабушку за подол:

– Ну где мама?

Та прижала внука к себе.

– Да, – сказал дед. – Выезжаю.

Мама погибла на той самой улице, название которой Юрка не мог запомнить – то ли Краснокоммунская, то ли Краснокоммунарская. Водитель не виноват, так утверждали в милиции. Женщина бежала по проезжей части навстречу машине, у которой ярко горели фары. Это видели свидетели, припозднившаяся парочка. Мужчина за рулем пытался отвернуть, но автомобиль повело юзом на мокрой дороге.

Спрашивали у бабушки, деда, маминых подруг и коллег. Но никто не знал, что понадобилось ночью на Обводной и куда так отчаянно спешила Дарья Жданова.

Юрка возненавидел телефон. Он подкрадывался к нему на цыпочках, точно к спящему чудовищу, и шептал:

– Сволочь!

Телефон молчал, поблескивая лаковым корпусом.

Став постарше, лет в пять, осмелел и попытался убить пластмассового гада. Тот снова звонил, трели отзывались во всех уголках дома. Юрка придавил подушкой телефон.

– Замолчи! Сволочь! Замолчи!

– Ты что?

Дед взял за плечо и присел рядом на корточки.

– Юрик, что случилось?

– Пусть он замолчит! Гад!

Дед сунул руку за тумбочку, дернул – и стало тихо. Юрка продолжал давить, кряхтя от усердия.

– Что ты делаешь? – Дед хотел забрать подушку, но внук сердито отпихнул локтем. – Юрик, зачем?

Он глянул на него, такого большого и такого глупого. Пояснил:

– Я его задушу!

– Внучек…

Дед поднял его вместе с подушкой, понес в кресло.

– Маленький ты мой…

На следующий день вместо старого белого аппарата стоял новенький, ярко-зеленый. Юрка выждал, когда дед уйдет на работу, а бабушка займется обедом, и упрямо сдернул с кровати подушку. Пусть другой, они все – гады! Телефон спал, Юрка подобрался к нему. Сейчас… Поднял подушку и удивленно замер, держа ее на вытянутых руках.

На зеленую трубку наклеили картинку: щенок под огромным одуванчиком. У щенка были длинные уши и черный нос, рыжие пятна на морде и галстучек. Он смотрел проказливо, казалось, вот-вот вильнет хвостом. Юрка опустил подушку.

Телефоны он больше не душил, но все равно не любил, когда поздним вечером раздавался звонок. Становился раздражительным, ругался с бабушкой и даже хамил деду. Какое-то время это сходило ему с рук, отчего злость становилась только сильнее. Но однажды дед хлопнул по столу и отправил распоясавшегося внука, тогда уже второклассника, в угол. Юрка пошел, сердито вскинув голову, и из-за шкафа крикнул:

– Ее нет, и все! И не было! Никогда не было! Ушла, и пусть! Не хочу! Не надо мне ее!

Дед растерянно кивнул. Больше при нем о маме старались не говорить.

…Юрка сглотнул соленый комок и спрятал лицо в сгибе локтя. Калима все пела.

Глава 6

Ткали долго, покуда позволял дневной свет. Постукивала рама. Мелькал челнок, протискиваясь между нитями основы. Размеренные, монотонные движения. Медленно росло полотно.

Когда Калима дернула за цепочку, Юрка с трудом распрямил затекшую спину. Прядь сальных волос упала на лицо, и он раздраженно тряхнул головой. Поскреб шею под кожаным ремнем. Под ногтями скаталась грязь.

Хозяйка торопилась, Юрка плелся медленно, натягивая поводок. Ему спешить было некуда. Темнота юрты, пропахшая мясом и прогорклым жиром, надоела до изжоги. Место у двери обжил, как пес конуру. Скоро тявкать и выть начнет.

Аул был тих, воздух – до неправдоподобия прозрачен. Ветер, пахнущий травами, трогал разноцветные ленты на юртах.

Отодвинулся войлочный полог, открывая душную глубину с вызубренным наизусть убранством. Юрка попятился, замотал головой. Женщина раздраженно обернулась, глаза ее вспыхнули.

– Не надо, – попросил Юрка. Вспомнил угаданное слово, означающее «нет»: – Жок.

Калима что-то сказала. Он пожал плечами и показал на коновязь возле юрты:

– Блин, ну куда я денусь?

Женщина заколебалась. Пленник в последние дни вел себя тихо, особых хлопот не доставлял. Юрка вытянул руки, предлагая связать покрепче.

И вдруг – грохот, звон, крики! Испуганно обернулась Калима.

Старый шаман бежал, выпучив глаза, и лупил колотушкой в огромный бубен. За ним – жузги, из тех, что остались охранять поселение. Метались женщины, выкликая детей. А неподалеку, за юртами, вставал призрачный лес, все выше и выше, и вот уже деревья вымахали втрое против обычных.

Юрку окружили. Шаман тряс бубном у него перед лицом, кричал и брызгал слюной. Куда-то пропала Калима, мелькнул Ичин – его узкие глаза стали круглыми. Юрка испугался, что малька затопчут.

Рывок, натянулась цепочка – пленника потащили, он еле успевал переставлять ноги. Кругом вопили, дергали за куртку и волосы. В толпу ворвался жузг верхом на коне, подхватил Юрку и кинул в седло. Больно сдавил локтем горло, не давая шевельнуться. Из-под лошадиного брюха выскочил шаман со своим бубном, и перепуганный конь шарахнулся, давя людей. Вынырнула растрепанная Калима, швырнула бокшу. Сумку перехватил всадник.

Тряхнуло – лошадь пошла галопом. Жузги отстали, громко выл за спиной шаман. Лес приближался, обретая цвет, форму, запах. Огромные деревья упирались в небо раскидистыми ветвями. Ствол в несколько обхватов неожиданно возник перед лошадиной мордой, и конь взвился свечкой. Юрку толкнули с седла. Он больно ударился коленями и локтями, зарылся в палую листву и остался лежать. Суматошно колотилось сердце, а когда успокоилось, оказалось, что кругом очень тихо. Ни голосов, ни грохота бубна.

Юрка осторожно приподнялся. Всадника не было. Аула тоже. Куда ни глянь – великанский лес.

– Приехали!

Коснулся дерева – настоящее, серая кора крошится под пальцами. Юрка запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхушку, и не смог. Ни хрена себе размерчики! Божья коровка затопчет. В горле пересохло, и он шумно сглотнул. Тогда какие тут хищники?! Метнулся, прижался спиной к стволу и в панике зашарил взглядом. Никого. Даже птиц не слыхать.

– Трусишка зайка серенький.

Губы слушались плохо, сказал погромче:

– Дурак!

Огляделся уже спокойнее и заметил сумку. С такой Азат ездил на пастбище – с длинной ручкой, на боку узор: ромбики и лошадки. Вытряхнул ее содержимое на лиственный ковер. Свертки из промасленной ткани, фляжка, что-то пестрое, моток веревки, огниво. Последним вывалился нож в кожаном чехле. Рукоять деревянная. Лезвие с узким кончиком, заточено отлично. Намного лучше, чем та безделушка, что отобрали когда-то.

На ощупь вставил кончик ножа в замок на ошейнике, попробовал шевельнуть. Не получалось, нажал посильнее, и острие соскользнуло. Юрка испуганно замер, чувствуя, как побежала вниз теплая капля. Чуть резче, и… Его передернуло.

– Нет уж, на фиг!

Оставил замок в покое и попытался разрезать ошейник. Лезвие скрежетнуло по проволоке. Юрка стиснул зубы и продолжил пилить, стараясь держать нож подальше от шеи. Было трудно дышать, приходилось останавливаться, чтобы откашляться и передохнуть. Отлично закаленная проволока не поддавалась, зато из ранки сильнее потекла кровь.

– Чтоб тебя!

Поднял цветастую тряпку. Маленькая рубашка, по размеру – на Ичина. Так вот что за сумку швырнула Калима. Чувствуя непонятную вину, Юрка распорол рубаху на ленты. Обмотал шею, заодно спрятав цепочку.

Пустая сумка валялась, раззявив пасть. На всякий случай вывернул ее, и на ладонь упал плетеный браслет. Жузгов оберег, тоже на маленькую руку. Выкинуть? Юрка помедлил и сунул его обратно.

В промасленных свертках оказалась еда: сыр, творог, вяленое мясо, курт, сухая лепешка. Во фляжке – кумыс. Неплохо! Сложил все обратно. Прицепил нож к поясу… и замер. Дальше-то куда? Ни тропки, ни просвета между деревьями.

Понюхал воздух – прелые листья и какая-то гниль. Поискал на стволе мох. Кора – серо-коричневая, бугристая, в трещинках – понизу отливала зеленым. Юрка на четвереньках обполз дерево. Везде одинаково. Да и зачем ему север?

Сел, медленно отряхивая ладони. Паника поднималась волной, и Юрка скорчился, вжимаясь лбом в колени. Спокойно! Главное – не психовать. Он сможет. У него получится. Вот сейчас подумает и… Черт возьми, да иголку в стогу сена найти проще, чем тут – узел! Куда идти? Направо, налево, вперед, назад? Десятки, сотни направлений – и только одно правильное. Как угадать? Ошибиться намного проще. «Ненавижу!» – вспомнил Дана.

Сидел долго. Встать и сделать первый шаг было страшно.

Начало темнеть. Ветер шуршал высоко в ветвях, быстро холодало. Юрка поддернул воротник, и сумка резанула плечо. Там же еда! При мысли о ней засосало в желудке. Первым под руку попался курт – твердый, как камень, приготовленный специально для долгого пути. С трудом смог отгрызть кусок, перемолол его зубами. Сухие комки царапали гортань, и Юрка закашлялся, даже слезы выступили. Подумал испуганно: «Да что же я делаю?!»

Вскочил и, уже не думая о направлении, побежал. Толстые корни лезли под ноги, кроссовки скользили по листве. Гигантские стволы заставляли петлять, и тень шарахалась от дерева к дереву.

Юрка остановился, тяжело дыша. Воздух сипло вырывался из горла, и казалось – все окрестные хищники с интересом прислушиваются. Заткнул рот рукой. Стало тихо. Ни шуршания, ни шороха, ни птичьего крика. Юрка опасливо посмотрел за спину и только сейчас понял, что вечер на исходе. За ближайшим деревом – темнота.

– Идиот, – обозвал себя шепотом. – Помчался, как лось.

Сбросил сумку на землю. Пора устраиваться на ночлег.

С топливом пришлось помучиться. Тонкие ветки попадались редко. Пару толстых сучьев сначала обстругал, и только потом удалось разломить. Сухие листья горели, точно плотный картон, и давали мало жару.

– Не деревья, а дубоиды какие-то, – ругнулся Юрка.

На огне согрел мясо и зачерствевшую лепешку. Запил ужин кумысом. Пока жевал, все поглядывал через плечо. Лес молчал, прикидываясь безопасным. Нет уж, решил Юрка, лучше он переночует наверху.

Бугристая кора ступеньками ложилась под ноги. Интересно, а медведи умеют лазать по деревьям?

Юрка чертыхнулся и прошептал:

– А нам все равно, пусть боимся мы волка и сову.

Вспомнилось, как Дан советовал петь, когда ехали через каменную пустыню, и выругался – в голос, от души. Подтянулся на руках, зацепившись за развилку. Подходящая ветка! Достаточно высоко, чтобы не достали с земли, и есть шанс не убиться, если свалишься. Широкая, как диван, с ложбинкой у основания. Надергал в нее листьев, и шикарное получилось гнездо.

Юрка свернулся клубком, накрылся курткой. С полминуты ловил потрескивания и шорохи, а потом отключился.

Проснулся от холода и вместо темноты обнаружил густой туман. Смутно проступали силуэты дубоидов. Куртка и джинсы намокли, листья в гнезде стали влажными. Сдвинувшись к краю гнезда, Юрка посмотрел вниз.

– Ни черта не видно, – сказал вслух.

Хотелось в туалет, но спускаться в неизвестность он побаивался. Прошел по ветке, пока она не начала качаться. Расстегнул штаны. Хихикнул, представив, как ошалеет хищник, случись ему оказаться внизу.

Прохладный воздух забрался под одежду. Юрка трусцой вернулся в гнездо и зарылся в листву, натянул на голову куртку. Согреться долго не получалось, и в зыбкой дремоте вспомнилось, как тяжело болел в первую школьную зиму, набегавшись во время перемены по двору.

В бреду тогда чудилось: комнату заполнило горячим паром. Тонул в нем, не в силах приподнять голову. Нагревалась подушка, намокли и слиплись волосы. И вдруг на лоб опустилась холодная ладонь. Юрка открыл глаза. Возле постели сидел дед, от него пахло морозом и табаком. На тумбочке, среди лекарств, лежал огромный темно-красный гранат, большая редкость в те времена. Он мерцал среди тусклых пузырьков, точно елочная игрушка, и казался прохладным даже на вид. Юрка удивленно моргнул. Рука со лба исчезла. Дед взял нож, осторожно развалил гранат на две половины. Засветились багряные зернышки, полупрозрачные, с косточками внутри. Дед выковыривал их и скармливал внуку с ладони. Зернышки брызгались во рту кисло-сладким соком…

Юрка сердито сбросил куртку. Туман поредел, стало светлее. Все, хватит сидеть в гнезде!

Сполз по влажной коре на землю. Чтобы согреться, трижды обежал дубоид. С костром возиться не стал, слишком все кругом было волглым. Догрыз курт всухомятку.

Значит, так: он – вейн, у него получится. Не дав себе и мгновения на раздумья, Юрка вскинул на плечо сумку и зашагал.

Поднималось солнце, ложилось под ноги золотистыми пятнами. Истончался туман. Сверкали на паутине капельки росы, но сами пауки не показывались. Молчали птицы.

Часа через два неспешного хода стало теплее. Деревья раздались, пропуская свет. За гигантскими стволами что-то блестело, и вскоре Юрка очутился на берегу маленького озерца.

– Привал, – скомандовал он вслух.

У берега вода прогрелась, дальше, на глубине, обжигала холодом. Юрка побултыхался, громко ухая и подвывая. Эх, в баню бы сейчас! Кое-как оттерся песком, постирал одежду и развесил на дереве.

На завтрак – или полдник? – прикончил остатки припасов, допил кумыс и набрал во фляжку воды.

Футболка высохла, джинсы оставались влажными. Кривясь, Юрка натянул их. Сумка основательно полегчала, но это как раз не радовало.

Он по-прежнему не знал, куда идти, и потому просто закрыл глаза и крутанулся на месте.

– Я – вейн, я – смогу.

Снова выпало на запад, и Юрка – тайком от самого себя! – обрадовался. А если бы другое направление?..

Становилось жарко. Снова захотелось есть, хоть кору грызи. Какое-то время Юрка шепотом материл Дана, приговаривая:

– «Захочешь – почуешь»! С-с-котина! Тебя бы сюда!

Сам-то, поди, уже в Бреславле. Сидит в трактире и жрет. Мясо, здоровущий кусок. К нему жареная картошка с луком, сметаной, еще хлеб с сыром и… Чтоб ему подавиться!

Шмыгнул носом и вдруг почувствовал странный запах. Не табака с ромом, а скорее, тухлых яиц. А вдруг Дан ошибся? Вдруг для него, Юрки, узел пахнет иначе? Побежал. Сумка хлопала по спине, подгоняя. Воняло все сильнее. Юрка с размаху выскочил на обрыв и еле успел зацепиться за ветку.

– Черт…

На дне котлована бурлила жижа, подернутая маслянистой пленкой с радужными разводами. Пленку с чавканьем разрывали пузыри. Деревья, росшие по краю, казались мертвыми. Торчали голые сучья, кора вздулась и пошла черными наростами.

– Тьфу, гадость.

Пузырь вынырнул у ног и лопнул, распространяя зловоние.

Тьма опустилась резко, точно с неба упало черное покрывало. Вейн остановил Кыся и положил ладонь ему на шею, успокаивая. Проекция? Но пахнет клевером и душицей, слышится шорох травы, приминаемой ветром. Дан спешился и пошарил по земле. Да, он все еще в степи.

– Тихо, парень, тихо, – сказал Кысю. – Шэт его знает, куда мы попали.

Конь нервничал, но несильно, и это настораживало. Когда проекция и хищники – понятно. Драться или удирать, вот и все занятия. А сейчас что делать? На всякий случай вытащил нож. Можно, конечно, снять с седла арбалет, но в кромешной темноте от него мало проку.

– Мы дергаться не будем, мы осторожненько…

На горизонте взвился белый огонь. Прыжком выметнулся вдоль неба к Дану, собрался в комок и хищной кошкой упал на землю.

У вейна сперло в груди. Так, значит, не все, что рассказывают о межсезонье, – сказки!

– Здравствуй, Оракул, – сказал он.

Сияющий зверь мигнул. Глуховатый голос произнес с оттенком удивления:

– И ты.

Дан озадачился. Что – он? Пришел? Что-то сделал неправильно?

– Ты назвал меня Оракулом, – объяснил голос.

– Разве это не так? – осторожно спросил Дан. Все-таки брешут, собаки!

– Нет.

– А как тебя называть?

– Оракул. Ты назвал меня так.

– Значит, я могу спрашивать?

Полыхнуло и гулко ударило по барабанным перепонкам. Дан зажмурился, из-под век потекли слезы.

Когда он смог открыть глаза, темнота уже не была такой густой, в ней мерцали опаловые капельки. В их свете вейн разглядел людей. Ближе всех стоял пожилой священник. На два шага дальше – жрица Йкама. За ней парень, в котором Дан узнал господина Эрика. Потом Игорь с винтовкой на плече, в опущенной руке менестрель держал гитару. Грин в походной куртке. Мальчишка, оставленный у жузгов. Кто-то еще, незнакомый.

– Спрашивай, – разрешил отец Михаил.

Йорина кивнула.

Дан понимал, что жрицы на самом деле тут нет, но на всякий случай избегал смотреть ей в глаза.

– У меня все получится?

– Это неправильный вопрос, – сказал отец Михаил голосом Оракула.

Да, действительно, что значит – «все»?

– Я дойду до Бреславля?

– Не то, – с сожалением произнес Грин.

Вейн разозлился:

– А ты тут при чем?

– Я – Оракул.

– Хорошо! Тогда скажи, Йорина знает, где я сейчас?

Ответило то, что приняло облик жрицы:

– Неважно.

Тьфу ты!

Отец Михаил поторопил:

– Спрашивай. Время уходит.

– Я спросил!

– Нет, – покачал головой менестрель.

Дан скрипнул зубами.

– Я успею до конца межсезонья? Йоры идут по следу? Оракул ты или нет, Шэт побери?!

Всхрапнул Кысь, напуганный криком вейна.

– Я – Оракул, – сказал Грин. – Ты сам меня так назвал.

– Тогда отвечай.

– Ты задаешь не те вопросы, – возразил отец Михаил.

Так, может… у Дана пересохло в горле, и он хрипло спросил:

– Я останусь в живых?

Настоятель Взгорского монастыря смотрел с жалостью и укоризной. Совсем как десять лет назад, когда после очередной выходки Дана, растерзанного, с разбитым носом и коленками, привели к нему в кабинет.

– Отец Михаил…

– Он не спросит, – перебила Йорина. – Чтобы спрашивать, нужно сомневаться.

– Да, – согласился менестрель, развернулся и пошел в темноту.

Дан сжал кулаки.

Они уходили. Грин, Юрка, те, кого Дан не смог разглядеть.

– Подождите! Отец Михаил! Я не понял, так «да» или «нет»?

– Я не могу ответить. Ты не задал вопрос, – терпеливо объяснил настоятель и пошел за остальными. Опаловые светляки роились вокруг него, утягивая за собой темноту. Дан уже мог разглядеть свои руки и морду Кыся. Конь тревожно фыркнул ему в лицо.

Пахло не так, и шумело иначе. Вейн оглянулся.

Из-за горизонта накатывало море. Сизые волны несли мелко искрошенный лед, подминая степную траву. Испуганно кричала чайка. Первый вал был низким, он только пробовал горячую землю на вкус. А дальше вода поднималась стеной.

Проекция!

Дан сам не понял, как оказался в седле. Конь в ужасе мчался прочь, но их догонял ветер, бросал пригоршнями холодные капли.

– Давай! – вейн ударил каблуками.

Метнулась над головой чайка, ее товарки горестно завопили. Дан глянул через плечо. Страшная стена приближалась, гоня перед собой волны, заставляя их злее вгрызаться в землю. Вынырнули каменные спины прибрежных валунов. Вейн облился потом, представив, как скала подрезает Кысю ноги.

Пресветлая Иша, за что?!

Вода уже пенилась под копытами, с хрустом ломались льдинки. Но пока еще была видна степь, и Дан цеплялся взглядом за выгоревшую на солнце траву. Только бы не затянуло! Пресветлая, помоги!

Кысь дышал тяжело, бока раздувались, с морды срывалась пена. Вейн полоснул ножом по ремням, сбрасывая мешок с припасами. Плюхнуло – поклажа упала в воду. Оставался еще груз. Дан занес руку, но вовремя придержал. Нельзя!

Спина мокрая. Вода стекает по лошадиной шкуре. Бурлит под сапогами. Исполинский гребень покрылся сверху белым и начал загибаться.

– Пошел! – дико заорал Дан.

Отчаянный рывок вынес Кыся в степь, и, почувствовав твердь под ногами, конь передумал сдаваться. Дан припал к его шее, ожидая тяжелого удара. Вот сейчас… сейчас…

Бухнуло. Хлестнуло ледяным крошевом – но и только. Ошеломленный, вейн повернулся.

Проекция остановилась. Вода билась о прибрежные скалы – и бессильно стекала с них. Там, где пространство истончалось, переходя одно в другое, виднелась каменная сердцевина, тысячелетиями скрытая от глаз.

Дан сполз на землю. Колени у него дрожали. Хотелось вздохнуть поглубже, но горло закупорил пережитый страх.

– Твою… мать… Оракул! Шэт!

Пена на морде Кыся окрасилась в розовый – губы порваны удилами. Бока судорожно вздрагивали.

Дан снял с него сумку и повесил через плечо.

– Пошли, парень. Давай. Полегоньку…

Конь смотрел жалобно, глаза у него были красными, в сетке лопнувших сосудов. По ногам, изрезанным льдинами, бежала кровь.

– Ну ты же умница. Мы медленно, еле переставляя копыта.

Ворочалось и шумело море, Дан опасливо оглянулся. Конь, почувствовав его страх, шагнул.

– Вот и хорошо. Нельзя тут. Опасно.

Большак манил теплой, прогретой на солнце пылью, накатанными колеями. Но каждый вейн знает: разрывы чаще случаются именно на дороге. Дан посмотрел на Кыся. Ох, бедолага.

– Ладно, рискнем. Осторожненько, по обочине.

Под жаркими лучами рубаха, вымоченная чужой водой, успела просохнуть и снова намокнуть от пота. Дан кряхтел под тяжестью сумки, но перевесить ее на коня не решался. Над ними с суматошными криками носилась чайка. Возмущалась, не понимая, куда девалось прохладное море и откуда взялась эта гладкая, заросшая чахлой травой земля.

– Цыц! – сказал ей Дан.

Чайка визгливым голосом передразнила с высоты.

– Разоралась! Степь ей наша не нравится. Дура! Правда, Кысь?

Между деревьями торчал полосатый шест. Табличка – ярко-оранжевая, перечеркнутая крест-накрест – сверкала под солнцем. Граница? Знак опасности? Заминировано? Юрка остановился, раздумывая: обойти или черт с ней. Обходить не хотелось. Тем более дальше, за шестом, росли все те же дубоиды и ковром лежали листья. Ничего особенного.

– Для ежиков поставили? – спросил Юрка вслух. – Зря! Ежиков тут нет.

За все время, что блуждал по лесу, он не встретил даже букашки.

– Ну ладно!

Задержал дыхание и перешагнул тень от шеста.

Ничего не произошло.

Юрка ругнулся. А чего он ждал? Взрыва? Воя сигнализации? Пограничников с собаками? Презрительно дернул плечом и зашагал дальше. Правда, на всякий случай внимательнее поглядывал под ноги.

Через несколько метров он нашел люк, прикрытый крышкой.

Петли порыжели от ржавчины. Ушко, торчавшее на макушке, подъела коррозия. Юрка подцепил, уверенный, что надорвется, но не поднимет эдакую махину. Крышка заскрежетала и неожиданно легко встала на ребро. Пахну́ло сухим воздухом, совсем не похожим на канализационный. Вертикально вниз уходил колодец с литыми, без швов, стенами. Поблескивали ступеньки, сваренные из хромированных прутьев.

– Эй, – позвал Юрка.

Не отозвалось даже эхо.

– Ладно, поглядим.

Он нашарил корягу и втиснул ее рядом с петлями, на упор.

Лестница закончилась быстро, Юрка спрыгнул на дно. Света, падающего сверху, хватило, чтобы рассмотреть гладкие стены и арку, ведущую в тоннель. Казалось, она затянута черной бумагой, такая за ней густилась темнота. Юрка потрогал край – и под пальцами неожиданно вспыхнул свет. Отдернул руку. На стене осталась россыпь сияющих отпечатков.

На дренажную систему это точно не походило. А вдруг там, дальше, склады с НЗ?

Туннель спускался под небольшим углом. Широкий – плечом к плечу трое поместятся, но низкий, до потолка легко дотянуться. Дно покрывало что-то мягкое, похожее на пробку, и кроссовки не скользили. На полметра вперед стены наливались светом, на полметра позади – темнели. Местами люминесцентная краска была стерта, похоже, кто-то громадный чесал тут спину. Но звериного духа не чувствовалось, воздух казался мертвее, чем в лесу.

Юрка не сразу сообразил засечь время, и, когда глянул на часы, могло пройти и десять минут, и двадцать.

Вскоре туннель раздвоился. Налево уходил узкий отросток, вход в него от пола до середины перекрывала ажурная решетка. Юрка сворачивать не стал.

Дальше боковые ходы встречались часто. Одинаковые по размеру, они отличались высотой решеток: где-то доходили до потолка, где-то высовывались на пару-тройку сантиметров.

Бесконечный туннель надоел быстрее, чем дубоиды в лесу.

– Ну кто так строит, а? – попенял Юрка вслух.

Уже хотел повернуть обратно, когда прямой до сих пор коридор круто преломился. Юрка шагнул за угол и увидел бункер.

Полукруглая комната с низким потолком переливалась и подмигивала множеством разноцветных кнопок, но все равно выглядела заброшенной – везде лежала пыль. Экраны – а вертикальные пластины ничем иным оказаться не могли – остались мертвыми, даже когда Юрка переступил порог и включилось освещение.

Еды, конечно, тут не было.

– Дурак, – обозвал себя шепотом. – Поперся…

Он прошелся вдоль изогнутой стены, не решаясь прикоснуться к кнопкам. У пультов стояли креслица с подлокотниками, но без спинок. Одно валялось на боку, из прорванной обивки вылезла начинка и осыпалась трухой. Справа, в небольшой нише, приткнулся диван. Над диваном висела черно-белая фотография города. Кто-то щелкнул его снизу, запрокинув объектив. Взмывали узкие небоскребы, сияли сплошными окнами, отражаясь друг в друге. А над ними висела летающая тарелка, один в один, как показывали в передачах про НЛО.

– Приехали.

Может, это бред и он давно в палате с мягкими стенами? Но тогда почему так хочется жрать?

Юрка плюхнулся на диван и с минуту сидел, запустив пальцы в волосы. Потом выругался, сбросил на пол сумку – брякнула полупустая фляжка. Куртку скомкал и сунул в изголовье. Нож на поясе мешал, Юрка рывком выдрал его из чехла. Лег, отвернувшись к стене. Он не собирался спать – отдохнуть с полчаса и валить обратно. Но стоило закрыть глаза, и реальность исчезла. Юрка увидел степь, потрескавшуюся от жары. Били цветные гейзеры – от темно-алых до оранжевых, и между ними ехали узкоглазые всадники. Горели костры, ветер гнал клубы дыма, пахнущие дедовым табаком. Где-то рядом был Дан – стоило лишь вовремя оглянуться, чтобы заметить его. Но то скакал мимо Кысь с пустым седлом, то мелькала на жузге знакомая связка амулетов, то проходила девушка с тигриными глазами, выкликая вейна. А потом взревел мотор, и надвинулся огромный, блестящий на солнце радиатор…

Юрка рывком сел, мгновенно придя в себя. Странно, но уверенность, что Дан – близко, не пропала. Посмотрел на потолок. Гладкий, похожий на скорлупу. Ударить бы, пробиться наверх. Ему нужно туда. Да, точно. Узел там! И запах… Но не табака с ромом, а мерзкий, как от бомжа. Юрка замер. В бункере кто-то был. Он шуршал, чавкал, коротко взрыкивал и сопел.

Глава 7

В носу свербело от полынной горечи. Все было в точности, как описывал Арсей Ичигин: запах густо висел слоями – выходя из одного, вейн почти сразу попадал в другой. Степь качалась под ногами, ровная, как сковородка, на которой пекут блины. Пот заливал глаза. Казалось, затылок сверлит чей-то взгляд. Дан не оборачивался.

Все-таки те трое – Арсей Ичигин, Алекс Грин и Стефан Батори – были сумасшедшими. В полосу прибоя влезли они со стороны Бреславля. В первый год заплутали, а во второй и третий – прошли, сначала с востока на запад, потом с юга на север. По их меркам выходило, что топать еще Дану и топать. Ничего, продержится, а там и до города… Узел открылся точнехонько под ногами, и мгновенно выкатились ориентиры, как последний золотой из дырявого кармана. Вейн успел отпрыгнуть и хрипло выругался. Это что же, Шэт побери, и подумать нельзя?

– Хрен тебе, – сказал Дан, обходя источник полынного духа.

Тень под ногами распалась натрое, две из них отливали синевой. Вейн сощурился на солнце, висевшее на положенном месте. Хоть бы облачко какое набежало.

Снова душно запахло полынью. Синие тени, точно лезвия ножниц, то сходились, то расходились.

– Два кольца, два конца, – припомнил Дан загадку, которую слышал от Грина. – Посредине я. Как гвоздик.

Засмеялся, представив себя гвоздем. Крепким, железным, с ребристой шляпкой и острым кончиком.

– Врешь, не забьешь! Еще погуляю! – крикнул и захлебнулся горячим воздухом.

С трудом отдышался. От страха проступил и тут же высох на висках пот. Дан вытащил из-под рубахи связку амулетов, нашел в ней крестик. Помоги, пресветлая Иша! Проведи! Не дай сойти с ума!

Лишние тени постепенно выцвели. Подул ветер, разгоняя полынный запах, и стало полегче. Вейн повел занемевшими под тяжестью поклажи плечами. Бросать топливо нельзя. Все остальное – сколько угодно, но только не дрова. И не соль.

Узел чувствовался справа, достаточно далеко, чтобы думать хоть о Бреславле, хоть о кровати в «Перекрестке».

…а может, рискнуть? Ломануться, вдруг получится пробиться в закрытый город? Разом, за один шаг!

Дан выругался. Шэтово искушение!

В третью свою экспедицию Ичигин и Батори этим, собственно, и занимались. Перебирали узлы – мгновенно возникающие и исчезающие. Обманные, переменчивые, обращающие входы в выходы и наоборот. Сбивающие ориентиры и не соблюдающие допуск – то самое крохотное расстояние, позволяющее не влипнуть мордой в камень на выходе. Грин только страховал, потому и вернулся в Бреславль. Ичигин нашелся спустя полгода, с переломанными ногами. Про Батори больше не слышали. «Зачем?» – спросил как-то, недоумевая, Дан, и Грин ответил: «Именно тогда в теорию узлов…» Он не договорил, вспомнив, что его бывшего ученика всегда больше интересовала практика. Усмехнулся: «Бреславль был бы открыт».

Полынный дух мешался с запахами моря и горячего железа. Проекция наслоилась? Впереди узел, придется взять левее, все дальше уходя от дороги. Дан посмотрел на солнце, сверяя направление – он боялся заблудиться. Не приведи Всевышний!

Долго везло: ловушки вырастали медленно, предупреждая запахом, и плавно таяли. Припекало, как и положено в степи, не более. Стрекотали кузнечики. Потом они исчезли – узел растекся, точно маслянистая пленка по воде. Чтобы протиснуться сквозь такой, пришлось бы лечь на брюхо, но думать про Бреславль Дан все равно остерегался – и из-за этого постоянно думал. Хитрый же узел местами вспухал, доходя до пояса. Он уже трижды менялся – с двойного на вход, со входа снова на двойной, а потом на выход. Запах у него был противный, вроде как и на полынь не похожий. Дан принюхивался, морщился и, только пройдя узел насквозь, понял, в чем дело.

На границе его лежал труп – та часть, что осталась тут, в степи. Загустевшая кровь свернулась на горячей земле, воздух гудел от мух. Дана затошнило. Он выбрался из узла и какое-то время стоял к нему спиной, кривясь и сплевывая под ноги. Потом решительно повернулся.

Сохранились штаны с кожаной заплатой на заду и сапоги, порыжевшие от конского пота. Судя по тому, что пятками они смотрели наружу, неудачливый коллега явился со стороны города. В петли был вдернут ремень с пряжкой, заточенной по краям. На ремне висела фляга и пустой чехол от ножа. А все, что выше, срезало начисто.

– Ну, прими тебя святой Христофор и проводи к Всевышнему! – сказал Дан.

Подумал, не пошарить ли в карманах, авось найдется что годное для опознания, но не смог заставить себя прикоснуться к трупу, хотя немало повидал на своем веку мертвецов.

– Прости, хоронить тебя некогда.

Гнилостный запах чувствовался еще долго, пока его не перебило полынью.

Сумка была вывернута наизнанку. Кто-то угловатый и заросший мял ее, облизывал швы, постанывая и далеко высовывая язык. Сквозь прорехи на его лохмотьях просвечивало костлявое тело, мутно-белое, точно отлитое из воска. Дикарь поднял голову и предупреждающе заворчал.

– Я тебя не трогаю!

Юрка поднял руки, показывая раскрытые ладони. Осторожно сдвинулся на край дивана. Куда он отбросил нож?!

Дикарь следил настороженно, но нападать вроде не собирался.

– Оставь ее себе, а я пойду. Хорошо? – Юрка говорил на всеобщем. – Ты меня пропустишь?

Тот оскалился в ответ, показав заостренные зубы. Прижал сумку к груди. Руки у него были жуткие, кожа туго обтягивала кости.

– Я пошел, ладно?

Не понимает. Сидит, загораживая выход. Вспомнив, что говорил Тобиус, Юрка четко произнес про себя: «Пропусти меня». Всплыли непривычные слова, повторить которые – язык сломаешь, но он постарался:

– Сиссеушь вией.

Зря!

Бешено сверкнули под космами глаза. Дикарь бросился на него и сдернул за ногу на пол. Юрка пытался вырваться, но жесткие пальцы стиснули запястья. Ах, так! Ударил лбом в лицо, добавил коленом и смог высвободить правую руку. В левой же, казалось, захрустели кости. С грохотом упало кресло. Нож! Где-то должен быть нож! Рука натыкалась то на край ниши, то на сброшенную куртку, скребла по полу. Дикарь верещал, брызгая слюной, царапался и тянулся к горлу. Лязгнули зубы. Юрка завопил от страха, на мгновение перестав отбиваться, и безумец тут же прижал его коленями. Дохнул тошнотворно в лицо – и вгрызся в жесткую кожу ошейника. Его затылок саданул Юрку в подбородок, сальные волосы упали на лицо. Пальцы резануло – нож! Зажал в кулаке у самой рукояти и полоснул наугад. Лезвие запуталось в лохмотьях. Юрка ударил снова, крест-накрест… Визг оглушил. Хлестнуло вонючим тряпьем.

Безумец крутился, пытаясь ощупать спину. Загремев, упало еще одно кресло. Дикарь вскрикнул, метнулся к выходу и исчез в туннеле. Несколько мгновений был слышен топот, а потом стало тихо.

– Ни хрена себе.

Юрка потрогал шею – кожаный ремень измочален, в слюне. Брезгливо сморщившись, вытер ладонь о стену. Так бы и загрызли… И спал-то – или не спал? – всего ничего. Глянул на часы: минут двадцать.

Саднило поцарапанную щеку. Жгло и пощипывало пальцы. Юрка посмотрел на руку. Кровь. Наверное, порезался, когда схватился за лезвие. Нет, сматываться отсюда, и побыстрее! Суетливо натянул куртку, собрал барахло. Фляжка откатилась под кресло, жузговый оберег валялся на пульте. Сумку Юрка повесил через плечо и задвинул за спину. Нож убирать не стал. Сжав рукоять, выглянул за порог. В медленно разгорающемся свете увидел цепочку красных капель.

Мягкое покрытие пола гасило звуки. Кровь встречалась то чаще, то реже. Иногда попадались потеки на стене, краска вокруг них светилась. Юрка часто оборачивался, а возле боковых проходов замедлял шаг. Понимал – люминесцентное напыление выдает его с головой. Напряженно прислушивался, нюхал воздух. Проходя мимо черной дыры, каменел спиной – вот сейчас завизжит и бросится, вцепится зубами! Потом вздыхал с облегчением – до следующего перекрестка.

Возле одного из ходов цепочка из капель обрывалась. Юрка осторожно заглянул в ответвляющийся туннель. След уходил внутрь.

– Чтоб ты сдох!

С трудом разжал сведенные пальцы. Так напряженно стискивал нож, что порезы закровили и рукоять стала липкой. Вытер ее о штаны и посмотрел на часы. До выхода еще долго, нечего стоять.

Через сорок пять минут он очутился под люком.

Скобы скользили в ладонях. Юрка выбрался наружу, поморгал. Дневной свет показался тусклым после сияющих стен. Уже вечерело, и стало заметно прохладнее.

– Тоже мне, повесили табличку. Решетку надо! И на замок!

Вытащил втиснутую для упора корягу. С грохотом обрушилась крышка.

Юрка постоял мгновение, соображая. Да, все правильно, туннель тоже шел на запад. Значит, ему туда. От люка к бункеру примерно часа полтора, ну, два. Значит, столько же, если не собьется с дороги, и будет на месте. Вопрос – на каком? Сердито мотнул головой. Доберется – увидит.

Часы отмерили половину пути, когда закончился великанский лес и начались заросли. Впереди торчал одинокий дубоид. Он возвышался над кустами, словно телебашня над одноэтажными домишками. На горизонте изломанной линией виднелись холмы, подсвеченные заходящим солнцем.

– И на том спасибо, – пробормотал Юрка.

Кусты местами доходили до пояса, но чаще скрывали с головой. Гибкие ветки, покрытые колючками, цеплялись за одежду. Мешало солнце, оно опустилось так низко, что свет бил прямо в лицо. Волосы липли к шее, на лбу и щеке зудели царапины.

На полминуты глазам стало легче – алый диск перекрыло небольшое облачко. Потом снова ослепило. Юрка глянул из-под руки. Это оказалось не облако. По закатному воздуху бесшумно плыла платформа со стеклянным куполом, она походила на приплюснутую галошу. А вон и вторая, со стороны холмов. Юрка попятился, споткнулся и упал спиной в кусты. Колючки жадно вцепились в куртку.

«Галоша» скользнула над ним, показав черную подошву. Юрку вдавило в землю. Пригнулись кусты, у дубоида-отшельника затрепетали ветки.

Там, наверху, были люди. Там была еда. Но Юрка замер, надеясь, что его не заметят.

Вторая платформа прошла стороной. За ней показалась еще одна, она двигалась параллельно холмам. Юрка оглянулся. Первая, почти касаясь брюхом деревьев, утюжила лес. Служба безопасности? Туристы? Природоохрана? «Галоша» уронила черную каплю, еще одну. Качнулись дубоиды, поднялись белые столбы. Юрка посмотрел в сторону холмов. Там тоже дымило. Вылетела, торопясь, еще одна платформа, пошла наперерез остальным и начала сбрасывать груз. Он насчитал больше десятка бомб, когда «галоши» легли на обратный курс.

Юрка встал, выдираясь из колючих веток. Умнее было бы свернуть, но он, напротив, заторопился к холмам. Гнало предчувствие, нужно – непременно туда. Зудело между лопатками, подталкивало. Впереди трещало, и вскоре потянуло горелым. Юрка остановился, вытер мокрое от пота лицо. Одинокий дубоид пылал, как гигантский факел. Куда он рвется, идиот?

Огонь приближался, шумно ломясь через кусты. Юрка закашлялся, глотнув дыма. Слезились глаза. «Беги, дурак!» Уже виднелись жадные лапы, ломающие ветки. Алый зверь рычал и остро пах пожаром. А еще – табаком с ромом.

Юрка подался вперед и тут же отпрянул, прикрываясь рукой. Вспыхнуло слева, зверь дотянулся туда. Горящая ветка отстрелила на куртку. Сбил ее щелчком и торопливо проскрежетал «молнией», застегивая до упора. От дыма першило в горле. Но узел – рядом! И есть ориентиры Цитадели! Как там: оплавленный камень, голоса. «Но пэрен!»…

Справа потрескивало – и вдруг занялось. Слева огонь поднимался стеной. Юрка отступил на шаг.

Он же взял ориентиры! Каменный свод, голубое пятнышко неба… Но это на выход, а на вход…

Пламя взметнулось перед лицом.

Дан говорил, в башне… Он был где-то рядом… Близко… Сволочь он!

– Ненавижу! – крикнул Юрка и прыгнул в сердцевину табачно-ромового запаха.

Хлестнуло по щеке. Махнул рукой по горящим веткам и от жуткой боли заорал, захлебываясь раскаленным воздухом. Кажется, вспыхнула куртка. Рванулся – и упал ничком, прямо в огонь.

Шаги были не слышны, но Йорина знала, что он идет следом, и сказала:

– Оун, не надо.

Люди мешали ей. Над каждым из них мошкариной тучей висела тоска, звенело недоумение. «Как же так? – спрашивали себя йоры. – Отдали без боя? В жертву? И кому?!» Йорина шла через эти тучи, стиснув зубы и напрягая жилы на шее. Она знала, что глаза ее светятся в темноте, подобно янтарю на солнце. Недаром встречные спешили убраться с дороги и шептали молитву Двуликому. Хотелось обернуться, крикнуть: «Да, отдали! И еще отдадим! Еще погибнут!»

Некогда принимать бой. Она не может позволить себе так бездарно терять людей, и лучше откупиться одним, чем лишиться половины отряда.

Оун ее не одобряет. Но он воин, воину – не понять. Ему до сих пор кажется, что все закончится быстро, стоит лишь догнать.

– Останься! – повторила жрица с металлом в голосе.

Темнота еле слышно вздохнула, и запахло багульником, выдавая чувства Оуна.

На горизонте небо соединялось с твердью ровным швом. Кто другой не увидел бы границы, но Йорина ясно различала ее. Куда ни повернись, везде было так, и зря серебристый ковыль пытался удержать своими метелочками густую черноту – он лишь сгибался под ее весом, стелился и приникал к земле. Страшным казалось небо отсюда, с равнины. А к вору по имени Дан оно наверняка милостиво и позволяет скользить под своим брюхом, подобно змее. Как можно?! Это несправедливо!

Йорина села, повернувшись лицом на юго-запад. Дрогнули ноздри, ловя среди чужих запахов единственный родной. Так новорожденный кутенок чует молоко, еще не открыв глаза. Жрица прерывисто вздохнула. Будь ты проклят, вор по имени Дан! Пусть отступятся от тебя твои боги! Пусть твоя мать поймет, какое породила чудовище, и твоя женщина отвернется в ужасе. Пусть изгрызет тебя болезнь и ни один лекарь не возьмется лечить. Йорина застонала от невозможности коснуться, заполнить леденевшую внутри пустоту. Как слепая, зашарила по воздуху, осязая черты того, кто украл ее суть, украл надежду ее народа. Без воды получалось хуже, но в этой степи даже затхлое озерцо – редкость.

Молодой мужчина с обветренным жестким лицом. Ямочка на подбородке. Нижняя губа упрямо поджата. Твердые скулы. Пальцы покалывает щетина, а пару дней назад он был гладко выбрит. Нос с горбинкой – ломал в драке? Высокий открытый лоб, волосы зачесаны назад и перехвачены шнурком. Над бровью – еле заметная отметина. Крохотный шрамик возле уха. Мочка порвана, заросла неровно.

Йорина уже знала это лицо наизусть.

Вытерла ладони о траву. Прохладные стебли уняли зуд, но кожа все равно покраснела. Невыносимо хотелось снова тронуть воздух, вылепливая уже другое: высокие скулы, чуть раскосые глаза, мягкие брови, сросшиеся на переносице. Но нельзя. Почует.

Жрица обхватила себя за плечи, съежилась под ночным ветром. Сейчас не осталось даже того горького недоумения «Эрик, как ты мог?», которым были пропитаны эти дни. Ушло, истаяло. Или его разъело вместе с душой? Вытеснило неистовое желание, одно-единственное – вернуть!

Эрик… имя перестало быть живым. Теперь оно походило на полынь, высохшую под солнцем. Ее горький запах пропитал степь, стелился шлейфом за вором по имени Дан, забивал ноздри – и Йорина не сдержалась. Она приподняла губу, оскалив зубы, и тихонько зарычала. Знала, что вейн, если он сейчас бодрствует, оглянется, если спит – вскинется, не понимая, что встревожило.

– Я найду тебя, – шепнула жрица. – Найду!

Вспугнутая, поднялась на крыло птица. Всхрапнули кони.

Йорина шевельнулась, меняя позу. Встала на колени, сложила руки на груди. Молитва короткая и вряд ли поможет Иршту, оставшемуся среди жузгов. Слова осыпались, точно осенние листья, и не было в них ни веры, ни надежды.

Трава. Мягкая, прохладная. Широкий лист лопуха. Юрка лежал, уткнувшись в него. Дергался левый глаз, и жгло щеку. Волосы упали на лицо, от них воняло паленым. Руки… попробовал шевельнуть пальцами и от боли едва не потерял сознание. Всхлипнув, перекатился на бок. Кругом была степь, полумрак и ни единого горящего дерева. Получилось. Пусть не Цитадель, главное – вышло! У Юрки потекли слезы. Моргал, не в силах остановить их, и вскоре защипало кожу. Снова лег ничком, прижался обожженной щекой к лопуху. Левую руку сунул в траву, поближе к земле. Пекло так, что хотелось скулить, но он только зажмурился до багровых кругов под веками.

Нужно перетерпеть.

– Я – вейн, – сказал он шепотом.

Боль понемногу отступала. Юрка сел и обвел взглядом горизонт. Алый краешек заката. Чуть в стороне от него – крохотный огонек, совсем не страшный. Туда.

Степь медленно ложилась под ноги. Прохладный воздух – такой густой, что хоть запивай им горечь пожарища, – едва заметно колыхался ветром. Посвистывала птица, ей отвечала другая. Серебром отливал ковыль, расходился волнами, словно вброд идешь через заводь.

Юрка совсем не удивился, разглядев сидящего у костра человека. Шагнул в освещенный круг и сказал:

– Привет, Дан. Я думал, ты уже в Бреславле. А где же лошади?

Вейн снял руку с арбалета, поскреб небритую щеку.

– Увы. Межсезонье, сам понимаешь.

– Понимаю, – сказал Юрка. У него снова задергался глаз.

Дан полюбопытствовал:

– В морду дать хочешь?

Юрка вытянул руки, растопырив пальцы. Вейн присвистнул.

Было очень больно, когда Дан счищал грязь с обожженной кожи. Юрка гонял желваки, надеясь не грохнуться в обморок – в глазах опасно темнело. Мазь уняла зуд. Прохладные листья, положенные под бинты, смягчили жжение. Левую руку вейн замотал от кончиков пальцев до запястья. Правой повезло больше.

– Повязки придется часто менять, – сказал Дан. – Так, рожу покажи.

Глаз все еще слезился. У Юрки живот подбирался от страха, стоило представить: хлестни ветка на пару сантиметров выше…

– Шрам останется?

– А ты что, красная девица, об этом волноваться? Все, готово.

Юрка перевел дыхание.

– Сними ошейник. Можешь?

– Мы уже на «ты»? Быстро!

Дан достал складной нож со множеством лезвий. Он копался в защелке тоненьким крючком, бесцеремонно развернув Юркину голову к свету.

– Знаешь, – сказал, – я бы и с такими ручонками врезал.

– Я собирался, – равнодушно признался Юрка. – Но ты поведешь меня в Бреславль.

– Уверен? – развеселился вейн.

– Да. Я за эту дорогу тебе заплатил. Ты мой проводник.

Ошейник расстегнулся, Дан подкинул его в руке.

– Отдай.

Юрка свернул простеганную проволокой кожу, обмотал цепочкой. На каждое движение пальцы отзывались болью. Размахнулся – и выкинул в степь.

Дан цокнул языком.

– Я тебе больше не слуга, понял? – посмотрел на него в упор Юрка.

– Да нужен ты мне!

– Конечно, сейчас – нет. Ты же меня из-за степняков взял.

– Догадливый мальчик.

Юрка не удержался и злорадно сказал:

– А тебя там искали. Тетка с ненормальными глазами и здоровенный качок. С вооруженным отрядом.

– Шэт! Вот дрянь!

В горле все еще першило, и смех вышел хриплым, точно ворона каркнула.

– Чего ржешь?! – окрысился вейн. – Меня поймают, тебя тоже по головке не погладят. Так что заткнись. Когда они были у жузгов?

– Дней пять назад, кажется.

– Чтоб их проекцией переехало! – Дан сплюнул. – Жрать хочешь?

– Естественно.

На крохотном огоньке, схороненном в кольце прогоревших углей, булькала каша. Дан сдернул котелок.

– Чуть не подгорела из-за тебя. На, – сунул ложку.

Юрка зачерпнул разваренную пшенку, подул торопливо. В животе громко забурчало.

– Как тебе удалось взять на меня ориентир? – спросил вейн.

– Не знаю. Я не брал.

– Угу, дяденька, он сам ко мне в карман завалился. Случайно вышло?

– Да.

Юрка ответил спокойно, теперь насмешки его не задевали.

– Самородок. Вот так и пускай неучей в мощный узел.

Вспомнилось, как вейн держал за плечо, и вдруг пахну́ло полынным соком, свело судорогой мышцы.

– Я думал, в Цитадели выйду. А получилось – вот.

– Поди, крыл меня по матушке-батюшке, когда в узел ломился?

Юрка не ответил, нырнув ложкой в варево. Каша закончилась слишком быстро, и он жадно глянул на порцию вейна. Дан, сердито сопя, повернул к нему котелок другим боком. Юрка благодарить не стал.

– А как так получилось? – спросил без особого интереса. – Ты же говорил, тут нет узлов.

– Нет, – подтвердил Дан. – Кроме полосы прибоя. А она вон там, недалеко, кончается.

Юрка посмотрел вопросительно, но объяснить вейн не соизволил.

– Я надеялся, что ты выпутаешься, – признался Дан.

– А то совесть бы замучила?

– Грехом больше, грехом меньше… Не собирался я никого с собой брать. С жузгами договорился, было дело. Но так, знаешь, слово за слово. Думал: не повезет, наткнусь на Обрега, что уж, не сбегу? Из проекции не выберусь? А тут ты. В Бреславль тебе понадобилось! Не удержался.

– А гонял меня зачем? Приятно, да? Господин хренов!

– Тоже мне, нашел удовольствие. Просто у жузгов свои заморочки. Нельзя распорядиться жизнью спутника – каждый отвечает за себя. Ну и клиента, естественно, тоже. Вот и пришлось… Ты должен был подтвердить, что я твой хозяин.

– Тобиус про это знал?

Дан покачал головой, и Юрка предпочел поверить. Сказал:

– Те, ну, которые тебя искали, тоже оставили человека.

– Еще бы! Оун – глава Воинского Совета. Йорина – жрица. Им все йоры слуги.

– Зачем они за тобой гонятся?

– А зачем ты ищешь Зеленцова?

Юрка вместо ответа зевнул – он осоловел после каши. Боль ушла из рук, но еще зудело под глазом. Чесалась сопревшая под ошейником кожа.

Вейн разровнял тонким слоем прогорающие дрова. Языки пламени, пробегая по обугленному дереву, ало светились в темноте.

– Не вовремя ты тут появился, – сказал Дан.

Юрка сонно моргнул.

– Хочешь – дрыхни. Но после полуночи я тебя подниму.

Глава 8

Мальчишка накрылся курткой и уснул, едва закрыв глаза. Даже не спросил, зачем разбудят. Как был бестолочью, так и остался. Это ж надо – шагнуть в степь через узел в полосе прибоя! По ориентиру на человека! Ох, спасибо, пресветлая Иша, уберегла дурня. Чудо – даже перекреститься хочется. Креститься Дан, конечно, не стал. Отвернулся к костру. Угли медленно остывали, подергиваясь пеплом. В их тусклом свете вейн ошкуривал колышки. Пришло время той ноши, что пер на себе через полосу прибоя. Одна беда: дров осталось мало. Ему бы хватило, но с Юркой… Малолетка, да еще раненый – лучшая приманка. Вейн ухмыльнулся: это мысль. Оставить пацана, а самому разбить лагерь неподалеку и переждать ночь.

Вонзил колышек в землю, взялся за следующий. Стружки падали на угли и мгновенно вспыхивали.

Значит, Йорина идет по следу, не обманулась. А как было отлично придумано! Появится в Бреславле до начала сезона, встретится с посредником и через первый же узел – куда подальше. Ищи ветра в поле! Отсидится с полгодика, пока йоры с господином Эриком разбираются, а там можно и вернуться. Шэт бы побрал эту жрицу!

Темная кора сходила под ножом, открывая сливочно-белую плоть. Лучше бы, конечно, живое дерево, но и это пойдет. Дан ухмыльнулся, вспомнив, как на спор вместе с Такером-Почтовиком просидели ночь на краю полосы прибоя. Выпендривались, жалели, что нельзя убитые тени развесить над камином. Охотнички! Правда, и дров, и соли они тогда притащили с избытком.

Четыре колышка выстроились по углам, заключив в квадрат вейна, мальчишку и костер. Часть углей Дан отгреб и, закрывая спиной от ветра, мелко порубил ножом. Лезвие вскрывало алую сердцевину. Летел пепел, отстреливали искры. Закончив, Дан вытащил из мешка завязанную узелком тряпицу. Да, соли на двоих маловато.

Когда измельченные угли остыли, вейн переложил их на рогожу. Высыпал туда же соль и перемешал, разминая крупные куски пальцами. Прикинув на глаз, разделил на четыре кучки. Ну, Иша, пресветлая и милосердная, защити!

Воткнул нож в левом верхнем углу, повел от колышка к колышку. Земля нехотя расходилась под лезвием и кровила травяным соком. Граница замкнулась. Вейн пополз вдоль нее, подтягивая за собой рогожу. Он высыпал щепоть – угли с солью – в канавку и тщательно разравнивал, стараясь, чтобы не оставалось пустого места. Готово! Успел.

Потряс Юрку за плечо:

– Вставай! Ну!

Мальчишка вскинулся, уставился испуганно.

– За черту, – Дан ткнул в присыпанный землей след от ножа, – не выходить. Даже если отлить приспичит.

– Ничего, я у жузгов приспособился гадить в компании, – огрызнулся Юрка.

– Ты смотри, разговорился! Нож лучше достань. Кто сунется – лезвие в угли, потом отсекаешь. Понял? Нагревать не обязательно, главное, через огонь пропустить. Вот так.

Дан резко ударил клинком в середину костерка и выдернул.

– Понял?

Юрка кивнул. Он сидел, сгорбившись под курткой, и зябко вздрагивал со сна, ну чисто воробей, потрепанный кошкой.

– Время еще есть. Хочешь – спрашивай, – великодушно разрешил Дан.

Мальчишка глянул исподлобья:

– Вейнов – их вообще сколько?

Дан удивился. Он-то уже прикинул, что бы такое страшное рассказать о предстоящей ночи.

– Не знаю. Кто нас посчитает? Может, сотня. Может, три. А может, тысяча или десять тысяч.

– Ты знаком со многими?

– Нет. Мы… не любим встречаться. По именам слышал, конечно. А в лицо – человек десять-пятнадцать.

За спиной у Юрки шевельнулась темнота. По серебристому ковылю бесшумно проползла тень.

– Тобиус сказал, Зеленцова ты не знаешь.

– Он пришлый. А я знаком в основном по школе. Есть такая при Взгорском монастыре. Ну, или с кем случайно пересекся.

Тень остановилась и вылепила острую мордочку, похожую на крысиную. Принюхалась, дергая носом.

– Как мне найти Зеленцова в Бреславле?

– Поспрашивай по гостиницам. Первые две недели сезона – самое хлебное время. Узлы пашут как сумасшедшие. Людей, технологии – пропускают почти все. У вейнов от клиентов отбоя нет, хорошо покрутишься, на год вперед заработаешь. Так что про твоего Зеленцова должны знать, не штаны же там он просиживать собирается.

Ковыль стелился под ветром, и черные туши скользили по нему, словно по волнам.

– Это… кто? – Глаза у мальчишки округлились.

– Тени.

Дан нащупал в связке амулетов «коготь».

– Грин говорит: закон сохранения энергии. Когда в Бреславле гаснут узлы, в степи появляются проекции. Межсезонье заканчивается – приходит в норму. А тут граница между тем и этим. Полоса прибоя, где все бурлит. А это – пена у берегов.

– Прям учебник по физике.

Дан вспомнил, как маялся перед учительским столом, ничегошеньки не помня из урока, и лицо у наставника Алекса было таким же несчастным, как у юного вейна. Хмыкнул:

– А ты думал!

– Я думал – чудо, – отрезал пацан.

Тени подползли к границе. Наглая лапа попыталась ухватиться за колышек – и отпрянула.

– Они хищные?

– Ну, мяса не жрут, кровь не пьют. Но вейнов любят – на ужин. Высасывают. Особенно таких, как ты. Молодой, раненый – им самый смак.

Юрка вытащил нож, положил рядом с костром.

– А с голодухи и меня уплетут за милую душу. Я бы обошел, да никак. Полоса прибоя кольцом вокруг Бреславля. Говорю же: не вовремя ты появился.

– Ну извини, подождать не мог. Так город уже близко?

– Пару дней осталось.

Тени плотно обсели границу, степь за ними стала не видна. Потянуло холодом. Юрка жался к костерку, нервно поглядывая через плечо.

Дан поворошил ножом угли. Скоро начнется.

Он угадал. Черная лапа скользнула на свет, подрагивая от нетерпения. Вейн полоснул воздух – от неслышного вопля тишиной заложило уши.

– Видел?

Мальчишка судорожно кивнул.

– Вот так и действуй.

Снова воткнул нож в угли. Рядом вонзилось Юркино лезвие.

Тени копошились, обиженные, что их не пускают к еде – особо изысканной после мелкой степной дичи. Одна, сердитая, свернулась мячиком и подпрыгивала, плюхаясь на сородичей. Те не расползались, позволяя топтаться по головам. Кажется, даже помогали – подкидывали.

Шэт, умники нашлись! Дан вскочил и успел принять на нож перелетевший через границу бесплотный шар. Обожгло холодом. Вейн стряхнул тень в костер – пыхнуло, едва коснувшись углей.

– Сволота жадная! – ругнулся он, сунув руку под мышку. Ломило зубы, точно хватанул воздуха с крупинками льда. «Коготь» царапнул кожу.

Юрка прыгнул к колышку и прочертил лезвием у себя перед грудью. Тень отпрянула.

– Молодец, – похвалил Дан. – Давай второго. За спиной.

Мальчишка взвился, замахал ножом. Тень упорно тянула к нему лапы.

– Через огонь, сопляк!

Дан ткнул клинком в угли, обжигаясь. Крест-накрест резанул между пацаном и тенью.

– Пошла вон!

Убралась. Вейн посмотрел на мальчишку и, не сдержавшись, треснул по шее.

Юрка зашипел, точно кот:

– Не смей! Ты мне не хозяин!

Дан выдернул у него нож и сунул в огонь вместе со своим.

– Зато я сильнее и опытнее. Хочешь попасть в Бреславль – делай, что говорят.

Теням надоело ждать, они полезли, давя массой. Одни откатывались, стоило коснуться границы, другим удавалось пробиться. От ударов ножами угли раскатились и рассыпались искрами под ногами. Приплясывая в крохотном квадрате, Дан пытался сгрести их обратно и молился, чтобы огонь не погас. И чтоб этот Шэтов мальчишка не лез под руку! Чуть не отсек ему ухо.

Граница еле держалась, тени чувствовали это и лезли друг через друга. Эх, мало соли! Но кто же знал, что принесет сопляка нелегкая. Дан в левой руке сжимал горящую палку, в правой – нож. Полоснуть по факелу, по тени. По факелу, по тени… Звенел вымороженный воздух, стягивало кожу на щеках.

Погас факел. Дан наклонился к костру, и шустрая лапа хватанула его за задницу.

– Шэт, твою мать!

Подскочил, точно жеребенок. Рассвирепев, попер на тени.

– Граница! Дан! – отчаянно закричал Юрка. Колышек ткнулся в колено. – Вижу!

Запоздалый страх наполнил рот кислой слюной. Как пацана зеленого, чуть не выманили!

Факел, тень, факел, тень…

Снова заорал Юрка. Тень обвила мальчишку от кисти до плеча и присосалась к горлу. Пуповина, пульсируя, уходила за границу, и за нее цеплялся выводок, стремясь урвать свою долю. Дан рубанул – один конец спружинил, придавив сородичей, другой петлей скрутился в воздухе и шлепнулся в огонь. Юрка упал на колени.

– Вставай! – Дан дернул за шиворот.

У мальчишки дрожали губы, ожоги темными пятнами выделялись на белом лице.

– Режь их! – крикнул вейн и сам закружился, отбиваясь. Куда-то делся факел. Выругался, выхватив из-под ног головню.

Юрка очухался. Сообразил, подбросил в костер и ринулся Дану на помощь.

Обожгло грудь. Вейн почувствовал, как просыпался под рубахой тонкой струйкой песок. Все, нет «когтя». Зарычал, рассекая ножом воздух. Огонь еле теплился, некогда его раздуть. Матерился Юрка.

Скоро рассвет, уже скоро.

Холодно. Кажется, ресницы покрылись инеем, смерзлись и мешают смотреть. Сбросил тень с ножа на кол. Светлое дерево потемнело, точно облитое чернилами.

Юрка ползал по земле, Дан едва не наступил ему на руку. Мальчишка вскочил. На перевязанной ладони светился уголек. В хворост его, молодец, пацан!

Не загорается. Дан яростно хлестнул ножом по пеплу. Обмороженные пальцы не ощутили тепла, но тень отпрянула. Скоро рассвет!

Вспыхнул огонь. Дан выхватил новый факел и шагнул к теням, заставляя их убраться за границу. Они тоже устали.

Факел, тени. Факел, тени… и вдруг – никого. Степь в серебристых волнах ковыля. Еле заметные отсветы на востоке.

Дан повалился на землю.

– Отбой!

Пацан все оглядывался, рука с ножом подрагивала.

– А?..

– Оглох? Утро, говорю. Ложись спать.

Дан лениво дрыгнул ногой, отбрасывая попавшую под колено ветку. Веки опускались сами собой. В полосе прибоя рисковал прикорнуть разве что на часок, и то лишь когда начинал дремать на ходу.

– Спать? – В Юркином голосе сквозило недоумение. – Прямо тут?

– Ну, можешь для начала прибраться, – разрешил Дан. – Там сумка рядом с тобой. Дай.

Шуршание. Плюхнулось тяжелое, пахнущее кожей и лошадиным потом. Не открывая глаз, затолкал сумку под голову.

Проснулся вейн ближе к полудню. С удовольствием потянулся, громко зевнул. На его возню оглянулся Юрка, и Дан подмигнул:

– Жить – хорошо!

– Ага, а хорошо жить еще лучше, – буркнул пацан.

– Надо же, умная мысль. Соображаешь!

Юрка посмотрел на него как на идиота. Спросил:

– Мы тут долго еще загорать будем?

Дан поскреб щетину. Оброс, как дворовая шавка. И воняет так же.

– А вот поедим и пойдем. – Он глянул на разоренное кострище: – М-да. Негусто.

С последней охоты оставался кролик, задняя его часть. Дан понюхал: вроде съедобно, ну, подумаешь, маленько подванивает. И пшена с две горсти наберется.

– Пресный суп с душком – фирменное блюдо межсезонья.

Огня хватило лишь вскипятить воду. Дан накрыл котелок крышкой и поставил в угли, пусть доходит.

Юрка маялся, точно щенок на привязи.

– Выйдем на Славскую дорогу, там уже и деревни начнутся, – сказал Дан. – Скидывай куртку.

– Зачем? – настороженно спросил мальчишка и вцепился в отвороты.

– На лоскутки порежу! Вот дурень… Зашью. А то с таким бродягой на постоялый двор не пустят.

Ему – стыдно признаться – нравилось штопать. Стежок к стежку, неторопливо. Умиротворяющее занятие. Правда, джинсовая ткань сопротивлялась и топорщилась, но Дан справился.

Юрка сидел, разглядывая руки с чистой, неаккуратно наложенной повязкой. Сам, видно, постарался, пока вейн дрых.

– Увальня жалко, – сказал пацан. – И Кыся.

Дан перекусил нитку.

– На месте Кыся мог быть я. Правда, меня бы им не хватило. Футболку.

Игла легко прокалывала трикотаж, стягивая края дырки. Нарисованному монстру повезло – он остался целым. Шикарная все-таки вещь, Дан бы от такой не отказался.

– Лови.

Юрка оделся, осторожно протискиваясь в ворот. Посмотрел на вейна.

– Все равно я тебя ненавижу.

– Твое право, – согласился Дан. – Бери ложку. Обед готов.

Варево получилось так себе, но пацан ел с аппетитом. Наголодался, видно. Интересно, где его носило? Расспрашивать Дан не стал. Ну его, еще укусит.

Собрали вещи. Часть пожиток вейн сунул в разноцветную жузгову сумку. Мальчишка молча поднял потяжелевшую кладь.

Спустя пару часов они вышли к дороге.

Обычно оживленный Славский тракт был пуст. По обочинам белели ромашки, не сбитые колесами. Колеи заросли спорышом. Дан нашарил связку амулетов, перебрал их, зацепившись за пустую подвеску от «когтя», и выудил крестик. Все-таки дошел. Пресветлая Иша, благодарю за милость! Закончится все – свечку поставлю, самую дорогую. И тебя не забуду, святой Христофор.

Спадала жара, удлинялись тени. Степь вспучилась холмами. Дорога лежала между ними серой лентой, а там, где не могла втиснуться, карабкалась на вершину.

Юрка украдкой поглядывал на часы, и каждый раз Дан ехидно понукал:

– Топай, солнце еще высоко.

Мальчишка – вот новость! – не огрызался. Только раз посмотрел на вейна и спокойно напомнил:

– Мне нужно в Бреславль.

– Ну-ну. Собираешься Зеленцова на ножи поставить? Кишка у тебя тонка, пацан.

– Увидим.

– А чего глядеть, я и так вижу. Если тебя в угол загнать, может, и пырнешь. А просто так…

– Горелым пахнет, – перебил Юрка. Лицо у него стало напряженным, дернулся обожженный уголок глаза.

– Штаны не обмочи с перепуга.

За холмом и вправду воздух еле заметно колыхался от бесцветного дыма.

Звякнул колокольчик. Послышалось низкое, густое мычание, его подхватили на два голоса. Справа от дороги десятка три коров методично подъедали траву. Возле костра, над которым висел котелок, сидели пастух с подпаском. Рядом лежала огромная псина, похожая на волка. Собака подняла голову и уставилась на путников. Она не рычала, но Дан не рискнул подходить близко. Громко сказал, остановившись у обочины:

– Вечер добрый.

Подпасок вытаращил глаза. Пастух тоже удивился их появлению, но ответил степенно:

– И вам не хворать. Садитесь, если ноги на дорогу жалуются.

– Ничего, еще походят. Не знаете, Ерухим уже приехал?

– Да, вчера возвернулся.

– Я всегда говорил, что у него на клиентов нюх. Ну, бывайте.

За спиной услышал, как подпасок спросил:

– Бать, а откуда они?

– Может, с Гусинок, – с сомнением предположил пастух.

– Да не, бать…

Юрка на часы уже не смотрел, и по солнцу было ясно, что пора искать ночлег. Дан поспорил сам с собой на десяток медяков, что мальчишка о привале не заикнется, – и выиграл.

Дорога вильнула в сторону и разошлась на две. Тракт тянулся прямо, а слева укатали съезд к постоялому двору, сейчас до странности тихому. Юрка уставился на вывеску, написанную на всеобщем.

– Отец у хозяина из переселенцев, – пояснил Дан. – Еще он строил.

Постоялый двор назывался «У старого еврея».

На крыльце дремала курица. Дан перешагнул ее и стукнул в запертую дверь.

– Ерухим, твой батюшка тебя проклянет! Как ты встречаешь клиентов? Хочешь, чтобы они оставили свои деньги у кривого Малека?

Загремели засовы. Выглянул удивленный хозяин.

– Бог ты мой, разве ж я проспал и межсезонье уже закончилось?

– Увы, нет. Но мы пришли, так что открывай.

Сковороду только что сняли с огня. Поджаристая картошка, пересыпанная колечками лука, еще скворчала, и от запаха сдавило желудок. Хозяин выставил на стол запотевший кувшин, по глиняному боку скатилась молочная капля.

– С ледника, вчерашнее.

Ерухим выложил из кармана фартука нарезанный скибами хлеб – белый, с крупными порами, совсем как тот, что пекла бабушка. Юрка не выдержал, вцепился зубами в горбушку. Он хватал огненную картошку, запивал холодным молоком, запихивал в рот хлеб и никак не мог насытиться.

– Лопнешь, – предупредил Дан.

Юрка мотнул головой, проглотил, точно гусь, не жуя, и сказал:

– Мне нужно продать часы.

Вейн удивленно приподнял брови:

– Прямо сейчас? Кому?

– Ну, хотя бы трактирщику. Я же должен заплатить за еду.

– Этот хитрый еврей не даст и половины настоящей стоимости. Просто из любви к искусству. Мой совет – подожди до города.

Вот черт… Юрка положил вилку. Ему продешевить нельзя, деньги понадобятся.

– Ешь. Ты действительно оплатил дорогу. А в Бреславле сведу с нужным человеком. За пятнадцать процентов.

– Десять.

– Идет, – подозрительно легко согласился вейн.

Юрка подцепил ломтик картошки – золотистый, с поджаристой корочкой – и спросил:

– А за сколько надо было?

Дан ухмыльнулся:

– Пять и то много.

Юрка отвалился от стола, чувствуя, что не может больше проглотить ни кусочка. Съеденное комом застряло в горле.

– Пойду с хозяином переговорю.

Дан ушел, выкликая Ерухима.

Юрка приткнулся в угол и съежился под курткой. Его знобило, наверное, от холодного молока. Болел желудок. День за окном медленно угасал. Щелкая кнутом, пастух прогнал стадо. Натужно мычали недоеные коровы.

Вейн долго не возвращался, и Юрка успел задремать. Разбудила служанка. Напевая, она убирала со стола. Ее голос, шаги, бряканье посуды неприятно отдавались в голове. Юрка шевельнулся, разминая затекшую шею, и еле сдержал стон. Мышцы одеревенели.

Громко стуча сапогами, с лестницы скатился довольный вейн. Он успел побриться и сменить рубаху.

– Две комнаты брать не стал. Экономия! Хочешь, топай наверх. Я еще с Ерухимом посижу. Пусть наврет чего интересного.

Юрка поднялся. Дан присмотрелся к нему при неярком свете керосиновой лампы.

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально.

– Ну иди, коли так. Третья дверь направо, в конце коридора.

В крохотный номер с трудом втиснулись две кровати. Шкафа не было. Зато в углу, за отдернутой занавеской, стояла лохань, наполовину полная воды. Тетка в переднике опростала в нее из ведра кипяток и оглянулась.

– Вам полить?

– Нет, я сам.

Тетка ушла.

Юрка скинул одежду, подумал – и залез в лохань целиком, подтянув колени к груди. Защипало царапины и ожоги. Вода закрывала по плечи, была обжигающе горячей, но согреться не получалось. Пробирала дрожь, заставляя стучать зубами.

Скрипел под окном сверчок.

Юрка шевельнулся, плеснув на пол. Посмотрел на свои руки в намокших повязках. Надо же, почти не болят, хорошая мазь у Дана. Помогая зубами, развязал узлы. Ожоги выглядели паршиво. Осторожно опустил руки в воду. Кожу пекло, и Юрка начал считать шепотом, стараясь не торопиться. На четвертом десятке он притерпелся. Расслабился, уткнулся подбородком в колени и закрыл глаза. Подумал: завтра будет в Бреславле. Если повезет, послезавтра найдет Виктора Зеленцова и войдет без стука к нему в гостиничный номер. Вейн начнет орать, мол, чего надо, и Юрка бросит ему в лицо: «Дарья Жданова, помнишь?» Он столько раз воображал это – в «Перекрестке», у жузгов, в дубоидном лесу, – что видел все до мелочей: стол, усыпанный крошками, тарелку с объедками, таракана на стене. Чувствовал даже запах – грязного белья и пива. Вот только лицо Зеленцова никак не мог представить. Не получилось и сейчас.

Взвыл во дворе пес. Юрка вздрогнул.

Небо за окном совсем почернело, проступили звезды. Все так же скрипел сверчок. Вода в лохани остыла, и плечи покрылись гусиной кожей.

Юрка вылез, оставляя мокрые следы, дошлепал до кровати и забрался под одеяло. Матрас кололся соломинками, шуршал. От наволочки пахло сухой ромашкой.

Совсем как тогда.

…Весна разгоралась нахальная, ранняя. Юрка и радовался ей, и сердился. Жди теперь майских, пока Ленька заплатит. Конечно, можно приварить на камеру заплатку, но это что слону горчичник.

Обошел лужу, раскинувшуюся посреди дороги. Вдоль палисадника тянулась узкая тропка, и по краю уже пробивалась трава. На заборе сидел черный кот, довольно жмурился на солнце.

– Только спрыгни, животное! – пригрозил ему Юрка. – Я тебе так сплюну через левое плечо!

Кот презрительно дернул ухом.

Калитка оказалась запертой изнутри. Брякнуло железное кольцо, поворачиваясь и поддевая «язычок».

Во дворе ярко желтела кирпичная дорожка. Вдоль нее ходил петух, придирчиво рассматривая оттаявшую землю. Лапы у него были грязными, побледневший за зиму гребень свалился набок. Не петух, а недоразумение. Увидев Юрку, куриный предводитель предостерегающе сказал:

– Ко-ко, – и отступил за поленницу.

Подумаешь, неженка, всего-то с полдесятка перьев из хвоста выдрали.

Дед сидел на крыльце, привалившись к балясине. Под левой рукой на чисто вымытых досках лежали трубка и газета.

Юрка брякнул рюкзак под дверь и с разгону попросил:

– Дед, а давай ты мне поможешь камеру залатать?

Ну, сейчас начнет ворчать, что проще зашить все дырки в неводе.

Дед не ответил, даже головы не повернул.

– Ну а чего, – заканючил Юрка. – Там еще можно!

Он перевесился через перильца, заглянул в лицо.

– На переднем…

Дед смотрел, не отрываясь, на Дикову будку. Глаза у него были стеклянные, и в них отражалось солнце.

– Дед…

К седым волосам пристало куриное перо, оно трепыхалось на ветру, щекоча лоб.

– Дедушка!

Кажется, он орал. Истошно, захлебываясь. Появилась бабушка. Прижала Юркину голову к переднику, пахнущему молоком и комбикормом. Гладила затылок, что-то говорила. Юрка не слышал. Он сидел на земле и молотил по грязи кулаками. В горле саднило от крика.

Приходили еще люди. Его увели на кухню. У Юрки дрожали руки, он никак не мог удержать кружку. Зубы стучали о фаянсовый край. Женщина в белом халате запихала ему в рот таблетку. Кто-то помог снять джинсы, это было уже в спальне. От холодной воды ломило пальцы, в ванну стекали мутные ручьи. На кровати лежали парадные брюки и темно-серая рубашка. Верхняя пуговица с трудом пролезла в петлю. Остро пахло валокордином и сушеной ромашкой. Юрка никак не мог понять, почему – ромашкой? Зачем? Пошел по комнатам, принюхиваясь.

В зале он нашел бабушку и деда.

Маргарита Леонидовна сидела на стуле, прямо держа спину и вскинув голову с тяжелой короной из кос. Она надела черное шерстяное платье, слишком теплое для этой весны. Окна затворили ставнями, и луч, пробившийся в щель, перечеркивал бабушкино лицо.

– Я попросила всех уйти, – сказала она.

Голос прозвучал непривычно громко. Юрка обернулся – большие напольные часы, бабушкино приданое, молчали. Замер за стеклом маятник.

Дед лежал на столе. На нем был темно-синий костюм, почти неношеный. От ткани пахло сушеной ромашкой…

Тусклая полоска света легла на пол. Дан вошел, прикрыл дверь, и снова стало темно. Скрипнула кровать. Брякнули подковками сапоги. Зашуршала куртка. Щелчок – арбалет на взводе. Тихий стук – вейн положил оружие на пол. Бухнулся на постель со счастливым вздохом, повозился, взбивая подушку, и спросил:

– Чего не спишь?

– А как ты узнал?

Юрка провел перед лицом растопыренной пятерней и с трудом различил пальцы.

– Слышу, как ты дышишь. Дрыхни давай. Завтра рано вставать.

«Завтра, – подумал Юрка. – Уже завтра». Снова представил, как войдет, скажет. Опухший от пива и безделья Зеленцов поднимется с кровати… Картинка вышла тусклой, как выгоревшие на солнце обои.

Сверчок продолжал надоедливо скрипеть.

– Дан, – позвал Юрка. – А можно… ну, как в другой мир, только в прошлое? Я знаю, там ничего нельзя менять. Я не буду. Мне посмотреть, и все.

Он замер в ожидании ответа.

– Прошлого не существует. – Вейн громко зевнул. – Будущего тоже.

– А как же… Ну, у одних арбалеты, а другие в космос летают.

– Разница в скорости развития, в начальной точке.

– А все остальное?! – Юрка приподнялся на локте. – Оно похоже!

– Ну и что? У вас летоисчисление какое?

– Обычное. Как его… от Рождества Христова.

– Ну вот. Знаешь, сколько таких миров? В одном Христос родился раньше, в другом позже, а в общем, та же фигня. Даже твоя деревня наверняка есть.

– Город, – поправил Юрка, снова опускаясь на подушку.

Вейн удивился:

– А с лошадьми ты хорошо управляешься.

– Так получилось. А люди? Такие же?

– С чего им другими быть? По большому-то счету. А по мелочам… Ну, сидит твой тезка сейчас дома, прижав задницу, и ведать не ведает, что он вейн. Или не вейн он вовсе. Тебе-то что с того? Он же – не ты.

Да, согласился Юрка. Может, у того, другого, все живы.

Глава 9

Скрипело колесо.

Дан, подсев к вознице, выпытывал новости. Мужик из Гусинок обстоятельно рассказывал, какие нынче цены на перо и яйца, как подрался мельник с бреславльскими подмастерьями кожевенника и сколько приданого дает за дочку Ерухим. Казалось, вейну это действительно интересно. Юрка угрюмо посмотрел ему в спину и отвернулся.

Степь по обе стороны дороги потеряла надоевший до оскомины цвет. Зелень, расцвеченная мать-и-мачехой, осталась лишь по обочинам, дальше темнели распаханные поля и кое-где виднелись купы деревьев. По склону холма карабкалась вверх деревенька с извилистыми улицами. Посверкивал церковный купол.

Скоро они приедут в Бреславль. Уже сегодня.

Юрка подгреб под голову сено и накрылся курткой. Было зябко, несмотря на летнее солнце. Яркий свет резал глаза. Скрипело колесо, грозя сломаться. Вот сейчас, когда покатятся с бугорка… Или хрупнет на этой колдобине… Юрка хотел, чтобы оно сломалось. Чтобы треснула ось, захромала кобыла. Что угодно.

От сена пахло сухой ромашкой. Закроешь глаза, дом чудится. Тихий, молчаливый. Они с бабушкой бродили по нему, натыкались друг на друга – и смотрели растерянно.

Юрка резко повернулся, ударившись затылком в обрешетку. Дан и возница громко смеялись. Он пошарил в сене и выудил сухой стебелек ромашки. Выкинул на дорогу.

…Прошли две недели после похорон. Сидели на кухне, делали вид, что пьют чай. Тикали ходики. Голая сирень царапала ветками стекло. За окном стоял глянцево-мокрый, раскисший весенний вечер.

Бабушка, подперев голову рукой, смотрела на Юрку. Он качал ногой, стукаясь пяткой о ножку стула. Сосредоточенно обводил ложечкой пышную розу на клеенке. Черенок оставлял продавленный след. Бабушкин взгляд не мешал, она теперь часто садилась вот так, забыв про дела. Выкипал на плите суп, выскальзывала нитка из иголки, оставалось посреди коридора ведро с грязной водой. Юрка приходил из школы, молча выключал газ, домывал пол, наливал себе молока и пил его с батоном.

– Виноваты мы перед тобой, – тихонько вздохнула бабушка.

Удивленный Юрка поднял глаза.

– Не дорастили. Будь ты хоть немного постарше.

– Баб…

Качнулась голова с седым венчиком волос.

– Я лягу. А ты сбегай, позови Марью Ивановну.

Юрка вскочил.

– Что, сердце? Может, врача? Корвалол?

Раньше он высчитывал, сколько бабушке лет, только в канун дня ее рождения. Сейчас же – помнил постоянно. И ненавидел, сам не понимая, что именно – время, годы?

– Не надо.

Бабушка встала, не опершись на стол. Пошла из кухни, ровно держа спину.

Юрка вылетел в сени и сорвал первую попавшуюся ветровку – старую, в которой ездил на покос. Никак не мог найти обувку, а свет включить почему-то не догадался.

Оскальзываясь в потемках на мокрой дороге, метнулся к дому напротив. С треском хлопнула калитка палисадника. Юрка, протиснувшись между георгинами и стеной, застучал по оконному переплету.

– Марь Ивановна!

Вспыхнул свет в дальней комнате, показалась согнутая фигура в белой, до пят, сорочке. Сложив руки козырьком, старушка всмотрелась.

– Вас бабушка зовет!

Соседка закивала.

Юрка бросился обратно. Выругался, угодив в канаву с талой водой, и долго возился, пытаясь выбраться – нога все время срывалась с размытого края.

Дома нетерпеливо выпутался из грязных штанов, побежал в спальню к бабушке, но вспомнил про соседку. Пришлось, чертыхаясь, искать и натягивать шорты, а там подоспела и Марья Ивановна.

Пришла строгая, в сером платочке, туго затянутом под подбородком.

– Лежит? – спросила у Юрки, кивнув на закрытую дверь.

– Наверное, – растерялся он.

Марья Ивановна просеменила в спальню, его за собой не пустила.

– Позову, если что.

Юрка остался стоять, тупо разглядывая косяк. Что – «если что»? В ушах тоненько звенело, показалось – телефон. Он вздрогнул. Нет, в доме было тихо. На всякий случай снял трубку и послушал гудок. Может, все-таки вызвать «Скорую»? Да нет, ерунда, обойдется, бабушка же сказала: «Не надо». Он решительно положил трубку на место.

Ходил по кухне. Щелкал кнопкой чайника, не давая ему остыть. Бабушкина чашка стояла на столе, наполовину полная. Качалась за окном сирень. Ходики отсчитывали время – глаза у деревянной кошки равнодушно смотрели то направо, то налево.

Было около двух, когда вышла Марья Ивановна. Перекрестила его, велела строго:

– Зайди.

У Юрки сдавило под ребрами.

В спальне горел маленький светильник с тусклой лампочкой. Бабушка лежала на краю постели, стянув на грудь угол покрывала. Вторая половина кровати осталась нетронутой, пышно стояла «треуголкой» подушка. Юрка сел на стул, придвинутый к изголовью.

– Баб, ну ты чего, а?

Она улыбнулась и погладила его по руке.

– Так сам посуди, сколько мы с ним годков прожили. Зовет, не может без меня. Не думает, старый пень, что я тебя одного бросаю.

– Баб!

В горле пискнуло, Юрка испуганно замолчал.

– Ты меня не жалей, – сказала бабушка. – Мне-то что. Я с дедом твоим встречусь, с Дашенькой. Вот тебе трудно будет. – Перевела дыхание, попросила: – Ну-ка, наклонись.

Он послушался. Бабушка коснулась губами щек и лба.

– Все, иди. Ивановну мне покличь.

Юрка мотнул головой.

– Иди, внучек, иди, родной. Так надо.

Сколько раз ослушивался ее, но сейчас не посмел.

Вышел за дверь. Марья Ивановна вздохнула жалостливо:

– И-ех, сынку, не пожалела вас злодейка.

«Какая злодейка?» – хотел спросить Юрка. Не успел – старушка ушла.

Снова сидел на кухне, но уже не трогал чайник. Скорчился на табурете, обхватил руками живот. Мутило. Пересохло в горле. Можно было дотянуться до бабушкиной чашки с недопитым чаем, но Юрка не шевелился. Только иногда поворачивал голову и смотрел на ходики.

Уже светало, когда дверь в спальню отворилась. Соседка перекрестилась на пустой угол и сказала:

– Преставилась раба божия Маргарита.

Стол подпрыгнул и ударил Юрку в лицо. Зазвенела разбитая чашка.

… – Эй, спишь?! Чего закуклился? – окликнул Дан. – Подъезжаем.

Юрка приподнялся на локте. На горизонте виднелся город, дорогу перед ним перекрывала застава. Бреславль. Где-то там был Зеленцов. Может, с аппетитом обедал. Может, заключал сделку и пересчитывал аванс. Или шел по улице, радуясь солнечному дню. Он был там. Виктор Зеленцов, из-за которого погибла мама.

– Спасибо, дружище, мы здесь сойдем, – сказал вейн, и возница остановил лошадь.

Пешком так пешком, даже лучше.

Дорога раздваивалась – одна вела к городу напрямик, другая делала петлю, забегая и спускаясь с холма. На полпути к воротам они снова сливались.

– Нам туда, – показал Дан на холм.

Юрка сощурился, пытаясь разглядеть, что там, на макушке. Увидел только резные столбики, вбитые с широкими промежутками.

Запах табака с ромовой отдушкой он почувствовал за десяток шагов.

– Узел.

– Он самый. Общий. Здесь десятка четыре входов-выходов, а может, и больше.

Трава подступила к редкой ограде и нахально лезла на утоптанную площадку. Пахло все сильнее. Казалось, вот-вот гулко закашляет дед. Юрка положил руку на обтесанное дерево и почувствовал зуд в ладони.

– Так он… работает?

– Нет. Но скоро начнет. Чуешь?

Юрка дернул плечом.

– А почему его не охраняют?

– Зачем? Во-первых, межсезонье. Во-вторых, кому надо – пойдут в город, а там на воротах стража.

– А кому, наоборот, в город как раз не надо?

– До тех городу нет дела. Кстати, внутри, за стеной, узлов еще больше. Вейнов ловить – дело тухлое.

Дан прошел между столбиками, шумно принюхался.

– Ну, давай, – скомандовал он.

– Чего?

Вейн демонстративно возвел глаза к небу:

– Пресветлая Иша, ты же милосердная, так за что меня караешь бестолочью? Ориентиры бери.

Юрка встал на середину вытоптанной плеши. Дан смотрел ему в спину, и это сбивало. Так, запах табака с ромом. Степь, петля дороги, застава… Картинка вдруг стала очень четкой, словно в бинокле навели резкость, и по глазам ударило вспышкой.

– Готово.

Сморгнул выступившие слезы. Медленно затухли багровые круги.

– Самородок! – то ли похвалил, то обругал Дан. – Пошли.

С каждым шагом дорога становилась короче. Город приближался. Виднелись черепичные крыши, поднимался узкий шпиль колокольни. Юрка поправил на плече сумку и вытер о джинсы вспотевшие ладони. Все получилось: дошел, успел. Осталось только найти.

Ворота были распахнуты. Правую створку примотали веревкой к стене, левую подперли сухим пнем с обрубленными корнями. На пне сидел стражник и с любопытством смотрел на путников.

– Откуда?

Встать он поленился, пододвинул ногой деревянный сундучок. Дан опустил в прорезь на крышке медные монеты.

– Из Гусинок.

Стражник сощурился на связку амулетов.

– Ой ли? Ну ладно, проходи.

И Юрка прошел. В Бреславль.

– Эй, вейн! – заорали от ворот. – А узлы-то когда?

Дан бросил через плечо:

– Когда межсезонье закончится.

Юрка обвел взглядом маленькую площадь, заплеванную у ворот шелухой от семечек. Справа тянулся забор из жердей, за ним виднелись телеги. Слева стоял двухэтажный дом на высоком фундаменте. Окна понизу были забраны решетками. На крыльце сидел полуметровый бронзовый хомяк с набитыми защечными мешками и держал в лапах весы.

– Символ Бреславля, – пояснил Дан.

Дорога, перевалив через площадь, превращалась в улицу. Вейн выбрал тенистую сторону и быстро удалялся от ворот. Юрка, помедлив, догнал и пошел следом. Он боялся, что на чужака в странной одежде начнут обращать внимание, но редко кто оглядывался на футболку с монстром. Дан с его связкой амулетов интересовал больше. Двое парней и вовсе остановились, один сказал другому:

– А что, разве уже?

Вейн насмешливо осклабился:

– Вот так и рождаются нездоровые сенсации!

Фраза показалась Юрке знакомой, но он тут же забыл о ней, растерянно глядя по сторонам. Город оказался совсем не таким, каким его себе представлял.

Улица, засыпанная щебнем, привела к добротным амбарам, потом обогнула базар, странно пустой, и вышла в жилые кварталы. Потянулся чистенький мощеный проспект. По обе стороны теснились двух– и трехэтажные каменные дома под черепичными крышами. Крылечки прикрывали резные навесы, выкрашенные в белый или голубой, по опорным столбам поднимались молодые вьюнки. На дверях поблескивали пластинки с именами жильцов. Попадались магазины, заманивая разукрашенными витринами. Иногда дома расступались, давая место небольшим паркам за ажурными оградами. Между деревьями мелькали женщины в шляпках, дети, джентльмены с собаками. У обочины стояли пролетки, сияя на солнце блестящими спицами. Возницы скользили по Дану с Юркой равнодушными взглядами, видно, не признавая за денежных клиентов. Посреди перекрестка шумел фонтан – бронзовый хомяк выплевывал в небо серебристую струю. В чаше плескались двое мальков возраста Ичина. Стукнула дверь, поплыл запах горячего хлеба. Из булочной вышла девушка с корзинкой в руке.

– Дан, – хрипло окликнул Юрка. – Он что… большой?

– Кто?

– Ну, город.

Почему-то не получалось сказать: «Бреславль».

– Конечно.

Юрка все представлял не так.

Свернули на площадь, вымощенную булыжниками. Тут бегали дети, девушка, вышедшая из булочной, кормила голубей. В тени на скамейках сидели пожилые женщины с вязаньем в руках и старички с газетами. Вокруг памятника – рыцарь с опущенным мечом – гарцевал велосипедист. Гикал, опрокидываясь на заднее колесо, и фасонисто отпускал руль. Усатый мужик в мундире – в памяти всплыло слово «городовой» – посмотрел на вооруженного вейна, перевел взгляд на Юрку и погрозил ему пальцем. Наверное, для профилактики.

– Эй, Почтовик! – Дан свистнул.

Велосипедист оглянулся и помчался к ним, распугивая голубей. Он был в джинсах, закатанных до колен, полотняной рубахе и черно-красной бандане.

– Дан! В каком подвале ты дрых весь месяц! – заорал он и лихо затормозил. Старенький велосипед жалобно звякнул.

– Где был, там уже нету.

Парень улыбнулся и стал похожим на симпатичного лягушонка.

– Темнишь, да? – с шумом понюхал воздух, посмотрел на арбалет. – Не, ты не из подвала. В деревне отсиживался?

Дан перебил:

– Не твое дело, Такер. Лучше скажи, для меня что-нибудь есть?

Парень почесал затылок, сдвинув бандану.

– Шевре вчера видел. Он просил, если объявишься, заглянуть. Вроде искали тебя.

– Ладно. А кто из наших тут?

– Ну, в «Толстом хомяке», конечно, Севка и Мари. Эндрю туда заходит. Кустик у своей вдовушки, – быстро перечислял Такер, поглядывая на Юрку. – Ульдин в «Скальде». Да, еще Грин в «Хрустальном колокольчике», но он не работает. Восемь человек провел, представляешь? Разом!

Дан сплюнул.

– Самоубийца.

– И не говори, – согласился Такер и повернулся к Юрке. – Слушай, парень, шикарная футболка! Давай меняться? Чего хочешь?

– Отвяжись от него, – велел Дан. – Лучше скажи, знаешь такого: Виктор Зеленцов, вейн. Славянин. Из верхнего.

Почтовик подумал, играя бровями.

– Не-а, даже не слышал.

Почему-то Юрка не удивился и только зябко поежился в распахнутой джинсовке.

– Ну, бывай, Такер!

– Эй, Дан! – крикнул вслед Почтовик. – А сам-то где остановишься?

Тот сделал вид, что не услышал.

– Темнила!

Площадь осталась за спиной, потянулась улочка, настолько узкая, что соседи могли спокойно заглядывать друг другу в окна.

– Кто это был? – спросил Юрка.

– Такер по прозвищу Почтовик. Такое трепло! Зато всегда в курсе – где, чего и как.

А про Виктора Зеленцова не знает.

– Он вейн?

– Конечно. Почту перебрасывает, в основном по Середине, по срочному тарифу, но может и в другой мир.

Юрка плелся за Даном, чувствуя себя привязчивой собачонкой. Шугани его вейн – будет жалобно заглядывать ему в лицо.

Город казался нескончаемым. Проходили, проезжали верхом и в пролетках люди, гуляли по парку за узорчатой оградой, сидели в кафе, заходили и выходили из магазинов, покупали у лоточников шоколад и сигареты. Гостиниц Юрка насчитал уже шесть.

Теперь он понял, почему вейн никак не желал ему верить. Найти в Бреславле человека, которого никто не знает, – почти безнадежное предприятие.

– Сюда.

Дан толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

Юрка успел ухватить взглядом надпись, золотым по черному: «Ломбард Шевре».

Прохладную комнату делил пополам деревянный прилавок. За ним сидел мужчина в темном камзоле и сквозь пенсне разглядывал хрустальное яйцо. В свете лампы яйцо сияло и рассыпало множество разноцветных бликов. На стеллаже за спиной у мужчины чего только не было – ножи, шкатулки, столовое серебро, украшения, бронзовые фигурки…

– Добрый день, господин Шевре, – непривычно вежливо поздоровался Дан.

Мужчина убрал хрусталь и наклонил голову, показав небольшую лысину.

– Скорее, вечер, уважаемый вейн.

– Часы, электронные. Работают. Посмотрите?

Шевре выложил на прилавок бархатную подушечку.

– Ну? – повернулся Дан к Юрке.

Тот торопливо расстегнул ремешок. На запястье осталась белая полоска незагорелой кожи.

Шевре достал массивный брегет, сверил ход. Потом ловко, явно умеючи, открыл заднюю крышку Юркиных часов и вытащил батарейку.

– Давно менял?

– Месяца полтора-два назад.

Щелкнула крышечка, встав на место.

– Неплохая вещь. Если оставите, десять золотых сейчас, после продажи еще двадцать. Или расчет сразу, но минус пятнадцать процентов.

– Сразу, – сказал Юрка и потер запястье.

Он думал, будет жалко расстаться с часами, но оказалось, что ему все равно.

– Половину золотом, четверть серебром и четверть медью, – добавил вейн. – И десятую долю – отдельно.

– Подождите, господа.

Хозяин скрылся за плотной занавесью.

Юрка скользнул взглядом по полкам и уставился в окно. Прошли двое мужчин в длиннополых сюртуках. Потом, в ту же сторону, женщина в светлом платье. Она тащила за руку ребенка, тот ныл и вырывался.

Все не так…

Снова начало знобить. В ломбарде было холодно, точно в подвале.

Появился Шевре, выложил на прилавок мешочки. Один, небольшой, он пододвинул Дану.

– Правильно?

Юрка кивнул.

– Пересчитайте.

Дан покачал головой и сунул мешочек в сумку. Юрка последовал его примеру.

– Говорят, меня искали? – спросил вейн.

Хозяин убрал пенсне в нагрудный карман, потер переносицу.

– Двое. Лет тридцати. Нездешние. С очень неприятными глазами. Просили сообщить хозяину «Речного попрыгунчика», когда ты появишься в городе. Утверждали, что есть для тебя работа.

– Давно были?

– Позавчера.

– Интересно, откуда они тут взялись, нездешние и позавчера?

Шевре развел руками.

– И как, – спросил Дан, – ты сообщишь?

Торговец неторопливо разместил часы в пустой ячейке на стеллаже. Отошел на пару шагов, полюбовался и снова повернулся к посетителям.

– У меня дело, вейн, и мои клиенты мною довольны. Не так ли?

Несколько секунд они мерили друг друга взглядами.

– Так, – согласился Дан. – Ну, тогда всего доброго, господин Шевре.

– Да, еще. Тот, кто спрашивал, носит наручень из толстой кожи. Со стороны ладони оттиск, но я не разглядел. Не зверь, не птица…

– Может, рука? – подсказал вейн.

– Может быть.

– Спасибо.

Заходящее солнце брызнуло в глаза, стоило выйти на улицу. Юрка сморщился, поправил сумку, потяжелевшую из-за мешочков с деньгами.

– Ерунда какая-то, – пробормотал вейн. – Откуда тут йоры?

– Прошли степь быстрее, чем мы.

Дан отрезал:

– Невозможно.

Юрка не стал спорить. Ему-то какая разница? Вот как искать Зеленцова – это вопрос.

Они стояли на ступеньках ломбарда. Юрка не знал, куда идти. Дан хмурился и скреб небритую щеку. Потом сказал:

– Шэт… Ладно, потопали. Покажу нормальную гостиницу, и все, мы в расчете.

Юрка молча двинулся за ним.

Дан кликнул извозчика, велев ехать к «Хрустальному колокольчику». Поплутав по узким улицам, пролетка выкатила на набережную, пеструю от публики – мужчины в сюртуках, женщины под кружевными зонтиками, девушки в соломенных шляпках. Желтоватая река захлестывала гранитные ступени. У воды сидели мальчишки с удочками. Парень в матроске и брезентовых штанах зазывал желающих прокатиться на лодке.

– Я думал, тут совсем по-другому, – признался Юрка.

– Межсезонье. Придут первые караваны – будет не протолкнуться.

Проехали мимо тумбы с афишами. Театр, выступление фокусника. Юрка бы не удивился и приглашению в синематограф.

Набережная сужалась, поднимаясь в гору. Пролетка остановилась у подножия лестницы, ведущей к трехэтажному светлому дому. На широких ступенях стояли круглые столики под полосатыми тентами. Разноцветные тени лежали на пустых креслицах. Пахло корицей и шоколадом. Юрке захотелось сесть и никуда больше не ходить.

– Наверх, – скомандовал Дан.

На первой ступеньке тощий кот ел рыбу, шлепая чешуйчатым хвостом по камню. Зашипел на людей, придерживая добычу лапой.

Возле белого вазона с цветами Дан остановился.

– Глянь.

За одним из столиков сидели двое. Вполоборота к Юрке – красивая женщина с черными косами. Она подперла голову и бездумно смотрела на набережную. Напротив нее кутался в плед старик.

– Алекс Грин, – негромко сказал Дан. – Если верить Такеру, он провел разом восемь человек.

Старик неловко, в обе ладони, взял чашку. Женщина торопливо потянулась к чайничку и подлила ему горячего.

– Между прочим, ему не исполнилось и сорока. Хорош?

Юрка удивленно всмотрелся. А ведь точно: седины нет, волосы темные. И руки совсем не старческие. Но голова дрожит, и лицо одутловатое, изрезанное морщинами.

– Вот так поводырем быть, понял?

Грин, кажется, услышал. Повернулся.

– Привет, – громко, с непонятным вызовом, сказал Дан. – Я вещи закину и вернусь.

Мужчина кивнул. Женщина посмотрела на них равнодушно.

Дан ухватил Юрку за плечо и потащил наверх.

– Ноги переставляй, – прошипел раздраженно.

А что, он переставляет. Только они плохо слушаются, и в голове гудит. Неужели все-таки простыл?

Поднялись на террасу, выложенную разноцветной плиткой. В кресле сидела пожилая дама, окинувшая пришельцев недовольным взглядом. Дан хмыкнул и нарочито громко протопал к крыльцу. Юрка поморщился.

За двустворчатой дверью открылся холл с огромной люстрой, подвешенной на цепях. Под стеклянными колпаками горели синеватые языки пламени. В их свете переливался хрустальный колокольчик, стоящий на конторке.

– Добрый вечер!

Прилизанный молодой человек в белоснежной рубашке и черном жилете поднялся навстречу гостям.

– Мы рады вас приветствовать… О! Вейн Уфф!

– Он самый. Нам две комнаты.

Молодой человек встревожился:

– Надолго?

– Как масть ляжет.

– Вы же понимаете, скоро сезон, большинство мест уже забронировано. Если вы пожелаете остановиться всего на три-четыре дня…

– Нет, – перебил Дан. Насмешливо оскалился: – Скоро сезон.

– Но тогда могу предложить только два места в четырехместном. Другие постояльцы должны приехать послезавтра. – Клерк улыбнулся и добавил: – Если, конечно, узлы заработают. Вы, кстати, не знаете?..

– Я не справочное бюро. Ладно, пиши мне пока на неделю.

Прилизанный клюнул ручкой в чернильницу и посмотрел на Юрку:

– А вам, молодой человек?

Тот растерянно пожал плечами.

– Давай так же, – скомандовал Дан.

Как в тумане, Юрка отсчитал монеты, даже не пытаясь понять, дорого или дешево проживание в «Хрустальном колокольчике».

– Ваш багаж?

– При нас.

– Чед, проводи гостей в двести шестой номер. Надеюсь, пребывание у нас будет приятным.

Снова пришлось подниматься. Юрка скользил ладонью по перилам, холодным, точно вырезанным изо льда.

– Поужинать можно в кафе, ты теперь при деньгах, – сказал Дан. – Если чего попроще, то через два квартала забегаловка, «Деревянная ложка» называется.

– Ничего не хочу, – пробормотал Юрка.

– Как знаешь. Я тебе больше не нянька.

В гостиничном номере уместилось четыре кровати, по две у каждой стены, огромный платяной шкаф и продавленное кресло. Юрка сел в него, уронив сумку на пол. Он хотел, чтобы Дан поскорее ушел, но тот долго плескался в ванной. Удивляться тому, что тут есть водопровод, сил уже не осталось.

Наконец вейн убрался. Юрка скинул обувь и повалился на кровать.

Вот он и пришел в Бреславль.

Тишина давила на затылок. Познабливало. Юрка подышал на пальцы, согревая, и вспомнил, как проснулся от холода…

…Порывом ветра распахнуло окно, и в комнату задувало крупинки снега. Весна, обещавшая скорое лето, обманула.

Бесшумно показывал цветные полосы телевизор. Комната в его свете выглядела чужой – синим отсвечивали обои, бликовали хрустальные бокалы в серванте, под столом лежала громоздкая тень. Юрка нашарил пульт и, не включая звук, пробежался по каналам. Везде одно и то же.

Стукнула рама, занавеска вздулась парусом. Юрка вскочил и закрыл створку. Почему-то было страшно повернуться к пустой комнате, и он медленно опустил задвижку шпингалета. За окном – хоть глаз выколи. Фонарь не горит, узкий серпик луны наполовину спрятался в туче.

– Дурак, – сказал шепотом Юрка. Нашел чего бояться, собственного дома.

Нашарил у косяка выключатель. Вспыхнул свет. Темнота осталась лишь в углу – трюмо, закрытое черной тканью. На материи виднелись дырочки. Это спороли звезды, вырезанные из фольги. Ткань когда-то служила задником в школьном спектакле.

Бабушку, как и деда, приходили хоронить учителя.

Юрка опустился на пол, обхватил колени руками. Попробовал кашлянуть. Хоть два пальца в рот пихай, чтобы выблевать пустоту, душившую изнутри. Дед был стержнем в его жизни. Бабушка, как оказалось, всем остальным.

Скрипнуло в коридоре. Старый дом всегда жил своей жизнью, но сейчас Юрка испуганно вскинулся и уставился в черный дверной провал.

Тихо. Только легкий стук крупинок снега по стеклу.

Юрка метнулся в коридор и хлопнул ладонью по выключателю. Пусть будет свет! Везде, во всем доме!

Лампы вспыхивали одна за другой. Последним засветился оранжевый абажур на кухне.

Тут было слишком, непривычно чисто – ни фартука на крючке возле плиты, ни распухшей от вклеенных рецептов тетради, ни блюдца с сухофруктами, которые бабушка любила прикусывать с чаем. После поминок убрались учителя, потом заходила Марья Ивановна, что-то готовила. Звала Юрку поесть, но он отказался. Стоило вспомнить об этом, и рот наполнился кислой слюной.

Холодильник чавкнул, открываясь. Внутри стояла кастрюля с темно-красным борщом. Юрка вытащил мозговую кость и вцепился в холодное мясо, давясь от жадности. Кажется, последний раз он ел позавчера – приторно-сладкая, скользкая кутья падала комьями в желудок.

Затошнило. Юрка сунул обратно в кастрюлю обглоданную кость. Лег тут же, на узкий диванчик, и скорчился, пережидая рези в животе. Дышал медленно, сквозь зубы. Отпустило, и он закрыл глаза. Показалось, всего на пару минут.

Разбудил стук, от которого подрагивало и звенело в раме стекло. Соперничая с зажженными лампами, ярко светило солнце. На полу у холодильника расплылись красные лужицы борща.

Снова постучали. Мужчина по ту сторону окна приложил козырьком ладонь, пытаясь разглядеть, есть ли кто в комнате.

– Иду, – громко сказал Юрка и тут же пожалел об этом.

Видеть никого не хотелось. Вчера заявился Левка Панаргин, долго топтался под дверью, но Юрка не открыл, и Левка ушел, ссутулившись и загребая ногами. Потом кто-то звонил, пришлось выключить телефон.

Юрка медленно прошел по коридору, гася лампы. В сенях отвернулся от вешалки с бабушкиной кофтой и дедовой телогрейкой. Возле порога попались стоптанные коричневые туфли. Чертыхнувшись, задвинул их в угол.

На крыльце стояли двое – пожилой мужчина в темном плаще и ярко накрашенная женщина в розовой куртке. Мужчина снял шляпу, пригладил редкие волосы.

– Здравствуй. Ты меня не помнишь?

– Нет.

– Я когда-то работал с твоим дедом, бывал у вас. На похоронах тоже…

– Я не помню.

Мужчина кивнул:

– Да, понимаю. Мы можем войти?

Юрка нехотя посторонился. Гости прошли в сени, оставляя грязные следы. У полосатого коврика мужчина задержался и снял ботинки. Женщина, помедлив, тоже разулась, оглянулась в поисках тапок, но на полочке нашлись только потертые, бабушкины. Надевать их не стала.

В комнате по-прежнему беззвучно работал телевизор, светилась люстра. Юрка торопливо щелкнул выключателем, а куда сунул пульт – забыл. Выдернул шнур из розетки.

Женщина села к столу, мужчина опустился в дедово кресло. Юрка приткнулся в углу дивана и посмотрел исподлобья.

– Меня зовут Григорий Иванович. Это – Ольга Николаевна, она из соцопеки. Я директор интерната, тут неподалеку, в Черемушках.

– И что? – громко, стараясь перекрыть странный гул в ушах, спросил Юрка.

– Родственников у тебя нет. Один ты не можешь…

Юрка перебил:

– Почему – не могу?

– Видишь ли, – вмешалась женщина, – опеку взять над тобой некому. А раз так, ты должен жить в интернате, по закону положено.

Она говорила, четко артикулируя и округляя глянцево розовые губы.

– Я не пойду в интернат.

– Наслушался всяких ужасов? – спросил Григорий Иванович. – Но знаешь, у нас совсем иначе. Я понимаю, ты не обязан мне верить на слово, но твой дед бывал у нас, мы дружили. А дружба Георгия Константиновича…

Юрка опять не дал договорить:

– Я не боюсь. Я просто никуда не пойду из своего дома.

Женщина рассердилась:

– Но так не положено!

Григорий Иванович посмотрел на нее, и она поджала губы.

– Ты можешь приходить сюда по выходным.

– Мальчик не справится! Частный дом требует ухода. Лучше поселить какую-нибудь молодую пару, они присмотрят, надо что – подремонтируют. И деньги, опять же, не лишние. У меня как раз есть на примете…

– Ольга Николаевна! Что делать с домом, будет решать Юрий.

– Я никуда не пойду. – Он вцепился в подлокотник до боли в пальцах.

– Да кто тебя… – всколыхнулась «соцопека».

Мужчина снова остановил ее взглядом.

– Юра, мне очень жаль, но придется.

– Нет!

– К сожалению, у нас не всегда есть выбор. Разве что – к нам или в другой интернат. Но ты внук Георгия Константиновича, и я постараюсь, чтобы направили именно к нам.

Юрка вскинулся:

– Направили? Так еще…

– Да, бумаги пока не готовы. Я подумал, тебе тяжело оставаться тут одному, и пришел сегодня.

– Уходите!

– Но как же… – кудахтнула женщина.

Юрка встал, прижался лопатками к стене.

– Уходите.

Скрипнуло старое кресло. Мужчина поднялся.

– Я обещал твоему деду позаботиться о тебе. Мне очень жаль, но я вынужден буду вернуться.

– Да хоть с милицией, – процедил Юрка.

Женщина тоже вскочила.

– Вот, Григорий Иванович, а ведь мы говорили! Сначала оформите, а потом забирайте мальчика. Ну и как, оценил он ваши старания?

– Пойдемте, Ольга Николаевна.

Мужчина ухватил ее за локоток.

– Но…

– Прошу вас.

Та фыркнула и скрылась в сенях.

– Юра, я знаю, даже самый лучший интернат не заменит дома. Но так вышло в твоей жизни, что поделать. Вот мой телефон, – Григорий Иванович положил на стол визитку. – Если что, звони. А я постараюсь все сделать быстрее.

Шаги по коридору. Стукнула одна дверь, вторая.

Ушли.

Юрка метнулся через сени и дернул задвижку.

Потом он долго кружил по комнатам, повторяя про себя: нужно защищать свой дом. Нужно! Но как? Что он может? Только вцепиться в косяк, когда за ним придут с милицией.

А потом оказалось, что он стоит перед дверью берлоги. Юрка не заходил сюда с того дня, как нашел во дворе деда. Поднималась бабушка, и он затыкал уши, чтобы не слышать шагов над головой. Сейчас бы все отдал, лишь бы – вернуть.

Толкнул дверь. Знал, что бабушка тут ничего не трогала, но все равно ударило под дых, стоило увидеть раскрытую книгу. Она лежала на столе, рядом пристроилась стопка газет, поверх них – красный затупившийся карандаш.

Небольшое оконце, проделанное в скошенной стене, было мокрым – растаял снег, принесенный ночным ветром. Капли переливались и блестели. Громко курлыкали на крыше голуби.

Юрка сел в дедово кресло, пропахшее табаком. Оно скрежетнуло пружинами.

Дом оставлять нельзя. За ним нужно присматривать, оберегать и лечить, точно старика. Соседи, конечно, будут поглядывать, но у всех свои заботы, и до бомжей рано или поздно дойдет слух, что есть пустующее жилье. Юрка скрестил руки на столешнице и положил на них голову. Подумалось: лучше бы все сгорело в одночасье, следом за дедом и бабушкой. А то вот так придет однажды и наткнется на грязные следы, открытые дверцы шкафов и разбросанные вещи.

В берлоге, кстати, тоже будут рыться.

Юрка выдвинул верхний ящик, застревающий в пазах. Выписки, счета. Все разложено по папкам. Дед не любил ничего выбрасывать, хранил даже квитанции за электроэнергию десятилетней давности. Говорил строго: «Это финансовые документы». И добавлял с усмешкой: «А некоторые уже – историческая реликвия!»

Второй ящик отводился под личное: письма, фотографии, грамоты, рисунки внука и его тетради за первый класс.

Третий – Юрка помнил, лазил маленьким – всегда оставался запертым. Что дед мог прятать? Облигации сберегательного займа? Любовные записочки времен молодости? Дернул за ручку. Скрипнул рассохшийся стол, покатился с газет карандаш. Юрка рванул посильнее – скрежетнул замок, не желая поддаваться.

Должен быть ключ. Тут, в берлоге, дед наверняка держал его под рукой.

Юрка пошарил в открытых ящиках. Проверил чернильницу. Из бронзового колокола выпала дохлая мокрица. Сморщившись, сбил ее щелчком на пол. Где же тогда? В каком-нибудь тайнике? Смешно! Дед – нормальный пенсионер, а не шпион в отставке. На глаза попался старый учительский пиджак, с лацканов его так и не сошли пятна от мела. Юрка вылез из кресла и снял пиджак с гвоздя. В одном кармане нашелся слежавшийся носовой платок, в другом – огрызок карандаша. Запустил пальцы во внутренний – и нащупал что-то маленькое, плоское. Вот он.

В ящике оказалась тощая папка с разлохмаченными завязками.

Юрка вынул. По весу – внутри бумаги, немного. Потянул за шнурок и распахнул картонные крылья.

На черно-белой фотографии виднелись кусочек окна со знакомым наличником, штакетник и голая ветка сирени. Мама в плаще и в пестрой косынке стояла возле палисадника, положив ладонь на изогнутую ручку коляски. Улыбалась, глядя в объектив. У Юрки заскребло в горле, он медленно выложил фото.

Следующее снимали дома. Мама в халате, волосы небрежно сколоты в узел, прядка выскользнула и повисла вдоль щеки. На коленях – младенец в дурацком чепчике, пытается запихать в рот погремушку. «Это же я», – с удивлением подумал Юрка. И халат тот самый, что схоронен в шкафу.

Еще фото. Много, целая пачка. Среди них старая открытка с елкой, на обороте большими буквами выведено: «Мама и папа! С празденеком!» Пожелтевший конверт в россыпи марок, адрес написан латиницей, обратного нет. Записка на листочке в клеточку: «Бабушка и дедушка, поздравляю с внуком!» Детский рисунок: безносое страшилище с треугольным туловищем, подписано: «Мама».

Почему их спрятали? Открытку, наверное, подарила маленькая Даша. А страшилище нарисовал он, Юрка.

Посидел, держа листок в руке. Вспомнил свой отчаянный крик: «Ее нет, и все! И не было! Никогда не было!» Да, он не разрешал говорить о матери, сразу топорщился и шипел. Ему казалось, она предала его: убежала ночью на шоссе, забыв о сыне. Юрка тоже хотел о ней забыть.

Под фотографиями нашлась тетрадь в картонной обложке. Хрустнул клееный переплет. Тетрадь открылась на середине. «Это глупо, я понимаю», – прочитал Юрка. Почерк был разборчивый: округлый, ровный. «Наверное, кому-то доступно другое счастье: переплыть на плоту океан или сделать великое открытие. А мне океан не нужен, и открытие тоже. Я просто счастлива. Это самое глупое, самое простое счастье на свете. Говорят еще – «женское». Мне не нравится. Оно не женское и не мужское, оно общее, мое и его. Счастье на двоих».

Глава 10

– Ужин! Бифштекс хорошо прожарить. Водочки немножко.

Женщины за столиком не было, и Дан сел напротив Алекса Грина, спиной к Ранне с ее прогулочными пароходиками.

Грин улыбнулся уголком губ:

– Откуда ты взялся? Я думал, Такер знает обо всех, кто остался в городе.

– Шэт! Нет, вы гляньте, люди добрые, и этот мне морду бить не собирается, – сокрушенно вздохнул Дан. – Или записку не получил?

– Нужна мне твоя морда, пусть Вцеслав чистит.

Дан расцвел. Значит, выбрался подполковник. Ну, спасибо, пресветлая Иша!

– Если он жив, конечно, – добавил Алекс.

– Ты же…

– Я не знаю точно.

Появился официант с подносом, ловко расставил тарелки. Бифштекс благоухал, от золотистого риса, перемешанного с овощами, шел пар. Остро пах черный хлеб с зернышками тмина. Графинчик посверкивал на солнце.

Дан посмотрел на все это великолепие и раздраженно сказал:

– Умеешь ты испортить аппетит.

– Ну, извини, – развел Грин руками. – Записку я прочитал через два дня, как ты ее оставил. Приказ передал. Из крепости они ушли, сам видел. А дальше… Я должен был ждать связного у командного пункта. Пока то-се, решил смотаться в Лучевск, глянуть. Есть одна пещерка на берегу. Вышел, она занята. Женщин там неподалеку на работу гоняли. Ну как на работу… Дороги проверяли, чисто разминировано или нет. Рвануло, они бежать. Восемь человек, трое ранены. За ними автоматчики с собаками. Пришлось выбрасывать в ближайший мощный узел. Оказался здесь, в Бреславле, как раз перед межсезоньем. Теперь вот сижу. Очухаюсь – схожу посмотрю, что там.

От такой длинной речи Грин устал. Закутался в плед и опустил веки. Лицо у него было по-стариковски изжелта-бледным, с набрякшими венами на висках.

Дан ел, стараясь не греметь вилкой. Подошел кот, посмотрел рыжими глазищами. Вейн уделил ему кусочек бифштекса.

Грин шевельнулся, сел ровнее и спросил у Дана:

– Так откуда ты взялся?

– Пришел. Через степь, – ответил он с вызовом.

– Сейчас?!

– Представь себе. Думаешь, я трус, раз не согласился там, у Вцеслава? Я просто не желаю, чтобы мне оторвало голову в чужой войне. Это – нормально!

Дан отправил в рот последний ломтик моркови и неторопливо промокнул губы салфеткой. Грин молчал, смотрел на алую от заката реку.

– Ну? Тебе не интересно, какого Шэта я сюда приперся? В межсезонье?

– И какого? – слегка приподнял бровь Алекс.

Дан проглотил ругательство, низко наклонился к столу и сказал театральным шепотом:

– Я сделал то, чего никому никогда не удавалось. Я украл у йоров дар Двуликого.

Грин опешил:

– Подожди, это же такой гигантский каменный идол. Его трактором не утащишь! Он в двери храма не пролезет.

Дан плеснул себе водки и хватанул залпом.

– А я его все-таки украл.

– Черт… Ты серьезно?

– Абсолютно. Не веришь, почитай газеты, думаю, про Йкам скоро напишут.

– Зачем он тебе?!

– Ау, при чем тут я? Заказчику понадобился.

Алекс мял висок, морщась от боли.

– То есть ты спер и продал святыню целого народа? И для этого пошел через степь в межсезонье? Бросив Вцеслава? Господи, какой же ты идиот, Дан!

– Кто бы говорил!

– Тебя йоры на куски разрежут. И, между прочим, будут правы!

– Им нужен дар, а не я. Передам заказчику, точнее, посреднику, пусть он с ними и разбирается. Я свое дело сделал. Узел заработает – тю-тю, только меня и видели.

Грин припечатал по-русски матом, и Дан сердито отвернулся. Посопел, решительно потянулся к графину. Звякнула пробка. В стопку полилась сверкающая влага.

Потом он, помнится, велел повторить. Когда второй графинчик закончился – принесли третий. Под алкоголь упреки Грина казались не такими болезненными.

Зато похмелье утром отыгралась по полной.

В голове надоедливо стучал барабан. Глотка пересохла, собственный язык казался похожим на протухшую сардельку. Вейн с трудом приоткрыл глаза и застонал. Яркое солнце прошивало насквозь тонкие занавеси. Под окном вопили дети. Их хотелось прибить, всех, разом, но для этого пришлось бы подняться с кровати.

Кряхтя от усилий, Дан перекатился на бок. Прикрыл глаза ладонью, морщась от света, и посмотрел на соседнюю кровать. Юрки не было. С таким упрямством пацан и в самом деле умудрится найти в Бреславле человека, о котором никто не слышал. Дан попытался вспомнить, спрашивал ли он о Викторе Зеленцове Алекса, – и не смог. Голова трещала, точно попавший между косяком и створкой орех. Вейн со стоном обхватил ее и сел.

Шэтовы дети! Как же они орут!

Дан еще какое-то время подержал голову – казалось, стоит отпустить руки, и она лопнет. Надо принять рассольчику, умыться, позавтракать… При мысли о еде желудок встал на дыбы.

Болела челюсть. Дан осторожно подвигал ею. Вроде целая. Грин все-таки дал по морде? Хотя нет – это он на лестнице приложился. Или та баба врезала, когда выкидывала за дверь? Подумаешь, перепутал номера! Чего сразу за табуретку хвататься?

– Кретин, – с отвращением сказал Дан.

Нашел время для пьянки – узел может с минуты на минуту заработать.

Он доковылял до умывальника и сунул голову под кран. Ледяная вода потекла на затылок, Дан зашипел. Разогнувшись, увидел в мутном зеркале рожу – опухшую, с покрасневшими глазами. Растопыренной пятерней оттолкнулся от своего отражения и отправился на поиски штанов.

И в этой гостинице про Зеленцова не слышали.

Стоя на крыльце, Юрка пощупал лоб. Не горячий, а кажется, что заболел. Холодно изнутри, руки-ноги ватные, и усталость такая, что позвоночник ломит.

Кашлянул за спиной швейцар.

– Да ушел я, ушел, – отмахнулся Юрка.

Ссутулившись, он пересек дорогу и облокотился на кованое ограждение. Внизу медленно текла река. В желтоватой воде отражались облака, похожие на крем. Из-за поворота выплыла лодка. Пацан в тельняшке умело работал веслами. К лодке был привязан плот, на плоту сидела большая собака. Она облаяла Юрку.

– Вот тут, из-под верхней юбки, оборка на тон темнее атласа.

Звонкий восторженный голос неприятно отдавался в ушах. Юрка посмотрел через плечо. По набережной прогуливались девушки в светлых платьях.

– А фата будет?

– Конечно! С вуалькой, на жемчужной нитке. Скорее бы померить! Господин Азерин обещал, что груз придет с вейном. Срочная доставка!

Надо же, как только не зарабатывают. Интересно, на чем делает деньги Виктор Зеленцов? Почему о нем не слышали в «Толстом хомяке»? Портье из «Хрустального колокольчика» сказал, там знают всех, кто приезжает на сезон. Может, Зеленцов наркоту таскает, вот и не афиширует бизнес?

Или менестрель, что забрел к Тобиусу, просто-напросто ошибся.

Меж бровей пульсировала боль. От медленного движения воды кружилась голова.

– …уже отказывается принимать ставки на сегодня.

Двое джентльменов прошли за Юркиной спиной. Один покосился неодобрительно и сказал спутнику:

– Все-таки я был прав, когда предложил ввести регистрацию иномирян, особенно несовершеннолетних. Регистрация и приюты. Только так мы наведем порядок.

Юрка плюнул в воду. Ага, приюты. Облезешь.

– По данным Статистического общества, переселенцы составляют…

Джентльмены ушли.

Внизу прошлепал, пыхтя и отдуваясь, пароходик, заголосил при виде пристани. Желтые волны ударили в набережную. Бросили сходни, и повалили радостные пассажиры. К ним метнулся человек в сюртуке, он махал руками и звал к нелепому фотоаппарату на треноге. Юрка смотрел сверху на пеструю толпу, завидовал и ненавидел одновременно. За их беспечность, смех. За то, что им не нужно искать в чужом городе человека, из-за которого погибла мама.

Опустив плечи и засунув руки в карманы, Юрка побрел вдоль набережной. Справа тянулась железная ограда, за ней виднелся запущенный сад. Где-то играла музыка, бухала труба. Звуки становились все глуше и вскоре затихли совсем. Сад кончился, дальше начинались деревянные амбары. Между бревенчатой стеной и ажурным забором оставалась узкая щель, и Юрка свернул туда. Под ногами шуршали листья, слежавшиеся за зиму. Воняло. В густой тени было зябко, и пробирало ознобом.

Выйдя на улицу, Юрка остановился, оглядываясь. Дома все больше деревянные, одноэтажные, с небольшими окошками. Вряд ли тут может оказаться Зеленцов. Ну и куда дальше? Вынул из кармана монетку. Выпадет хомяк – пойдет налево. Медяшка упала на ладонь решкой кверху. Значит, направо.

Он не успел минуть и пары домов, как дорогу заступили четверо и быстро взяли в кольцо.

– Гля, вейн!

– Да не, он для форсу вырядился, – сказал лупоглазый пацан. Вышел вперед, отставил босую ногу и шикарно харкнул через дырку на месте переднего зуба.

Юрка был не прочь подраться, но у него кружилась голова. Спросил презрительно:

– Все на одного?

– Можем по очереди, – гыгыкнул лупоглазый. – Говорят, у вейнов шкура дубленая. Вот мы и проверим, всамделишный ты или так.

– Филин, у него карманы тяжелые, – сказали справа.

Юрка чертыхнулся по себя. Нужно было оставить деньги в гостинице.

– Ша! Сначала дело.

– Ну а чего, Филин!

Пацан крутанулся на пятках и натянул товарищу кепку на глаза.

– Утихни, босота! Я сказал!

Юрка отступил на шаг. Теперь спину прикрывал палисадник, но от резкого движения замутило.

Кто-то заржал:

– Че, уже обосрался?

– Подойди ближе, узнаешь, – процедил Юрка.

– Ша! – снова прикрикнул Филин. – Я первый!

Он раскрыл ладонь, показывая кастет.

– По-честному?

– По-честному, – согласился Юрка и потянулся к чехлу с ножом.

Свист прокатился по улице, затопали сапоги. Пацаны порскнули в разные стороны. Юрка оторопело посмотрел им вслед.

– Сюда! – крикнул ему Филин. – Не спи!

Юрка побежал. «Бум. Бум. Бум» – отдавалось в затылке. Нырнул в щель, ту самую, возле сада.

– Ходу! – толкнул Филин.

Ноги разъехались на палой листве.

– Эй, ты че?

Юрка завозился, пытаясь встать. Тяжелую голову клонило вниз.

– Больной, что ли?

– Нет. Я сейчас…

– Чего сказал?

Юрка понял, что отвечал по-русски.

– Филин, че тут?

– Ребя, да он как жмурик. Пощупайте!

– И говорил не по-нашенски.

– Вот! А вы не верили! Вейн он! Дядька говорит, они как рыбы бывают!

– Ша! Отвали подальше! Мы вейнов не разуваем! Эй, ты где живешь? Слышь, как тебя?

Дан постоял, разглядывая золоченую вывеску. Два с лишним месяца назад выследить посредника оказалось делом несложным. Помнится, еще ухмыльнулся, представив, как тот удивится, когда вейн заявится к нему до начала сезона. Сюда, а не в дрянной трактир, где назначена встреча. Сейчас же почему-то стало тревожно. Дан тронул амулеты, прежде чем потянуть за дверную ручку.

Звякнул колокольчик, и портье поднял голову от газеты.

– День добрый. Я к господину Бредеку, он в номере?

– Господин Бредеку у нас не проживает.

Шэт!

– Давно он съехал?

Глаза у портье сделались пустыми, точно у курицы.

– Мы не следим за нашими гостями.

Вейн положил на конторку пару монет, толкнул. Скользнув по гладкому дереву, они скрылись под газетным листом.

– Но, может быть, вы случайно видели?

Прошелестели страницы.

– Я слышал, госпожа Ковальски удачно сдала комнаты в межсезонье. Повезло, не правда ли?

– О да. Кстати, я как раз ищу, где остановиться. Люблю домашний уют. Не подскажете адресок? Может, у нее остались свободные апартаменты.

– Бобровый переулок, четырнадцать.

– Благодарю.

Портье снова уткнулся в газету.

Дан вышел на улицу и с досадой посмотрел на солнце, заваливающееся к крышам. Шэт, мог бы уже все закончить и дожидаться возле узла.

– Эй, извозчик! Бобровый переулок.

Ехали долго, через центр и Гостиный двор, сейчас пустовавший. Редко какая лавка была открыта, витрины все больше занавешены. День-два, и начнется сутолока, точно в разворошенном муравейнике. Придут вейны, через пару недель подтянутся караваны. Дан любил это время. Сколько раз бился об заклад с Такером, что откроет сезон и первым появится в «Толстом хомяке». Как-то даже устроили гонки на пролетках. Дан мчался от Пастушьих ворот, Почтовик – от Медной площади. С грохотом столкнулись у крыльца гостиницы, подрались и скатились под ноги Эндрю. Тот преспокойно через них перешагнул, толкнул дверь – и спор потерял смысл.

На подножку вскочил мальчишка, потрясая пачкой газет. Дан купил одну, еще пахнувшую типографской краской. На первой полосе заголовок: «Прогноз доктора Жюстака. Узел заработает сегодня ночью». Дан быстро пробежал статью, хмыкнул, дойдя до «комментариев вейна Такера Робинтсона». Почтовик, как обычно, врал, но делал это красиво. Интересно, ему в редакции верили или печатали по традиции? Впрочем, Жюстаку Дан доверял еще меньше. Узел нельзя рассчитать, будь ты хоть семи пядей во лбу. Скорее всего, доктор просто гадал, основываясь на слухах и статистике.

На третьей странице публиковали заметки, полученные с голубиной почтой. Среди прочего сообщалось, что в Йкаме непонятные волнения, храм Двуликого закрыт и жрица Йорина отказалась от назначенной ранее встречи с послом из вольного города Сарема.

Дан скомкал газету. То ли еще будет.

– Приехали, господин.

Дом Ковальской выглядел как типичное жилище вдовушки, пускающей квартирантов. Слева с торца располагался хозяйский вход, гостям предлагалось центральное крыльцо. На двери – прорези для карточек, молоточек и медная пластина. На первом этаже окна задернуты темно-синими портьерами, на втором – зелеными.

Дан подошел и досадливо прищелкнул языком. Визиток оказалось две: «Якоб Марискес, торговый представитель» и «г. Станислав Кузнецов». Торговому представителю рекомендовали стучать три раза, господину без определенных занятий – четыре. Посредником мог оказаться и тот и другой. Вейн заколебался. На всякий случай качнул ручку. Заперто. А замок, в общем-то, простенький. Прислонился к двери, звякнул отмычкой. Готово! Мельком оглядел улицу и вошел.

Наверх вела крутая лестница. Справа от нее была закрытая дверь, слева – распахнутая. Виднелся стол, накрытый белоснежной скатертью, стояли приборы. Но ужином вроде не пахло. Дан повел носом – и выругался. Только не это, пресветлая Иша, ты не можешь так подставить! Он торопливо выпростал из-под рубахи связку амулетов и нащупал «сторожок». Холодный.

Уйти? Или все-таки проверить?

На цыпочках подкрался к правой двери, приник ухом. Тихо, только в глубине дома тикают часы, слышно, как щелкают шестеренки, и звук гулко отдается в корпусе. Дан вытащил нож и осторожно толкнул створку.

Ох, помоги, пресветлая Иша!

В гостиной никого, но запах стал гуще. На светлом ковре пятна – кто-то старательно вытер подошвы, прежде чем уйти.

Дверной проем в следующую комнату закрывали темно-синие портьеры с кисточками. Дан медленно отвел ткань в сторону.

Посредник сидел в кресле, привязанный к спинке и подлокотникам. Если бы не седые волосы и приметный нос с горбинкой – вейн не узнал бы его. Все кругом – обивка дивана, чехлы на стульях, ковры – было заляпано кровью. Дан сглотнул, удерживая рвоту.

По стенке, стараясь не запачкаться, он добрался до мертвеца. Кривясь от тошноты, тронул за руку. Еще теплая. Рот у посредника странно перекашивался. Дан пригляделся – разорван в уголках, вон и кляп на полу валяется. Возле окна патефон стоит; иголка дошла до шпенька, целиком проиграв пластинку. Спина у вейна стала липкой. Пресветлая Иша, милостивая и всепрощающая, помоги! Что хочешь проси, любое покаяние, только убереги от подобного! Как Алекс говорил: на куски изрезали… Все-таки вырвало. Сгибаясь пополам, Дан сообразил: йоры так не убивают. Даже ради Двуликого. Тем более – ради Двуликого. Уж он-то знает это точно.

Сплюнул, вытер губы рукавом.

Шевре говорил: нездешние, с неприятными глазами. О девушке не упоминал. Да и не могла Йорина попасть в город раньше! Господин Эрик постарался? А ему-то зачем? Сейчас, пока заказ еще не выполнен. Дан глянул на труп из-под ресниц. Конечно, от лекаря можно и не такого ожидать, но слишком уж грязная работа. Тогда кто? В ломбард приходили йоры… О Шэт! Сам же подсказал Шевре: «Рука». Он не сказал: «Ладонь». А если там был кулак?! Пресветлая Иша! Вейн бросился к выходу – и услышал шаги. Закаменел, вцепившись в кисточки портьеры.

Вкрадчивый стук в дверь. Дребезжащий женский голос позвал:

– Господин Марискес, вы ужинать будете? У вас сегодня праздник?

Дан отступил в комнату. Щелкнул шпингалет, и открылось окно.

– Я ничего не имею против, но соседи жаловались. У вас очень громко играла музыка, господин Марискес!

На улице пусто. Вейн перемахнул через подоконник и приземлился на клумбу с анютиными глазками. Госпожа Ковальски все топталась у двери. Пригибаясь, Дан скользнул под окнами и побежал к перекрестку.

– Извозчик! Эй! – замахал руками. – В «Хрустальный колокольчик». Раньше доедем – больше заплачу.

Парень на козлах радостно пообещал:

– Это мы мигом, лошадка свежая. Но, пошла!

Дан вцепился в облучок, ожидая, что вот-вот раздастся крик.

– Быстрее!

Извозчик оглушительно свистнул. Взметнулись голуби, выругался вслед мальчишка-газетчик.

Пролетка вылетела к Гостиному двору. Дан привстал и стукнул извозчика по спине:

– Площадь Святого Ильберта объедем.

Тот оглянулся:

– Но, господин…

– Давай низом, по набережной!

Еще не хватало встретить Такера с его велосипедом.

Колеса загрохотали по булыжникам. Завизжав, шарахнулась с дороги парочка. Зашелся лаем крохотный шпиц на руках дамы. Дан выскочил, не дожидаясь, когда пролетка остановится. Швырнул извозчику монеты.

В кафе было многолюдно. За одним из столиков сидел Грин с чашкой в руках. Рядом, на стуле, лежал свернутый плед. На Дана удивленно оглянулись, и он умерил шаг. Проходя мимо Алекса, бросил, не поворачивая головы:

– Ко мне в номер!

Грин продолжил спокойно пить чай, но Дан был уверен – поднимется.

В вестибюле на конторке спал кот. Портье старательно писал в регистрационной книге.

– Мальчишка, ну, с которым я сюда пришел, вернулся? – спросил Дан.

Портье бросил взгляд на лоток с ключами.

– Да, вейн. Но мне кажется, он…

Дан, не дослушав, взлетел по лестнице. Вскрикнула горничная – едва не сбил ее с ног.

Юрка валялся на кровати, свернувшись клубком. Дан выволок из шкафа мешок и достал арбалет.

– Вставай! Мне нужно убраться из города. Тебе очень рекомендую сделать то же самое.

Мальчишка подняться не соизволил. Дан подскочил, в бешенстве дернул одеяло.

– Живо, сопляк!

– Отвали, – шевельнул пацан сухими, в трещинках, губами.

Шэтова задница!

– Ну-ка, дай. – Вейн тронул ладонью Юркин лоб. Ну конечно же, ледяной. – Ты почему не сказал, что заболел?!

– А с какой стати я должен отчитываться?

Тьфу, чтоб тебя!

Сам пацан не уйдет, это ясно. Не тащить же его с собой! Дан вцепился в амулеты, дернул – треснула у ворота рубаха. Спокойно! А если… Да, так даже лучше. Торопливо, путаясь в шнурках, содрал один с шеи. Рывком заставил Юрку сесть и нацепил на него каменный полумесяц.

– Не снимай, понял? У тебя тень-лихорадка, это такая дрянь… В общем, снимешь – подохнешь.

Глаза у мальчишки были мутными. Дан тряхнул его.

– Ты меня слышишь?

– Да. Отстань!

В комнату ввалился Грин, прислонился к косяку.

– Видал? – показал ему Дан пацана. – Подцепил лихорадку и молчал! Третий день! Придурок!

– Сам, – слабо огрызнулся Юрка.

Грин присвистнул.

– Мне сматываться надо. Закинешь сопляка к отцу Михаилу? Только быстро.

Юрка трепыхнулся под Дановой рукой.

– Не надо меня…

– Заткнись, если сдохнуть не хочешь. Алекс? Ну, пересидите где-нибудь до темноты, узлы скоро заработают, ты же знаешь!

Тот потер лицо, решаясь. Дан ни за что бы не согласился, но ведь это – Грин!

– Хорошо, вытащи его к рыбачьим лодкам.

– А потом куда?

– Не твое дело. Хоть бы ребенка не впутывал.

– Да этот ребенок сам прицепился, как блоха!..

– Хватит, – отрезал Грин, и Дан опомнился. Нашел когда спорить.

Пока они препирались, пацан успел повалиться на бок. Тяжело дышал, закрыв глаза. Дан присел перед ним на корточки.

– Юрка, эй! Я за тобой вернусь, обещаю. Слышишь?

Мальчишка вяло кивнул.

– Я, как выпутаюсь, поспрашиваю. Может, кто знает. Приду за тобой. Ты, главное, амулет не снимай, а то подохнешь. Юрка! Ты понял?

Чертыхнулся Грин, попросил:

– Помоги его одеть.

Вдвоем натянули на пацана куртку и обувь. Мальчишка был как тряпичная кукла, которую долго держали в холодильнике.

– Шевелись, – велел Дан, подставляя плечо.

Юрка тяжело навалился.

– Ну, пресветлая Иша, не оставь нас!

До чего же холодно, в горло будто толченого льда напихали. Лечь бы и накрыться одеялом. Нет, волокут куда-то. Пытался брыкаться, цеплялся за перила – дали по шее. Не больно, но очень обидно. Ступеньки мелькали перед глазами, и Юрка зажмурился.

– Наклюкался, сопляк! – сказал возмущенно Дан, когда лестница закончилась. – Я сейчас вернусь, ключ пока не сдаю.

Звякнул колокольчик. Мявкнул подвернувшийся под ноги кот. Запахло рекой.

– Не сюда! – прошипел Дан. – В обход.

Дернули в сторону. Опять ступеньки. Под закрытыми веками – голубые вспышки.

– Парень, ты только не засыпай, – велел незнакомый голос.

– Я не сплю, – ответил Юрка.

Приоткрыл глаза, загораживаясь ресницами от солнца. Он был у реки, на маленькой деревянной пристани. Покачивались и постукивали бортами лодки. Ветер трепал развешанные для просушки сети.

– Вон ту. Замок, Дан!

Юрку отпустили, и он плюхнулся на доски, скользкие от чешуи.

– Вижу. Сейчас.

Чайка прошла низко над водой, крикнула противно, как железом по стеклу. Юрка нахохлился и втянул запястья поглубже в рукава. Его знобило, дрожал подбородок.

– Мальчишку давай!

Схватили за шкирку.

– Пусти! – просипел он.

– Могу сразу в воду, чтоб не мучился, – вызверился Дан и пихнул в лодку.

Юрка не удержался на ногах. Лег, подтянув колени к груди. Вейн наклонился, проверяя, на месте ли амулет, и сказал тихо, в самое ухо:

– Хочешь выжить – не снимай. Тень-лихорадка так просто не лечится. Я приду за тобой, обещаю.

Что-то шлепнулось на корму.

– Его сумка. Удачи, Грин!

Пристань дрогнула и стала удаляться. Ледяная вода ходила под днищем. Укачивало, хотелось спать, и совсем не волновало, что увозят из Бреславля. «Плевать», – подумал Юрка и повторил в такт движению весел: «Пле-вать».

– Парень, не засыпай!

Кто-то толкнул в спину. Юрка повернул голову. Над ним вздымались каменные дуги-ребра.

– Кит, – сказал он.

В желудке у кита плескались волны, гулко разносились звуки и было очень-очень холодно. Наверное, перед тем как проглотить лодку, кит съел айсберг.

– Мы под мостом. Ты как?

«Нормально», – хотел сказать Юрка, но все поплыло перед глазами, стало блекло-серым, и от тоски сжалось горло.

Кажется, подняли на руки. Грохотала вода, громко, до боли в барабанных перепонках, а ему не давали заткнуть уши. Юрка рванулся… и вдруг стало тихо. Прекратилась качка. Возникли голоса.

– У тебя урожай на раненых мальчишек, Алекс. Что с ним?

– Тень-лихорадка. Третий день заканчивается.

– Ох ты, Всевышний!

Юрку уложили на спину. Попытался приподняться, но его удержали.

– Тихо, тихо. Все хорошо.

Холодно.

– …опять надорвался?

Виноватое бормотание.

– Я думал, Бреславль еще закрыт.

Голоса становились то громче, то угасали.

– …очень слабый, но всегда начинает работать первым. А ждать… ну, сами видите!

Колючее одеяло укрыло до подбородка.

– …не могу, отец-настоятель, надо вернуться.

– А потом тебя рыбаки со дна выловят?

– Да я не туда, скоро у Пастушьих ворот откроется. Как раз передохну.

К Юркиным губам поднесли ложку с чем-то горячим. Он глотнул.

– Мальчишка тебя заждался. Зайди.

– Нет.

– Алекс!

– Вы уж сами… Он проситься будет, а куда я его такой? Отвести и бросить? Я не знаю, что с Вцеславом!

Спать хотелось все сильнее. Юрка натянул плед повыше, спрятал в него нос. Гулко плескало в желудке у кита, и сквозь мерный шум доносилось:

– Скажете ему: Лучевск взят, и фронт уже отошел.

– Стоит ли?

– Да. Мальчишка правильный, а война у них, судя по всему, будет долгой. Мы такое уже проходили…

Блаженное тепло разлилось по телу. Голоса спутались. Какое-то время Юрка еще различал отдельные слова, потом отключился.

Дан, развалившись и надвинув на глаза шляпу, сидел в пролетке напротив театра. На коленях у него лежал пышный веник из роз, удачно маскирующий арбалет. Походный мешок был задвинут под сиденье, там же валялась куртка. Сейчас вейн вырядился в темно-синий пиджак и лазурный жилет, расшитый звездочками.

Только бы представление не закончилось раньше. Он уже принял за первую вибрацию отзвук колес, катящихся по булыжной мостовой, и боялся ошибиться снова. Вслушался, превратившись в натянутую паутинку – такая передает сигналы о том, что в ловушку попалась жертва. Есть?.. Нет, пусто. Может, поехать к другому узлу? Но чаще всего… Дан беззвучно выругался. Не он ли утверждал, что нельзя рассчитать начало сезона?

Подергал галстук, слишком плотно обхвативший шею. Со скучающим видом окинул взглядом улицу: фасад театра, афишную тумбу, по другую сторону площади – модный магазин. Заходящее солнце отражалось в витринах. Прогуливались парочки. Девицы-гимназисточки остановились неподалеку, одна сказала:

– Говорят, в третьем акте у госпожи Николь чудное бордовое платье. По вороту – иноземные кружева, поклонник подарил и заплатил вейну золотом. Нитки тоненькие-тоненькие…

Вот, подумал Дан. Кто-то спокойно работает и хорошо за это получает. А он – идиот! Нет чтобы послушаться внутреннего голоса, который вопил, надрываясь: «Не соглашайся!» Ведь с самого начала, как только переступил порог, чуял: добром это не кончится.

…Из кухни тянуло сизым чадом. В таких местах обычно собираются холостые парни – приходят в пропахших варом и дегтем рубахах, горланят и хлебают пустые щи. Отогреваются после длинного, ветреного дня профессиональные нищие, зарабатывающие побольше иного сапожника. Они едят неторопливо, натирают корочку чесноком и кладут сверху прозрачные ломтики сала. В стороне сидят с пивными кружками мастеровые, выкроившие медяк-другой из семейного кошелька, те больше пьют, чем закусывают.

Дан скривился, разглядывая полутемный зал. Только лопоухий новичок назначает встречу в трактире на окраине города.

– Вейн? – сказали негромко за правым плечом.

Дан повернулся.

Заказчик на новичка не походил. Пожилой, с одутловатым лицом. Нос с горбинкой, видно, был сломан. Одет просто. Глаза табачного цвета. Равнодушный взгляд. Ага.

– Господин посредник? – широко улыбнулся Дан. – Какая секретная миссия! Ничего, что я не знаю пароля?

Мужчина кивнул, не отзываясь на шутку.

– Прошу вас.

Столик приткнулся возле окна предпоследним в ряду. За последним, боком к залу, сидел парень в грязной куртке. Крошил хлеб, напряженно глядя перед собой. В полной кружке оседала пена.

Посредник теснил Дана на лавку, но вейн демонстративно перешагнул ее и сел напротив, так чтобы видеть парня. Чужак, ясно сразу. Волосы слишком длинные для местного, редкого цвета – пепельно-серебристые. Перехвачены не шнурком, а зажимом. Тонкий профиль, высокие скулы.

Сонная девица махнула по столу замызганной тряпкой и уставилась на вейна.

– Пива.

Девица уплыла. Если б она принесла заказ в ближайшие четверть часа, Дан очень удивился бы. Впрочем, пить здешнюю ослиную мочу он не собирался.

Посредник молчал. Вейн тоже. Сидел, с любопытством рассматривая парня с пепельными волосами. Куртка – дорогая, тонкой кожи – тщательно запачкана, а сам чистенький. Судя по осанке, скорее из благородных. Руки сильные, но явно не знают грубой работы. Упражняется на мечах, как велит традиция? Не похоже, плечевой пояс не развит. По возрасту ровесник Дану. Но все равно сопляк. Парень под его взглядом занервничал. Он так старательно не смотрел на вейна, что и дурак бы догадался – вот он, тот самый лопоухий заказчик.

– Вы должны украсть и доставить мне некий… предмет.

Ну, у желторотика хотя бы хватило ума нанять приличного посредника. Дан терпеть не мог, когда начинали юлить и подбирать красивые слова. Украсть – значит, украсть.

– Что вас интересует в первую очередь, вейн? Оплата? Местонахождение предмета? Его стоимость?

Правильно, посреднику тоже нужно проверить исполнителя.

– Оплата в последнюю очередь, – бросил Дан пробную карту.

Светловолосый удивленно глянул на него и торопливо отвернулся. Посредник кивнул, он-то понял: вейн назовет сумму в конце разговора.

– Что за предмет?

– Вы узнаете это только после того, как согласитесь.

В голосе посредника слышались извиняющиеся нотки, наверняка идиотское требование выдвинул заказчик.

– Ну, допустим. Где же эта секретная хреновина?

– В Йкаме. Им владеет жрица.

Дан присвистнул.

– Надеюсь, это не ее сокровищница? Я на такое не подпишусь.

– Нет.

– Ладно, давайте дальше.

– Но этот предмет охраняют не хуже. Говорят, если кто и сможет его вынести, то только вы.

Дан поморщился. Ему не семнадцать, чтобы ловиться на лесть. Нужно встать и уйти. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Но он остался сидеть. Жрица Двуликого…

– Втемную я не работаю. – Дан повысил голос. – Может быть, господин заказчик присоединится к нам и соизволит осветить некоторые вопросы?

Парень в грязной куртке дернулся. Посредник еле заметно ухмыльнулся.

– Нет? Ну, я пошел.

«Быстро! Поднимай свой зад и топай отсюда!» – вопил внутренний голос.

– Подождите.

Заказчик встал, прямо держа спину. Он был слишком длинным и тощим, чтобы заниматься фехтованием или конкуром, но руки и впрямь жилистые, крепкие.

– Присаживайтесь к нам, молодой человек, – пригласил Дан.

Парень волновался: часто сглатывал, сплетал и расплетал пальцы.

– Может быть, вы представитесь? – учтиво спросил вейн. – Как зовут меня, вы знаете.

Заказчик махнул ресницами, такими длинными, что любая девчонка обзавидуется. Светлые брови у него срослись на переносице, но это не портило, скорее, придавало шарм. Красавчик. Бабы наверняка любят. Но Дан-то – не баба.

– Итак?

Посредник шевельнулся и замер. Сопляк мельком глянул на него, перевел взгляд на свои сжатые кулаки. Ему понадобилась пара секунд, чтобы принять решение. И когда он снова посмотрел на вейна, то на лице не было и тени сомнения. Взгляд стал острый, как у стрелка. Даже голос изменился, так уверенно парень произнес:

– Меня зовут господин Эрик. Я хочу, чтобы вы украли дар Двуликого.

Да, действительно, подобного никто и никогда не делал…

«Гордись теперь, идиот!» – с раздражением подумал Дан. А что, неплохая эпитафия на могилку.

К театру подтягивались цветочницы и разносчики с лотками, полными сладостей. Остановилась компания щегольски одетых молодых людей с букетами. Актерок поджидают. Поведут в ресторан на папины деньги.

Сегодня в городе долго не лягут спать. И ворота не закроют.

Дан снова поправил розы. Интересно, куда Грин девал мальчишку? Спрятал? Или все-таки… Легенда о Вечном узле живет столько же, сколько стоит Бреславль. Но это брехня, если б на самом деле существовал негаснущий узел, то рано или поздно о нем бы узнали. Нельзя сберечь такую тайну. А вот Тень-узел – слишком слабый, чтобы выдать себя первой вибрацией, но оживающий раньше остальных, – почему бы и нет? Может, Грин нашел его? Шэт, если это правда… От предвкушения зачесались ладони. Нужно будет сплавать в ту сторону, понюхать по берегам.

Спектакль закончился, на широкие ступени вывалилась толпа. Подкатило несколько карет, оживились извозчики. Поток зрителей быстро иссяк – по традиции премьеры оставляли на сезон. Спустя десять минут площадь перед театром снова опустела, и только франтоватые мальчишки нервно поправляли галстуки.

Вот и актерки. Завитые, напомаженные, стреляют глазками, громко сме… И тут Дану точно перышком вдоль позвоночника провели. Он замер, вслушиваясь. Еле заметная вибрация заставила встать дыбом волоски на руках.

Вейн стукнул извозчика по спине.

– К Пастушьим воротам.

Покатили. Букет Дан придерживал на коленях. Дрожь накатывала волнами – узел пульсировал, прежде чем открыться.

Ближе к воротам движение на улицах стало оживленным. Проехал доктор Жюстак. На лице с бульдожьими щечками была написана непоколебимая уверенность в успехе. Что ж, сегодня доктору повезет.

Пролетка обогнала веселую компанию с корзинками для пикника и большим фонарем – явно готовятся караулить всю ночь. Высокий парень крикнул:

– Поль! Эй! Вы куда?

– На Медную площадь! Айда с нами!

– Лучше вы к нам.

– Вот еще! Спорю на пять серебряных, наш откроется первым.

«Проспорил», – подумал вейн.

Стоило выехать из города, и Дан уловил знакомое дребезжание. Шэт бы побрал Такера с его велосипедом! Вейн поправил шляпу и откинулся в тень.

Вокруг площадки, отмеченной столбиками, уже горели костры. Послышался ехидный голос Почтовика:

– Вечер добрый, доктор Жюстак! Ну что, придется ждать рассвета?

Вот паршивец, ведь знает, что узел заработает через пару-тройку минут. Дан ощущал вибрацию от крестца до затылка, и запах полыни становился гуще.

– Поближе, – попросил он извозчика.

Ориентиры выбрал заранее: спокойный мирок из нижних, хуторок на отшибе. Тронул ногой мешок. Подцепить бы и прыгнуть в узел, но мешает толпа.

Может, все-таки вернуться в город? Есть у него тайный закуток, но узел там слишком дохлый, и придется ждать сутки, не меньше.

Пролетка покатила в объезд, выбирая место. Вейн сжал левую руку в кулак, правая стиснула ложе арбалета, спрятанного среди колючих стеблей. Если кто-нибудь опередит, кто-нибудь шагнет в Бреславль, к узлу будет не прорваться из-за ликующей толпы. Ну, помоги, пресветлая Иша! Столько раз спасала, убереги и сейчас. «Ни один храм больше не трону», – пообещал Дан.

Загорланили песню, замахали факелами. Потянуло жареным мясом и пивом. Мальчишка-оборванец проскочил перед лошадью, напугав ее, и пролетка остановилась. Слишком далеко.

– Все, – сказал извозчик. – Не проехать.

Дан повернул голову – и застыл. Йорина стояла рядом с деревянным столбиком, ее глаза казались золотыми в свете костров. Рядом высился Оун. Вытянув шею, он высматривал что-то за спиной вейна. Дан обернулся.

Двое скользили между людьми, точно тени. Ареры! Шевре преуменьшил, назвав их чужаками с неприятными взглядами. Такие на ленточки разрежут и не поморщатся. Вейн стиснул зубы, стараясь не блевануть под ноги. Посредника-то они…

– Чего, господин, слезать-то будете?

Пролетку окружали йоры, дорогу к узлу отрезали Оун и Йорина. Ареры были уже близко.

Пресветлая Иша!

Вейн спрыгнул на землю. Краем глаза успел заметить: йор и арер столкнулись, и телохранитель жрицы исчез под ногами. Толпа колыхнулась, закричала женщина. Дан рванулся к узлу и влетел в стальную хватку Оуна.

Переливчато звонили колокола, что-то шуршало и плескалось. Юрка открыл глаза. Было светло. Колыхались льняные занавески. В открытое окно видно очень много воды. До самого горизонта – голубые волны. Пролетела чайка.

Юрка посмотрел в другую сторону. У заправленной кровати спиной к нему стоял темно-русый коротко стриженный парень, скорее, его ровесник. Застегивал на камуфляжных штанах ремень. На шее у него поблескивала тонкая стальная цепочка. Под лопаткой виднелся шрам, казалось, парня ткнули изнутри пикой. Тихо щелкнула пряжка. Сосед натянул выгоревшую футболку – напротив шрама она была аккуратно заштопана, – и повернулся. Удивленно отшатнулся, встретив Юркин взгляд.

– Очнулся, – сказал на всеобщем. – Я сейчас, позову…

– Подожди! – собственный голос показался Юрке чужим, сиплым. – Где я? Это Середина?

Парень кивнул:

– Взгорский монастырь.

Знакомое название… Юрка прикрыл лицо ладонью, солнце больно резало глаза.

– Сейчас утро?

– Ага. Слышишь? Звонят.

Словно в насмешку, колокола смолкли. Вода продолжала плескаться и шуршать галькой.

– Ничего не помню, – сказал Юрка.

– Тебя притащил Грин, – подсказал парень и вдруг с досадой лягнул кровать, железная спинка загудела.

Да… Набережная. Брюхо кита, оказавшееся мостом.

– Грин, – согласился Юрка. – Я что, болел?

– Лихорадкой. Еще б денек без лечения – и готовь траурный веночек.

Юрка облизнул сухие губы. На краю могилы он себя не чувствовал. Правда, голова как ватой набита, и руки-ноги плохо двигаются.

– А там что? – повел он подбородком в сторону окна.

– Море.

– Никогда раньше не видел.

– Я тоже, – сказал парень и недовольно дернул щекой. – Ладно, ты лежи, а я лекарку позову.

Ушел.

Юрка обвел взглядом комнату. Рядом с заправленной кроватью стоял некрашеный табурет. В углу – пузатый комод с тремя ящиками. К стене была прибита деревянная вешалка. Свисала большая камуфляжная куртка. Его футболка, джинсы, сумка с жузговой вышивкой… Черт, он же голый! Спасибо, хоть простыней укрыли. Из всей одежды – повязка на левой руке и шнурок на шее. Юрка приподнял амулет, разглядывая. Гладко обточенный камень посверкивал слюдяными вкраплениями. Надо же, не ожидал такого подарка. Хотя от вейна не убудет – у него много.

Дверь открылась. Вошел пожилой священник в темной рясе, за ним монахиня с кружкой в руке.

– Утро доброе.

– Здрасте, – бормотнул Юрка, глубже залезая под простыню.

Монахиня протянула кружку:

– Выпей. А через часок можно будет и позавтракать.

Юрка глотнул, готовый к тому, что лекарство окажется горьким. Но отвар был сладок и пах земляникой.

Монахиня пощупала ему лоб, потрогала за ушами.

– Поправляешься. Но пока не вставай, еду сюда принесут. Утка, если нужно, под кроватью. Сам справишься?

Юрка торопливо закивал, чувствуя, как начинают гореть щеки. Монахиня ласково провела ладонью по его волосам и вышла.

Священник переставил табурет поближе, сел.

– Я – настоятель Взгорского монастыря, отец Михаил. Тебя зовут Юрий, правильно?

– Да.

– Веруешь ли ты в бога, которого чтят в вашем мире? Веруют ли твои родители?

– Не верую, – сердито ответил Юрка. Ну, сейчас начнет проповедовать. – Бабушка была крещеная. Православная. А я нет.

– Тогда тебе, наверное, проще называть меня Михаилом Андреевичем.

Он усмехнулся Юркиному удивлению и пояснил:

– Середина есть сплетение разных народов и разных вероисповеданий, она приучает к терпимости.

Под окном заскреблись, качнулась открытая створка, и показалась белобрысая макушка.

– Отец Михаил! – позвал детский голос. – А он взаправду очнулся?

– Взаправду, – ответил священник. – Иди, Илек, не мешай.

Раздался громкий вздох. Прохрустел гравий.

Настоятель снова повернулся к Юрке:

– Амулет у тебя языческий. Откуда?

– Вейн дал. Сказал, вылечиться поможет. Снять заставите?

– Зачем? На то человеку и разум, чтобы сам выбор делал. Вейна-то как зовут?

– Дан Уфф.

Священник кивнул:

– Воспитанник мой. Ох, дурная головушка. Александр говорит, неприятности у него. И тебя, мол, спрятать нужно.

Юрка не сразу понял, что Александр – это Алекс Грин.

– Что он натворил-то? – продолжал расспрашивать настоятель.

– Не знаю. У Дана свои дела, у меня – свои.

– Расскажешь?

Юрка мотнул головой.

– Ну, воля твоя.

Михаил Андреевич поднялся.

– Поживи, окрепни, а там посмотрим. Не бойся, никто тебя в веру насильно обращать не станет. К нам в приют разные дети попадают – из других краев, из других миров. Что уж теперь…

У Юрки задергался уголок обожженного глаза. В приют, да? В приют! Он хрипло рассмеялся, удивив священника.

Часть II

Глава 11

Солнце слепило окна веранды, лежало пятнами на крашеных досках, отражалось от чайника и вспыхивало искрами на гранях сахарницы. Пчела, басовито гудя от предвкушения, кружилась над блюдечком с клубничным вареньем.

– Ух ты!

Егор плюхнулся за стол и потянул к себе тарелку, полную золотистых оладушек.

– Не жадничай, – сказала, не оборачиваясь, мама.

Из ложки в ее руке полилось на сковородку тесто, возмущенно затрещало раскаленное масло.

Егор отогнал пчелу и ткнул оладьей в варенье. Повозил там, стараясь подцепить ягоду, и засунул целиком в рот. Сладкая капля поползла от пальцев к запястью. Пришлось слизнуть.

– Фу! – сказала мама, выкладывая на тарелку еще одну порцию.

– Так вкуснее, – возразил Егор и схватил следующую оладью. – Ай, горячая!

Вошел отец, босиком, в майке, но уже в форменных брюках. Волосы у него были мокрые. На веранде запахло одеколоном и кремом для бритья.

– Может, я вам с собой заверну? – спросила мама.

– Не выдумывай.

Отец поцеловал ее и устроился напротив сына. Придвинул к себе огромную кружку, налил до трети заваркой и разбавил кипятком.

– Собрался?

Егор торопливо кивнул, рот у него был занят.

Мама выключила огонь под сковородой, присела к столу и посмотрела на своих мужчин.

– Ну и пожалуйста, – сказала с легкой обидой, – хоть отдохну от вас.

– Да, – согласился отец. – А то сыночек день-деньской за твоей юбкой, как пришитый, ходит.

Егор фыркнул.

Он с ребятами успел облазить все окрестности Верхнелучевска, Старую крепость знает, как свою квартиру в Ольшевске, ездил в Петухово, они там к игре готовились, и два раза ходил в поход – настоящий, с ночевками.

– А сам-то? – качнула головой мама.

Отец появлялся редко. Офицерское общежитие в гарнизоне только достраивали, пришлось снять домик в городке, в тридцати километрах. Каждый день со службы не наездишься.

– Спасибо, мам!

Егор выскочил из-за стола, слизывая с пальцев клубничные капли.

– Руки помой, поросенок!

Возвращаться в дом не стал. Во дворе к сараю был приколочен умывальник с гремящим железным носиком. Под умывальником рос лопух, без вреда для здоровья потреблявший мыльную воду. Егор торопливо смыл варенье, вытер руки о штаны и взгромоздился на самодельный турник. Несколько раз перекувырнулся, повисел вниз головой, зацепившись согнутыми ногами. Соскользнула и закачалась на цепочке отцовская бирка. Коротко выдохнув, Егор начал сгибаться, стараясь достать лбом колени. После оладий это получалось плохо. Уф, все!

Спрыгнул и, оглянувшись на окна веранды, влез по поленнице на низенький сарайчик. Рубероид уже нагрелся под солнцем. Егор сел, свесив ноги на улицу.

Через дорогу у соседей хлопали коврик. Гулко разносились звуки, и над забором поднимались клубы пыли. Протарахтел мотоцикл. В ржавой люльке, из которой вытащили сиденье, громыхала пустая канистра. Окрестные собаки зашлись в истерике, облаивая воняющую бензином рухлядь. Дед Пегаш, восседавший за рулем, покосился на мальчишку с подозрением.

Проковыляла бабка с клюкой. Проворчала:

– Хулиганье. Только и знают по крышам лазить. Вот скажу Хрумчику!

А что Хрумчик? Отличный мужик! Даром что заведующий интернатом и по совместительству – директор школы. Но связываться с бабкой Егор, конечно, не стал.

Проехал грузовик с солдатами. За ним на велосипеде пылил пацан.

А потом на тропинке у забора показалась Талка. Шла, размахивая бидончиком. Рыжие волосы горели на солнце.

– Привет, – независимо сказал Егор с крыши.

Талка запрокинула голову. На лице у нее виднелись крупные веснушки, похожие на следы клейких тополиных почек.

– Здравствуй.

Егор кивнул на соседский дом:

– К тетке Лозе?

– Ага, за утрешним. – Талка звякнула бидончиком. – А ты чего сидишь? Все на рыбалку усвистали. Проспал?

– Вот еще! – возмутился Егор. – Я сегодня с отцом уезжаю.

– На учения? – не поверила Талка.

Если бы…

– Нет. Просто немного до них в лагере с солдатами поживу.

– А когда вернешься?

– Военная тайна, – ехидно ответил Егор. – Дата и время начала учений не разглашаются.

– Поду-у-умаешь.

Талка потеребила себя за рыжий хвост.

– Послезавтра в «Родину» новый фильм привезут. Пойдешь?

Егор засмеялся.

– Не старайся, не подловишь!

Если честно, он понятия не имел, когда снова окажется в городе.

Талка не обиделась, махнула рукой и свернула к тетке Лозе.

Егор спрыгнул во двор. Скоро придет машина. Рюкзак он, конечно, собрал, вот только положил компас или нет? И альбом…

«Букашка» появилась ровно в девять тридцать, когда Егор лихорадочно рылся в шкафу – искал второй носок. Черт побери! Вспомнил про них в последний момент, бестолочь! Отец ждать не будет. Ну где же?!

Машина коротко прогудела. Егор – ура! – выхватил из кучи белья пропажу, вскинул рюкзак на плечо и пулей пролетел через веранду.

– Мам, пока!

Отец уже сидел в кабине. Увидев сына, кивнул на заднюю дверцу.

В «букашке» вкусно пахло оружейной смазкой и горячим хлебом. Егор плюхнулся на скамью и перевел дыхание. Успел! А от мамы влетит. Он как вывалил все из шкафа, так и оставил.

Взревел мотор. Отец повернулся, посмотрел сквозь сетку и укоризненно покачал головой. Егор виновато вздохнул, сунул носок в рюкзак.

Машина развернулась. Мелькнула мама, стоящая на крыльце. Она махала, жмурясь от солнца.

Поехали. Затрясло на колдобинах. Егор задвинул рюкзак в угол и вцепился в край скамьи. Да, «букашка» – это, конечно, не «универсал». Ничего, повезет – и на нем прокатится.

Какая все-таки мама молодец, что настояла переехать в Верхнелучевск. И он тоже здорово уперся, а то закисал бы сейчас в Ольшевском интернате. Придумали, оставить его! Нет уж, дудки! Он с рождения по гарнизонам.

О стекло громко билась ночная бабочка. Это ее стук Егор принял за выстрелы и проснулся. Пару секунд он таращился на побеленную стену, не понимая, где находится. Ах да, Взгорский монастырь, приютский дом. Читал допоздна и задремал. Вон книга упала на пол вверх переплетом. Егор поднял ее и положил на стоящий рядом табурет. Посмотрел на циферблат «командирских». Сорок минут пополуночи.

Белая тень снова ударила в стекло, ее манил огонек оставленной на подоконнике керосиновой лампы. Егор повернулся, чтобы погасить свет, и увидел новичка. Тот опять не спал. Лежал на спине, уставившись в потолок. Вот так каждый вечер, а пока болел, то и дни напролет. Одно время, правда, читал запоем – и не как Егор, приключения, а научное, про узлы и вейнов, но быстро остыл. Начнешь спрашивать – хоть о чем! – молчит или огрызается. Все-таки странно прожить с человеком две недели в одной комнате и ничего о нем не узнать. Даже отец Михаил в неведении: откуда Юрка взялся, где его родители, есть ли они? А Грин не соизволил задержаться, чтобы рассказать.

Вспомнив о Грине, Егор с досадой колупнул вмятинку на подбородке. Что значит: «вышли из крепости более-менее нормально»? Там же были раненые. Как далеко фронт от Лучевска? Может, город уже освободили? Какой приказ получил отец? Ничего не известно! Егор дотянулся до лампы и резко прикрутил фитиль.

За окном посветлело. Метнулась вверх и пропала бабочка. Огромная луна, похожая на круглый аэростат, парила над морем. Шумел прибой. От Красных камней доносился рокот – там волны налетали на высокие уступы и разбивались в пену. Темной громадиной высился монастырь; в нескольких узких, похожих на бойницы окнах горел свет. На звоннице, на фоне звездного неба неподвижной каплей висел колокол.

Спать не хотелось. Егор сел на подоконник и стал смотреть на море. Захлестывало деревянный настил причала, болтало лодки. На мостках стоял лоцман в расстегнутом плаще, ветер рвал брезентовые полы. Фонарь у его ног освещал мокрые доски.

Скрипнула галька, и мимо окна прошла девушка – точно призрак мелькнул. Хельга. Белые косы, белая рубаха до колен, светлые штаны. Она подошла к лоцману и что-то спросила, отводя от лица пряди. Ветер кидал их обратно. Старик кивнул, показав на кипящий перешеек.

Наверное, будет шторм.

Может, пока не начался, выбраться на берег? Уйти подальше, за Красные камни…

Егор расстегнул часы, стряхнул их на кровать. Перекинул ногу через подоконник и услышал за спиной:

– Ты чего, лунатик?

Новичок, приподнявшийся на локте, смотрел с удивлением.

– Я купаться.

– Сейчас?!

– Да, – ответил Егор и полез в окно.

В комнате зашуршало, и следом выпрыгнул Юрка – босиком, в одних трусах. На шее у него болтался шнурок с амулетом.

– С тобой пойду, – сказал сосед, ежась на ветру. – Спасу, когда тебя башкой об камни долбанет.

– Не долбанет, можешь спать спокойно.

– Уснешь тут, – новичок зевнул, – когда орут каждую ночь под ухом. Кошмары мучают? Пей валерьянку.

Егор хотел ответить, но сдержался. Шагнул в густую тень, на тропинку, еле заметную среди камней.

Сны он толком не помнил, так, обрывками: опушка, лежащая женщина, на спине у нее красное пятно, а черные волосы похожи на мамины. Старая крепость, отец за столом. Долбит миномет. После каждого выстрела с потолка сыпется мусор, подполковничьи погоны совсем запорошило. Отец почему-то не шелохнется, чтобы отряхнуть их. И страх, оглушающий, громадный, рвется криком сквозь сжатые зубы.

– Ты давно здесь? – спросил Юрка.

Надо же, поинтересовался! Егору казалось, сосед его вовсе не замечает. Михаил Андреевич предупреждал, что так бывает после тень-лихорадки, но все равно раздражало.

– Пятую неделю.

Юрка присвистнул.

– Ну и что? – сердито спросил Егор. – Рамиль тут второй год живет. А приютские вообще…

– Не сравнивай. Ты же здесь задерживаться не собираешься.

– С чего ты взял?

– Видно.

«Однако», – снова удивился Егор. Спросил резко:

– И чего такого особенного ты увидел?

Тропинка стала шире, Юрка нагнал и пошел рядом.

– Во-первых, ты не переодеваешься в казенное.

Действительно, он упорно носил заштопанную футболку и вытертые на коленях штаны. Даже тяжелую, не по размеру, куртку не сменил на местный кафтан.

– Во-вторых, стараешься побыстрее форму набрать.

И это правда: каждое утро, с тех пор как разрешил лекарь, Егор бегал вдоль монастырской стены – по галечному берегу, затем по песку и дальше, через скалы. У наставника Яцека учился стрелять из арбалета. С наставником Дмитрием занимался борьбой. Тренировался метать ножи, бесшумно возникать за спиной противника и прыгать с высоты, не калечась. К счастью, воспитание вейнов не ограничивалось лекциями о других мирах.

– Ты, между прочим, тоже свое, а не приютское носишь, – заметил Егор.

– Угу, и я тут пять недель торчать не собираюсь.

– Сбежишь?

Мог бы вообще не появляться. Если бы Грин не притащил его!

– Надо будет – сбегу. А ты разве не нацелился?

Егор остановился. Кажется, сосед потащился за ним вовсе не из желания спасать.

– Мимо, – с удовольствием сказал он. – Я бежать и не думал.

– Врешь!

– Не ори, – шикнул Егор. – С какой стати мне врать? Тут никого силком не держат.

– Ага, только из добрых и благородных побуждений не дают уйти.

– А ты куда собрался? К Грину?!

– Нет. Ну, чего встал? Мы купаться идем?

Егор не тронулся с места.

– Ты давно его знаешь?

– Кого?

– Грина!

– Откуда? Он Дана приятель, а не мой.

Вот черт!

– Какого Дана? Уффа? Вейна? Где он?! Когда ты его видел?

– Твое-то какое дело? Чего пристал?

– Мне очень нужен Дан Уфф.

– Мне тоже, и что дальше?

– Ты к нему побежишь?

Юрка психанул:

– Он мне что, родня? Мне нужно в Бреславль. Будет там Дан – хорошо, нет – без него обойдусь.

– Грин сейчас тоже в Бреславле. Он вместе с Даном?

– На колу мочало! – Юрка постучал себя по лбу. – Понятия не имею. Они – вейны! Межсезонье закончилось. Могут шастать где угодно.

Егор развернулся и пошел к морю. Как же иногда хотелось врезать новичку! Быстро глянул через плечо, оценивая. Худой, можно даже сказать, тощий. Но крепкий. Наставник Дмитрий говорит, что задатки бойцовские есть, усердия бы побольше.

У Красных камней стоял гул, собственных шагов не услышишь. Егор нарочно срезал путь, прыгая по скалам. Тут и днем можно было переломать ноги, а при лунном свете и вовсе опасно.

Он уже спустился, а сосед все пробирался через завалы.

Волны приходили в залив издалека. На середине пути они покрывались пеной, выгибались и чем ближе к берегу, тем круче становились. Замирали горбом на долю секунды и с оглушительным грохотом рушились.

Юрка, чертыхаясь и поджимая ушибленные пальцы, допрыгал и встал рядом. Посмотрел, как разбивается о берег темная махина.

– Если туда полезешь – точно придурок.

Егор пожал плечами, дождался, когда отхлынет прибой, и прыгнул в воду. Он знал, что нужно как можно быстрее оказаться подальше от берега. Нырнул и поплыл, почти касаясь руками дна. Еще немного, ну, чуть-чуть… Вылетел на поверхность и жадно вдохнул. Его мотнуло вверх, швырнуло вниз. Плеснуло в открытый рот. Крутанулось перед глазами небо, и Егор на мгновение запаниковал, потеряв берег, но потом увидел тусклый свет фонаря на мостках. Значит, Красные камни левее. Он растопырил руки-ноги и завис, успокаивая дыхание. Приходилось следить за волнами – вовремя подгребать, чтобы вместе с ними подниматься и опускаться. Они пытались взять измором, наступая одна за другой.

Выгадав момент, Егор обернулся. На берегу виднелся силуэт Юрки – новичок подошел к краю прибоя.

Все, назад. Нырнул, прячась от волн. Уже задыхался, когда пальцы толкнулись в дно. Вскинул голову, и по лицу хлестнуло пеной. Егор рванулся, встал на четвереньки. Глаза заливало, он ничего не видел. Вода отхлынула, норовя утянуть за собой. Судорожно вцепился в гальку, но поволокло вместе с камнями, приподняло – и тут же оглушило новой волной. Плохо соображая, Егор забарахтался. Дернуло за локоть, едва не вывихнув руку.

Юрка вытащил его из прибоя и плюхнулся рядом, отдуваясь.

– Фу… я же говорил… башкой о камни. Тьфу, наглотался!

Голос слышался глухо, как из-под подушки. Пощипывало от соленой воды разбитые колени. Запоздало испугавшись, Егор схватился за бирку: а вдруг бы смыло?

– Чего тебя туда понесло? Купился на «придурка», как маленький?

– Я хорошо плаваю, – сказал Егор.

– Угу, я видел. Бр-р-р! Ну и холодина. – Юрку передернуло. – Вот простыну, заболею и умру. Даже медаль «За спасение утопающих» вручить не успеют.

«Мог бы и не лезть, – неприязненно подумал Егор. – Герой нашелся!»

– Слушай, а чего ты на меня взъелся? – спросил сосед, перехватив взгляд.

– Я?

– Нет, Карлсон, который живет на крыше.

Какой еще Карлсон?.. Егор промолчал, растирая плечи. С волос капало, мокрые трусы противно липли к телу. Ссадины на коленях набухли кровью.

– Ну так чего, а?

В голосе Юрки слышалось искреннее любопытство, без намека на злость.

Егор ответил неохотно:

– Когда вейн идет поводырем, он тратит силы. Ему после этого, пока не очухается, к узлам лучше вообще не приближаться. А Грин…

– Так ты за его здоровье беспокоишься?

– Он обещал отправить меня домой. А из-за тебя, может, ему еще месяц восстанавливаться придется.

Юрка ощетинился:

– Я, между прочим, не просил меня никуда таскать! Никто не спрашивал, хочу я сюда или нет.

Егор поднялся.

– Пошли.

– Куда? – не понял Юрка.

– Лично я – спать. А ты как хочешь.

Егор выбрал другую тропинку, за камнями, вдоль монастырской стены. Тут ветер был потише. Влажная трава касалась колен и успокаивала жжение ссадин.

– Зачем тебе именно Грин? – спросил за спиной Юрка. – Других вейнов мало? Или денег нет им заплатить?

– При чем тут деньги? Ориентиры знают только он и Дан Уфф.

– Понятно. А ты, значит, по мамочке с папочкой соскучился, аж невтерпеж.

– Да, соскучился, – бросил Егор через плечо. – Очень.

– Поплачь еще, – буркнул Юрка.

Тропка спустилась на мощеный двор, освещенный лампами с монастырского крыльца. Егор старался держаться в тени: заметит кто из братии – огребешь долгую воспитательную беседу.

На мостках никого не было. Ветер трепал развешанные сети.

Егор остановился и повернулся к Юрке:

– У нас война. Настоящая. Не как в книжках. Там убивают. А мы живем на границе.

Подумал: «Скажет, что вру, – дам по морде». Но Юрка поверил, сразу.

– А это, ну, под лопаткой у тебя…

– Из автомата зацепило. Не сильно, на излете. Но меня отправили сюда. Отец воюет. Что с мамой – не знаю. Мне очень нужно домой. Я не могу тут сидеть, пока другие… Черт!

Егор выругался. Он чувствовал себя дезертиром.

Громко ударилась о причал лодка. Вода плеснула в ноги, забурлила вокруг щиколоток и схлынула. Гудело, не умолкая, у Красных камней.

– Дан обещал за мной вернуться, но я ему не верю, – сказал Юрка. – Там какая-то мутная история, кто-то за ним гоняется. А Грина твоего я видел всего два раза в жизни: Дан в гостинце показал и потом, когда он меня сюда забросил.

Егор посмотрел на него, стараясь различить лицо в тусклом свете.

– Вот что хочешь думай, но я правда не знаю, где их искать. Они вейны.

Утром из деревни не пришла лодка – волнение на море усилилось. Приютскую малышню не пустили на берег, и только старшие помогали распутывать сети. Егор махнул им, пробегая мимо.

– Застудишься! – крикнул наставник Дмитрий.

Егор мотнул головой, не сбавляя темп.

Влажный воздух оседал на разгоряченном теле. Трава хлестала по ногам, и штаны быстро намокли от росы. Тропа поднялась в гору, бежать стало тяжелее. Всего пару дней назад Егор переходил на шаг, но сейчас не сдавался. Еще немного, успеть, пока не нагнал колокольный звон.

Показались Красные камни. С разбегу вскочил на плоский валун, с него – на другой и, как по лестнице, поднялся на вершину. Фу-у-у… Согнулся, упершись руками в колени. От запаленного дыхания пересохли губы.

Выпрямившись, Егор глянул на «командирские». Двадцать три минуты. Неплохо.

Басовито загудел большой колокол, он всегда начинал первым. Следом многоголосо вступили малые. С берега потянулись на молитву. Осталась Хельга – она сидела на перевернутой лодке, и Юрка, конечно, не высунулся из дома. Как обычно, подумалось с неловкой досадой. А Михаил Андреевич бы порадовался, приди они трое на службу.

Егор постоял, глядя на залив. Вода казалась сизой под тусклым солнцем, она катила валы к берегу и захлестывала доски причала. Низко носились чайки. Егору они не нравились: вроде и красивые птицы, но крикливые, жадные.

Посмотрел на часы, засекая время, и побежал вниз. Холодный ветер дул в спину.

Норма – дважды вдоль монастырской стены, и никаких поблажек.

На крыльце приютского дома Егор забрался на балку и повис вниз головой. Звякнула, вывалившись из ворота, бирка. Море превратилось в грозовое небо. «Начал!» – скомандовал сам себе и первый раз коснулся лбом коленей.

Ловко спрыгнуть не получилось, мотнуло, когда приземлился. Егор сердито выдохнул сквозь зубы, вытер подолом футболки лицо и вошел в дом. Тихо. Все на службе.

Толкнул последнюю дверь в коридоре.

Юрка сидел на подоконнике, пристроив на коленях открытую папку. Сверху лежал карандашный портрет Талки.

– По чужим вещам лазаешь? – вспыхнул Егор.

Сосед удивленно задрал брови:

– А что, секрет? Так не разбрасывай где ни попадя. Хотя девочка ничего, симпатичная.

Егор отобрал рисунки, хотел сунуть их под подушку, но передумал. Выбрал один и показал Юрке.

– Это Грин?

Портрет получился не очень удачным – статичным, с неуверенно очерченным подбородком, с затертыми и несколько раз перерисованными ушами. Юрка взял листок двумя пальцами и повернул к свету.

– Понятия не имею.

– Ты же говорил!..

– Ну и что? Я его не разглядывал. И вообще он на старика похож был, а тут мужику лет сорок.

Егор сердито спрятал набросок в папку.

– А ты здорово рисуешь, – сказал Юрка. – Художником собираешься стать? Брось, не хлебное это дело.

– Вообще-то – военным. У меня отец кадровый офицер, подполковник. А твой?

– А я своего ни разу не видел.

Юрка заторопился, спрыгнул с подоконника.

– Завтракать идешь или у тебя курс молодого бойца?

– Норма, – сказал Егор, падая на пол.

Мелькнули кроссовки – Юрка вышел.

После десяти отжиманий начало тянуть под лопаткой, но Егор не остановился.

На завтрак он едва не опоздал – влетел в трапезную, когда уже приготовились к молитве. Под укоризненным взглядом Михаила Андреевича прошел к столу и перешагнул лавку между Рамилем и Юркой, встал напротив Хельги. Поморка мечтательно щурилась на потолок. Рыжий сложил ладони на груди и шевелил губами, повторяя за настоятелем. Новичок смотрел перед собой, опустив руки по швам. Он, как и Егор, не молился, но всегда поднимался вместе со всеми.

Сели. На столе сегодня были ячменная каша на воде (молоко привозили из деревни по ту сторону залива) и серый ноздреватый хлеб. Малышам на десерт налили кисель из ранней смородины. Прочие обошлись травяным взваром.

Меню повторялось изо дня в день, разве что менялись крупы. В обед полагалась рыба, на ужин – овощной суп. Егор тосковал по жареной картошке с мясом.

Ели молча, только мелкие возились и пихали друг друга локтями. Сопел Рамиль, ему не нравилась постная каша. Положив ложку в опустевшую миску, Егор ждал, когда настоятель разрешит встать из-за стола.

Михаил Андреевич окинул взглядом трапезную. Притихли малыши.

– Раньше завтрашнего утра шторм не утихнет. В море пока выходить не будем. Вейны, вам запрещается приближаться к узлу.

Шевельнулся и снова замер Юрка. Неужели полезет?

Узел в северной части монастыря окаймлял низенький заборчик, точно клумбу в Ольшевском парке. Он считался нестабильным – работал редко, только в шторм, и выходов имел всего два – в кабинет Михаила Андреевича и куда-то за стены. Малолетних вейнов тянуло в него, точно котов на валерьянку. Собирались ставить более надежную ограду, но то ли руки не дошли, то ли настоятель передумал из педагогических соображений, и нарушителей по-прежнему отлавливали наставники Дмитрий и Яцек.

В классной комнате Егор устроился возле окна. На стекло порывами ветра бросало крупные капли. Свинцовое небо и такого же цвета вода слились воедино. Лодки вытащили на берег, и они лежали кверху днищами, точно дохлые рыбы.

Наставник Евсей закончил выводить буквы на доске и повернулся. Рясу он, как обычно, успел выпачкать мелом.

– Итак, мы уже говорили, что существует правило самого распространенного языка. Юрий?

Сосед нехотя выпрямился.

– Ну… При переходе получаешь тот язык, который самый распространенный.

Евсей поднял палец и уточнил:

– В данной местности, и площадь рассматриваемой местности обратно пропорциональна плотности населения.

Громко вздохнул Илек.

– А башка после пятого-десятого мира не лопнет? – подал голос Рамиль.

Хельга фыркнула, и Евсей попросил ее:

– Прошу вас, объясните товарищу.

– Если языком не пользуешься, то забываешь, тем самым освобождая память.

– Совершенно верно. И правило верно для всех, за редкими исключениями. Например, верхний мир, зарегистрированный под номером двадцать восемь. Называют его по первому открытому городу – Гэререну. Имеет четыре общеизвестных узла и, по слухам, не менее трех личных. Один из выходов на него, как вы можете догадаться, находится близ города Бреславль, – монах ткнул указкой в середину красного пятна на карте.

Когда-то эта карта очень интересовала Егора. Удивительно, до чего схожи миры – очертания материков почти такие же, как дома. Даже можно прикинуть, ориентируясь по рекам и береговой линии, где находится Пшелес. Карта эта – не экономическая и не физическая. Ее раскрасили в четыре цвета. Доминировал белый, часто встречался желтый, реже – оранжевый, и мало где стояли алые отметины. Называлось: узелковая плотность. Взгорский монастырь помещался в крохотной желтой точке.

Судя по карте, Грин мог быть сейчас в любой части суши.

Слушать про Гэререн не хотелось, и Егор украдкой вытащил из-под парты книгу. Бросил быстрый взгляд на соучеников. Рамиль, подперев голову кулаком, таращился в окно. Илек откровенно тосковал, дожидаясь конца урока. Хельга в упор смотрела на Евсея, смущая молодого наставника. Юрка сердито усмехался и крутил в пальцах амулет. Егор машинально тронул футболку, проверяя, на месте ли бирка, и открыл заложенную страницу.

Он успел зачитаться приключениями вейна Ольхи и его спутника, когда в класс вошел отец Михаил. Евсей сбился, покраснел и начал торопливо отряхивать рясу, еще больше размазывая меловую пыль.

– Простите, не хотел прерывать. Вы заканчиваете? – спросил настоятель.

– Да-да, уже!

Евсей отодвинулся, освобождая Михаилу Андреевичу учительский стол.

– Хорошо. Я попросил бы учеников не расходиться.

Недовольно загудел Рамиль, наверняка хотел смотаться к узлу. Егор осторожно закрыл книгу и задвинул под парту.

– Разок обойдетесь без перемены, меньше соблазнов будет. А то слишком уж море разыгралось. О чем вы говорили сегодня?

– Про Гэререн, – ответил Рамиль и сварливо добавил: – Подумаешь, я бы только посмотрел, и все!

– Ничего, еще успеешь. Значит, Гэререн. Мир, который был потерян и спустя полстолетия открыт заново Арсеем Ичигиным. Вам знакомо это имя?

– Я собирался, но не успел рассказать, – виновато произнес Евсей.

– Ну что ж так? Арсей Ичигин – умнейший, прекрасно образованный человек. Он первый составил карту общеизвестных узлов Середины. С его слов внесено в каталог шестнадцать миров. Он доказал, что Шервол, считавшийся одним миром, на самом деле – два очень близких. В нашей библиотеке хранится девять его трудов, в том числе первый, «О множественности выходов при единственном входе», а также рукописный вариант «Описания полосы прибоя вокруг города Бреславль». Семь лет назад Арсей приезжал сюда и встречался с учениками.

– А сейчас? – спросил Илек. – Не приедет?

– К сожалению, вот уже три с половиной года Арсея нет в живых. Он погиб, исследуя новый узел. Такие люди редко умирают в своих постелях.

– Понял? – повернулся Рамиль к малышу. – А тебе бы все приключения!

Илек сердито посмотрел на него.

– Приключения… – повторил, вздохнув, настоятель. – Ну что же, поговорим об этом.

Но начинать Михаил Андреевич не спешил. Обвел взглядом класс.

– У каждого из вас есть дар. Кроме тебя, Егор, извини.

Он кивнул, не обижаясь.

– Каждый из вас отмечен богом, поцелован при рождении. Таких, как вы, – один на несколько десятков тысяч. Чудо.

Улыбнулась довольная Хельга. Рамиль расправил плечи. Перестал дуться Илек. Только Юрка смотрел на отца Михаила хмуро.

– А теперь спросите себя – за что вам эта милость? Вот тебе, малыш? – настоятель посмотрел на Илека.

Тот скорчил рожицу, смешно наморщив нос. Он не знал.

Михаил Андреевич обратился к Рамилю:

– Ты был учеником сапожника, рядом с тобой сидели твои ровесники, делали ту же работу. А дар – только у тебя. Почему он не достался другому?

– Может, я лучше? – с вызовом спросил рыжий.

– Чем?

– Тем, что я вейн!

– Ты вейн, потому что лучше, или лучше, потому что вейн?

Бывший ученик сапожника растерялся, наверное, такие построения оказались для него сложны.

– А ты – тоже лучшая? – спросил священник у Хельги.

Она засмеялась:

– Смотря в чем! Мамка говорила: не девка, а Морянов подарочек.

– Так почему тебя отметил бог?

– Повезло.

– Да. Вам повезло. Как кому-то повезло родиться с чудесным голосом, а кому-то – с воровским талантом.

Рамиль недовольно свел брови.

– Не нравится такое сравнение? А почему? И то и другое дается не каждому. Вам кажется, ваш дар – более благороден? Но тот же чудесный голос – можно петь церковные гимны, а можно орать похабные частушки. Вот ты, Хельга, так стремилась в школу, зачем?

Девушка повела головой, перебрасывая за спину косу.

– Если я буду вейной, то сама выберу мужа. А иначе родители отдадут за того, кто больше заплатит.

Заржал Рамиль, и Михаил Андреевич с укором заметил:

– Насколько я помню, при поступлении ты говорил, что собираешься разбогатеть на поставках шелка, перенося дорогие ткани через узлы.

– Не всем подвиги совершать, – буркнул рыжий.

– Действительно. Талант – это всего лишь инструмент. И каждый из вас будет использовать его по-своему. Он же – ваш, не так ли?

Рамиль кивнул. Остальные настороженно слушали.

– А почему он – ваш? Почему чудо, подаренное одному из десятка тысяч, становится чьей-то личной собственностью? Почему не долгом перед теми, кому этот талант не достался?

В классе стояла такая тишина, что слышался скрежет черепицы под лапами чаек.

– Есть жизнь, та, которую вы хотите прожить. И которую сможете прожить, ибо дадено вам от Всевышнего более, чем остальным. С какой стати ее ломать, ради чего? Талант служит человеку – или человек, получив дар, должен отдавать долг?

Михаил Андреевич замолчал.

Неуверенно оглянулся на товарищей Илек. Завозился Рамиль. Он вздыхал, скреб в затылке – видно, очень хотел ответить, но не мог придумать что. Юрка хмуро смотрел в парту.

Егор думал об отце.

– Не очень приятный вышел разговор. Но он должен был когда-то состояться.

Стукнули ножки стула. Отец Михаил поднялся.

– Время. Наставник Дмитрий ждет вас.

Глава 12

К вечеру совсем похолодало. За пеленой дождя было видно, как пробираются по залитому двору монахи, спеша на службу. Егор зажег лампу, и ранние сумерки за окном показались еще темнее.

От тоски – хоть на стенку лезь.

Достал папку, пристроил на коленях и положил сверху чистый лист. Задумался, легонько постукивая карандашом по зубам. Нарисовать монстра, как у соседа на футболке? Или морского гада с щупальцами? Нет, лучше… Тронул грифелем бумагу. Возникли мостки, силуэты лодок, высокие волны.

Скрипнула кровать – встал Юрка. Он повозился, застегивая куртку, и вышел. Понесло же куда-то в такую погоду. Все-таки странный парень. Угрюмый, резкий. Маленький Илек, на что простая душа, и тот стороной его обходит. С Рамилем подрался. Рыжий что-то ляпнул про пришлых сиротинушек, и Юрка без разговоров дал ему в нос. Футболка эта. Выйди в такой Егор у себя, пальцами начали бы тыкать. Монахи и то первое время пугались. Ожоги – откуда? Амулет опять же… Егор куснул карандаш, вспомнив подслушанный разговор.

Сегодня он зашел в библиотеку сразу после занятий. Светских книг тут почти не держали, но все-таки они попадались, и хотелось найти приключенческую, вроде той, дочитанной, про вейна Ольху. Егор ползал вдоль нижней полки, когда вошел Юрка. Спросил:

– Брат Ермил здесь?

– По проходу до конца и налево.

Там библиотекарь оборудовал мастерскую. Молодой парень был редким умельцем, мог и книгу переплести, и иномирские электронные часы починить. На столе у него стоял микроскоп, в шкафу прятались лабораторные колбы, по стенам змеились трубки. Воняло иногда из мастерской нестерпимо.

Тихонько ступая, Егор передвинулся к краю стеллажа и услышал Юркин голос:

– …можете посмотреть? Он действительно помогает или так, ерунда?

Стукнуло по дереву.

– А ты что-нибудь чувствуешь?

Маленькая заминка.

– Не знаю.

Егор, отклонившись, заглянул в приоткрытую дверь. Брат Ермил сидел за столом, близко поднеся к глазам Юркин амулет.

– Полумесяц у разных народов символизирует разное. И возрождение, и очищение, и покаяние. Камень – гранит. Хорошая структура, может долго держать заговор.

– На этом есть?

Монах положил амулет между ладоней, коснулся их губами и замер на мгновение.

– Да. Надежда. Исцеление. Дорога.

– Целых три?

– Триада, – поправил Ермил.

– И в чем разница?

Монах вернул амулет Юрке и пояснил:

– Это не просто суммирование разных свойств, а их сплетение и приумножение.

– А для чего он? С практической точки зрения. Помогает вылечиться?

– В том числе. Иногда, чтобы выздороветь, нужно всего лишь поверить, и он дает надежду. Надежда нужна в дороге. Нужна, чтобы вернуться. И наоборот: нет без дороги надежды, и если душа твоя больна, ты не сможешь найти ответ, который исцелит ее. Он поможет в пути или поможет выбрать правильный путь, смотря как толковать.

– А поконкретнее?

Ермил улыбнулся.

– Заговор на исцеление есть. Кроме него еще куча всяких, самое интересное – «поводырник». Иногда его называют «подорожником» или «перышком вейна». Считается, что человека с таким заговором вейну легче провести через узел. Но это только один из компонентов, хотя и довольно сильный. Хочешь, оставь, я поразбираюсь на досуге.

Юрка опустил каменный полумесяц под футболку.

– Да нет, спасибо.

Егор успел шагнуть за стеллаж, не желая встречаться с соседом…

Интересно получается: все время носит амулет, часто крутит его в пальцах, а зачем он – не знает. Егор почесал карандашом вмятинку на подбородке. Ладно, не его это дело. Точнее, было бы не его, если бы не Грин!.. Сердито дернул плечом и снова склонился над работой. Не получалось. Не выходила Морская девка, заклинающая шторм. Надо – кудри по ветру, бешеные глаза, лицо узкое и белое, как обломок раковины. А все рисуется Хельга с ее короткими косами, в широкой рубахе, расшитой по подолу рыбами и лодками. Круглоглазая и скуластая. Егор чертыхнулся. Хотел уже смять лист, но в последний момент остановился. А кто, собственно, сказал, что Морская девка не может походить на девчонку из рыбацкой деревни? Карандаш скользнул сначала неуверенно, потом все быстрее. Появилось лицо – торжествующее и немного испуганное.

Кто-то мелькнул за окном, Егор вздрогнул. Показалось – и впрямь Морская девка, но это была сама Хельга. Поморка стрелой пронеслась по двору, не разбирая дороги, и полезла на мокрый холм.

Егор вскочил, папка упала на пол. Что-то случилось.

Выбежал, не накинув куртку. Ветер бросил в лицо пригоршню холодной воды. Футболка мгновенно промокла. Доски, перекинутые через лужи, хлюпали под ногами и скользили. Ругнувшись, Егор тоже побежал напрямик.

На церковное крыльцо вышел Михаил Андреевич в развевающейся рясе, за его рукав цеплялась Хельга, рядом суетился наставник Евсей, виднелись еще монахи. Гудел лоцманский бас:

– Двух братьев покрепче дайте, и чтоб плавать умели.

– Вы от берега не отойдете!

– Да и не в такую погоду…

– Может, я так, сразу туда?

Это сказал Евсей. Заглянул просительно в лицо отцу-настоятелю.

– И тащи потом обоих, я же говорю – покрепче, – басил лоцман.

Они торопливо шли к берегу. Егор дернул Хельгу:

– Что случилось?

– Юрка в узел полез!

Пробежал с веслами наставник Дмитрий. За ним – Рамиль. Он вытягивал от любопытства шею:

– А чего там, а? Чего?

От него отмахивались.

– Выход где? – спросил Егор у Хельги.

– Там, – мотнула головой девушка.

Егор присвистнул. Там – это перешеек, из-за которого полуостров на одиннадцать месяцев в году превращается в остров. Сейчас вода на нем бурлила и вскипала пеной.

– Во дает, – восхищенно сказал Рамиль.

Лодка с трудом, но отошла от мостков. Лоцман выкрикивал, начиная тоненько:

– И-и-и… – а потом басом: – Раз!

Монахи гребли, стараясь попадать в счет. Лодка вскарабкалась на волну. Мутным гребнем захлестнуло нос. Взвизгнула Хельга.

– Вот он, – сказал кто-то громко.

Егор всмотрелся и заметил, как мелькнула в воде Юркина голова. Снова пропала. Черт, да где же?

– Девка морская, – попросила Хельга, – отпусти. Зачем тебе такой дурак? Морян-покровитель, вразуми ее.

Лодка подходила, лавируя, стараясь не подставить под волну борт.

Егор обхватил себя за локти. Футболка прилипла к телу, по спине текло. Трусы и те промокли. Хельга смахнула с лица капли.

– Как ты узнала? – спросил Егор, стараясь не стучать зубами. Видела? Но что делать на берегу в такую погоду?

Хельга не ответила.

Лоцман, перегнувшись, протянул багор. Тащить старику было трудно, а монахи помочь не могли, они с трудом удерживали лодку. Шла волна, угрожая опрокинуть. Вот Юрка подтянулся – лоцман сгреб его за шиворот – и перевалился через борт. Лодка качнулась, зачерпнув воды.

– А ну марш в дом, – услышал Егор голос Михаила Андреевича. – Живо! И немедленно под одеяла!

Егор не хотел уходить, но наставник Дмитрий взял за плечо и развернул спиной к берегу.

– Во дает, – повторил Рамиль, когда они карабкались на мокрый склон. Добавил с обидой: – Мог бы позвать, я тоже…

Хельга коротко размахнулась и дала ему по шее.

– Ты! Чего! Скажи спасибо, я девок не бью!

Опять собачатся. Егор ускорил шаг и первым заскочил в дом. Потоптался на коврике, но на янтарно-желтых половицах все равно остались грязные следы.

В комнате стянул мокрую одежду и бросил на вешалку, заметив, что пестрая сумка на месте. Нырнув под одеяло, закутался с головой.

Вот интересно, зачем Юрка туда полез? Не удрать же собирался! Так – не бегут. Егор усмехнулся, вспоминая. Да, он-то подошел к делу обстоятельно.

…Протаивали тропинки, и сугробы становились серыми, ноздреватыми. Солнце лезло в окна, отвлекая от учебы. Все чаще ругались учителя – мальчишки выскакивали во двор без курток. А ночью вдруг ударили заморозки. Батареи стояли чуть теплые, зима выдалась лютая и основательно подчистила угольный склад.

Егор лежал возле холодной стены, за которой гулял ветер, и смотрел, как качается за окном тополь. Долго шептались в дальнем углу, пока наконец не затихли. Кто-то пробежал по коридору в туалет и с топотом вернулся обратно. Перестал ворочаться сосед.

В учебке захрипели и начали бить часы. Одиннадцать. Пора.

Вытащил спрятанную в книге записку и положил на подушку. Одеваться не стал, как был, в трусах и майке, на цыпочках прокрался к двери. Выглянул в щелку. Ага, воспитательницы на посту нет. Наверняка сидит возле самовара.

Стараясь не скрипеть половицами, Егор спустился на первый этаж. Шевелились от сквозняка шторы. Потрескивала, остывая, печь. Не дыша, он проскользнул мимо учительской. Там горел свет и звякала посуда.

Бетонные ступеньки, ведущие в подвал, обжигали подошвы. Нашарил выключатель, под потолком загорелась тусклая лампочка. Дверь с надписью «Гардеробная» его не интересовала, пошел дальше, к кладовой. Конечно, заперта. Егор вытащил из-под майки цепочку с отцовской биркой и снял с нее пару изогнутых проволочек. Запустил одну в замочную скважину.

Он не вор. Он просто заберет свое.

Время утекало. На руке не было «командирских», чтобы узнать, сколько еще осталось. Замок – гадская рухлядь! – не поддавался. Егор даже взмок, пританцовывая на ледяном бетоне. Наконец-то! Клацнув, дужка вышла из пазов.

Открылись длинные ряды полок с «домашним». Сюда, в образцовый интернат, редко отправляли сирот. Тут жили дети тех, кто работал слишком далеко, чтобы отдать ребенка в приличную школу. Это слово – «приличная» – Егора бесило.

Он нашел свою сумку, сверху на ней лежала куртка. Быстро оделся, с наслаждением засунув ноги сначала в шерстяные носки, потом в ботинки. Вытащил из бокового кармана «командирские» и застегнул ремешок на запястье. Стрелки не шевелились, кончился завод. Егор вскинул на плечо полупустую сумку – собирая вещи, уже знал, что надолго в этом заведении не останется.

Теперь снова на первый этаж, в туалет в конце коридора. Окно только выглядит надежно заколоченным, на самом деле достаточно вытащить несколько гвоздиков – и на свободу!

До остановки Егор бежал, точно сдавал кросс. Последний трамвай уже закрывал двери, но все-таки сжалился и пустил в салон. Грохоча по сонным улицам, привез на площадь и высадил у старой водокачки. Днем в ней продавали билеты и карты Ольшевска, сейчас окошко было закрыто. Милиционер на ступеньках вокзала покосился на мальчишку, но ничего не сказал.

Егор глянул на башенку с часами – успел.

Обледеневшие ступеньки виадука поскрипывали под ногами. Стоило подняться – накинулся ветер, выдувая последнее тепло. Гудели провода. Егор пристроился за спиной толстяка в драповом пальто и лохматой шапке. Захрипел динамик: «Поезд номер десять Ольшевск – Лучевск…»

Шестой путь. Толстяк пошел вниз, волоча чемодан. Егор остался наверху, ежась от ветра. Он навалился на перила и вглядывался в освещенный перрон. Проводница первого вагона куталась в плащ. Толстяк бухнул рядом с ней поклажу и полез за билетом. У второго курили парни с рюкзаками и гитарой в чехле, один что-то рассказывал, и все смеялись. Литерный прицепили третьим. Возле него стоял военный в шинели и без фуражки.

Отец.

Снова хрипло заговорил динамик. До отправления – пять минут. Егор поддернул на плече сумку и зашагал вниз.

Толстяк уже поднялся в вагон и пыхтел в тамбуре, борясь с чемоданом. Егор прошел мимо веселой компании, мельком позавидовав. Он бы тоже хотел поехать вот так с друзьями.

В литерном ярко светились окна. За ними суетились, укладывая вещи. Молоденький лейтенант обнимал девушку. Пацаненок лет пяти прижался лицом к стеклу и корчил рожи. И вдруг Егор заметил маму. Она стояла в коридоре и удивленно смотрела на него. Потом махнула рукой и побежала в тамбур.

– Папа, – сказал Егор в шинельную спину с перекрещенными ремнями. – Я поеду с вами. Я в интернате не останусь.

Отец обернулся, соскочила с подножки мама в распахнутом пальто…

Ох, как ему тогда попало! Егор не перебивал. Но, когда отец сердито спросил: «Ты понял? Марш в интернат!» – ответил:

– Я там жить не буду. Хоть что делайте.

И тут дали отправление.

Мама с Егором остались на перроне. Поезд простучал колесами, увозя отца в пограничный гарнизон.

– Я туда не вернусь, – упрямо сказал Егор, хотя ему было очень жалко маму. Отвел глаза, чтобы не видеть, как у нее подрагивает нижняя губа.

Конечно, он вернулся. Но только под честное слово, что в первый же день каникул заберет документы и отправится в Верхнелучевск.

…послышались шаги, и в комнату ввалился сосед. Его успели растереть – остро запахло травами и спиртом. Закутанный в одеяло, Юрка походил на кулек, из которого торчали ноги в больших, не по размеру, ботинках. Следом шел настоятель в мокрой понизу рясе.

Сосед сбросил обувку и забрался на кровать. Нахохлился, подтянув колени к груди. Михаил Андреевич сел на табурет и внимательно посмотрел на Юрку.

– Странно. Мне казалось, подобные шалости не в твоем характере.

– Это не шалость.

– Тогда зачем?

Юрка ответил нехотя:

– Проверял. А вдруг я… ну, не совсем вейн. Может, у меня случайно получилось. Я же не думал, что в воду!

Настоятель ткнул ему пальцем в лоб.

– Умная твоя головушка! Что же ты мне не сказал? Неужто не пособили бы? На то у нас и школа.

Юрка растерянно поднял глаза на Михаила Андреевича.

– Спасибо Всевышнему, успели с лодкой. А то потонул бы, как кутенок.

– А как вы узнали? – спросил Юрка и с подозрением покосился на Егора.

Тот хмыкнул. Вот еще, следить за ним! Очень надо!

– Вам объясняли, что можно взять ориентиры на человека? – спросил Михаил Андреевич.

Юрка кивнул.

– Тут, собственно, как с поводырями: один не в силах, а другой и трех проведет. Порой взятые на человека ориентиры так прочны, что устанавливается односторонняя связь. И если этот человек пройдет через узел, вейн уловит колебания, а то и следом шагнуть сможет. Такие ориентиры называют маячками.

Юрка слушал, неприязненно глядя на отца Михаила.

– Ну и чей на мне? Ваш?

– Нет. Хельги.

Сосед опешил.

– Ей-то зачем?!

– Себя проверяет, тренируется. Не беспокойся, я велю, чтобы сняла.

По стеклу барабанили капли – дождь разошелся не на шутку. Гудело и грохотало возле Красных камней. Егор лежал тихо-тихо, как мышка.

– Юра, может, ты все-таки расскажешь, что с тобой случилось? – спросил настоятель. – Вдруг я сумею помочь?

– А вы знаете такого: Виктор Зеленцов, вейн?

Михаил Андреевич покачал головой.

– Ну вот и все! – отрубил Юрка.

– Что же… Спокойной ночи.

Настоятель ушел. Сосед лег, завернувшись в одеяло, и сказал глухо:

– Я чего еще полез: у меня один раз получилось на Дана выйти. Хотел проверить: чую его или нет.

Шмыгнул сердито носом. Егор ждал, готовый к разочарованию.

– Ни хрена. То ли я дурак, то ли нужно, чтобы Дан рядом с узлом был.

Скрипнула койка – Юрка отвернулся к стене. Засопел. А Егор еще долго смотрел в потолок.

…Когда впервые поднялся на крепостную стену – дух захватило. Будто в прошлое перенесся, того и гляди, выплывет из-за холмов ладья, и покажется на дороге конный отряд под развевающимися знаменами.

Родька Массель панибратски похлопал каменный зубец.

– Жуть какая старина! Говорят, реставрировать собираются, а потом откроют музей. Пушки привезут, настоящие. Которые ядрами стреляли. Тут в древности такие бои были – ого-го!

В «ого-го какие» бои Егор не поверил, но спорить не стал.

Это случилось весной, а летом вместо реставраторов крепость заняли военные. Мальчишки сунулись, но их погнали часовые, еще и по шее пригрозили дать.

– Ну и подумаешь! – проворчал Родька. Крикнул: – Мы вообще купаться идем!

Никуда, конечно, они не ушли. Громко переговариваясь, скрылись из виду, а потом по-пластунски вернулись и залезли на деревья. Ждать пришлось долго. Уже стемнело, когда подошли грузовики, и солдаты начали выгружать длинные тяжелые ящики.

– К учениям готовятся, – с завистью шепнул Родька.

Тогда Егор согласился, подумав, что солдат разместят в крепости. Но сейчас «букашка» проскочила сверток. Натужно гудя мотором, машина форсировала крутой склон и выехала на берег.

Лагерь разбили тут, в окружении сосен и редкого березняка. Ни старый деревянный мост, ни новый, который к осени обещали сдать, отсюда не просматривались – прятались за излучиной. Зато виднелась угловая западная башня крепости.

Командовал в лагере, к радости Егора, лейтенант Миддель. Он знал, что Натадинель-младший не какой-нибудь лопух, а в прошлом году сдал на серебряный значок ГТО воинской ступени. На стрельбы допустил, и результат Егор выбил четвертый по роте.

Отца он почти не видел, тот уезжал затемно, возвращался ненадолго и снова пропадал до сигнала «отбой». Пару раз за подполковником Натадинелем присылали капитана с лычками безопасника, но чаще его сопровождали местные пограничники. А как-то отец появился с незнакомым майором инженерных войск.

Егор не собирался подслушивать. Он лазил в кустах, разыскивая гильзу, и, услышав голоса, не стал высовываться.

– …перестраховка. Вспомни, хуже было.

– Каждый раз и надеемся, – процедил отец. – А когда-нибудь боком выйдет.

– Сам знаешь: не поддаваться на провокации.

– Я знаю, они знают – вот и обнаглели. Соседи передавали, на той неделе двух разведчиков засекли. У нас тоже летали. Я считаю, нужно жестко пресекать…

Голоса затихли. Егор выбрался из укрытия и хмуро потер расцарапанную щеку. Это они про Зейден. Раньше между ним и Пшелесом лежали крохотный Ромелец и Балесс, сотрясаемый забастовками, но их Зейден подмял в считаные месяцы. У Егора кулаки сжимались, когда читал в газетах, что делается на оккупированных территориях. Сбежать хотел на войну, но их компанию сняли с поезда в трех станциях от Ольшевска. Влетело тогда от отца!

Егор подкинул на ладони найденную гильзу и пошел в сторону лагеря, размышляя, все ли так чисто с учениями. Пока три взвода усердно тренируются на стрельбищах, осваивают станковые пулеметы и носятся по холмам-оврагам, четвертый все время шуршит в Старой крепости. Даже ночевать в лагерь не являются, и полевая кухня у них своя. Изнывая от любопытства, Егор как-то сбегал туда до сигнала «подъем». Старый мост, по которому изредка ходил рейсовый автобус и мотались легкие «букашки», взяли под охрану. Подъезды к стройке перекрыли шлагбаумами. На воротах крепости стояли часовые. Подобравшись кустами ближе к дороге, Егор разглядел отпечатки шин – со стороны гарнизона проехал тяжело нагруженный грузовик с прицепом. А может, это и не прицеп был вовсе, а, например, пушка, если судить по расстоянию между колесами. В общем, интересные дела творились на границе.

Утром третьего дня Егор проснулся по сигналу, но, вместо того чтобы вскочить, продолжал валяться, глядя в брезентовый потолок. Громко стучал дятел. Орала сойка. «За водо-о-ой», – грустно сказал кто-то и утопал. Прошуршали ветки. Лейтенанта Мидделя в палатке не было, и никто не приставал с глупыми вопросами. «Хочу и лежу!» – сердито подумал Егор. Как быстро все закончилось! Кажется, только вчера приехал, а уже обратно.

Он шумно перевернулся на живот и уткнулся подбородком в кулаки. Брякнула, скатившись, отцовская бирка. За стенками палатки бухали сапоги и гремели миски. Пахло пшенной кашей с мясными консервами. Низко прошли самолеты. Егор удивленно прислушался. Вроде «стрижи», но без знакомой тоненькой нотки.

«Командирские» показывали шесть десять.

Егор натянул камуфляжные штаны и майку, взялся за полог – и в этот момент громыхнуло, а через пару секунд качнулась земля. На туго натянутый брезент с шорохом упала ветка.

Учения? Уже?!

Егор выскочил из палатки. За деревьями, в той стороне, где стояла полевая кухня, поднимался дым. Под ноги подкатилась железная кружка.

Пробежал лейтенант Миддель, расстегивая портупею. Он был без фуражки.

Загудело – самолеты возвращались. Егор задрал голову и увидел чужие, остроносые силуэты. От одного отделилась темная капля и, стремительно увеличиваясь, полетела вниз. Бухнуло! Егора швырнуло вперед, на спину посыпалась хвоя. Он зажал уши, чтобы не слышать густой самолетный гул, но все равно чувствовал его – затылком, позвоночником, всем незащищенным телом.

– Трус, – сказал Егор и рывком поднял себя с земли.

Дым от сгоревшей кухни стал гуще. Высокую сосну расщепило, и она угрожающе скрипела.

Егор побежал туда, где слышался отцовский голос. Выскочил на опушку и едва не скатился в воронку. Посыпались из-под ног комья.

На краю воронки чудом удержалась штабная палатка. Брезент тлел, из-под него торчали сапоги. Кашляя от едкого дыма, Егор присел на корточки и отвел полог. Там лежал отцовский ординарец. Гимнастерка вмялась в живот и пропиталась кровью.

– Макс!

Ординарец смотрел удивленно, точно хотел спросить: «Чего это, а?» Он был мертв.

Егор задом выбрался из палатки и наткнулся на отца.

– Пап, это война, да? Папа!

Тот схватил за плечи:

– Слушай внимательно. Сейчас пойдешь в городок. На дорогу не суйся, только через лес. Понял? Только через лес!

– А ты?

– Слушай! Найдешь мать, и уходите в Лучевск.

– А ты?!

– У меня приказ занять Старую крепость.

– Я с вами!

– Нет.

– Но почему? Я же хорошо стреляю!

– Егор, ты отвечаешь за маму.

– Но я должен с тобой!

– Вы должны уйти из города. Обязательно. Считай это приказом. Все!

Отец прижал его к гимнастерке – Егор услышал, как стукнуло сердце, – и оттолкнул.

В небе снова загудело, но на этот раз самолеты прошли стороной. Они направлялись к гарнизону.

Егор был уже на холмах, когда донесся отзвук взрыва. Оглянулся: там, где поблескивала река, оседало белое облако. Старый мост! Так вот зачем приезжали саперы… А новый? Подождал, но нет – тихо. Вытер мокрый от пота лоб. До него только сейчас дошло, почему отец велел убираться из города. Дело не только в авианалетах. Зейденцы перешли границу.

На дорогу Егор все-таки попал. Тропка сворачивала в обход ельника, он решил срезать и заплутал. Пришлось идти к линии электропередачи, видневшейся над деревьями. Продравшись сквозь кусты, вывалился на обочину.

Шоссе, как обычно в ранние часы, пустовало. На столбе пристроилась сорока, она с любопытством посмотрела на исцарапанного мальчишку. Впереди что-то горело, выпуская тяжелые клубы дыма. Справа они цеплялись за кусты, а слева тянулся луг, усыпанный желтыми цветочками львиного зева. Дым уползал туда.

Егор шагал, стараясь держаться ближе к краю, и вскоре понял: горит рейсовый автобус. Языки пламени лизали железные бока, оранжевая краска вспучилась и пошла волдырями. Вокруг блестели стекла. Они хрустели под ногами, когда Егор бежал к открытой двери. «Дурак, сейчас взорвется!» – взвизгнуло тоненько. От жара, казалось, потрескивают волосы. Прикрываясь руками, заглянул в салон. Там никого не было, скорее всего, только вышли на маршрут. Егор отскочил в кусты и прокашлялся, сплевывая горькую слюну. Так, а водитель?

Ветровое стекло осыпалось крошевом. Мужчина сидел, навалившись на руль. Затылок – черно-бурый, и посредине виднеется что-то серое. Егора затошнило, он попытался вдохнуть и поперхнулся дымом.

Отбежав, плюхнулся на бровку. Провел ладонью по лицу, размазывая копоть, и снова заметил сороку. Она качалась на проводах, разглядывая автобус.

– Кыш! Пошла!

Егор не знал, зачем прогоняет птицу, но кричал, срывая голос:

– Пошла вон!

Сорока снялась и полетела к лесу. Проводил ее взглядом и увидел на лугу голубое пятно. Идти туда не хотелось, но Егор все-таки поднялся. Побрел, еле переставляя ноги. Сначала попалась кондукторская сумка. Мелочь высыпалась и поблескивала в траве. Потом разглядел женщину. Наверное, она успела выскочить и бежала, спасаясь, но сверху хлестнули очередью. Между лопаток расплылось красное пятно, похожее на раздавленную ягоду. Темно-синяя косынка сбилась на шею, открывая узел черных, как у мамы, волос.

Егор вцепился зубами в кулак, чтобы не закричать. Ему не было так жутко, даже когда нашел мертвого ординарца, который частенько приходил к ним домой, неловко набивался на ужин, а после клятвенно обещал, что женится только на южанке. В горле пискнуло. Егор, спотыкаясь, побежал к дороге. Он никогда раньше не боялся за родителей, наоборот, сердился, что родители вечно волнуются за него. Сейчас же ноги стали ватными. «Мама! Мамочка!»

Дважды пролетали самолеты. Егор падал в траву и закрывал затылок руками. Спину корежило судорогой в ожидании очереди. Но самолеты уходили в сторону гарнизона, и вскоре там поднялся густой черный дым.

К городку Егор добрался ближе к полудню. Вышел узкой проселочной дорогой на окраину и удивился тому, как здесь спокойно. Вон тетка копается на грядках. Пацан разложил велик и подкачивает колесо. Хотел крикнуть: «Вы что! Война!» Но тут заметил, как из другого дома вытаскивают узлы. Мычит привязанная к воротам корова. Стучит молоток – заколачивают окна.

Егор жадно напился у колонки, набирая воду в горсти. Отпустив рычаг, понял, что не может сделать ни шагу. Постоял, навалившись на железную трубу. Вода подпирала горло и мешала вдохнуть.

Две бабки протащили по обочине тележку, полную барахла. Из открытого окна на них удивленно смотрела девушка. Егор слышал, как она сказала, обернувшись в комнату:

– Мам, они уезжают! Правда! Ну какой магазин? Какая соль? Мама!

Егор оттолкнулся от колонки и медленно пошел в сторону центра.

Протарахтел грузовик. В кузове сидели мужчины, в кепках и пиджаках, но с оружием. Грузовик рявкнул клаксоном, напугав тетку с мешком.

На площади перед горсоветом отчаянно гудела «букашка» и матерился шофер. Он не мог выехать, на перекрестке столкнулись телеги. На крыльце стояли парни лет по восемнадцать, с повязками на рукавах. У одного на плече висела винтовка, и он старательно закрывал ладонью просверленный патронник. Винтовка была учебная. На задах за горсоветом что-то жгли, поднимался дым. Горело и на западе, там, где склады.

Возле кинотеатра «Родина» стояла толпа. Распахнув окно, на подоконник взгромоздили радио, обычно игравшее в вестибюле. Оно передавало бравурные гимны. Никто не расходился, чего-то ждали.

Промаршировала рота. В последних рядах шли безоружные штатские. Старлей часто на них оглядывался и командовал зло:

– Подтянись!

Не выдержав, Егор снова побежал. Перед глазами мелькали черные мушки, воздух с хрипом вырывался из горла.

Вот и дом. Заперто. Шторы на веранде задернуты. Где мама? Ушла на рынок? Нашарил под крыльцом ключ. Торопясь, с трудом попал в замочную скважину и отпер дверь. Влетел в прохладный сумрак, пахнущий свежим вареньем и мятой. Не разуваясь, побежал в комнату, заметив мельком – маминой сумки нет.

На столе белела записка, она бросилась в глаза с порога. Егор наклонился, не решаясь взять листок в руки. «Дорогие, не теряйте, поехала в Лучевск. Буду послезавтра, в среду. Егорушка, если вернешься раньше – в погребе, на леднике, котлеты. В шкафу макароны. Свари, не сиди на сухомятке. Люблю, ваша мама-Ола».

Егор с размаху опустился на диван, жалобно скрипнувший пружинами.

Так, сегодня вторник. До Лучевска шесть часов поездом, и утренний давно ушел. Попутки наверняка забиты. Идти пешком? Но зачем? Мама уехала, это главное. А его место тут.

Егор снял телефонную трубку. Гудков не было слышно. Подергал рычаги, проверил розетку, но телефон не ожил. Отключили? Обрыв линии? Закаменевшая тишина казалась такой осязаемой, что он торопливо бросил трубку. Так, спокойно! Нужно найти удостоверение ГТО и вернуться на площадь. Где-то должны формировать ополчение, а серебряная воинская ступень кое-что значит… Черт, оно же осталось в рюкзаке, там, в лагере! Без документов оружие не дадут. Выставят, чтобы не путался под ногами, и все. В крайнем случае пошлют рыть окопы. Нет, так не пойдет. К отцу, вот где он будет при деле!

Запер дверь. Ключ под крыльцо прятать не стал, сунул в карман. Вышел за калитку, но вместо того, чтобы свернуть направо, пошел в другую сторону, к дому майора Карагарлицкого.

– Эй, паренек! Как тебя…

За забором топталась тетка Лоза.

– Слышь, правду говорят, война началась?

Она смотрела со страхом, прижав к груди широкую руку с набрякшими венами.

– Да, правду.

– Батюшки! Чего теперь делать-то? А?

Было жутко произнести это, но отец не стал бы паниковать зря.

– Уходите.

– Да как же? А куда я корову? Кормилицу-то мою куда?

– Уходите, – глухо повторил Егор.

– Да неужто пропустят? Вона гарнизон какой! Да ты что такое говоришь! И не стыдно?

Егор побежал, в спину ему летели проклятия тетки Лозы. За углом сбавил шаг. От усталости и голода подташнивало.

У Карагарлицких не открыли, зря расшибал о дверь кулаки. Майор, конечно, в части. Талкина мать в школе, а сама Талка может носиться где угодно.

В соседнем доме вдруг закричали, и сразу же послышался размеренный мужской голос – радио выкрутили на полную громкость: «…атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города».

Быстро, к отцу!

Егор был почти в десяти километрах от городка, когда услышал за холмами густой шум. Метнулся к дороге и упал за кусты. Чувствовалось, как вздрагивает земля.

Первыми ехали мотоциклисты. В черной форме с серебряными нашивками, без касок. Как на параде. Следом – легкие «универсалы» с короткими хоботками пулеметов. Егор спохватился и начал считать. Шесть. И два танка. Прут, расплющивая дорогу гусеницами. Восемь грузовиков с солдатами, еще четыре закрыты тентами, что там – не разобрать. Замыкающими снова мотоциклы – четыре штуки.

На «командирских» – пятнадцать ноль семь.

Осела пыль, но Егор все лежал за кустами. Поглядывал, как движется минутная стрелка. И дождался. Со стороны Верхнелучевска послышались выстрелы. «Так вам, так!» – повторял Егор.

Он отполз к лесу. За березняком начиналась тропинка, которой пользовались, чтобы срезать дорогу к реке. Сначала вдоль оврага (можно выбрать тальник на удилище), потом на другую сторону по скользкому, поросшему мхом бревну. По вечерам в овраге распевал лягушачий хор и звенели комары. Сейчас тут стояла тишина. Бревно Егор проскочил с лету. Задыхаясь, взобрался на холм и кубарем скатился к воде.

Песчаный пляж сохранил следы босых ног и рубчатые отпечатки кроссовок. Валялись удочки, виднелся привязанный к колышку садок – в нем серебрились рыбьи бока. На выбеленной ветром коряге висела авоська с батоном и перьями зеленого лука. Трепыхалась, зацепившись за сучок, желтая Талкина косынка. Значит, ребята были тут утром. А потом? Вернулись в интернат? Тогда их наверняка эвакуируют, и Талка уедет вместе с матерью-учительницей. А ему, Егору, нужно остаться.

Присел на корягу, вытащил батон и сжевал половину, давясь сухой коркой. Вот ведь, война, а жрать все равно хочется. Вспомнился Макс, как стеснительно ординарец просил добавки. Мама улыбалась: «Мужчину с таким аппетитом приятно кормить». Как же так: Макса – и нет? Совсем нет!

«Не думать об этом», – приказал себе Егор. Связал одежду в узел, пристроил на голове и поплыл через реку. Обычно махнуть на ту сторону ничего не стоило, но сейчас руки еле шевелились. Слоистый глинистый берег с черными дырами ласточкиных гнезд медленно приближался. Отвесный, поросший сверху соснами, он казался неприступным. Наконец вода помутнела и пошла желтыми разводами. Егор, проваливаясь по щиколотки, выбрался на узкую полоску суши. Полежал, отдуваясь. Икры сводило судорогой. Сердце билось неровно, толчками. Уняв сердцебиение, Егор поднялся. Оделся, спрятав отцовскую бирку под грязной футболкой. По еле приметной тропке полез наверх, цепляясь за выступавшие корни.

Взобравшись, он огляделся. Над воинской частью дым стал редким, а в Верхнелучевске по-прежнему горели склады и, кажется, кирзавод.

Большая стрелка «командирских» придвинулась к пятерке. Прошло всего десять с половиной часов с того, как упала первая бомба, а зейденские войска уже подошли к городку. Ну как же так?!

Егор сбежал с холма, оскальзываясь на сосновых иглах, и двинулся в сторону границы. Шоссе обходил южнее, но все равно слышал, как проезжали мотоциклы и грузовики, странно редко для наступающей армии. Зло усмехнулся. Он не удивился, услышав стрельбу и разрывы гранат. Отец успел закрепиться в Старой крепости, а оттуда хорошо просматривается переправа. Вот только в нескольких десятках километров отсюда есть другое шоссе и другой, каменный мост…

Со стороны бывшего лагеря тянуло горелым.

Вскоре лес начал редеть, на холме показалась крепость. Егор устроился за кустами и долго всматривался. Между деревьями метались фигурки в черном, слышалась чужая отрывистая речь. Так, вон там окапываются. А там, кажется, пулеметная точка. Овраг у них за спиной.

Подняться оказалось делом трудным. Тело, чугунное от усталости, не желало слушаться. Зато страха не осталось, совсем. Подумалось только: глупо попасть под свои же пули. Егор полежал, уткнувшись лбом в сгиб локтя. Громко тикали под ухом часы. Когда они отмерили десять минут, рывком подтянул себя на руках и пополз к оврагу.

Спрыгнул, придерживаясь за гибкие ветки тальника. Чавкнула мокрая земля. Тут было прохладно и пахло сыростью, чуть слышно шумел ручей, скрытый слоем прелой листвы. Тальник прошуршал и сомкнулся над головой.

Выстрелы стали тише, потом гулко бахнуло, еще раз. Из танков, что ли? Стены не пробить, а ворота, Родька говорил, не так давно укрепили и обшили бронированным железом. Может, по амбразурам лупят? Все равно не возьмут! А чтобы раздолбать крепость сверху, нужна тяжелая авиация.

Егор раздвинул траву и нащупал край осыпавшейся каменной кладки. Судя по зарослям, об этой дырке не дознались. Лег на раскисшую землю и пополз, стараясь держать голову пониже. Сверху капало, затекало за шиворот. В носу свербело от затхлого воздуха. Свод наконец приподнялся. Егор встал на четвереньки, а потом и вовсе выпрямился. Пошел, придерживаясь за стену: земля, корни, склизкие камни. Сюда отзвуки боя не доносились, и казалось – наверху обычное лето, Талка загорает на башне, а ехидный Родька, подначивший пройти в одиночку подземным ходом, поджидает у ворот.

Свет ударил в лицо. Егор зажмурился и отшатнулся к стене.

– Стоять! Руки вверх! Кто такой?

– Не стреляйте! Это я, Егор Натадинель!

Фонарик отвели в сторону, но перед глазами еще долго плавали желтые пятна.

Глава 13

Егор пробовал загородиться от солнца ладонью, но оно просачивалось между пальцев. Вот черт! Открыл глаза. За окном – ровная гладь до самого горизонта, без намека на шторм. Сверкает и переливается. Охнув, Егор схватил часы. Проспали!

– Юрка! Подъем!

Сосед дрых, отвернувшись к стене.

Егор торопливо натянул штаны, взялся за майку, и в этот момент стукнули по раме. Илек, стоя на высоком фундаменте, задрал мордашку и спросил с интересом:

– А чего у вас ночью было, а?

Егор ответить не успел, появилась Хельга и легонько хлопнула малыша по затылку.

– Не твоего ума дела. Нате. – Она протянула в окно сверток.

В тряпице – несколько ломтей черного хлеба и порезанный крупными дольками огурец в крупинках соли.

– Спасительница! – обрадовался Егор.

Девушка усмехнулась.

– Кто там? – завозился Юрка. – Вставать, да?

– Давно пора.

– Ну, расскажи! – заныл Илек.

– Юрку спроси! – отмахнулся Егор. Куснул бутерброд и выскочил за дверь.

Берег был измят и сбит волнами, валялся мусор – коряги, ветки, дохлые рыбешки. Кружились жадные чайки, то и дело пикируя вниз. Между лодок ходили монахи. Тут же стоял лоцман, держал в зубах погасшую трубку и хмурил седые брови. Егор даже оглянулся, запоминая, чтобы потом нарисовать.

Размокшая тропинка скользила под ногами. Трава щедро делилась ночным дождем, и вскоре в кроссовках захлюпало. Егор по привычке прислушивался, но звонница молчала, отработав свое на рассвете.

На Красных камнях постоял, глядя на море. По гладкому проливу, похожему на мутное зеркало, плыли лодки. В последней, скорее всего, продукты, в первых двух – паломники. Что-то сегодня припозднились.

Егор снял майку, завязал на поясе и поспешил вниз. Теперь солнце светило в спину. Отдуваясь и тормозя пятками, спустился на берег. Захрустела под подошвами галька. Егор пробежал мимо приютского дома, решив сделать лишний крюк.

Когда он вспрыгнул на доски причала, уже подошли лодки. Монахи помогали беременной женщине, рядом хлопотал взволнованный муж. За ними стоял мужчина в серой рубахе и кожаном жилете, кажется, ему не терпелось сойти.

Деревянный настил кончился, упершись в скалистую гряду. Егор остановился и глянул на часы. Очень хорошо. Если учесть раскисшие тропки, почти как до ранения. Резко наклонился, проверяя, не начнет ли тянуть под лопаткой. Отлично!

Присев на корточки, плеснул себе на грудь и спину. Вода, взбаламученная штормом, еще не успела прогреться, и Егор поежился. Пожалуй, искупнуться не получится.

Он уже поднялся, когда услышал за спиной шаги. Путаясь в вороте, натянул майку на мокрое тело, подумав, что паломникам может не понравиться полуголый парень у входа в монастырь. Еще нажалуются Михаилу Андреевичу!

Мужчина – тот самый, что торопился на берег, – внимательно оглядел его с ног до головы, задержавшись на цепочке от отцовской бирки. На обычного гостя он походил мало. Может, отставной вояка в поисках покоя?

– Ты живешь в этом приюте?

Егор кивнул.

– Давно?

– Не очень.

На причале выгружали продукты. В нескольких шагах стоял парень лет двадцати пяти. Шапку он держал в руке, открыв волосы странного – пепел с серебром – цвета. Лицо у парня было напряженным. Он что, подслушивает?

– Ты ведь нездешний? – снова спросил мужчина.

Вот привязался! Главное, в голосе ни тени сомнения, что ответят. Нужна такому монастырская тишина, как индюку тросточка. Вон и нож под жилетом, несмотря на запрет.

– Допустим.

Взгляд у любопытного – фальшивого? – паломника стал ледяным.

– Разве отец-настоятель не воспитывает в вас почтительность? Как ты разговариваешь! – сказал, точно хлыстом щелкнул.

Егор промолчал.

– Из какого ты мира?

– Я не знаю, как он у вас называется.

– Верхний, нижний?

– Верхний.

– Кто из вейнов привел тебя сюда?

– Спросите у настоятеля! – огрызнулся, не сдержавшись, Егор. – Извините, я тороплюсь.

– Я спрашиваю у тебя.

– А я уже ответил.

Он круто развернулся и полез на склон.

– Стой!

Повелительный голос ударил в спину. Егор обернулся. Мужчина смотрел на него, чуть запрокинув голову.

– Я не закончил. Подойди сюда. Немедленно!

На миг стало страшно. Что за черт! Люди же кругом! Вон лодки заканчивают разгружать. Приютская малышня возле мешков крутится, на них покрикивает Рамиль, его рыжая макушка блестит на солнце, как новенькая менка. Деревенские с лоцманом разговаривают, Хельга рядом пристроилась.

– Чего вам надо? – повысил голос Егор, и тут заговорила звонница, созывая на литургию.

Паломники в сопровождении монахов потянулись наверх. Егор попятился, споткнулся о ступеньку и только тогда рискнул повернуться к чужаку спиной. В три прыжка догнал толпу, затесался в середку и глянул через плечо. Мужчина вернулся на причал, к нему подошел светловолосый и что-то сказал взволнованно.

– …слышишь?!

Егор вздрогнул. Рядом шагал Рамиль.

– Оглох, что ли? – Рыжий деловито почесал затылок и, не дожидаясь ответа, сообщил: – Вроде сметану привезли. И масло.

– Угу, – рассеянно отозвался Егор.

На службу он не пошел, но, вопреки обыкновению, задержался возле раскрытых дверей. Внутри горели огоньки, слышался голос отца Михаила. Паломники стояли торжественные, среди них был и тот, с берега. Крестился размашисто. Светловолосый рядом с ним нервничал, метался взглядом от иконы к иконе.

Вынесли чашу для причастия. Егор тихонько отступил в тень и сбежал по лестнице. Посмотрел снизу: следом никто не вышел. Может, зря он всполошился? Подумаешь, спросили про приют! И мало ли зачем человеку оружие?

Но почему-то тянуло обернуться, пока спускался по обрывистому склону в овраг.

На дне в прохладном сумраке белели мишени. Покачивал ветвистыми рогами деревянный олень, подвешенный на веревках. Колыхались разноцветные ленты, отвлекая внимание от черной метки на щите. Егор натянул куртку, приладил колчан на пояс. Он проверял тетиву, когда по тропинке сбежала Хельга и сразу заявила:

– Спорим, я тебя сегодня обойду?

Егор хмыкнул.

Стрельбы ему нравились. Пусть не винтовка, но в некоторых случаях и арбалет может пригодиться. Например, тишком снять часового.

Пришел наставник, ведя за плечо маленького Илека. Следом спустился Рамиль, последним – Юрка.

– Ну, начнем, благословясь, – перекрестился отец Яцек.

Егор выиграл у Хельги три очка. Он смог бы и больше, но, шумно цепляясь рясой за ветки, в овраг скатился послушник.

– Отец Михаил вызывает Егора и Юрия. Срочно! Ждет в своем кабинете!

Странно. Зачем они вдвоем-то понадобились? Нахлобучку дать за то, что проспали? Ерунда! Не станет Михаил Андреевич из-за таких пустяков срывать посреди занятий. Егор нехотя разрядил арбалет. Юрка попытался вернуть оружие так, с болтом, и был отруган.

Выбравшись из оврага, они поднялись к монастырской стене и пошли по узкой тропинке. Внизу, невидимые за кустарником, бродили козы. Изредка стукало ботало.

Юрка сказал негромко:

– Может, Дан вернулся?

«Или Грин!» – подумал Егор, прибавляя шагу.

Солнечный свет лился сквозь витражи, расцвечивая радугой скатерть. Жрица прикрывала кошачьи глаза ресницами. Оун сидел к окну боком, его щека отливала зеленью. Старейшина Тирий прятался в тени. Дан сдвинул бокал, и светлое виноградное вино окрасилось алым. Кстати, весьма и весьма недурственное.

– Забыл сказать…

Дан, понизив голос, нагнулся к столу, и Оун машинально повторил его движение.

– У меня ведь есть смягчающее обстоятельство. Я предпочел вас, а не ареров.

Звякнула вилка, отброшенная главой Воинского Совета. Дан ухмыльнулся: приятно сознавать, что Йорина удерживает своего пса на коротком поводке.

– С утра опять приходил Рей Сенис, сын Дика, – проговорил Тирий, повернувшись к жрице.

Йорина молчала. Она неторопливо резала мясо, аккуратно отделяя кусочек за кусочком. Вспыхнул, попав в солнечный луч, драгоценный перстень. Тирий вздохнул, глядя на ее руки:

– Иногда людям нужна просто надежда.

– Фальшивая, – перебил Оун.

– Надежда не бывает фальшивой, она либо есть, либо ее нет. Йорина, может…

– Нет.

– Все равно узнают, рано или поздно, – сказал Оун и с ненавистью глянул на вейна.

Тот парировал:

– По большому счету – не я корень ваших проблем. Надо было придавить пацана еще в колыбели. Или поменьше кое-кому трепать языком.

Жрица устало провела ладонью по лицу. Кольца на ее пальцах сидели свободно, того и гляди, соскользнут. «Она похудела», – заметил Дан. Запали щеки, острее проступили скулы. И еще страшнее стали глаза.

– Я встречусь с Сенисами через час в Мозаичном зале. Ты, – Йорина посмотрела на вейна, – пойдешь со мной.

Он скривился:

– Ну и кого мне придется пожалеть на этот раз? Котенка с перебитой лапкой?

Оун начал вставать, и Дан с опаской подумал: а так ли уж короток поводок? Но жрица тронула гиганта за руку, и тот сел. Положил на скатерть кулаки. Вейн невольно на них покосился.

– Жена Рея уже выкинула одного ребенка, – пояснила Йорина. – Сейчас носит второго. Без благословения Двуликого у нее мало шансов разродиться.

Дан промокнул губы салфеткой. Шэт, какую все-таки гадость подают к столу первых лиц Йкама. Вино кислое, точно уксус.

– Кстати, – сказал он, отодвигая тарелку. – А какие гарантии? Допустим, – подчеркнул это голосом, – я верну дар Двуликого. И? Мне тут же оторвут голову?

– Мое слово, – произнесла жрица.

– Негусто.

– Ты!.. – снова вспылил Оун, и Дан торопливо поднялся.

– Все, уже ухожу. Благодарю за изысканную трапезу. Эй, где моя верная тень?

От стены отделился человек. До этого он стоял так неподвижно, что был совершенно незаметен.

Дан вышел из обеденного зала. Ури беззвучно держался за спиной.

За водопадом – одним из многих, пронизывающих дворец, – коридор раздваивался, предлагая выбор: по узкой лестнице, вырубленной между каменными стенами, или в обход, террасой. Вейн открыл правую дверь. Ветер раздул воротник рубашки и тронул перья на амулетах.

Внизу шумели деревья. Дан частенько посматривал на них, он не боялся высоты. Но стоило поднять голову, и утыкался взглядом в горы. Острые, с белыми шапками ледников и пушистыми облачными воротниками – Шэт бы их побрал! Окружен, точно мышь, посаженная в коробку, и сколько ни ищи, нет выхода. В таких местах могут жить только сумасшедшие. Проще понять жузгов, что кочуют в межсезонье, чем йоров.

Свернул за угол, и снова, в который раз, екнуло сердце. Храм Двуликого соединял несоединимое – несокрушимую мощь и нежную плавность линий. Он был, как и статуя, един в двух лицах: мужском и женском. Чудо на скучных улицах Йкама. Даже тут, в столице, дома строили без изысков – один-два этажа, стены попрочнее и плоская крыша. Только храм парил над городом. Купол – четыре сомкнутые ладони – обещал покой и защиту всякому, ступившему под его своды.

Но сейчас храм закрыт.

Вейн постоял, облокотившись на перила. Ветер трепал волосы, бросал пряди в глаза. Чужой ветер с чужими запахами.

Поначалу Дан обрадовался, когда понял: не станут рвать на куски, по морде и то не дадут. Нельзя. Дар Двуликого ушел через его руки и должен вернуться не запятнанным болью и страхом. Покуражился несколько дней, с удовольствием подразнил Оуна. Но потом Йорина – хитрая дрянь! – измыслила, как поиграть на нервах. Видит пресветлая Иша, подвал и колодки были бы честнее.

Вейн со злостью оттолкнулся от балюстрады и глянул через плечо: тут ли охранник. Ури, конечно, никуда не делся, но Дан впервые захватил его врасплох. Ненависть в глазах стража заставила отступить. Прижался спиной к перилам, отчаянно жалея, что под рукой нет хотя бы ножа. Мгновение – и Ури опустил ресницы, снова превращаясь в безучастную тень.

Пахло свежевымытыми полами, на темных от воды досках лежали домотканые половики. Двери в свечную лавку распахнули настежь, приглашая паломников. Конечно, утренний приставала еще не уехал. Приценивался небрежно к ладанке. А вот и второй, светловолосый. Он посмотрел на мальчишек и снова отвернулся к прилавку.

– Ты чего? – удивился Юрка, когда Егор задержался на лестнице и осторожно покосился вниз. – В шпионов играешь?

– Ничего, пошли.

У кабинета, не сговариваясь, остановились. Юрка торопливо пригладил вихры. Егор одернул под курткой футболку. Прислушался, надеясь различить голос Грина.

– Нет там никого, – сердито сказал Юрка и постучал: – Можно?

– Да, мальчики.

Михаил Андреевич был один.

– Садитесь.

Егор опустился на диванчик и ковырнул медную шляпку обойного гвоздика. Боль под ногтем приглушила разочарование.

– Ко мне приходил староста. За день до шторма в деревне появился паломник, которого больше интересует не монастырь, а живущие при нем дети. Да и на паломника он не очень-то похож.

Егор поднял голову:

– Такой, в кожаном жилете?

– Ты разговаривал с ним?

– Ну. На берегу ко мне привязался. Про приют спрашивал и откуда я.

Священник нахмурился.

– Этот человек ищет мальчика пятнадцати лет. Темноволосого. Из верхнего мира. Который не так давно появился в монастыре. У мальчика на лице отметина.

Егор машинально ковырнул вмятинку на подбородке – и уловил похожее движение: Юрка почесал ожог под глазом.

– Мальчик носит амулет.

Хвататься за бирку Егор не стал, а Юрка тронул камушек сквозь футболку.

– То есть кого-то из нас? Тогда его, – Егор кивнул на соседа. – У меня в вашем мире врагов нет.

– Почему ты сразу подумал о врагах?

Егор пожал плечами:

– Не знаю. Как-то… не похоже, чтобы он с добром.

– Юра? – повернулся Михаил Андреевич.

– А чего? Это у Дана какие-то темные делишки, а я чист, как стеклышко!

– Ты уверен?

– Конечно! Я на Середине всего ничего. Кому я сдался?

– Ты слышал, видел или мог узнать то, что не должен. Юра, я не настаивал, но сейчас прошу – расскажи, где, как познакомился с Даном. Поверь, этот приезжий очень сильно меня беспокоит.

– Да ничего такого не было!

– Юра, пожалуйста.

– Ну… я просто хотел в Бреславль, и все. Пока межсезонье не закончилось. Часы предложил, а Дан говорит: нет, только слугой. Я не то что слугой, грузовым ослом пошел бы.

Егор слушал и не знал, верить или нет. Как в книжке! Цитадель, степняки, летающие платформы… И лишь когда Юрка коснулся ожога на лице, спохватился – все произошло на самом деле.

– Спихнул меня Грину. Обещал, что вернется. Ага, два раза, – буркнул Юрка и замолчал. Мельком посмотрел на Егора.

Михаил Андреевич – это было заметно – огорчился.

– Да, – сказал он, – не думал я, что Дан способен на такое. Могу только извиниться перед тобой, Юрий.

Тот растерялся:

– Вы-то тут при чем?

– Я – его воспитатель и своей вины не снимаю. Впрочем, не ко времени разговор, вернемся к нашим делам. Полагаю, пришли все-таки за Юрием. Но, Егор, уехать придется вам обоим.

– Никуда я не поеду! Я Грина жду!

– Алекс найдет тебя. Я отправлю вас в дальний скит, с дорогами к нему плохо, но узел есть.

– Да с какой стати?

– Описание подходит и к тебе.

– Ну и что? По нему хоть из каждого приюта по трое греби!

– Ты не прав. Но главное не это, а то, что я не могу вас защитить. Здесь малыши…

– Вот именно! А меня этот «паломник» уже видел. Решит, что где-нибудь спрятали, и?

– Скажу, что сбежали и выходка Юрия, с узлом, была пробой сил. В крайнем случае позволю обыскать монастырь.

– Но, Михаил Андреевич!..

– Послушай меня. Староста, мужик тертый, углядел: пришлый носит наручень. И вот тут, – настоятель коснулся тыльной стороны запястья, – выдавлен рисунок. Староста специально… к-хм, девицу подослал, чтобы рассмотрела. Кулак. Знак наемников и палачей из рода ареров. Вам лучше переждать где-нибудь подальше. Недельки через две вернетесь. Это всего лишь небольшая отсрочка.

Полмесяца?!

– Егор, так надо. Нам всем спокойнее будет. Я прошу тебя.

Черт возьми!

– Ладно. Поеду. Но только на две недели.

– Вот и хорошо. Значит, договоримся так: я вызвал вас, чтобы отчитать. Был вынужден отлучиться, вы воспользовались случаем, нашли ключ и ушли через узел, – настоятель кивнул на запертую дверь.

Юрка шмыгнул носом, принюхиваясь.

– Михаил Андреевич! – возмутился Егор. – Я бы ни за что не стал шарить у вас в кабинете!

– Но они об этом не знают. Вещи придется оставить – странно, если б вы явились ко мне готовыми к путешествию.

Егор пожал плечами. Куртка при нем, часы на руке, а больше ничего и нет. Только рисунки жалко.

– У меня в сумке деньги, – подал голос Юрка. – Их-то можно тишком вынуть? Мало ли что.

– Конечно, принесут.

Отец Михаил перевел взгляд с одного на другого.

– Ну, помоги вам Всевышний.

Йорина велела подготовить Гранитный зал. Ни одно другое убранство не подчеркнет блеск золота и драгоценных камней так, как глухие серые стены, на которых развешаны простенькие светильники. Вроде бы в беспорядке, но на самом деле место для каждого выбирали зодчий и ювелир. Пол – каменные плиты, не украшенные мозаикой. Мебель темного дерева, никакой яркой обивки. Все очень просто.

Коридоры, ведущие к Гранитному залу, охраняли лучшие воины дворцовой стражи. Их лица оставались бесстрастными, когда жрица проходила мимо, прижимая к груди шкатулку.

Оун и Тирий уже сидели на своих местах. Увидев Йорину, главы Воинского и Совета Старейшин одинаково нахмурились.

– Ты все-таки принесла ее, – сказал Тирий.

Йорина открыла тайник, устроенный в столешнице, и опустила туда шкатулку. Руки, освобожденные от тяжести, упали на колени.

– Это просто камни.

Она просидела больше часа, перебирая накопленное ее матерью, бабкой, прабабкой… всеми жрицами, жившими до нее. Вспыхивали огни, отражаясь в гранях. Йорина клала на ладонь огромный рубин – «Империю» – и всматривалась в его глубину, пытаясь представить женщину, заплатившую им за жизнь любимого. Рассматривала сапфир, такой огромный, что он больше походил на кусок льда, и имя ему было – «Северная королева». Подносила к лампе знаменитое «Сердце дикарки» – изумруд на редкость чистого цвета, он переходил в одной семье из поколения в поколение четырежды, пока не оказался в Йкаме. С волнением прикасалась к «Черному владыке», бриллианту удивительного стального оттенка. Он был преподнесен ее матери, но не как жрице, в благодарность, а как женщине – в знак восхищения. Йлела же спрятала бриллиант в шкатулку. Йорина могла вынуть любой камень – и он непременно оказался бы со своим именем и историей. Прочие сюда не допускались, и все жрицы ревностно соблюдали это правило. Узнай, что собирается сделать Йорина, прокляли бы они ее? Или поняли?

– Где другая? – резко спросила она.

Тирий приподнял крышку еще одного тайника.

– Хорошо. Золото!

Приблизился слуга и начал аккуратно выкладывать из мешка на стол монеты, от края до края, пока резное дерево не скрылось из виду. Сверху опустился шелковый платок.

– Зовите.

Дан вошел свободно, словно и не держался за его плечом Ури. Кивнул, сел в кресло напротив и хлопнул по подлокотнику:

– Я так понимаю, это для меня. У нас большие переговоры?

Как же запахло ненавистью!

– Да, – сказала жрица. – Это – для тебя. И вот это – тоже.

Потянула за уголок платка. Шелк легко соскользнул, и золото засветилось под лампами. У вора по имени Дан сбилось дыхание.

– В обмен?

– Конечно.

Он согласится. Двуликий, он не сможет устоять, и зря Йорина замаливала грех, перебирая в последний раз шкатулку жрицы Йкама.

Вейн сощурился, оценивая.

– Внушительно. Но, – цокнул он языком, – я вынужден отказаться.

– Да ты хоть понимаешь, сколько тут? – разгневался Тирий. – Возвращайся к себе, купи дом, посели в нем десяток наложниц и живи, не думая о деньгах.

– Ага, – согласился вейн. – И помри от скуки.

– Тебе лучше взять золото, вор, – предупредил Оун.

– Ай, дяденька, не кричите на меня! Я и так нервный.

Йорина положила руку на вздувшиеся мышцы гиганта. Сквозь ткань рубашки чувствовалось, как пылает его кожа.

– Хорошо. Уберите это.

Слуга знал свое дело. Он снимал монету за монетой, позволяя каждой последний раз окунуться в луч света, и прятал в темноту кожаного мешка. Йорина видела, как у вейна подрагивают ресницы, но вор молчал и даже зевнул, небрежно прикрывшись ладонью.

Стол опустел. Стал виден резной узор – четыре горы в окантовке рек и водопадов. Йорина вдавила каблук в небольшую выемку под креслом, и одна из гор пропала, спрятавшись за соседнюю. Из глубины замерцали опалы в червленом серебре.

– Достань, – велела Йорина.

Дан усмехнулся и вынул искусно сделанную шкатулку.

– Открой.

О да, зодчий и ювелир знали свое дело. Вейн отшатнулся, ослепленный блеском. На его лице смешались изумление и вожделение.

– Лучшее, что находили в наших горах, – сказала Йорина, понизив голос, так женщина соблазняет желанного мужчину. Она даже прикрыла глаза, чтобы не спугнуть вора по имени Дан. И вздрогнула от резкого звука – вейн захлопнул шкатулку.

– Нет.

– Самые редкие и дорогие камни, ни у кого в мире…

Дан перебил:

– Неправда ваша. Все знают, самые редкие и дорогие в другой шкатулочке. Сокровищница жрицы Йкама, кажется, она так называется?

Как же густо пахнет ненавистью…

Щелкнул хитрый замок. Йорина вынула простой деревянный ящичек. Крышка его держалась на кожаных петлях и легко откинулась.

– Ты прав.

Зрачки у вейна расширились.

– Пресветлая Иша!

Йорина толкнула шкатулку к нему.

– Бери.

Вор вытащил «Сердце дикарки», и камень засиял у него в руке. Чуть слышно вздохнул Тирий, он видел этот изумруд третий раз в жизни. Даже Ури – самый невозмутимый из воинов – подался вперед и приоткрыл рот, точно мальчишка.

Только Оун не шелохнулся.

– И «Черный владыка»? – благоговейно спросил Дан.

– Он там.

Вейн осторожно положил изумруд обратно. Заглянул в шкатулку, но трогать ничего не стал. Со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Увы, я вынужден отказаться.

Что?.. Не веря, Йорина оглянулась на советника – и увидела, что он поражен не меньше.

– Но почему?! Ни Эрик, ни ареры не заплатят и сотой части того, что предлагаю я!

– Видишь ли, – Дан скрестил на груди руки, – у меня есть кое-что более ценное, чем ваши камушки. Я сам. Как думаешь, сколько я проживу на Середине, если мы заключим сейчас сделку?

– Мы дадим тебе охрану, – проскрежетал Оун.

– Спасибо, уже пробовал, – вейн кивнул на Ури. – Мне не нравится. И потом, ваша же охрана меня первая и прикончит. Чтобы доставить удовольствие любимой жрице, – он поклонился с издевкой. – Нет, я жив, пока дар Двуликого у меня.

Боль сковала затылок и стекла на виски. Йорина прижала ко лбу пальцы.

Ну что же.

– Выйдите все.

Тишина.

– Тирий, Оун! Все!

– Я тоже? – поинтересовался Дан.

Жрица опустила руку и пригвоздила его взглядом.

– Не делай этого, – сказал Оун.

– Уйдите. Немедленно.

Тирий, хлопотливо поправляя манжеты, первым посеменил из зала.

– Оун! Я так решила.

Гигант поднялся. Проходя мимо Дана, остановился и тяжело посмотрел на него сверху вниз. Вейн – Йорина заметила это со злорадством – вдавился в кресло.

– Ури!

Стражник не двинулся с места.

– Уйди! Я велю!

Йор бесшумно скользнул по каменному полу и скрылся за дверью. Дан беспокойно оглянулся.

Они остались вдвоем. Запах ненависти висел, точно смрадное облако. У Йорины дрогнули ноздри.

– Ты много слышал о жрицах Йкама, – сказала она, подняв выше подбородок. – И многое в том было ложью. Ты, вор по имени Дан, хочешь проверить, что правда, а что нет?

Он не понимал. Щеки Йорины стянуло льдом.

– Если от твоего семени родится дочь, она станет следующей жрицей – наследницей всего, и сокровищницы тоже.

Вейн смотрел на нее с изумлением.

– Как ее отец ты будешь иметь право на камни. Право, которое никто из йоров не оспорит. Это честная сделка.

– Нет уж, увольте, – сухо сказал Дан и поднялся. – Я не жеребец-производитель. Предпочитаю спать с нормальными женщинами.

У Йорины пересохло в горле, она не могла сказать ни слова и лишь смотрела, как вейн идет к двери. У порога он оглянулся.

– Кстати, если б я согласился, меня бы придушил Оун. Благодарю покорно!

Вышел.

Йорина поднесла руку к губам и замерла. Любое движение причиняло боль, заставляло ворочаться ледяную пустоту внутри. Двуликий, лучше бы эта пустота поглотила ее целиком, чем жить так! Йорина простонала, закрыв глаза.

«Мама, – подумала она, – что мне делать? Что?!»

Хлопнула дверь, простучали по каменным плитам сапоги. Ее схватили за плечи, гладили, целовали пальцы, обнимали. Чужое дыхание обжигало лицо.

– Оставь меня, Оун! – Йорина уперлась ладонью гиганту в грудь. – Уйди, прошу тебя.

– Не отдам, слышишь! Пусть без дара, какую угодно! От всего отрекусь, увезу тебя, спрячу. Только ты…

– Пусти!

Размахнувшись, Йорина ударила его по лицу.

– Не смей. Даже думать. Я верну дар. Нужно, так за этим вором на коленях поползу. Я сделаю это!

У Оуна на побелевшем лице ярко проступило красное пятно. Йорина потерла зудевшую руку.

Она бы поползла, видит бог. Через весь дворец, через весь Йкам. Была бы хоть тень надежды.

Глава 14

Вчера наставник Евсей протащил их через узел в кабинете отца-настоятеля, потом пришлось долго идти по лесу. Юрка ворчал, что не успел взять ориентиры. Егор стискивал зубы, так хотелось на него прикрикнуть. До деревни добрались к ночи, утром выехали затемно. Их провожал староста, зевая так, что казалось – вывихнет челюсть. Евсей громко благодарил за гостеприимство и все беспокоился, успеют или нет до вечера в Понтягино. Староста обещал, что непременно, и махал в сторону дороги, мол, хорошая, наезженная. Ему не терпелось закрыть дверь, а настырный монах все торчал в воротах. Наконец тронулись в путь. Дорога и впрямь была отличная, ровный ход телеги убаюкал Егора, и он вскинулся, когда вдруг затрясло и швырнуло на обрешетку. Евсей поворачивал на узкий проселок, еле заметный в предрассветных сумерках. Проснулся Юрка, спросил удивленно:

– Чего, а?

– Вроде обратно едем, – сказал Егор.

Евсей успокоил:

– Все правильно, так отец Михаил наказывал. Тамошний узел подальше будет, но оно спокойнее.

Уснуть уже не получилось. Через час с небольшим показались крыши деревушки победнее той, в которой ночевали. Евсей спрыгнул с телеги, согнал мальчишек и свернул в поле. Объехав, долго тряслись по колдобинам, пока не выбрались на дорогу. Солнце уже подбиралось к зениту, а пейзаж все не менялся: справа березы да осины, слева – крохотные озерца, осот и камыши. Наставник Евсей сидел впереди с вожжами и клевал носом.

Егор измаялся от безделья. А Юрка ничего: лежит, смотрит в небо и чему-то улыбается.

– Как дома, – сказал он. – Мы так за сеном ездили.

– Для коровы? – спросил Егор, вспомнив Буренку тетки Лозы.

– Лошадей! Знаешь, какой там Алый! Умный, черт, и хитрый.

Потянулось длинное озеро, густо заросшее по берегу камышом. Выплыли из-за островка утки, какое-то время держались вровень с телегой, потом отстали.

– Скучаешь? – спросил Егор.

– В смысле?

– Ну, по дому.

– Нет!

Егор не поверил.

– Слушай, а кто это такой – Виктор Зеленцов?

– Не твое дело!

Что за человек! Ничего спросить нельзя!

До привала они молчали.

Евсей остановил телегу возле небольшой поляны. Вокруг старого костровища лежали коряги, приспособленные для сидения. Дерево поблескивало, отполированное штанами путников.

Юрка умело распряг лошадь и отправил пастись. Егор сходил за водой – неподалеку журчал обложенный камнями родник. Евсей тем временем выложил на тряпицу полбуханки хлеба, сыр, огурцы, головки лука. Сели кружком.

– Я и не думал, что вы поводырь, – сказал Юрка. – Не скучно с таким даром в монастыре?

Евсей удивился:

– Скучно?

– Ну да, все время одно и то же. А можно – ого-го!

– Каждый вейн выбирает свой путь. Мой – служить Всевышнему и ждать, когда ему понадобятся мои способности, им же подаренные. Вот как сейчас.

Юрка выбрал огурец покрупнее, хрупнул им и спросил с набитым ртом:

– А такого вейна не помните, Дан Уфф зовут?

– Как же! Однокашник мой.

Юрка закашлялся, подавившись, и Егор стукнул его по спине.

– Блин, круто! А он чего не рвется служить? И вообще амулеты носит. Как их… языческие!

– Вейны, к сожалению, часто бывают суеверными. Они живут в нескольких мирах и с несколькими богами в душе. Это грех, и я молюсь за своих братьев.

– Нужны Дану ваши молитвы! А Шэт – это кто?

Евсей быстро перекрестился.

– Один из падших ангелов.

– А пресветлая Иша?

– Святая, чудотворница, покровительница сирот. Много добра людям сделала. Она – как образ матери для тех, кто был ее лишен. Если хочешь, я расскажу или дам прочесть ее житие.

– Не надо, – отказался Юрка. – И так все ясно.

Евсей поднялся.

– Ну, тогда поехали. Благослови Всевышний!

Снова тряслись в телеге. Теперь оба спутника сидели впереди, Егор слышал, о чем они говорят.

– По их разумению, чем больше ориентиров знаешь, тем больше тебя ценят. Особенно если другому они неизвестны. Ну, навроде ты один туда можешь попасть, тебе и слава, тебе и деньги. Никто, ясное дело, делиться не желает. И встречаться друг с дружкой опасаются – вдруг маячок подвесят? Их, кто эдакое делать умеет, не любят. В таком таланте лучше и не признаваться, не ровен час, шею свернут. Так, на всякий случай.

– Конкуренция, – подсказал Юрка.

– Не без того. Суета.

Евсей причмокнул губами на сонную лошадь, пошевелил вожжами.

– Еще, видишь, какая закавыка, очень уж разнятся те, кто на Середине рожден, и пришлые. Первые вроде свои, тутошние. А другие…

– Понаехали.

– Ну да. Этим, которые с других миров, тоже в обиду: здешним-то выбирать не приходилось. Живут себе и живут. А им, как срок выйдет, или родню бросай, дом, или дар бесполезным станет. Попробуй, привыкни, когда только что все дороги на выбор. А женку с детьми за собой перетащить не у каждого вейна-поводыря получится – из своего мира хуже всего тянуть. Да и обживаться на новом месте не всякая баба согласится. Чай, не с одного конца улицы на другой переехать. Все чужое, язык и тот забудется. А куда без корней?

Егор слушал и думал об отце. Представлял, как вернется домой и скажет: «Папка, спасибо!» Ведь представить жутко: он бы даже не помнил Пшелес. Не было бы Ольшевска, Верхнелучевска, множества гарнизонов, в которых довелось пожить. Родьки бы не было, Талки, друзей-приятелей.

Заскрипела телега – это монах растянулся на подстилке из соломы. Вожжи перехватил Юрка.

– Сосну чуток, – сказал наставник.

Придерживаясь за обрешетку, Егор пробрался вперед и сел рядом с Юркой. Тот покосился недовольно.

– Чего надо?

– Спросить хотел. Как думаешь, Дан придет за тобой в скит?

Юрка поскреб обожженную щеку.

– Да на черта я ему сдался?

– А Грин должен, – больше себе, чем соседу, сказал Егор.

– Повторяй это каждый день перед сном, – язвительно предложил Юрка. – Глядишь, сработает.

– Что ты как!..

– То! Поплачь еще! Соскучился, не соскучился… Мамочка-папочка у него там остались, ай-яй-яй, горе какое!

Егор вцепился в скамью, чтобы не вмазать Юрке по роже.

– Я же говорил, у нас война.

– Заладил… Ну и что? Зато ты можешь вернуться. В принципе.

Егор вспыхнул:

– «В принципе»? А ты хоть понимаешь, что это такое – война? Не в книжках-кино, а на самом деле?

– Нет, и что дальше?

– Заткнись, вот что!

Вранье все: первый бой, а руки не дрожат, и совсем не страшно. Просто фигурка в темно-сером обмундировании упала, не добежав до крепости. Егор передернул затвор и взял на мушку следующую. Толкнуло отдачей. Зейденец схватился за живот и рухнул на колени. Егор чертыхнулся, но добивать не стал: патроны нужно экономить.

Взвизгнуло, брызнуло каменным крошевом – пуля пришлась в край бойницы. Остро чиркнуло по подбородку. Егор промокнул ссадину о плечо, подумав злорадно: «Мазилы!» – и снова прицелился. Как в тире. Даже мысли не мелькнуло, что это – люди, что они стреляют в ответ из настоящего, не учебного, оружия.

Потом штурм затих. Егор сидел, навалившись на стену, и разминал уставшие пальцы. Они пахли порохом и ружейной смазкой. Камень грел спину сквозь футболку. Болело плечо, в которое упирался приклад. Рядом переговаривались, булькали водой во фляжках, с кряхтением стягивали сапоги, матюгались, стонали. Дым над лагерем давно рассеялся, самолеты не летали, и казалось – все кончилось. Когда к ним спрыгнул лейтенант, Егор посмотрел на него с улыбкой. Думал, тот скомандует: «Отбой! Выходим из крепости». Но Миддель снял фуражку, вытер лоб и сказал:

– Смену привел. Идите отдыхать.

Для сна отвели место на нижнем ярусе древней казармы. Там уже лежали вповалку с десяток солдат, пришлось их потеснить. Егору бросили камуфляжную куртку, он свернул ее и запихнул под голову. Закрыл глаза – и поплыла дорога, по которой спешил в Верхнелучевск, заблестели разбитые стекла автобуса, мелькнула желтая косынка, трепещущая на ветру. Талкин голос спросил с укором: «Почему ты меня не нашел?» Родька сощурился: «Слабо! Не пройдешь! Там же крысы. Увидят, что ты один, и ка-а-ак кинутся!» Егор хотел возразить, что нет тут никаких крыс, но язык не ворочался.

Проснулся, как от толчка, и приподнялся на локте. Громкий храп заглушал редкие выстрелы. Надышали, и воздух стал густым, пропах потом, дегтем и куревом. Тускло горела керосиновая лампа, пристроенная на балке. Егор снова лег, потрогал подбородок. Ранка запеклась корочкой, из-под нее сочилась сукровица.

И вот тут накрыл страх. Он был громадным, точно на Егора высыпался кузов песка – ни пошевелиться, ни вздохнуть. Чуть бы в сторону пуля – и все! Как ординарца Макса, как водителя рейсового автобуса. Как тех четверых, которых снесли в подвал и накрыли брезентом. Чуть меньше везение – и его бы уже не было. Вообще. Нигде.

Затолкал в рот костяшки пальцев, вцепился зубами, но страх не уходил, и Егор пополз за каменный выступ, подальше от спящих. Скорчился в маленькой нише. «Война, война, война!» – колотилось в голове, и от этого хотелось кричать. Он стреляет – по людям! И эти люди стреляют по нему. Вчера не убили, могут сегодня. Пуля или шальной осколок. С чего он взял, что с ним этого не случится? С любым может. И не только тут, в крепости. С ребятами из интерната – Родькой, Захаром, Стасом, Вэлькой. С Талкой. С отцом.

Даже с мамой.

«Прекрати!» – приказал беззвучно и ударил себя по губам. Во рту сделалось солоно.

Они продержатся до подхода войск. Зейденцев выбьют за границу. «Я – солдат. Не сметь!» Сжал в кулаке отцовскую бирку. Острые углы больно врезалась в кожу.

«Солдат», – вспомнил ожесточенно. Окопался в чужом мире. А ведь готовился. Учился стрелять. Нормативы сдавал. Книги таскал у отца. Присягу заучивал. Гордился, что делом занят, и на других порой снисходительно посматривал. А теперь они воюют, а он – отсиживается. Дезертир!

Егор спрыгнул с телеги и побежал рядом.

– Ты чего? – удивился Юрка. – Паут за задницу цапнул?

– Отцепись!

Юрка ухмыльнулся и подобрал вожжи, заставляя кобылу ускорить шаг. Егор продолжал бежать, подхлестывая себя: «Солдат… Предатель, вот он кто!»

Душно пахло травой и болотной тиной. Вились слепни. Похрапывал Евсей, накрывшись Юркиной курткой.

«Ненавижу!» – думал Егор, стискивая зубы и сбивая дыхание. Пот заливал глаза, дорога качалась, но он сдался, только когда резануло под лопаткой. Ухватился за бортик и запрыгнул в телегу. Та жалобно скрипнула, испуганно дернулась лошадь.

– Фу ты, черт! Сломаешь, – рассердился Юрка.

Егор вытер лицо футболкой. Под лопаткой жгло и чесалось, напоминая: даже приказ выполнить не смог.

– Чего расселся? Беги дальше, кобыле легче будет.

– Слушай, ты… – не выдержал Егор. – По-хорошему прошу: заткнись!

– Успокойся, – свысока посоветовал Юрка. – Нервные клетки не восстанавливаются.

Егор переплел и стиснул пальцы. Дать бы в морду, но ведь сплюнет кровь и снова ухмыльнется. Что за человек!

– Сержик Ладанавель собирал марки, – сказал Егор, и Юрка посмотрел на него удивленно, разве что пальцем у виска не покрутил. – Солдат-первогодок. Попросил сгонять на почту, купить серию «Родные просторы», местную. Я потом своих еще три штуки отдал, с южными горами. Увлекался когда-то, но быстро надоело.

Длинношеий парень в мятой гимнастерке бурно восторгался и говорил, что таких в продаже не видел. Часто оглядываясь, пообещал после стрельбищ подарить гильзу. Егор хмыкнул и похвастался значком ГТО. Сержик подумал, почесал бритую голову – и показал фотографию. На ней старательно улыбалась курносая девушка в венке из одуванчиков. Сказал гордо: «Невеста. Каждую неделю пишет». Сержик собирался после армии поступать в технологический. Считал, будущее – за инженерами.

Второго Егор почти не знал. Тот через месяц должен был демобилизоваться и потому относился к «командирскому сынку» подчеркнуто пренебрежительно. Любил сидеть на солнце и мечтательно рассказывать, чем займется по приезде домой. «Сначала соберу друганов…»

Егор видел, как их расстреляли.

После казни выпало небольшое затишье, а к обеду снова засуетились у миномета, словно нагоняя план. Теперь, пробираясь к казарме, приходилось жаться к стене. Раз долбануло так близко, что упал на живот, прикрывая голову руками. По спине застучали камешки, запорошило пылью. Егор раздраженно передернул лопатками и пополз к двери. Сверху, с укреплений, обматерил лейтенант. За дело: сказано было идти в обход, нет, поторопился.

Под защитой толстых стен стало потише. Егор зевнул, чувствуя, как слипаются глаза. Прислониться бы к косяку и уснуть стоя, как лошадь. Мотнул головой. Нельзя!

Отец сидел над картой. В первое мгновение Егору показалось, что он ворвался посреди совещания, так остро, напряженно глянул подполковник. Но отец был один.

– Дворик, который у западной башни, тоже обстреливают, – доложил Егор. – Из миномета достали. Лейтенант Миддель говорит, пока своих запасов хватит. Только у него пулеметный расчет положили, просит хотя бы одного человека.

Провел ладонью по голове, из-под пальцев посыпалась каменная крошка.

– Хорошо. Пусть Дорош из своих отправит. Передашь, и отдыхай. Поспи хоть часок.

Егор кивнул и прикрыл за собой дверь. Помедлил, прежде чем уйти. Странное чувство: будто в комнате, кроме отца, еще кто-то был. Растер лицо руками. Вот ерунда мерещится! Это с усталости, больше суток уже не ложился. Людей не хватает. Почему до сих пор нет подкрепления? Почему?! Егор стиснул зубы – противно скрипнул песок. Трус, паникер! Прекрати!

К Дорошу – и вернуться. Поговорить с отцом.

– Приказ был: в случае нападения занять оборону в Старой крепости и держать переправу до подхода основных войск. Ну, мы и держали. А линия фронта уже за Лучевск откатилась, это я потом узнал.

– А ты как туда попал?

– Случайно, с отцом. Все неожиданно началось, завертелось, и… В общем, связи нет, обстановку не знаем, а нас долбят и долбят. Главное, может, мы в другом месте нужнее? На юго-западе – железка! Рвануть бы ее к чертовой матери! А мы сидим. Ну, отец и отправил связных на командный пункт. Учебный, естественно, специально готовили. Рацию там спрятали. Нужно было дойти и вернуться. У Сержика и того, второго, не получилось. Да их к нам на днях перебросили, дороги не знают. Понимаешь, из местных – никого!

Из миномета обстреливали западную башню. После каждого разрыва с потолка на карту сыпался мусор. В лампе качался огонек, пачкая стекло черными отметинами. Егор потрогал теплую колбу, и тень на стене повторила его движение. Развернул ладонь боком, поднял большой палец и шевельнул мизинцем. Темный силуэт, отдаленно похожий на собачью морду, открыл и закрыл пасть. Да, у Родьки Масселя получалось лучше.

Они тогда сидели на сеновале у Вэльки Петракова. Были Родька, Венька, Стас, Захар, Талка и близняшки Илиличевские – Алка и Анька. Крупные капли стучали по крыше, с водостока хлестало в бочку. Стемнело, будто уже наступил вечер. Захар воткнул в сено фонарик, луч наискось метнулся через сарай и уперся в стену. Внизу шумно вздыхала корова Марта. Квохтали куры.

Стас хриплым шепотом рассказывал:

– …если все правильно скажешь, выйдет из башни князь. Одежда истлевшая, шлем ржавый, вместо лица череп. Кости скрипят, и могилой пахнет. Идет прямо на тебя, хоть где стой. В руке меч блестит как новенький. Тут, главное, не испугаться, а поклониться ему по старому обычаю, прощения попросить, что разбудил. А то разгневается и голову тебе с плеч отмахнет.

– Ну вас! – взвизгнула Анька. – Я больше в крепость вообще не пойду!

Венька издевательски захохотал.

– А я пойду, – сказала Талка. – Врет он все.

– Я – вру? Да хоть кого из стариков спроси!

Егор пристроился под самой крышей, и ему была видна Талкина спина в низком вырезе сарафана. Когда Талка шевелилась, то показывалась белая полоска от купальника, очень яркая на загорелой коже. Егор отводил глаза, но через минуту спохватывался, что все равно смотрит. Чертыхнулся про себя, вытащил длинную травинку и осторожно провел вдоль позвонков. Талка передернула лопатками, прогоняя «насекомое». Алка, сидевшая напротив, усмехнулась.

Родька растопырил пальцы и поднес к фонарику. На стене зашевелилось многоногая тень.

– Паук, – сказал Захар.

– Осьминог, – возразил Стас. Он всегда спорил.

Скрещенные руки изобразили лебедя, потом – голову петуха, и Стас громко кукарекнул. Вытянулась гусиная шея, поводила из стороны в сторону маленькой головкой и превратилась в зайца. Заяц смешно дрыгнул лапами и перекинулся в козлиную башку. Сунулся Венька, подставил руки, добавляя козлу туловище и коротенькие ножки.

– А вот хвост, – мизинец медленно развернулся в другую сторону. – Ой, не хвост!

– Дурак, – сказала Алка и треснула его по шее.

Родька выключил фонарик – дождь закончился, в оконца пробивался свет.

– Пошли, а то Хрумчик грозился под замок посадить. Знаете, как нам позавчера влетело?

Заныл Стас. Попытался подначить интернатских Вэлька, которому можно было до начала учебного года не бояться директора.

Талка повернулась и посмотрела на Егора. Он быстро уронил травинку.

…Егор опустил руку – тень слилась со столом. Где сейчас Родька? Успели эвакуировать интернат? Там же совсем мелкие. И многие – дети военнослужащих.

Вошел отец.

– Ты? Был приказ отдыхать.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Отец сел к столу и снял фуражку.

– Слушаю.

Егор по-ученически выпрямился.

– Папа, ты сам понимаешь – никто больше не дойдет. Местность они не знают. А я все облазил. Сначала можно тропками, через овраги. Потом на старую пасеку. Оттуда – на Петухово.

Отец ослабил ремень портупеи, расстегнул пуговицу у ворота.

– Давно надумал?

Егор кивнул.

– Почему раньше молчал?

– Ты бы все равно не пустил, пока другие не попробуют.

Отец невесело усмехнулся и сжал пальцами переносицу. Глаза у него были красные с недосыпа.

– А сейчас, значит, пущу?

– Да. И не говори, что я ребенок. Я подготовлен лучше, чем половина твоих призывников. Они всего на три года старше меня.

– Егорка…

– Да, я твой сын! Вот именно! Это нечестно, папа!

Отец вдруг выругался на незнакомом языке. Егор удивленно моргнул.

– Карту дай.

Развернулся огромный лист.

– И что, не страшно? – спросил подполковник.

Егор шевельнул плечом.

– Страшно, конечно. Зато осторожнее буду.

Дрогнула крепость, принимая еще одну мину.

– С тобой пойдет сержант Дорош, – сказал отец, смахивая с карты мусор. – Завтра, в четыре утра. Смотри сюда…

– Я был уверен, что отец отпустит.

Егор замолчал.

Пока он рассказывал, лошадь свернула к обочине. Еле тащилась, пытаясь дотянуться до травы. Колеса сминали густо растущий осот, тугие листья щелкали по спицам. Спохватившись, Юрка тряхнул вожжами.

– А потом что?

Егор поскреб ямку на подбородке.

– Потом… Как видишь, тут сижу. А они там воюют.

– Так ты пошел к рации?

– Да.

Рассвет – красная нитка на горизонте. Тускло горят звезды. Белым светом заливают подступы к Старой крепости прожектора. Вспыхнула и погасла в небе ракета.

– Попрыгали, – скомандовал Дорош и сам несколько раз подскочил на месте.

Ничего не зазвенело и не брякнуло, но Егор все-таки перестегнул туже ремень, который оттягивали пара гранат, пистолет в кобуре и чехол с ножом. Повел плечами – рюкзак сидел удобно, автомат не мешал.

Отец отбросил так и не зажженную сигарету.

По узкой лестнице, в затылок друг другу, спустились на подземный ярус. Влажную темноту разрезали лучи фонариков. Желтые круги плыли по стенам, ворсистым из-за белесого мха. Ноги скользили по мокрой глине. Прошли два караула: пароль – отзыв. Последний, третий, стоял у самого лаза. Солдат шагнул в нишу, пропуская.

– Удачи! – не по-уставному сказал подполковник.

Дорош, опустившись на четвереньки, пополз в дыру. Мелькнул и пропал огонек – фонарик сержант держал в зубах.

Отец взял Егора за плечи, притиснул к себе, как тогда, в лагере, после бомбежки. Железная бирка вдавилась в кожу, но Егор не шелохнулся.

– Иди.

Отец разжал руки.

Из черной дыры тянуло застоявшимся воздухом, пахло сырой землей. Егор зажег фонарик и нырнул в полузасыпанный ход. Обрушившиеся балки застряли под углом, и приходилось то протискиваться под ними, то переваливаться сверху, задевая рюкзаком низкий свод. Сыпалось на спину, капало. А вот и крутой поворот. Егор извивался, с трудом пропихивая автомат. Подивился: как же пролез Дорош?

Сержант ждал у выхода. Выбросив руку назад, он закрыл ладонью фонарик. Егор торопливо щелкнул кнопкой.

– Ползком, – шепнул Дорош и скатился на дно оврага. Еле заметно качнулись ветки тальника.

Егор скользнул следом.

Дважды пришлось выжидать, когда пройдут патрули. Лучи от фонарей лениво шарили по листве. Егор прикусывал грязные пальцы, стараясь дышать как можно тише. Сержант прикрывал глаза и становился недвижим, точно пень. Лучи скользили дальше, Дорош отмирал, и они снова ползли по дну оврага.

Уткнувшись в заросли молодого тальника, сержант жестом показал: «Наверх!» Но Егор мотнул головой и подался вправо. Там пахло мокрым железом, шумел ручей. Стоило отодвинуть ветки – показалась труба. Егор стянул рюкзак и пополз под нее, толкая ношу перед собой. Жидкая грязь потекла за пазуху.

Эту дорогу открыл Родька. Тогда тоже носились над головой патрульные, и Венька орал за деревьями: «Падай, ты убит!» Перемазались, как поросята, и влетело от мамы за порванную футболку, зато победили.

Рюкзак уперся в стену. Егор повернулся, втискиваясь между кирпичной кладкой и трубой. Бедный Дорош, ему придется труднее. Задел плечом первый сварочный шов, второй… вот и четвертый. Егор толкнул рюкзак, и тот мягко провалился. Тут был технический лаз – колодец глубиной пару метров. Сверху, сквозь забитую листвой решетку, сочился свет. К нему вели скобы, вбитые в стену.

Егор сдвинулся, давая место сержанту. Дорош выбрался, отдуваясь и отплевываясь. Сказал шепотом:

– Ну, пацаны! А если б вас завалило? Мой подрастет – драть за такие игры буду. Чего хоть делали? Клад искали?

– Нет. Крепость брали, там «синие» засели.

Почистились, как могли. На этот раз футболку спасла камуфляжная куртка. Дорош, заметив бирку на цепочке, спросил:

– Талисман?

– Да нет, просто отцовская. Говорит, выпускники раньше сами делали. Традиция была. Она давно просто так лежала, ну, я и выпросил.

Егор повернул, показывая выбитые тоненьким гвоздиком буквы: «О. В. В. К. У. Натадинель В.».

Дорош уважительно покивал:

– Ольшевское командное. А батя твой мужик крепкий. Не знаю, пустил бы я своего.

Егор спрятал бирку и поднял рюкзак.

– Я первым, там замок.

Взобравшись к решетке, вытащил спрятанный между кирпичами кусок проволоки, изогнутый на конце. Поковырялся в скважине, и дужки разошлись.

– Ну, пацаны! – сказал снизу Дорош.

Солнце уже поднялось, но прожектора еще не погасили. Освещенная крепость отсюда казалась макетом. Ветер принес отголоски чужой речи.

– Сваливаем, – сказал сержант, оглядываясь.

– Вон там можно спуститься к протоке. Есть брод, правда, илистый. А потом держать направление на Лазоревскую горку.

Шли весь день, только раз устроили привал – сполоснулись в маленькой заводи, укрытой со всех сторон камышами. Вода в ней отдавала тухлым. Комары, ошалевшие от привалившей удачи, втыкали жало с лету, не примериваясь.

Вместо обеда погрызли на ходу сухари.

Верхнелучевск сначала лежал по правую руку, потом остался за спиной. Двигались осторожно, держась под деревьями. Несколько раз пролетали самолеты. Слышался со стороны проселка мотоциклетный треск.

Стемнело, когда Егор вывел к заброшенной пасеке. Увидев знакомую тропку, вздохнул с облегчением. Он боялся заблудиться и последний час напряженно, до боли в висках, выискивал взглядом макушку заброшенной водонапорной башни. Мимо нее проходила железная дорога, и соваться туда не следовало.

Вскоре под ногами захлюпало, трава поменяла цвет. Когда-то тут были хорошие луга, но постепенно заболотились, и свертка от проселочной дороги заросла. Узкую гать знали только местные, а Егору ее показать предложила Талка, пообещав костянику, какую он в жизни не пробовал. Они тогда вышли засветло, встретились на перекрестке с интернатскими и вломились в лес напрямую. У Родьки была самодельная, перерисованная со штабной, карта; Стас хвастался компасом, который прислал с оказией отец. Девчонки пытались уговорить доехать до Степного стана на автобусе, но Родька отрезал, мол, изнеженные барышни могут ждать карету, а мужчины проложат новый, короткий путь. Егор улыбнулся, вспомнив, как долго они плутали.

Пройдя мимо сгнивших ульев, вышли на сухую поляну в окружении берез. Дальше, по склонам, чернели сосны.

– Родник, – показал Егор. – А там переночевать можно.

Под двумя сросшимися деревьями стоял шалаш, остов которого собрал еще пасечник. По весне шалаш кто-то перекрыл сосновыми лапами. Рядом темнело выжженное пятно, обложенное черными от сажи камнями.

Егор сбросил рюкзак и с наслаждением повел плечами. От усталости тело гудело, точно провода под высоким напряжением.

Сержант, обходя поляну краем, заметил:

– А тут кто-то был недавно.

Присел возле березы и копнул.

– Смотри.

Тряпки, запачканные кровью – лоскут от гимнастерки, бинт из санитарного пакета, обрывок трикотажной майки.

Дорош зарыл все обратно и прикрыл дерном. Сказал:

– Поосторожней надо. Не ровен час, свои же подстрелят.

Огонь разводить не стали, поужинали холодной кашей с тушенкой из консервных банок. Жир застыл противными комками, у перловки чувствовался железистый привкус. Но Егор моментально слопал свою порцию и не отказался бы от второй.

– Дальше пойдем по карте, – сказал он, облизывая ложку, прежде чем убрать ее в рюкзак. – Я в тех местах не был.

Ночь разбили на две вахты, и в первую Дорош отправил мальчишку.

Сначала Егор бродил, опасаясь садиться – так сильно клонило в сон. Потом, переборов себя, устроился в развилке березы. Автомат положил на колени, и от его тяжести стало спокойнее.

Посапывал сержант. Ухнул филин, вылетевший на охоту. Послышалось гудение. Егор поднял голову. В просвете между верхушками сосен нарисовался силуэт самолета. Разведчик. Егор напрягся, вглядываясь. Вот сейчас полоснут лучи, поймают, возьмут в клещи. Вот сейчас… Небо оставалось темным. Лучевск захвачен, нет смысла себя обманывать. Может, мама успела уехать? Или она попыталась вернуться? Но тогда… Стоп! Нельзя об этом думать. Не сейчас.

Егор перевел дыхание. Прикрывшись курткой, посветил фонариком на циферблат. До конца вахты два часа пятьдесят минут.

Глава 15

За маленьким оконцем, прорубленным в бревенчатой стене, клубился то ли туман, то ли морось. Еловая лапа закрывала мутное стекло, не пропуская свет. Печь за ночь остыла, и в комнате было сыро, пахло мокрым деревом и дымом. Горели искусанные комарами руки, щиколотки, лицо. Хоть скребись во всех местах разом, порыкивая и шипя от боли и удовольствия. Егор натянул одеяло повыше и лизнул вспухшие волдыри.

Стукнула дверь, впустив прохладный воздух. Придерживая охапку дров, втиснулся Евсей. Так вот кто стучал, а Егор думал – дятел. Подобрав рясу, монах устроился перед печью, убрал заслонку и укоризненно цокнул языком. Теперь ясно, почему пахнет дымом – растопка не хочет гореть. Евсей достал с приступки нож и начал откалывать от полешка тонкие лучинки.

– Давайте лучше я, – сказал Егор, откидывая одеяло.

Он торопливо оделся, поежился – волглая футболка неприятно липла к телу. Накинул камуфляжку и сменил монаха у печи. Сырая древесина с трудом расходилась под лезвием.

Наставник постоял над ним, виновато шмыгая носом. Сказал:

– Ну, тогда я за водой.

– Схожу я, вам лежать надо. Вон, до сих шатает.

Евсей качнул головой:

– Не следует потакать телесной слабости.

Подхватил деревянное ведро, окованное железными полосами, и ушел. Шагов в густом влажном воздухе Егор не услышал.

Горка щепочек постепенно росла.

Послышался громкий зевок, потом Юркин голос:

– Черт, показалось, в Ленькином сарае дрыхну. Сейчас войдет и гаркнет: «Подъем, тунеядцы! Плачу только за работу».

– Думаешь, тут завтрак в постель подадут? – спросил Егор, не оборачиваясь.

– Было бы неплохо, – сосед снова зевнул. – Блин, как стадо комаров пас. Весь искусанный.

Нож завяз, и Егор сердито буркнул:

– Не помнишь, из-за кого мы сюда попали?

– Из-за Дана, – огрызнулся Юрка. – Бр-р-р, холодина! – пожаловался он, но все-таки поднялся. Чертыхаясь, полез под лавку. – Вот скажи, почему все время пропадает второй носок?

Егор сложил шалашик из щепок, поискал спички.

– Ты сегодня бегать будешь? – спросил Юрка, натягивая джинсы.

Серая коробка нашлась на печном выступе.

– Да.

– Комары, – лаконично напомнил Юрка. – Сожрут.

– Что-нибудь оставят.

Огонек нехотя пробовал дерево, раздумывая, обосноваться в печи или нет.

– Я с тобой.

От удивления Егор выронил спичку. К счастью, щепа уже занялась.

– А как же комары?

Сосед со зверским выражением лица поскреб щиколотку.

– Будем приспосабливаться. Отрастим шкуру, как у носорога, перейдем на подножный корм.

Егор хихикнул.

– Ты чего? – с подозрением спросил Юрка.

– Вспомнил. Как вчерашний комарик, упитанный попался?

– Тьфу!

Юрка швырнул в него кроссовку. Егор, ухмыльнувшись, отбил локтем.

Позавчера они добрались наконец до узла. Переночевали в деревне у священника, у него же оставили лошадь с телегой. Отец Дарий помог купить продукты и снаряжение. Рано утром вышли, нагруженные, точно ослы. Кроме мешка на спине, Егор тащил в руках сумку и топор. На ремне через плечо висел арбалет. Юрка тоже вооружился, но Егор отнесся к этому без оптимизма. Сделать из необученного парня стрелка за такой короткий срок не может даже наставник Яцек.

Узел лежал километрах в пятнадцати от деревни, посреди болота. Комары начали жрать еще за околицей, и чем сильнее хлюпало под ногами, тем больше их слеталось. Отмахнуться не получалось, приходилось ступать след в след, осторожно, не забывая о ноше за спиной. Полузатопленная гать уходила из-под ног. Егор боялся, что потеряет кроссовки в густой жиже. Евсей, подоткнув рясу, бодро топал во главе их маленькой колонны, даже удивительно – казалось, такой хлипкий. Но вскоре запыхался и он, а Юрка вовсе сопел, как паровоз.

Выбравшись на островок, попадали в траву. Наставник лежал, раскинув руки. Юрка шумно принюхивался. Егор тоже потянул носом: болото как болото.

Он освободился от заплечных лямок и проверил тетиву на арбалете, не отсырела ли. Расшнуровал кроссовки, вытряхнул из них грязь. Носки отжал, но они все равно остались липкими.

– Узел – там? – спросил Юрка, показав на восточную оконечность островка.

С той стороны медленно поднималось солнце, слепило глаза сквозь редкую поросль изогнутых березок.

– Там, – Евсей сел и потер поясницу.

– А вам чем пахнет?

Монах залился краской.

– Да вышло так… неловко. Мне еще семи не сравнялось, когда дар открылся. Ну, а учитель попался из тех, что употреблять любят. Много ли мальцу надо? Несколько раз с ним по узлам прошелся, и все. Сначала-то молоком парным и так, хлевом. А потом перебило.

– Чем перебило-то?

Евсей, понизив голос, признался:

– Ох, грехи мои тяжкие. Самогоном.

Юрка захохотал, дрыгая ногами. Монах посмотрел на него с укором:

– Глядишь, и такой сгожусь. Вставайте.

Ближе к березкам Евсей ухватил обоих за локти, сделал шаг, еще один. Заложило уши. Егор моргнул – по лицу хлестнула колючая зеленая лапа.

Они стояли у развесистой сосны, под ногами пружинили иглы, и никакого болота не было. Пахло смолой. Солнце вставало с другой стороны.

– Круто, – сказал Юрка.

Евсей вдруг повалился лицом вперед, Егор едва успел его подхватить. Помог сесть. Монах побледнел, на лбу высыпал крупными каплями пот.

– Ничего, сейчас, мальчики…

Юрка накинул свою куртку наставнику на плечи. Егор тоже начал расстегивать пуговицы.

– Не надо, – слабо попросил Евсей, но было заметно, что его бьет дрожь.

Егор не послушался. Вдвоем с Юркой укутали монаха.

– Чуток посижу, и пойдем, – шептал тот. – Хоть и велика милость Всевышнего, а не слишком удалый из меня поводырь. Это просто усталость, все нормально.

– Оно и видно, – буркнул Егор, разглядывая монаха.

Значит, вот оно каково, поводырем работать. А Грин провел сразу восьмерых. И потом еще Юрку!

Губы у Евсея шевелились, он молился.

Егор махнул рукой, отгоняя кровопийц. Те, недолго позвенев в сторонке, вернулись и снова атаковали. Вот гады! Что на болоте житья не давали, что тут.

– Я попробую, – сказал Юрка, вставая. – Ориентиры возьму, ладно?

– Только выхода тут нет, – предупредил монах. Показал вправо от солнца. – Он подальше от скита, в той стороне.

Егор только сейчас сообразил, что алый диск не поднимается, а опускается за деревья. Получается, они разом шагнули через несколько часовых поясов. Мельком глянул на «командирские». Так, во Взгорском монастыре начало третьего. Хорошо бы карту сейчас увидеть. Но карты не было, и Егор стал смотреть на Юрку.

Сосед набычился и напряженно уставился на сосну, точно хотел боднуть ее. А потом вдруг резко вскинул руку, закрывая глаза.

– Черт! Легче уже, но все равно светом бьет. Чтоб ему… – и закашлялся, согнувшись.

Евсей испуганно бросился к нему, выдираясь из курток. Юрка выставил локти, не подпуская.

– Тьфу, гадость какая! – Он тряс головой и отплевывался.

– Дышать трудно? Видишь хорошо? – хлопотал вокруг него монах.

– Хорошо! – заорал Юрка. – Комар в рот залетел! Бе-э, мерзость.

Егор рассмеялся:

– Ужин с доставкой на дом.

– Тебе бы такой!

Монах перекрестился. Сказал:

– Ну, пойдем. Одевайтесь, а то сожрут.

– Или Юрка их, – не удержался Егор.

Сосед показ ему кулак.

Егор торопливо натянул камуфляжку, поднял ворот. Когда Евсей наклонился за своими мешками, отобрал один.

– Вы сами себя донесите.

Юрка молча поднял оставшуюся поклажу.

– Тут недалеко, – стесненно пообещал наставник.

Вот и пришли…

Егор прикрыл поддувало. Дрова занялись, печь медленно нагревалась. По запотевшему стеклу поползли капли.

Вернулся Евсей, неся наполовину полное ведро. Он тяжело дышал, лицо пожелтело. Сказал преувеличенно бодро:

– Ну, сейчас кашей займемся.

Егор перехватил ведро и опрокинул в кадушку.

– Пойду еще принесу.

– Я тогда за дровами, – вызвался Юрка. – Этих все равно не хватит.

Старая, рубленная из толстых бревен избушка просела, и вместо крыльца наверх вели вырезанные в земле ступеньки. Егор вылез и передернул плечами в прохладном воздухе. Из мороси смутными силуэтами проступали сосны. На востоке по сизому небу расплылись алые разводы. Слева, на холме, возвышался огромный каменный крест.

– Представляешь, как его от узла тащили? – сказал Юрка. – Айда, глянем?

Егору тоже было любопытно. Вчера добрались уже в темноте, осмотреться не получилось.

У изножья креста они нашли сплетенную из веток крышку, отвалили – и открылся темный лаз. Юрка на четвереньках втиснулся внутрь, крикнул:

– Тут нора!

Егор полез следом.

Это действительно больше походило на нору, хотя слева лежала дерюжка с камнем в изголовье, а справа стоял чурбак, на нем – глиняная миска и кружка.

– Да уж, – сказал Юрка. – Спасибо, тут не поселили.

– Думаешь, здесь в принципе можно жить? – засомневался Егор.

– Ну а чего, отшельник какой-нибудь – запросто. Вон, смотри.

Егор заметил жестяную иконку в углу. Сказал:

– Пошли отсюда.

Выбравшись, он с удовольствием набрал в грудь воздуха, вкусно пахнущего хвоей. Запрокинув голову, посмотрел на каменный крест. Солнце уже тронуло его верхушку, но до изножья, поросшего мхом, оно вряд ли когда-нибудь добиралось.

Юрка еще возился с дровами, когда Егор вернулся с полным ведром. Евсей виновато моргнул, глядя, как вода выливается в бочку. На щеках у монаха проступил румянец, нехороший, тревожный.

В чугунке забурлило. Евсей всыпал крупу, отмеряя горстью.

Задом, прижимая к животу поленья, ввалился Юрка. С грохотом уронил дрова в угол.

– Я наколол, надо еще – принесу.

Монах качнул головой.

– Я пошел, – предупредил Егор.

– Эй, я тоже! – заорал вслед Юрка.

Бегать по лесу – свои трудности. Вместо каменистой осыпающейся тропки или вязкого песка – корни, торчащие из земли, скользкая хвоя и шишки. Огибая холм, Егор глянул на часы. Нормально. За спиной шумно дышал Юрка, и это заставило повернуть еще на один круг, хотя у самого уже суматошно колотилось сердце. Ближе к роднику Егор перешел на шаг, оглянулся на спутника. Тот отстал и сейчас упрямо пытался догнать. Физиономия у него покраснела, к щеке прилип размазанный комар.

Вода в источнике была хрустально-прозрачной, ледяной и мгновенно остудила лицо. Капли, стекающие за воротник, заставляли ежиться.

– Зубы ломит, – посетовал Юрка, вытираясь рукавом.

В избушке их ждала каша, но сразу сесть за стол не получилось – монах, повернувшись к красному углу, молился.

Поле завтрака Евсей прилег на лавку. Объяснил, смущаясь, что сон для него сейчас лучшее лекарство. Накрылся выцветшим лоскутным одеялом и задремал.

Юрка подкатил к печи обрубок полена, уселся. Через прогоревшую понизу заслонку виднелись языки пламени. Подумав, Егор тоже притащил чурбачок. Жалко, нет бумаги. Нарисовать бы такое промозглое утро и высоченный крест посреди тайги.

Сосед повернулся к нему, глянул из-под упавших на лицо волос.

– Ты не до конца рассказал. Ну, как вы к рации шли.

Да, тогда монах сменил Юрку, перехватив вожжи, а при Евсее Егору говорить не хотелось. После не до того было. Или он просто выискивал причину, чтобы молчать?

– К дороге на Петухово мы вышли до полудня.

…Мост через балку прикрывали четверо автоматчиков. По эту сторону стояла пара мотоциклов, по ту приткнулся «универсал», развернувшись коротким рыльцем к лесу. Чуть в стороне, на холме, отрыли пулеметную точку.

За полчаса, пока лежали в кустах, прошел грузовик с солдатами и проехала потрепанная «букашка».

– В обход, – решил сержант, почесав небритую щеку. – Лучше кругаля лишнего дадим.

Здешние тропки Егор не знал. Когда-то они добирались сюда на автобусе, и никому в голову не приходило, что мост может превратиться в охраняемый объект.

– Петухово через десять километров, – сказал он, и Дорош вытащил карту. – Если удастся обойти балку ниже, то дальше есть проселочная дорога, ею редко пользуются. От нее я знаю, как идти. Директор Хрумчик хотел «Зарницу» с местными устроить. Ну, мы и старались облазить побольше.

– Значит, потопали туда, – сказал сержант, но подниматься не стал, а на пузе пополз вниз.

Спустившись, попали в чахлый лесок. Оглушительно затрещала сорока и вспорхнула, качнув тоненькую березку. У, паникерша!

Становилось жарко, низкорослые деревца почти не давали тени. Жесткий ворот камуфляжной куртки натирал шею. Давили лямки рюкзака. Егор глянул на часы – привал еще не скоро.

– Стоять, – поднял руку Дорош. – Жди.

Впереди вздыбился склон, поверху засыпанный щебенкой.

Егор скинул с плеча автомат и встал под березу. Прижался для упора спиной к дереву. Дорош, пригибаясь, влез на насыпь. Огляделся, пошарил у себя под ногами. Пошел вниз.

– Узкоколейка, – хмуро сказал он. – На карте ее нет.

– Может, заброшенная?

– Недавно ремонтная бригада прошла. Костыль новенький вбит. И мазут свежий.

Егор задумался, припоминая.

– Хлебокомбинат тут есть. В Петухово, как ветер с запада, всегда выпечкой пахло. Вроде еще какой-то заводик был, если не путаю.

– Или торфяники, – добавил Дорош и ругнулся.

Их маршрут лежал вдоль узкоколейки. Обойти ее не получалось, прижимали заболоченные леса. Пришлось идти рядом с насыпью, прячась за деревьями. Егор впереди, Дорош прикрывающим. Через полчаса послышались стук и клацанье.

– Тихо! – скомандовал сержант.

Проползла дрезина. В ней сидело шестеро.

– Проверяют, – пробормотал Дорош, глядя ей вслед. – Ну, благодарите вашего бога, что нам шуметь нельзя. А то рванул бы к едрене фене.

Подождали, прежде чем идти дальше, – не хотелось болтаться на хвосте у зейденцев. Егор лежал на боку, подперев рукой голову, и смотрел, как взбирается на дерево жук. Дорош вытащил кисет, помял в пальцах.

– Вот интересно, чего они возить собрались?

Егор пожал плечом.

– То-то и оно. Сидим там и ни хрена не знаем.

Сержант понюхал махорку, но курить не стал, сунул обратно в карман.

– Притомился?

Егор мотнул головой.

– Тогда встали.

Лес густел, над березами поднялись острые верхушки сосен. Узкоколейка то показывалась в просветах между деревьями, то скрывалась из виду. Снова проехала дрезина – в обратную сторону.

– Болотина кончится, и дальше я немножко знаю, – сказал Егор. – Мы как раз с того краю подходили. Думали штаб спрятать.

– Через два с половиной километра, – зашуршал картой Дорош.

Егор тоже хотел посмотреть, повернулся – и за спиной сержанта, на насыпи, увидел трех зейденцев. Один держал катушку с проводом, двое других навели на них винтовки.

– Ложись!

За дерево и сразу в сторону. Выстрелы захлестали по ветвям. Егор ссадил локоть о торчащий корень. Пальцы никак не могли справиться с курком, и, когда вспомнил про предохранитель, Дорош уже стрелял.

– Цел?

– Да!

С насыпи крикнули, на ломаном языке предлагая сдаться. Дорош пальнул на голос, и тут же ответили – брызнул щепой ствол.

Сержант вдруг матерно выругался, глядя на узкоколейку. Возвращалась дрезина.

– Значит, так, вали отсюда, – грубо сказал Дорош, стреляя короткими очередями. – Привет передашь вашему директору. Спасибо скажешь. Хорошее место для «Зарницы» выбрал. Гранату одну оставь.

Егор опешил.

– Ты еще тут? – оглянулся сержант. – Пошел!

– Но… – Егор не мог поверить, что должен уйти и оставить Дороша одного.

– Чего уставился, как девственница на… Приказ исполнять! Вон отсюда!

Егор снял с пояса гранату. Растопырил руки-ноги, точно механическая игрушка, и пополз назад.

Щелкало по листьям. Дорош огрызался. На той стороне уже не предлагали сдаваться. Грохнула граната – первая из трех. Загремела дрезина.

Ветки расходились и снова смыкались над головой. Егор приподнялся, прячась за молодым березняком, и тут с насыпи веером полоснули из автомата. Выхлестнуло щепу из-под руки. Толкнуло в спину – Егор не удержался и рухнул плашмя на тонкие деревца. Прикусил язык, чтобы не выдать себя криком.

Как больно, мамочка! Больно!

И как глупо – случайной пулей, на излете, когда Дорош уже остался.

Красные искры, вспыхнувшие перед глазами, погасли. Сквозь туман четко проступил ствол – белый, с черными отметинами. Егор ухватился за него.

Снова хлестнули из автомата, но уже в стороне, и неразборчиво крикнул Дорош.

Жгло под лопаткой, точно воткнули раскаленный прут. Хотел его выдернуть, но стоило повести рукой, и прут вошел глубже, заставив подавиться стоном.

Дорош стрелял все реже, видно, патронов оставалось мало. Но и зейденцы стали экономнее. Громыхнуло – в ход пошла вторая граната.

Егор ткнулся лбом в березу. Он должен встать. До рации уже недалеко. Ну не насквозь же его прострелили! Кряхтя от боли, сбросил рюкзак. Верхний клапан топорщился, прорванный пулей. Не могли чуть-чуть пониже, звякнуло бы по консервным банкам – и все. Без тяжести на плечах стало легче, но от движения сильнее закровило. Надо бы перевязать, но не сейчас. Уходить, пока сержант еще держится. «Пошел!» – приказал голосом Дороша и рывком вздернул себя с колен.

Выстрелы слышались долго, потом громыхнула последняя граната, и затихло. То ли Егор убрался достаточно далеко, то ли все было кончено.

Деревья затеяли бестолковую, не ко времени, игру: двоились, прятались друг за друга и неожиданно выскакивали на пути. Ухватил березу за ветку – та качнулась под рукой.

– Стой!

Береза не желала слушаться.

По спине текло. Санитарный пакет Егор забыл в рюкзаке. А если б и не забыл, то все равно не смог бы сделать перевязку одной рукой. Правая повисла колодой и не желала двигаться. Левая занемела под весом автомата. Сморщившись, Егор сунул его в дыру под корнями и, как смог, подгреб туда листвы. Расстегнул кобуру.

Береза, кажется, присмирела. Оттолкнулся от нее и ухватился за следующую. Осталось не так уж много, километров двадцать. Он дойдет. От дерева к дереву. Солнце должно быть справа и чуть впереди… Или нет? Оно же садится. Егор поднял голову – и небо упало ему в лицо.

Очнувшись, понял, что сидит под березой, навалившись плечом. Знобило, жгло под лопаткой. Очень хотелось пить. Егор облизнул губы и подумал: «Бессмысленно». Ну, дойдет он до рации, а обратно кто приказ передаст? Отправит отец другого связного… Если успеет… А как он узнает, что уже – все? Догадается?

«Вставай! Разнюнился». Может, организуют поддержку с воздуха. Рацию с самолета сбросят, черта лысого в ступе, что угодно! Главное – доложить обстановку.

Поднес к глазам «командирские» и поморгал, пытаясь разглядеть стрелки – они почему-то расплывались. Семнадцать двадцать. Стемнеет еще не скоро. «Я совсем немножко посижу, – оправдываясь, подумал Егор. – Чуть-чуть. До восемнадцати. Нет, до семнадцати сорока пяти». Он повернулся, удобнее приваливаясь к березе, и увидел человека.

Вскинул руку – пистолет показался непривычно тяжелым. Солнце резало глаза, мешая целиться.

– Егор, не стреляй!

– Не подходи!

Правая рука скользнула по гранате, но онемевшие пальцы не смогли нащупать чеку.

– Егор, я от твоего отца!

Человек шагнул на поляну.

– Стоять!

Мужчина поднял руки и сказал медленно, четко выговаривая:

– Я от подполковника Вцеслава Натадинеля. Иду к рации на замаскированный командный пункт.

Егор продолжал целиться. Этого человека не было в Старой крепости, и одет он странно.

– Откуда вы знаете про рацию?

– От твоего отца.

Рука начала подрагивать. Егор согнул ногу в колене и подпер ее.

– А с тобой мы виделись в пошлом году. В Ольшевске, в городском парке. Я еще подарил тебе нож.

Парк Егор помнил. Тенистая дорожка, засыпанная клейкими тополиными почками. Белый пух лежит пушистым ковром. Брось спичку – вспыхнет легкое, быстрое пламя. Но рядом шагает отец, он такое хулиганство не одобрит. Клубничное мороженое в вафельном стаканчике. Тает, капает. Отец в штатском – легких брюках и тенниске. Над деревьями поднимается колесо обозрения. Цветные кабинки кажутся маленькими, не больше спичечных коробков.

– Прокатимся? – подмигивает отец.

Егор торопливо запихивает в рот остатки мороженого.

С боковой тропинки им наперерез выходит мужчина. Окликает:

– Вцеслав!

Отец улыбается, жмет незнакомцу руку. Мужчина, быстро взглянув на Егора, тихо произносит непонятное, а потом протягивает сверток.

– Совсем уже мужчина. Держи.

Сквозь ткань чувствуется что-то твердое. Егор разворачивает – и не может сдержать восхищенного вздоха. В руках у него нож с деревянной рукоятью, лезвие прячется в чехле из плотной кожи.

– Спасибо! Это охотничий, да?

Мужчина кивает.

– Сынок, сбегай, купи билеты, – говорит отец и достает бумажник.

Только у кассы до Егора доходит: сначала мужчина говорил на незнакомом языке, и по звучанию не угадать – на каком. Подносит к глазам подарок: на ножнах вытиснены птица и странные символы. Если это и буквы, то чужого алфавита.

Потом, сидя в кабинке, медленно всплывающей над тополями, Егор спрашивает:

– Пап, а он что, шпион?

Отец взъерошивает ему волосы.

– Нет. Мой старый знакомый. Хороший человек.

Кабинка поднимается выше. Открывается центральная площадь с фонтаном. Серебрится купол Ольшевского университета. Егор смотрит, сжимая двумя руками подарок. Лето. Каникулы. У отца выходной. Разве мало для счастья?

… – Ты носишь жетон Вцеслава.

Егор едва не наклонился проверить: может, выбился поверх футболки. Но вовремя спохватился и качнул пистолетом.

– Скажите, как тогда, в парке. На том языке.

Мужчина произнес короткую фразу. Вроде похоже… Деревья снова начали дурацкую игру – береза брыкнулась, точно жеребенок. Егор не удержался и повалился на листву.

Подхватили, вынули из руки пистолет. Пальцы ощупали спину, и Егор вскрикнул.

– Сейчас, потерпи немножко.

Мужчина нес его. Качаясь, проплывали деревья. Вспыхнуло между верхушками елей солнце и погасло.

– Не бойся. Я тебя в надежное место отправлю, там помогут.

Егор трепыхнулся:

– Надо к рации!

– А потом к рации.

– Нет, сейчас!

– Это быстро, тут совсем рядом.

– Нет…

Егор пытался спорить, но его укачало и начало тошнить. Зажмурился, чтобы не видеть плывущих над головой сосен. Под веками пульсировало.

Пахнуло странным, не лесным. Щекотно скользнуло по лицу. Качка прекратилась – Егора положили на что-то твердое. Он открыл глаза. Комната, одна стена занята книжными полками. Гудело в голове. Нет, это колокола – басовитые, размеренные и звонкие, многоголосые. Старик с белой бородой и в темном одеянии склонился над ним.

– Я… умер?

– Ну что ты. Рана совсем не опасная.

Чьи-то руки потянули с Егора куртку, и он потерял сознание.

– Это был Грин?

– Да.

Покалывало под лопаткой. Но Егор знал, что это обман, не боль, а только память о ней.

Юрка носком кроссовки откатил уголек, выпавший на глиняный пол. Оглянулся на монаха и встал с насиженного места. В углу возле двери висел брезентовый плащ, тулуп, еще какое-то барахло. Юрка, чертыхаясь под нос, покопался там и вытащил серый от пыли ватник. Встряхнул, заставив расчихаться Егора. Заворочался Евсей.

– Блин! Я сейчас.

Юрка выскочил на улицу. Судя по звукам, он колотил ватником по сосне.

Егор потер лицо руками. До сих пор не понять: правильно ли поступил тогда, послушав Дороша? К рации все равно не дошел, вместо него это сделал Грин. А сержант, может, остался бы жив. Но ведь он приказал уходить! И они ничего не знали про вейнов!

Вернувшись, Юрка накрыл монаха ватником и снова устроился возле печи. Почесал шею.

– Не комары, а вампиры какие-то. Слушай, я только не въехал, а откуда там Грин?

– Ему Дан оставил записку у Михаила Андреевича, ну, что мы в крепости. Сам не пошел – струсил. А если бы Грин ее не получил?

…К вечеру поднялся ветер. Он гнал на берег волны и стучал ставнями, раздувал штору. Попытался утащить положенную Егором на стол записку – пришлось сунуть уголок под чернильницу. Михаил Андреевич смотрел с сочувствием, но без жалости.

Егор медленно откинулся на спинку кресла. Под лопаткой тянуло, но это было ерундой по сравнению с утихшей болью. Слегка кружилась голова.

– Подождите, я что-то никак…

Обхватил лоб ладонью, дожидаясь, когда перестанет мутить. Резко, противно кричали чайки.

– Значит, есть какая-то дырка в пространстве, и через нее ходят эти… вейны. Они могут протащить за собой человека, но не всегда. Из Старой крепости бы не получилось взять нашего разведчика.

– Да. Не всякий узел силен настолько, чтобы им мог воспользоваться поводырь.

– Поэтому к рации мог пойти только вейн, через другую дырку. Дан струсил. А Грин согласился. Но не дошел, потому что нашел меня и вернулся сюда, в этот мир.

Священник кивнул.

– И снова ушел к рации.

«Бред какой-то», – подумал Егор.

– Ну, хорошо. Пусть вейны, я не сошел с ума, не умер и не сплю. Хотя, если честно, не верится.

Тронул подбородок с поджившей ссадиной. Не верилось и в то, что идет война. Вот сейчас зазвенит будильник – и все будет как раньше: солнечное утро, запах варенья и отцовского одеколона, мама с кухни зовет их завтракать…

– Ладно, но откуда их знает мой папа?

– Вцеслав – тоже вейн, только бывший.

– Это как? – тупо спросил Егор.

– Видишь ли, сложнее всего вырваться из собственного мира, так же, впрочем, как и увести из него другого человека. Стоит вейну один раз сходить на Середину, и вокруг него начинается плестись сеть, чтобы удержать дома. Постепенно нитей становится все больше, и в конце концов вейну приходится выбирать: остаться навсегда или уйти. Если он остается, то теряет дар и так крепко оказывается привязанным, что его не выведет ни один поводырь. Я не знаю, пытался Вцеслав перевезти сюда семью или не собирался даже, но дара он лишился.

Штора вздулась парусом, зашелестели страницы открытой книги.

– Он мне сказки рассказывал, – вспомнил Егор. – Я думал, сочиняет. Оказывается, нет.

Записка трепыхалась, норовя улететь, но тяжелая чернильница мешала. Егор разгладил листок, снова прочитав последние строчки: «…поводырь из меня хреновый, а узел там еще хуже. И вообще, это чужая война. Мой тебе совет, провести не сможешь – сам не суйся. Убьют ни за грош».

Советует он!

– А у меня есть дар?

– Я не чувствую. Скорее всего, нет.

– И как мне теперь домой?

– Ориентиры твоего мира знают двое – Александр и Дан, но где они сейчас… – Михаил Андреевич развел руками. – Придется подождать, пока Алекс сам не вернется. Ты не беспокойся, он не бросит. А мы пока тебя подлечим. Кстати, у нас не просто приют – здесь школа, где обучаются одаренные дети. Походи на занятия. Это поможет тебе освоиться.

В храме горело лишь несколько свечей из множества прилепившихся к стенам. Тонкие тельца их плавились, капли стекали на подставки и срывались на пол. Качались огоньки. Блики плясали на мозаичных стенах, и лица исцеленных казались живыми. Выше, к лекарям, свет не дотягивался, но Дан и так помнил их, удивительно непохожих на иконописных святых.

Тогда он пришел в храм в толпе паломников, поднявшихся в Йкам с караваном Дери-зена. На голове у вейна был клафт в коричневую полоску, лицо выкрашено до смуглого, вычернены брови и специально отпущенная борода. Мягко ступая чарыками по мраморному полу, Дан приближался к исполинской фигуре, и лекари с мозаичных стен провожали его взглядами. Храм наполняли тихие голоса, вздохи, стук костылей, шелест одежды, но все это не могло заглушить журчания ручья, падающего из сомкнутых рук Двуликого в каменную чашу. В чаше вода вскипала белой пеной, переливалась через край и убегала по выложенному малахитом желобу, чтобы у порога кануть в толщу скал. Опустившись на колени, паломники черпали целительную влагу – деревянными кружками и золотыми кубками, походными флягами, хрустальными сосудами и просто горстями. Вода в ручье оказалась прохладной, чуть солоноватой. Она покалывала ладонь множеством пузырьков. Вейн отпил и осторожно промокнул крашеные усы. В конце концов, если лечебная сила в источнике есть, она останется. Дан усмехнулся, понимая, что найдет сотню оправданий, лишь бы поддаться искушению и сделать то, чего не мог никто до него, – украсть дар Двуликого.

Сейчас, в закрытом храме, журчание ручья казалось особенно громким. Дан опустил в него руку, и крохотные пузырьки взвились к запястью. Вода как вода.

Он поднялся, вытер ладонь о штаны.

– Что же ты не пьешь, вейн? – резко прозвучал голос.

Йорина! Он и не заметил, как в боковом проходе появилась жрица.

Дан пожал плечами. Йорина подошла к нему и остановилась, не переступая ручей. Ее и вейна разделяла вода.

– Ты тоже чувствуешь это. Храм пуст.

Глаза ее светились в полумраке, соперничая с огоньками свечей. Ведьма! Или святая? Вейну захотелось перекреститься, и он завел руку за спину, сжал кулак.

– Впусти людей, и он будет полон.

– Ты понимаешь, о чем я.

Дан понимал, но все равно удивленно задрал брови.

Йорина пошла вдоль стены, снимая с каменных выступов догоревшие свечи. Воск сминался в ее пальцах.

– Гордишься? – спросила она. – Думаешь, ты первый, кто убьет целый народ?

Шэт!

– Ничего, человек – скотина живучая.

Йорина в гневе обернулась:

– Ты…

– Ну? Давай, скажи! И в подвал меня.

У жрицы подрагивала верхняя губа. Казалось, Йорина сейчас зашипит и бросится, точно кошка. Вейн даже отшатнулся.

Йорина выплюнула:

– Я не верю, что тебя родила женщина.

– Какое совпадение, я тоже.

У жрицы стали такие глаза, будто Дан снял посреди храма штаны.

– Меня нашли в амбаре, завернутым в нижнюю юбку. Этакий пищащий обоссанный кулек.

– Вот как. Значит, у тебя нет корней. Нет рода.

– Я прекрасно обхожусь без него.

– Тогда понятно.

Йорина снова занялась свечами. Вейн сжал зубы, перекатывая желваки. Понятно ей! Между прочим, у него есть отец Михаил. Лично ему – хватает.

Звякнул засов, кто-то толкнул снаружи двери храма. Замерла жрица, горячий воск потек по ее пальцам. Глухо донеслись голоса. Кажется, заплакала женщина.

– Зачем он нужен арерам?

Дан давно хотел спросить, но не мог при Оуне, тот счел бы это первым шагом к капитуляции.

– Есть две причины. Одна – материальная, другая – духовная. Какая тебя интересует?

– Обе.

Йорина протянула руку, и Дан подставил ладонь, помогая ей перешагнуть ручей. Прикосновение было невесомым. Туфелька соскользнула с острого края желоба, вода плеснула на подол, но Дан успел подхватить девушку. У жрицы дрогнуло лицо. Казалось, она принюхивается, и запах вейна ей нравится, как обычной женщине нравится запах любовника.

Жрица высвободилась из его рук.

– Йкам славен не только целителями, у нас богатые рудники. За возможность вернуть дар мы отдадим что угодно. Тем более – камни.

Она говорила равнодушно, но перед глазами Дана вспыхнули огни, ослепившие его, когда он впервые пришел в гостиные ряды вместе с Дери-зеном. Изумруды, алмазы, топазы, аметисты, рубины – ограненные и только вышедшие из недр. Камни удивительной чистоты. Такие прекрасные, что казалось кощунством загнать их в оковы из золота лишь ради того, чтобы повесить на женскую шейку. И тут же, затмевая их, распахнулась шкатулка жрицы Йкама… Вейн мотнул головой, отгоняя видение.

– А вторая?

– Дар – не просто исцеление, он – намного большее. Пройдет несколько поколений, и нас не станет. Мы, йоры, исчезнем. Мы станем – как они. Мы будем – ареры.

Ресницы Йорины вздрагивали, точно она и впрямь видела страшное будущее.

– Суеверие, – пробормотал вейн.

Жрица тронула связку амулетов на его груди и повернулась туда, где ручей брал начало.

– Давным-давно, когда боги спускались из других миров и ступали под человеческий кров как гости, далеко отсюда, на зеленых холмах, жил народ, славящийся своими охотниками. Они были так ловки и неутомимы, что могли загнать даже золотого оленя. Приезжали купцы из богатого города, меняли мясо на монеты, а за золотую шкуру платили чистым золотом. Но однажды купцы привезли не только деньги. Они привезли черный мор. Небо стало беспросветным от дыма погребальных костров. Умереть должны были все. Так случилось бы, но с самого высокого холма спустился бог, который не хотел, чтобы его называли богом. Он был един в двух лицах, и мужское дарило исцеление, а женское – надежду и успокоение. Но даже у этого бога не хватало сил на всех. Тогда он открыл дорогу от зеленых холмов в скалистые горы и повелел тем, кого не тронул черный мор, уйти. Обещал, что там помогут, но не все верили чужому богу. Во благо неразумных он силой вытолкнул их с родной земли.

– Какой добрый бог, – пробормотал Дан.

Йорина даже бровью не повела.

– Придя в горы, одни восхвалили бога, сохранившего им жизнь. Другие прокляли, ибо жизнь эта оказалась не похожей на ту, что осталась на зеленых холмах, и о золотых оленях здесь даже не слышали. Одни построили храм Двуликого и поклялись служить во имя здравия и исцеления. Другие ушли, сказав, что сами распорядятся своей судьбой и ни один бог им более не указ. Одни жили воспоминаниями о зеленых холмах, надеясь, что смогут вернуться. Другие возненавидели земли, на которых были счастливы, за то, что путь к ним закрыт. Так единый народ раскололся на два – йоров и ареров. Как символ служения Двуликому мы приняли раскрытую ладонь – руку, протягивающую помощь. Ареры даже в этом пошли поперек. Их знак – кулак. Его носят…

– Наемные убийцы, – перебил Дан.

– Да. И палачи. Те, кто отнимает жизнь, против тех, кто спасает.

– Ну и что? Я слышал эту легенду.

– А знаешь, сколько в ней правды?

– Жаждешь просветить меня?

Йорина покачала головой:

– Не сейчас. Я расскажу, когда ты будешь готов услышать. – Она поправила намокший подол и велела: – Пойдем. В больнице не хватает рук. Ты же искусный вор, значит, у тебя они должны быть ловкими.

Придумала, стерва!

Йорина смотрела в лицо, ожидая отказа, и на дне ущелий-зрачков сгущалось презрение.

Дан ухмыльнулся:

– А роды принимать меня пустят?

У жрицы дрогнули ноздри.

– Знаешь, о чем я мечтаю?

Ее голос ударился о купол и вернулся эхом. Дрогнули огоньки свечей.

– Чтобы твой бог отвернулся от тебя. Чтобы он лишил тебя дара. Навсегда. Навечно!

Вот… дрянь. Дан нашарил в связке амулетов крестик и сжал в кулаке.

Глава 16

«1 сентября.

Через два года в такой же день, как сегодня, я опять приду в школу, но уже учительницей. И первоклашки с белыми бантами принесут мне букеты. Я загадала: пусть непременно астры.

Надеюсь, из меня выйдет хорошая учительница. Это так важно – хорошая именно первая учительница. Иногда смотрю на девчонок из нашей группы и думаю: вот эта точно сможет, а эта – нет. Зачем она пришла в институт? Поступить было легче? Учителем нужно становиться только по призванию. Вот плохой продавец, допустим. Нагрубил. Испортил настроение – на час, на два. А плохой учитель? Все может испортить! Всю жизнь!»

Рядом на полях приписка: «Фу, Дашка! Сколько пафоса!»

«8 сентября.

Проучились только неделю, и отправили на картошку. Даже не знаю, хочу или нет. Иногда там весело. Но у нас на факультете сплошные девчонки!»

«12 сентября.

Сегодня с нами поехали «инженера» из технологического. Четвертый курс. Татьяна распереживалась: знала бы, говорит, надела другую куртку. Можно подумать, остальные лучше вырядились. А у меня синяя косынка была, я ее на шею повязала – и ничего так получилось! Татьяна пыталась выклянчить, я не дала.

Сели в автобус. Впереди нас двое. Один светленький, уши круглые, на солнце просвечивают. Второй – темноволосый, худощавый, смуглый. И где успел загореть? Лето в этом году дождливое выдалось. Повернулся, Таньке подмигнул. Она давай хихикать на весь салон. Неестественно так, тоненько: «хи-хи!». Я ее даже в бок пихнула.

На поле мы их не видели, парни машины грузили. Потом, я думала, снова в тот же автобус сядут, но их не было».

Прочитав, Юрка потрогал страницу пальцем. И это писала его мама?!

«26 сентября.

Вчера последний день на картошке. Холодно, сыро. Земля на сапоги комьями липнет. Устали и замерзли.

Эти, из технологического, на обратном пути сели за нами. Танька сразу крутиться начала, вроде кого потеряла. А я в окно уставилась. Вот чувствую, смотрит. А потом говорит: «Девушка, у вас щека запачкана». Я сразу покраснела. Что за невезение мне с кожей! Чуть что – в краску бросает. Боюсь первой практики, зайду в класс и стану красной, как помидор. А тот мне: «Чаю хотите? У нас термос есть». «Обойдемся», – говорю. Танька на меня из-за этого обиделась. Мол, хорошие парни, зачем отшила?

Автобус через Обводную шел, мне было первой выходить. Ну, я и вышла. Как-то глупо все получилось».

«17 октября.

Писать некогда, весь сентябрь ездили на картошку, теперь нагоняем план. Не высыпаюсь. Уже октябрь к концу, а там не успеешь оглянуться – сессия. Боюсь! Особенно «методики». Галина Андреевна преподает, мы ее Горыной Андреевной прозвали. Танька один раз чуть у доски не оговорилась.

В субботу, после лекций, ходили в «Ткани» на Индустриальную. Какой там выбросили голубой крепдешин! Яркий-яркий, в мелкий горошек. Я успела купить. Буду шить платье на новогодний бал. Танька обещала достать выкройку. Чтобы юбка-солнце, вытачки под грудь и вырез мысиком. А еще у меня есть белые «лодочки» на каблучках.

Ходят слухи, что на этот раз бал будет не в актовом зале, а в ДК, раз мы уже третий курс».

«26 декабря.

Не получается связно, не получается!

Мы стояли в коридоре. Окно сплошь в инее. Холодное-холодное. В стекле отражались гирлянды. Пахло мандаринами, их продавали в буфете.

Ему на пиджак прилипло конфетти, мне очень хотелось стряхнуть. Протянуть руку, и… Как будто право такое имею. Не решилась. Приятель его, беленький, с оттопыренными ушами, крутился рядом, хохмил. Виктор разозлился и сказал: «Жека, шел бы ты, погулял». Тот замолчал и покраснел одними ушами. Ушел. А Виктор меня за руку взял. Я испугалась, что тоже, как Жека, покраснею.

– Потанцуем? – говорит.

У меня сердце громко: тук-тук, тук-тук.

В зале было тесно, нас толкали, и он прижал меня к себе. Я виском его дыхание чувствовала. Даже неловко стало. Со мной никто так не танцевал.

Потом пошел меня провожать. А я ведь загадала: если пойдет, то все, что мне кажется, – правда. Жека пытался увязаться с нами, но Виктор его шуганул.

Автобуса долго не было, мы ждали на остановке. Подъехала «тройка», а мы стоим, и кондукторша крикнула:

– Эй, молодые, заходите! Последний рейс делаем.

Я, кажется, все-таки покраснела.

Дура ты, Дашка, ну какая ты, Дашка, дура!

С Новым годом!

С новым счастьем…»

«4 февраля.

Мне страшно. Кажется, внутри надувается огромный шар. Я стала легкой-легкой и вот-вот взлечу. Или уже взлетела? Во сне все время летаю, и не страшно. А проснусь, пугаюсь: вдруг он лопнет? Потому что все слишком… Ну, много. Не помещается во мне. Оно, счастье. Огромное, легкое, воздушное.

Я не верю, что так бывает. Всегда хотела, чтобы было, а вот случилось – и не верю.

Он самый лучший, самый нужный, самый родной – и выбрал меня? Не Таньку, не Ольгу Лозовую, первую красавицу в институте, а именно меня. Он – меня, я – его. Это совпадение, как чудо. Одно на миллион. Разве так бывает?

Получается – да.

А как жить, если шар вдруг лопнет? Как жить, если знаешь теперь, какое оно – счастье?»

Юрка рывком перевернул страницу. Получается, мама любила не только его отца? Был еще другой мужчина?

«2 марта.

Шли вечером из кино. Поздно, я торопилась, а Виктор хотел прогуляться. Погода такая хорошая, тихо-тихо, и снег крупными хлопьями. Но времени-то уже много! Я рассердилась, говорю: «Меня родители ругать будут!» А он засмеялся: «Дашка, какой же ты еще ребенок!»

Обидно стало. Подумаешь, всего на один курс старше! Ну, слово за слово…

До калитки проводил и ушел. Даже не оглянулся, вошла я в дом или нет.

Сижу и думаю: а вдруг больше не позвонит? Вообще никогда. Страшно. Но как-то… Ну, как в детстве в темной комнате. Когда и жутко, и понимаешь, что ты дома, кругом родное, знакомое. Так и сейчас. Я боюсь, но знаю: он позвонит. У нас все будет хорошо.

Странно, но Виктор на самом деле кажется старше, и не на один год. Он увереннее, иначе смотрит на людей и запросто, как с однокурсниками, разговаривает с преподавателями. Удивляется, что мне неловко. Говорит: деление формально, захочешь – через несколько лет сама придешь на кафедру, и разве от этого перестанешь быть нормальным человеком? Я умом понимаю, но вот так, как он, не могу.

И проблемы Виктор тоже оценивает по-другому. Как взрослый – детские. Нет, не так. Вот, допустим, я знаю, что по сравнению с болезнями близких все мои институтские огорчения – ерунда. Но папа сейчас чувствует себя хорошо, с мамой все в порядке, и я из-за тройки расстраиваюсь полной мерой. А Виктор – нет. Он говорит, нельзя отменить только смерть, все прочее – проходит. Он на самом деле так живет! Он… свободнее, да. У нас у всех есть правила и ограничения, везде – дома, в институте (особенно – в институте!). И мы соблюдаем их. А для Виктора это как игра. Условность. Кажется, он знает нечто более важное, чем все мы. Но что?

Мне тоже хочется быть такой же свободной, но я – как шахматная фигурка на доске, привыкшая мыслить в черно-белой плоскости. И только рядом с Виктором ощущаю: мир не ограничен этими квадратиками».

«7 марта.

Конечно же, он позвонил! Позвал к ним в институт на вечер. Зашел к папе и отпросил меня. Так и сказал: «Здравствуйте, я Виктор Зеленцов. Даша, наверное, про меня говорила. Георгий Константинович, вы не будете против, если я сегодня приведу Дашу к двенадцати?» Я думала, не отпустят, но папа…»

Юрка разлепил следующие страницы, и ему на колени выпал пожелтевший листок. Разгладил его на столе. Кажется, схема. Улица, с одной стороны нарисован корявый домик с оконцем и трубой. С другой – кособокая многоэтажка. Обводная? Похоже. Вот и перекресток, магазин на углу. Остановка. Крестик посреди дороги взят в кружочек.

Оглушительно забилось сердце. То самое место, где погибла мама.

Кто это нарисовал? Точно не дед. Может, в милиции? Но зачем? Почему спрятано в дневнике?

Юрка потер лоб и поднял голову. В берлоге уже стемнело. Он щелкнул выключателем настольной лампы, и желтый круг высветил разбросанные фотографии. Улыбалась девочка Даша, короткие косички торчали из-под берета. Студентка-первокурсница серьезно смотрела в объектив. Мама, прижимая к груди сверток, стояла на ступеньках роддома.

Зачем она пошла ночью на шоссе?!

Юрка торопливо листнул дневник, замелькали страницы: Виктор держал ее за руку в кино, Виктор водил в кафе, Виктор сказал, Виктор сделал… А потом началось странное.

«17 марта.

Пишу и сама себе не верю. Он знал, что я не поверю. Отпросил меня у папы на последний сеанс, а сам повел к Обводной. Говорит, не бойся, если меня долго не будет. Я засмеялась. Думала, розыгрыш.

Мы ждали, когда машин станет поменьше. Почему-то было очень весело. Виктор рассказывал смешные истории. Грел мои руки в своих. Говорил, что я в желтой шапке похожа на озябшего цыпленка. А потом сказал: «Пора!»

Вышел на дорогу, помахал мне. И исчез. Совсем. Я сама это видела! Вот только что стоял. И нету. Только снег идет. Проехал грузовик, осветил фарами улицу, а Виктора не было. Я подумала, что сплю. Ущипнула себя, сильно-сильно. Стало больно. Я испугалась. Никого кругом, магазин уже не работает, и на остановке пусто. Из-под фонаря выйдешь – темно. Только там, далеко, в пятиэтажках, свет. И я стою. Так жутко! Будто одна на всей планете, а Виктор пропал неизвестно куда и никогда больше не вернется.

Потом он появился. Смеется, говорит: «Ну, теперь веришь?» И ромашка в руках, живая, летняя. А мне захотелось его ударить. Мне – Виктора! Мне было так страшно, а он смеялся.

Я ничего не понимаю! Куда он пропадал? Как?»

«18 марта.

Утро. Почти не спала. Было ли это?

В стакане – ромашка. Настоящая. Потрогать можно. Я принесла ее под пальто. У нас еще снег лежит.

Открыла дневник и прочитала то, что написала вечером. Значит, на самом деле существуют другие миры?

Но этого не может быть!»

Юрка перевел взгляд на листочек со схемой. Дорога, магазин, остановка. То самое место? Дырка в параллельное пространство? Или так, или его мама – сумасшедшая. Второе вероятнее. Тогда понятно, почему дед прятал дневник. И что она делала ночью на шоссе.

– Прикольно! – громко сказал Юрка.

Старательно рассмеялся и с досадой прикусил губу – очень уж фальшивым вышел смех. Решительно перевернул страницу. Там размашисто, без указания даты, было написано:

«Ну, вейн. И что? Я все равно его люблю».

Потом буквы снова начали мельчить, выстраиваясь в аккуратные строчки.

«2 апреля.

Не могу свыкнуться. В школе у нас учился Сережка Храмин, он фантастикой увлекался. Наверное, ему было бы легче.

Когда Виктор говорит, кажется, все просто. Ну, миры. Ну, множество. Даже не сосчитать сколько. Верхние, нижние. Основной как точка отсчета. Через этот основной – мамочка, что я пишу! – Виктор уходит в другие и возвращается обратно. Выход посреди шоссе, он даже схему нарисовал. Да я и сама видела!

Мир, к которому я привыкла, стал каким-то не таким. Не знаю, как сказать. Я словно жду подвоха от самых обыденных вещей. Вот сахарница, например. Тысячу раз ее видела, сахарница – для сахара. А может, все не так просто? Может, она на самом деле черная дыра со специальным фильтром? Сахар не исчезает, а какая-нибудь маленькая планетка провалится запросто. Глупо? А думать про Обводную, что там дверь в другие миры, не глупо? Если можно Обводной, почему нельзя сахарнице?

Ерунду какую-то пишу».

Точно, ерунду, согласился Юрка.

«3 апреля.

Рассказала Виктору про сахарницу. Он сначала смеялся, а потом сказал, что в этом что-то есть. И спросил, не хочу ли я сама сходить в другой мир. Говорит, у него получается быть поводырем.

Мне и хочется, и страшно.

Если я соглашусь, значит, я поверила? До конца, до самого донышка? Но как я могу ему не верить?

Принес кувшинки. Всю дорогу прятал под курткой. Мама ахала и допытывалась, где он их взял. Виктор отшучивался.

Он нравится папе, это заметно.

Сегодня они сидели возле печи, папа курил, а Виктор так, рядышком, на подоконнике. Обсуждали что-то из газет. А я газеты не читаю, хотя папа и ругает, мол, непозволительно это учительнице. Я после ужина посуду вытирала и смотрела на них. Виктор такой красивый в черном свитере с оленями и так внимательно слушал папу. Серьезно, даже складочка между бровей появилась. Волосы прядками упали на лицо. Обнять бы его, прижаться щекой к свитеру… Но я же не могла при родителях!

В сенях было холодно. Я пошла Виктора провожать, и мы долго целовались. Я боялась, что мама догадается, чем мы тут занимаемся. Он ушел, а я все стояла в сенях, и щеки у меня горели. А потом мама позвала: «Дашка, застудишься». Пришлось вернуться».

Потом то самое, про женское и мужское счастье, и дальше:

«9 апреля.

Руки до сих пор дрожат. Мы должны были встретиться, но Виктор позвонил и сказал, что заболел. Я, конечно, отправилась к нему, мед прихватила. Мне и в голову не могло прийти!

До его дома четыре остановки на автобусе. Живет в старой пятиэтажке, от тетки квартира досталась. Родители у него на Севере, Виктор давно с ними не виделся, его тетка воспитывала. Тут и школу окончил. А потом тетка умерла.

Ну вот, приехала. Постояла перед дверью, еще причесалась на лестничной площадке, дурочка! Звоню. Открывает. Лицо бледное, аж зеленым отливает, и голова, как у старика, трясется. Я испугалась, хотела «Скорую» вызвать, но Виктор запретил.

Оказывается, если проводить из мира в мир несколько человек разом или слишком часто, то наступает истощение. Говорит, с гор сошел селевой поток. Бежать некуда. Вот он и увел, скольких смог. Рассказывал виноватым голосом. Те, кто остался, – погибли.

Мне казалось, больше, чем любила, любить нельзя. Ошибалась. Оказывается, можно.

Виктор показал длинный шрам на боку. В том году ранило. Война была, он беженцев прятал. Я наклонилась и поцеловала.

Ничего не могло случиться, он слишком слабый. А я хотела, чтобы случилось. Вот так, и не нужно мне ничего, ни штампа в паспорте, ни вообще. Просто быть с ним. Пусть я испорченная, пусть! Но я представила на мгновение, что его – убили. Давно, еще до этой осени, и мы не встретились.

Виктор уснул. Пил чай с медом, поставил кружку, сказал: «Я сейчас, минутку», прилег на подушку – и готово. Я сидела в кресле, смотрела на него, моего любимого человека. У него широкие темные брови и длинные ресницы. Нос крупный. Ямочка на подбородке. Волосы непослушные, падают на лицо. Щетина пробивается. А губы во сне приоткрыты, как у ребенка. Смотрела, и горло сжималось, не вздохнуть. Какое это счастье, что он – есть. Что он – такой. Что я могу к нему прикоснуться. Вдохнуть его запах.

Пришла домой поздно. Мама говорит: «Смотри, девка, доиграешься!» А разве это игра?

Как мне теперь его провожать, зная, что может и не вернуться?

Раньше казалось – приключение. Другие миры – это же так интересно! А Виктор рискует собой. Зачем?! Разве можно помочь всем? Спасти – всех? Их, вейнов, много. Живут, как хотят. Конечно, тоже рискуют, но не так. А Виктор… Я понимаю, когда война и на твою страну напали. Когда погибает твой город и нужно спасти… Что я пишу! Твой – нужно, а соседний? Тоже нужно? А тот, который на несколько километров дальше? Где грань, за которой твоей ответственности уже нет? За которой можно сказать: «Я не буду рисковать собой»? Получается – нет. А что есть?

Мой страх. Моя любовь.

Витенька, я не смогу без тебя!»

«Герой!» – с неприязнью подумал Юрка. Расхвастался перед девчонкой! Было обидно за Дашу, что она так легко попалась на крючок. И за отца, с которым мама еще не успела встретиться. Даже хотел пролистнуть дальше, найти – ну где же? Но удержался и стал читать по порядку.

«14 апреля.

Не виделась с Виктором четыре дня. То стенгазету рисовали, то торжественное собрание, то в школе, на практике, проводили уроки, посвященные Дню космонавтики. Завуч нам: «Молодцы, девочки!» А мне кажется, ребятишки, особенно мальчики, больше нас об этом знают. Стыдно, прав папка! Но что делать, если могу думать только об одном?

Как же я соскучилась!»

«18 апреля.

Я пойду с ним. Я не испугаюсь. Завтра. Он снова скажет, что в кино. Днем нельзя – машин много, да и вдруг кто заметит.

Уже завтра».

«19 апреля.

Не получилось.

Мы долго стояли на шоссе, Виктор пытался, но никак. Сказал виновато: «Так бывает, из родного мира очень трудно уводить, слишком многое держит». Конечно, держит, как же иначе? Мама, отец, дом, практика в школе и то, мое будущее первое сентября.

Он говорит: «Индивидуальная сопротивляемость».

Я, конечно, расстроилась. Даже заплакала. Ведь как думала: вдруг смогу чем-нибудь помочь ему там?»

«23 апреля.

Мне хочется накричать на него, ударить, запереть дверь и никуда не пускать. А он говорит, у меня повышенная мнительность.

Иногда мне кажется, что я его ненавижу. Я – Виктора!

А если бы он был другим, любила бы я его?»

«26 апреля.

Была у него дома. Стемнело, а мы и шторы не раздернули, и свет не включили. Виктор лежал на диване, головой у меня на коленях. Осунулся, как после долгой болезни. Все время мерз. Притащил оттуда горький шоколад. На обложке нарисована карета и написано что-то не по-русски. Я поила его чаем, он жевал плитку и морщился. Ему нужно часто пить горячее, это помогает при истощении. И шоколад очень полезен, да разве достанешь! Еще гематоген хорошо, но он тоже редко бывает. Может, хоть аскорбинку купить? И настойку элеутерококка.

Я хотела встать, снова вскипятить чайник, но Виктор попросил:

– Посиди еще.

Пальцы у него дрожали. Голову запрокинул, на меня смотрит.

– Дашка, если бы ты знала, какой я счастливый! Все получилось, понимаешь, все! А потом прихожу домой, и ты меня ждешь. Дашка ты, Дашка.

А мне хотелось плакать. Видела я, каким он пришел. Через порог тащила, сил у него не осталось перешагнуть.

Что же ты делаешь с собой, Витенька?

Положила руку ему на лоб, он вздохнул… Ну вот Дик набегается по улицам, придет и валится у будки с таким же вздохом. Мол, все, можно отдохнуть. Думала, снова уснет, но Виктор, не открывая глаз, сказал:

– Я люблю тебя, Дашка.

У меня слезы потекли.

– Знаю, – говорю.

А он так сердито спрашивает:

– Чего тогда ревешь?

От счастья, наверное. От того, что оно такое, и другого мне не надо. Да и быть другого не может».

«А папа?» – сердито подумал Юрка.

«2 мая.

Вчера ходили на демонстрацию. Потом встретились с Виктором. Город весь во флагах, почки на деревьях набухли, весной пахнет. И так мне легко, точно летаю.

Посмотрела на него и решилась. Пусть. Сегодня.

Да, все случилось, я доверилась ему.

Не могу писать. Не знаю – как. Больно, кстати, почти не было.

Это новое измерение любви, она не стала больше, она стала объемнее.

Теперь я тоскую по нему еще сильнее».

Значит, Виктор все-таки смог. Он сводил Дашу в другой мир. Но как? Почему она об этом так мало написала! Любовь да любовь… Юрка листнул страницу, и ему стало жарко.

«Совсем не боюсь забеременеть. Наоборот, очень хочу сына, чтобы был на него похож. Чтобы у меня было два Виктора – большой и маленький».

Черт возьми… Она, оказывается, имела в виду совсем другое.

С неприязнью посмотрел на фото, то, на котором – студентка Даша. Значит, тогда мама хотела не его, Юрку, а совсем другого мальчишку. Тошно стало. Может, она и отца не любила? Мало ли почему люди сходятся! Потому и бросила сына, ушла ночью на Обводную. Юрка переплел пальцы и с хрустом сжал. А если водитель и свидетели ошиблись? Не заметили, что на дороге был еще один человек? Тот, который успел сбежать в другой мир.

Вскочил, уронив со стола бумаги. Бросился к книжным полкам. Где-то видел телефонный справочник… Вот! Голубая книжица с трудом вылезла из плотного ряда. Замелькали разлохматившиеся от времени страницы. Зевалев… Зекарцев… Зеленцов. Таких в городе оказалось много, но Виктор Аркадьевич нашелся только один. И проживал он на Героев Труда, не так уж далеко от Обводной.

Со справочником в руке Юрке побежал вниз. С грохотом налетел на стул, выругался. Нашарил на стене выключатель. Вспыхнула люстра, свет ее отразился в телефонной трубке.

Кнопки отщелкали цифры. Длинные гудки. Один, два, три… двенадцать…

– Алло! – сказал сонный мужской голос.

У Юрки пересохло в горле, он откашлялся.

– Алло! Ну, в чем дело, говорите!

– Вы – Виктор Зеленцов?

– Сдурел, пацан? Второй час ночи!

– Зеленцовы тут живут?

– Нет тут ни зеленых, ни серо-буро-малиновых! Прекрати хулиганить!

Юрка положил трубку, в которой булькал возмущенный голос.

Прошло столько лет, тот Виктор Зеленцов мог давно переехать.

…И намного дальше, чем он думал. Юрка с досадой пнул сосну. Осыпались пожелтевшие хвоинки.

Не могли скит в другом месте устроить! Хотя Евсей, кажется, счастлив. До рассвета уходит к каменному кресту и там молится, не обращая внимания на гнус. Вся физиономия распухла, а он улыбается. Юрка с остервенением почесался. В баню бы сейчас.

Взобрался на холм, скользя кроссовками по хвое. В траве виднелись оранжевые ягоды. Юрка приметил их несколько дней назад, когда они были алыми, и купился – потянул в рот. Ох, ну и дрянь оказалась, аж скулы свело! Евсей объяснил, добродушно посмеиваясь, что хитрая морошка спеет наоборот и во вкус входит, когда желтеет. Вот как сейчас.

Долго ползал по траве, выбирая янтарные ягоды, пока уголки рта не начало пощипывать от кислинки. Пару горстей насобирал в тряпицу и сунул в карман – отнесет Евсею. Вроде морошка при авитаминозе полезна, значит, поможет и при вейновском истощении.

Подобрал арбалет и снова углубился в чащу, ориентируясь по заломленным веткам. С тихим шорохом крошился под ногами сухой мох. Зудели комары.

До скита оставалось недалеко, когда вдруг что-то уперлось в спину и тихий голос велел:

– Стоять!

Юрка замер, чувствуя, как давит между лопатками ствол. С плеча стянули арбалет, отбросили на несколько шагов.

– Руки за голову!

Поднял. Командовали по-прежнему шепотом. Может, и стрелять поостерегутся? В тайге звуки разносятся хорошо. Так, на поясе – охотничий нож в чехле. Дотянуться бы.

– Мордой в землю!

Юрка медленно наклонился – и рванулся в сторону! Цапнул рукоять, но ударили сбоку по ногам, подсекая, и он полетел навзничь. Колено уперлось в грудь, придвинулся к лицу арбалет…

Незаряженный.

– Придурок! – выругался Юрка.

Егор, ухмыляясь, поднялся. За спиной у него висел мешок, на поясе болталась заячья тушка. Когда выяснилось, что Евсей обеспечил их только горохом и пшеном, Натадинель вызвался добывать мясо.

– Топаешь, как стадо кабанов. Смотреть надо по сторонам.

Юрка сел, потирая локоть.

– В спину пальцем ткнул?

– Ну да.

– А если б я тебе этот палец сломал?

Чертов подполковничий сынок только развеселился.

– Попробуй!

Юрка кинулся с земли, не давая и мгновения лишнего Натадинелю. Но Егор перехватил руку, завернул резко – плечо обожгло болью. Юрка зашипел, и Егор тут же отпустил. Усмехнулся:

– Еще раз?

– Да!

Юрка умел драться. Сколько раз приходилось схлестываться за школой, и один на один, и стенкой на стенку. Ему, конечно, доставалось: и синяки случались, и разбитые костяшки, и юшка из носа. Но ведь и противники выходили из боя с ущербом. Егора же зацепить не получалось.

В который раз приземлившись, Юрка вставать не стал. Сплюнул розоватую слюну и тронул языком зуб. Качается. Вот черт! Как сопляка сделал. Конечно, хорошо, когда папаша есть – научил сыночка приемчикам.

Егор, улыбаясь, подобрал оба арбалета и один протянул Юрке. Он нехотя поднялся, отряхнул куртку. Сунул руку в карман.

– Всю ягоду передавили.

– Тоже решил озаботиться пропитанием?

– Не все же тебе зайчишек бить, – огрызнулся Юрка.

Егор быстро глянул на него.

– А я думал, ты узел ищешь.

– Не твое дело!

– В монастыре – да. Но не тут.

Егор шел впереди и, что самое обидно, ориентировался по Юркиным меткам. Чингачгук, блин. А сам через узлы только в качестве груза и годен.

– Куда ты пойдешь, если найдешь его?

– Куда надо.

– Евсей расстроится.

– Переживет.

– И Михаил Андреевич.

Юрка промолчал.

– Возьми меня с собой.

– Чего?!

Натадинель повторил.

– Интересно, что ты будешь делать в чужом городе без копейки в кармане?

Егор тронул себя за запястье.

– Ты же продал часы. И я продам.

– За механическое старье много не дадут.

«Наверное», – добавил Юрка мысленно. Черт его знает, сколько они стоят на Середине.

– Придумаю что-нибудь. Мне, главное, Грина найти. Ты же сам сказал, он в «Хрустальном колокольчике». Может, деньги и не понадобятся.

– Что, жалко часики?

Егор оглянулся:

– Отцовские. Он с руки снял и отдал, когда я в первый класс пошел.

Надо же, какие нежности!

– Так возьмешь?

Юрка усмехнулся ему в лицо. Сказал с удовольствием, растягивая гласные:

– Не-а. Я же – не поводырь. А ты – не вейн. Усек? Это физически невозможно.

Взгляд у Егора стал растерянным.

– Так что попроси Евсея, – издевательски добавил Юрка. – А то вдруг он и впрямь расстроится.

Егор резко повернулся и зашагал к скиту. Догонять его не стал – подумаешь, какая цаца! Неторопливо пошел следом, загребая кроссовками хвою. Справа уже виднелась сопка, на которой торчал каменный крест. Комары противно звенели над ухом. Юрка поскреб опухшую щеку и ругнулся. Сегодня тоже ни черта не вышло! Может, снова подкатиться к Евсею? Да ведь не скажет, темнила! Догадался? Или просто боится, что неопытный вейн полезет на рожон? Ну и ладно, сам найдет! Тем более, торопиться смысла уже нет – межсезонье закончилось. Зеленцов наверняка слинял из Бреславля. Юрка вспомнил площадь с каменным рыцарем и беспечного Почтовика на велосипеде, желтую реку, пацанов с удочками. Город, в котором все не так. Выругался с досады. Все-таки странно: почему никто не слышал про Зеленцова? Может, он спился и не работает? Менестрель-то встретил его в кабаке. Юрке представился опухший краснорожий мужик, похожий на соседа дядю Гришу. Наверное, так же орет: «Трубы горят, налей!» И клянчит деньги под рассказы о героических подвигах. «Не хочу», – подумал Юрка с отвращением. Найдет вот такое, и что? Даже в морду не дашь – противно.

Но ему нужно вернуться в Бреславль. В конце концов, хоть что-нибудь ему должно быть нужно!

Михаил Андреевич говорил, апатия – последствие тень-лихорадки. И правда, первое время даже к завтраку поднимал себя пинками. На уроках сидел, не вслушиваясь, голоса учителей сливались с шумом прибоя. Арбалет в руки брал с тоской – скорее бы все закончилось, и его оставили в покое. Пробовал читать про вейнов, убеждая себя, что это поможет найти Зеленцова. Вскоре забросил, все равно на следующей странице забывал, о чем говорилось на предыдущей. Но сейчас-то он здоров. Тогда почему?..

– Стой! – Егор неожиданно схватил за локоть.

– Да пошел ты!

Тоже, навязался на его голову, командовать будет!

Егор толкнул в поросль мелких сосенок и сам нырнул следом, присел на корточки.

– Охренел?!

– Тише, – прошипел подполковничий сынок. – Смотри!

Ну, дом. Из трубы дым поднимается, наверное, Евсей занимается ужином. Юркин желудок отозвался голодным бурчанием.

– Сто раз видел!

– Вон туда, левее!

Там была вытоптана в сухом мху тропка, по которой монах ходил к каменному кресту.

– Ну?

– Глаза протри! Ветки сломаны.

Действительно. Колючий молодняк, окружавший поляну, в этом месте смялся и поредел.

– На мох глянь.

– Это что, кровь?!

– Не знаю.

Егор скинул мешок и отцепил от пояса заячью тушку.

– Сиди здесь, я проверю.

– Ага, я тоже!

– Нет. Тихо надо.

– Я тихо!

Егор посмотрел на него в упор.

– Надо очень-очень тихо.

– У тебя что, мания преследования? – разозлился Юрка.

– Давай так. Если все нормально, встану посреди поляны и крикну, что я дурак. Но ты сидишь здесь.

– Крикнешь десять раз.

– Договорились, – быстро сказал Егор и прежде, чем Юрка успел хотя бы кивнуть, исчез в ельнике.

Даже ветки не качнулись, вот ведь… сын полка!

На поляне было тихо. Если кто и сидел в доме, то высовываться не собирался, а через толстые стены звуки не доносились. Звенели комары, радуясь, что добыча лежит неподвижно.

Юрка по привычке глянул на запястье и чертыхнулся шепотом, не найдя часов. Пришлось считать про себя, стараясь не торопиться. Когда закончилась полусотня, от раздражения был готов ругаться в голос. Представилось, как Егор сидит за кустами и радуется – разыграл идиота! Юрка шлепнул себя по щеке. На пальцах осталась кровь и раздавленный комариный трупик. Брезгливо вытер о траву. Ничего, он тоже посмеется, когда этот бравый воин начнет орать на весь лес.

…Девяносто восемь, девяносто девять, сто. Сто один…

Хрустнула ветка. Егор выбрался на четвереньках, лег рядом и сразу приспособил под руку арбалет. На лбу алели свежие царапины, смотрел Натадинель хмуро. Нет, это не розыгрыш.

– Двое сидели в кустах. Когда Евсей шел мимо, дернули к себе. Тот сопротивлялся. Кровь, думаю, его. Вряд ли монах ножом отбивался. Потом отнесли в дом. Капало. Кровь еще пахнет.

– Врешь!

Егор полоснул взглядом, и Юрка сразу поверил. Спросил растерянно:

– А… он жив?

– Надеюсь.

– Так нужно туда!

– С чем? Два арбалета на полтора стрелка. – За половину, очевидно, посчитали его, Юрку. – Мы не знаем, сколько их там и чем вооружены, – продолжил Натадинель. – Могу поспорить, следят из окон. Скрытно не подберешься. Нужно проверить сначала, но как?

– Давай посвистим, кто-нибудь выскочит.

Егор посмотрел на него, как на недоумка.

– А потом окажется, что их там взвод, и они быстренько прочешут ельник.

– Но надо же что-то делать!

– Подождем.

– Чего? Когда кто-нибудь отлить выйдет?

– Хотя бы, – хладнокровно отозвался Егор, выкладывая рядком болты для арбалета.

Юрка тоже снял свой с плеча и стал смотреть на дом. Дымок стал гуще. Жратву готовят?

– Ты уверен, что там действительно было двое? Может, медведь сидел.

– Ну уж как-нибудь животное от человека отличу.

Слетались комары, спеша воспользоваться моментом. Юрка стянул рукава пониже, поднял ворот. Но злее комаров грызло беспокойство.

Глава 17

В здешних переходах ориентировался не всякий. Даже Йорина плохо знала северную часть, где жили старейшины, и северо-западную, отведенную Воинскому Совету. Дворец был рукотворным лишь наполовину: вызолоченные залы сменялись пещерами со сталактитами и сталагмитами, а потом снова превращались в роскошные покои, на отделку которых пошли драгоценные породы дерева и иноземный шелк. Узкие коридоры, прорубленные в толще камня, вырывались на поверхность горы и лепились ажурными мостиками между скалами. Пройди по такому, толкни стеклянную дверцу – и окажешься в анфиладе, где лепнина окаймляет сверкающие друзы, а рядом с зеркалами в вычурных рамах льется вода. Древние зодчие, как видно, любили водопады и сохранили их во множестве.

Одна из подземных рек бежала по выбеленному известняком руслу и наполняла бассейн. Со дна, через золоченые решетки, били горячие источники, и в выстланной дубом и сандалом пещере всегда было тепло.

Йорина вышла из воды. Одна служанка накинула ей на плечи полотенце, другая начала бережно вытирать ноги. Туфельки, простеганные изнутри мехом, мягко обняли ступни. Йорина безвольно подчинялась ловким рукам девушек. Ее растерли душистым маслом, расчесали волосы, одели. Служанки, живущие при купальне, радостно щебетали. Наконец-то их жрица вернулась! А то что за мытье в бочке? Разве освежит стоячая вода кожу? Прополощет волосы? Йорина им равнодушно улыбалась. Никто, даже Оун, не догадывался, что с недавних пор она ненавидит водопады и шум, под который с детства привыкла засыпать, ее пугает.

– Хватит, – сказала жрица, и девушки поспешно отступили.

В огромном зеркале Йорина увидела свое лицо. Скулы обтянуты, губы стали суше. Зато глаза полыхали, точно янтарь на солнце, и жрица опустила ресницы.

Если бы не водопады… Если бы вода не промыла узкий, впору разве что выдре – ну хорошо, очень толстой выдре! – проход, вор по имени Дан не смог бы проникнуть дальше первого этажа. Резануло болью – Йорина стиснула кулаки, и ногти впились в ладони. Вода предала ее – и предала дважды. Первый, когда пропустила вора. Второй – отказавшись явить, где он спрятал дар. Вспомнив об этом, Йорина зябко повела плечами. Как быстро истончается связь! Понимает ли это Оун? Тирий – да, и потому жрица старается реже встречаться с главой Совета Старейшин.

Из купальни вели две двери. Одна инкрустирована костью, серебром и перламутром, другая – невзрачная, скрытая за ковром. Йорина выбрала вторую. Сразу за ней начинались ступени, взбирающиеся почти вертикально. Мешался подол, острый каблук едва не пропорол ткань. С площадки протянулась мужская рука, и жрица позволила охраннику помочь.

Тут пахло снегом с высоких гор и смолистыми пихтами. Закат вливался в открытую дверь, превращая деревянные стены в розовую плоть с прожилками-венами.

– Госпожа, – нерешительно сказал охранник, когда Йорина шагнула к выходу.

Она помедлила, и тяжелый плащ, подбитый мехом, лег на плечи.

На открытой галерее за нее взялся ветер – рвал подол, трепал волосы. Влажные пряди волос мгновенно стали холодными. Жрица нырнула в дверь и вышла на балкон, тянувшийся над залом с витражными окнами. Когда-то Йорина любила прятаться тут, за широкой балюстрадой. Она садилась на пол и с довольной улыбкой наблюдала, как мечется внизу Эрик, безуспешно пытаясь найти сестру. Впрочем, для него время игр прошло слишком быстро. Вспомнив брата, закусила изнутри щеку. Одно хорошо – мама об этом никогда не узнает.

Йорина остановилась в тени, выбрав место в промежутке между светильниками. День за витражами гас, превращая голубое стекло в темно-синее, розовое – в малиновое. От сквозняка шевелились ворсинки мехового воротника. Высыхая, завивались на висках волосы. Жрица ждала, и вот внизу открылась дверь. Йорина судорожно сжала край плаща.

Вор по имени Дан шел свободно, на его плечи не давило ни присутствие стража, ни долгий день в больнице – а ведь сегодня он обмывал трупы и помогал хоронить тех, о ком не могли позаботиться родные. Йорина думала, что вор откажется. Она была в этом уверена! Приготовила слова, которые бросит ему в лицо. Но вейн честно трудился до заката.

След в след за Даном держался Ойри, воин отменной силы, а самое главное – выдержки. Ни ему, ни сменщикам его, Ури и Аруну, не сказали, в чем повинен чужеземец. Но дураков в Воинском Совете не держали, а парни, несмотря на молодость, входили в третий круг. Как же они проклинали вейна! Для Йорины ненависть пахла так же, как болезни желудка, – кислой рвотой и желчью. Даже тут, на высоте, она чуяла ее отголоски. И тонко, еле уловимо, пробивался сквозь нее другой аромат. Йорина подалась вперед и перегнулась через перила.

Вейн поднял голову.

Жрица смотрела на него. Каменные перила холодили ладони, и ознобом пробирало под сердцем, там, где копилась пустота.

…В тот вечер она снова отказала Оуну – в который раз. Глава Воинского Совета явился не просить, а требовать. Он говорил не о любви – о долге перед народом, и у Йорины подрагивала верхняя губа. Она ли не верна долгу? Она ли не лишилась из-за него брата? Но Оун настаивал, и глаза его лихорадочно блестели. Схватил за руку. Вырываться Йорина не стала, лишь посмотрела холодно, и гигант отступил.

Вернувшись к себе, жрица долго металась по спальне, постукивая каблуками по мозаичному полу. Звук гулко отражался от высокого потолка, его не заглушал водопад, пробивающий несколько этажей насквозь. Если бы она знала… Если бы хоть на мгновение успокоилась и прислушалась… Но гнев на Оуна мешал, перекипая, точно забытое на огне варево.

Когда Йорина ложилась, то была уверена, что не уснет и ночь предстоит долгая, полная досады и смятения. Кто прав? Она? Оун? Глава Совета Старейшин, который и желает, и страшится брака между жрицей и главой Воинского Совета?

Веки потяжелели, стоило коснуться головой подушки. Успела удивиться – но не почуять сонные чары, редкие и дорогие.

Просыпалась тяжело, точно всплывала из омута. Еще не открыв глаза, закричала. Так пугается ребенок, внезапно очутившийся в темноте, не понимая своего страха, но захлебываясь в нем. Йорина тоже не поняла в первое мгновение.

Она бежала в храм дворцовыми переходами, босиком, в нижней рубашке. Уже знала, что произошло, и задыхалась от пустоты под сердцем. Кто-то попытался ее остановить, но это оказалось не проще, чем поймать летящую птицу руками. Слышались взволнованные голоса, мелькнуло встревоженное лицо Оуна.

Влетев под купол из сомкнутых ладоней, жрица ничком упала в ручей. Следом ворвался Оун и успел закрыть дверь, отрезая путь служителям и лекарям. В то утро еще никто не переступал порог, паломники только просыпались в своих постелях.

– Уйди, – сказала Йорина.

Глянула на воина сквозь мокрые пряди, и Оун отступил. Исчез в боковом проходе.

Журчал ручей, обтекая жрицу. Смотрели со стен целители прошлого и настоящего. Йорина стискивала зубы, боясь шевельнуться: звериный крик, еще страшнее, чем тот, первый, рвался из груди. Он жег горло, и, когда наконец перегорел, жрица села. Зачерпнула из ручья в сомкнутые ладони. Спросила хрипло:

– Кто?

Холодная вода из сердца гор загустела. Йорина выплеснула ее на пол и повела рукой, вылепливая лицо: высокий лоб, нос с горбинкой…

Она вышла в боковой проход спустя полчаса. Нижняя рубашка облепила тело, босые ноги оставляли мокрые следы.

– Найдите мне человека. Мужчина, лет двадцати пяти, худощавый…

Жрица говорила, Оун смотрел на ее губы, не смея опустить взгляд ниже.

– Найди его.

Кощунственные слова не давались, но Йорина так же ровно, как и все прочее, произнесла:

– Он украл дар Двуликого.

Потрясение. Страх. Чувства, которые не может испытывать воин, – но они читались на лице Оуна.

– Иди, – приказала жрица. – И объявите, что храм закрыт. Никого не пускать.

Сама же вернулась в зал – пустой, похожий на чашу колокола без языка. Встала на колени перед ручьем и окунула в него ладони. Она должна знать, кто стоит за вором.

Когда вода явила лицо, знакомое до мельчайших черточек, Йорина не удивилась.

…Жрица выпрямилась и подняла воротник плаща. Влажные пряди упали на шею, заставив вздрогнуть.

– Привет! – махнул Дан. – Не в курсе, что у нас сегодня на ужин?

Ежевечерняя пытка: сидеть за столом напротив вора и сдерживать гнев Оуна, когда самой хочется хлестнуть наотмашь, разбивая пальцы. Надо. Должно. Все, что угодно, лишь бы он вернул дар, но не из страха и не по принуждению.

Егор в который раз посмотрел на часы.

– Сколько уже?

– Семнадцать минут.

А Юрке казалось, прошло не меньше получаса.

– Черт! – раздраженно сказал Натадинель. – Тупик. Они там нас ждут, высовываться не собираются. А мы здесь.

– Ну и что предлагаешь?

– Не знаю!

– Тоже мне, коммандос.

– Кто?

– Неважно.

От солнца остался багровый край над соснами. В это время они обычно сидели дома, принюхиваясь к запахам из горшков.

Юрка до крови расчесал шею. Подобрал листик, плюнул и прилепил его на ранку.

– Не ворочайся, – одернул Егор. Снова глянул на часы. – Тридцать две минуты.

Юрка хотел огрызнуться, но дверь избушки вдруг распахнулась, и выкатился монах, без шапки, в порванной рясе. Заорал, надсаживаясь:

– Беги-и-ите-е-е!

Егор подхватил арбалет, Юрка вскочил на колени… Из домика щелкнул ружейный выстрел. Евсей споткнулся и упал ничком.

Толчок сшиб Юрку на землю.

– Лежи, – прошипел Егор и припечатал сверху локтем.

Юрка дернулся, пытаясь дотянуться до арбалета.

– Тихо!

Из избушки вылезли двое: один высокий, с винтовкой, другой держал в опущенной руке пистолет. Он сунул его под ремень и перевернул монаха. Высокий остановился в нескольких шагах от ельника и прислушался.

У Юрки задергался обожженный уголок глаза.

– Готов, – сказал тот, что наклонился над монахом. – Надо было стрелять по ногам.

– Надо было его заткнуть, – возразил высокий.

Постояли, глядя на тайгу. Дуло винтовки рыскало, точно принюхиваясь к ельнику.

Юрка хотел зажмуриться и не мог. Локоть Егора больно упирался ему между лопаток. Левая рука Натадинеля лежала у Юрки под носом, и он видел, как отсчитывает секунды стрелка на часах. Чуть повыше ремешка присосался комар. Его прозрачное брюшко наполнялось темно-рубиновой кровью.

Ветер шевелил волосы Евсея.

– Вроде тихо, – сказал высокий, опуская винтовку. – Может, не услышали?

– Так, этого – быстро в дом.

Ухватили монаха за руки-ноги и потащили с поляны. Закрылась дверь.

– Замри, – прошелестел в ухо Егор.

Оглушительно тикали часы. Прошло три минуты, и локоть убрался со спины.

– Отползаем. Очень тихо. Ты первый.

Юрка сдал назад и с ужасом заметил, как закачались над головой ветки. Замер Егор, нацелив арбалет в сторону скита.

– Возьми левее, – посоветовал свистящим шепотом.

Осторожно, по сантиметру, Юрка выполз из ельника и втиснулся под сосну, в густую тень. Через пару мгновений Натадинель оказался рядом.

– От дерева к дереву, – велел он, пристраиваясь так, чтобы видеть в просвете дом.

Юрка уперся ладонями в землю, приподнялся – и вдруг понял, что забыл свой арбалет! Вспыхнули уши, жаром залило шею.

– Мне нужно вернуться.

– Стоять!

– Я оставил…

– Назад!

Юрка послушался, понимая, что права у него теперь нет – вякать. Забыл оружие! Как последний трус!

Сосны быстро загородили их от скита, но Егор все подгонял и только на поляне с ягодником остановился. Сказал:

– Который с пистолетом – это он привязался ко мне в монастыре.

До Юрки дошло не сразу. Сообразив, вскинулся:

– Но я ничего не знаю про Дана!

– Сообщи им это телеграммой.

Вот черт!

Юрка привалился к сосне и сунул руки в карманы. С неприязнью посмотрел на Егора.

– Я забыл арбалет.

– Вижу.

– Ну давай, скажи, что это позор! Что в военное время за это к стенке!

Натадинель пожал плечами, и Юрка раздраженно сплюнул.

– Когда мы шли с Дорошем через лес, – вспомнил Егор, проверяя болты в колчане, – то встретили зейденцев.

– Ты уже рассказывал о своем геройском подвиге, – перебил Юрка.

– Все так быстро случилось, – спокойно продолжил Егор. – У меня был автомат, а я не стрелял. Растерялся. Потом вообще его в лесу бросил.

– Ничего, зато сегодня отличился. Только Евсея все равно убили.

– Мы не могли ему помочь.

– А мы и не пытались! Конечно, тебе-то что – трупом больше, трупом меньше. Сын полка!

– Слушай, ты!.. – взвился Егор. Глаза у него стали бешеными.

– Не ори! – одернул Юрка.

Натадинель медленно выдохнул.

– Пошли, – скомандовал он.

– Куда?

– Отсюда подальше.

Юрка дождался, когда Егор пересечет поляну, и окликнул:

– Эй, нам правее!

– Почему?

– Узел в той стороне.

Быстро темнело, деревья слились в черную массу. Кричали птицы, точнее, Юрке хотелось думать, что это птицы. Комары не унимались. Застегнул «молнию» под горло и в который раз шумно втянул воздух. В нос ткнулась колючая лапа. Фу ты, черт!

Егор остановился, поджидая.

– Нужно устраиваться на ночлег, – сказал он хмуро.

Юрка почесался.

– Сожрут.

– Там вроде просвет. Выйдем на открытое место, под ветер.

– Ага, и нас быстренько найдут.

– Ночью? В темноте? Тут днем ротой не прочесать.

– Ну пошли.

Просвет между деревьями становился все шире, открывая звездное небо. Спустя час они взобрались на вершину сопки. Тут действительно дуло, и комаров стало поменьше. Зато – холоднее.

– Лапника накидаем, и нормально, – сказал Егор.

От колючей подстилки густо пахло смолой.

Юрка вынул из кармана сверток, мокрый от ягодного сока.

– Ужин. Заодно Евсея помянем. – Голос от злости сорвался.

Давленая морошка закончилась быстро, оставив на языке кисловатый привкус. Есть захотелось еще сильнее.

Легли, повернувшись друг к другу спинами. Долго ерзали, пытаясь закутаться в куртки поплотнее.

«У меня должно получиться», – твердил Юрка, прислушиваясь к комариному звону. Должно! Иначе им крышка. Евсей говорил, что до ближайшей деревни больше пятидесяти километров. И не уточнял, в какую сторону. Вспомнив монаха, Юрка крепко, до огненных кругов под веками, зажмурился. Вот тебе и служение Всевышнему.

– Я все думаю, – негромко сказал Егор. – Как они тут оказались? Ну не мог же Михаил Андреевич выдать!

Юрка рывком сел. Свалилась куртка, которой он только что тщательно укутался.

– Черт возьми!

– Вот именно.

– Проследили?

– И явились только сейчас?

– Может, поводыря искали, – предположил Юрка и снова лег.

– А как без него выследили?

– Откуда я знаю!

Натянул куртку повыше, загораживаясь от леса.

– Мне еще вот что интересно, – снова заговорил Егор. – Они знают, где обратный узел, или нет?

Уснешь тут!

Если не знают, то могут искать и ошиваться где-то рядом. Если знают, то наверняка сядут в засаду и возьмут их тепленькими. Если пока не знают, но у них опытный вейн, то найдут быстро. Тьфу ты!

– Завтра увидим, – буркнул Юрка.

Егор дышал ровно, но можно было биться об заклад – не спит.

Гулко ухнула птица. С тихим шорохом осыпалась кора – кто-то прыгнул с дерева на дерево. Хрустели ветки. Юрка боялся закрыть глаза. И тогда он стал думать про Зеленцова, раздувая ненависть, как угли из-под пепла.

…«6 мая.

Виктор пропал. Уже вторые сутки пошли, как обещал позвонить и не позвонил.

Вчера ездила на квартиру. Открыла дверь своим ключом. Рубашка на кресле лежала, его любимая, в клетку. Нюхала ее, гладила. Просидела до позднего вечера, он не появился.

Сегодня ходила на Обводную. Смотрела. Шли машины, сплошным потоком. Если Виктор и вернется, то ближе к ночи.

Конечно, он предупреждал, что может задержаться. Но мне все равно очень страшно. Если с ним что-нибудь случилось, я не смогу помочь. Я просто туда не попаду. И никогда ничего не узнаю. Не хочу об этом думать!

Сейчас лягу и буду представлять, что уже утро и он позвонил».

«8 мая.

Вернулся! Родной мой, любимый!

Позвонил рано, все спали. Я взяла трубку.

– Алло? Ты меня еще не забыла?

Так и треснула бы ему по лбу за такие шуточки!

– Приезжай, Дашка! Слышишь? Сейчас, немедленно! Я буду тебя ждать возле остановки.

…

Это я отложила ручку. Почему-то страшно написать, словно пересеку какую-то черту, и обратной дороги уже не будет. Перейду из одного мира в другой. Вот только что я папина-мамина дочка, и вдруг… Я – невеста!

У меня на пальце кольцо. Смотрю на руку, будто на чужую. Не моя, а какая-то женская. Словно вся я – как была девчонкой, так и осталась, а она… Ну почему я вечно пишу всякую ерунду!

Как странно звучит: Дарья Зеленцова. Неужели я когда-нибудь произнесу это так же легко, как свою теперешнюю фамилию, ту, с которой родилась и живу почти двадцать лет?

Ужас, как я пойду с таким кольцом в институт! Оно с изумрудом, ужасно дорогое. А Виктор смеется:

– Разрешите представиться, вейн по особым поручениям.

Говорит:

– Это тут я нищий студент, а там у меня вполне солидный счет в банке. Знаешь, я раньше думал, что для спасателя главное – оказаться в нужное время в нужном месте. Вытащил, а там уже набегут-помогут, и все устроится само собой. А вот и нет. Деньги решают многое. Видишь, какой я циничный тип? Не страшно?

– Мне за тебя страшно, – сказала я.

– Ничего, раньше смерти не помрем! Дашка ты, Дашка! Ничего, если я буду бегать за хлебом на Середину? И за красной икрой. Или леди предпочитает черную?

Я спросила:

– Ты хотел бы жить там? Всегда?

Он отшутился:

– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

Я понимаю. Там он – герой, спасатель. Мужчина, который может обеспечить семью. Даже икрой, хотя это, наверное, смешно, при чем тут икра?

А здесь? Институт, который ему, если честно, не нужен. Стипендия – за квартиру заплатить и месяц прожить в режиме жесткой экономии. Родных нет. Ничего нет.

Только я».

…Часы внизу, в зале, пробили четырежды. Горела лампа. Юрка лежал щекой на открытой тетради. Сел, тряхнул тяжелой головой. Ну вот, заснул и не заметил.

В дневнике оставалось еще много исписанных страниц. Пролистнул полтора десятка – летняя сессия, Даша уговорила обменять кольцо с изумрудом на другое, попроще, и похвасталась в институте, каникулы, Виктора принимают в доме как будущего зятя, Виктор приходит и уходит, вот уже месяц как его нет, а они же договаривались идти подавать заявление, и скоро начнутся занятия. А потом тетрадь распалась, открыв бахрому от вырванных листов. На последнем из уцелевших буквы заваливались и скользили вниз со строчек:

«…не хочу верить в это письмо, но оно есть. Перечитываю раз за разом – и ничего не меняется. Все то же, все так же. Я не понимаю.

Нет, то есть я понимаю зачем. Но почему – так? Почему – сейчас?! Именно сейчас!»

Какое еще письмо? Юрка пошарил взглядом по столу. Был вроде конверт. Рассыпал содержимое папки. Веером легли фотографии – цветные и черно-белые. Мама серьезная, мама улыбается, мама, совсем не похожая на маму – с двумя косичками. Вот он. Несколько иностранных марок, адрес написан латиницей, обратного нет. Внутри плотный шершавый лист.

«Даша!

Я знаю, ты ждешь, но это зря. Я не вернусь. К сожалению, мне слишком рано пришлось выбирать.

Не мучай себя, забудь. Прости, но так правильнее.

Ты молодая, красивая, замечательная. Вскоре встретишь человека, который тебя полюбит, и ты полюбишь его.

У тебя все будет хорошо, я в это верю.

Прощай.

В. З.».

Вот сволочь! У Юрки скривились губы, он отбросил письмо, и листок, упав со стола, скользнул под книжные полки.

В который раз за эту беспокойную ночь открыл глаза и с облегчением увидел, что силуэты сосен проступили из темноты. Юрка вытянул шею, пытаясь разглядеть циферблат на руке Натадинеля.

– Начало шестого, – сказал Егор, поворачивая запястье. – Встаем?

– Угу, – Юрка задрал штанину и поскреб щиколотку. – Не комары, а бешеные собаки. Интересно, что они жрали, пока нас сюда не занесло?

Натадинель промолчал, занимаясь арбалетом. Сосредоточенно перетягивал тетиву, точно на зачете у наставника.

– Жрать охота, – сказал ему в спину Юрка. – Желудок в кукишку свернулся.

Опять не ответил. Ну и ладно. Юрка выудил из-под футболки амулет и сжал в кулаке. Голова была пустая, звонкая с недосыпа. Ни одной умной мысли, кроме – нужно на закат, чуть-чуть, на несколько градусов, отклонившись к северу. Подскочил с лапника, поторопив Егора:

– Готов?

– Да.

Сказал, как одолжение сделал!

– Блин, ну чего за морда чайником? Думаешь, я узел не найду?

Егор посмотрел на него и тут же скользнул взглядом в сторону. Произнес равнодушно:

– Почему? Найдешь.

Юрка сплюнул.

– Спасибо за доверие!

Натадинель держался на два шага позади, не выпуская арбалет из рук. Но сейчас это Юрку не раздражало. Важно одно – чтобы далекие отголоски запаха не обманули. Теперь он понимал, почему дрожит и поскуливает охотничья собака, встав на след.

Солнце медленно поднималось, выдираясь из цепкой хватки сосен. Звенели комары. Мошка подлетала бесшумно, кусала больнее. Сухой мох сменился влажным, на нем оставались отчетливые следы. Запах становился все гуще, и вдруг точно брызнули в лицо из баллончика. Юрка остановился в паре шагов от огромной муравьиной кучи. Рыжие твари тут же полезли на ноги, и пришлось отступить.

– Здесь.

Егор шарил взглядом по деревьям.

– Успокойся, – бросил через плечо Юрка. – Была б засада, нас бы уже повязали.

Снова жадно втянул аромат дедовой трубки. Казалось, еще чуть-чуть, и услышит его голос, заскрипят ступеньки, ведущие с чердака… Сдавило горло. Юрка откашлялся и торжествующе сказал Егору:

– Ну вот, а ты не верил!

Тот, совсем как Ичин, вздернул плечо.

– Поздравляю. Ладно, я пошел. Пока!

– А? Ты куда?

– Пару дней обожду и вернусь в скит. Не вечно же они там сидеть будут.

– На фиг? Ты чего, головой об елку стукнулся?

– В лесу я смогу продержаться, – спокойно пояснил Егор. – А деревню искать бессмысленно.

До Юрки наконец дошло.

– Ну и свинья ты, Натадинель! – в сердцах сказал он. – Прям уверен, что я тебя здесь кину.

– А что еще остается? К Михаилу Андреевичу только зайди. Пусть Грин поторопится.

– Да пошел ты! – перебил Юрка.

Егор коротко усмехнулся:

– Вот именно. Счастливо!

– Да стой ты, придурок!

Натадинель вдруг разозлился.

– Зачем? Чего еще тебе от меня надо? Проводил, и хватит. Ты же не поводырь!

– Я думаю, что я не поводырь, – поправил Юрка. – Но пока не попробую, не узнаю.

Егор замер. Пальцы, сжимавшие приклад арбалета, побелели от напряжения.

Юрка привалился к сосне. Сорвал тоненькую иголочку, пожевал. Рот затопило горечью, и сильнее захотелось есть.

– Тьфу, гадость! Значит, так, у меня шесть ориентиров. Ну, пять – точно, но один из них не считается. Остаются Цитадель, Бреславль, монастырь и то болото. Цитадель и болото нам, пожалуй, не в дугу.

– А без ориентиров? Можешь?

– Жить захочешь, и не так раскорячишься. Черт, что ж они так жрут!

На ладони остался раздавленный комар, Юрка вытер руку о штаны и потянул через голову шнурок с амулетом.

– Надевай.

– Зачем?

– Блин, Натадинель! Ты можешь просто взять и сделать? Если не врут, тащить тебя легче будет.

Каменный полумесяц повис рядом с железной биркой. Юрка машинально провел по груди – стало пусто, хоть забирай обратно.

– Ручку давай, изобразим первоклашек.

Ладонь у Егора – шершавая и твердая.

Юрка шагнул к узлу, выдирая из тайников памяти ориентиры. Ну же! Бреславль. Проплешина, огороженная резными столбиками. Белая от пыли дорога, ведущая к городу… Мертво, пусто – не шумит, не пахнет. Может, мешает Егор? Тяжестью ломит плечо, словно они каторжники и скованы цепью с ядром-грузом.

Деревянный причал, мокрый от прибоя. Колокола на звоннице. Трава вдоль монастырской стены… У него должно получиться!

Шаг, даже не шаг – полшага, чтобы не проскочить узел насквозь. Скомкалось перед лицом пространство. Болью прострелило руку от кисти до шеи, и Юрка едва не разжал пальцы. Прошипел:

– Не отпускай!

Егор стиснул сильнее.

Смола и табак с ромом – не то! Шум сосен – убрать! К черту отсюда!

Похолодело в животе, точно перед прыжком с обрыва в реку. Выход был, Юрка чувствовал. Знал. Если бы нащупать ориентиры! Если бы не цеплялся за руку Егор!

…белым-бело до горизонта, запах талого снега и мазута. Нарастающий шум. Поезд? Каркнула ворона… Есть! Открыто! Но не выйти. Привязан к Натадинелю, натягивает цепь тяжеленное ядро, и кости трещат от усилий. Вырваться из хватки, качнуться вперед…

Юрка отшатнулся.

– Черт! Не получается!

Егор не ответил. Он одной рукой держал арбалет, готовый спустить тетиву. Юрка обернулся. В нескольких шагах от них стоял тот, кто убил Евсея. Дуло винтовки глянуло Юрке в лицо.

Солнце показало краешек, и перешеек запестрел бликами – точно огромная рыбина выметнула сотни икринок, и тут же вылупились золотистые мальки. Пошла вода рябью от мельтешения плавничков и хвостиков. «Так вот откуда берутся волшебные рыбки», – подумала Хельга. Дождись, когда подрастут, поймай и загадывай три желания.

Заговорила звонница, собирая на молитву. Лоцман убрал в карман пустую трубку и, кряхтя, поднялся. Со штанов посыпалась сухая чешуя. Хельга осталась сидеть, раздумывая: а какие у нее три желания? Разгладила подол рубахи, обвела ногтем вышитого краба, спинку ему почесала. В голову ничего не приходило.

Как все просто было раньше! Разглядывала карту с узелковой плотностью, решая: может, сюда податься? Крупный город, красивый, богатый. Или обосноваться на побережье? Чуть дальше к северу от родной деревни, там для вейна работы больше. А то, забросив книги, гадала на суженого, и обдавало жаром предчувствие встречи. Казалось, только выйдет за ворота – и вот он! Чайкам завидовала, но без горечи – сама полетит.

А теперь сидит на старой лодке и с места тронуться боится. Хорошо мечтать, когда отъезд из монастыря кажется чем-то далеким, ведь на Хельгиной памяти никто не уходил. Пока разом не исчезли Егор и Юрка.

Сгорбившись, обхватила колени руками. Прохладный воздух забрался под воротник и растекся по спине, трогая позвонки. Звонница замолчала. Обойди сейчас берег, никого не найдешь, все в церкви. У всех радость: снова отец Михаил служит, поднялся с постели.

Хельга, перегнувшись, запустила пальцы в гальку и нашарила плоский камешек – серый, с обточенными краями. Поперек шла белая полоса, как дорога, перекинувшаяся от края до края. Приметившись, Хельга пустила «блинчик». В этой забаве ей трудно было сыскать равных, но сейчас рука дрогнула, и камешек канул в воду после второго прыжка. Вспомнилось – в который раз! – как стояла в прохладном сумраке оврага, решая: показалось, нет? В ту, штормовую ночь точно крюком подцепило ребра, а сейчас лишь царапнуло. Отмахнулась бы – очень не хотелось признаваться Михаилу Андреевичу, что не сняла маячок! – но Юрка с Егором в классе не появились, и потом найти их не смогла. Вот и отправилась…

…Дверь в кабинет настоятеля оказалась запертой. Хельга настороженно обернулась – ей почудилось за спиной какой-то движение, – но никого не заметила. Постучала, сначала робко, потом, разозлившись на себя, решительнее. Нет ответа. Странно, обычно в это время отец Михаил у себя. Снова тронула костяшками дерево, и вдруг услышала голос – чужой, сочившийся насмешкой, непочтительный. Кто это там?

– Отец Михаил! – крикнула погромче. – Вы мне нужны! Откройте, пожалуйста!

За дверью замолчали.

Хельга прикусила губу. Как бы ни был занят настоятель, он бы все равно откликнулся.

– Я же знаю, что вы там, отец Михаил! Я слышу!

Вдруг сдавило шею, и пол мягко просел под ногами, глаза заволокло чернотой.

– Открывай, – прошелестело. – Это я.

Хельгу втолкнули в кабинет – обостренное чутье вейны угадало запах чернил, бумаги и лампадного масла.

– Чуть весь монастырь не подняла, тварь-девка.

Хватку немного ослабили, и муть в глазах начала проясняться. Хельга увидела у себя под носом чужое волосатое запястье. Не раздумывая, вцепилась в него зубами.

– Дрянь!

Тяжелый кулак ударил по голове.

– Прекратите! – прогремел голос отца Михаила.

Хельгу усадили в кресло, больно придержав за плечи.

– Не ори.

Она проглотила готовый вырваться крик.

В кабинете распоряжались трое чужаков. Тот, который поймал ее в коридоре, держался за спиной, и Хельга не могла его рассмотреть. Еще один, с длинными светлыми волосами, стоял у запертой двери, ведущей к узлу. Самым страшным был третий – он держал нож у горла Михаила Андреевича.

– Значит, сбежал?

– Да. К моему сожалению, такое случается. Не все дети готовы принять ту участь…

– Хватит! – перебил «страшный». – Ключ.

Лезвие плотнее прижалось к шее настоятеля. Морян-покровитель!.. Вдруг плеснула ряса, точно крыло. Вскрикнул чужак, упав на колени. Михаил Андреевич оказался возле кресла – сквозняком пахнуло, – и за спиной никого не стало. Мимо пролетело что-то тяжелое, ударило священника по голове. Брызнуло, крупные капли упали Хельге на лицо, и она завизжала.

Очнулась, лежа на полу. К щеке подтекала черная лужа, и Хельга чуть снова не заорала, но ее стукнули между лопаток:

– Молчи!

– По горлу ее, и все.

Ой, мамочка!

– Не надо. – Кажется, это сказал светловолосый. – Я сделаю все намного быстрее, если меня не будут отвлекать… трупы.

– Я думал, лекари к мертвякам привычные.

– Не к таким.

Дверь в комнату с узлом была распахнута. Светловолосый стоял там и водил по воздуху ладонями, словно пытался что-то нащупать. Хельга осторожно повернула голову в другую сторону. Черная лужа подтекла ближе и странно пахла. В ней валялась чернильница, и девушка сообразила: это не кровь. Выдохнула с облегчением. Подбородок скользнул по крашеному дереву, еще чуть-чуть, и она увидела настоятеля. Михаил Андреевич лежал ничком. Седые волосы на три пальца выше виска слиплись красными прядями, с них капало на пол, растворяясь в чернильной луже. Хельга зажмурилась и торопливо прочитала молитву.

– Есть.

Рядом с ней затопали, но тут же спохватились:

– А эти?

– Я же просил! Пожалуйста!

– Ладно, полежат тихо. Слышишь, девочка? Я в тебя нож и отсюда всажу.

Хельга не смела открыть глаза и только слушала, как ходят и кряхтят возле узла. А потом стало тихо. Подождала несколько секунд, прежде чем рискнула приподнять голову. Никого.

Бросилась к священнику и тронула под бородой, ловя биение пульса. Жив!

– Помогите! Люди! Михаил Андреевич, не умирайте, пожалуйста! Да помогите же! Отец Михаил, родненький!

Она кричала, пытаясь остановить кровь подолом рубахи, и, когда в дверь забарабанили, не сразу смогла отнять руку – приморозило страхом.

…Хельга пошаркала ладонью об колено, стирая ту, давнюю, кровь. Царапнула бусинка-ракушка.

Морян-покровитель, грех ли это – при живом родителе другого почитать за отца?

Глава 18

– Стоять! – велел человек с ружьем.

– Иди в узел, – тихо сказал Егор. Палец его застыл на спусковом крючке.

Юрка скосил глаза. Вот и другой, с пистолетом. И еще кто-то маячит за соснами.

– Брось арбалет!

Егор не шевельнулся.

– Брось, я сказал!

Жахнуло. Выстрел разнес еловую лапу в нескольких сантиметрах от камуфляжной куртки. Юрка вскрикнул и дернул Егора за локоть. Хлестнуло сбоку щепой, еще раз.

Снег! Ворона! Поезд! Ну!

Взвыл от боли. Показалось, руку вырвало из плеча, и она осталась в тайге. Брызнул в лицо щебень, перемешанный со снегом. Юрка шумно поехал вниз, обдирая ладони. Затрещали кусты, и падение замедлилось. Он попытался встать, но руки увязли в сугробе; удивился мельком, что правая на месте. Полез наверх, туда, где сияли на солнце рельсы.

Вскарабкавшись на насыпь, увидел Егора. Тот ошалело крутил головой, оглядывая бескрайнее заснеженное пространство, перечеркнутое железнодорожными путями.

– Получилось. У тебя получилось!

– А то, – прохрипел Юрка и сплюнул.

С губ потянулась розовая нитка слюны. Так вот, значит, каково – поводырем-то. Зачерпнул пригоршню снега, пропахшего мазутом, и размазал по лицу. Легче не стало, наоборот, затошнило сильнее, того и гляди, вырвет. Болело плечо, точно сустав выбили и вставили обратно.

– Получилось, – все повторял Егор.

«Да», – равнодушно подумал Юрка. Он – поводырь. Надо же.

Лег на спину и опрокинулся затылком в снег. Ослепило белесое зимнее солнце.

Егор встревоженно заглянул ему в лицо:

– Ты как?

– Хреново.

– Из-за меня, да?

– Отвали, дай полежать.

Егор отодвинулся.

Таял снег, побежало за шиворот. Юрку тряхнуло дрожью.

Перед лицом качнулся амулет.

– Возьми. Вдруг поможет.

Юрка потер шею, казавшуюся голой без шнурка.

– Потом. Вон, – он показал подбородком на небо. – И рельсы.

Егор запрокинул голову.

– Какое странное облако.

От горизонта до горизонта тянулась белая полоса, распушавшаяся по краям.

– Деревня! Это не облако, а инверсионный след реактивного самолета. Верхний мир. Сваливать надо в темпе.

– Почему?

– Вот приедут на «мигалке» дяденьки с автоматами, они объяснят. У тебя случайно местный паспорт не завалялся?

Покряхтев, Юрка на четвереньках подполз к узлу и сел, оставив до него одну шпалу. Принюхался. Он не мог объяснить – даже самому себе, – чем один запах отличается от другого, но понимал: узел двойной, рабочий.

– А эти… ну, – Егор мотнул головой, показывая куда-то за спину. – Нас догнать могут?

– Откуда я знаю? Вроде не должны. Попробуй вычисли, куда мы вывалились.

Черт, слабость такая, что покачивает и мелко трясет. Юрка ухватился плотнее за рельс. Или от узла сильная вибрация? Щебенка подрагивает…

– Вниз! Быстро!

Успели нырнуть в кусты – наледь посыпалась на головы. Ударило ветром. Промелькнул остроносый локомотив, и простучали колесами вагоны.

– Лихо носится, – сказал Егор, когда шум затих.

– Нормальная скорость, – приврал Юрка. Подышал на мокрые, покрасневшие руки.

Им несколько раз приходилось сигать в кусты, пропуская составы – пассажирские и грузовые. Снег забился под одежду, теперь и Егор стучал зубами. Выход Юрка нащупал и даже понял, какие ориентиры подойдут, но прорваться не получилось. Усталость ли сказывалась, узел ли был слабым, или таскать попутчика на Середину сложнее, чем вытаскивать оттуда, – он не знал. А Егор ничего не спрашивал. Заикнулся поначалу, но Юрка его так обматерил, что самому противно стало.

«Не могу больше», – подумал он.

Спина уже липкая от пота. Волосы смерзлись сосульками. Джинсовая куртка заледенела и гремит, точно железная. От ярко-белого снега слезятся глаза. Юрка зажмурился. Под веками плавали красные круги, медленно гасли и вспыхивали снова.

Что же он делает не так?! На шоссе из-под грузовика ушел, в дубоидном лесу во время пожара, в тайге под пулями, а тут… Точно!

– Угроза жизни, – сообразил он. – Я рассказывал, помнишь? И этот хмырь с винтовкой. Нельзя было оставаться, и все сработало.

– А в монастыре? Когда ты плаванием занимался.

– Ну, исключение, фиг с ним! Короче, возьми арбалет и целься в меня.

Встали. Стремя уперлось Юрке в грудь, заставив поежиться. Левой рукой Егор цеплялся за полу джинсовки.

– Считай до десяти, потом стреляй.

– Сдурел? – арбалет отодвинулся.

– Я – нет. Ты, надеюсь, тоже. Типа стреляй. Начали! Главное, держись крепче.

– Десять, девять, восемь…

…Деревянные резные столбики. Степь и петляющая по ней дорога. Впереди – город, совсем не такой, каким должен быть. Это близко!

Ветер хлестнул по лицу снежной крошкой.

– Три, – голос Егора сбился.

Натянута тетива. Чуть тронь – зазвенит.

– Два.

…Совсем не холодно, там – жаркое солнце, зависшее над холмом. Ну же!

– Один.

…Дотянуться!

– Ноль.

Юрка перевел дыхание.

– Фигня. Я не верю, что ты выстрелишь.

Егор пожал плечами. Вспрыгнул на рельс. Удерживая равновесие, махнул рукой с арбалетом и сверху вниз посмотрел на Юрку.

– А вдруг? Мне очень нужно домой. А я торчу тут из-за тебя. Все из-за тебя! И Грин не пришел, и в скит отправили, и Евсея убили, и сейчас… Ты виноват! Я бы давно уже был дома, если бы не ты!

Юрка сглотнул. Арбалет снова уперся ему в грудь, но теперь стало по-настоящему страшно.

– Не веришь… Между прочим, я уже убивал. Это легче, чем кажется. Давай! Выводи! Хоть что-нибудь сделай!

Палец дрогнул на спусковом крючке.

– Десять. Девять, – чеканил Натадинель высоким от ненависти голосом.

Стремя давило все сильнее. Юрка отступил на полшага – дальше не пустил Егор, вцепившийся в куртку.

– Восемь. Семь.

У него же глаза сумасшедшие!

– Я не шучу. Шесть. Пять.

Ориентиры выкатились, точно шарик на подставленную ладонь. Юрка потянулся…

– Четыре. Я убью тебя.

Пальцы ощутили гладкое дерево, скользнули по резной грани, но не смогли ухватить.

– Три.

Он не выстрелит.

– Два!

Он не…

– Один!

Юрка зажмурился. Звенел воздух – или шумело в ушах?

– Идиот, – бесцветным голосом сказал Егор. – Я же чуть…

Толкнул в плечо, отошел.

Юрка медленно открыл глаза. Падали снежинки и таяли на пересохших губах. Болела грудь, там, где в нее упиралось стремя.

– Ты бы не выстрелил.

Егор выругался.

– Ты бы – не выстрелил! – крикнул Юрка.

Все еще шумело в ушах, и он не сразу понял, что идет состав.

– Сюда! Быстрее!

Натадинель оглянулся.

Юрка расставил ноги и пригнулся навстречу поезду.

– Руку давай! Ну!

– Сдурел?! Уходи!

– Я смогу!

– Убьешься!

Поезд оглушительно гудел, пытаясь смести мальчишек с рельсов. Юрка не слышал, что кричал Егор. Ударило воздушной подушкой.

…Резные столбики. Дорога. Город…

Стальная морда приближалась. Рев стал невыносимым. Егор пихнул в бок, но Юрка рванулся вперед и упал на колени, увлекая Натадинеля за собой.

…Вытоптанная проплешина. Горячая земля…

Серебристый металл, разрезающий воздух.

– Мама! – Кажется, он заорал.

Покатился, понимая – уйти не успеют. Хрустнуло в плече. Юрка согнулся, ожидая страшного удара, – и закашлялся, касаясь губами спорыша.

Трава пахла загустевшим от жары соком и пылью. На нее и вывернуло желчью.

– Пусти, – прохрипел Юрка, выдирая руку из цепкой хватки Егора.

Тот повернулся, показав белое лицо. Глаза – огромные, черные, зрачки заняли почти всю радужку. На прокушенной губе проступила кровь.

– Ну ты… Ты… – Подбородок у него трясся, мешая говорить.

Юрка засмеялся, но тут же сбился на кашель.

– Ненормальный, – выдохнул Егор.

– Какой есть.

Боль медленно, толчками, отступала, оставляя руки-ноги ватными. Наверное, так чувствует себя препарированная лягушка, подумал Юрка.

Сел, придерживаясь за поясницу. Мотнул головой.

– Все, конечная станция – Бреславль. Твою мать, чтобы я еще раз…

Снова вырвало. Юрка отдышался и подставил ветру мокрое от пота лицо. С волос капал растаявший снег.

– Это – Бреславль? – растерянно переспросил Егор.

Юрка обхватил руками колени и посмотрел с холма на город. Протыкал небо шпиль на башенке. Где-то там, дальше, за сонмом алых от рассвета крыш, стоял рыцарь с мечом, и голуби гадили на его шлем. Текла Ранна, шлепали по ней колесные пароходы. Сидели мальчишки с удочками, возле них крутились коты.

– Тот самый?

Юрка сорвал травинку и потянул в рот.

Тот самый, но Зеленцова в нем, скорее всего, нет. С чего бы вейну куковать на одном месте? Это же не Алекс Грин, который надорвался. Значит, все заново: обойти гостиницы, задать один и тот же вопрос. Поморщился, представив, как будет стоять перед клерком и неловко совать деньги.

А потом? Снова в дорогу? В другой город, в другой мир? Юрка выплюнул измочаленную травину. Конечно, есть шанс, что повезет. Какой-нибудь хлыщ листнет талмуд, сверится со щитком для ключей и скажет: «Да, господин Зеленцов в номере». Останется лишь подняться, постучать в дверь – и?..

Юрка провел ладонью по лицу, стирая пот и талую воду. «Не хочу», – понял отчетливо.

– Пойдем? – спросил Егор. Он стоял, вытянув шею, точно мог отсюда разглядеть «Хрустальный колокольчик».

– Ага, побежим, – раздраженно отозвался Юрка. – Я тебе что, грузовой лифт?

Егор смутился. Сел, положив арбалет на землю. Уставился жадно на город. Юрка его понимал – там был Грин. И вейну ничего не стоило спуститься на набережную, кликнуть извозчика и доехать до узла. Взять сына подполковника Натадинеля за руку…

– Мне кажется, я вернусь, а ничего и не было, – сказал Егор. – Будто все приснилось. Зайду, мама скажет: «Ну и где тебя носило?» Потом отец приедет, и Макс вместе с ним.

Юрка хмыкнул.

– Смешно, да? – спросил Егор.

– Дурак, – сказал Юрка и сам услышал, сколько зависти у него в голосе.

Закрыл глаза. Утреннее солнце трогало лицо теплыми пальцами. Идти никуда не хотелось.

Юрка встал.

– Ну, чего расселся? Потопали.

В воротах застряла груженая телега. Мужик, бросив вожжи, рассчитывался за въезд. Он медленно опускал в прорезь на крышке сундука медяшки, ощупывая каждую напоследок. Очередь напирала, волнуясь и покрикивая. Шуму добавляли козы, привязанные к задку телеги, и ребенок на руках молодухи. Юрка поморщился от этого гвалта – у него ломило виски.

Егор смотрел на толчею растерянно.

– А как же мы? Я здесь часы не продам!

Юрка сунул руку в карман джинсовки и пошевелил пальцами в дыре, с трудом зацепив монету.

– Кое-кто оказался более предусмотрительным. Опа! – Он подбросил и поймал золотой. Солнце высветило чеканку – толстощекий хомяк под двумя колосками. – Я еще по дороге в скит деньги заныкал. Так что можешь папочкины часики поберечь.

Егор глянул, точно хотел возразить, но смолчал.

Выстояли очередь. Натадинель переминался с ноги на ногу, трогал железную бирку. Юрка искоса поглядывал на него и злился, сам не понимая из-за чего. Пригревало солнце, подсушивая мокрую от растаявшего снега куртку, но все равно познабливало.

Стражник разменял золото серебром и засаленной медью, предупредив, что за арбалет – двойной взнос. Звякнули, упав в сундучок, монеты.

– Исторический момент, – сказал Юрка, проходя в ворота. – Можешь вдохнуть долгожданный воздух Бреславля. Граждане туристы, посмотрите налево, вы видите хомяка – символ торгового города!

Егор послушно посмотрел.

– Ладно, – оборвал себя Юрка. – Потопали.

Он повел по единственной дороге, которую помнил. Акация отцвела, шелуха потрескивала под ногами. Возле амбаров разгружали телеги и громко пререкались у весов. С базара тянулись покупатели. Толпа закружила, поманила за собой, и Юрка едва не заблудился. Вовремя узнал магазин с безголовыми манекенами, свернул и увидел в конце улицы фонтан. До него оставалось еще несколько кварталов, когда заметил у театральной тумбы пролетку. Извозчик загородился газетой, на первой странице – крупные буквы: «Храм Двуликого в Йкаме закрыт».

– Свободны? – спросил Юрка.

Газета опустилась. Извозчик посмотрел с высоты козел, и Юрка сразу вспомнил, какие на нем грязные штаны и куртка. Егор выглядел не лучше, да еще с арбалетом на плече.

– Не в обиду будет сказано, но деньги у вас имеются?

Юрка показал серебряную монету. Или хватит меди? Он не обращал внимания, сколько платил Дан.

– В «Хрустальный колокольчик».

– Желаете по набережной, мимо Гостиного двора или как побыстрее?

– Побыстрее, но через площадь, где рыцарь стоит. Здоровенный такой, с мечом. Знаете?

– Залезайте.

Пролетка, дребезжа, тронулась.

Возле памятника было людно, играл маленький оркестр. Юрка привстал, всматриваясь, но Почтовика не увидел. Плюхнулся обратно на сиденье, раскинул руки и развязно сказал:

– Неплохой городишко. Может, подзадержусь тут. Эй, слышишь, нет?

Егор рассеянно обернулся.

– Останусь, говорю! – повторил Юрка.

– Зачем?

– А так просто.

Натадинель снова уставился в спину вознице, и Юрка цыкнул сквозь зубы.

Пролетка втиснулась в узкий проулок, поплутала между тесно стоящими домами и вывернула на немощеную улицу. Потянулись заборы, над ними поднимались кроны деревьев. Юрка глянул на Егора – сидит, вцепившись в арбалет, по сторонам не смотрит. Кажется, мог бы, вперед лошади побежал. Не удержавшись, ткнул его в плечо пальцем.

– Чего? – вздрогнул Егор.

– Проверял: взорвешься ты или нет?

– Очень смешно!

Заборы кончились. Пролетка съехала под горку и выкатила на широкий проспект. Юрку ослепило солнце. Тут пахло рекой, хотя ее по-прежнему не было видно. Сырой ветер заставил поежиться.

– «Колокольчик», – объявил возничий.

Юрка не сразу узнал гостиницу – подъехали с другой стороны. Расплатился, не пытаясь торговаться.

Гремя колесами, пролетка укатила.

Егор тронул бирку и бесшумно шевельнул губами. Молился, что ли? Вряд ли. Лицо напряженное, как там, в тайге.

– Не дрейфь! – сказал Юрка и толкнул стеклянную дверь.

Светилась люстра, отражаясь в паркетном полу. Отбрасывал блики стоящий на конторке хрустальный колокольчик. Поблескивали перила лестницы, ведущей наверх.

– Вечер добрый, господа. Свободных номеров нет, – поторопился сообщить портье.

– Успокойтесь, нам не нужно. Я тут останавливался недавно с Даном Уффом, вейном. Я ищу его. И Алекса Грина, он тоже тут жил.

– К сожалению, ничем не могу помочь.

Юрка вытащил серебряную монету и положил на конторку.

– Как только открылись узлы, вейны съехали.

Резко выдохнул Егор.

– А вы не знаете куда?

Портье покачал головой.

– С Грином были люди из другого мира. Они тоже уехали?

– Да.

Егор рванулся к двери и выскочил на улицу. Звякнуло стекло. У Натадинеля свалилась с плеча куртка и осталась лежать на ступеньках.

Юрка снова повернулся к портье. Тот смотрел без удивления.

– Не подскажете, где найти Такера-Почтовика?

– Спросите в «Толстом хомяке». Это недалеко, пару кварталов вверх, потом…

– Я знаю. А такой Виктор Зеленцов, вейн, у вас не появлялся?

– Нет. Но я кое-что слышал про Уффа.

Серебро с конторки исчезло. Портье выжидательно молчал, и Юрка достал еще одну монету, медную, из тех, что покрупнее.

– Его уже спрашивали. Но вейна не было в номере, и до конца оплаченного срока он не появился. Впрочем, мне кажется, больше интересовались не им самим, а теми, с кем Уфф встречался. И мальчиком, с которым вейн пришел.

– А Грин?

– Он к тому времени съехал, о нем никто не упоминал.

Юрка хлопнул по стойке, оставляя деньги.

На улице он поднял со ступенек куртку и подошел к Егору. Тот смотрел в небо, запрокинув голову.

– Чего сопли распустил, как барышня? – Юрка пихнул его в бок кулаком. – Тоже мне… Айда!

Егор сморгнул. Ресницы у него намокли.

– Куда?

– Увидишь. Только пожрем сначала, у меня кишка к кишке присохла. Дан говорил, тут какая-то забегаловка есть. И отвянь ты со своим часами! Хватит у меня денег.

Утюги были здоровенные, совсем не похожие на те, что использовали дома хозяйки. Каждый, даже без углей, весил не меньше пяти кило. Понятно, что на глажке работали мужчины, и труд этот Дан сравнивал со сменой в каменоломне.

Жарко, душно – окон нет. В печи алеет уголь, и мальчишка-истопник постоянно подкидывает новый. Рядом с топкой совок: подходи, нагребай в утюг. А чтобы он быстро не остыл, помаши-ка тяжеленной штуковиной в воздухе. Пахнет мылом, щелоком и потом. Каменные стены влажные, в потеках. Простыни из небеленого холста дышат паром и фыркают горячим в лицо. Водить утюгом нужно осторожно, стараясь не запачкать белье сажей. Пальцы от близости к горячему железу краснеют и распухают. Мокрое тело зудит под рубахой. Соленые капли бегут в глаза. Шэтова работа!

Одна радость: охранники тоже вынуждены стоять у гладильных столов – грех для них в больнице без дела околачиваться. Сейчас дежурил Ойри, и Дан со злорадством поглядывал: каково ему вместо клинка с утюгом управляться?

В открытую дверь заглянул лекарь. Бледно-зеленая роба иномирского покроя, такая же шапочка. А между ними – черное лицо со сверкающими белками и зубами.

– Дан! Я понял, ты – незаконнорожденный принц! Твоего папу свергли, а тебя услали куда подальше. Ну, угадал?

Ойри даже не повернулся на голос.

– Моисей! – обрадовался случаю прервать работу Дан. – Ты все еще здесь? Не нашел вейна?

– Увы! Так и погибну в этом ужасном мире, в котором нет даже кофейных автоматов.

С доктором Моисеем Дан познакомился пару недель назад. Он тогда сидел на крыльце за хирургическим корпусом, ел пирог и смотрел, как послушница развешивает выстиранные рубахи. Девка была крепкая, ядреная, похожая на Жельку из «Перекрестка». Когда она наклонялась к корзине, вид Дану открывался чудесный. Он даже повернулся и подмигнул Ури, гляди, мол, но рожа у охранника осталась каменной.

Стукнула дверь, проскрипели доски. Рядом с вейном остановился лекарь-иномирянин, если судить по салатовому подолу и торчащим из-под него штанам.

– Эй, это ты санитар с личным телохранителем?

Дан лениво поднял голову и вздрогнул от неожиданности. Физиономия у лекаря была черной, и на ней диковато светились глаза.

– А это ты пришелец из Подземной страны, который никак не может вернуться домой?

Про негра-хирурга из верхнего мира Дан уже слышал. Тот не был вейном. Просто как-то сшил чужака, не разобравшегося с правилами дорожного движения, и благодарный пациент прихватил доктора с собой, на экскурсию. Поколесив по мирам, хирург осел при храмовой больнице. Тут он жаловался каждому, готовому слушать, как несчастен человек, потерявший родину. Как отчаянно он жаждет вернуться, но приятель его затерялся, а другие вейны ориентиров не знают. Ему сочувствовали, старались помочь, и пару раз в году в больнице появлялись поводыри, вроде бы знакомые с тем самым миром. Хирург на радостях отплясывал странный танец, но следовать домой сейчас же отказывался. У него завтра операция, а послезавтра сложный случай, и надо посмотреть, как дела у пациента, которого резал позавчера.

– Он самый! Моисей, – лекарь протянул широкую лапу со светлой ладонью. – Слушай, а я догадался! Ты тут прячешься, потому что тебя ищет мафия. Ты должен им миллион. Точно?

За прошедшие дни хирург перебрал с десяток версий, и на все Дан только пожимал плечами. Иногда так и подмывало сказать: «Нет, я просто-напросто спер дар Двуликого». Но сомневался, что успеет договорить, прежде чем ему вобьют зубы в глотку. Охранники свято блюли инструкции: никто не должен знать, что делает в Йкаме этот вейн. Йорина, конечно, беспокоилась не о Дане…

Вейн с удовольствием опустил утюг на подставку.

– Чего тебе, Моисей?

– Пациента потерял, – комично развел тот руками. – Деда Вайшера.

– С утра был. Я накормить его пытался, а мне по шее дали, – припомнил Дан.

– Правильно. Его к операции готовили. А дед пропал.

– Так он же не ходячий.

– Ну… Санитары уже ищут, а вы бы тут, по подвалам, пробежались.

Вышли, Дан жадно глотнул затхлого воздуха. Может, кто и сказал бы, что тут душно, но после гладильной – отдохновение. Чем выше по ступенькам, тем дальше от жаркого парного ада. Каждый раз, поднимаясь, вейн думал об одном и том же: он – идиот. Нужно было еще тогда, в пустом храме, отказаться работать. Сейчас поздно. Только открой рот, и уже не получится, приходя на ужин, неторопливо садиться, негнущимися пальцами изящно брать салфетку и с усмешкой смотреть в бешеные глаза Йорины.

В коридоре Дан спросил у охранника:

– Разделимся? Ты направо, я налево.

Ойри двинул бровью и остался стоять, ожидая, куда пойдет вейн.

– Ну, твое дело. Я хотел как лучше.

Под больницей, казалось, выстроили еще одну: запутанные переходы тянулись под всеми корпусами, то раздуваясь огромными залами, вроде прачечной и гладильной, то сужаясь до узкого коридора между запертыми кладовыми.

Дан считал, что искать в подвале бессмысленно – дед Вайшер с трудом ковылял до отхожего ведра, прижимая к животу руки. Куда ему преодолеть с полсотни ступенек! Но лучше лазить тут, чем стоять, согнувшись, и водить раскаленным утюгом. Отмывать утки от дерьма, кстати, нисколько не приятнее.

– Ау! – крикнул вейн.

Эхо запуталось в переходах. Зацокали коготками крысы.

– Может, его родственники выкрали? Не дадим, мол, живот на поругание.

Ойри, ясное дело, не ответил.

Коридор закончился дверью, без замка, но тяжелой, окованной железными полосами. Она проскрежетала по каменному полу. Тут было светлее: слева под потолком тянулся ряд крохотных оконцев. Кажется, они под приемным покоем. Точно, вон и кладовые с вещами.

– Ну, здесь вряд ли, – сказал Дан.

Ойри тронул его за плечо и показал подбородком в глубину коридора. Вейн прислушался. Шаги, но это над головой. Охранник упорно тянул вперед, и Дан подчинился.

Дверь в кладовую, забитую старыми матрасами, оказалась незапертой. На нижней полке, скукожившись, лежал дед Вайшер. Он жалобно посмотрел на парней мутными, слезящимися глазами.

– Ты, старик, чего дуришь? – спросил Дан.

Дед виновато заморгал. От него остро пахло гноем и потом.

Вайшер был из тех йоров, родители родителей которых спустились в предгорье и разбавили кровь с местными поселенками. Йкам казался им другим миром, хотя пути до столицы – не больше пяти дней. Деда привезли, когда тамошняя лекарка перепробовала все травки-заговоры и отступила. Моисей ругался, запустили, мол.

– Тебя по всей больнице ищут. Давай на ручки. Ойри, хватай его за ноги.

Вайшер откачнулся, вжимаясь в матрасы.

– Сынки, не надо.

– Не трясись, дед, разрежут и обратно зашьют, не ты первый.

У Вайшера дрожали бесцветные от старости губы.

– Да как же… Без благословения Двуликого и под нож? Сынки, вы уж сходите, попросите, пускай в храм пустят. А, сынки?

У Ойри вспухли желваки. Дан выругался и наклонился к деду, выцарапывая его из матрасной норы.

– Ничего, Моисей и со своим богом справится. Давай, старик, поднимайся.

Лавки и лавчонки лепились по кругу, огораживая лабиринт из прилавков. По одну сторону торговали ранними овощами, творогом, молоком и сырами. По другую визжали свиньи, кудахтали куры, недоуменно мычала корова. Небольшой пятачок, обнесенный низенькой оградой, пустовал. От него густо пахло табаком с ромовой отдушкой.

Юрка и Егор сидели в нескольких метрах от узла. Неподалеку сгружали с телеги мешки, и возница поглядывал на чужаков с подозрением. Точнее, на арбалет, лежавший на коленях Егора.

– В газетах писали: «Не пустим на нашу землю». А они за несколько часов… Отец не верит в короткую войну. Он, конечно, впрямую не говорил, но я же не совсем дурак, понимаю.

Юрка не знал, что ответить – не рассказывать же про Великую Отечественную! – и потом огрызнулся:

– Да ладно тебе, разнылся! Найдет тебя Почтовик Грина. В крайнем случае в монастырь отправит.

– Угу, а меня оттуда снова в скит.

– Ничего, переживешь.

У Егора вспухли желваки на скулах.

– Ну и… передашь, чтобы Евсея похоронили, – тише добавил Юрка. – Сколько уже?

– Десять тридцать шесть.

Портье из «Толстого хомяка» обещал, что Такер появится на Рыночной площади около одиннадцати.

Юрка поерзал, устраиваясь поудобнее. Желчь подкатила к горлу, и он сплюнул горькую слюну. Плотный завтрак не пошел впрок: и согреться не получилось, и затошнило сильнее. Теперь он в полной мере оценил слова Дана, что не каждый согласится идти поводырем.

– Ты точно решил, что не вернешься к Михаилу Андреевичу? – спросил Егор.

– Говорил уже! Чего мне там делать?

Тень медленно отползала в сторону узла. Крякали под тяжестью мешков грузчики. Нудно торговались возничий и лысый тип в засаленном кафтане.

Юрка скрестил на коленях руки и уронил на них голову – его тянуло в сон. Базарный гвалт слился в ровный шум, а потом превратился в шорох прибоя. Ветер шевельнул льняную занавеску и попробовал содрать со стены рисунок: крепостная башня, излучина реки. Чудилось в полудреме: он во Взгорском монастыре, и не нужно больше бегать по гостиницам в поисках Зеленцова, которого никто – никто, черт побери! – не знает…

– Смотри! – толкнул Егор. – Да проснись ты! Это не он?

На площадке за заборчиком стоял Такер. На этот раз вейн вырядился в кожаный жилет на голое тело и джинсы. На груди висела связка амулетов, на запястьях болтались фенечки. Почтовик перешагнул оградку и мигом затерялся в толпе.

– Черт!

Юрка вскочил. Как назло, дорогу преградила телега. Груженая, она неуклюже разворачивалась. Возница замахнулся на мальчишек кнутом. Шарахнулся в сторону разносчик с корзиной яблок.

– Видишь его? – крикнул Юрка.

Егор проскользнул перед лошадиной мордой.

– Да!

– Где?!

– Слева!

Юрка поднырнул у кобылы под брюхом. Возле плеча щелкнул кнут, взбивая перемешанную с сухим навозом пыль.

Почтовик стоял в закутке между прилавками и что-то сердито говорил, разрубая ладонью воздух. Коренастый мужчина слушал, не перебивая. Еще один загораживал вейну выход.

Юрка попытался ввинтиться в толпу, но его оттолкнули. Треснули джинсы, зацепившись за ограду узла.

– Стой! – дернул Егор. – Это же те самые! Только без винтовки.

Такер мотнул головой, попытался уйти – и заметил Юрку. Растерянно моргнул. Его собеседник быстро обернулся.

Он!

Юрка толкнул Егора в узел и сам перевалился через заборчик. Куда угодно! Только быстро! На полмгновения накрыло ужасом – не получится! Но ребра будто крюком подцепило, даже хруст услышал. Вспышкой мелькнули перед глазами ориентиры. Закрутило, швырнуло плашмя на твердое. Юрка сглотнул – у него заложило уши – и поднял голову.

Вверх уходила стена из спекшегося камня, и в эту стену клюнул арбалетный болт. Упал на куртку, зацепившись острием за ткань. Юрка судорожно стряхнул его, точно полуживую гадину.

– Они что, охренели?!

Трясло, и хотелось верить, что от холода – солнце, висевшее над дырявым куполом, сюда не доставало, и на дне башни застоялся сумрак.

– Я тоже не думал, что начнут стрелять в толпе, – окликнул Егор. Осторожно потрогал каменную сосульку. – А это мы где?

– Блин, в Цитадели!

Юрка прислушался, но голоса молчали. Снова наваливалась дремота, она душила, точно набитая снегом подушка. Попытался встать – мягко качнулась под рукой стена.

Егор успел подхватить.

– Отвянь, – пробормотал Юрка. Его колотило, и губы не слушались. – Где-то подземный ход… Разнесенный узел.

– Угу, я поищу, а ты ложись.

Укрыло что-то тяжелое, пахнущее дымом и техническим маслом. Юрка закрыл глаза. Показалось, на несколько минут.

Затекло плечо. Стоило шевельнуться, и колко побежали мурашки.

– Сколько я дрых? – спросил Юрка, сбрасывая камуфляжную куртку.

Егор сидел у противоположной стены, упершись затылком в оплавившийся камень. Поднял руку, подставляя запястье тусклому лучу.

– Два шестнадцать.

– Ни фига себе.

Голова казалась тяжелой и гулкой. Хотелось пить, и лучше всего – горячего чаю. Нет, ну как Грин смог провести восьмерых?!

– Я нашел выход, – сказал Егор.

Туннель залил расплавивший камень. Сначала шли, согнувшись, потом пришлось опуститься на четвереньки. В кромешной темноте у Юрки мельтешили перед глазами мутные пятна. Ломило позвоночник.

– Все, привал, – сдался он, переворачиваясь на спину. – Фу…

Воздух казался густым и тягучим, отдышаться не получалось. Невидимый свод прогибался, удерживая толщу крепости. Юрка вытянул руку и кончиками пальцев коснулся холодного потолка. Чертыхнулся шепотом.

– А чья эта Цитадель? – подал голос Егор.

– Не знаю. Никто не знает.

– Знаешь, мне сейчас показалось… Глупости, конечно. Ну, будто это Старая крепость.

– А разве похоже?

– Нет. Не знаю, как объяснить. Вроде и другой мир, но крепость – та же самая.

– Мистика, – буркнул Юрка.

Егор замолчал, и стало еще страшнее. Лежат, точно их заживо замуровали. Юрка снова потрогал свод, колупнул ногтем.

– Слушай, – спросил он, – а когда вдруг война, это как?

Тишина. Юрка уже подумал, что Егор не хочет говорить – правда, идиотский вопрос! – но тот ответил:

– Сначала непонятно. Жутко. Потом очень… обидно? По-дурацки звучит. Понимаешь, вот мы жили. Я в новую школу собирался, с Родькой за одной партой сидеть. Макс у отца на гонки отпрашивался. Он классный водила. Сержик со своим технологическим… Везде таскал учебник по физике. А потом раз – и ничего нет. Сержика, Макса – вообще нет! И любого могут убить. Потому что какие-то уроды решили забрать нашу землю. Захотелось им! А нас – к ногтю. Ну… как вошь! Неважно, умный ты или глупый, честный или сволочь – все равно. А вот хрен им!

Брякнуло – это Егор задел арбалет. Зло выругался.

– Ладно, пошли, – сказал Юрка. Поднялся на четвереньки и зашипел – колени распухли, ползти стало больнее.

Ох, не блевануть бы! Чтоб он еще раз поводырем!..

Ход и не думал расширяться, наоборот, сдавил плечи. Юрка, прикрывая макушку ладонью, посмотрел вперед. Ага, значит, не показалось – крохотное пятнышко увеличилось в размерах. Ну, еще немного! Уже можно различить каменные наплывы, спускающиеся с потолка. Осталось несколько метров. Вдох-выдох, вдох-выдох… Есть! Перевалился через край, и от яркого света заслезились глаза. Горячее солнце лилось сквозь оплавленную крышу. Это был тот самый переход, ведущий к узлу.

Подтянулся Егор. Сел рядом и, сморщившись, тоже посмотрел на покореженные стены. При мысли о том, какой оглушительно пустой мир там, за Цитаделью, Юрку передернуло.

– Вельш курто! – крикнули над ухом. – Вельш!

Вздрогнул Егор.

…топот множества ног, гулкий, будто бегут по мосту. Взрыв!

– Ложись!

Юрка неожиданно оказался на полу, Егор тянул его обратно в лаз.

– Да пусти ты! – отпихнул локтем.

…рев мотора. Лязг гусениц.

– Тут никого нет, не видишь, что ли?

Егор озирался, держа наготове арбалет.

– Это просто эхо, – сказал Юрка.

– Что?

– Цитадель, помнишь, я рассказывал? Просто эхо. Из-за того, что воюют в других мирах.

Кричали, ругались, командовали, шептали. Звенело, гудело, трещало. Егор прикрыл уши, но сразу же опустил руки.

– Получается, я могу услышать, что там, у нас?

– Не знаю. Пошли быстрее.

Юрка старался не обращать внимания на голоса. Отсчитывал провалы в полу, темневшие по левую сторону. Они попадались часто – по одному на десяток шагов.

– Беги-и-ите-е-е!

Евсей!

Щелкнул ружейный выстрел.

Юрка оглянулся на Егора. Слышал или нет? Идет, придерживаясь за стену. Глаза остекленевшие.

Не отвлекаться, считать. Пятнадцать, шестнадцать.

– Беги-и-ите-е-е!

…лежит носом в хвою, и в спину упирается локоть. Человек с ружьем внимательно вглядывается в ельник, от страха перехватывает дыхание.

Размахнувшись, Юрка ударил по стене, ссаживая до крови костяшки. Он – в Цитадели! Прошлого – не существует! Обернулся, чтобы поторопить Егора, и осекся на полуслове.

Натадинель лежал ничком, выбросив вперед руку с арбалетом. В нескольких шагах валялась куртка.

Юрка подбежал.

– Ты чего?!

Перевернул на спину. Егор смотрел широко открытыми глазами, губы его дергались. Точь-в-точь как у Дана. Но тогда Юрка плеснул водой, а сейчас фляжки не было.

– Эй!

Тряхнул изо всех сил, голова Егора стукнулась о камни. Ноль реакции.

– Черт… Ну и скотина же ты! Очнись! Я тебя не потащу, лось здоровый!

Всхлипнув, Юрка привалился к стене. Голоса приказывали, ругались, стонали.

– Заткнитесь! – крикнул им.

…шипение, противный хруст. В который раз умирал, спасая их, наставник Евсей, и разлеталась в щепу от выстрела сосновая лапа.

– Хватит!

Егор часто, мелко задышал. Упала, скатившись с груди, бирка и звякнула об пол. Амулет Дана застрял в воротнике футболки.

– Надоело! Слышите? Я хочу домой!

Юрка крикнул это раньше, чем успел подумать.

– Я хочу домой…

Голосам не было до него никакого дела. Кто-то наслаждался победой, кто-то не хотел умирать. Егор, наверное, тоже сейчас воевал. И там по нему – из автомата.

– Дурак! – сказал ему Юрка. – Сын полка, блин. Врезать бы тебе. Вот что мне теперь делать? Что?!

Попытался его поднять. Тяжелый, гад! Еще и брыкается. Нет, так не получится. Чертыхаясь, сходил за камуфляжной курткой, расстелил и перекатил на нее Егора. Разряженный арбалет сунул ему под бок. Ухватил за рукава.

– Бурлаки на Волге, картина маслом. Поехали!

Нитки опасно затрещали. Только бы выдержали.

Опять кричал Евсей. Хотелось пригнуться, спрятаться от направленного в лоб дула.

С шорохом куртка тянулась по бугристому полу. Егор иногда вздрагивал и ударял пятками. В горле у него тогда что-то булькало.

– …три «фоккера». Прием!

– Куи! Куи! Куи!

Из солнечного пятна – в тень, из тени – на солнце и снова в тень, мимо оплавленных, вытянувшихся до пола окон. А за ними – остатки крепостной стены и раскаленная пустошь.

…щелчок тетивы, крик Евсея, походная песня – не разобрать слов, ее обрывает оглушительный взрыв.

Губы соленые от пота. Облизнул, и еще сильнее захотелось пить.

– Карве! Джен ферест!

Темное пятно все не заканчивалось. Юрка выматерился и поднял голову. Небо закрывала слегка просевшая крыша. Почти дошел. Главное – не останавливаться.

…топот копыт, свист. Тяжелое гудение мотора. Выстрел.

Когда уткнулся в порог, не мог даже ругаться. Ухватил Егора под мышки и втянул внутрь. Плюхнулся без сил рядом.

Тишина. Оглушительная, благословенная.

Юрка хватал воздух ртом, точно рыбина, и не мог надышаться. Плавно изгибались стены. В центре потолка, точно в жузговской юрте, светился кусочек неба.

Пахло табаком с ромом.

– Эй, Натадинель! Приехали! Слышишь? – толкнул его в плечо.

У Егора безвольно мотнулась голова.

– Ты, симулянт, охренел?! – От страха Юрку вздернуло на ноги. – Все уже! Очнись!

Кряхтя, поволок Егора в глубину комнаты. На светлых плитах, у границы узла, тот забрыкался и выкрикнул:

– Не подходи!

– Ага, уже.

Егор резко сел, перегнувшись на раненый бок. Юрка едва успел уклониться, чтобы не получить затылком в подбородок. Вот зараза!

– Стой! Стреляю!

– Ай-яй-яй, сдаюсь-сдаюсь!

Егор медленно обвел взглядом каменный свод. Дотянулся до штопки на футболке, пощупал и недоверчиво посмотрел на пальцы.

– Я… тут?

– Нет, там. Чего, блин, не видишь?

– Я думал…

– Индюк тоже, да в суп попал. Арбалет подбери, вон валяется.

– А?.. Сейчас.

Привычным движением Егор проверил тетиву. Поднял куртку, встряхнул. Один шов у плеча все-таки надорвался, и Натадинель удивленно колупнул его. Потом сообразил:

– Долго меня тащил?

– Достаточно, – огрызнулся Юрка и подумал: «Скажет „спасибо“, в морду дам!»

Но Егор прошелся по комнате, посмотрел на дыру в потолке и спросил:

– А теперь куда?

– Как масть ляжет.

Юрка шагнул в центр узла. Так, он сможет. Он вейн. Он знает ориентиры.

Он должен – иначе они тут подохнут без воды.

…Асфальтированная дорога. Остановка с облупившимся щитком-расписанием. Пыль от грузовика оседает на обочине. Пятиэтажки напротив…

Нет! Только не домой. Мотнул головой, отгоняя видение.

Ему нужен Дан, для начала. Вспомнилось: отсветы костра на смуглом от загара лице, связка амулетов… Чертов вейн ухмыльнулся. Пахнуло степью – вечерней, прохладной.

– Руку! – заорал Юрка и схватил обшлаг камуфляжной куртки.

Больно вывернуло пальцы, едва не выпустил жесткую ткань. Испуганно дернул к себе, и они с Егором упали в траву.

– Твою мать! Я могу хоть куда-нибудь нормально выйти! Достало!

Огнем горел каждый позвонок, но это не согревало, становилось только холоднее. Пальцы – точно в тиски попали. Сунул их в рот, поскуливая.

– Здорово, – сказал Егор.

Юрка невнятно выругался. Ему бы так!

Натадинель уже зарядил арбалет и медленно поворачивался, оглядывая степь. При свете звезд трава казалась черной, ее изредка разбавляли белесые метелки соцветий. На горизонте виднелась рощица.

– Ты знаешь, где мы?

– Понятия не имею!

– Но это же Середина? – уточнил Егор. Арбалет из рук он не выпускал. – Смотри, костер. Вон, где лес.

Юрка с трудом разглядел крохотный огонек. Помотал в воздухе кистью, разгоняя боль.

– Знаешь, – сказал, – я не удивлюсь, если там окажется Дан.

Глава 19

Траву приходилось раздвигать руками. Она с шорохом смыкалась за спинами, заглаживая след. Огонек манил, не желая приближаться, и вдруг словно прыгнул навстречу. Всхрапнула лошадь, вскинув голову. Ее товарка продолжала спокойно пастись.

– Он? – с волнением шепнул Егор.

У костра устраивались на ночлег двое. Поднялись, заслышав шаги.

– Нет, – с досадой ответил Юрка. – Вот блин!

Коротко стриженный крепыш совсем не походил на вейна Уффа. Второй – тем более, он едва доставал спутнику до плеча и был слишком тонок в кости. А Юрка-то – лопух! – действительно поверил, что встретит Дана.

– Ружье, – показал Егор подбородком на длинный сверток, из которого торчал приклад.

– Я сначала разговариваю, а потом стреляю, – громко сказали от костра. – Вы предпочитаете наоборот?

Мужчина сунул руки в карманы брезентовой куртки и смотрел, как мальчишки подходят. Низкорослый положил ладонь на рукоять ножа. Раскосые глаза его вдруг удивленно расширились.

– Боги отпустили тебя! Алгыс айтамын!

Ну, без знакомых все-таки не обошлось.

– Салем, Азат! – поприветствовал Юрка.

– Ах ты, черт! – мужчина в штормовке хлопнул себя по штанам.

Юрка узнал и его.

– Добрый вечер, Игорь.

– Какая корова тебя жевала? – с интересом спросил менестрель.

– Да вот, таскаю по узлам всяких.

Егор поздоровался. Игорь пожал ему руку.

– Садитесь, гостями будете. Да брось ты, парень, свою средневековую пукалку. Тут неподалеку жузги стоят.

Юрка усмехнулся, придвигаясь к огню:

– Успокоил! Я бы лучше, наоборот, ружье достал. Слышь, Азат?

Егор настороженно переводил взгляд с одного на другого и не спешил расстаться с арбалетом.

– Зачем так? – с легкой обидой сказал жузг. – Межсезонье закончилось. Мы на свои земли идем.

Юрка потер горло.

– Перемирие, – подтвердил Игорь и подтолкнул Егора. – Давай, чай пьешь? Ну вот и отлично. Сейчас вода закипит. По их рецепту делаем, ты такого наверняка не пробовал. Азат, где соль?

Жузг кинул ему мешочек.

– Как Ичин? – спросил Юрка.

Глаза у Азата блеснули гордостью.

– Шаман взял его в ученики.

– Поздравляю!

Юрка действительно был рад.

Наполнили пиалы тем неописуемым варевом с солью и маслом, которое жузги называют чаем. Юрка жадно отпил, радуясь, что оно горячее.

– Трясет? – понимающе спросил Игорь. – Сейчас, я где-то шоколадку заныкал.

Порылся в карманах и выудил несколько долек, завернутых в серую бумагу. Юрка решил, что имеет право ни с кем не делиться, и сунул их целиком в рот.

– Мне Азат рассказывал про дань богам, футболку живописал. Я все думал – ты или нет? Ну, Дан-то псих известный, но чтобы еще кто-то пошел через степь… Повезло тебе, парень. Зеленцова-то своего нашел?

Юрка качнул головой.

– Не успел в Бреславль?

– Можно сказать и так.

Игорь расчехлил гитару и лег, опершись спиной о рюкзак, густо облепленный нашивками и значками. Тихонько пощипывал струны, извлекая простенькую мелодию.

– Вы не знаете, где сейчас Дан? – спросил Юрка.

– Не-а. Хочешь ему морду набить за такую подставу?

– Хотел бы, уже набил. А Алекс Грин? Слышали про такого?

– Конечно! Кто же не слышал. Азат, ты слышал?

Жузг прикрыл глаза веками, подтверждая.

– Вот. Но – увы! – не знаком. Пытался как-то встретиться, не получилось. – Менестрель сдобрил сожаление гитарным перебором.

– Что, не снизошел знаменитый вейн до простого смертного? – хмыкнул Юрка. Вернул Азату пиалу и втянулся под куртку, точно черепаха. Его все еще познабливало.

– Почему же? Просто не судьба. Носит обоих где ни попадя.

– Он действительно так известен? – спросил Егор.

– Пожалуй, да. На его счету больше спасенных жизней, чем у любого другого вейна.

– Герой, значит, – прокомментировал Юрка. – Медалью-то его наградили?

Игорь посмотрел с любопытством.

– Ты чего? – одернул Егор.

– Ну как же, герой и без медали. Непорядок! Игорь, а песню вы про него уже написали?

– Какой противный и злой мальчик, – удивился менестрель.

Юрка дернул в усмешке уголком рта.

– Ну и зачем он вам сдался, такой нехороший? – полюбопытствовал Игорь.

– Да сто лет бы его не видел!

– Он мне нужен, – вмешался Егор. – Алекс обещал отправить меня домой.

– Не терпится? А что так? У нас тут много интересного.

– А у нас – война.

Менестрель перестал бренчать.

– Забавные вы ребята, как я погляжу. Одному герои не по нраву, другой под пулю рвется. Ты уверен, что тебе домой, а не в обратную сторону?

Егор посмотрел на него в упор.

– Да.

Потрескивал костер. Игорь, подкрутив колки, тихонько пропел:

Если ворон в вышине,

Дело, стало быть, к войне.

Чтобы не было войны,

Надо ворона убить.

– Что это? – спросил Егор.

– Один наш поэт. Перевод – мой.

Игорь запел громче:

Чтобы ворона убить,

Надо ружья зарядить.

А как станем заряжать,

Всем захочется стрелять.

Ну а как стрельба пойдет,

Пуля дырочку найдет.

Ей не жалко никого,

Ей попасть бы хоть в кого,

Хоть в чужого, хоть в свово…

Во, и боле ничего.

Во, и боле ничего.

Во, и боле никого.

Кроме ворона того:

Стрельнуть некому в него[2].

Менестрель резко прижал струны.

Егор, сгорбившись, смотрел в костер. Блестела выпавшая поверх футболки бирка.

– Иногда, когда совсем паршиво, я думаю: а может, Дан был прав? – сказал он. – Для него это в самом деле чужая война. Игорь, вот вы бы пошли к рации? Вы же вейн, я правильно понял?

– К какой рации?

Егор торопливо рассказал.

– Наверное, да.

– Почему?

– Я – менестрель. Некоторые песни нельзя петь, если хоть раз не ввязывался в бой.

– Только из-за этого?! – поразился Егор.

– Ну, у всех свои приоритеты.

– А если вам предложат повоевать на другой стороне?

– Я выбираю ту, на которой мои друзья. Иначе нет смысла. А теперь скажите мне, господа-товарищи, вам все-таки нужен Грин или ориентиры?

– Ориентиры, – ответил быстро Юрка.

Егор недоверчиво смотрел на менестреля.

– Тогда утром отведу в одно место, там должны помочь. Но договариваться будете сами. Я вас скину и быстренько смоюсь. – Игорь смущенно почесал нос. – Не волнуйтесь, это чисто мои разборки.

– Сколько? – прямо спросил Юрка.

– У, какой циничный мальчик! Забесплатно. Считайте, меня тоже потянуло спасать человечество в лице двух пацанов.

Игорь бережно отложил гитару и достал винтовку.

– Мы с Азатом сходим по делам. Часика через три-четыре вернемся. Костром займитесь, совсем потух.

– Может, с вами… – Егор потянулся к арбалету.

– Не стоит. Мы так, соседей проверим, не влезли бы на чужие пастбища, пока хозяева в отлучке. А мне еще завтра вас тащить, пожалейте старого вейна. – Игорь подмигнул.

Они с жузгом ушли в сторону узла, быстро пропав в темноте.

– Вот это да, – сказал Егор. – Здорово повезло, правда?

Юрка не ответил.

Натадинель сходил в рощицу и принес хворосту. Пламя, придавленное ветками, потрещало, набрало силу и взметнулось в небо. Забурлили в котелке остатки жузговской бурды.

– Зря ты так про Грина, – сказал Егор. Он сидел, упершись локтями в колени и положив подбородок на кулаки. Смотрел в огонь.

– Это еще почему? Тоже мне, строят из себя. Герои!

– Он людей спасает.

– Ну, в ножки ему поклонись! Одних спасают, а других…

– Да чего ты взъелся?

– Того! Зеленцов вон тоже, ангел-хранитель всея живого. А мою маму…

Юрка с треском разломил палку, кинул в костер.

– Она умерла? – помолчав, спросил Егор.

– Да. Погибла. Из-за него.

– Не успел спасти?

– Нет.

– А что тогда?

Юрка переплел и стиснул пальцы. Егор ждал.

– Он ее бросил. С ребенком. Со мной. Он – мой отец!

В дневнике была еще одна, последняя запись, без даты.

«Мне казалось, сойду с ума. Каждый день бегала на Обводную, чуть под машину не попала. Все думала: вот сейчас он вернется. Вот сейчас. Письмо – ложь! Его не может быть, это неправда. Мы любим друг друга.

Или действительно у мужчин другие ценности?

Но мне так нельзя. Мне есть ради кого жить.

Я жду сына. Говорят, на раннем сроке пол ребенка определить нельзя, а я знаю – родится Юрка. Юрочка, сынулька мой. Не Виктор, нет. Когда-то хотела, чтобы были Виктор-старший и Виктор-младший, теперь не хочу. Он не Зеленцов, он – Жданов. И сына назову в честь своего отца. Папа будет рад. Он у меня – замечательный.

Мне нельзя больше ходить на Обводную, нельзя!»

…Как-то на физкультуре прилетело по затылку волейбольным мячом. Зазвенело в ушах, и мир на мгновение дрогнул. Так и сейчас, когда Юрка понял, что прочитал.

Значит, ему врали? Всю жизнь! Сказочку рассказывали. Мол, мама ездила со стройотрядом и познакомилась с папой. Осенью хотели пожениться, но папа пошел купаться, а реки там бурные. Даже тела не нашли. Мама записала Юрку на свою фамилию – не хотела никому доказывать, что сын имеет право носить другую. Бывает. Ну, судьба такая, несчастливая.

Он не помнил, как оказался внизу. Лихорадочно заталкивал в рюкзак свитер. Выброшенные из шкафа вещи валялись на полу. Рубашка свисала из ящика, раскинув рукава. Мялись в рюкзаке мамины фотографии. Расплющило коробок со спичками.

Зачем ему свитер? К черту!

– Папаша, значит, да? Зеленцов, да? Хрен вам!

Она все-таки пошла на Обводную. Зачем? Ведь не хотела. Он позвал? Позвал, а потом бросил! Сам смылся, а ее оставил!

– Ненавижу! Гад! – крикнул Юрка, и пустой дом отозвался вздохом.

Хлопнула дверь.

Было темно, даже хозяйки еще не поднимались к утренней дойке. Юрка побежал к далеким фонарям, рюкзак колотил по спине. Сонно взлаивали собаки.

На остановке – никого. Магазин заперт. В многоэтажке по ту сторону светится пара окон.

Юрка выскочил на шоссе. Ну, где тут выход?!

Метался по дороге. То еле переставлял ноги, зажмурившись. Представлял: вот еще один шаг, и откроется другой мир. То бежал, надеясь проскочить. Не получалось.

Подали голос первые петухи.

Юрка сел на обочину и сбросил рюкзак. Опустил голову на колени. Болел затылок, точно и в самом деле ударили мячом.

Значит, он вовсе не Юрий Георгиевич Жданов, а Зеленцов Юрий Викторович. Бред какой-то!

Проехало такси, притормозило возле мальчишки и снова набрало скорость.

Странно, подумал Юрка, глядя на удаляющиеся габаритные огни. Как не сбили, пока с закрытыми глазами по шоссе мотался?

Встал. Поднял рюкзак за лямки и поплелся обратно. Светало, по улице полз туман. Петухи распевались уже хором. Мычала недоеная корова.

Юрка постоял на крыльце, кутаясь в джинсовую куртку. Заходить в дом не хотелось.

У соседей стукнула дверь, прошаркала в сарай бабка Ната. Черно-белой молнией метнулся кот, скрылся в малиннике. Громко сказало где-то радио:

– …часов. С добрым утром, дорогие…

Юрка толкнул дверь и шагнул в сени. Там на вешалке громоздилась дедова телогрейка, висел бабушкин плащ. На скамеечке стояли галоши и обрезанные по щиколотку валенки – у деда частенько мерзли ноги, даже когда стаивал снег.

Разуваться Юрка не стал и пошел в комнату, пачкая половики. Завалился на диван, не сняв куртку.

В открытую дверь виднелась разгромленная спальня. Все так же свисала из ящика рубашка. Молчал телевизор, шнур от него лежал, вытянувшись на середину комнаты. От стола был отодвинут стул, на котором сидела тетка из соцопеки. Юрка отвернулся. Перед глазами оказалась вытертая диванная обивка. Снова – ну что за гадство! – хотелось есть. Вспомнил бурые пятна у холодильника, и его замутило. «Не пойду, – подумал, подтянув колени к животу. – Буду спать».

…Стучали. Юрка нехотя открыл глаза. Показалось: все приснилось. Никто не приходил, он не нашел дневник и не бегал по шоссе в поисках дырки в параллельный мир. Сейчас отопрет дверь и впервые увидит мужика из детдома. Тяжело сел, мотнув головой. Солнце поднялось уже высоко, и на дорожке лежали желтые пятна, высвечивая ошметки грязи.

Значит, было? И шоссе, и мамин дневник.

Снова постучали.

Юрка вышел в сени и осторожно отодвинул занавеску. Или все-таки приснилось? Вот он – директор интерната.

Старик сошел с крыльца, отступил на шаг и окинул взглядом окна. Черт, этот хрен же обещал вернуться! Бумагу, поди, принес. Чтобы его, Юрку, за шкирку и в приют. Ну уж нет!

На цыпочках выбежал из сеней и метнулся в кухню. Нырнул в низкую дверь, ведущую на огород. Направо, в смородину, а там через соседский участок.

– Юра! Постой!

Перемахнул забор и бегом по улице.

Обругала какая-то бабка. Бросилась в ноги шавка, заходясь лаем. Кроссовки скользили по мокрой земле.

Возле остановки притормозил желтый «пазик». Юрка наподдал, но двери с шипением закрылись перед носом.

– У, гад!

Подхватил с обочины камень и запустил им в автобус.

– Что за хулиганство!

Юрка оглянулся. Люди на остановке смотрели с возмущением. Мужчина в очках говорил, брезгливо оттопыривая губу:

– Вот оно, нынешнее поколение.

– Колония по таким плачет, – поддакнула тетка с пустой хозяйственной сумкой.

– Хрен вам! – крикнул Юрка и рванулся наперерез потоку машин.

Гудки, визг. Ударило в лицо ветром с запахом бензина. Надвинулся огромный радиатор, пышущий жаром. Побелевший шофер крутанул баранку. Солнце сверкнуло на хромированной решетке…

Все!

Толчок – странно мягкий для такой махины. Что-то сыплется сверху. Листья?! Небо, затянутое облаками. Качаются ветки. Раздвинув их, показалась жуткая рожа. Смуглая, морщинистая, расписанная цветными красками. С ноздрей свисают длинные серьги. Рожа оскалилась в улыбке, показав гнилые зубы, и радостно сказала:

– Вася-я-яй, вейн!

Множество голосов повторили эхом:

– Васяй! Васяй!

…– Думал, крыша поехала. А это просто васяки. У них приветствие такое. Они на самом деле добрые. Смешные. Футболки моей боялись. Сами же просили показать! Увидят, и давай визжать. В «Перекресток» меня отвели.

Юрка сцедил из котелка в пиалу остатки жузговского чая. Выпил залпом.

– Ну что, понял? Какого отца ты ищешь и какого – я?

Егор взъерошил на затылке волосы.

– Но ты же не знаешь, почему он ушел, может…

– А твой? – перебил Юрка. – Бывший вейн! Он же не ушел. Остался.

– У него долг, он офицер.

– Знаешь, мой папочка тоже мог надеть погоны. У нас обязательная воинская служба. А он откосил на Середине. Удобно, ни один военкомат не достанет.

– Юрка, но у него могла быть важная причина.

– Да хоть тысяча! Все равно он нас бросил!

– Он же не знал, что ты уже есть.

– Ага, не просветили бедолагу, что от секса дети случаются. А мама? Зачем она ходила в ту ночь? Он ее позвал, а потом кинул. Там, на шоссе.

– Подожди, но ты же говорил, она сама… Ну, когда твой отец пропал. Это мог быть просто несчастный случай.

Защитничек нашелся! Конечно, ему легко рассуждать. Юрка уже пожалел, что рассказал все. Отчеканил холодно:

– Нет. Она погибла из-за него.

Егор рассердился:

– Что ты за человек! Как упрешься, не сдвинешь. Знаешь, мне кажется, ты просто хочешь его ненавидеть, и все.

– Да, хочу, и что дальше? Тебе хорошо, взял винтовку и пошел воевать. Вот вам за папу, вот вам за маму. А мне? Мне что делать? Скажи, если такой умный! У меня тоже был дом. Дед, бабушка. Раз – и ничего! Все! И… пошел ты к черту, Натадинель! Ты бы знал, как я тебя иногда… Почему твой – остался, а мой – ушел? Почему?! А если бы наоборот? Все бы иначе! Мама жива. Может, дед с бабушкой… А что? Им бы дочь не пришлось хоронить. У меня даже имя могло быть другое! Мама же по деду назвала. Он – Георгий. Никакие больше варианты в голову не приходят? Ну, напрягись. Георгий. Юрий. А еще? Егор! Смешно, правда? Ну, чего ты не смеешься? Тезка, блин!

Егор смотрел с сочувствием, и Юрка выругался, загнув несколько оборотов. Ленька бы за такое по губам дал.

– Все, я спать! Вечер воспоминаний закончен.

В степи еще таял утренний туман, а здесь солнце висело прямо над пригорком, и тени жались к ногам. Оглушительно трещали кузнечики. Ветер трепал пушистые одуванчики, норовя оставить их лысыми. Посверкивал высокий шест, изогнутый на конце в странную конструкцию. На соседнем холме белели купола – один большой и два поменьше, – похожие на половинки гигантских яиц. От них плавно скользила вниз маленькая фигурка.

– Ну, я пошел! – торопливо сказал Игорь. – Если не получится, возвращайтесь. Я в степи еще пару дней буду. Что-нибудь придумаем.

Юрка пожал менестрелю руку.

– Спасибо.

– Да, – Игорь приостановился. – Арбалетом тут сильно не машите, не любят.

Егор послушно перевесил оружие за спину.

Качнулись одуванчики – менестрель исчез.

Фигурка, скользнув в ложбину, начала подниматься. Как на скейте, но слишком быстро и ровно. Самокат на воздушной подушке? Круги по траве расходятся. Палка с рулем торчит.

– Девчонка, – с легким удивлением сказал Егор.

Теперь уже и Юрка разглядел. Их ровесница, не старше. Загорелая, длинноногая. В коротких джинсовых шортиках и голубой безрукавке. Из-под расшитой тюбетейки падали на плечи черные косы. Повыше локтя переливалась радужная картинка – то ли наклейка, то ли татуировка.

Девчонка лихо остановила свое транспортное средство и строго свела темные брови.

– Кира Иванцова. Комитет смежных пространств. Стажер разведотдела. Представьтесь, пожалуйста, и назовите цель прибытия.

Здешний язык показался созвучным с русским.

– Егор Натадинель.

– Юрий Жданов.

– Нам сказали, – Егор начал на всеобщем, сбился и продолжил уже на местном, аккуратно выговаривая: – Сказали, тут могут помочь с ориентирами.

Девчонка, прищурившись, оглядела их.

– Ну, добро пожаловать на базу!

Соскочила в траву и пошла вниз, ведя «самокат» за руль.

На спине у нее в вырезе безрукавки темнело родимое пятнышко, похожее на прилипшее арбузное семечко. Юрка засмотрелся.

– Какие вам ориентиры? – спросила Кира.

– Моего мира, – ответил Егор.

– Заблудился?

– Почти.

Юрка помалкивал, искоса разглядывая девчонку. Надо же, стажер. А голову держит, точно балерина. Красивая. Как из журнала.

– Что за база?

– Шли – и не знали куда? – удивилась Кира.

– Нас знакомый отправил, а толком не объяснил.

– Так вы не вейны?

– Я – нет. Только Юрка.

Кира оглянулась. Глаза у нее оказались карие, на левом, возле зрачка – зеленая точка.

– Ну, просто база. Раз узел, то положено. Отсюда экспедиции уходят. Вниз, вверх.

– Вы другие миры изучаете?

Девчонка кивнула.

– И ты тоже?

– Нет пока. Я же стажер. Поработаю на базе это лето и следующее, потом в институт поступлю. После второго курса начнется практика.

– Ты – вейна? – заговорил Юрка.

– Ну да. К тому же поводырь. Так что в институт меня точно возьмут. – Кира сказала это с легким сожалением. – А я в Архитектурный собиралась…

– Ну и? – не понял Юрка. – Шла бы.

Кира повела плечом – блеснула наклейка, показав рисунок: три разноцветных пересекающихся эллипса.

– Вы же знаете, чем выше мир, тем меньше вейнов. А Разведке они очень нужны. Ну, ничего, буду изучать архитектуру других миров. Тоже интересно. А вот и наша база, – она показала на белые купола.

Над большим полоскало ветром желтый флаг с той же эмблемой – эллипсами.

– Как в книжках, – усмехнулся Юрка. – Разве удобно жить в яйце?

– Это же временно, а купол проще всего развернуть. Здешний узел недавно зарегистрировали. Изучат, проверят входы-выходы, может, и нормальную станцию построят.

Поднимались. Кира шла легко и совсем не запыхалась. Юрка стянул куртку и повесил на плечо, зацепив за палец.

Егор сказал:

– Тихо у вас.

– Так нет никого. Ядвига Станиславовна только к вечеру вернется.

– Не боишься одна? – спросил Егор. – Мало ли.

Девочка провела ладонью по наклейке:

– Активатор, если что, сработает. Кстати, а кто вас привел?

– Игорь, менестрель, – ответил Юрка, и Кира рассмеялась. – Не знаешь, почему он сразу смылся?

– Ядвигу боится. Месяц назад притащил два кувшина со средневековым вином. Здоровенных! Сказал, у него день рождения. А у нас группа уходить собиралась. Никто, конечно, пить не хотел. Но это же Игорь! Уговорил. Веселье в разгаре, и тут прилетает Ядвига. Что было! С тех пор носа не кажет.

Егор спросил:

– А Ядвига – это кто?

– Региональный координатор. Вот такая тетка! – Кира показала сжатый кулак.

Тропинка распалась на три, убегая к куполам. На маленьком справа красовались нарисованная шайка с веником и большой лохматый микроб. Микроб жалобно пучил глазки – его перечеркивал красный крест. Половину левого купола расписали с гастрономическим уклоном, особенно удался жареный поросенок на блюде. Другая часть, видно, отводилась под жилье, там на пышной подушке с кисточками дрых котенок. Самый большой купол остался чистым. За ним поблескивала вода и виднелся песчаный берег.

Кира прислонила «самокат» к молодой березке – он осел в траву, обдав ноги сжатым воздухом, – и двинулась по центральной тропинке.

– Тут у нас лаборатории, инфоцентр, костюмерные. Сейчас запишем образец речи, внесем географические названия, основные понятия, ну, много чего. Получится, идентифицируем мир. А там уже посмотрим.

Купола только на первый взгляд казались цельными – окна и двери, затянутые белыми перепонками, выдавали тонкие рамы. Створка при их приближении скользнула в паз. Вошли в полутемный холл, и по правой стене одна за другой поднялись шторы, впуская солнце.

Девочка повела по изогнутому коридору. Мелькали на стенах непонятные значки. Некоторые начинали светиться при их приближении. Возле одной из дверей Кира остановилась и приложила ладонь к серой пластине. Тихонько щелкнуло, открываясь.

Первое, что увидел Юрка, – множество фотографий. Небоскребы, лачуги, тростниковые хижины, бревенчатые избы, юрты, панельные пятиэтажки, дворцы, вовсе уж непонятные постройки. Изображения были объемными, казалось, можно сунуть внутрь палец. Фотографии плотно висели на стенах, под ними тянулся узкий стол. Помаргивали зелеными и красными глазками небольшие коробочки. Большинство мониторов показывали заставку: на черном фоне крутились и переливались эллипсы. На одной половине метрового экрана отображались цифры и графики, на другом – холм с одуванчиками. Посреди комнаты громоздились коробки, часть из них была опечатана, остальные вскрыты, но их содержимое тонуло в ворохе упаковочной пленки.

– Садитесь, – Кира опустилась в офисное кресло.

Из столешницы проклюнулся и закачался на тоненькой шее микрофон-пуговка.

– Пробу языка, пожалуйста.

– А что говорить? – растерялся Егор. Он явно чувствовал себя неловко в этой комнате и не знал, куда приткнуть арбалет.

– Что хочешь. Можешь биографию. Только стихи читать не надо, а то некоторые начинают.

Когда Егор заговорил на родном языке, Юрке вспомнился старый фильм про танкистов и собаку. Похоже на польский.

– Хорошо, достаточно. Теперь ты будешь называть географические названия, а я постараюсь записать их в транскрипции. Начали. Океаны?

Юрка пошел вдоль стены, разглядывая фотографии. Он узнал площадь с рыцарем, по брусчатке бродили голуби, и к ним бежал ребенок. На переднем плане стоял мужчина в джинсах и вязаном свитере. На соседнем фото он в том же свитере сидел верхом на рогатой лошади.

– Материки?

По белой лестнице старинного особняка спускались трое: пожилой господин в сюртуке, долговязый парень в рубашке и штанах с подтяжками и Кира в длинном светлом платье. Волосы у нее были убраны в сложную прическу. Юрка украдкой оглянулся и наклонился ближе к фотографии.

– Страны и столицы?

Других изображений Киры он не нашел, зато несколько раз попался долговязый парень. Вот позирует в одной набедренной повязке, небрежно положив на плечо дубинку. А вот выходит из… храма, решил Юрка. Парень мел ступеньки подолом длинного одеяния и радостно скалился в камеру. Гладко выбритая голова блестела на солнце.

Всего же фотографий оказалось двести сорок семь. Пересчитал их, когда изучил вдоль и поперек. Егор уже охрип, но послушно перечислял животных. Юрка подошел и стал смотреть, как Кира вносит названия, бесшумно прикасаясь к панели. Длинные пальцы двигались четко и быстро. На мизинце поблескивало серебряное колечко. Девочка подняла голову и улыбнулась. Юрка неловко отступил, запнувшись за коробки. В них что-то загремело.

– Достаточно. Поиск! Теперь придется подождать.

Кира развернулась вместе с креслом и обхватила себя за коленку сцепленными в замок руками.

– Я задала расширенный, все-таки с транскрипцией легко напутать.

Юрка спросил, кивнув на экран:

– А вейнов вы случайно не регистрируете?

– Обязательно! Вейнов и узлы, которые они знают.

– Вообще всех или только ваших?

– И тех и тех. В основном, конечно, если они соглашаются с нами сотрудничать.

– Можешь посмотреть, есть один такой или нет?

Кира повернулась к монитору.

– По имени, фамилии, прозвищу?

Юрка быстро глянул на Егора и сказал:

– Виктор Зеленцов.

– Тоже придется ждать. Транскрипция.

Юрка тихонько постукивал пальцами по спинке кресла. Он не верил, что ему повезет.

– Лови!

Вздрогнул от неожиданности и едва успел схватить Данов камушек.

– Извини, совсем забыл, – сказал Егор. – Спасибо!

Юрка усмехнулся – подгадал же к моменту! – и сжал полумесяц в кулаке. Наверное, брат Ермил все-таки прав по поводу надежды. Надевать амулет не стал, затолкал поглубже в карман джинсов.

Брякнул сигнал.

– Юра, ты первый, – сказала Кира. – Извини, но вейн с таким или похожим именем не зарегистрирован.

– Кто бы сомневался!

– А что, он сильно нужен?

– Да ладно, все нормально. Нет так нет.

Снова сигнал. Егор напрягся. Юрка сунул руку в карман и нашарил амулет.

– Ого! Совпадение восемьдесят шесть процентов. Можно сказать, точный ответ. Погрешность из-за разницы в произношении. Так, есть карта. Все правильно?

Экран вдруг раздался вверх и в ширину, и на нем возник коричнево-зеленый лист в голубых прожилках, с топографическими значками и надписями мелким шрифтом. Егор жадно подался вперед, казалось, дай возможность – влезет внутрь.

– Да! Он!

– Поздравляю, – сказал Юрка, но Натадинель не обратил на него внимания, он шарил взглядом по карте.

– Вот этот кусочек увеличить можно?

– Без проблем. Хватит?

Егор повел пальцем вдоль реки и остановился возле отметки-города.

– Мне нужно сюда.

– Сейчас глянем.

Вспыхнули желтые и зеленые огоньки.

– Увы. Ближайший узел – здесь, – Кира показала на середину экрана.

– Но это же за Ольшевском! Неделя поездом!

– Больше в активе нет.

– Должны быть! Грин же ходил. Через Старую крепость, потом возле Петухова и под Лучевском.

– Да, – Кира показала желтую точку. – Но, к сожалению, ориентиры потеряны или не переданы Разведке.

– Как это – потеряны? – растерянно переспросил Егор.

– Понимаешь, миров очень много. Бывает, кто-то ходил, а ориентиры никому не передал. Забыл, не счел нужным. Потом вейну срок вышел, или вообще человека уже нет, всякое случается.

– Забыл, значит, – повторил Егор. – Черт возьми!

Кира виновато молчала, накручивая на палец кончик косы.

– Ну, поедешь через Ольшевск, – сказал Юрка.

Егор посмотрел на него, как на идиота.

– Думаешь, меня пустят на фронт? Засунут в какой-нибудь детдом, и все. Призывной возраст – восемнадцать. Со мной в военкомате даже разговаривать не станут! У меня ни документов, ничего!

– Там война?! – перебила Кира.

– Да.

– Но тогда вам туда нельзя!

Осеклась под взглядом Егора.

– Кира, – сказал Юрка. – Ему правда вот так нужно, – он чиркнул себя ребром ладони по горлу. – Ну горит у человека. Да пойми же ты!

Девочка теребила косу, решаясь.

– Ладно. Но вы Ядвиге про это не говорите – не пустит. А мы вот так посмотрим…

Пальцы скользнули по сенсорной панели, и карта начала покрываться извилистыми оранжевыми линиями. Где-то они ложились плотнее, где-то их не было вовсе.

– Это расчетная вероятность существования узлов. Модель официально не принята, но прогноз строит достаточно близко.

– Узелковая плотность, – вспомнил Юрка карту, что висела в классе наставника Евсея.

– Вероятность, – поправила Кира. – Смотрите. Вот твой… как? Верхнелучевск? Видите?

Постучала ногтем по экрану. Топографическая разметка в этом месте почти скрылась за оранжевой сеткой.

– Вы правы, там очень много узлов. Большинство, конечно, слабые, с рудиментарным входом-выходом, но должны быть и нормальные. Поспорить готова, кто-нибудь там ходил. Слишком хорошее место, чтобы его пропустили. – Кира снова опустила пальцы на клавиатуру. – Вейны, к сожалению, не все фиксируют. Особенно если пользуются узлом как перевалочным пунктом. Ну, лень им целый день сидеть и описывать. Но в рабочих материалах может остаться. В путевых картах, например. Ага, посмотрим. Пароль… Нет доступа. Уровень у меня маленький. Так, а Васькин? Только, чур, ему не говорить. Давай-давай. Съел? Молодец. Ищи!

Кира сложила руки на коленях. На мониторе переливался и крутился серебристый шарик. Замер, не дыша, Егор. «Пусть ему повезет!» – попросил Юрка, стискивая амулет.

Сигнал!

– Есть! – одновременно с ним крикнула девочка. Вывела на экран карту, теперь на ней светился красный огонек. – Смотри, там?

Егор вскочил и уткнулся носом в монитор.

– Да! Рядом с городом, в той стороне еще интернат. Как туда попасть?

– Это Васькины записки. Он и ориентиры знает. Сейчас оставлю ему сообщение, появится – перезвонит.

– А когда он появится?

– Самое позднее – послезавтра.

Егор сел. Зачем-то взял со стола арбалет, подержал и положил обратно. Растер лицо руками.

– Кто такой Васька? – спросил Юрка.

– Брат! – Кира нашла взглядом фотографию с особняком. – Вот он. Не волнуйтесь, Васька – хороший поводырь. Тем более, один из вас вейн, уже легче.

Юрка посмотрел на Егора.

– А мне туда не надо.

Натадинель, усмехнувшись, кивнул.

– Вы разве?.. – удивилась Кира.

– У меня свои планы. Что в этом странного?

Девочка пожала плечами:

– Ничего. Просто думала, вы друзья.

Юрка разозлился:

– Я вообще из другого мира. Мне своих проблем хватает. У меня дела в Бреславле! Знаешь такой?

– Там же эти, ну… – сказал Егор.

– Им Дан нужен.

– Угу, а гоняются почему-то за нами. Может, ты все-таки к Михаилу Андреевичу? Ну, хоть ненадолго.

– Кто гоняется? – спросила Кира.

– Да так, – отмахнулся Юрка.

Когда Егор произнес имя настоятеля, мелькнула какая-то мысль, но не успел ухватить. Что-то отец Михаил говорил, связанное с погоней. Или слежкой? Что-то такое…

– Ой, я дурак! – Юрка стукнул себя по лбу. – Маячок! Помнишь? – повернулся к Егору: – Хельга узнала, что я в узел полез. Ну, Михаил Андреевич еще…

– То есть…

– Ну да! Тот, который к тебе на пристани привязался. А если он подвесил? Вот и ходят следом! И сюда явятся!

– Да кто явится? – перебила Кира.

Егор сжато, в нескольких фразах, рассказал.

– Ого! Я сигналю Ядвиге. – Девочка хлопнула себя по радужной наклейке и сказала, чуть наклонив голову к плечу: – Сторц Ядвига Станиславовна. Код восемь-десять-шесть. Вызов. Срочный. У нас ЧП!

В куполе задраили входную дверь и окна. На мониторе качались под ветром одуванчики, и было видно, как, повиснув в нескольких метрах над землей, поблескивал фасеточными глазами шар. Он шевелил усиками, точно принюхиваясь к узлу. Называлось: «особый режим, по инструкции».

Натадинель держал под рукой заряженный арбалет.

Кира спокойным голосом рассказывала про Волжский институт, где готовят вейнов для Разведки. Егор слушал с интересом, да и Юрке стало любопытно, особенно когда на свободном экране возникли стереоскопические изображения чужого города.

Девочка оборвала себя на полуслове, провела ладонью по плечу.

– Да, открываю.

Дверь отошла, и Юрка увидел, как опускается овальная машина, похожая на «галоши», бомбившие дубоидный лес. Пошли круги по траве, затрепетала береза. Звякнув, упал «самокат».

Первым из катера выпрыгнул коротко стриженный парень в серых штанах и футболке. Под мышкой у него висела кобура, за пояс был заткнут берет. Парень посмотрел на вооруженного Егора и хмыкнул. Кажется, одобрительно. Следом за ним, похожие, как братья, высыпались еще трое. Последней вылезла Баба Яга в джинсах и рубахе. Она двинула лохматой бровью, и двое тут же порысили к узлу.

– Сторц, – звучно, точно оперная певица, представилась Баба Яга. Протянула Егору руку.

Натадинель выпрямился, как на плацу.

Следующим пожатия удостоился Юрка. Рука у регионального координатора оказалась жесткой.

– Кто из вас вейн?

– Я.

– Внесла? – Ядвига нацелила на Киру крупный, с горбинкой, нос.

Девочка отвела глаза.

– Не полностью.

– Дезинфекция?

– Не успели.

– Так, Иванцова, чем ты тут занималась?

– Ядвига Станиславовна…

– Я думал, ты не в пример серьезнее брата.

Кира вздохнула.

– Мыться! – Ядвига ткнула пальцем в «банный» купол. – Инструкция на всеобщем. Марш!

Глава 20

Региональный координатор в упор рассматривала Егора. За ее спиной на стене переливалась эмблема, краски перетекали одна в другую, и казалось – эллипсы пульсируют.

– А не врешь ли ты мне, мил друг?

– Нет.

Он просто недоговаривает.

– Получается, нехороший Алекс Грин из прихоти затащил ребенка на Середину, не обеспечив ему возможности вернуться домой. Так?

Егор уставился в окно. Погода портилась: ветер гнал облака, прижимал по берегам озера камыш. Разговор – или допрос? – шел уже больше получаса.

– С Алексом, между прочим, я знакома, – уронила координатор.

– Ядвига Станиславовна! – Егор повернулся и посмотрел ей в глаза. – Мне просто нужно домой. И я уже не ребенок, чтобы за меня решали другие.

– Ну, арбалет за спиной еще не делает тебя мужчиной.

Егор усмехнулся:

– Я знаю. Да поймите же, у меня там родители с ума сходят!

Ядвига побарабанила по столу пальцами.

– Иванцов – мой подчиненный.

– И что? Не пустите?

– Могу.

Егор вскочил. Легкое кресло на колесиках откатилось и стукнулось об стену.

– Ну и ладно! А я все равно вернусь. Уйду на Середину, не запретите. Права не имеете! Найду Грина. Это дольше будет, но я вернусь! Ясно вам?!

Черт… Все-таки сорвался.

Сжав губы, Егор подогнал кресло обратно. Сел и снова отвернулся к окну.

– Хорошо. Если я пообещаю, что разрешу Иванцову – при его желании, конечно, – переправить тебя, ты расскажешь?

– Через узел возле Верхнелучевска, – быстро добавил Егор.

Ядвига прищелкнула языком.

– Договорились.

Рассказывал Егор долго. Координатор то и дело останавливала, задавала вопросы. Выслушав, поинтересовалась:

– Это Иванцова посоветовала молчать про войну?

Егор неопределенно повел плечом.

– Что же, охрану возле узла мы подержим. Посмотрим, кто вас преследует. Задерживать их, конечно, права не имеем, тут ты прав. Но дальше не пропустим.

– Я одного хорошо запомнил, хотите, нарисую, – предложил Егор.

Ядвига кивнула.

– Возьмешь у Киры планшетку. И пригласи ко мне своего приятеля. Свободен.

Егор вышел в белый коридор с пружинистым полом и странными, слишком гладкими стенами. Окна выходили на другую сторону, и вместо озера виднелся катер, стоящий между малыми куполами. Поразглядывал его с любопытством и легкой завистью. Интересно, когда у них такие выпускать начнут? Не скоро, наверное. Но все равно, может, податься в летное? Чертыхнувшись, сжал в кулаке бирку. Снова, как тогда, перед Бреславлем, накатило странное ощущение. Смотрел на поросшую одуванчиками поляну, катер, белый купол с нарисованным лохматым чудищем, и казалось, что все – чужие самолеты, убитый Макс, «универсалы» на дороге к Верхнелучевску, расстрелянный Сержик Ладанавель, автоматные очереди в лесу возле узкоколейки – все это только приснилось. Ничего не было. Потому что не могло быть. Егор даже головой помотал, но ощущение не проходило.

Возле двери в инфоцентр услышал смех. Удивился: не думал, что Юрка может развлекать девчонку байками. Ан нет, рассказывает, руками машет.

– Тебя Ядвига вызывает.

С Юркиного лица сошло оживление. Хмуро кивнув, он вышел.

– Я обещал одну морду нарисовать, велели взять у тебя планшетку.

Кира лихо прокатилась в кресле вдоль стола и сдернула плотный лист толщиной с палец.

– Держи.

Егор покрутил с недоумением. К листу крепился серебристый карандаш с крохотным шариком вместо грифеля. Снизу и сбоку на рамке виднелись выдавленные значки.

– Режимы: авторучка, тушь, пастель, краски, ну и так далее. Тип бумаги, шероховатость. Это – очистить все, ластик, его толщина. Разберешься? Или настроить?

– Погоди. Мне нужен обычный мягкий грифель.

– Черкни, попробуй.

Тронул карандашиком – остался легкий след.

– Нет, тонкий слишком. Как?.. Ага. И бумага, не очень гладкая. Спасибо.

– Нравится?

Кира с интересом смотрела, как он набрасывает портрет.

– Конечно!

– Подарить не могу, извини. Да его и не пронесешь – очень уж потроха высокотехнологичные.

Егор рассеянно кивнул, увлеченный диковинным альбомом.

– А где другой лист взять?

Кира показала.

– Ты здорово рисуешь. А меня можешь?

– Угу. Потом.

Так, губы потоньше. Удобный ластик, не размазывает, стирает чистенько. Подбородок грубее. Еще. Затенить щетиной. Вроде похож. Отставил планшетку, зажмурился на пару секунд и открыл глаза. Точно, вылитый он. Теперь в полный рост, с ружьем, в походной одежде.

– Занесу в базу, – сказала Кира, поворачиваясь к странному плоскому телевизору.

На экране перед ней возникли рисунки Егора. Он удивленно перевел взгляд на альбом в своих руках. Ничего себе!

– А теперь меня.

Для смуглой Киры с ее четкими, резкими чертами Егор выбрал тушь. Он осторожно наносил последние штрихи, когда появился Юрка. Сунулся ему через плечо, посмотрел и хмыкнул.

– Что сказала Ядвига? – полюбопытствовала Кира.

Юрка оседлал стул и положил кулаки на спинку. Выглядел он озадаченным.

– Предложила остаться.

– Да ты что?!

– Ну да. Обещала, что жильем обеспечат и до института денег подкинут в счет будущего контракта. Потом стипендия. Окончу и в разведотдел. Срока-то у меня нету – нездешний. В общем, блестящие перспективы.

Энтузиазма, однако, в его голосе Егор не услышал. Зато Кира обрадовалась:

– Я же говорила, у нас не хватает вейнов! Ты согласился?

– Обещал подумать.

– А… его искать? – Егор не знал, как сказать: Зеленцова? Отца?

Юрка пожал плечами.

– Соглашайся, – попросила Кира. – Или тебе обязательно нужно в Бреславль?

– Ага, аж бегу туда и падаю.

Сердито толкнул стул и отошел к окну. Отсюда виднелись холмы, поросшие одуванчиками, в тени они еще сохранили желтый цвет. На горизонте вырисовывался лес – все больше елки, иногда, светлыми мазками, березы. Разлапистая антенна шевелила под ветром блестящими лопастями. На холме появился всадник, оглянулся на базу и поехал в сторону опушки.

– А этот откуда? – спросил Юрка.

– Тут недалеко биостанция. Минут за семь долететь можно. Там хорошие ребята. Покататься иногда дают.

– Надо же, все прелести жизни. Как по заказу.

Всадник спустился и пропал из виду. Юрка повернулся к Егору:

– И никакого интерната! Круто, да?

– Тогда какого черта ты выламываешься?

– Хороший вопрос. Ладно, тебя провожу, там поглядим.

Удивительно, но только после этих слов, прозвучавших так просто и обыденно, Егор поверил: он сегодня-завтра может оказаться дома. Встал, чуть не уронив с колен планшетку.

– Ты чего? – испуганно спросил Юрка.

Не нужно больше гоняться за Грином. Ждать, вычеркивая день за днем – сначала с отчаянием, потом, когда они начали складываться в недели, со страхом. Осталось сорок восемь часов, плюс – глянул на «командирские» – девять с небольшим. А потом появится Васька, который знает ориентиры.

– Егор, – окликнул Юрка, кажется, впервые назвав его по имени.

Он снова сел, покрутил в руках серебристый псевдокарандаш.

…Пятьдесят семь часов десять минут.

Поднял голову, постаравшись улыбнуться.

– Грохоту было! Я прочихался, проморгался. Куда дальше? Наверху киски полосатые ходят, когтями решетку пробуют. Внизу охрана мечется. И я посредине.

В детской палате стояла непривычная тишина. С десяток пацанов слушали, поблескивая глазами и приоткрыв рты.

– Смотрю, одна балка легла скосом и концом уперлась чуть пониже окна. Лезть? А если плохо держится? Сорвусь, разобьюсь к… – Дан покосился на охранника и поправился: – В блин.

Арун приподнял и опустил бровь, не отрываясь от работы. Его пальцы быстро двигались. Охранник плел из цветных ремешков наручень, маленький, на детское запястье. Из троих, приставленных к пленнику, он казался самым живым – и самым занудным. Ругань, тем более при сопляках, не одобрял.

– Что делать, лег на брюхо и пополз. Чуть не обо… в общем, того. Киски, как увидели, заорали. Как же, мясо удирает! Ну, думаю, сейчас…

По коридору галопом промчался послушник, зацепился за открытую створку и крикнул:

– В приемный покой, срочно!

Дан огрызнулся в ответ:

– У меня смена закончилась!

Но послушник уже ускакал.

Арун поднялся, аккуратно убрал в карман незаконченную работу. Чтоб тебя! Дан спрыгнул с подоконника.

– А дальше? – загалдели в палате.

– Завтра. Все, отбой.

Закрывая дверь, он слышал:

– Чур, я вейн!

– Нет, я!

– А чего сразу ты, у тебя…

В коридоре было темно, только в дальнем конце, на сестринском посту, горела лампа. Послушница сидела за столом, опустив голову на скрещенные руки. Арун покосился на Дана и шикнул:

– Не топай.

– Другим так можно! Вон носились как кони.

– А ты не топай, – упрямо сказал охранник.

Дан тихонько помянул Шэта.

Две лестницы, крытый переход, и оказались в приемном покое. Тут царил настоящий бедлам.

Громко ныла старуха, держась за перевязанную щеку. Орал ребенок, тряся обожженной рукой. Еще трое, похожих на него, как галчата из одного гнезда, вопили за компанию. Пожилой лекарь метался от сопляка к бледной тетке, которая цеплялась за стену и никак не могла определиться, падает в обморок или нет. У дверей на носилках лежал охотник, прижимая к животу руки. Между пальцев сочилась кровь, и торчали лохмотья кожи вперемешку с тряпками. Рядом на коленях стояла женщина, молилась.

– Этого – во вторую операционную, – показал лекарь.

Арун взял носилки за передние ручки, Дан подхватил задние. Понесли. Женщина оборвала молитву и метнулась следом. Лекарь преградил ей дорогу.

– Туда нельзя.

Громче взревел ребенок.

– Подождите тут.

– Нет!

Лекарь схватил женщину за плечи, но она завизжала, выдираясь, и тот разжал руки.

– В операционную все равно не пустят! – крикнул ей вслед.

Женщина догнала носилки и засеменила рядом.

– Здорово тебя приложило, парень, – сказал Дан охотнику.

Лицо у раненого было изжелта-бледным. Женщина вытерла ему со лба выступивший пот.

– Это мой муж! Умоляю!..

– Ничего, выживет. С кем он подрался? С медведем?

Раненый слабо повел рукой, испачканной кровью.

– Ты не шевелись, слышь, парень.

Он не послушался, махнул снова, и Арун начал заваливаться вперед. Дан заорал, пытаясь если не удержать, так хотя бы опустить свой конец плавно, и вдруг понял, что носилки пусты. Умирающий легким, танцующим шагом надвигался на вейна, и страдание в его глазах сменилось насмешкой.

Взревел Арун. Корчась на полу, толкнул носилки. Они с грохотом проехали, метясь подбить охотника, но тот отпрыгнул в сторону. Дан с ужасом увидел, как от изодранной рубахи отлепились и упали на пол лоскуты кожи. Арун со страшным, перекосившимся лицом поднялся на колени, обхватил раненого за ноги и повалил.

Под ребра Дану ткнулось острие.

– Тихо, – шепнула женщина, за несколько секунд до того причитавшая над мужем.

Теплая струйка потекла по коже, и вейн послушно замер.

Арун и охотник перекатились, йор ударился спиной об стену.

– Ты мне и полумертвым сгодишься, понял? Не делай резких движений. Пошли.

Наверное, со стороны казалось, что женщина обнимает и целует Дана в шею. Недаром у прибежавшего на шум Моисея глаза полезли на лоб.

– Что тут?.. Господи Иисусе!

Женщина на мгновение застыла. Может, она никогда раньше не видела черных людей?

Дан саданул назад локтем и, уже в развороте, добавил ногой в живот. Такой удар не выдержал бы и мужик, но тетка зашипела и бросилась на вейна. Он успел заметить, как поднимается живучий охотник и идет к Моисею, а потом воздух закупорил горло.

Ветер сминал поверхность озера и шуршал по берегу камышом. Клонились одуванчики, вытягивая облетевшие головки. На главном куполе трепало желтый флаг. Открыв лючки на корме катера, возился в электронных потрохах Володя, один из охранников. Оружие его лежало рядом. Егор протянул руку и тронул ложе арбалета. Пусть смеются, но ему так спокойнее. Он видел глаза тех, кто пришел в тайгу.

Грифель послушно менял цвета, стоило им клюнуть в палитру. Возникал летящий катер, под ним крохотное озерцо с заросшим топким берегом. Более всего Егора завораживало то, что такое озеро могло быть и дома. А вот катер… Чужое, странное. Но для здешних – совершенно обыденное. Он в задумчивости постучал по губе кончиком карандаша. Получилось или нет? Улыбаясь, пририсовал валяющийся в траве велосипед Вэльки Петракова. Все, как надо: оплетка руля, сделанная из разноцветных проводков, трещотка на заднем колесе и кобура вместо подсумка.

– Юрка?

– У? – не поднимая головы от книги, отозвался тот.

Книги тут тоже не походили на обычные. Толщиной не больше планшетки. Тронешь край – меняется страница. Картинки цветные, объемные, часто – движущиеся.

– Восемнадцать факультетов, представляешь? – Юрка взъерошил волосы. – Вейн обязан окончить как минимум два. Рехнуться можно. Мне бы их школьную программу догнать! Можно подумать, я дома в отличниках ходил.

– Догонишь.

Юрка кисло усмехнулся.

– Чего хотел-то?

– У тебя велосипед был?

– Угу. Старенький, правда.

Помрачнел, отложил книгу. Уставился на озеро. О чем-то думал, явно не очень хорошем.

Егор торопливо сохранил рисунок с катером и сменил грифель на жесткий. Рисовал быстро, почти без полутеней, резкими штрихами. Закончив, спрятал набросок под чистым листом.

– Покажи, – велел Юрка. – Ну?!

Пришлось отдать планшетку.

Юрка на портрете зло усмехался, казалось, вот-вот скажет: «Да пошел ты!» А глаза – тоскливые. Это было нечестно, точно Егор подглядел в замочную скважину.

– Я сотру.

Послушная машинка растворила карандашные линии.

– Юрка, но ведь Игорь мог напутать. И тот человек совсем не Зеленцов. А твой отец, ну…

– Погиб?

– Почему сразу? Отошел от дел. Живет в другом мире. Это нереально, найти его. Даже тут не знают!

Юрка перебил:

– Кира идет.

Девочка вприпрыжку бежала с холма. Красный халатик развевался, высоко оголяя ноги.

– Понравилась, да? – спросил Егор, и Юрка огрызнулся:

– Не твое дело.

Егор засмеялся:

– Значит, понравилась.

Кира иначе уложила волосы, в ушах у нее поблескивали сережки. Сбросила халатик в траву и села между мальчишками. Егор смущенно отвел глаза. Он и не представлял, что купальник может быть таким… маленьким.

– Фу, еле вырвалась! Ядвига – тиран! А что ты рисуешь, можно посмотреть?

– Конечно.

Фонтан на перекрестке в Бреславле. Старик лоцман, сидящий на перевернутой лодке. Задумчивый Игорь с гитарой на коленях, рядом – винтовка. Следующий рисунок Кира задержала на экране. Егор глянул искоса.

Он долго подбирал цвет, пока не получился шоколадный с золотистым отливом. Грифель – самый мягкий, не штрих, а мазок. Тени, полутона, блики – лицо словно проступало из глубины листа. Чуть сощурены глаза, рвется с губ смешинка. Волосы цвета меди рассыпались по загорелым плечам.

– Кто это?

– Талка. Талина Карагарлицкая.

Юрка подтянулся на локтях и тоже заглянул. Поцокал языком.

– Симпатичная, – снисходительно оценила Кира. – Твоя девушка?

Егор покачал головой.

– Ну и зря!

Улыбнувшись, Кира стала еще красивее. Таких Егор только в кино видел. Сказал, глядя ей в глаза:

– У нее отец – майор погранвойск. Если они не успели уехать… Семьи комсостава на оккупированной территории…

В горле запершило. Почему он не добежал до интерната?! Хоть бы знал точно.

– Извини, – растерялась Кира. – Я не подумала.

– Ладно, все!

Сам перевернул страницу на планшетке. Катер над озером. Да, определенно получилось.

– Ну как?

– Возьму у Васьки ориентиры и обязательно приду на твою выставку, – пообещала Кира.

Юрка заметил с подковыркой:

– Он хочет стать офицером.

– Ну, это пока война, а потом – художником?

– Как раз потом и поступлю в Ольшевское высшее командное.

– Но у тебя же талант!

– Многие хорошо рисуют.

– Дело не только в технике. Ты показываешь… – Кира замялась, подыскивая слова. – Игорь, он у тебя – настоящий. Не тот, что тут пьянку устроил, а как он есть! Егор, ты можешь!

– Я могу быть военным. Я там нужен. И мне это нужно.

– А ответственность? Перед талантом, который тебе дан. Долг перед ним.

Перебил Юрка:

– Это как ты вместо Архитектурного в Разведку?

– Да!

Егор вспомнил Михаила Андреевича.

– Дар – это просто инструмент. От человека зависит, как он им воспользуется. Грин, Дан, Игорь, Евсей, все по-разному. Мой отец – бывший вейн. Он отказался от своего дара. Это, наверное, как в стенгазете, но… Долг перед страной, перед людьми – вот что настоящее! Я… горжусь своим отцом.

Вскочил Юрка. Сдернул через голову футболку и на ходу, запинаясь, стянул штаны. Шумно бросился в воду.

«Ой, я кретин!» – спохватился Егор. Удивленно смотрела Кира.

– Что с ним?

Возле камышей Юрка развернулся и, не передохнув, поплыл обратно. Отмахивал широко, поднимая брызги.

– Молчи, – быстро сказал Егор. – У него… с отцом проблемы.

Юрка выбрался на берег и прошлепал к своим штанам. Резко вывернул карман, так что затрещала подкладка. Достал амулет и кинул Егору.

– Дарю.

– Ты чего?!

– Ничего. Бери, раз дают. Все, я решил.

Егор растерянно держал на ладони каменный полумесяц. Триаду: надежда, исцеление, дорога.

– Но…

– Я остаюсь тут. Он мне не нужен. Возьмешь или выкинуть?

– Юрка!

– Считаю до пяти. Один.

Лицо у него было решительным, того и гляди, действительно швырнет амулет в воду.

– Два.

– Возьму. Спасибо.

Юрка отвернулся, натягивая на мокрое тело джинсы.

– Кушайте с булочкой.

«Ну что за человек!» – устало подумал Егор.

Кира ойкнула и схватила себя за плечо, закрывая наклейку.

– Васька! Мы тебя так ждем! Срочно дуй на базу!

Воняло. Дан дернулся и пришел в себя. Сощурился от яркого света. Перед ним сидел лекарь и совал под нос пузырек.

– Очухался, – сказал довольно.

Вейн оттолкнул его. Голова гудела, и на затылке, кажется, наливалась шишка.

В коридоре толпился народ, все больше парни в форменных камзолах дворцовой стражи. Бешеной тетки не было видно, а охотник сидел, привалившись к стене, и пялился остекленевшими глазами. Горло ему вскрыли одним отличным ударом. Над лежащим ничком Аруном наклонился Моисей и указал на что-то Оуну:

– Думаю, отравлено.

Дан на ватных ногах подобрался ближе. Под лопаткой у охранника торчал зазубренный серебристый диск размером в пол-ладони.

Моисей сбоку заглянул в лицо Аруну, приподнял веко.

– Удивляюсь, что он еще смог драться.

Глава Воинского Совета кивнул на охотника:

– А с этим что?

– Вы сами не видите? – с иронией отозвался лекарь.

Стена, пол – все залито кровью.

– Меня интересует, почему он со вспоротым животом так шустро двигался.

– Скажу как медик – не знаю. Конечно, резервы организма…

Пока Моисей рассуждал, парень в сером камзоле наклонился над трупом и бесцеремонно задрал на нем рубаху. Открылся живот. Грязный, но вполне целый.

– Сверху на одежду налеплено, – пояснил стражник. – И тряпка кровью пропитана, чтобы текло.

– Так, – у Оуна раздулись ноздри. – Что там в приемном покое? Эрки?

– Они его не осматривали. Дежурные куда-то подевались, остался один, а тут целое семейство приехало. Дети орут. Ну, глянул так, быстро, понял, что сам не справится, и отрядил в операционную.

– Почему его туда понесли вы? Твоя смена закончилась.

Дан не сразу понял, что обращаются к нему.

– Закончилась, – подтвердил, глядя на мертвого Аруна. – А какой-то псих прибежал, орет: «Быстро в приемный покой!» Ну, мы и пошли.

– Эрки! – повелительно сказал Оун, и один из серокамзольников исчез. На смену ему явился другой, доложил:

– Нашли дежурных, внизу, в подвале. Все трое задушены.

Дан привалился к стене и потер затылок. Ну, пресветлая Иша, уберегла! Спасибо!

Оун присел на корточки перед мнимым раненым и рывком разодрал на нем рубаху. Грудь у покойника бугрилась мышцами. На два пальца ниже левого соска темнела наколка: рука, сжатая в кулак. Оун выругался.

– Пошли, Дан, – Моисей тронул его за плечо.

– Куда? – стремительно развернулся к ним глава Воинского Совета.

– А вон, в ближайшую перевязочную. Гляну, чего он тут кровью истекает.

Дан только сейчас об этом вспомнил. Помянул Шэта, прижав ладонь к боку.

– Ури, проводи! И заступай на смену.

Прошли мимо Аруна. Кто-то уже перевернул его на спину и закрыл глаза.

В перевязочную охранника Моисей не пустил.

– Никуда ваш подопечный не денется, а тут места и так мало.

Ури все равно сунулся внутрь, оценил решетку на окне и скрылся в коридоре.

– Ты рубаху-то сними, – велел Моисей, наливая в рукомойник воды.

Дану было лень, и он просто приподнял ее. Показалась рана, полная загустевшей крови.

– Я понял! – сказал хирург, тщательно намыливая пальцы. – Ты – мафиозный босс! В смысле, главарь банды. Твоих людей положили конкуренты, а ты сбежал, и теперь за тобой охотятся. Только я еще не придумал, при чем тут йоры.

– Лечи меня, а не языком мели, – огрызнулся вейн. Посмотрел с умилением на Моисея.

Тот выпячивал губы, сопел плоским носом и разглядывал рану как нечто весьма занимательное.

– Пресветлая Иша! Если бы не твоя черная рожа! – с чувством сказал Дан.

– Значит, будешь должен мне бутылку. Говорят, тебя кормят за одним столом с самой жрицей Йкама. Правда?

Вейн вместо ответа закатил глаза и потряс головой.

– Так, симулянт, у тебя даже шить нечего. Тпру, сиди смирно!

– Щиплет же!

– Потерпишь.

Моисей отбросил мокрый от крови бинт.

– Готово. Могу еще поплевать, вместо Двуликого. Кстати, как думаешь, если пойти и надавать ему по заднице, проснется или нет? Сколько можно дрыхнуть!

– Не надо в меня плевать, – отказался Дан, опуская рубаху. – А тебя все равно в храм не пустят.

– И то, – кивнул лекарь. – Ладно, топай, мне еще дежурить всю ночь.

Моисей, посвистывая, начал мыть руки. Вейн помедлил на пороге и все-таки спросил:

– Слушай, а ты… веришь в Двуликого?

– Ну, как тебе сказать…

Хирург стянул с вешалки полотенце и неторопливо вытерся. Лицо у него было уставшее.

– Я тут режу в совершенно варварских условиях. И мне абсолютно все равно, что или кто облегчит послеоперационный период, хоть НЛО спустится, хоть местный бог в речку нассыт. Я точно знаю, что с тех пор, как закрыт храм, умирать стали чаще. Раньше я мог рисковать, сейчас нет. На той неделе отказался от двух операций. Шансов слишком мало. А без хирургического вмешательства они долго не протянут. Вот такие дела, Дан – предводитель разбойников. – Моисей бросил полотенце на крючок и потянулся. – Да, скажи там, пусть в докторскую бутербродов принесут. Раз уж в этой дикой стране не додумались до высшего достижения человечества – гамбургера!

Дан вышел, и первое, что он увидел, была каменная физиономия Ури.

– На кухню, – скомандовал вейн. – Попробуем изобрести гамбургер. Ел как-то. Гадость несусветная.

Охранник разомкнул губы:

– У Аруна остались невеста, брат, сестра и отец.

Шэт!

– Это ваши дела, – отрезал Дан.

Юрка стоял к нему спиной, в тени главного купола и, запрокинув голову, изучал стену. На ней отметились все, кто приходил и уходил через здешний узел. Юрка читал внимательно, не пропуская ни строчки. Может, представлял там свое имя? Он сменил старую куртку на легкую серебристую ветровку. На рукаве светилась эмблема – три пересекающихся эллипса. Ядвига успела заставить его подстричься, и на шее виднелась незагорелая полоска. Торчали уши.

Пай-мальчик, усмехнулся Егор. И поправился: нет, стажер Разведки. Завтра улетает в Волжск, ему уже нашли учителей. Будет готовиться, чтобы сдать весной школьные экзамены. Параллельно начнет заниматься на курсах в институте. Кира обещала показать город и познакомить со своими друзьями. Она рада, что он остается.

– Все готово, – сказал Егор, и Юрка обернулся.

Глянул по-прежнему: хмуро, настороженно. Под распахнутой ветровкой виднелась старая футболка с монстром. Егор улыбнулся. Будет Ядвиге работка! Такого приучи к дисциплине.

Юрка хмыкнул, в ответ пройдясь взглядом. Егор знал, как странно он смотрится. Отстиранный, заштопанный камуфляж – и арбалет за спиной. На солдатском поясе колчан, охотничий нож, еще тот, из скита. Вещмешок нашли на складе «аутентичный», как выразился Васька. Но внутри запаянные коробки с едой, обеззараживающие шарики для воды и аптечка с вложенной инструкцией на всеобщем. Жаль, оружия посерьезнее не дали, говорят, не положено. Ну ничего, и так справится.

Егор протянул руку:

– Прощай.

Юрка шевельнул кулаками в карманах ветровки.

– Я провожу.

Вышли из-за купола, и на них сразу же накинулся ветер. Шумно хлопал желтый флаг.

Васька, стоя на пороге, туже затягивал на затылке платок. Егор вспомнил, называется – бандана.

– Ну что, готов? – спросил вейн.

– Да.

Кира отвела от лица волосы и сказала:

– Я с вами до узла.

Шли против ветра, сначала спускались в распадок, потом поднимались. Васька впереди, он переоделся в плотную куртку и штаны грязно-зеленого цвета, пристроил на пояс кобуру. За ним шагали Кира и Егор. Юрка держался в стороне. Сорвал на ходу травинку с белым венчиком и хлопал ею по джинсам. Смотрел рассеянно.

Летели последние пушинки одуванчиков. Гнало со стороны леса тучи. Там уже громыхало и посверкивало.

– А у нас часто бывают радуги, – сказала Кира. – Место такое.

Никто не отозвался, и девочка замолчала.

Возле узла их встретили охранники.

– Не знаешь, долго нам тут стоять? – спросил один у Васьки.

– Как начальство скажет. А оно мне не докладывает.

Егор оглянулся на белые купола. Ну вот и все.

– Васька к тебе еще зайдет потом. Я буду волноваться. Удачи! – пожелала Кира.

Егор пожал тонкие смуглые пальцы. Повернулся к Юрке. Тот отбросил разлохмаченную травинку и снова затолкал кулаки в карманы. Глянул исподлобья, точно собрался ругаться.

– Знаешь, Натадинель, я тут подумал и решил: а пойду-ка с тобой. Мало ли что.

Ойкнула Кира.

– Ты серьезно?!

– Вполне.

– Ядвига тебе уши оборвет, – предупредил Васька.

– Пусть сначала достанет. Я же вейн. Захотел, ушел.

– И мне тоже, – мрачно добавил Иванцов.

– Отбрехаешься. Скажешь, я на хвост упал. Исключительно самостоятельно.

– А как же Разведка? – спросила Кира. Видно было, что она расстроилась.

– Ничего, не обеднеет. Я, может, быстро вернусь. Соскучиться не успеете.

Васька покрутил головой.

– Ну вы, ребята, даете. Завидую.

– Да подождите! – крикнул, перебивая, Егор. – Вы чего?! Юрка, у нас же война!

– На колу мочало… Слушай, ты, блин, достал! Заладил, как попугай, одно и то же. Я сказал, иду, значит – иду. Надо так. Все.

За лесом громыхнуло.

– Ну, чего встали? – поторопил Юрка. – Айда, а то накроет.

С утра шел дождь. Горы сливались с сизым небом, и Дану казалось, что он внутри стеклянной полусферы. Видел такую игрушку: купол, на дне домик и мальчик с санками. Потрясешь – посыплются белые хлопья. Вот таким мальчиком Дан себя и ощущал, только вместо снега был дождь, а вместо санок – охранник. Вейн усмехнулся и громко позвал:

– Эй, Ури!

Йор заглянул в комнатушку.

– Выпей со мной.

Даже не ответил, собака. Хоть бы дверью хлопнул, и то дело! Нет, прикрыл аккуратно.

– Зря! – крикнул Дан. – Вино у вас ничего! Не жалко на меня тратить?

За стеной молчали.

– Па-а-адумаешь, разговаривать он не желает. Ути-пути.

Дан икнул, сполз поглубже в кресло и с чувством исполнил:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Это пел Игорь, когда на него нападала тоска. Дальше вейн не помнил и повторил куплет еще раз, надрывая связки.

Хоть бы одна скотина зашла и поинтересовалась, чего это пленник буянит?

– Суки, – сказал Дан. – Не пойду больше! В задницу вашу больницу!

Достало! Весь день по кругу – вынести горшки, покормить, перестелить белье, отмочить бинты, напоить. Проследить, чтобы пацан из седьмой палаты не расчесывал коросту, а тетка из одиннадцатой не вставала. Состричь волосы сопляку, которого заели вши. Помочь выкупать старика. Удержать на кровати парня; ему отрезали руку, и он бьется, кричит, что лучше бы сразу убили. И снова: накормить, умыть, вынести. К вечеру на ногах не держится. А они – все равно умирают! Каждого, кого накрывали простыней, Дан ненавидел. Ну как он смел, сволочь, взять и сдохнуть? Скотина! И дед Вайшер – в первую очередь. Сегодня утром, стоя над телом старика, вейн ругался по-черному.

– Ури! Ты почему не хочешь со мной выпить? Брезгуешь? Да пошел ты, Ури!

Шатаясь, добрался до окна и толкнул створку, просунув руку между прутьями решетки. Воздух, пропахший мокрыми камнями, потек в душную комнату. Завыть бы, как псу, но даже луны не видно. Дан запрокинул голову. На юго-западе серая кисея редела, и сквозь нее просвечивало небо. Звезды казались тусклыми, точно опаловые капли, они дрожали и переливались.

– Оракул… – вспомнил Дан. – Эй, ты! Оракул! Вопрос хочешь?

Ветер бросил ему в лицо воду.

– Не плюйся! Вопрос-то, а? Думаешь, я его не знаю? Тупой? А хрен тебе!

Прохладный дождь смывал опьянение, и это было обидно. Дан так старался напиться, хлебал легонькое винцо кружками, и все равно не получилось.

Дребезжало под ударами грома стекло. На нижнем ярусе дворца-крепости плавал огонек – с фонарем в руке ходил стражник. Город лежал темной громадой, там люди укрылись в домах, задернули шторы и закрыли ставни. Окна светились только в приемном покое храмовой больницы.

Дан вдавился лицом в решетку и крикнул:

– К Шэту! В задницу! Слышите, вы?!

Тишина в ответ. Даже стражник не сбился с шага, все так же ровно плыл огонек.

Вейн с треском захлопнул окно. Стекло вылетело, брызнув осколками. Потекла кровь и закапала на подоконник, но ее тут же смыло. Дождь заливал комнату.

Дан вернулся к столу и плеснул на порезы вином. Знала бы жрица, на что пошли дворцовые запасы! Кривя в усмешке рот, перетянул руку салфеткой.

Спальню быстро выстужало – ветер пришел с высоких гор, где никогда не тают ледники. Дан, не раздеваясь, вполз под одеяло и накрылся с головой, прячась от опаловых звезд. Шэт, пусть у него язык отсохнет еще хоть раз заговорить с Оракулом! Слова поперек горла встанут! А то вот так спросишь: «Я – прав?» – и услышишь ответ.

Дан зарычал, сгреб в ладонь связку амулетов, среди которых запутался медный крестик. «Пресветлая! – попросил он. – Пусть мне приснится степь».

Иша действительно была милостива, и Дан ехал по бескрайней серо-зеленой глади верхом на Кысе. Пригревало солнце. Блестели солончаки. Порскали из-под копыт кузнечики. Справа на мышастой кобылке с хитрыми глазами трусил менестрель, гитара висела у него за спиной. Игорь мурлыкал под нос на незнакомом языке. В стороне гарцевал Юрка, и под седлом у него был не старик Увалень, а молодой жеребец, готовый к подвигам. На груди у мальчишки поверх футболки с монстром висели амулеты – дешевые, каких полно на любом торгу Середины, и редкие, принесенные из чужих миров.

Часть III

Глава 21

Воздух прогрелся и загустел, казалось, он пропитан золотистой пыльцой. Поведи голыми плечами, и крохотные искорки прилипнут к коже. Ветер с реки пахнет водой, илистым дном и кувшинками. Звенит неумолчно: стрекочут кузнечики, стрекозы дрожат слюдяными крылышками, даже рыбы всплывают к поверхности и шлепают губами. Весь мир осязаем. Положи ладонь на землю – легкими толчками отзовется топоток муравьиных лапок. Раскинь руки, и почувствуешь, как птицы ложатся на воздушные потоки, ощутишь кончиками пальцев гладкость и шелковистость перьев. Кажется, еще чуть-чуть, и сама полетишь…

Талка, запыхавшись, взбежала на второй этаж. Распахнула дверь – вздулась штора, заполоскала в открытом окне. Брызнуло в глаза солнце.

– Опаздываешь, – укорила мама.

Она сидела за столом, выписывала адреса из классного журнала. Острый клювик ручки нырял в чернильницу и снова возвращался к бумаге – быстро, ловко, не уронив и крохотной фиолетовой капли.

– Чуточку-чуточку! – помотала головой Талка.

В пестром сарафане с «крылышками» она чувствовала себя легкой и воздушной, как бабочка. Встала на цыпочки, взмахнула руками и поплыла по учительской. Колыхались искорки-пылинки, отражаясь в мутной глубине старого зеркала.

– Попрыгунья-стрекоза, – сказала мама. – Иди, переоденься.

– Там тесно, – возразила Талка, не отворачиваясь от зеркала. Ах, если бы не веснушки! Что за наказание!

За шкафом возились, гулко стукая локтями и коленками, сестры Илиличевские. Выметнулось и повисло на дверце зеленое платье, взамен соскользнули вниз штаны, разукрашенные брызгами известки. За стеной, в кабинете истории, ругались мальчишки, потом Родька громко скомандовал:

– Кончай базар!

Заскрежетало – там двигали парты. Из коридора пахло краской и олифой. Кто-то орал на первом этаже, требуя вернуть совок. Всем хотелось поскорее закончить с практикой – и на свободу!

В дверь постучали. За шкафом испуганно пискнули и завозились активнее.

– Входите! – Мама подняла голову от журнала. – Кто там такой робкий?

В учительскую шагнул парень. Широкоплечий, в серой футболке с отложным воротничком и шнуровкой, в наглаженных светлых брюках. Глаза – удивительно синие.

– Здравствуйте. Меня зовут Егор Натадинель. Кому можно отдать документы? Я перевожусь в эту школу.

Новичок вынул из-под мышки папку.

– Давай сюда.

Мама быстро листнула страницы. За шкафом тихонько хихикали.

– Ты сын подполковника Натадинеля?

Егор кивнул.

– Ну, давай знакомиться. Я – Тамира Вазгуровна, классный руководитель. А это твои одноклассницы.

Из-за шкафа выплыли близняшки в ситцевых шароварах и блузах. Сделали книксен, придерживая широкие штанины пальчиками.

– Алла.

– Анна.

И тут же поменялись местами. Новичок озадаченно моргнул – различить близняшек с первого взгляда мало кто мог.

Талка вскинула подбородок и протянула руку:

– Талина.

Парень бравировать силой не стал, пожал аккуратно.

– А там твои одноклассники, – мама кивнула на стену, за которой снова начали ругаться. – У нас школьная практика.

Егор почесал переносицу и сказал:

– Я не знал.

– А что, хочешь поработать? – с интересом спросила Тамира.

Близняшки засмеялись. Классная умела взять в оборот.

– Ну, раз положено. Только я одет неподходяще.

– Это как раз не проблема.

Повернувшись, мама стукнула кулаком по стене.

– Эй, орлы! Явитесь!

В классе загремело, возмущенно завопил Стас. Протопали по коридору, и первым в учительскую залетел Родька. Шумно притормозил, цепляясь за косяки, в него врезались остальные. Родька удержался и гордо посмотрел на приятелей.

– Хороши! – оценила Тамира. – Признайтесь, хоть одну парту выкрасили?

Родька деловито потер измазанный синим локоть. Захар уклончиво ответил:

– У нас такая методика: сначала ни одной, а потом сразу все.

– Ну-ну, методисты. Я вам помощника нашла. Знакомьтесь.

Родька представился солидно:

– Массель.

– Натадинель, – в тон ему ответил новичок и добавил с улыбкой: – Егор.

Следом полезли Захар, Стас, Венька и Вэлька.

– Кто-нибудь, сходите с ним в интернат, пусть одежду подберут, – распорядилась Тамира, снова наклоняясь к журналу. – И чтобы с партами сегодня закончили! Хоть по новой методике, хоть по старой. Все, брысь.

Мальчишки умчались. Переодеваясь за шкафом, Талка поглядывала в окно – и видела, как по тропинке к интернату прошли Егор и Родька. Массель что-то рассказывал, размахивая руками.

– Талка, – сунулись близняшки. – Скажи, симпатичный, да?

Она дернула плечом, заплетая волосы в косу. Повторила про себя: «Егор Натадинель».

…Это было три с половиной месяца назад.

Фарид толкнул в спину:

– Иди.

Солнечный свет резал глаза, ослепленные долгой темнотой подземного хода. В окнах, похожих на раззявленные рты, виднелся черно-серый двор. Пустой – и это казалось миражом, ведь тут, сейчас, ревел и громыхал бой. За его шумом Эрик не слышал собственных шагов, и когда зарычал Норвен, не сразу понял, что этот крик – настоящий. Арер выхватил нож и крест-накрест полоснул воздух. Закрутился волчком, уходя от ударов. Бил сам – снизу вверх, ощеряясь. Глаза его бешено горели.

Эрик вжался в стену. Гладкий камень обжег сквозь рубаху и походную куртку.

Фарид вытянул из пояса шнур. Плавным, скользящим шагом двинулся к Норвену. Выбрал момент – и метнулась петля, точно змея в броске, обвила руку. Мастер коротко, без замаха, ударил Норвена в лицо. Мотнулась голова.

– Будешь дурить, убью, – предупредил Фарид, глядя в прояснившиеся глаза.

Норвен сплюнул и промокнул разбитые губы. Ссориться с мастером не рискнул, сорвался на пленнике:

– Чего уставился?! Веди!

Теперь сквозь мешанину голосов Эрик слышал, как ругается и скрипит зубами Норвен.

Следующим отключился Торен. Упал ничком, и его несколько раз пнул Карел, заставляя подняться. Фарид не оглянулся.

От криков, выстрелов, взрывов и лязга железа, казалось, лопнут барабанные перепонки. Эрик пробовал закрывать уши ладонями, но становилось лишь хуже: отзвуки боя вскипали и бились в черепной коробке. Шел, глядя перед собой. Часто задевал правым плечом стену. Отклониться боялся – слева чернели в полу глубокие провалы.

Колыхнулись у виска волосы, и мелькнула серебристая искра. Она едва не догнала Фарида, но помешал каменный выступ. Тоненько цокнуло железо. Эрик испуганно обернулся. Норвен опять кружил в диком танце, и на его лице застыла улыбка, от вида которой лекаря продрало ознобом. Торен лежал, подергивая ногами, так спящий силится убежать от кошмара. Карел же, пригибаясь, крался к окну – и вдруг прыгнул, нет, скользнул по воздуху. Взмахнул рукой, выпуская блестящий рой, и с десяток крохотных дисков ринулись во двор.

– Фарид! – вскрикнул Эрик.

Мастер продолжал идти. Не слышит?

– Постойте!

Догнал, заглянул ему в лицо. Двуликий, да что же это? Зрачки у Фарида сжались в точки, светлая радужка почти слилась с белком. Рот оскален, по подбородку стекает слюна, розовая от крови. Лекарь отступил, и мастер прошел мимо.

Карел сидел на корточках, обхватив голову, и раскачивался взад-вперед. Торен уже не шевелился. Норвен яростно отбивался от призраков, но двигался с трудом, волочил левую ногу.

– Осторожно! – бросился к нему Эрик.

Безумная пляска привела арера на край провала. Взмах – нож вспорол невидимую плоть. Норвен изогнулся, пропуская ответный выпад. Растопырил пальцы левой руки и ударил, метясь врагу в глаза – резко, вкладывая всю силу. Нога соскользнула. Арер беззвучно канул в глубину, даже не попытавшись удержаться.

Эрик подбежал и глянул вниз. В сумраке колодца виднелось изломанное тело. Рядом с головой расплывалась темная лужа. Кричали призраки, убивая и умирая, и среди их голосов Эрику послышалось рычание Норвена.

Лекарь отступил, понимая, что его помощь здесь не требуется.

Вернулся к Торену и положил два пальца ему на шею. Пульс – частый, неровный – уловил сразу. Поднял веко – зрачок отреагировал на свет. Нужно было что-то острое. Эрик выцарапал из-под ремня у Торена кинжал с ареровским клеймом. Дернул рукав, открывая жилистое запястье. Ну, помоги, Двуликий! Кольнул повыше наручня, и арер вздрогнул, приходя в себя.

– Все хорошо, – сказал лекарь с теми же интонациями, с какими говорил больному. – Сейчас ты встанешь и пойдешь. Догоняй Фарида. На звуки не обращай внимания.

Торен кивнул. Побрел по коридору, то и дело натыкаясь на стены.

– Держись правее! – крикнул Эрик.

Вроде понял.

Лекарь перебрался к Карелу. Сжал ему виски, фиксируя голову, и попытался поймать блуждающий взгляд.

– Слышишь меня?

Нет.

Кончик ножа впился в кожу. Удар! Эрик отлетел и упал на спину. Во рту сделалось солоно. Закашлялся, поперхнувшись кровью.

Ему помог встать Карел. Пихнул кулаком в бок – вопреки обыкновению, несильно.

Битвы сменяли одна другую. Лекарь проходил сквозь них, и в затылке накапливалась боль, стучала железным молотом. Глаза отказывались верить в то, что видели – спекшийся камень, пустой двор, – и Эрик опускал ресницы.

…Двуликий, что это – кара или напоминание?..

У Торена на запястье было уже шесть отметин, у Карела – пять. Фарид то ли ушел вперед, то ли провалился вслед за Норвеном. Глаз у Эрика заплыл, из губы сочилась сукровица. Нож пришлось переложить в левую руку, правую едва не вывихнул Карел, приняв в бреду спасителя за убийцу.

…Когда же это кончится, Двуликий?..

Фарид лежал у порога. Эрик машинально переступил через его тело – и замер, оглушенный тишиной.

Лился с потолка свет, оседал на гранитных плитах слюдяными каплями. Пахло водой из сердца гор, теплым воском и лечебными мазями. То был лишь след, но Эрик зажмурился до боли в висках. Казалось, вот-вот зашуршит платье, и появится жрица Йкама.

…Мама, простишь ли ты?..

Перевалил тело мастера внутрь и потащил туда, где сгущался запах. Арер дернулся, согнутой рукой ухватил Эрика за шею. Лекарь хотел крикнуть «Пусти!», но вышел лишь хрип. Фарид давил локтем в подвздох, потемнело в глазах – и вдруг зашумел, вспенился ручей. Вспыхнули свечи, высветив мозаику. Целители казались живыми и благословляли на служение во имя Двуликого. Пальцы уверенно сжали скальпель. Огоньки свечей сменились яркими лампами операционной. Вот только дышать под марлевой повязкой было тяжело и пот заливал глаза. Пациент готов? Да. Множественная грыжа. Найти на животе белые линии. Эрик наклонился, вглядываясь, и… очнулся, лежа на полу.

– Ишь, моргает.

Узнал голос Торена.

– Вставай! – А это мастер. Приказал, как собаке: – Ищи!

Не хотел, но потянулся, ловя след. За шорохом маминого платья, за ее запахом.

Пропали каменные стены, и платком легла серо-зеленая степь.

Эрик подставил лицо ветру.

– Мне нужно отдохнуть.

Фарид недовольно дернул щекой, но позволил. Побоялся, видно, как бы лекарь снова не впал в забытье, после которого придется несколько дней выхаживать.

Карел остался охранять. Торен пошел в сторону леса, ружье он снял с плеча.

Эрик лег, опрокинувшись затылком в густую траву. Выметнулся испуганный кузнечик. Закачались над лицом метелки ковыля. Солнце просвечивало сквозь них, мягкое и пушистое.

Зашуршало – это сел Фарид. Уронил руки между колен. Правую обхватывал наручень, простеганный по краю четырежды. Полный комплект, знак мастера. Проволока – палач, шелковый шнурок – наемный убийца, конский волос – вейн, суровая нитка – поводырь. Карел имел две метки – железную и шелковую. Торену не хватало только нитки, и потому он позволял себе иногда спорить с мастером. Вот и сейчас, вернувшись, неторопливо уселся, пристроил ружье и лишь после сказал:

– Степняки стояли. Двое-трое. Лошади паслись. Угли дерном прикрыты, еще теплые.

Фарид остро глянул на Эрика, и лекарь пожал плечами:

– Я не знаю, когда он тут был. Но точно ушел отсюда, с Середины.

Костер разводить не стали, погрызли вяленую конину, запивая водой. Торен рвал мясо острыми зубами, заглатывая крупные куски. У Карела, когда он жевал, двигался на щеке рубец, оттягивая кожу в уголке глаза. Неудачно парня заштопали. Фарид неторопливо ел с ножа. Лишь по тому, как резко дергался его кадык, лекарь понимал – мастеру досталось сильно.

Про Норвена никто не вспоминал.

«Дурак», – подумал о себе Эрик. Ведь мог выйти из разрушенной крепости один.

– Готов? – спросил мастер.

Велико было искушение ответить: «Нет» – но Эрик кивнул. Пусть все закончится побыстрее.

Встали связкой: Фарид держал лекаря за плечо, Торен и Карел цеплялись за пояс мастера. Поймать след, ухватить. Тонкая нитка трещала, рвались волокна. Изгибались упруго пространства, не желая пропускать. Но кровь матери-жрицы была сильнее.

Вздыбилась степь холмами. Ветер бросил в лицо белый пух.

– Назад! – приказали на всеобщем.

Высокий парень держал странную винтовку с коротким рыльцем. Справа стоял еще один; кажется, были и за спиной. Над головой крутилось что-то блестящее, многоглазое. Шевелило вибриссами.

– В чем дело? – недовольно спросил Фарид, а сам пихнул Эрика: ищи, мол. – Разве это закрытый мир? Кто вы такие?

– Комитет смежных пространств. Дальнейший проход через узел запрещен. Вернитесь немедленно. Считаю до нуля и открываю огонь. Пять. Четыре.

И тут бахнула винтовка Торена.

Пуля должна была пробить охраннику грудь – Эрик дернулся подхватить, – но парень лишь отступил на полшага. Металлическая тварь с вибриссами завизжала и махнула огромной лапой, разом накрыв пришлых.

– Ищи! – заорал Фарид.

Гибкие прутья коснулись лица, заставляя отступить. Снова выстрелил Торен. Скрежетнуло лезвие – Карел пытался разрезать преграду. Лапа сжималась, взрыхляя когтями землю. Эрику в спину уперлось плечо мастера.

– Ищи!!

– Я не могу!

Тонко, ввинчивая звук в уши, вопила тварь. Ее перекрыл громовой голос:

– Назад! Покиньте узел!

Выругался Фарид.

Эрику сдавило грудь. Прости, Двуликий! Ты же знаешь…

Дернулась из-под ног земля и снова ударила в пятки. Лекарь повалился лицом вниз, в знакомые пушистые метелки ковыля.

Облепило жаркое марево, так густо замешанное, что табачный дух потерялся в чужих запахах. Воздух подрагивал, поднимаясь над раскаленной землей. В белесом небе светился голубой купол с серебряными звездами, и сахарно белели тонкие башни. Шумела вода в узкой канаве. Пререкались через улицу тетки – смуглые, носатые, в цветастых платьях. У одной оттягивала руку огромная корзина с черешней, над ягодой жужжали пчелы. Орал ишак, привязанный к загородке. Вопили дерущиеся дети, мутузили друг друга кулаками, пятками и коленками. Свесив язык, наблюдал за ними кудлатый пес. Никто не обратил внимания на троих, возникших из ниоткуда.

Узел отделял глинобитный заборчик высотой по колено. Слева он упирался в стену одноэтажного дома с плоской крышей, справа теснился по краю канавы, посредине же выдавался дугой. Обогнув преграду, улица раскатывалась, точно «дорожка» – серая от пыли, с каймой-арыками и пятнами раздавленных абрикосов. «Дорожка» вела к ступеням мечети.

– Передых пять минут, – сказал Васька, усаживаясь на дувал. Вытащил из нагрудного кармана крохотный тубус и щелчком выбил белую горошину.

– Чего это? – заинтересовался Юрка.

– Энергетик, – шепеляво пояснил вейн, перекатывая языком капсулу. – Я ж не грузовой вертолет, однако.

– Дай, а? Ну так, на всякий случай. Я сейчас жрать не буду, честно слово.

– Под суд меня хочешь? Тут же химия! Подобрано под конкретный организм. Совершеннолетний, – подчеркнул Васька.

Загремело – из проулка, влекомая осликом, выкатилась телега на высоких колесах. Низко опущенное дно кузова прогнулось под тяжестью дынь. Следом волочился густой аромат.

– Где мы? – спросил Егор.

– На Середине, вестимо. Сарем. Слышали про такой? Крупный торговый город. Узлов много. Первый и, считай, последний нормальный пункт на маршруте. Так что вот, пацаны, – строго, без обычной улыбки, сказал Васька: – Слушаться меня с полуслова. Махну – носом в землю и не рыпаться. Ясно? Эй, не слышу ответа.

– Так точно, – отрапортовал Натадинель.

Юрка хмыкнул.

– Значит, уходим вдвоем с Егором, – быстро среагировал вейн. – Можешь падать на хвост, хватать ориентиры – дело твое. Но, чур, я не виноват, когда тебе по башке настучат.

– Да ладно! – отмахнулся Юрка.

– Договорились. Егор, пошли.

Васька поднялся и цапнул за обшлаг камуфляжной куртки. Шаг – узел вздрогнул, готовый открыться.

Юрка заорал:

– Стойте! Так точно, все, слушаю и повинуюсь! Блин!

– Отлично, – кивнул Васька.

– Ну можно я хоть ориентиры возьму?

Егор мельком глянул на «командирские». Промолчал.

Юрка втянул ноздрями воздух, стараясь отвлечься от чужих запахов – абрикосов, пыли, дынь, навоза, свежевыпеченного хлеба, горячего камня – и чувствовать только аромат дедовой трубки.

…Белесое небо, проткнутое шпилями. Жаркое солнце – и серебряные звезды на голубом куполе. Арыки, полные воды. Пестрый ковер, вывешенный на ограду. Одной лапкой его придерживает ящерка с точеной головой – фу, не хватает еще на рептилию ориентиры взять!.. Вьется по стене трещина. Цветные черепки вмазаны поверху… все стало четким до рези. Юрка зашипел и сморгнул слезы.

– Вот гадство! – пожаловался он.

– Больно? – удивился Васька.

– Нет, приятно!

Вейн почесал в затылке, сдвинув на лоб бандану.

– Странно. Ну-ка, покажись. Эге, парень, да у тебя перегруз визуала – вон, глазищи красные. Ты ориентиры как берешь? Сначала картинку?

– Ну да.

– А звуки? Запахи?

– Это… немножко, – приврал Юрка.

– Даешь! Один канал плюс два по кусочку – из четырех минимальных. Его-то как таскал? – Васька кинул на Егора.

Юрка разозлился:

– Как мог! Ничего, получалось. Особенно когда по нас стрелять начали.

– Да не ершись ты. Чего сразу в бутылку лезешь? Когда стрелять, это понятно – состояние стресса, организм мобилизуется. А в нормальной жизни?

– В нормальной он под поезд лезет, – вмешался Егор.

Иванцов историю выслушал с интересом, покрутил головой.

– Экстремал! Самоучка, поди? Ну, слушай тогда сюда, салага. Ориентиры берешь всем: аудио, видео, обонятельным, осязательным и так далее, вплоть до спинного мозга. Фиксируешь не картинку, а свое присутствие, внутрь его принимаешь. Коннектишь? Э-э-э… в смысле, понимаешь?

Юрка пожал плечами.

– Ладно, потом еще попробуешь. Напоминаю: пока не разрешу, от меня ни на шаг. Может, сматываться придется.

Васька одернул куртку и проверил застежку на нагрудном кармане, в котором прятался тубус с капсулами.

– Поехали!

Кружилась голова, пришлось опереться о балюстраду. Под балкончиком бурлила река. Русло не могло вместить поток, разбухший из-за ночного дождя, и вода с ревом билась о камни. Густым облаком висела морось.

– Осторожнее.

Руки Оуна легли на перила. Чуть качнись – прижмешься спиной к сильному крепкому телу. Жрица не шелохнулась.

Белесое небо, едва тронутое понизу розовым, казалось слишком ярким для уставших глаз. Щурясь на острый пик Тайгрины – самой высокой горы на востоке, – Йорина спросила:

– Что он делает?

Едва заметное колыхание воздуха – Оун повел плечом.

– Спит. Что еще после вчерашнего?

– Ты уверен?

– Конечно. Иначе бы доложили.

Йорина повернулась в кольце его рук, запрокинула голову.

– У нас все получится. Я знаю.

Тронула ладонью подбородок главы Воинского Совета. Уколола щетина. Губы у Оуна – шершавые, обветренные. Слишком горячие для ее ледяных пальцев.

– Не надо, – мягко попросила Йорина.

Ткнулась лбом в твердую грудь и закрыла глаза. Осталась четверть часа до того, как Ури войдет к вору по имени Дан и тряхнет его за плечо. Все готово. Вымерено, рассчитано, проверено. И еще можно успеть отменить.

– У нас все получится, – повторила она настойчиво.

Оун сцепил у нее за спиной руки.

– Если с тобой что-нибудь случится, Йкам останется без наследницы. Навсегда.

Пахло багульником. За крепкой броней из мышц часто, суматошно колотилось сердце. Совсем как у жрицы, когда она касалась дара Двуликого. Йорина посмотрела Оуну в лицо – знакомое до последней черточки и такое чужое.

– Если ничего не выйдет, вынянчи я хоть пятерых дочерей – род все равно прервется.

До горизонта – пески, скомканные ветром. На распорках обвисли остатки сетей. В двух шагах от узла – лодка, перевернутая вверх килем, давно рассохлась и побелела. Лежало, вырвав корни, дерево. Ствол походил цветом на старую кость. Кто-то повесил на острый сук котелок, и по закопченному дну стучали песчинки.

– Вроде чисто, – сказал вейн.

Юрка повернулся и увидел небольшой домишко. Его тоже заносило песком. Кирпичную кладку завалинки, еще проступавшую местами, изъело ветром. Стены были испещрены мелкими язвочками. Отвалилась кусками побелка, открыв дранку. В оконной раме торчал осколок мутного стекла, похожий на зуб.

Странно пахло.

– Что за узел такой? – насторожился Юрка.

Васька ходил вдоль сухого дерева, приглядывался внимательно.

– Разнесенный и на выход пульсирующий. Период – раз в полчаса. Скоро заработает.

Копнул возле корней. Ничего не нашел, переполз дальше. Песок так и летел из-под рук.

– Помочь? – спросил Егор, озадаченно наблюдая за вейном.

– Да ну, глупостью занимаюсь. Здесь тайников можно наделать – за год не найдешь.

Васька поднялся и хлопнул по кобуре.

– Вот что, пошли-ка внутрь. Быстро!

Дверь подперло барханом, и пришлось забираться через окно. Скрипнули рассохшиеся доски, когда Юрка перелез через подоконник.

– Осторожнее, пол проваливается, – предупредил вейн.

В комнате сохранились пара длинных лавок, большой некрашеный стол и лопнувший бочонок, зачем-то вытащенный на середину. Везде – на полу, лавках, столе – лежал песок. Жилые запахи давно выветрились, и только из дальнего угла еле заметно тянуло дедовым табаком.

– Наружу поглядывайте, как бы кто не появился.

Васька нырнул в бочонок, пошарил под лавками и простучал возле порога. Задрав голову, поразглядывал потолок и наконец угомонился.

– Чего искал-то? – спросил Юрка.

– Захоронку. Канал тут одно время был, по которому наркоту таскали. Одни груз оставят, другие заберут. Удобно. А мы ни черта сделать не можем. Мир вне конвенции, про вейнов не слыхивали. Везут не к нам, не от нас и не через нас. Местные сюда еще долго не доберутся. Так что по закону…

Васька присел на корточки, покопался в щели между досками и вытащил тускло блеснувшую гильзу.

– Мы здесь с ребятами четыре месяца назад оборону держали. Подгадали под Ядвигин отпуск. В общем-то, дело простое: оружие протащить, пристрелять, восемь из десяти автоматов выкинуть – Середина! У них вход, у нас выход, ну и… Вроде отвадили. Думаете, я зря про ваш узел помалкивал? Маршрут светить не хотел. Узнают, полечу из Разведки птичкой. Мы-то наврали, что в случайную перестрелку вляпались.

Гильза скатилась с ладони и исчезла в щели.

– А Стасик Козлевский тогда чуть не погиб. До сих пор в госпитале, недавно из искусственной комы вывели.

Юрка повернулся к окну и пробормотал, глядя, как ветер заглаживает их следы:

– И эти люди запрещают мне ковыряться в носу.

– Чего? – удивился Васька.

– Логика, говорю, у вас интересная: на войну нельзя, а в Разведку можно.

– Ну, тебя до совершеннолетия все равно никуда не пустят, кроме официальной практики по проверенным местам.

– Спасибо, что предупредил. – Юрка передернул лопатками, сбрасывая прокатившиеся вдоль позвоночника колючие шарики.

Заработал узел.

В одиночку Дан заплутал бы тут в два счета. В узких штреках было темно: лампы висели редко, горели тускло в густом и спертом воздухе. Поворот. Лестница, вбитая вертикально. В нескольких метрах над головой распахнутый люк. Холодили ладонь скобы. Следом лез Ури, дышал беззвучно, ни одна пряжка не звякнула, ножны за стены не зацепились. Интересно, волновался хоть немного?

Выбрались в извилистый коридор. Светлый пористый камень сочился влагой – за ним глухо шумел водопад. Обошли его по дуге, и открылся зал. Сводчатый потолок в известковых наростах оставили необработанным, зато пол отполировали так, что ступить страшно. Люстра висела старинная, кованая. Свечи горели только по нижнему ярусу. На стенах – странные темные гроздья. Дан пригляделся, и его передернуло. Это были летучие мыши.

На выходе из зала встретили охранников. Мордатый здоровяк посторонился, пропуская.

Опять коридор. Но тут оказалось светлее – по левой стороне были пробиты окна, забранные решетками. За ними тонул в тумане рассвет, прохладный после ночного дождя. Справа – ряд дверей. Створки дубового дерева, с оковкой. В простенках развешаны топоры, булавы и старинные мечи.

– Скелета не хватает. Вы обязательно посади́те, – посоветовал Дан.

Ури, конечно, не ответил. Он и тогда не сказал ни слова, вейн только спросил: «Эй, а ты чего на вторую смену? По мне соскучился?» – и враз оказался на полу. Голова гудит, половину морды перекосило. Хотел крикнуть: «Сдурел?!» – но дошло: дежурить-то должен был Арун.

Зашумело, словно под окном билась о камни речка. Точно, запахло водой. Стекла покрылись моросью. Дан потянул носом и вдруг учуял – горьковат воздух. Это же полынь! Иша пресветлая! Сбился с шага, но Ури толкнул в спину. Вейн успел тронуть стену – подушечки пальцев щекотнуло вибрацией. Узел?! Или камень дрожал под напором воды?

Еще охранник – распахнул перед ними дверь.

Дан с интересом оглядел комнату. А неплохо устроился глава Воинского Совета! Стен не видно, сплошь оружием завешаны и стеллажами с книгами заставлены. Стол хорош – красного дерева, на мощных когтистых лапах, вырезанных так искусно, что даже шерстинки топорщились. Кресло с высокой спинкой, по краю рельефный рисунок, вроде как львиная грива. Под арочным окном витрина приткнулась, здоровенная, размером в половину стола. Стекло прикрывало искусно сделанный макет горного хребта с россыпью городов и деревень.

– В чем дело? – Оун недовольно поднял голову от мелко исписанного листа.

– Ух ты! – восхитился Дан. – Ты и читать умеешь? А я думал, только драться.

Самый большой йорский воин его проигнорировал. Уставился на охранника.

– Я его ударил, – признался Ури.

– Так.

Оун выложил на стол кулачищи, и, хотя рядом не было Йорины, Дан все-таки не удержался:

– Чего, завидно? Тоже хочешь? А нельзя!

Глава Воинского Совета двинул бровью:

– Уведите пока.

Дан заартачился, но его – оскорбительно, за шкирку! – вытащили в коридор. Проволокли несколько метров и втолкнули в крохотную комнатушку. Лязгнул засов.

– Идиоты! – крикнул Дан. – Сами же потом пожалеете!

Пнул дверь и сердито оглядел свое узилище. Пусто, даже на табуретку поскупились. Уселся на подоконник. В спину дуло, и Дан, помянув Шэта, развернулся боком. Горы – куда ни глянь! Резали зазубренной кромкой небо, рвали его острыми пиками. Вейн тронул сквозь редкие прутья стекло – и сам себе не поверил: оно отозвалось еле заметными колебаниями. Святой Христофор, покровитель путников! Зажмурившись, толкнул створку. Та легко подалась, и в комнату потек густой воздух. Он пах рассветом, горной рекой и полынью.

– Шэт… – выдохнул Дан. – Ну и шуточки у тебя!

Голова с трудом протиснулась между прутьями. Внизу колыхался серебристый туман, похожий на стаю медуз. В просветах между мутными тельцами виднелась каменная кладка. Должно быть, крыша галереи двумя или тремя этажами ниже. Но ведь узлом пахло! Дан перегнулся сильнее, скользнул взглядом вдоль стены и увидел под окном скалистый выступ. Шириной не больше пары ладоней, он уходил вправо и терялся в тумане. Вейн сглотнул подкатившую к горлу желчь – представилось явственно, как его тело с противным, влажно-хрустким звуком шлепается на крышу, переворачивается и срывается в ущелье, дна которого отсюда и не разглядишь.

– Фу ты!

Подышал с открытым ртом. Горький запах полыни оседал на языке и губах. «Да я все равно отсюда не вылезу», – подумал, успокаивая себя. Для очистки совести подергал прутья. Предпоследний неожиданно качнулся, посыпалась каменная крошка.

Дан снял с низки амулетов кованое перо – длиной в полпальца, оно было заточено по краям и заострялось книзу. Незаменимая вещь, когда под рукой нет ножа. Заскрежетало железо, вгрызаясь в пористый камень.

– Шэт!

Защипало сбитые костяшки. Слизнул кровь, но даже ее вкус не заглушил полынную горечь.

Готово! Прут оглушительно зазвенел, упав на пол. Вейн вздрогнул и оглянулся на дверь. Вроде не услышали.

«Я только посмотрю».

Пролезть удалось лишь боком. Помучился изрядно, пока смог развернуться спиной к обрыву. Ну, проверит, далеко ли скала, и обратно. Цепляясь за прутья, спустил ноги. Сапог зашарил по воздуху. Пустота, в которой гуляет ветер, и ничего больше. Пресветлая Иша! Вейн перевел дух и съехал ниже. Мокрый туман тек по позвоночнику, холодя до мурашек. Дан уже напряг мускулы, готовясь подтянуться обратно, но тут под левым носком почувствовал опору. Застыл, распластавшись по стене. Чтобы встать на полную ступню, пришлось бы отпустить решетку. Напряженная икра медленно наливалась болью. Узел дразнил запахом и сводил с ума мелкой дрожью у основания черепа. Дан осторожно глянул через плечо. Если сорвется… Если скатится с крыши галереи…

Но как же хотелось совершить невозможное – удрать у Оуна из-под носа!

«Я успею», – подумал Дан. Узел мощный. Пары секунд достаточно, чтобы схватить ориентиры. «А если нет подходящих?» – спросил трезвый голос, тот самый, что уговаривал когда-то не брать заказ желторотика. «Я смогу».

Разжал пальцы – и даже не попытался удержаться на уступе. Воздух взорвался перед лицом полынным соком.

Качнулось под ногами и хлюпнуло. Плот медленно успокаивался, ровнее ложась на воду. Звякнула цепь, удерживая его на месте.

На краю деревянного настила замер парень. Стоял, напружинив ноги, и кожаные штаны обтягивали напрягшиеся мускулы. Под плетенным из ремней жилетом виднелся мощный пресс. Гладко выбритая голова блестела на солнце, и только над левым ухом трепыхалась на ветру ядовито-зеленая прядь. На груди, как и у Дана, болталась связка амулетов. Но первое, что увидел Юрка, – круто изогнутый лук с готовой сорваться стрелой.

Прошуршал камуфляж. Щелкнула, натянувшись, арбалетная тетива.

– Спокойно! – сказал Васька на всеобщем. – Егор, отбой. Мы мирные путники.

Бритый продолжал целиться, и Натадинель не послушался.

– Егор! – строже повторил Иванцов.

Арбалет нехотя опустился.

– Отойдите от узла, – велел парень.

Васька попятился, заставляя их сделать то же самое. Плот качнулся, забренчала цепь. Гулко плескалось под деревянным настилом.

Площадка вздыбилась – бритый в два прыжка метнулся к узлу. Юрка упал на четвереньки, чтобы не скатиться в воду. Густо пахну́ло табаком с ромом, прошило от макушки до пяток дрожью – и лучник исчез.

– Встреча на высшем уровне. Тьфу ты! – плюнул за борт Юрка.

Вставать он не стал. Табачный дух смешивался с запахом соленой воды и ржавого железа – цепь, уходящая на глубину, порыжела и разлохматилась водорослями. По Васькиной технологии работать оказалось намного легче.

– Ой, блин! Заморочил голову наркоторговцами! Я же там ориентиры не взял! – вспомнил Юрка предыдущий узел.

– И замечательно. Еще не хватало, чтоб ты туда совался, – откликнулся вейн. Кинул в рот еще одну капсулу и скомандовал: – Привал двадцать минут.

Егор сел, нахохлившись и уткнувшись подбородком в колени. Запястье пристроил так, чтобы видеть циферблат «командирских». Повисли, выпав из-под футболки, бирка и амулет. «Я бы уже на стенку лез», – подумал Юрка. А этот даже ругаться не стал. Что за человек!

Вода манила прохладой, и Юрка, расшнуровав кроссовки, спустил в нее ноги. Защипало расцарапанные комариные укусы. Щекотнула ступню водоросль.

– Васька, ты где так загорел?

Вейн валялся на досках, раздевшись до пояса. Руки и грудь у него были бронзовые – точно под контур майки, остальное тело едва начало темнеть.

– Да так, вляпался, – лениво ответил Иванцов. – Думал, ориентиры подойдут, а не цеплялись. Попер, как салага, наугад. Вывалился, обратно никак – узел пульсирующий, зараза. Так я в нем две недели жил. Отлить в сторону боялся, куда уж… Жуткие гады водились! – Васька приподнял руку, демонстрируя шрам. Бугристый, он тянулся от запястья к локтю, расходясь в конце натрое. – Во, на зуб попробовали.

Юрка почесал ожог под глазом. Задумчиво хмыкнул.

Подплыла рыбка, коснулась ноги. От неожиданности он дернул большим пальцем, и серебристая тень метнулась на глубину.

– Васька, – позвал Юрка снова, – а ты, как срок, уйдешь или дома останешься?

– Какие интимные вопросы, – пробормотал вейн.

Заинтересовался Егор, поднял голову.

– Ну, серьезно, а? – не отставал Юрка.

– Не знаю. Такое с полтычка не решают. Ну, допустим, друзья у меня сплошь такие же, а родители? Куда я их дену? На Середину? Угу, пожилых в те бытовые условия и с тем уровнем медицины.

– В верхний перекинь, – предложил Юрка. – Где все тип-топ. Вкалывают роботы, счастлив человек.

– И что они там будут делать? Велика радость, на старости лет по поддельным документам и с легендой. Считай, в одиночку, я-то на месте не усижу. А дома с ними Кирка, она вряд ли уйдет. Если, конечно, замуж не выскочит за какого-нибудь аборигена. Девицы, они же того, – Васька приставил к виску большой палец и помахал растопыренной пятерней. – Повернутые на этом деле.

– Значит, останешься? – спросил Егор.

– Да не знаю я! Как представлю, хоть башкой об стену. Всю жизнь в одном мире – бр-р-р! – Вейна передернуло.

Юрка потрогал ногой цепь и чертыхнулся, ссадив палец об острый край ржи. Поинтересовался как можно равнодушнее:

– А бывает так, что уходят, а потом все-таки возвращаются? Ну, уже навсегда.

– Конечно. Правда, в основном по болезни, старости или ранению. Тех, у кого чистой воды ностальгия, меньше четверти. Нам специально актуальную статистику рассылают, чтобы представление имели.

– А там написано, сколько вообще из дома сваливают?

– Из активных вейнов около восьмидесяти процентов.

– Активных?

– Угу. Вейн – это же не только способности. Они, может, есть, да никогда не проявятся. Или проявятся, а человеку окажутся без надобности. Разные люди попадаются.

Васька говорил, словно оправдывая, но в голосе слышалось недоумение: как так, без надобности?

– Вейн – еще и характер. Чтобы желание было заглянуть: как там, черт возьми, за краешком? Чтобы… пятки зудели. И все дороги – твои! Вот вы знаете, – Иванцов сел и машинально провел по кобуре, проверяя застежку, – больше пятидесяти процентов бывших вейнов свою жизнь после срока построить не могут. Каждый второй! Кто спивается, кто начинает оловянных солдатиков коллекционировать, лишь бы чем заняться. Многие, конечно, пытаются в космоотряд или в глубинники, но там по здоровью жесткие требования, а у нас, сами понимаете, работа тоже не из легких. Организм изнашивается, особенно у поводырей. Так что… А кто и просто стреляется. Бах – и никаких проблем!

Васька поднялся, натянул майку. Юрка успел заметить длинный рубец поперек спины.

– Ну, чего сидим? Поехали дальше.

Качнулся плот. Полвздоха – солоноватая прохлада, вторая половина – сырой воздух, пахнущий лесом.

Глава 22

Дан рухнул на пол, как мешок с костями. Выругался шепотом – и расплылся в улыбке. Все кругом знакомо: шум моря, визгливые крики чаек, запах дегтя и ромашки, которой пересыпают иномирскую одежду, что хранится тут для вейнов. Сквозь оконное стекло виднелся причал с привязанными лодками. На берегу, широко расставив ноги, высился памятником лоцман.

Смог, Шэт возьми! Спасибо, пресветлая Иша!

Захотелось высунуть наружу голову и заорать, зная, что голос не остановят каменные громадины. Но оконце не открывалось, да и не обрадовался бы настоятель, услышав дурной вопль: «Получи-и-ило-о-ось!»

Дверь в кабинет оказалась запертой, и вейн стукнул в филенку.

– Эй, есть кто дома? – Голос пустил «петуха», чего не случалось уже лет десять. Дан хихикнул.

Послышались шаги. Щелкнул, повернувшись, ключ.

– Наконец-то!

Вейн удивленно задрал брови, глядя на взволнованного отца Михаила. Из глубины комнаты на Дана с любопытством таращилась светловолосая девушка. В руке она держала перо, видно, писала под диктовку отца-настоятеля. Дан улыбнулся, вспомнив, сколько часов сам провел на этом месте, отбывая наказание.

– Хельга, можешь идти, потом продолжим.

Девушка неторопливо поднялась и одернула поморскую рубаху, расшитую лодками и рыбинами. На поясе у нее Дан заметил нож, слишком хороший для монастырской воспитанницы. Хельга тряхнула головой, отбрасывая за спину косу, и вышла. Дверь едва успела закрыться, как настоятель огорошил:

– Во что ты втянул мальчика? Его ищут.

Шэт побери! И кто же вынюхал? Ведьма-жрица или ее братик?

– Сюда приходили ареры. Я успел отправить Юру в дальний скит, но они прорвались следом. Видит Создатель, я пытался их остановить, но сам оказался у лекарей. Когда поднялся… В ските никого, Евсей, их наставник, убит. Потом приходил Такер. Он рассказал, что видел Юру в Бреславле. Там о тебе и мальчике расспрашивали вооруженные люди.

Вейн ругнулся под нос. Все хуже, чем он думал.

– Что происходит, Дан? Во что ты впутал ребенка?

– Я впутал? Вот честное слово, отец Михаил, он сам ко мне первый присосался, как пиявка! Р-р-ребеночек!

Осекся под укоризненным взглядом настоятеля. Качнулась от соленого ветра штора, солнце ослепило на мгновение и снова угасло, спрятавшись за плотной тканью.

– Ну, хорошо, найду я его! – буркнул Дан. – Не знаю как, но найду и все исправлю. Пресветлой Ишей клянусь!

Бесшумно открылась дверь, и порог переступила Хельга. Потупилась, теребя косу.

– В чем дело? – нахмурился отец Михаил.

– Я подслушивала.

Дан хмыкнул. Раскаянья в голосе ни на медяк. А хороша! Губы сочные, хоть сейчас целуй. Брови черные, яркие под белой челкой. Глазищи темно-синие с прозеленью. Как морская вода на глубине.

– Отец Михаил… – пальцы зарывались в косу, распуская ее прядками. – Я подумала, а вдруг пригодится? Раз такое происходит.

– Хельга! Ты не сняла маячок!

– Ну… да!

За ночь крышу галереи разобрали и застелили дыру бумагой, на которой художник изобразил каменную кладку – в туманное утро и не отличишь от настоящей. Прыгай, вор! А не удержишься, тебя мягко примет груда перин. Не бойся, твоей жизнью рисковать не будут.

Ури свою роль сыграл отменно. Оун правильно повел разговор и выставил Дана из кабинета. Вейн, конечно же, унюхал узел. Все сбылось, как задумывали. И только она, Йорина, может оступиться. Как быстро истончилась связь! Еле ощутима – тень, память того, что вор владел даром. Как непрочен след! Вместо каменного моста, по которому водила отряд, – тонкая нить, натянутая над пропастью. Выдержит ли двоих?

Йорина замерла в оконном проеме. Влажный туман поднимался из расселины и заставлял подрагивать живот, холодил под сердцем. Рядом стоял Оун, и жрица чувствовала его запах. Никто другой не унюхал бы, а она в полной мере осознавала, как волнуется глава Воинского Совета.

В соседней комнате загремело железо о камень – вейн вытащил заранее обточенный прут. Йорина с силой закусила губу, чтобы не крикнуть: «Остановите его!»

Дан выбрался наружу и повис, навалившись животом на подоконник. Жрица подалась назад, следя, чтобы и краешек одежды не выдал ее присутствие. Оун больно сжал локоть. Пальцы словно тиски, да только вся мощь тренированных мускулов может оказаться напрасной.

Сдавленный крик – Дан ринулся в узел. Хоть и ждала этого, все равно вздрогнула, и одновременно с ней вздрогнул мир, пропуская вейна.

Один, два… Считала биение сердца – чтобы не слишком рано и не слишком поздно. Три, четыре… Пусть вор уйдет, не почуяв слежку… Шесть, семь… и не растает тонкий, еле уловимый запах, за который Йорина готова заложить половину души… девять, десять… Да что половину – всю!.. двенадцать, тринадцать… Истончается след, того и гляди порвется, полетит осенней паутинкой… пятнадцать, шестнадцать… Пальцы Оуна мнут локоть… восемнадцать… Пора!

Прыгнула, на долю мгновения захлебнувшись ужасом – не получится! Но закружились пространства, свиваясь коконом. Мотнуло из мира в мир – вспыхнуло солнце над песчаными дюнами и тут же растеклось нестерпимым жаром, оплавляя черные стены, – мотнуло и выбросило сюда, в маленькую комнатушку. Успела увидеть, как закрылась за вейном дверь.

Йорина приникла к косяку, смиряя колотившееся сердце. Его стук заглушали голоса:

– …из узла в узел. Мне нужно попасть хотя бы в один, который он прошел, – юный, девичий, звенит от волнения.

– Бреславль?

Это сказал Дан.

Неслышно шагнул ближе Оун, но Йорина выставила руку, заставляя воина вернуться на место.

– Отец Михаил, я уже не ребенок!

– Вот именно. Ты – юная девица. И хочешь, чтобы я отпустил тебя с этим?

– Ну знаете ли! – Дан от возмущения, кажется, вскочил. Скрипнули доски, послышались шаги.

– Я могу за себя постоять! Я – вейна! Я не просижу всю жизнь под вашим крылом!

Жрица скользнула к противоположной стене, обходя отмеченный каменной плитой узел. Тут, за плотным занавесом, висела одежда – все больше ношеная, мужская и женская, разных размеров и фасонов. Оун подал руку, помогая шагнуть на скамеечку с обувью. Йорина встала между дорожным плащом и платьем. Опустился полог. Теперь придется полагаться только на слух. Глухо доносился шум моря – волны перебирали гальку, обтачивая края. То разгорался, то затихал спор за дверью. Зашуршала ткань – это шевельнулся Оун. Нашарил ее руку и стиснул запястье. Пальцы горячие и твердые, но странно робкие для воина. Жрица раздраженно отстранилась.

– Не сейчас. Как только я шагну к узлу.

Резкий выдох сквозь сжатые зубы. Густо запахло багульником, и Йорину кольнуло чувство вины.

«Хорошо, – загадала она, – если все получится, я соглашусь». Оун – сильный, здоровый мужчина. Преданный. Умный. Крепко держит власть. Он заслуживает чести стать отцом новой жрицы Йкама и будет ей надежной опорой. Хватит корить его за то, что случилось с Эриком!

«Слышишь, Двуликий?»

Токовала птица. В едва тронутом сумраком воздухе светились силуэты берез. Густо темнели сосны.

Васька стянул бандану и выбил ее об колено.

– Все, конечный пункт. С прибытием.

Он сказал это так просто, что Егор не поверил. Запрокинул голову. Справа уходил вверх холм, поросший осинником. За холм опускалось солнце, и пасмурное небо меняло окраску, отливая тревожно-алым.

– Юрка, – позвал Егор шепотом.

Тот оглянулся. Глаза непривычно серьезные, губы плотно сжаты.

– Ты… меня понимаешь? – спросил Егор по-пшелесски. – Ну, что я говорю?

– Да.

Егор прижал к лицу ладони.

Громко тикали «командирские». Прострочил пулеметной очередью и замолк дятел. Хрустнула ветка у кого-то под ногами.

– Эй, парень, – Васька коснулся плеча, и Юрка одернул:

– Не трогай его!

Егор опустил руки. Действительно – все. Он дома.

– Спасибо! Дальше я сам. Карта есть, компас на месте – не заблужусь.

– Может, хоть до интерната проводить? – спросил Васька.

– А смысл? Если война не кончилась, ты же не застрянешь тут меня охранять.

– Твоя правда. Ну, удачи! Юрка, ты точно остаешься?

– Нет, я так, прогуляться вышел.

Васька хлопнул его по спине.

– Кире от тебя привет передам. Горячий.

Подмигнув, шагнул в узел. Миг – и вейн исчез.

Егор вытащил компас и повернул кольцо с насечками. Покачавшись, стрелка клюнула острием в чужую букву, обозначающую север.

– Пошли. Только тихо.

Лес обманывал: то казался знакомым, то подсовывал поляну, которую Егор не помнил. Надо же, исходил все окрест – от интерната к реке, к Старой крепости, к ягоднику, – а сюда почти не забредал. Быстро темнело, от солнца остался лишь краешек, размазанный по сырому небу в алую полосу. Тени сливались в одну, громадную. Скользила под ногами мокрая листва.

– Ты уверен, что мы идем правильно? – спросил Юрка.

Егор обернулся. Ветровка с эмблемой Комитета светилась в сумерках.

– В какой стороне узел?

Юрка ткнул пальцем, не задумываясь.

– Да, уверен, – кивнул Егор.

Подрагивала стрелка компаса, хорошо заметная на белом фоне. От тревоги и нетерпения разболелся желудок, приходилось то и дело сглатывать горькую слюну. Ругался, спотыкаясь, Юрка. Минули шумный осинник. Обогнули по низине холм, заросший елками. Шоссе должно быть справа. Егор сощурился, всматриваясь, но линию электропередачи разглядеть не смог.

– Несешься, как лось! – прошипел Юрка. – Я лбом в березу вписался!

Пришлось сбавить шаг.

Вскоре вместо листьев под ноги легла хвоя. Поблекли тени – в разрыв облаков выкатилась луна. Зависла над острыми верхушками сосен.

В просвете между стволами Егор увидел проселочную дорогу. Колеи, проложенные рейсовым автобусом, были разбиты гусеницами.

– Держись обочины, – предупредил Юрку.

Осталось за спиной сухое дерево, в дупле которого Родька устроил тайник. Прошли мимо остановочного павильона. Там, где обычно разворачивался автобус, высыхала лужа. Резануло в желудке совсем уж нестерпимо.

Егор споткнулся на полушаге.

Лунный свет отражался в верхнем ряду школьных окон. Нижние щерились провалами, и стеклянное крошево поблескивало в траве.

– Пришли, что ли? – недоуменно спросил Юрка.

Не ответив, Егор побежал – напрямик, через кусты. Хлестнуло по щеке. Мешал арбалет, цепляясь за ветки.

В здании интерната тоже было темно. Во дворе валялись ведра, грязные тряпки и покореженное крыло от грузовика. Пахло машинным маслом. Зияла вырытая посреди газона смотровая яма, на дне ее скопилась вода. Поляну, на которой обычно играли в футбол, перепахало гусеницами. На беленой стене кто-то размашисто нарисовал черной краской две молнии, направленные вверх и вниз. Зейденская эмблема, такая же, как на танках и «универсалах», что шли в Верхнелучевск.

На мгновение Егору показалось, что все ему – только снится. Этого не может быть!

Рядом встал Юрка. Задрал голову и посмотрел наверх.

В спальне девочек из распахнутого окна свисала занавеска. Светлая ткань шевелилась под ветром. Вот она зацепилась за карниз и вздулась парусом.

Егор круто развернулся.

– Эй, ты куда? – крикнул Юрка.

– В город.

– Ночью? Сдурел? – Юрка догнал и ухватил за локоть. – Да стой ты! У нас тоже была война, я читал. Комендантский час, патрули. Тебя загребут, и все! Егор, ну, подожди немного.

– Еще?! Я два месяца ждал! Хватит!

Ударил бы, но Юрка вдруг разжал пальцы.

– Смотри.

В небе обрисовались силуэты самолетов – четыре тройки клиньями. Они летели с зажженными огнями, четко держа строй.

– Ваши?

– Нет.

Егор устало привалился к дереву. Минуту назад готов был бежать к шоссе, а сейчас ноги не держали. Врезались в плечи лямки вещмешка, заныла рука под тяжестью арбалета.

Самолеты слились с темным небом, и гул затих.

– Ладно, – сказал Егор, отталкиваясь от березового ствола. – Пошли в интернат, глянем, что там.

Длинные тени потянулись к крыльцу. Громко хрустел гравий. Звякнула, попав под ноги, алюминиевая ложка с погнутым черенком.

Егор толкнул дверь. Не заперто. Сумрачно внутри, тихо.

– В кармане фонарик, достань, – повернулся он боком к Юрке.

Сам не хотел выпускать из рук арбалет.

Узкий луч пронзил темноту, скользнул по лестнице, ведущей на второй этаж, и вернулся в холл. Осветил дверь в столовую, попытался заглянуть за угол, но срезался и опустился на пол. В сторону мальчишеской спальни вела грязная тропа. На малышовую половину заходили меньше.

– Наверх, – скомандовал Егор.

Флаг, висевший на площадке между первым и вторым этажами, исчез. Фонарик в Юркиных руках прыгал, выхватывая из темноты то рисунок с выставки, то план мероприятий. Вспыхнули алые буквы: «Зарница».

Егор свернул к воспитательской. Одна половинка двустворчатой двери косо висела, сбитая с петель, другой не было вовсе. Шагнул через порог, и под ногами зашелестела бумага. Егор торопливо задернул шторы.

– Выключатель справа на косяке, – сказал Юрке.

Думал, что электричества нет, но лампочки тускло загорелись. Со стола исчезла скатерть, открыв лиловое пятно от пролитых чернил. С нижних полок шкафа скинули альбомы, тетради, листы с гербарием – они устилали пол. Пропало зеркало, оставив темный прямоугольник невыгоревшей краски. Дверь в директорский кабинет была выбита, Егор заглянул туда. Тоже разгром. Громоздкий сейф, стоящий в углу, – раскрыт.

– Ты уверен, что их эвакуировали? – спросил Юрка.

– Ну откуда я знаю! Я тебе что!..

Юрка посмотрел на него испуганно, и Егор прикусил изнутри щеку. Истерики только не хватает!

Задержал дыхание, медленно считая до десяти. Все, спокойно. Даже если тут похозяйничали зейденцы, это еще ничего не значит. Ребят могли увезти раньше.

– Давай проверим гардеробную.

Выходя, опустил рычажок выключателя.

Их шаги гулко разносились по зданию. Здесь никогда не было так тихо. Всегда – голоса, топот, хлопанье дверей, бряканье расстроенного пианино из актового зала.

– А там что? – Юрка повел фонариком.

– Игровые, комната для занятий, спальни девочек.

Поскрипывали ступеньки.

– Между прочим, – сказал Юрка на пшелесском, – даже если оккупация, самый распространенный язык все равно ваш.

Егор вскинул подбородок:

– Естественно!

А иначе и быть не могло.

На первом этаже свернули под лестницу. Здесь дверь тоже взломали. Налилась желтым лампочка на длинном шнуре, осветила проход между стеллажами. Под порогом лежал мешок, набитый чем-то мягким. Свисали с полок и валялись на полу рубашки, кофты, майки. Собирались спешно? Или кто-то рылся, выбирая, что получше?

– Ты бы переоделся, – сказал Егор. – Ветровка больно приметная. И вообще.

Юрка погладил монстра по клыкастой улыбке.

– Потом.

– Как хочешь, – равнодушно согласился Егор.

…А может, он все-таки спит? Бирку в кулак – чтобы впились в ладонь острые углы.

– Ну и куда дальше? – спросил Юрка.

– Будем устраиваться на ночь. – Егор вспомнил грязную тропу, ведущую к мальчишеской спальне. – Наверху.

Старшим девочкам принадлежали три комнаты, по шесть коек в каждой. Егор прошел до конца коридора, надеясь, что захватчики поленились обыскивать все.

Спальня встретила голыми матрасами и распахнутыми дверцами пустых шкафов. Подушки, вытряхнутые из наволочек, валялись на полу. Тут вкусно пахло, в свете фонарика Егор заметил у порога осколки флакончика. Юрка повел рукой – луч скользнул по стенам, увешанным открытками и фотографиями актеров. С тумбочки блеснул глазами-пуговками плюшевый медведь. Желтое пятно поползло дальше, вбирая в себя то книжную полку, то этажерку с журналами и пластинками. Задержалось на столе. Вспыхнула искра на горлышке банки, засохший букет отбросил корявую тень.

– Черт! – Юрка споткнулся и посветил на пол. – Осторожнее тут.

Из перевернутой коробки раскатились цветные карандаши и вставочки под перья. Возле ножки стола лежала розовая комбинация. Егор никогда прежде не бывал в девичьем царстве, и ему стало неловко.

Юрка потянулся к выключателю.

– Не надо! – остановил Егор. – Шторы тонкие.

Он сдвинул банку с цветами и положил на стол арбалет, скинул куртку. Юрка все топтался у порога.

– Чего стоишь? – спросил Егор. – Располагайся. Ужинать будем.

Вынул из мешка два прямоугольных контейнера – то ли жестяные, то ли пластмассовые, не понять. На крышке рисунок: рассыпчатая гречка с кусочком масла и котлета. Сбоку, в прозрачном чехле, вилка. Ногти бестолково скользили по обертке, пришлось проткнуть ее ножом. Следуя инструкции, резко взболтал содержимое и вскрыл банку. Спустя полминуты в комнате запахло горячей кашей.

Темная буханка величиной с ладонь тоже оказалась запечатанной в пленку. Нож легко прорезал хрустящую корочку и ноздреватую сердцевину.

– Пища богов, – Юрка шумно сглотнул слюну.

Вскоре вилка зацарапала дно контейнера. Егор отодвинул опустевшую банку на край стола и посмотрел на «командирские». Светать начнет часов через шесть.

– Завтра жди меня до вечера.

Юрка глянул удивленно.

– Не вернусь, уходи обратно. Хотя нет, лучше темноту здесь пережди и утром к узлу.

– Не понял.

– Чего именно? – сердито спросил Егор.

Спорить не хотелось. Лечь бы, закрыть глаза и постараться уснуть, чтобы ночь закончилась как можно быстрее.

– С какой радости мне тебя ждать? Я тоже пойду в город.

– Нет.

– Думаешь, приказал, и я послушаюсь? Ага, два раза.

– Ты сам пугал комендатурой, – напомнил Егор.

Юрка выскреб со дна остатки каши и облизал вилку.

– Так мы днем.

– Днем тоже могут быть патрули.

– Слушай, да пошел ты к черту! – отмахнулся Юрка. – Я чего сюда приперся, в интернате сидеть?

– Не знаю! – взорвался Егор. – Ты мне не докладывал. И вообще, не надоело всех посылать? Так можно и одному остаться.

Юрка неожиданно зло рассмеялся:

– А все и так ушли. Я не посылал, а они… Мама, бабушка, дед. Этот тоже, ну, который отец. Папаша хренов, – он сбил щелчком со стола банку.

– Не мусори, – одернул Егор.

– А чего, тут и так… – начал Юрка, но осекся.

Егор прикрыл окно, ночи уже прохладные. Куртку сунул в изголовье. Заряженный арбалет положил на пол, спусти руку – коснешься ложа.

Юрка долго возился, выбирая подушку. Потом скрипел панцирной сеткой, ворочаясь с боку на бок. Вздыхал, шмыгал носом. Но даже когда он угомонился, сон к Егору все равно не шел. Покрикивала в лесу птица. Качались на потолке лунные тени. Ветки скребли по стеклу. Егор снова нашарил на груди бирку и сжал в кулаке вместе с Юркиным подарком. Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо. Мама вернулась, ее – жену командира! – никто не выдал. Отец с солдатами перешел линию фронта и сейчас воюет. Скоро освободят Верхнелучевск. Приедет эвакуированный интернат. Интересно, поверит ли Родька, когда Егор расскажет о своем путешествии? И Талка…

– Ты спишь? – шепотом спросил Юрка.

– Нет.

– И я. Не получается.

– Считай собачек.

– У нас говорят – овец.

– Хоть крокодилов.

…узнает у мамы новости и побежит по отцовским знакомым – мало ли, вдруг кто остался в городе. И хорошо бы прочесать лес, там, где шли бои. Наверняка найдется оружие.

– Смешно, – снова подал голос Юрка. – Все время оказываюсь то в приюте, то в интернате. Как нарочно.

– Ядвига предлагала тебе другой вариант, – напомнил Егор. – Можешь хоть завтра с утра отправляться.

Затаил дыхание, ожидая ответа.

– Да пошел ты!

Егор хмыкнул. Поднес часы к лицу, пытаясь разглядеть стрелки. Как медленно они движутся!

Жарко. Солнце расплавленным золотом лежало на дне вазочки из-под мороженого. Лениво вились над стаканами с лимонадом мухи. Таял крем на пирожном. Смешались запахи лошадиного пота и розовой воды, жженого сахара и табака. Человеческое месиво обтекало уличное кафе, изредка выплескивая на высокие ступени семейные пары с детишками, барышень под ручку с кавалерами, а то и нищих, клянчащих медяшки. От столика, что занимали Дан и Хельга, попрошайки шарахались – на стуле лежал арбалет, новенький, сегодня купленный. Вейн то и дело рассеянно касался приклада, поглядывая на толпу. В Бреславле – разгар сезона.

Лицо у Хельги посерело от пыли, глаза потускнели. Девушка приподняла косу и поболтала ею в воздухе, остужая взмокшую шею.

– Не понимаю, как тут можно жить?

– А мне нравится, – улыбнулся Дан.

Толчея, разноязыкий гомон (и всевозможная ругань) взбодрили вейна получше коньяка. Шэт побери, мог весь сезон просидеть под замком! Еще пара недель, и точно начал бы на стены бросаться. Или Оуну в морду дал – чем не экзотический способ самоубийства?

Поморка вытащила из сумки гребень, кстати, подаренный Даном, и занялась прической. Даже на такую – сердитую и уставшую – смотреть было приятно. Хельга закрепила косу на затылке и покрутила головой, стараясь поймать отражение в витрине кафе.

– Отдохнула?

Девушка закатила глаза. Дан хотел рыкнуть, мол, сама навязалась, но вместо этого сказал:

– У нас по плану большие траты. Зайдем в Гостиные ряды.

Хельга фыркнула, ровно сноровистая кобылка:

– Думаешь, если из монастыря, то куплюсь на какие-то паршивые подарки?

А гребень, между прочим, из кости выточен, инкрустирован перламутром. Из-за него пришлось вернуться к ростовщику и оставить еще одну расписку.

– Деточка, – снисходительно сказал Дан. – Если мне нравится женщина, то я ее не покупаю. Я за ней – ухаживаю. Поднимайся, тебе нужна походная куртка.

– Ну ладно, – кивнула милостиво поморка, будто не вейн ее в магазин тащил, а наоборот.

«Вот соплячка!» – восхищенно подумал Дан. А работает здорово: подходит к узлу и вся натягивается, точно струнка. От напряжения на виске проступает голубая жилка. Подрагивают крылья носа. Постоит так и выдохнет: «Пусто».

Вейн поднял со стула арбалет, но за спину пристраивать не стал. Понес в руке, настороженно поглядывая по сторонам. Ощущение, что за ними следят, не проходило, а от предпоследнего узла стало острее, словно между лопатками кололи шилом. Возле ювелирного магазинчика свернул – Хельга нехотя последовала за ним, оглядываясь на витрину. Пересекли две улицы, все больше удаляясь от центра. Ничего, ноги не собьют, если лишний раз покружат.

Людской поток поредел, а вскоре и вовсе иссяк – в переулок Семи Дубов приезжие заглядывали редко. Тут не было лавок, кроме бакалеи и зеленщика, и слишком тесно стояли дома, изредка разделенные подворотнями. На булыжной мостовой с трудом могли разминуться две пролетки. Узенький тротуарчик петлял, то и дело огибая мощные деревья.

Дан положил руку на плечо Хельге:

– Приготовься. Сейчас мы отсюда смоемся.

Девушка медленно опустила и подняла ресницы. Сумку, которой до того беспечно размахивала, перехватила удобнее.

– Ой, смотри, какая прелесть!

Голос, как у восторженной провинциалки. Распахнула глазищи, уставилась на балкончик, увитый плющом. Миленькая туристочка. А плечо под ладонью напряжено, перекатываются крепенькие мышцы.

Дан развернул Хельгу и притиснул к себе – умница, вырываться не стала. Задышала в ухо тепло и щекотно. Вроде нет никого за ними. Ну да Всевышний бескорыстно только дуракам помогает.

Дуб – вероятно, один из тех, по которым переулок получил название, – разросся и скрыл из виду узенькую арку. Поравнявшись с ним, Дан быстро дернул Хельгу в темный проход. Тут пахло помоями и котами. Вейн помянул Шэта, поскользнувшись на картофельной кожуре. Толкнул Хельгу к стене, навалился – и они вылетели из полумрака на солнце. Оглушила криками базарная толчея.

Узел был слабенький и имел лишь один выход, на Рыночную площадь Бреславля. Главное, он сработал.

– Стой! – ухватила за рукав Хельга. – Кажется, здесь.

Юрка лежал на животе, раскинув руки и уткнувшись лицом в серый наперник подушки.

– Эй, – шепотом позвал Егор.

Спит. Вот и хорошо.

Осторожно, стараясь не скрипнуть панцирной сеткой, Егор слез с кровати. Наклонился завязать шнурки, и из-под футболки выпали отцовская бирка и каменный полумесяц. Заправил их обратно, задержав ненадолго в пальцах амулет. Надежда, исцеление, дорога. Пусть все сбудется! Пожалуйста!

С пола подобрал карандаш и вытащил из мешка карту. Развернулся на столе размеченный топографическими значками лист. В блеклом утреннем свете Егор проложил маршрут от интерната к узлу и сделал приписку на полях. Сверху на карту лег компас, и все это накрыла куртка. Ее лучше не брать, слишком приметный камуфляж. Под куртку Егор сунул нож и арбалет.

На пороге оглянулся. Юрка даже не пошевелился – вымотался за вчерашний день. Помедлив, Егор вернулся, на ходу снимая через голову цепочку. Она переплелась со шнурком от амулета, еле распутал. Ветровка висела на спинке кровати, радужная эмблема светилась в молочных сумерках. Сбоку Егор нашарил карман, закрытый на… да, это называется – «молния». Потянул за блестящий язычок, и железные зубья расцепились. Бирка скользнула между ними. Звякнула цепочка.

Самодельный жетон Егор нашел у отца в коробке со всякими мелочами давно, лет пять назад. Выпросил и с тех пор почти не снимал. Сказали б ему, что отдаст, – не поверил бы.

Во дворе с опаской оглянулся на окна, а ну как окрикнет Юрка. Но нет, было тихо. Егор торопливо пересек вытоптанную футболистами поляну и скрылся за деревьями.

Автобус ждать, конечно, глупо. Зашагал, стараясь не срываться на бег – до города далеко, выдохнется.

Через двадцать минут показалось шоссе. Егор, оббивая росу, влез в самую гущу кустов. Развел ветки и глянул в обе стороны. Пусто. Замер, пытаясь различить за птичьим пересвистом гудение моторов, но так его и не услышал.

Перебежал шоссе и снова углубился в лес, держась знакомой тропки. Влажная от росы футболка холодила тело, но вскоре высохла. Поднималось солнце, заставляя таять рассветную дымку. Отсчитывали время «командирские». Припекало, и хотелось пить.

Тропка вывернула на зады огородов. Кто-то шумно возился в малиннике. Девчонка с тяпкой трудилась над картошкой. Слышался стук топора. Поднимался дымок над летней кухней. Все, как обычно, словно почудились ночью чужие самолеты.

На углу, между деревянным домом и каменной двухэтажкой, обнаружилась колонка. Прыгали воробьи, тыкая клювиками в лужу. Егор прибавил шагу, но заметил на стене объявление. Сначала шли остроносые зейденские буквы. Ниже бросилось в глаза: «За нахождение на улице после 21 часа – расстрел». Перечитал несколько раз, гоняя желваки. Мрачно усмехнулся строчкам: «За укрывательство и помощь партизанам…»

Повернулся – и ноги приморозило к тротуару. У колонки стояли двое зейденцев в солдатской форме. Один, наклонившись, пил из горсти. Другой, повесив свой автомат на шею, держал его оружие. Солнце вспыхивало на брызгах. Дрожали в воздухе осколки радуги.

Солдаты, напившись, прошли мимо. Они не обратили на мальчишку внимания, занятые разговором. Егор уловил: верн фирхшен. На рыбалке, значит, были. Это так потрясло, что он привалился к стене. Пусть бы говорили о войне, но – о рыбалке? Посмотрел зейденцам вслед. Тот, что пониже, развел руки, наверное, показывал размер улова.

Колонку Егор обогнул по другой стороне улицы, сглотнув комок в пересохшем горле.

Ближе было пройти по Новослободской, мимо рынка, но он свернул на Крестовскую и вышел дворами к кинотеатру. Портреты передовиков сняли. На кассе красовалась надпись: «Вечерние сеансы только для господ офицеров». Справа, где обычно висели газеты, наклеили типографские плакаты. «Скоро мы будем в Ольшевске!» – кричал заголовок. Морщась от гадливости, Егор подошел ближе. Фотографии, полтора десятка. Лучевск он узнал сразу. Вокзал. Набережная. Большой книжный магазин. Центральная площадь. И везде – зейденцы, зейденские эмблемы и зейденские флаги. Егор двинулся вдоль стенда, читая подписи. Плодск, Деневск, Чащин, Верхний Убск… Резануло в желудке. Неужели – правда?!

За спиной простучали сапоги. Егор глянул через плечо – патруль, трое. Тот, что постарше, руку с автомата не снимает. А неспокойно им в городе, несмотря на похвальбу. Сощурившись, проводил патруль взглядом. От ненависти сводило скулы. Скоро в Ольшевске? Подавятся!

На площади хрипел, захлебываясь маршем, громкоговоритель. Там, где за ажурной решеткой зеленел парк, сколотили помост. С укрепленной под углом балки свешивалась петля. Егор несколько секунд смотрел на нее, не веря, что такое и вправду возможно.

С горсовета сорвали вывеску, и под солнцем блестела новая, с чужими литерами. Застыли на крыльце часовые. Из-за угла высовывалась тупорылая морда «универсала». Площадь, обычно яркая, казалась черно-серой от офицерских мундиров и солдатской формы. Эх, автомат бы сейчас! Егор сплюнул и нырнул в проулок.

Асфальтированную дорогу сменила засыпанная щебнем улица – потянулись частные кварталы. Несмотря на разгорающийся день, ставни открывать не спешили. Не лаяли собаки, не орали петухи. В одном из дворов Егор заметил чужие гимнастерки, свисающие с бельевых веревок. В другом колол дрова пожилой зейденец, и это было так же странно, как и разговор о рыбалке. Прошла от колодца женщина с полными ведрами. У во́рота ее сменил мальчишка лет семи. Загремел цепью.

Егор свернул за угол, и у него перехватило дыхание. Слева все осталось как прежде. Справа прошелся огонь. Вместо дома с приметными резными наличниками – груда, из которой выдавалась труба. Торчали балки, точно сломанные ребра.

Погибший тополь растопырил черные ветки.

У тетки Лозы щерился оконными проемами кирпичный остов.

Егор сделал еще несколько шагов.

Сохранились столбы от калитки. Створка, обугленная по краю, лежала на земле. Вошел во двор, машинально толкнув рукой воздух. Под ногами рассыпались в труху головешки. Валялся закопченный умывальник. Летняя веранда сгорела подчистую. От дома сохранилась лишь одна стена – дальняя. К ней притулилась почерневшая родительская кровать. Ветер хлопал покореженным листом кровельного железа.

В горле заскребли слезы. Егор ударил кулаком по ноге, оставив на штанах пятно сажи. Прекратить! Немедленно! Нашел время нюни распускать. Нужно сходить к Карагарлицким. Если мама в городке, они наверняка о ней знают. Может, что и про крепость слышали.

Глава 23

Егора в спальне не было, но на столе валялась его куртка, и из-под пятнистой полы торчал арбалет. Юрка удивленно посмотрел в окно: солнце стояло высоко над лесом. Странно.

Он торопливо обулся и выскочил в коридор.

– Эй, ты где?

Голос разнесся по зданию. Ни ответа, ни отзвука шагов.

Юрка мельком заглянул в ту комнату, где были вчера, проверил директорский кабинет и сбежал на первый этаж. Сунулся в кладовую.

Никого.

Потер лоб, разгоняя остатки сна. Куда мог запропаститься Натадинель? Может, он в школе? Бегом пересек поляну, одним прыжком взвился на крыльцо и рванул тяжелую дверь.

– Ты тут? Егор, твою мать!

Вестибюль отозвался эхом.

Ушел. Обманул, как маленького! Юрка с размаху ударил по косяку, ссадив костяшки. Ну и что теперь делать? Бежать следом? Ага, Натадинель наверняка уже в городе, у мамочки под крылышком.

От обиды в горле набух комок.

– Ну и пошел к черту, не навязываюсь! – крикнул Юрка.

Сел на ступеньку, упершись локтями в колени.

Дробно разносился стук дятла. Суетливо орали птицы. Ползла вверх по балясине гусеница, даже она куда-то торопилась. Юрка ткнул пальцем, и гусеница свалилась в траву.

Можно было уйти прямо сейчас, узел он найдет запросто. Но очень хотелось посмотреть в рожу этому подполковничьему сыночку.

Юрка встал и задумчиво огляделся, выбирая между школой и интернатом. Снова поднялся на крыльцо.

Через разбитые окна солнечный свет беспрепятственно заливал вестибюль. Наверх уходил широкий лестничный пролет с массивными перилами. Стену справа занимал стенд, озаглавленный: «Мы ими гордимся!» Пошел вдоль него, разглядывая черно-белые фотографии в три ряда, от мальков до старшеклассников. А вон та девочка ничего. И эта, с косой через плечо, тоже. Юрка всмотрелся и присвистнул. Ну точно она, хотя тут и не разберешь, что рыжая. Вот и буковки: «Талина Карагарлицкая».

За стендом начинался коридор. С одной стороны окна, с другой – двери. Таблички: «1А», «1С». Надо же, совсем как у них, только литеры пузатенькие, с «хвостиками», и другой алфавитный порядок. Заглянул в класс, обозначенный буквой «Е». Маленькие деревянные парты сдвинуты в угол. Вдоль стены – козлы, стремянка, ведра с засохшей известью. Юрка прикрыл дверь и пошел наверх.

Второй этаж пугал сразу: «Учительская», «Директор», «Завуч по внеклассной работе». Туда заходить не стал, двинулся по коридору, скользя взглядом по табличкам. «Кабинет истории», «Кабинет пшелесского языка», «Кабинет математики», «Кабинет географии». Кстати, идея!

Здесь ремонтные работы уже закончились, и темно-синие, недавно выкрашенные парты выстроились в три ряда. Они показались Юрке громоздкими после привычных столов на трубчатых ножках. Шкаф приткнулся в дальнем углу. Изнутри к застекленным дверцам были прикреплены карты. На одной створке две половинки географической с очень знакомыми очертаниями материков, на другой – кусок экономической в укрупненном масштабе. Внизу, в просвете, виднелись корешки учебников.

Дверца скрипнула. На верхней полке стояла пара глобусов и лежали длинные бумажные трубки. Юрка порылся, но плана Верхнелучевска не обнаружил. Захлопнул шкаф с досадой. «Экономическая» створка оказалась перед глазами: «Лучевская область».

Отколол лист, расстелил на ближайшей парте. Крышка брякнула в пазах, и Юрка с интересом ее приподнял. Открылся пустой ящик. На дне его было вырезано: «Родион Массель». Усмехнулся, водворяя крышку обратно.

Карта походила на ту, что распечатала Кира, но была не такая подробная. Юрка, приноравливаясь к мелким буквам, нашел Верхнелучевск, но ни интерната, ни Старой крепости не обнаружил. Ругнулся в голос.

Поленившись возвращаться к шкафу, скомкал и засунул бесполезную карту в ящик. Придавил крышкой.

В пустом коридоре Юрка засвистел, но тут же вспомнился совет Дана: «Если невмоготу – пой». Тьфу ты, черт!

Съехал по перилам на первый этаж и прошел мимо стенда, поглядывая на фамилии. Масселя, конечно же, нет. Что неудивительно: либо ты парты ножиком режешь, либо тобой гордится школа.

В интернате потыкался из двери в дверь. За одной оказалась столовая. Там пахло чем-то кислым и на дальнем столе громоздилась немытая посуда. Рядом с окном раздачи висел график дежурств. На кухне Юрка пошарил по шкафам и заглянул в ларь, отвалив тяжелую крышку. Еды не нашел. Покрутил вентиль на кране. В трубе заперхало, загудело, и тонкой струйкой потекла вода цвета ржавчины. Юрка подождал, когда она посветлеет, и напился.

Позавтракал – или пообедал? – кашей из контейнера и снова бухнулся на койку.

Со стола свисал пятнистый рукав, мозолил глаза. Виднелся арбалет. Надо же, все-таки оставил Натадинель свою любимую цацку! Юрка перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Спать не хотелось. От тишины ломило затылок.

Чертыхнувшись, он сел. Сердито дернул камуфляж, сбрасывая со стола. Покатилось что-то по полу, звякнуло о ножку кровати. Компас. А под курткой пряталась карта с жирно прочерченной линией от интерната к узлу. Снизу, на полях, приписка на всеобщем: «До завтра не вернусь, уходи. Спасибо за все».

Ах, «спасибо»!

Юрка в бешенстве сгреб карту и швырнул ее через комнату. «Спасибо», черт бы его побрал! Кулаком сбросил со стола пустой контейнер. Еле удержался, чтобы не отправить следом арбалет.

– Ну, я тебе это «спасибо» припомню!

Пусть только появится Натадинель! В рожу ему, без разговоров!

Равнина – от края до края. Серо-зеленая, в темных пятнах подорожника, с фиолетовыми крапинками клевера и желтыми – львиного зева. Небо над ней высокое, бесконечное. Гуляй, ветер! Эх, броситься бы за ним, как щенку, одуревшему от сидения на цепи, чтобы лапы заплетались от восторга и визг рвался из глотки. Но Дан лишь выдохнул, очищая легкие от безжизненного воздуха Цитадели, и с шумом втянул степной запах.

– Нравится? – спросил с такой гордостью, точно все это создал сам.

Хельга мотнула головой – то ли «да», то ли «нет», не разберешь.

Устала девочка. Мало радости идти через мертвую крепость и настороженно следить: пора лупить вейна по морде или он еще соображает.

Дан снял с плеча арбалет и сбросил куртку.

– Привал.

Ничего, скоро догонят паршивца. А пока можно лежать на теплой траве, щурясь на солнце. Слушать хоровой стрекот кузнечиков и сольную партию басовитого жука. Смотреть, как плывет по небу полупрозрачное облако. Неторопливо, вольно – знает, что не попадет в клещи горных пиков. Дан улыбнулся, повернувшись к спутнице, и его хорошее настроение испарилось. Хельга сидела, обхватив колени. Спина сгорблена, косы растрепались. Притаилась в уголке губ морщинка.

– Думаешь, раз вейна, то все легко? – спросил Дан, не пытаясь скрыть раздражение. – Из узла в узел, свободная, как птичка?

Молчит. Хоть бы огрызнулась, и то дело!

– Испугалась, так возвращайся к отцу Михаилу!

Даже на это не ответила.

– Ну, что случилось?

Дан подсел ближе и тронул костяшками Хельгину щеку. Кожа – теплая и гладкая, как весенний листик, прогретый солнцем. А пахнет от девчонки – аж голова кружится.

– Тук-тук. Есть кто дома?

Поморка ткнула локтем, освобождаясь, но Дан не пустил. По-хозяйски обхватил ладонью ее затылок, притянул Хельгу к себе и коснулся губами губ. Замер, оставляя ей право решить. Ох, какая сладостная мука! Распахнулись глазищи – все цвета моря, от серо-голубого у зрачка до темно-синего, с прозеленью, по краю.

Губы шевельнулись.

– Я потеряла след, – чуть слышно сказала Хельга.

– Что? – Дан отстранился.

– Он не сам ушел, его увели. И я потеряла!

Ресницы намокли, слиплись в темные стрелки. А на дне глаз, точно в омуте, морские ведьмы кружат – ой, не засматривайся, так приворожат, что век сохнуть будешь.

– Плевать! – выдохнул Дан и легким толчком опрокинул Хельгу в траву.

Губы у девчонки умелые, а руки суетливые, неловкие. Коса запуталась в вороте. Скользнула по ключицам лента-оберег с вышитыми рыбками. Грудь – маленькая, крепенькая, в ладонь умещается. Поясок – Шэт! – на хитрый узел затянут, еле нашел нужный кончик. Свой едва не разорвал.

И только когда Хельга закричала под ним, Дан понял, что натворил.

Отпрянул, упал на спину.

– Иша милосердная! – мог бы, дал себе в морду. – Отец Михаил меня проклянет!

Обожгло щеку, точно пресветлая откликнулась и исполнила его желание. Хлестнуло по другой, наотмашь, даже голова мотнулась. Дан перехватил девичьи запястья, но тут же отпустил. Пусть лупит. Имеет право.

– Ты! – голая Хельга шипела, наклонившись над ним.

Дану пришлось стиснуть зубы.

– Запомни! – палец ткнулся ему в грудь. – Я выбираю сама! И я тебя – выбрала!

Хельга стремительно нагнулась и укусила его за нижнюю губу. Пресветлая Иша, хоть ты отвернись! Вейн рыкнул и сжал руки на увертливой, горячей спине.

…Пот медленно высыхал под солнцем, выравнивалось дыхание. В ушах звенело, точно налетела туча комаров с серебряными крылышками. Дан скосил глаза: все их пожитки, в том числе фляга с водой, валялись далеко в стороне.

Хельга, лежащая у него поперек груди, подняла встрепанную голову. Тронула пальцем припухшую губу вейна.

– Ты знаешь, а я могу…

– Еще раз? – с энтузиазмом отозвался он и шевельнул бедрами, ощущая жар ее тела.

Хельга улыбнулась, она была похожа на сытую кошку, укравшую последний кусок мяса.

– Вообще-то я имела в виду не это.

– Да? – преувеличенно огорчился Дан.

– Тот человек, который увел Юрку. Он потом вернулся сюда и вышел в другой узел, совсем близко, на Середине.

Вейн присвистнул.

– У тебя опасный талант!

Хельга царапнула зубами мочку уха – у Дана высыпали мурашки, он едва сдержал стон.

– Вот и помни об этом, если вздумаешь удрать!

Егор выходил со двора, когда заметил патруль – двоих парней в штатском, но с винтовками. На рукавах у них белели повязки с молниями. Один рябой, из-под кепки торчат нестриженые вихры. У другого, высокого, к губе приклеилась цигарка. На пальцах наколка: «Гера». На первый взгляд люди как люди. А на самом деле – сволочи.

– Чего уставился? – буркнул тот, что с цигаркой, Гера. – Документы, может, у тебя проверить?

Рябой поморщился:

– Не вяжись к пацану.

– Ага, будет всякая сопля на меня зыркать! А ну, поди сюда.

Егор не двинулся с места.

– Чей такой? Чего тут околачиваешься?

Сказать бы: дрова собираю. Но язык не поворачивался, и Егор молчал, с ненавистью глядя на предателя.

– Тебя спрашиваю!

Рябой потянул:

– Пошли, ну его.

Открылась калитка напротив, и появился еще один с повязкой. Подтягивая на ходу штаны, он начальственно прикрикнул:

– Что за базар?

– Да вот, – выплюнул цигарку патрульный. – Фрукт нарисовался.

Лысоватый толстяк посмотрел на Егора, окинул взглядом пепелище у него за спиной и обрадовался:

– Та-а-ак! И что же ты, парень, делаешь у бандитского дома? Ну? Язык проглотил?

– Точно, тут же этот, подполковник жил, – вспомнил Гера. Осклабился довольно: – В комендатуру его? Там разберутся.

Егор медленно отступил, стараясь держать всех троих в поле зрения. Самый опасный Гера, он перекрыл дорогу в огород. Толстяк медлителен. А рябой явно не хочет вмешиваться. Это хорошо, потому что узкая тропа, заваленная почерневшими бревнами, проходит рядом с ним.

– Не дергайся, все равно поймаем, – пообещал Гера и шагнул к Егору.

Он бы успел, черта с два бы его догнали, но рябой сбросил винтовку с плеча и ударил прикладом по ногам. Егор полетел на землю, попытался вскочить – между лопаток точно тараном двинули. Упал плашмя, а сверху навалились, выкручивая руки.

– Держи сучонка!

– Черт!

– Ремень давай!

Стянули запястья. Егора рывком подняли, и он крутанулся, выдираясь из цепких рук. Ударили в лицо, обругали матом.

Как глупо…

Сплюнул черным – землей с примесью сажи. Из разбитой губы и носа текло, капало на футболку.

Быстро обхлопали карманы и скомандовали:

– Двигай!

Толстяк шел впереди, сбоку рябой, Гера конвоировал сзади. На левую ногу ступать было больно, и Егор прихрамывал.

У колодца стоял тот же мальчишка, опускал ведро. Увидев патрульных, он торопливо отвернулся.

– Эй! – окликнул толстяк. – Этот – с вашей улицы? Или, может, с соседней?

Мальчишка метнул взгляд на арестованного, словно хотел прочесть у него на лице: да или нет? Отрицать или подтвердить? Егор и сам не знал.

– Я всех наперечет не помню, – дерзко ответил пацан.

Толстяк замахнулся, но мальчишка ловко уклонился.

Шли знакомой дорогой к центру. Слепило солнце, пробиваясь сквозь листву. Кружевная тень лежала на брусчатке. Под ногами щелкали сухие стручки акации. Рябой выудил из кармана горсть семечек и сплевывал шелуху на тротуар. Порыкивая, промчался мотоцикл, обдал вонючим дымом. На Егора навалилась странная апатия, и он безразлично принял новый тычок, заставивший свернуть.

Точно в тумане прошагал мимо магазина. К запертой двери выстроилась молчаливая очередь. Егор скользнул взглядом по лицам, даже не попытавшись найти знакомых.

– Обещали масло выбросить, – сказал рябой. – Моя вчера со склада отоварилась.

Оглянулся толстый, ополовинил у него семечки из ладони.

Егору казалось, что ведут к горсовету, но площадь осталась в стороне. Поплутав по улицам, вышли к серому зданию с колоннами. На фасаде виднелись сбитые не до конца буквы: «…прав…ение… оз…» Конец надписи закрывал зейденский флаг.

Покосившись на белые повязки, часовой пропустил внутрь.

Толстый с Герой ушли, оставив арестованного под дверью кабинета. Рябой толкнул Егора на стул и сам уселся на соседний. Теперь, чтобы добраться до выхода, пришлось бы бежать мимо конвоира. А на крыльце солдат… Егор посмотрел направо. В конце коридора окно с частым переплетом, такое с одного удара не высадишь. Женщина – или девочка, против света не разглядеть, – мыла пол, шумно передвигая ведро. Влажные доски пахли затхлой водой и махоркой. Противно, даже подташнивало. И мысли ворочались такие же гадкие: как глупо вышло… Где мама?.. Откуда им известно про папу?.. Семьи комсостава, писали в газетах, что в Балессе… Его что же, расстреляют?!. Хоть бы Юрка не сунулся в город… Обидно, ничего толком сделать не успел… Приказ отцовский и тот не выполнил, если бы не Грин…

Из одного кабинета в другой прошел офицер. Послышались неразборчиво голоса. Дверь, рядом с которой сидел Егор, тоже несколько раз открывалась и закрывалась.

Апатия не отпускала, хуже того, начало клонить в сон. Расплывались очертания предметов. Звуки доносились глухо, точно из-под воды. «Это нервное», – подумал Егор и тряхнул головой. Натянулся шнурок, зацепившись за ворот, скользнула по груди бирка – нет, каменный полумесяц, бирку он отдал Юрке. Это хорошо, вдруг бы отобрали, а так останется на память… Стоп! Если нет бирки с фамилией, то как узнают, что он действительно сын подполковника? Сонливость как рукой сняло, Егор лихорадочно соображал: документы и фотографии сгорели вместе с домом. Соседи? Да где они теперь, после пожара! А вот кто живет через дорогу? Замшелый дедок, он умер вскоре после их переезда, наследники объявлялись редко. Шумная семья, но их больше занимали собственные склоки. Какие-то старики – выходила сгорбленная бабушка с клюкой. Она и корову под носом не разглядит. И вообще, Егор чаще болтался в лесу, чем возле дома. В интернате никого. Получается, опознавать его – некому! Так, нужно быстренько придумать ложь, объясняющую рубец на спине и незнание того, что происходит в городе. Он сможет, выберется отсюда. Найдет партизан… Сердце на мгновение остановилось и снова застучало – часто-часто. А вдруг ими командует отец? Не успел уйти за линию фронта. Тогда понятно, почему их дом назвали «бандитским».

Егор не заметил, как появился патрульный. Гера ухватил за футболку и вздернул на ноги. Толкнул в открытую дверь.

Приемная. На столе – печатная машинка. На стене плакат с графиком, выхватил мельком: «…прирост урожая». Едва не споткнулся о высокий порог. Яркий свет из незашторенного окна ослепил, и Егор сощурился, чтобы разглядеть лычки на погонах офицера. Гран-обгер, если пересчитать, то майор. Сбоку, у шкафа, застыли толстый и Гера. За маленьким столиком пристроилась пожилая женщина в темном платье.

– Ном? Фамери? – спросил гран-обгер.

Егор понял, но дождался, когда женщина перевела:

– Имя? Фамилия?

– Сержик Ладанавель.

Новый вопрос, сначала на зейденском, потом на пшелесском:

– Ты местный?

Скажешь «да», велят назвать адрес и проверят. Егор мотнул головой:

– Нет, я из Лучевска.

– Как оказался тут?

– Приехал крепость посмотреть, ну, перед самой войной. Пошел, а там стрелять начали. Меня зацепило. Не сильно, смог до шоссе добраться. Деревенские подобрали. Как подлечили, я в город подался, думал, попутку какую до Лучевска найду. Гляжу, пожар был, и нет никого. Зашел. Отыскал бы чего, на базар снес. Продать, еды купить.

– Куда был ранен?

– Под лопатку.

Гера дернул его к себе и задрал футболку, вытянув ткань из-под связанных рук.

– Как называется деревня? У кого ты жил?

Точно куклу, Егора повернули обратно к столу.

– Не скажу. Вы их тоже арестуете, а за что?

Гран-обгер хлопнул ладонью по столу и заорал. Женщина перевела спокойно:

– Ты все врешь. Ты партизан. Твой отец бандит. Ты был ранен возле железной дороги.

Перед глазами вдруг оказалась фотография – толстый выхватил ее откуда-то и сунул в лицо. Егор узнал сразу: увеличенная с военного билета.

– Это – твой отец. Тебя зовут Егор Натадинель.

– Нет! Сержик!

Гран-обгер откинулся на спинку стула и махнул толстому. Тот вышел, толкнув Егора.

Переводчица равнодушно смотрела перед собой. Переминался с ноги на ногу Гера. За окном ослепительно сияло солнце. Виднелись улица и дощатый забор по ту сторону дороги. По забору шла кошка. Егор тронул языком разбитую губу. Как же глупо он попался!

Послышались шаги, толстый рыкнул:

– Встань сюда.

Егор повернул голову – и еле сдержался, чтобы не выдать себя. Талка! Похудевшая, в старых шароварах и блузе с закатанными рукавами – на коже темнели капельки грязной воды. Из-под плотно повязанной косынки не выбивалось ни единой рыжей прядки.

– Знаешь его? – тускло спросила переводчица.

Девочка посмотрела на Егора в упор. Ресницы у нее дрогнули.

– Как его зовут?

«Талка! – беззвучно крикнул Егор. – Ну, ты дочь же офицера!»

– Почему ты молчишь? Разве не узнаешь сына подполковника Натадинеля?

– Нет. Я не была с ним знакома.

Даже дыхание перевести нельзя. «Спасибо, Талка!»

– Врешь! – крикнул гран-обгер по-пшелесски.

Девочка вздрогнула.

Дверь за ее спиной открылась, и через порог шагнула Тамира Вазгуровна. Талкина мать вытирала руки о фартук и испуганно смотрела на дочь.

– У мальчишек своя компания, у нас своя, – громко сказала Талка. – Я не интересовалась сыном подполковника. И его, – кивнула на арестованного, – в первый раз вижу.

– Я же говорил! – выкрикнул Егор. – Меня зовут Сержик!

Толстый хлестнул его по лицу. Из разбитой губы снова закапало.

По знаку гран-обгера Тамиру вытолкнули к столу.

– Ты узнаешь его?

– Да мало ли мальчишек бегает!

– Ты учительница.

– Ну и что? У меня в классе его не было.

Толстяк качнулся вперед и ударил женщину по щеке раскрытой ладонью. Талка зажмурилась.

– Это – сын подполковника Натадинеля! Так?

– Откуда мне знать! – со слезами крикнула Карагарлицкая. – Подполковника по зиме перевели, а жена его и того позже приехала. Мне с ней дружить не по чину было.

Егор вспомнил, как его мама и Тамира ползали по полу, раскладывая выкройки. Хихикали, точно девчонки. И Талка, зашедшая за матерью, смотрела на них удивленно.

– Уведите.

Снова ждал в коридоре, теперь караулил Гера. Патрульный злился: влепил подзатыльник и сесть не разрешил. Егор привалился к стене, стараясь расслабить перетянутые ремнем руки. От запоздалого страха пересохло во рту. Поверили или нет?

Талка домывала пол, с грохотом переставляя ведро все ближе к Егору. Грязь с обшарпанных досок отходила плохо, и девочка запыхалась. Сползла косынка, открыв рыжую косу, сколотую на затылке. Егор следил, как движутся Талкины руки. Очень хотелось, чтобы она успела прежде, чем вызовут снова.

Ведро опустилось рядом с кроссовками, плеснуло водой. Талка посмотрела снизу вверх. Под глазами у нее залегли темные круги, губы обметало, и только золотой пух по-прежнему вился у висков. От стыда Егора затошнило. Досталось ей, пока он по другим мирам кантовался.

– Подвинься.

Шагнул на чистый пол.

Талка медленно водила тряпкой. Егору было видно ее спину, рыжий затылок и полоску шеи между сбившейся косынкой и вырезом блузы.

Застучали каблуки, перебивая глухой топот сапог. Между Егором и Талкой прошла женщина в цветастом платье и скрылась в кабинете. В коридоре повис сладковатый аромат духов.

Девочка выпрямилась, тщательно вытерла о штаны руки и вытащила из волос шпильку. Пушистая коса развернулась, Талка подхватила ее и начала заматывать в узел. Глянула искоса на Егора: «Как ты? Откуда? Что теперь будет?!» Егор медленно опустил ресницы: «Ничего, выпутаюсь».

Талка сунула шпильку в пучок и снова наклонилась к ведру.

– Заводи!

Егор сглотнул – в горле царапнуло, заставив кашлянуть.

Надушенная женщина сидела перед столом, нервно покачивая ногой в красной туфельке. Руки ее беспрестанно двигались: то положат на колени сумочку, то перевернут ее, то проверят замочек.

– Ихн?

Женщина склонила белокурую голову к плечу и посмотрела на мальчишку.

– Вроде похож, – сказала неуверенно по-пшелесски. – Темно-русый, и рост подходящий.

Гран-обгер быстро заговорил через переводчицу:

– Меня не интересует, похож или нет. Говори точно: он?

Женщина оставила сумочку и прижала руки к груди. Густо накрашенные глаза округлились.

– Но я же не рассматривала, господин гран-обгер! На что мне мальчишка-то? Ну, жили б они тут подольше, может, запомнила бы, а так? Ошибусь, с меня же и спросите.

Гран-обгер раздраженно отмахнулся, и женщина ушла, мазнув Егора по колену платьем. Он узнал ее по жесту и жалобному голосу: «Ну что я сделаю, если с базы не присылают?» Гарнизонная буфетчица Мрица. Мальчишками она действительно не интересовалась, а те поглядывали на нее тайком. Слухи про Мрицу ходили определенного толка, и нет-нет, да являлась она в таких снах, что наутро и вспомнить стыдно, и забывать не хочется.

– Дальше врать будешь? – спросил гран-обгер.

Равнодушно озвучила вопрос переводчица.

– Я не вру. Меня зовут Сержик Ладанавель. Я не знаю никакого подполковника.

Офицер посмотрел на Геру.

Егора ударили по затылку. Перед глазами вспыхнули черные пятна, и сияющее солнцем окно поплыло вверх.

Юрка выкатил мяч на исходную, разбежался и пнул. Гулко отозвалась школьная стена, и мяч по крутой дуге отлетел в изломанные кусты. Его светлый бок был еле заметен в сумерках.

– Ну и хрен с тобой.

Запрокинул разгоряченное лицо к небу. Над кромкой леса, в той стороне, где узел, проступили бледные звезды. Вот где черти носят Натадинеля? Дома сидит, с мамочкой чаи гоняет? Мерзкая мысль скользнула и ушла. Не такой человек Егор, он бы вернулся.

Юрка побрел к интернату. Ветер подталкивал в мокрую спину, заставляя вздрагивать. Ухнула тоскливо птица.

На крыльце помедлил и оглянулся на дорогу. Пусто.

Нарочито громко топая, Юрка поднялся на второй этаж. В спальне густилась темнота. Серебрилась ветровка, висевшая на спинке кровати. Надел ее, и сразу стало теплее. Помыкался из угла в угол, сел на подоконник. Ветер усиливался. Метались по опушке тени, обманывая – все чудилось, идет кто-то. А если нагрянут зейденцы? Юрка поежился и сунул руки в карманы. В правом неожиданно нащупал плоскую железку. Вытащил. На ладони лежала бирка, с которой никогда не расставался Егор. Буквы теперь читались: «О. В. В. К. У. Натадинель В.». Что за ерунда? Почему он ее оставил, да еще в чужом кармане? Подарок? Выругавшись, Юрка опустил бирку обратно. Не нравятся ему такие подарки. Уж больно на прощальные смахивают.

Спал он урывками. Потрескивало, поскрипывало старое здание, и казалось, что внизу ходят. Под утро Юрка не выдержал, взял фонарик и проверил первый этаж. Руки тряслись – луч метался по стенам. Никого, только скреблась под полом мышь.

Рассвет он встретил, глядя в окно.

Подсыхала роса, поднимаясь еле заметным парком. Блестели осколки стекол перед школой. Толковала кукушка – редко, с расстановкой. Загадывать, сколько ему жить осталось, Юрка не стал, но «ку-ку» отсчитывал. Дойдя до тридцати, решительно слез с подоконника. Все, хватит! Он идет в город.

В гардеробной подобрал штаны и черную футболку со шнуровкой на вороте. Обувь… Пошевелил задумчиво пальцами. Ладно, кроссовки такие грязные, что и не разберешь, чьего производства.

Карту, фонарик, нож и компас с чужими буквами Юрка запихал в вещмешок и унес подальше в кусты. Там же спрятал арбалет и обе куртки, забросав сухими ветками. Но прежде вынул из кармана Егорову бирку и надел, опустив прямоугольную железку под футболку.

Проселок вывел его к пустынному шоссе. Если верить карте, то дальше направо. Пошагал под неумолчный стрекот кузнечиков. Шелестели осинки. Топтались на проводах вороны. Тени от столбов косо перечеркивали дорогу.

Вскоре Юрка увидел обожженный остов автобуса. Тот лежал на обочине, выставив закопченное днище. Обошел и заглянул через пустоту на месте лобового стекла. Убитого водителя, про которого рассказывал Егор, конечно, не было, но все равно продрало ознобом. Постоял, засунув кулаки в карманы чужих брюк.

Может, он бы и повернул обратно, но услышал далекий механический гул. Быстро присел, прячась за искореженным автобусом. Со стороны города приближалась колонна. Впереди шел мотоцикл, за рулем сидел военный в серой форме. В люльке – автоматчик. Взбило ветром пыль из-под колес, швырнуло в лицо. Тяжело прокатили крытые брезентом грузовики с деревянными бортами. Совсем как их старенькие «ЗИСы», только крылья угловатые. Замыкающим пристроился еще один мотоцикл.

Юрка облизнул губы с приставшими песчинками и сплюнул. Он не знал, откуда вдруг родилась такая ненависть – из рассказов Егора или из собственного страха, – но решительно поднялся и зашагал в противоположную от узла сторону.

Когда на горизонте показались первые строения, свернул на тропинку, одну из многих, убегающих от шоссе через березовый лесок. Подумал дедовой присказкой: береженого бог бережет. А вдруг на въезде КПП и потребуют удостоверение личности?

Окраина пшелеского города оказалась похожей на Рабочий поселок. Такие же одноэтажные дома со ставнями и печными трубами. Выбоины на дороге засыпаны шлаком. В палисадниках цветут мальва и ноготки. Вон колонка знакомой конструкции, на проволоке болталась вырезанная клином деревяшка – подтолкнуть под железную петлю, чтобы придавить рычаг. Правда, не было видно антенн и сараи чаще покрывал не шифер, а толь. Тишина стояла непривычная – людей не слышно, собаки молчали.

Юрка долго шел пустынной улицей, пока между одноэтажными домами не стали попадаться здания покрупнее: промтоварный магазин с заколоченными окнами, пекарня, какое-то управление. Сразу после него начался высокий забор; по ту сторону слышался грохот, точно роняли листы железа. Пахло техническим маслом. В конце забора обнаружилась остановка. В тени навеса сидела бабка, выставив на перевернутый ящик кружку. Рядом – ведро, прикрытое тряпкой. Увидев Юрку, бабка сказала:

– Бери утрешнее. За три менки до краев налью.

– У меня нету, – ответил, растерявшись.

Хорошо, что вчера говорили с Егором на пшелесском: чужие слова легко соскользнули с языка.

– Давай ихними хельдами, за пятерку. Дешевле, чем на рынке.

Юрка чуть по лбу себя не хлопнул. Ну, конечно! Если верить книгам, в дотелевизионную эпоху основным источником информации служили базарные слухи.

– Скажите, а как на рынок пройти?

– Думаешь, там выгоднее сторгуешь? Вряд ли.

– Да нет, я так…

Бабка махнула:

– До угла Полесской и направо.

Закончился частный сектор, потянулись двух– и трехэтажные дома. Проехал дребезжащий автобус, натужно кашляя на взгорке. Обогнала девушка с пустой корзиной. Может, за покупками? Юрка пристроился следом. Тут стало многолюднее, и девушка не обращала на мальчишку внимания. Шел за ней долго, а потом увидел военных. Они были в черной форме, блестящих сапогах и пилотках с серебристыми кантами. У одного на шее висел автомат. Местные торопливо сворачивали с дороги. Спохватившись, Юрка тоже отступил. Зейденцы прошли, по-хозяйски перегородив тротуар. От них резко пахло одеколоном. Юрка перевел дыхание и огляделся в поисках девушки с корзинкой, но та уже исчезла.

Спрашивать дорогу еще раз боялся – вдруг прицепятся, кто такой, да откуда, – и какое-то время метался наугад. Сменялись кварталы, неотличимые друг от друга – пыльные, жаркие, заросшие акацией. Юрка устал и хотел пить. Он почти решился остановить прохожего, но тут наперерез из арки вышли две женщины. Молодая несла на локте пальто с лисьим воротником. Лицо у нее было расстроенным. Та, что постарше, говорила:

– Ничего, дай срок, еще лучше тебе справим. Что делать, жить как-то надо.

Юрка пошел за ними.

Рынок начинался со стихийного торжища – товар выставляли в ведрах, выкладывали на ящики, а то и просто на землю, подстелив рогожу. Сидела бабка с мешком тыквенных семечек. Рядом шустрый малый передвигал по дощечке колпачки. Постукивал деревянный шарик. «Наперсточник», – хмыкнул про себя Юрка. За суетливыми руками следили двое мальчишек и парень постарше, этот все трогал заколотый булавкой пиджачный карман. Дальше пристроилась гадалка. Разложив на цветастом платке карты, она толковала что-то девушке в ситцевом платье. Девушка сидела на корточках, собрав у щиколоток подол, и неотрывно смотрела на потертые картинки. Тощий пацан продавал самодельные зажигалки, к ним приценивался мужчина в засаленной кепке.

– Ну-ка, – услышал Юрка и оглянулся.

К наперсточнику подошли трое – в новых сапогах, хороших рубашках. За спинами у них висели винтовки, а повыше локтя белели повязки с молниями.

– Давай, ставлю, – сказал один и положил на ящик помятую красно-синюю купюру. – Чего застыл, крути!

Тот, что помоложе, запустил лапу в мешок с семечками.

– Цыц, бабка! – шикнул лениво.

«Полицаи», – вспомнил из книжек Юрка и торопливо нырнул в толпу.

Людской поток притиснул его к прилавкам. Что тут только не продавалось: поношенная одежда и обувь, овощи, катушки с нитками, деревянные ложки и жестяные подстаканники, свечи явно не заводской отливки. Соль, завязанная в крохотные тряпочки. Мука – по полстакана. Гречка и перловка на вес. Странные темные лепешки поштучно. Торговала ими старуха в мужском жилете поверх платья. Юрка разобрал из ее выкриков, что лепешки из пырея, и удивился – это же трава. Но расходились они бойко, за менку старуха давала пару. Между рядами ходили покупатели, многие с вещами, выменивая их без денег на еду. Юрка напряженно прислушивался, пытаясь перестроиться на чужой язык, и вскоре уже понимал свободно.

– …постирала, он и дал консерву. Чего не взять-то? А Венька мой нос крутит, не буду есть, и все тут!

– …девять пробило, я уж думала…

– Эй, паря, карман береги!

– …новый. Два раза всего надел. Вот, и подклад целый. Ты глянь.

– Свели корову, изверги.

– …аккурат у Седой балки. Генерал ихний ехал, его подчистую разнесло. Одна фурага осталась, на елку ее закинуло.

Юрка остановился и сделал вид, что разглядывает выложенное на ящик барахло: винтики, ржавые гвозди, шарикоподшипники, ключи без замков. Старик, что предлагал это, говорил парню лет восемнадцати:

– Сунулись в лес, а их из пулемета. Вот так.

– Дед Пегаш, а ты не брешешь?

– Тьфу на тебя! Не хочешь, не верь.

Парень придвинулся ближе.

– Да мне ж не просто так, я уйти хочу, понимаешь?

Дед цыкнул на него и посмотрел на Юрку.

– Берешь чего?

Юрка мотнул головой.

Он бродил до вечера, глотая слюну, когда доносились запахи съестного. Много что услышал: про комендантский час, расстрелы в Белом карьере, хамство расквартированных солдат, какую-то Мрицу, которую снова возили в комендатуру, и что «девка догуляется, вернутся наши, ноги-то ей повыдергают». Но про сына подполковника Натадинеля – ни слова.

Из города выбрался уже в сумерках. Как шел обратно, не помнил. Ноги гудели. Подташнивало от голода.

Окна интерната отражали ночное небо, и Юрка плюнул с досады. Он все-таки надеялся, что Егор вернулся. Постоял, прислушиваясь: может, Натадинель внутри, но боится зажигать лампы? Нет, тишина, только лес шелестит. От холодного ветра кожа взялась гусиной шкурой. Юрка переступил и вздрогнул от резкого звука – под кроссовкой хрустнул сучок. Крикнула птица, метнулась тенью над головой.

Заходить в темное здание было страшно.

Юрка обошел строение, держась поближе к опушке. С трудом нашел тайник. Стараясь не шуметь, раскидал ветки и сразу же натянул ветровку, застегнув «молнию» под горло. Теплота начала медленно обволакивать тело. Юрка оглянулся на интернат и решил: переночует здесь.

Поужинал пловом из банки. Сунул мешок под голову, укрылся Егоровым камуфляжем и моментально уснул, как провалился.

Глава 24

Хельга смеялась. Прибой бросался к ней, словно пес, встретивший любимого хозяина, тянулся пенным языком к лицу, урчал и скребся у ног. Рубаха и штаны у девушки намокли. Дан поежился, глядя на поморку: вода была ледяной. В здешних краях уже наступила осень, и низкорослые деревца обметало желтым. Низко висящее за спиной солнце почти не грело.

– Твои шуточки? – спросил Дан.

Хельга непонимающе посмотрела на него. Капли дрожали на волосах и ресницах, блестели на коже.

– Ты же хотела море. Нарочно сюда привела?

– Нет, это ты хотел того человека! – рассердилась Хельга.

Вейн глянул вверх, на деревушку, лепившуюся к каменистому берегу. От нее к воде спускалось множество тропок, начинаясь у каждого подворья.

– Пойдем. – Он примирительно обнял Хельгу, но девушка вырвалась и первая легко взбежала по склону.

Поселение было из тех, в котором долгое время жили одной думкой – прокормиться – и не замахивались на большее. Однако в последние годы начали богатеть: дома подновили, кое-где высились новые срубы. Пахло рыбой – свежепойманной, соленой, копченой – и древесиной.

Крепкая молодуха в такой же, как у Хельги, рубахе улыбнулась Дану. Проклюнулись на щеках ямочки, блеснули крупные зубы. На могучем плече девахи лежало коромысло. Ведра плыли над землей, не роняя ни капли.

– Вечер добрый. Не подскажете, где постоялый двор? Или, может, кто переночевать пустит?

– А наверх идите, – певуче ответила молодуха и махнула рукой вдоль улицы. – Дядька Стешен гостей принимает. Крашену вывеску увидите.

– Благодарю.

Хельга фыркнула, когда Дан учтиво наклонил голову.

Улица карабкалась в гору, плавно заворачивая вдоль берега. Было шумно – с полдесятка мужиков разбирали старую избушку. Рядом высился новый дом, на крепком фундаменте, с четырьмя окнами по фасаду. Мужики с любопытством посмотрели на пришлых и громко обменялись мнениями:

– Не купцы.

– А кто, дядька, вейны?

– Ну, особливо баба.

Мужики заржали, и Хельга раздраженно прошипела:

– Вот так и у нас. Братья насмехались, а отец за ремень хватался, дурь из меня выбить. Даже просватать хотел куда подальше. Где не спрознали еще, что дочь у него полоумная.

Вывеска, намалеванная в два цвета – желтый и зеленый, – виднелась издалека. Она заманивала жареной рыбиной и пышно взбитой подушкой.

– Стол и постель, – вслух расшифровал Дан.

Вошли в полутемный зал, переделанный из горницы и спальни – сохранились каменные выступы, бывшие когда-то стенами, и возвышение, на которое поморцы стелют перины. Сейчас помост закрыли плетеными ковриками, а посреди комнаты поставили два стола с длинными лавками. По ту сторону печи кто-то громыхал чугунками.

– Хозяин! – позвал Дан.

Вышла костлявая баба в переднике поверх расшитой рубахи и кивнула на открытый погреб:

– Сейчас вылезет. Ужин? Комнату?

– Пока только ужин, – сказал вейн, опуская мешок на лавку.

В подполе закряхтели и забрякало. Сначала появилось ведро со свеклой, потом выбрался трактирщик. Он близоруко сощурился на гостей.

– Здравствуйте, люди добрые. Млашка, чего стоишь оглоблей? Шевелись, живее!

Сели. Хельгу Дан задвинул в угол, между собой и дверью положил арбалет.

Хозяйка брякнула на стол сковороду – золотистые бока рыбешек едва проглядывали сквозь толстый слой взбитых яиц. Принесла круглый хлеб и, прижимая к груди, отрезала пару ломтей. Выставила миску икряных лепешек, к ним плошку со сметаной. На запахи прибежала кошка, мазнула полосатым боком по ногам. Хельга спустила под лавку рыбью голову, и оттуда послышался хруст.

Дядька Стешен притащил три кружки с пивом, устроился напротив. Аккуратно схлебнул пену.

– Что, гостей у вас много бывает? – начал Дан беседу, сплевывая в ладонь косточки.

– А то! Как позапрошлый год узел нашли, так и пошла торговлишка. Свежую рыбу, только из сетей да на стол – кому не понравится? А коли у мужика деньги завелись, чего их в хорошей компании не потратить? Не смотри, что сейчас никого, по закату соберутся. А из чужих всего один парень, он с Ишкой в море. Любопытно ему, вишь, – трактирщик сказал так, что осталось непонятным: одобряет он или удивляется.

– Вейн?

– Он самый. Да и вы, гляжу, люди расхожие.

Хельга притулилась к стене, ее разморило от тепла и пива. Мягко вскочила на лавку кошка, полезла к девушке на колени.

– Может, комнату приготовить? – спросил хозяин. – Умаялась женка.

– Посидим еще.

Снова вспенилось до краев в кружках. На смену жареной рыбе появилась копченая. Медленно угасало за окном солнце. Дядька Стешен трепался, не умолкая.

Хлопнула дверь.

– Во, Ишкин подельник вернулся, – сказал хозяин. – Сильный парень. Давеча у кума Вареша хряк сбежал: выломал загородку да деру. Мы…

Вейн глянул через плечо – и вскочил.

– Игорь! Ну, Шэтова задница!

Менестрель с размаху влепил ладонь в ладонь Дана.

– Легок на помине! Тебя недавно искали.

– Кто?

– Парнишка, который с тобой до Бреславля шел. Юрка.

Встрепенулась Хельга, сонно моргнула. Пригревшаяся у нее на коленях кошка недовольно дернула хвостом.

– Какое совпадение, – сказал Дан. – Я его тоже ищу.

Куртка отсырела. Юрка двинул локтем, сбрасывая потяжелевшую ткань, и на него обрушился дождь из холодных капель. Роса густо осела на листьях и траве, намочила вещмешок, скопилась в пустой банке из-под ужина. Пронизанный солнцем воздух колыхался от испарений. Побеленные стены интерната отливали розовым, и сейчас, при свете, он вовсе не казался зловещим.

Юрка выволок из кустов мешок и распустил завязки. Так, хлеба всего две булки. Полуфабрикатов три коробки. Подержал контейнер с нарисованным на крышке гуляшом и сунул обратно. Надо поискать в гардеробной куртку или свитер, чтобы сменять на базаре.

Дорога, размеченная ориентирами – поросший соснами холм, сгоревший автобус, – показалась короче. Несколько раз пришлось отсиживаться, пропуская транспорт. Даже телегу, которой правил мужчина в штатском, Юрка на всякий случай переждал в осиннике.

В городе заплутал и на рынок добрался только к полудню, подойдя к нему с другой стороны. Тут торговали битым кирпичом и предлагал услуги печник. На земле лежали лопаты, самодельные грабли, плетеные корзины. Пахло горячим железом от будки лудильщика. Блеяла на привязи коза.

Юрка углубился в ряды, по примеру многих вывесив на локоть свитер. Прилавки тянулись длинными улицами, изредка их прореживали короткие переулки. В одном конце продавали молоко и творог, в другом – шали и валенки к зиме. За хлеб просили дорого, морковка шла пучком по три штуки. Возле запертого управления двое парней били карманника, никто не вмешивался. Пахло помидорами, чесноком и петрушкой. От кружения в толпе у Юрки рябило в глазах, и вскоре начало казаться, что он не уходил отсюда со вчерашнего дня.

– На что меняешь? – Цепкие руки дернули свитер.

– На еду.

– Уж ясно, что не на брильянты! Вот, бери. – Тетка вытащила из кошелки пару серых пирогов, каждый чуть больше Юркиной ладони. – Этот с капустой, тот с яйцом и луком.

– И все?! За свитер?

– А тебе чего надо? – Тетка, ругаясь, сунула пироги обратно. – Ты смотри, нос воротит! Один он на базаре стоит! Да я сейчас три таких сторгую.

– Подождите! Давайте.

Пироги были теплые, Юрка проглотил их махом. Есть захотелось еще сильнее.

Солнце, припекавшее с утра, спряталось за сизыми облаками. Подул холодный ветер. Юрка толкался тут больше четырех часов, и все без толку. Говорили много – тихо, понижая голос, или громко, не стесняясь, – но никто не упоминал Егора Натадинеля. В голове гудело, мешались русские и пшелесские слова, Юрка уже не понимал, на каком языке он думает.

Боясь примелькаться, выбрался из толпы и обогнул рынок по ближайшей улочке. Здесь теснились двухэтажные дома, между которыми прятались дворики, заросшие акацией и тополями. В одном из дворов девушка снимала белье, поглядывая на хмурое небо. В другом пацан лет десяти колол дрова, по-мужицки хекая. В третьем Юрка заметил качели – шину, подвешенную на цепях к тополиной ветке.

Сел, легонько оттолкнулся носком. Шумели над головой листья. Один, пожелтевший с краю, медленно спланировал на колено. Юрка стряхнул его и вбил пяткой в землю.

Это нереально – найти Егора. Бессмысленно вот так мотаться по городу.

Закрыл глаза и прислонился виском к холодному железу. Поскрипывал сук. Пахло стружкой и мокрым деревом. Воздух перед дождем загустел так, что стало трудно дышать.

– Мальчики не плачут, – услышал Юрка. Моргнул мокрыми ресницами.

В нескольких метрах от него сидел на корточках малыш в зеленом комбинезоне.

– Я не плачу, – откашлявшись, сказал Юрка.

– Тогда поиграй со мной.

– Не сейчас. Мне нужно идти.

Вот только – куда?!

Неохотно, помаленьку начинался дождь, то рассыпаясь пригоршнями, то затихая. Половина прилавков уже опустела. В поредевшей толпе на Юрку поглядывали с подозрением и придерживали карманы. Он дошел до телеги, на которой перебирали капусту две женщины. Чистенькие кочаны укладывались в корзины; грязные, поломанные листья падали в мешок.

– Помочь?

Тут было бойкое место, на выходе.

– А и помоги, – откликнулась хозяйка. – Только вилок не получишь, а этих, – она показала на листья, – этих дам.

Юрка встал с левой стороны, так, чтобы люди проходили за спиной. Придвинул к себе пустую корзину. Мокрые кочаны скользили в ладонях.

Женщины, сначала понизившие голоса, теперь говорили громче:

– Золовка к тетке Даре шла, жакет перешить, и как раз на площади оказалась. Клянется, был у подполковника мальчишка, жена после привезла. А он или нет…

Юрка настороженно прислушался.

– Станут разбираться, им бы только вздернуть!

– Не скажи. Зачем тогда десять дней ждут? – Женщина обтерла о фартук грязные руки и прикрикнула: – Эй, парень, ты хорошие-то листья не дери! Я еще погляжу, как за работу платить!

Юрка вздрогнул, чуть не выронив кочан.

– Извините.

– Ве-е-ежливый, – с насмешкой протянула хозяйка и снова повернулась к подруге: – Я чего боюсь, мой бы завтра на площадь не утек. Зацапают дурака. Давеча сунулась за штанами, в стирку, а в кармане патроны. В лесу, говорит, нашел! Велела дома сидеть, да разве послушает. Что мне его, полторы недели под замком держать? Придумали тоже: мальчишку на погляд таскать, лишние муки. Скорее бы… Ох, что я говорю, прости, Господи! Повесят же парнишку. Хотя столько дней смерти дожидаться…

Юрка швырнул кочан в телегу и бросился к выходу. Закричала за спиной женщина.

Малыш в зеленом комбинезоне не ушел. Он занял место на качелях и, изогнувшись, точно червяк, пытался дотянуться до земли. Увидев Юрку, обрадовался:

– Теперь ты со мной поиграешь?

– Не могу! Слушай, где у вас площадь?

– Какая? Возле парка?

– Наверное, не знаю. А парк далеко?

– Не-а. Вон туда, где дом с перилами. И бочка с квасом. А на площади воздушные шарики. Не каждый день. А в парке сахарная вата и карусель. Мама говорит: потом пойдем. И все потом и потом.

– Спасибо!

«Домом с перилами» оказался двухэтажный магазин с широким крыльцом, огороженным кованой решеткой. Пробежав мимо, Юрка углядел в переулке желтую бочку, вместо одного колеса у нее были подложены кирпичи. Свернул и через арку попал на проспект. Дома по обе стороны стояли высокие, с лепниной на фасадах. Слышалась бравурная музыка. Юрка пошел на звук и вскоре очутился на площади. Марш бил из громкоговорителя, подвешенного на столбе. Слева высилось серое здание, расцвеченное зейденскими флагами. Перед крыльцом стояла черная машина.

Площадь упиралась в парковую решетку, и деревянный помост приладили прямо к ограде. С поперечной балки свисала петля.

От музыки заложило уши. Беззвучно отлепилась от крыльца машина, пересекла площадь и выкатила на проспект. Мелькнул профиль, увенчанный фуражкой с высокой тульей. Неслышно давя каблуками брусчатку, прошагал патруль. У овчарки свешивался язык. Она настороженно шевельнула ушами, глядя на мальчишку. Солдаты не обратили на него внимания. Юрка тряхнул головой, и звуки вернулись: застучали сапоги, послышалась гортанная речь. Громко протарахтел мотоцикл.

Юрка снова посмотрел на виселицу и повернулся к ней спиной. Он придет сюда завтра.

Город долго не выпускал, путая в лабиринте улиц и переулков. Шли мимо люди, лица почти у всех были тусклыми. Несколько раз встречались патрули. Юрка стискивал кулаки до боли в костяшках, провожая их взглядами.

Если правда все, что пишут в книгах про войну… Если Егора арестовали и допрашивают…

По дороге к интернату накрыл дождь. Его шум заглушал все окрест, и пришлось сойти на обочину, в заросли борщевика. Юрка на ходу пропускал толстые стебли между пальцами и, обжигая ладонь, срывал белые зонтики. Тяжелые капли молотили по спине. Скользила под ногами земля, липла на кроссовки.

Ну почему, почему Егор ушел один?!

– Скотина! – выругался Юрка.

Взмахнул рукой, удерживая равновесие, но не устоял и упал коленями в грязь.

– Достало уже!

Сколько можно хоронить? Маму, деда, бабушку…

– Не хочу! – крикнул, задрав голову к небу, Юрка. – Хватит!

Дождь слепил глаза и затекал в рот. С волос капало за шиворот.

Юрка поднялся, вытер лицо грязной ладонью. Бирка холодила тело под футболкой.

Тучу гнало к городу, и чем ближе становилась свертка на проселочную дорогу, тем тише делался ливень. После поворота вовсе иссяк, лишь вдалеке слышался шум. Вскоре под ноги легла сухая земля. Юрка, зябко вздрагивая в мокрой одежде, прибавил шагу. Уже виднелся интернат, когда невнятный шум за спиной стал громче и превратился в мотоциклетный треск.

Сначала метнулся к дому, опомнившись, бросился в кусты. Запутался в ногах мяч, подсекая, и Юрка грохнулся на колючие ветки. Перекатился на живот, распластался, вжимаясь в прелые листья.

Один мотоцикл тормознул возле интернатского крыльца, другой, оставляя в воздухе сизый след, объехал двор кругом. Зейденец, сидящий в люльке, вскинул автомат и выпустил очередь по школьным окнам. Загремело что-то внутри. Юрка уткнулся лицом в землю. Закололо под лопаткой, там, где у Егора бугрился след от пули.

Тишина – заглушили моторы. Чужая речь, не разобрать слов. Юрка осторожно приподнял голову. Трое солдат входили в интернат, четвертый остался сидеть на мотоцикле, свесив ноги на одну сторону. Курил, поглядывая на лес. Автомат лежал рядом.

У Юрки занемело неловко вывернутое плечо, и снова, как тогда, в ельнике, задергался уголок обожженного глаза. Почесать хотелось – невыносимо!

Наконец вышли те трое. Они загрузили в люльку узлы и направились к школьному зданию. Протопали так близко, что у Юрки сперло дыхание.

Вернулись зейденцы быстро, без добычи. Водитель выкинул окурок и оседлал мотоцикл, готовясь газануть. Сказал что-то, показывая на серое небо. Юрка обмяк и уткнулся лбом в согнутую руку. Пересохшие губы касались мертвых листьев.

– Шехен!

– Пассен их!

Закричали, затопали. Юрка вскинулся – и застыл, упираясь в землю растопыренными пальцами. Солдаты нашли мяч. Один ловко вел его по поляне, не давая перехватить. Двое других нападали с боков, третий мельтешил спереди. Юрка осторожно лег и втянулся подальше в заросли. Мяч крутился между ногами. Удар – шлепнулся об угол школы, срикошетил и с треском влетел в кусты. Послышались досадливые возгласы. Мелькнули – руку протяни, дотронешься! – грязные сапоги. У Юрки свело судорогой икры. Бежать?.. Нет, замереть, слиться с землей!.. Носок пошевелил ветки, зашуршали над головой листья.

Что-то крикнули со двора, кажется, торопили. Тот, что шарил в кустах, огрызнулся и нехотя вылез. Рыкнул мотоцикл, присоединился второй. Гул наполнил воздух и стал удаляться.

Юрка перевернулся на спину, уставился невидящими глазами в небо за перекрестьем веток. Подрагивали пальцы. В горле сухо хрипело, дыхание прерывалось кашлем.

Даже тут, в центре деревни, слышался голос моря и чувствовался его запах. Или просто воняла рыба, развешенная под стрехой?

Солнце било в крохотное оконце, очерчивая силуэт Хельги.

– Я же сказал, вернусь за тобой, – сердился Дан, натягивая штаны.

Он не выспался и чувствовал себя выжатым, точно провел через узел минимум троих.

– Обманешь!

У Хельги распухли губы и залегли под глазами густые тени. Спутанные волосы падали на лицо.

– Тьфу ты! Ну нельзя со мной дальше!

– Я возьму твой след!

Дан некстати подумал, что в ярости поморка так же хороша, как и в страсти. Крякнул, затягивая пояс.

– Детка, у меня есть дело, которое нужно закончить. Ты будешь мешать.

– Я не детка!

Вейн наклонился поцеловать, но Хельга увернулась.

– Будь умницей. Я вернусь.

– Ты обманешь, – тоскливо повторила девушка.

– А хоть бы и так, велика потеря! Присмотришь рыбачка посимпатичней, окрутишь…

Сказал – и представилась нахальная, просоленная и выдубленная ветрами рожа, об которую захотелось почесать кулаки. Закончил едко:

– Вон, целая деревня, только выбирай.

Шэт! Хельгина рука взметнулась так быстро, что Дан со своей хваленой реакцией не успел перехватить. Ногти полоснули по щеке.

– Проваливай! – крикнула Хельга. – Но помни, ты обещал!

Вот и пойми этих девок!

– Деньги, – на кровать упал тяжелый мешочек. – Здесь останешься, так на пару месяцев хватит. Нет, спусти на обновки и возвращайся в монастырь, я туда приду.

Он думал, Хельга швырнет кошель ему в морду. Но девушка по-хозяйски взвесила мешочек в руке.

– Мало на обновки-то. Тут подожду.

Поцеловал ее крепко, до боли в губах. С трудом отлепил пальцы от горячей кожи.

– Что же ты со мной делаешь, ведьма морская!

Выходя, оглянулся. Хельга потерянно смотрела ему вслед, и вейн торопливо переступил порог.

Игорь ждал в обеденном зале. Сидел за столом, подперев кулаком голову, и сверлил мрачным взглядом тарелку. Уха в ней остыла, подернувшись пленкой.

– Горячо простились, – заметил менестрель.

Дан тронул щеку. Царапины пощипывало.

– Ну, идем? Или ты прирос к этой лавке?

Игорь с тяжким вздохом поднялся.

– Ох, мне б еще с полгодика Ядвиге на глаза не попадаться!

…Спустя час с небольшим Дан хохотал, едва не вываливаясь из кресла. Удивленно смотрела красивая темноволосая девочка. Вопросительно заломила бровь страшная тетка, похожая на бабку Яшду из мариужских сказок. Игорь покрутил пальцем у виска.

Дан пытался объяснить, но не мог выговорить ни слова. Шэт все-таки подшутил над ним, да еще как! Вейн Иванцов – единственный, кто знал дорогу, – смылся через периодический узел, и вскорости его обратно не ждали. В крепость соваться опасно – если оттуда ушел Вцеслав, ее наверняка заняли другие. Дану оставался единственный путь: через лес, мимо замаскированного командного пункта.

Облупившаяся скамейка пряталась в кустах. Справа торчал каменный гном ростом чуть выше метра, на его шляпе лежали сухие стручки акации. Слева сквозь ветки и ажурную решетку ограды виднелись кусочек площади и здание с флагами. На фасаде поблескивали часы, стрелкам оставалось немного, чтобы сойтись на двенадцати. Солдаты на ступеньках казались манекенами. Под ногами того, что справа, высыхала лужа, возле левого бродил голубь. Флаги обвисли в густом, насыщенном испарениями воздухе.

Юрка потер лицо руками. Сидел тут уже второй час.

Сменились часовые. Короткие тени прижимались к их сапогам.

Громкоговоритель передал сводку с фронта – сначала на незнакомом языке, потом в переводе. Победоносная армия Зейдена продолжала наступление. Пшелес нес сокрушительные потери в живой силе и технике. Сводка закончилась торжественным маршем.

Часы уже показывали четверть третьего, когда за оградой начал нарастать шум. Юрка привстал. Кажется, сгоняли народ. Но помост не было видно, загородили! Он заметался по тропинкам, плюнув, полез через кусты напрямик и выскочил в парковые ворота. Врубился плечом в толпу.

Виселицу оцепили, по углам застыли автоматчики. Через всю площадь к ней оставался широкий проход.

– …не бойся, вчера же обошлось, – услышал Юрка, проталкиваясь ближе.

Глянул мельком: мужчина успокаивал молодую женщину.

– Ну да, а Перешельского-младшего в комендатуру таскали! – Женщина вытерла распаренное лицо уголком косынки. – Проверь, документы на месте?

– Тут.

Зудела бабка, шпыняя угрюмого деда:

– Нашел короткую дорогу, теперь стой!

Дед отмалчивался.

Переговаривались двое парней:

– …чего ему брехать? Сам видел!

– Да кого, пацан! Другого не нашлось?

– Не скажи, тут расчет: кто на мальчишку подумает?

– А, глянь, везут!

Юрка обернулся: в проходе показался небольшой грузовик. Над кабиной виднелся солдат в серой форме, он придерживал на груди автомат. Еще один притулился к заднему борту.

Громкоговоритель смолк, и стало слышно, как гудит человеческий улей.

Машина добралась до помоста, рявкнула клаксоном и начала разворачиваться. Смялась толпа. Юрку притиснуло к соседу, надавили сзади. Показалось, сейчас хрустнут ребра. Закричала женщина. Задыхаясь, Юрка рванулся в сторону и уткнулся в широкую мужицкую спину. Его обругали.

Грузовик вплотную притерся к помосту и заглушил мотор. С лязгом откинулись запоры, упал задний борт. Возле кабины кто-то возился, пытаясь подняться. Юрка встал на цыпочки и запрокинул голову, но все равно не мог разглядеть.

– Куда лезешь? – зашипел стоящий впереди мужик, пихнул локтем.

Солдат наклонился и вздернул пленного за грудки. Юрке захотелось зажмуриться.

Конечно, это был Егор. Он неловко качнулся – мешали связанные за спиной руки, – но удержался на ногах.

– Лорс! – ткнул зейденец дулом автомата.

Натадинеля заставили влезть на табурет и развернуться к толпе. Юрка сжал кулак, прикусил костяшки. Лицо Егору разбили, левый глаз заплыл. На выгоревшей футболке виднелись темные пятна.

Солдат вытянулся, ловя петлю, и со второй попытки смог накинуть ее Егору на шею. Черт возьми, но не повесят же прямо сейчас?!

– Не наваливайся! – снова пихнул мужик.

Взгляд Егора скользил по людям, и Юрка подался вперед. Крикнул беззвучно: «Я здесь!»

Толпа заволновалась, стиснутая оцеплением. От здания с флагами шел в сопровождении свиты какой-то чин в расшитом серебром мундире. Фуражка у него топорщилась высокой тульей.

Пользуясь суматохой, Юрка придвинулся ближе. «Егор! Ну повернись же!»

Простучали по лестнице сапоги. Гулко отозвался помост.

Зейденский офицер говорил негромко. Надрывался переводчик, стараясь, чтобы слышали все.

– …подполковник Пшелесской армии Вцеслав Натадинель готов послать на смерть единственного сына. Вы думаете, он пожалеет ваших детей?

У Егора презрительно дернулась щека, он оглянулся на зейденца и снова посмотрел на толпу. Внимательно, точно желая понять: верят или нет. И вдруг заметил Юрку. Взгляд – глаза в глаза. «Да! Я здесь!» Две секунды, и Егор отвернулся.

– …предлагаем сдаться. В обмен на его жизнь мы отпустим мальчика. На площади, в присутствии свидетелей.

Егор посмотрел на Юрку и перевел взгляд ему за плечо.

Выкрикивал переводчик:

– …осталось девять дней. По истечении отведенного срока Егор Натадинель будет повешен.

Девять! Больше недели! Но ведь они закончатся и… Юрка подавился кислой слюной.

– Мы не хотим причинять вред мирным жителям. Мы не хотим воевать с детьми. Нас вынуждают отвечать ударом на удар.

Опять или показалось? Взгляд в упор, и тут же за спину. Повинуясь безмолвному приказу, Юрка оглянулся. Лица, запрокинутые к помосту – ненавидящие, испуганные, обозленные, равнодушные, любопытные. У девчонки в сером платке подрагивали губы.

Офицер уходил, солдаты раздвигали перед ним людское месиво. Юрку пихнуло под колени, и он уцепился за чужую куртку. Заплакал ребенок.

– Ой, задавят, задавят! – пронесся женский крик.

Егора выдернули из петли. Со стуком, заставившим Юрку вздрогнуть, упал табурет. Грузовик уже тарахтел мотором. Автоматчик прислонился к кабине и ударил кулаком по крыше. Поехали.

Заколыхалась толпа. Юрку развернуло, и он опять увидел девочку в платке. Она отчаянно тянулась, прижав к груди руки. Сбоку на нее напирал бугай с ящиком инструментов, сзади налегала тетка. Девчонка судорожно дернула головой, и платок сбился. Упала на лицо рыжая прядка. Талка! Ну конечно, она! Юрка заработал локтями, пытаясь пробиться к девочке, но его отпихнули. Шум нарастал, послышались резкие команды. Не всем удавалось вырваться с площади – солдаты выхватывали то одного, то другого и загоняли по сходням в крытый грузовик.

Юрку несло прямо на оцепление.

Выпустили старика, женщину с грудным ребенком, а парня, что шел с ней, оттащили в сторону. Еще одному заломили руки. Юрка втянул голову в плечи, сгорбился. Солдат мельком посмотрел на него – и пропустил.

Повинуясь движению людского потока, Юрка свернул в переулок и там метнулся наперерез к стене. Распластался по ней, встав на цыпочки. Талка! Черт, где она?

Мелькнул серый платок.

Толпа редела – растекалась на перекрестках, втягивалась в подъезды, выстраивалась в очередь у магазина. Девочка шла, не глядя по сторонам. Ветер полоскал авоську с одинокой свеколиной на дне.

У «дома с перилами» Юрка окликнул:

– Талка?

Она испуганно оглянулась.

– Постой! Ты – Талина Карага… тьфу, длинная такая фамилия! А я… пришел с Егором.

Лицо у девочки закаменело.

– Я не знаю никакого Егора!

Неужели обознался? Но так похожа, и рыжие волосы… Юрка торопливо полез за пазуху и вытащил бирку. Положил на ладонь надписью вверх.

– А это ты знаешь?

У девочки вспыхнули щеки.

– Нет!

– Думаешь, с Егора силком сняли и мне всучили?

Молчит.

– Мы были в пустом интернате, потом этот псих один сюда поперся. Надеялся, мать из Лучевска вернулась. А бирку оставил в кармане моей ветровки. Я тебя по фотке узнал, в школе видел. Еще Егор рисовал, он классно рисует. Ну как тебе доказать?

– Так вот почему он назвался Сержиком! – перебила Талка. – А я-то все думала… Но ведь его никто не опознал?

Юрка растерянно пожал плечами.

– Пойдем! – сказала девочка.

Узкая тропинка, зажатая между сараем и штабелем ящиков, привела на зады магазина. Через арку попали в следующий двор, зеленый от кустов акации и сирени. Талка свернула в тупик, закрытый от любопытных глаз кирпичной стеной.

– Здесь не услышат. Скажи… – Она скомкала платок у горла. – Нет, я понимаю, что нельзя, но все-таки… Мой отец – у вас?

– У кого – у нас? – опешил Юрка.

– Да ладно, ясно же, откуда вы с Егором пришли. Я так ждала! Если бы ты знал, как я ждала! Все слушала, что в комендатуре говорят. Они меня совсем не сторожатся, подумаешь, соплячка, пшелесская поломойка. А у меня всегда «отлично» по-иностранному было.

Вот черт, с досадой подумал Юрка. Кажется, она принимает их за партизанских разведчиков.

– Дождалась, – всхлипнула Талка и уткнулась в стену. Плечи ее вздрагивали.

– Эй… Ну ты чего?! Слышь, прекрати! Его же не завтра собираются вешать. Что-нибудь придумаем.

– Что? – резко повернулась Талка. – Ты уговоришь подполковника сдаться? Город возьмете с боем? Знаешь, сколько их тут!

Стянула платок, высвободив рыжую косу, и прижала к губам. Юрке самому хотелось завыть.

– Хватит! – прикрикнул он. – Егор пока живой.

Талка запрокинула голову, удерживая слезы.

– Его допрашивают. Я вчера пол в кабинете мыла, а там кровь.

– Все равно прекрати, – процедил Юрка. – Может, это не Егора.

– Может. Только в Белом карьере уже тридцать человек расстреляли. За укрывательство раненых, за нарушение комендантского часа. А на площади… Сначала повесили тех, кто не успел уйти, ну, из руководства. А потом… – Губы у Талки дрожали. – Родьку Масселя и директора Хрумчика.

– Масселя?.. Их-то за что?!

– За вооруженное сопротивление новой власти.

Юрка потер обожженный висок.

– Егор думал, вас эвакуировали.

– Должны были. Но мы утром на реку сбежали. Никто же не знал… Все уехали, а Хрумчик остался нас ждать. Мама в городе – в гороно документы жгли. Машина обратно уже не вернулась. Мальчишки раненых нашли, спрятали в школе. Я медикаменты принесла, а Стас кричит: «Зейденцы!» Мы бы не успели – лейтенант один еле живой был, – если б не Родька. Он на чердаке засел, оружие еще раньше насобирали, бои же шли. Хрумчик к мотоциклистам вышел, хотел их остановить, но его прикладом. Родька и начал стрелять. Раненым взяли. Через три дня вместе с Хрумчиком повесили. Так избили, что…

Талка замолчала, накручивая платок на руку.

– А ты? Остальные?

– Ушли на старую пасеку. Я вернулась – за маму боялась. А кто-то донес, что папа… Так его нет у вас?

Юрка неопределенно качнул головой, и Талка на пару мгновений отвернулась, пряча лицо.

– В общем, нас забрали. Сначала в комендатуру, а потом всех, ну, семьи комсостава, поселили в одном доме. Утром и вечером отмечаться ходим. Если один не явится, других расстреляют.

– На Егора тоже донесли?

– Не знаю. Но он чужим именем назвался, я слышала.

– Тогда какого хрена его на виселицу приволокли?

Талка смотрела растерянно.

– Я думала, из-за бирки. Там же фамилия. А еще говорят, у самого дома арестовали. Сопротивление оказал.

– Черт!

Юрка привалился к стене и стукнулся затылком о каменную кладку. Значит, осталось девять дней.

– Ты на площадь не суйся, попадешь в облаву. – Талка встряхнула платок и накинула на голову. – Лучше ко мне приходи, будут новости – расскажу. Перевозчиков, двенадцать. Тут недалеко, пойдем, покажу дом. Заодно и комендатуру, где Егора держат.

Цитадель встретила тишиной, как вздохом перед криком. Игорь тронул запястье – браслет на месте. Дан, когда узнал, куда собирается менестрель, постучал себя по лбу. Вполне адекватная реакция. Но что делать, если еще два-три боя, и путь сюда будет заказан? Навсегда.

Игорь нырнул в подземный ход. Тьма – тоже как преддверие, в ней слышно только собственное дыхание. Впереди тусклой звездочкой показался выход. Пора! Кнопка на тыльной стороне браслета, щелкнув, ушла в гнездо.

Свет становился все ярче, и вскоре менестрель вывалился из потемок в жаркий полдень. Посидел, давая глазам привыкнуть. Пока было тихо.

Оскальзываясь на каменных наплывах, Игорь влез в искореженный оконный проем. Раскинул руки, упираясь в края. Справа виднелась подтаявшая башня. Прямо – просевшие остатки стены, за ней простиралась мертвая гладь. Менестрель сглотнул. Он как-то решился отойти на несколько километров от Цитадели и зарекся повторять опыт. Страшнее той тишины никогда ничего не слышал.

– Бросай! Левка, бросай!

Началось.

– Эль-те! Эль! Хей-е!

Игорь спрыгнул на пол. Звучали голоса – один, два, десятки. Менестрель ловил знакомые слова, выбирая известные языки из множества неизвестных. Обожгло запястье. Амулет не подвел, и теперь каждые десять минут он будет кусать холодом, таким свирепым, что покажется пламенем.

Битвы наслаивались одна на другую, и звон клинка, ударившего в щит, сменялся разрывом артиллерийского снаряда. Топот копыт заглушал лязг гусениц. С гулом взлетал самолет, и дрожала тетива, толкнувшая стрелу. Какофония, но если вслушаться, то прорастала сквозь нее жесткая музыка с рваным ритмом. Менестрель отчаянно пытался запомнить хоть несколько аккордов, но руки уже чувствовали тяжесть «АК-74», и солнце взрезало глаза сквозь опухшие веки. Горячий металл. Запах тухлого мяса. Пустая фляжка. Кожа выдублена потом. Гортанные крики: нет, они не предлагали сдаться, они обещали убить быстро, если бросишь оружие. А потом из-за горного пика вынырнул вертолет. Игорь орал вместе со всеми, надрывая пересохшую глотку…

Пульсировал браслет, и в такт ему менестрель вырывался из прошлого. Музыка звучала явственнее, казалось, еще миг – и «схватит» партитуру от начала до конца, но ее перечеркивало свинцовым хлыстом. Подгибались ноги вороного, степь бросалась в лицо. Травяной сок на губах мешался с кровью. А потом Цитадель превзошла себя: Игорь увидел двоих, лежащих неподвижно. Отшатнулся к стене, уверенный, что сейчас коридор затопит сеча и подковы выбьют искры из оплывшего камня. Но нет: лишь тень его скользила следом. Браслет резанул запястье сухим льдом.

Люди были настоящими.

Мужчина упирался затылком в стену, вытянув ноги на середину прохода. Судя по одежде и оружию – воин. Глаза у него закатились, виднелись узкие полоски белков. На губах засохла розовая пена. Менестрель наклонился и ударил его по щеке. Ладонь обожгло холодом. Мертв. Сутки, вряд ли больше.

Игорь переступил через ноги гиганта и выругался. Перед ним лежала девушка. В мужской одежде, с ножом на поясе. Светлые волосы были безжалостно стянуты в тугую косу. Лицо белое, узкое, с тонкими чертами, как у статуи работы диарских мастеров. Вот только у статуй не бывает длинных ресниц, тень от которых падала на скулы, и такого горького излома губ. Без всякой надежды менестрель коснулся виска, ожидая ощутить твердость и холод мрамора. Святые угодники! Схватил за тонкое запястье с проступающей ниткой вен. Редкое, слабое биение пульса. Жива!

Поднял девушку; коса, развернувшись, свесилась до колен. Прошедшие бои стали опасными, точно не закончились до сих пор, – Игорь боялся, забывшись, разжать руки. Читал вслух стихи, подстраивая шаг под их ритм, ругался, пел – свое и чужое. Голос эхом разносился по Цитадели. Кожа под браслетом горела огнем.

Уже охрип, когда перешагнул порог. Пахнуло от узла снегом, смолой и влажной хвоей. Омыло тишиной.

Глава 25

Этот дом он приметил вчера, пока отслеживал маршрут от комендатуры до площади и обратно. Вход в подъезд прикрывали кусты сирени и высокая поленница, а на крыше темнело слуховое оконце. Переулок, через который грузовик срезал путь, должен был хорошо просматриваться оттуда.

Крохотный двор опутывали веревки. Ветер раздувал простыни и пододеяльники. Солнце, растолкав облака, отражалось в лужах. Юрка постоял в кустах, разглядывая окна: по восемь штук в два ряда. Плохо, соседи наверняка знают друг друга в лицо. Ну, была не была! Шмыгнул к двери и потянул рассохшуюся створку. Она отошла со скрипом.

Деревянная лестница круто взбиралась вверх. Широкие перила, уложенные на массивные балясины, поблескивали в сумраке. Ступеньки откликались на каждый шаг, и Юрка крался на цыпочках. На первом этаже пахло жареной капустой. На втором спорили, из-за двери доносились голоса. Тут капитальная лестница заканчивалась, дальше вела стремянка, сбитая из необструганных палок. Она упиралась в люк на потолке. Через замочные дужки была продернута скрученная проволока – руки затекли, пока смог ее расцепить. С натугой приподнял и отвалил крышку.

Мутно светилось в чердачной глубине окно. Пахло влажным железом, котами и птичьим пометом. Между пыльными балками свисала паутина. Громко ворковали голуби. Под ногами хрустел и потрескивал шлак. Юрка ступал осторожно, зная, как отдаются внизу шаги. Добравшись до окна, глянул вниз: все правильно, грузовик проедет здесь.

Промелькнул велосипедист, рассекая лужи; к раме была примотана тяпка. Прошла женщина с пацаненком. Пробежал кудлатый пес. Старик прощупал дорогу палкой. Прошагал неторопливо мужчина в мятом пиджаке. Юрка беззвучно чертыхнулся: этого типа он уже видел. В двух кварталах отсюда, на перекрестке. Тогда мужчина стоял в зарослях акации, вертел в пальцах незажженную папиросу. Мельком посмотрел на Юрку и вдруг заступил дорогу:

– Парень, спичек нет?

А сам так и впился взглядом в лицо. Юрка мотнул головой, хотел проскочить мимо, но мужчина ухватил за плечо:

– Точно?

– Да! – Юрка вывернулся, перебежал на другую сторону улицы.

Мужчина за ним не погнался, а теперь внимательно рассматривал верхние этажи. Юрка непроизвольно присел. А когда снова решился взглянуть, мужчина стоял возле дома и подносил к зажатой в зубах папиросе зажигалку. Вот гад! Докурив, бросил под ноги бычок и медленно пошел в сторону комендатуры.

Гулко топтались на крыше голуби. Накалялось железо, пари́ло. Юрка часто облизывал соленые губы.

И вдруг – зашумело! Машина взревела на горке, застучал с перебоями мотор. Юрка подался вперед, хрустнула пустая рама под пальцами. Заблестело солнце на лобовом стекле и вызолотило канты зейденской пилотки. Сощурился автоматчик, прислонившийся к кабине. Наконец грузовик поравнялся с домом, и Юрка увидел Егора. Тот сидел, подтянув колени к груди. Руки ему выкрутили за спину, обмотав веревкой от запястий к локтям. Колеса то и дело проваливались в выбоины, машину трясло, и Егор с трудом удерживал равновесие. У заднего борта стоял еще один охранник.

Грузовик качнуло на повороте. Уехали.

Юрка прижался затылком к пыльной стене. А если повесят – сегодня?! Вот сейчас, через несколько минут. Мало ли что обещали! Передумали!.. Ноги ослабли. Съехал на пол, обдирая лопатки о занозистое дерево.

Если не сегодня, то могут завтра. Послезавтра. Через неделю – точно! Вот так же провезут и… Юрка тихонько зарычал сквозь зубы – от бессилия, ненависти, злости на самого себя. Ну, допустим, притащит сюда арбалет. Убьет одного охранника – если сможет! – а второй даст по окну автоматной очередью, и конец. Да и куда бежать? От комендатуры до площади всего ничего. Услышат стрельбу, сразу примчатся. Затаиться на чердаке или в сарае? Собаки у них наверняка натасканные. Что делать? Что?!

…Топали голуби, скребли лапами по железу.

Юрка сидел, уткнувшись лбом в колени. Прошедшая ночь измотала его. То снилось, как пули срезают листву над головой, то рыскало дуло винтовки, упираясь в ельник. Умирал Евсей. Вбивалось острие болта в спекшийся камень. Пахло в пустом доме сушеной ромашкой и валокордином. Накидывали петлю на шею Егора. Юрка рвался к нему через площадь, но люди стояли слишком плотно. Спины как у ватных кукол, хоть бейся в них, хоть кричи. От напряжения саднило в горле, Юрка задыхался – и вскидывался на постели. Судорожными толчками колотилось сердце. Воздух царапал пересохшую гортань. Он испуганно прислушивался – шуршали ветки, скребли по стеклу – и снова падал затылком в горячую подушку. На потолке колыхались тени, похожие на сломанные руки. Юрка ждал, когда они наконец выцветут, и все перебирал: что же делать? Уйти в леса искать партизан? Угу, зейденцы не нашли, а он сможет. Да и права Талка, чем помогут? Не регулярная армия – города брать. Вернуться на базу Разведки? А то Васька с приятелями наркоторговцев тайком усмирял, до сих пор боится, что прознают. Они Егору даже оружия не дали. Права, видите ли, не имеют! Тогда… устроить побег? Это только в книжках красиво: часового финкой в шею, снял ключи с пояса и на свободу. Юрка крутился на липком от пота матрасе, то укрываясь камуфляжной курткой, то сбрасывая ее на пол. Забылся, как в омут канул, уже под утро. Разбудил шелест, негромкое теньканье по железу. Срываясь с козырька, стучали по подоконнику капли. На стекле извивались ручьи. Лес затянуло серой хмарью. И такая взяла тоска, хоть затылком об спинку кровати…

Машина! Возвращается! Теперь она шла по солнцу, и было видно, что в кабине сидят двое. Егор лежал, уткнувшись лицом в доски. Голова его моталась при каждом толчке. Зейденец, что стоял у заднего борта, окинул взглядом улицу. Юрка отшатнулся.

Шум мотора, неровный из-за ухабистой дороги, постепенно затих.

Юрка спустился с чердака, опустив за собой крышку люка. Во дворе все так же полоскало ветром белье. Поднырнул под веревки.

На углу остановился, рассеянно снимая с волос клочья паутины. Ну и куда дальше? В интернат? А зачем: с ума сходить, на стенки лезть? Очень полезное занятие. Выругался, сплюнув под ноги.

– Юра, – произнес мужской голос.

Закаменела спина – тут никто не мог назвать его по имени! Обернулся.

Тот, в мятом пиджаке!

– Не убегай, – мужчина схватил его за футболку. – Ты меня не узнаёшь?

Сдернул кепку, и на лоб упали темные, с проседью, волосы. Лицо незнакомое, но голос…

– Я тебя по ожогу признал, – мужчина коснулся своего виска. – Бреславль, «Хрустальный колокольчик». Ты заболел, и Дан попросил отправить к отцу Михаилу…

Юрка скорее угадал, чем вспомнил:

– Грин!

Человек, стоявший перед ним, мало походил на того старика, что кутался в плед и грел руки о чашку с чаем. Зато сразу стало понятно, с кого рисовал портрет Егор.

– Ох, не будет с тебя толку! – говорила мать, взбивая тесто. Вытирала локтем пот со лба и снова горбилась над кадушкой.

По воскресеньям всегда пекли рыбник – огромный, чтобы хватило отцу с матерью, и старой беззубой бабке, которая могла есть только начинку, и хромой тетке-приживалке, и Хельге, и Хельгиным трем братьям, и еще осталось: вдруг зайдет четвертый брат с женой и детишками. Перед тем как достать пирог из печи, стол долго скоблили ножом. Стлали на чистые доски полотенце, расшитое волнами и лодочками. Сверху водружали глиняное блюдо, на дне которого таращила глаза нарисованная рыбина. На материном парадном фартуке тоже были рыбы и лодки, волны и рыбы.

Как-то Хельга вышила у себя на подоле двух осьминогов, сплетающих щупальца. Мать посмотрела с недоумением и сказала: «Испортила хорошую вещь. Садись теперь, распарывай».

– Вон братья у тебя какие, а ты?

Хельга угрюмо молчала, наматывая на палец вылезшую из рукава нитку. Старший уже отделился, и у него был свой дом, своя лодка и сети. Средние тоже обзавелись плоскодонками, но улов пока несли в родительскую семью. Младший ходил с отцом. Сыновьями мать гордилась, и бабка тоже, и тетка-приживалка, но та притворялась, потому что не любила мужчин, никаких, ни детей, ни стариков.

– Чего сидишь? Рыбу достань, пересолится!

Хельга могла с закрытыми глазами найти корзину, где под лопухами лежал разделанный омбыль.

– Неладная девка, – проскрипела тетка. – Ишь, зыркает! Что, ушицы захотела?

Лет семь Хельге сравнялось, едва ли больше, когда она сказала: «Мам, ну его, этот пирог. Давай так сварим и лепешек напечем». Крик поднялся! Как же, испокон веку, еще прабабкина бабка, да по семейному рецепту, каждое воскресенье, в голод и в зиму лютую, а ты не ценишь, все на сторону смотришь, ох, не будет толку, и в кого только уродилась… С тех пор тетка и припоминала.

Хельга поскребла ногтем запорошенный мукой стол, выводя букву «В». Грамоте ее учить, конечно, не собирались, она сама к деду Ремезу бегала. Сначала уберет, сготовит, а потом садится с ним за книгу.

– Нет, ты глянь, опять застыла! Хельга! Оглохла?! Марш за рыбой!

– О женихах небось мечтает, – ехидно прошамкала бабка.

– Если бы! – Мать вбила кулаки в тесто. – Другие, вон, боятся, чтоб девка в подоле не принесла, а моя сама всех парней распугала. Втемяшила дурь в башку. Вейна, ишь! Не было у нас сроду таких и не будет. Все Ремез, сам на голову скорбный и девку задурил. Повез на ярмарку – кто его просил? – узел показать. А мне теперь расхлебывай.

Хельга обычно молчала, но тогда как бес под ребро толкнул. Крутанулась на пятках, только коса по воздуху хлестнула.

– А вот и стану вейной, слышите?!

Метнулась за дверь.

– Куда? А ну стой! Стой, тебе говорят! Ох, только вернись…

«Не вернусь», – ожесточенно думала Хельга, топая босиком по холодной грязи. Она нарочно не пошла к воротам, а побежала через огород, узкой тропкой между оттаявших грядок. Но с берега поднимался брат и успел перехватить. Сжал запястье так, что брызнули слезы.

– Опять дуришь? Пошли в дом!

– Пусти!

От такого вырвись попробуй. Потащил, только ноги по мокрой земле заскользили. Хельга наклонилась и вцепилась зубами в просоленную морем руку.

– Ах ты, малявка!

От оплеухи загорелась щека.

– Иди, – толкнул брат на крыльцо.

Вечером Хельга, подоткнув подол, стояла коленями на горохе и слушала, не решаясь обернуться. Говорил отец:

– …лодку дают и сети новые.

– Уж больно далеко, – вздохнула мать.

– То-то и оно.

Слова отец ронял тяжело, точно не говорил, а работал.

– Добре, что подальше. У нас-то болтают: чудит девка.

Хельга все-таки глянула через плечо. Бабка сидела, скорбно поджав губы. Мать нерешительно комкала передник. Братовья серьезно внимали отцу, и только младший не мог сдержать улыбки. Наверное, представлял себя в собственной лодке.

– Совсем еще девчонка, – сказала мать.

– Ничего. Просватать и сейчас можно. Обженить годика через два. А лучше на ту осень, пока про ее дурь не выведали.

Хельга сморгнула слезинку. Ну уж нет! Вскочила, расправила длинную рубаху.

– Вот что, отец…

Неизвестно, чем закончился бы ее бунт, виданое ли дело – родителям перечить, но в дверь постучали. Ввалилась толпа. Первым шел староста, где-то за спинами кряхтел дед Ремез. Лица у всех были удивленно-недоверчивыми. Незнакомый монашек улыбнулся Хельге и перекрестился на красный угол, не обращая внимания на прибитый ниже, под иконами, деревянный лик Моряна-покровителя.

– Случилось что? – поднялся отец из-за стола.

– Да вот, – староста протянул пакет с ярко-красным сургучом на бечевке. Печать уже взломали. – Про девку вашу пишут. За ней приехали.

– В монастырь убогую! – ахнула хромоногая тетка. – Убогонькую нашу!

– Ну, школа при монастыре, то верно, – сказал монашек. – А захочет постриг принять или нет, как сама решит.

– Школа? – переспросил недоуменно отец.

А младший брат глянул на Хельгу злобно, видно, чуял уже, что лодка от него уплыла.

– Вейнов обучают, все, как в уставе прописано.

…Хельга со вздохом села на кровати и посмотрела в окно. Стелился туман, заволакивал улицу, и моря за ним не было видно. Как она радовалась, когда вырвалась из деревни. Шалая ходила. А теперь застряла в этой дыре и ждет, ждет – своя воля хуже родительской вяжет.

Под утро приснилось: Дан рядом. Пахнет им, теплом веет. Руку протянула – обнять, почувствовать под ладонью тугую кожу, натянутую на твердые мышцы. Жарко стало там, где и говорить стыдно. Горло задрожало – выдохнуть-застонать от мучительного счастья… Ан нет, ушел. Закусила подушку и завыла, точно псица в зимнюю ночь.

Хельга решительно спустила босые ноги на пол. Хватит, так и с Моряном перевидаться недолго – бултых с обрыва вниз головой. Лучше она в Бреславль пойдет! Что за вейна такая – мира не видела? Погуляет, к вечеру вернется. Вот Дан напугается, если объявится раньше. Представив, Хельга засмеялась от удовольствия. А если не объявится, расхрабрилась она, то подождет еще немного и сама за ним отправится.

Вытащила из тайника мешочек, вытряхнула на стол монеты. Купит себе в Бреславле… Платье? Провела ладонью по расшитому подолу рубахи. Ой, лукав Морян! Как яростно отказывалась дома от рыб и лодок, так же яростно носит теперь поморские одежды. Украшения? Их пускай мужчина дарит. Тогда что же?.. Амулеты! Точно! Как у настоящей вейны!

Пока умывалась и завтракала, туман рассеялся и отступил на зады деревни. Громко кудахтали куры, не поделив распаренное зерно.

Стучали топоры – торопились отстроиться.

Хельга шла, раскланиваясь с новыми знакомыми. В лицо улыбались, а спиной чуяла: шепчутся. Мол, брешет девка или нет, может, впрямь – вейна? Полюбовник-то бросил, вот каково с расхожим жить, добра с ним много не увидишь.

Показался сложенный «в лапу» сруб, хозяйские сыновья заканчивали последний венец. Все парни как на подбор – рослые, плечистые, белобрысые. Поскидывали рубахи, работают-красуются.

– Хельга! – окликнул один, Мнишек. Выпрямился, поигрывая мускулами. Тяжеленный топор легко держит, точно былинку. – Вечером у Дашутки посиделки. Придешь?

А глаза-то масленые. Конечно, к своей, деревенской, запросто не подкатишь, быстро маменьке с папенькой донесут. То ли дело пришлая, с мужиком в одной комнате жила, а женка ему или нет, кто знает?

– Некогда мне.

– Истинно так, – подхватил другой брат. – Это же великая забота, у окошка сидеть!

Добавил что-то потише, и остальные загоготали.

Хельга пошла быстрее.

– Брось, – кричал вслед Мнишек. – Я ждать буду, слышь?

Возле узла уже стояли подростки с корзинами, полными утреннего улова. Поглядывали искоса на конкурентов, задирались и хвастались. Когда Хельга спустилась по крутой тропинке, дружно уставились на нее.

– Медяк на то, что вейна, – отчаянно выпалил паренек в дорогой рубахе.

Загомонили, заспорили.

Хельга остановилась в сердце узла и втянула ноздрями запах – мокрой древесины, ладана. Оглянулась:

– Малой, ты выиграл!

И шагнула на крохотную площадь Бреславля.

Яркое солнце заливало каменный пятачок. Дома стиснулись боками, словно им пришлось поджиматься, уступая место узлу. Сияла жестяная репа, прибитая над лавкой зеленщика, отливал медью колокольчик на двери гостиницы. Вспыхивали капельки воды на лепестках петунии – на балкончике второго этажа девица в ночном чепце поливала цветы. Сонно щурилась, поводила молочно-белыми плечами и делала вид, что не замечает подмастерья, глазеющего на нее с другой стороны площади.

– Эй! – крикнула Хельга, напугав девицу и пригревшихся на солнце голубей. – Пожалей парня!

Девица конфузливо захихикала и скрылась в комнате. Подмастерье разочарованно сплюнул.

Хельга оправила расшитую рубаху, перекинула косу за спину и шагнула через низенькую ограду узла. Сначала она найдет кафе, где продают мороженое. Потом покатается на том смешном пароходе с колесами. И погуляет по набережной. Затем – на торги. Или амулеты лучше покупать в лавке? В лавке, наверное, дороже. Зато на базаре точно надурят. Хельга досадливо двинула бровью. Вейна! А сама настоящий амулет от поддельного отличить не сможет. В монастыре такому, понятное дело, не учили.

Деревянные каблуки звонко цокали по булыжникам. Редкие прохожие не обращали на поморку внимания, торопясь по своим делам.

– Дядька, свободен? – обрадовалась Хельга, увидев пролетку.

Бородатый извозчик покосился на нее с высоты козел, мол, что за деревенщина тут разоряется? Хельга надменно подняла подбородок.

– Мне в кафе, чтобы там мороженое подавали. На набережной, – добавила она, сообразив, что с этого мужика станется завезти ее на Шэтовы выселки.

– Кафе-е-е? – протянул извозчик. – А деньги-то у тебя есть?

– Не беспокойся, найдутся, – отрезала Хельга.

– Ну, поехали.

Не обманул дядька, доставил, куда просила. Была река, по которой, фыркая и брызгаясь, тащился колесный пароходик. Были столики на гранитных ступенях. Хельга, как настоящая барышня, сидела под полосатым зонтом и крохотной ложкой черпала подтаявшую белую массу.

Почему-то без Дана это оказалось не столь интересным.

Третью порцию Хельга едва попробовала и отодвинула. Подперев голову рукой, стала смотреть на реку. Кататься на пароходике расхотелось. Чего, спрашивается, занимательного – плывешь и плывешь. Направо посмотришь – берег, налево – тоже берег. А по обоим бортам круги спасательные развешены. Смехота!

Хельга расплатилась и пошла наверх. Хлопали за спиной полосатые тенты. Сладко пахло душистым горошком, он буйно цвел в огромных вазонах.

– Мама, – сказал малыш в матроске и беретке с помпоном. – Смотри, какая красивая тетя!

Дамочка в нежно-лазоревом платье оглянулась на поморку.

– А еще, сынок, тут есть люди, которые называются вейнами. Они тоже забавные.

Хельга фыркнула.

Ступеньки привели ее на вымощенную булыжниками улицу. По ту сторону зеленел сад за ажурной решеткой, стояли рядком пролетки. По эту – девушка обернулась – высилась белостенная гостиница. Знакомая: Дан посылал узнать, не показывался ли тут Юрка.

Пока Хельга глазела, открылась дверь и вышли двое. В походной одежде, хорошей, добротной. У одного ружье из-за плеча торчит, у другого – арбалет. С такими в чужом городе лучше не связываться, и девушка торопливо отвернулась. Ну и куда дальше? На торги или в лавку? В какую лавку?

– Поморка, – сказали за спиной.

– Думаешь, она?

– А чего, похожа. Одежда, волос белый…

Углядели развлечение! Хельга недовольно повела плечом и быстренько перебежала улицу.

– Стой!

Рванули за косу, аж голова запрокинулась и позвонки хрустнули.

– Ой! Пустите!

Извозчик с ближайшей пролетки слез и, что-то бормоча под нос, присел возле заднего колеса. Пощупал спицы.

– Не ори, дура! Ничего тебе не сделается! Поговорят, и топай себе.

– Пустите, а то завизжу! Знаю я, как вы с девками разговариваете!

Стиснули ребра. У Хельги потемнело в глазах.

– Не брыкайся, мне твои прелести без надобности. Нашлась красотка. А вопить будешь, скажу, что кошель срезала. Как думаешь, кому поверят? То-то. Пошли.

– Как Дан умудрился его выкрасть, не понимаю! Дар Двуликого – это каменная статуя, выше человеческого роста.

В густом воздухе висел сизый дым, оставленный грузовиками. Пустынное шоссе уже дважды взрывалось машинным гулом – колонны шли от границы в Верхнелучевск.

Тут, под деревьями, тропа не успела просохнуть, и кроссовки скользили по грязи. Юрка еле передвигал ноги: он устал и хотел есть. Долгим получился день. Сначала Грин повел на окраину, и там пришлось ждать, настороженно поглядывая по сторонам. Где-то вжикала пила. Ветер шуршал в малиннике. Нервы у Юрки были так напряжены, что он вздрогнул, когда открылась калитка. Вейн ничего не объяснил, потащил дальше. Потом Юрка торчал в проходном дворе на задах кинотеатра, после – в овраге на выходе из города. От воды тянуло прохладой, звенели комары. Солнце уже навалилось на горизонт, когда наконец вернулся Грин. Юрка думал, он скажет: «Ну, завтра пойдем выручать Егора» – но вейн заговорил о другом.

– …в «Колокольчике» оставаться было рискованно. Как только вышел первый караван, пристроил в него беженцев и добрался с ними до «Перекрестка». Там пришлось отлеживаться.

– Че, из-за меня? – противным голосом спросил Юрка.

– В том числе. Стало получше, вернулся сюда.

– Через тот узел, который возле рации?

– Да.

– А Егор? Вы же обещали.

– Интересно, где бы я его искал? Такер притащил записку от Михаила Андреевича: пропал мальчишка. Я туда-сюда, никто не видел, никто не знает. Думаешь, легко было Вцеславу в глаза смотреть? Особенно когда листовку принесли. Фотография Егора с петлей на шее и текст: «Вот так пшелесская власть ценит жизнь своих детей». Я в город. Пытался через Старую крепость, но там полно солдат. Пришлось своим ходом.

Они свернули к интернату. Длинные тени путались под ногами и толпились за деревьями. На знаке «Автобусная остановка» сидела птица. Она бесшумно поднялась, завидев людей.

– Ну и что дальше? – спросил Юрка. – Подполковник собирается сдаваться?

Грин помолчал, прежде чем ответить.

– Под его руководством отряд в полторы сотни человек. Они без дела не сидят.

Юрка выругался по-русски, матом.

– Значит, пускай вешают? Так получается?!

– Постой, – Алекс ухватил за плечо.

Юрка дернулся, но вейн надавил сильнее. Он внимательно смотрел на окна интерната, не давая шагнуть на усыпанную гравием дорожку. Ухнула птица, от ее тоскливого крика мурашки побежали вдоль позвоночника.

– Там кто-то есть, – прошептал Грин.

– Вы уверены?

Дверь была закрыта. Внутри темно. Свежих следов не видно.

– Уверен.

– Если зейденцы, чего бы им прятаться?

– Засада.

– На кого? Скорее уж, партизаны.

Грин качнул головой.

– Не должны. Странное дело… Ну-ка, стой здесь.

Гравий хрустнул под ногами вейна. Руки Алекс развел в стороны, показывая, что безоружен. Закат светил ему в лицо, помогая тому, кто укрылся в здании. А если сейчас – очередью?!

Звякнув, на втором этаже открылось окно. Юрка вздрогнул, готовый бежать. Замер Грин. Кто-то стоял в комнате, смутно белела рубаха. Человек высунулся и гаркнул:

– Шэт! Вот уже кого не ждал!

Тьфу ты! Юрка вышел из-за кустов.

– Привет, Дан!

Вейн перегнулся через подоконник. Из ворота выпала и закачалась связка амулетов.

– Ты смотри, живой! Поздравляю, парень. Ну, чего встали? Поднимайтесь, гостями будете.

– Это еще кто у кого.

Нахальный вейн устроился в той же спальне, где ночевали мальчишки. На кровати валялась сумка и арбалет. На столе лежал фонарик, прикрытый курткой, – его отблески и заметил Грин. В комнате вкусно пахло, Юрка сглотнул. Дан сбросил куртку, и высветился дивный натюрморт: тонкие ломтики сала, хлеб, огурцы, холодное мясо, банка шпрот (этикетка надписана на всеобщем). Фляга в кожаной оплетке. Грин открутил крышку, взболтнул содержимое и хмыкнул.

– Откуда ты взялся? – спросил он, наполняя кружку золотисто-коричневой жидкостью.

– Не поверишь, – Дан ревниво следил, чтобы Алекс не пролил ни капли. – Пришел от дальнего узла.

– Надо же. Помнится, ты советовал мне сюда не соваться.

Дан перехватил кружку.

– Рад, что ты не слушаешь умных людей. Вцеслав жив?

– Да.

– Ну, спасибо, пресветлая Иша! – Дан отпил половину и шумно занюхал корочкой.

Юрка соорудил бутерброд – сало на черном хлебе. Вонзил зубы, еле сдерживаясь, чтобы не заурчать от удовольствия.

– Так зачем ты пожаловал? – спросил Грин, пробивая ножом консервную банку. – Я так понимаю, причина была достаточно весомой.

Дан охотно откликнулся:

– Еще бы! Весомей некуда. Очень, ну просто до зарезу, – он чиркнул себя ребром ладони по горлу, – надо вот с этим пацаном перевидеться.

Изумленный Юрка отложил бутерброд.

– Со мной? Еще скажи, спасать явился. Анекдот века.

– Да, извини, не похоже, – поддержал Грин.

Дан повернул фонарик. Луч уперся Юрке в лицо, ослепил на мгновение и опустился ниже.

– Видишь ли, мне жизненно необходима та штучка, которую ты таскаешь на шее.

Юрка моргнул.

– Не понял.

Цепочка запуталась в шнуровке воротника. Дернул посильнее, и жетон блеснул на свету.

– Эта?!

– Нет! – Дан рванулся к нему. – Каменный полумесяц! Я же велел не снимать!

Юрка отпрыгнул, оставляя между собой и взбешенным вейном стол.

– А какого черта я должен был тебя слушаться?

– Ну-ка, потише, оба! – прикрикнул Грин.

– Дерьмо! Да ты знаешь, что я ему отдал!

Задергался обожженный уголок глаза – Юрка понял. Никакой это был не подарок, и обещание вернуться, помочь – ложь. Выдохнул:

– Ну ты и козел. Мало тебе жузгов, да?

Грин силой усадил Дана на койку. Вейн вырывался и шипел, точно дикий кот. Со стуком упал фонарик, взметнулись тени.

Значит, погоня… Стрельба в тайге… Евсей убит… Все из-за этого урода!

Хотелось закричать и врезать Дану по роже, но Юрка лишь сжимал и разжимал кулаки, втиснутые в карманы. Потом наклонился, нашарил на полу фонарик и положил на стол. Луч скользнул по окну, сделав темноту за ним еще непроглядней.

– Ладно, – буркнул Дан. – Алекс, все, пусти! Не трону я его. Пока.

Грин выпрямился и посмотрел на приятеля сверху вниз.

– Что ты дал мальчишке?

– У меня не было другого выхода! Йоры на хвосте, еще эти… ареры. Я бы спрятал, но без человека он сдохнет. День, два, и готово. Меня специально предупреждали.

– Кто – он, Дан?

Взъерошенный вейн глянул исподлобья.

– Кто-кто… Дар Двуликого.

Присвистнул Грин. Юрка спросил у него растерянно:

– Вы же говорили, это статуя? Огромная.

– Ну, во всяком случае, я так думал.

– Все так думали, – подал голос Дан.

Грин вдруг коротко размахнулся и ударил его в лицо. Дан отлетел на спину, взвизгнули под матрасом пружины.

– Шэт! Ты чего?!

– Сиди! Повесил на пацана такую штуку и удрал! Даже не предупредил!

Грин с грохотом толкнул стол, прошелся по комнате. Следом метнулась тень, преломилась на потолке и упала на пол. Дан следил за ним настороженно.

– Значит, так, – Грин остановился и пристукнул ребром ладони по косяку. – Больше я тебя покрывать не намерен. Хватит! Посмотрим, как ты будешь оправдываться перед отцом Михаилом.

Дан сплюнул и угрюмо уставился себе под ноги.

– Теперь ко второму вопросу: где амулет, Юра?

Он нарочито медленно выудил из консервной банки шпротину. Золотистое масло капнуло с хвоста. Юрка засунул рыбешку целиком в рот и прожевал, глядя, как вспухают желваки на скулах Дана.

– Амулет? – усмехнулся ему в лицо. – Да, где же он? А-а-а, вспомнил! У Егора.

Шелест ткани. Звяканье – металлом о край стакана. Скрипнули доски, кто-то тяжелый перемялся с ноги на ногу. Оун? Вряд ли, не чувствуется смолистый аромат багульника. Дыхание – одно легкое, женское, другое мужское. Йорина напряженно вслушивалась, но призрачные голоса молчали. И пахло совсем иначе, не мертвым камнем, а накрахмаленным бельем, травяным настоем и резким, несмытым дорожным потом.

Открыла глаза.

– Вот и хорошо.

Над ней склонилась черноволосая женщина. Пересохших губ коснулась ложечка, Йорина жадно глотнула и закашлялась от напряжения в горле.

– Не спешите.

Уверенная ладонь придержала затылок.

У Йорины не хватало сил повернуть голову, и она видела лишь женщину и потолок, набранный из деревянных реек. На потолке лежало солнечное пятно. У женщины – темные глаза под круто изогнутыми бровями, к вискам разбегаются тонкие морщинки. Лоб чистый, красивый.

– Госпожа Ласовская, ну, как она?

За плечом у женщины показался парень. Коротко остриженные волосы наползают на лицо грубой лепки. Перебитый нос, тяжелый подбородок. А глаза хорошие, светлые, но смотрят тревожно.

Ни женщину, ни этого парня Йорина не знала.

– Где я?

– Постоялый двор «Перекресток», – ответила женщина.

Йорина нахмурилась. Она помнила, как ползла по спекшемуся камню, и позади неслышно двигался Оун, а впереди шуршали Дан со своей девицей. Как услышала мертвые голоса, от отчаяния которых самой хотелось кричать. Как бежала, зная, что не может им помочь, но должна…

– Оун?

– Мужчина, который был с вами? – уточнил парень.

«Да», – ответила движением ресниц.

– Ну… понимаете…

– Погиб, – прошептала Йорина. Погиб в тех боях, в которых раньше – выжил.

– Я не мог ему помочь, – виновато сказал парень. – Когда пришел, он уже умер. Вы в беспамятстве. Ну, я подхватил и ломанулся в ближайший выход. Повезло, тут оказался врач.

«Потеряла», – подумала Йорина. Закрыла глаза. Из-под сомкнутых век покатились слезы.

– А тело я принесу. Ну, хотите, сейчас.

Наверное, думал, что она плачет по Оуну.

– Госпожа Ласовская!..

– Игорь, я могу диагностировать только обезвоживание организма плюс истощение. Все прочее, что здесь у вас творится, не в моей власти, прости. Пойду разогрею бульон, ей нужно поесть.

Шаги. Закрылась дверь.

Постель, на которой лежала Йорина, смялась. Чужак сел и легонько сжал ее пальцы между ладонями. Удивленная такой дерзостью, жрица распахнула глаза.

– Ух ты! – сказал парень. – Ты ведьма или богиня?

Йорина помедлила, прежде чем отнять руку.

– Какие глазищи…

Она опустила ресницы. Всего лишь – чуть больше желтого на радужке. Не круглые, как у всех, а вытянутые зрачки. Знак, что она отмечена даром. Предмет зависти малолетних подруг. Ее гордость.

Ее проклятие.

Она поняла это одной из весен, когда девочки начали уходить, словно молодые лани, почуявшие сладкий и тревожный запах – оттаявшей земли, набухающих почек. Уходили, забыв игрушки и детские секретики, подруг и материнские наставления. Они открывали новый мир, в котором существовали мальчики. Йорина тоже с любопытством смотрела по сторонам, пытаясь угадать, кто станет для нее единственным из этого незнакомого, странного, задиристого племени. Девочки ушли… А Йорина осталась. Каждое утро она со страхом и надеждой приникала к зеркалу: может, цвет потускнел, может, зрачки округлились. Потом перестала.

– Она заснула, – сказал шепотом парень.

– Ладно, не буди.

Тихий стук, густой запах бульона.

Йорина заставила себя поднять веки. Не время думать о себе и даже – скорбеть по Оуну.

Дан послушал, как плещется во фляжке, и спросил у Юрки:

– Будешь?

– Еще не хватало мальчишку спаивать, – одернул Грин.

Юрка не хотел, но пришлось сказать:

– Буду!

Золотистая жидкость обожгла горло, и выступили слезы. Юрка торопливо куснул ломоть черного хлеба. Горячий комок провалился по пищеводу и растекся в желудке.

Грин укоризненно качнул головой, снова повернулся к Дану:

– Насколько я помню, в легенде о Двуликом про каменный полумесяц не упоминается.

– В официальной версии.

– Знаешь другую?

– Просветили. – Улыбка у Дана вышла кривая, дернулся уголок рта. Он наклонил флягу над кружкой, сцеживая последние капли.

– Мы слушаем, – поторопил Грин.

– В общем, начало обычное: нижний мир, в деревне черный мор, по-нашему чума. Все бы сдохли, но явился лекарь с молодой женой-вейной. Шэт их принес откуда-то сверху. Осмотрелись, мужик сгонял бабу за вакциной и начал исцелять. Жена на подхвате: сопли детишкам вытереть, старухе исподнее сменить. Там утешит, тут ободрит. Ну, Двуликий, мужская и женская ипостась. Улавливаете?

Юрка мотнул головой. Сделал он это зря – стол закачался и поплыл. Пришлось уцепиться за край, чтобы удержать его на месте.

– Народ темный, про вейнов слыхом не слыхивали. Вот и посчитали молодуху ведьмой. Гляди, мол: то в воздухе растворится, то снова появится. Про лекаря тоже сочинили. Видели, говорят, на кладбище, он там мертвых резал, наверное, женку свою человечиной кормил.

Тошнота волной подкатила к горлу. Юрка нашел на столе корочку и зажевал.

– Лезть с дрекольем на ведьму побоялись, дождались, пока смоется за новой порцией вакцины. Дом, где лекарь спал, обложили соломой и дверь ухватом подперли. Баба вернулась, когда все уже полыхало. Народишко ее увидел, за заборы попрятался. Она в пекло. Радость! Сейчас крыша рухнет, и ведьме конец. Но та выбралась, мужа вытащила, да поздно – угорел. Тут бабу и переклинило. Сорвала с любимого хладного тела амулет, бросила на дорогу, а с ним – Шэт меня подери, если я понимаю как! – отправила всех в узел. Сама, ясное дело, надорвалась. Померла на месте. А народ попер на Середину… Последней шла любознательная девочка, подобрала она с земли камешек на веревочке.

– Полумесяц, – уточнил Грин.

– Он самый. Потом, значит, раскол, одни прокляли спасителей до седьмого колена, другие грехи замаливать кинулись. А девочка открыла у себя целительский дар. Пошепчет, из ковшичка побрызгает, и готово. Как храм построили да истукана каменного поставили, вовсе потекла целебная водичка из рук Двуликого. Девчонка, не будь дура, про амулет помалкивала, все-таки ведьмина вещица, хоть и переиначили ее к тому времени во святые. Откуда старейшины дознались, не в курсе, но они тоже зря трепать языками не стали. И пошло-поехало… Причем замечено было: как свары кругом, как тянет кого снова в домишке заживо спалить, так никакая молитва не действует и вместо целебной воды – обычная. А если пацана с ним повесят, то йоры могут в храме общественные бани открывать, толку с источника больше будет.

– Ты!.. – взвился Юрка. – Егора там!..

– А чего – я? Я его в комендатуру отправил, что ли?

– Спокойно, – Грин дернул Юрку за рукав, усаживая. Спросил у Дана: – С полумесяцем понятно, но ты-то как впутался?

– Обычное дело – бабы виноваты. Жрицы, повелось, рожают девочек, а у предпоследней, Йлелы, первым вылупился мальчик. Ну, она через несколько лет ошибку исправила, однако мальца обратно уже не запихнешь. Теперь прикиньте, что будет, если вместо жрицы окажется жрец. А не потянет ли его Воинским Советом покомандовать? А не подастся ли он потом в Старейшины?

– Подомнет всю власть, – сказал Грин.

– Вот именно. При этаком раскладе сидел бы парень на попе ровно, так нет, как жрица померла, потребовал цацку себе. Ему, ясное дело, отказали. Тогда он попытался ее украсть. Поймали за руку, сгоряча чуть шею не свернули, но сестричка вступилась. Мол, связь у Эрика с даром, и если братца единоутробного порешат, то всем аукнется. Ограничились высылкой. Парень на этом не успокоился, стал искать дурака, который ему заветную штучку достанет.

– Самокритично, – заметил Грин.

– Шэт! Ну сам посуди: приходят и предлагают сделать такое!.. Подначили, конечно. Я и купился.

Голова стала тяжелой, Юрка подпер ее рукой. Слушал он Дана рассеянно. Окна давно отливали черным, закончился еще один день, отпущенный Егору.

– У жрицы связь, навроде маячка. По сути она не вейна, но за даром пойдет хоть на Шэтовы кулички. Вот только связь эта – слабеет. Потому и вынюхать не смогла, когда я на сопляка амулет перевесил. А уж как ареры с Эриком столковались… – Дан развел руками. – У братца ее те же способности, но раньше ему сестричка экранировала. Теперь-то он издалека камушек чует.

Стол качался под локтем, голова так и норовила упасть, но Юрка все-таки сообразил:

– Ага, ясно, как они нас вычислили.

– Умный мальчик, – похвалил Дан. – Только нетрезвый.

– А кто спаивал? – ворчливо спросил Грин.

Дан огрызнулся:

– Сам старался. Я ему насильно в глотку не вливал.

– Ну ладно, оба хороши. Так что, полагаешь, нужно ждать гостей?

– Вряд ли, их со следа сбили – в верхнем мире засаду поставили. Заодно нам с Игорем чуть не влетело.

Юрка тоненько хихикнул.

– Чего ржешь? – окрысился Дан.

– Теперь ты тоже будешь спасать Егора.

– Заткнись, пока не врезал!

– Брэк! – остановил их Грин. – Давайте на боковую. Завтра рано вставать.

Глава 26

Не доходя двух кварталов до комендатуры, Юрка свернул в переулок и остановился возле приземистого здания. Выглядел дом неприветливо – половина окон заколочена, остальные задернуты тряпками. За щелястым забором просматривался двор, засыпанный опилками и шлаком. Трепало ветром развешанные на веревках детские шортики и маечки.

Юрка вложил в рот пальцы и громко свистнул. Порскнули с кустов воробьи. То ли показалось, то ли качнулась на окне занавеска.

Подождал – никого.

– Черт, опоздали.

А все Дан! Приспичило ему с утра пораньше смотаться к узлу – ориентиры взять. Сам-то теперь дрыхнет в интернате, не пошел в город: чего зря рисковать?

– Еще девяти нет, – сказал Грин, посмотрев на часы.

Юрка примерился свистнуть еще раз, но стукнула дверь. Талка перебежала двор и выскочила на улицу. Одна коса колотила ее по плечу, с другой стороны вились в беспорядке рыжие пряди.

– Не стойте здесь! – Девочка потянула в заросли акации. Тревожный взгляд метался с одного лица на другое.

Юрка замялся, не зная, можно ли представлять вейна. Грин решил за него:

– Алекс.

– Талина.

– Расскажи ему все, что знаешь, – попросил Юрка. – Он… от подполковника.

Талка говорила долго. Даты, географические названия, марки вооружения и техники – удивительно, сколько всего она запомнила.

– Ты сильно рискуешь, – обеспокоился Грин.

Девочка отвела от лица волосы. Ответила спокойно, как о давно решенном:

– Убьют, хоть за дело. Алекс, мы – заложники. Завтра состав поближе к городу взорвут, и все. Нас расстреляют просто по списку. Не хочу!

Прощаясь, Грин задержал Талкину ладонь в руке.

– Будь осторожна.

После кружили по улицам – от площади к комендатуре и обратно. Погода менялась: редкие утренние облака расползлись, Верхнелучевск заливало жаром. Юрка угрюмо молчал, Грин оставался деловит и сосредоточен.

– Не понимаю, – не выдержал Юрка, когда солнце уже висело в зените. – Я из проекции за несколько километров к узлу вышел, а тут мы каждую дыру обнюхиваем.

– Устал? – с сочувствием спросил вейн. Кивнул на стоящую в кустах скамейку: – Сядем.

Отполированная штанами доска лежала на чурбачках, упираясь длинной стороной в глухую стену. На доске кто-то вырезал «С+Л» и кривое сердце, пробитое стрелой. В узком промежутке между домами виднелась улица, по которой должен был проехать грузовик.

Грин вытащил из кармана бумажный пакет. В нем оказалось сало, переложенное кусками хлеба.

– Ешь.

Юрка жевал, не чувствуя вкуса.

– Высокая узелковая плотность – та еще аномалия. Выйти к ней легко, а вот найти конкретный узел намного сложнее. Сбивает, микширует. Чем, кстати, опытные вейны и пользуются, когда пути отхода готовят. Вон, в Бреславле, думаешь, хоть кто-нибудь знает все узлы? Могу поспорить, что нет.

Юрка облизал пальцы, и Грин подпихнул ему бутерброд из своей половины.

– Не надо. Что я, маленький, меня подкармливать?

– Ты – растущий организм.

Юрка дернул плечом и отвернулся. Раздвинул ветки, чтобы лучше просматривалась дорога. Пора бы уж.

– Может, тут вообще узла нет.

– Должен быть, – возразил Грин. – Два – слишком мало для таких показателей.

Прогромыхала по булыжной мостовой тачка, вихляя на одном колесе. Девчонка – Талкина ровесница – с трудом удерживала ручки.

Прошли полицаи; они громко матерились, поминая начальство. Где-то хлопнуло, закрываясь, окно.

– Едут, – Грин услышал первым.

В кузове покачивались охранники. Егора не было видно.

«Сегодня – не повесят», – напомнил себе Юрка. Уперся локтями в колени, с силой переплел пальцы и приготовился ждать.

– Судя по словам Талины, они не уверены, что мальчишка – сын подполковника, – сказал Грин. – Так, вписался идеально в провокацию. Или подтолкнул к мысли о ней. В любом случае, пытать его нет смысла.

– Успокаиваете? – огрызнулся Юрка.

Вейн подергал себя за нос и признался:

– Да. А что, не надо?

Юрка не ответил.

Грузовик, наверное, уже добрался до площади. Егора заставили взобраться на шаткий табурет и сунули в петлю. Юрка сглотнул, тронул себя за шею. Часы на запястье вейна отмеряли: вот офицер зачитывает речь, и надрывается переводчик. Вот закончили и Егору разрешили спуститься. Подалась толпа, пропуская машину.

Возвращаются.

Бензиновая вонь накрыла кусты. Грузовичок ревел, взбираясь на горку.

– Пошли, – Грин поднялся.

Они прочесали все окрестные дворы, дальше и дальше уходя от дороги. Пахло чем угодно: акацией, жареной картошкой, дымом, маслом, потом, собачьей шерстью, ваксой, нагревшимся на солнце толем, котлетами, нафталином, табаком – но не тем! Узла не было.

К вечеру небо снова затянуло облаками. Ветер мел на тротуарах пыль, собирал окурки. Юрка ежился в футболке с короткими рукавами. Бирка холодила тело.

– Ничего, – сказал Грин, – завтра еще поищем.

Юрка кивнул. Он еле держался на ногах, и страшно было представить, сколько еще топать до интерната. Раздражение, копившееся весь день, заставляло стискивать зубы. Хотелось закричать, послать всех к черту. Грина – потому что вейн, а сам узел найти не может. Егора – поперся, как идиот, один в Верхнелучевск. Дана – впутал в свои дела, а теперь полеживает, ждет, когда ему амулет доставят. Зеленцова – все из-за него!

Темнело. В домах загорались окна, похожие на экраны телевизоров. Вон девушка крутила ручку швейной машинки. Мужчина вешал в гардероб пиджак. Маленькая девочка, расплющив нос о стекло, смотрела на улицу. Рядом с ней умывалась кошка. Юрка услышал, как женский голос позвал: «Янек, сынок, ужинать!» – и отчаянно позавидовал этому Янеку.

– Одно время я любил заглядывать в чужие окна, – сказал Грин. – У меня тогда срок как раз вышел. Ходил по улицам, смотрел, как живут люди. Дома. С родными. Возвращаются с работы, их ждут.

– Сейчас заплачу от жалости, – буркнул Юрка. – Сами решили, какие проблемы? Никто вас пинком под зад на Середину не выпихивал.

– Ну ты и… кактус. Сплошные колючки.

– Какой есть. Можно подумать, вы – белый и пушистый. Скажете, там, дома, никого не бросили? За окошком… Если честно?!

Грин молчал.

– Че, ломает признаться?

Юрка говорил, противно растягивая звуки. Дед бы ему за такое – по губам.

– Сижу я как-то на лекции, – сказал Грин. – За окном дождь, и вообще мерзко. Осень. Первая пара. Одним глазом спишь, другим на доску смотришь. Производная дифференцируемой функции в точке локального экстремума… И такая меня тоска взяла! Вожу авторучкой, закорючки в тетрадь переписываю, а где-то потоп или землетрясение. Люди рискуют, других спасают. А я – вейн! – тут штаны протираю. Это было как… осознание, что ли. Мое место – там. Реализация себя, понимаешь? Не впустую жить… – Он глянул на Юрку и досадливо махнул рукой. – Ладно. Что теперь толковать.

Одну из улиц пришлось обойти стороной, там расквартировалась зейденская часть. Юрка без всякой надежды понюхал воздух. Если и найдется узел, сюда не добежишь – далеко. Но близко же все проверили! Где искать завтра? Стучаться в квартиры? Извините, можно, мы у вас под диваном пошарим?..

Юрка остановился.

– Алекс, знаете, что мы забыли? Саму дорогу! Там, где проезжает грузовик!

– Черт! Хотя… пустое дело. Рядом шли, я бы учуял.

– Может, слабый узел? Давайте вернемся!

– Скоро комендантский час.

– Мы успеем!

– Проверить – да, но не выйти из города, – Грин ругнулся сквозь зубы. – Пошли, только быстро.

В коридоре слышались голоса: кто-то орал по-зейденски, и оправдывался охранник, немилосердно коверкая чужие слова. Глухо ударило в потолок, еще раз. Протопали сапоги. Среди этого шума Егор услышал осторожный стук в стену: «Ольшевск наш. Видел газету». Выстукал в ответ: «И не возьмут». Он знал это точно, потому что по-другому просто не могло быть. Только обидно – ничего для этого не сделает.

Скорчился, пытаясь задавить подкативший к горлу тошнотворный комок. Жить хотелось до судорог, до вопля, рвавшегося между зубами: «Почему? Почему я?!» Даже в глазах темнело.

Егор осторожно выдохнул. Не думать об этом. Мысленно рисовать, петь, вычерчивать пальцем схему автомата – что угодно, но только не думать о том, сколько осталось дней!

Ругань в коридоре затихла. Егор лежал, уткнувшись лицом в пол, и вспоминал лето.

…В зал кинотеатра «Родина» можно попасть двумя путями: пройти через двери или протиснуться в щель за бюстом. Через двери, конечно, проще, но без билета не пустят. На последний сеанс он стоит пятнадцать менок. Мелочи хватало у Егора, Талки, близняшек Илиличевских, а вот у интернатских и Вэльки Петракова, который рос с бабкой, денег не было. Девчонки заняли очередь в кассу. Егор вместе с остальными спрятался под лестницей, в темном закутке. Ступеньки надсадно стонали и сеяли пылью, когда кто-нибудь поднимался. Заворчал Вэлька – ему за шиворот свалился окурок.

– А я менку нашел, – обрадовался Захар.

– Мотоцикл купи, – буркнул Вэлька, вытряхивая табачные крошки.

Бряцало расстроенное пианино, шаркали сапоги, постукивали туфельки – в фойе танцевали.

– А папка обещал, когда переведут в Ольшевск, телевизор купить. Последнюю модель, – похвастался Стас. – Буду дома кино смотреть. Красота!

Родька повозился в темноте и сказал:

– Фигня. Вот интерес, одному на диване.

Резко ударил звонок. Три раза.

– Эй, – раздался Талкин шепот. – Вы тут? Мы пошли в зал.

Смолкло пианино.

Энергичный голос диктора сказал за стеной: «…хлеборобы. Полтора десятка тракторов…» Грохотало, звенело. Пели бодрые песни, и закончили кинохронику под торжественный марш.

– Айда, – скомандовал Родька.

Ступеньки-предательницы заскрипели, когда согнутые фигуры поскакали наверх. Егор боялся, что зычный голос крикнет из окошечка кассы: «Куда?! А ну стой!» – но все обошлось.

Дальний угол на втором этаже был заставлен старыми афишами. Захар и Родька отодвинули подрамник, посыпались высохшие чешуйки краски. Открылась дыра, ее наполовину загораживал бюст носатого дядьки в парике.

Захар предупредил Егора:

– Тумбу не толкни.

– Помню.

Боком, не дыша, Егор протиснулся в зал. Следом лез и пихался Родька. Свободных мест не осталось, расселись в боковом проходе. Взвилась на экране метель, загудела – и поверх нее вспыхнули буквы: «Полярные летчики».

Вышли из кинотеатра, смешавшись с толпой. Слышно было, как в парке играет духовой оркестр. Оживилась продавщица, дремавшая между двух перевернутых конусов с соками – яблочным и томатным. Прикатила тележка с мороженым, и возле нее выстроилась очередь.

Егор вдохнул теплый воздух, пахнущий клейкими тополиными листьями. Казалось странным, что сейчас – лето и кожу не стягивает от холода, ледяной ветер не вышибает слезы, от которых смерзаются ресницы, и не нужно греть руки в густой собачьей шерсти.

– Да… – сказал Родька. – Вот это люди!

Захар вздохнул. Остальные помолчали, соглашаясь.

До площади шли вместе. Громче становилась музыка, запахло жженым сахаром. Возле горсовета дежурил постовой, перетянутый белыми ремнями. Суетился фотограф, вспышки магния слепили глаза. У парковых ворот стояли парни – в наглаженных рубашках, причесанные на пробор. Украдкой поглядывали на часы.

– …а что, – говорил Родька, – вестибулярный аппарат у меня – будь здоров. И вот, – он согнул руку, демонстрируя мышцы.

– Сила есть – ума не надо, – фыркнула одна из сестер Илиличевских, Егор еще не приноровился их различать. – Ты физику сначала подтяни!

– Ох и вредная же ты, Алка! – возмутился Родька.

– Он думает, физика летчику не нужна, – тихонько добавила вторая близняшка.

– Да подумаешь, физика! Тоже мне, сложности! Захочу, весь учебник наизусть вызубрю.

– Спорим! – подначил Стас.

– Тут не зубрить, тут понимать надо, – назидательно сказала Талка.

Родька сердито засопел.

– Ну, что вы напали на человека, – заступился Захар. – Я бы тоже в летное пошел, но у меня – очки, – он грустно моргнул за толстыми стеклами и мотнул головой в сторону горсовета. – Даже часы не вижу.

– Черт! – спохватился Родька. – Опоздаем! До завтра!

Интернатские убежали.

Близняшки остались на площади, надеясь перехватить автобус. Вэлька свернул в переулок, а Егор и Талка вышли на улицу Ростоцкого, застроенную двухэтажными домами. Фонари тут попадались редко, зато светились окна. Глухо доносилась медь духового оркестра, намного громче орал в палисаднике кот.

– Смотри, – кивнула Талка.

Впереди шли двое. Высоченный военный и женщина в сиреневом платье, едва достававшая ему до плеча. Егор хотел окликнуть, но Талка одернула:

– Тише!

Женщина прижалась щекой к форменному рукаву и засмеялась. Приноравливаясь к широкому шагу спутника, она быстро стучала каблучками.

– Ола Леокадьевна очень красивая, – сказала Талка.

Егор с удивлением смотрел, как мама, дурачась, повисла у отца на плече и тот легко подхватил ее на руки. Донесся голос:

– Вцеслав, ты что! Увидят! Поставь немедленно!

– Пусть завидуют.

Тишина. Кажется, целуются.

– Ну все, поставь!

Отец послушался, и мама быстро оглянулась.

Егор замер в тени акации. Белела в сумерках Талкина блузка.

– Люди кругом, а ты как мальчишка, – негромко укорила мама и потащила отца за руку.

Затих стук каблуков.

– Пошли, – сказала Талка.

На углу Ростоцкого она махнула в сторону частных кварталов:

– Мне прямо, а тебе ближе тут свернуть.

– Я провожу, темно.

– Ну, если хочешь. Только потом не заблудись.

Тускло светились окна за кустами в палисадниках. Между Талкой и Егором свободно мог пройти третий, но почему-то немел локоть, оттопыривался неловко.

– …зимой Родька собирался на флот. Как раз «Юнгу» показывали. По осени – в геологи. «Тайны недр» смотрел?

– Конечно. Хороший фильм.

– Ну вот. А хочешь, угадаю, куда ты поступишь?

Егор пожал плечами.

– В военное. В Ольшевское или куда-нибудь вроде того. Станешь лейтенантом, наденешь погоны. Пойдешь форсить с девушкой по набережной. Важный, в новой фуражке. А она будет расфуфыренная, вот с такими кудрями, – Талка повертела над головой растопыренной пятерней. – Потом тебя отправят в дальний гарнизон, а она с тобой не поедет!

– Это еще почему? – удивился Егор, хотя вовсе не собирался гулять с девушкой по набережной.

– Потому, – отрезала Талка.

– Ладно, а ты кем будешь?

– Я? Как мама – учительницей. Только еще не решила, иностранного или пшелесского языка. Конечно, и то, и то интересно, зато на уроках литературы можно говорить обо всем.

– Ну да! Обо всем! «Прошка Кротагаревский – образ народа в войне шестнадцатого года». Или за что я люблю поэму «Дуэль». А чего там любить? Нет бы по делу, а то из-за какой-то свистушки стрелялись.

– Что ты понимаешь!..

– Тихо!

Здоровенная собака перемахнула ограду палисадника и встала, загородив дорогу. Не рычала, но смотрела пристально, и лапы у нее были напружинены.

Егор сдвинулся так, чтобы Талка оказалась у него за спиной. Сказал негромко:

– Спокойно. Не делай резких движений.

Хрустнул под ногами шлак. Собака повернула огромную башку и предостерегающе рыкнула. Если бросится, нужно подставить локоть.

– Держись за мной, иди осторожно. Вон уже твой дом. Талка…

Но девчонка не двинулась с места – стояла, зажимая рот ладонью. Черт, перепугалась! Егор качнулся к ней и вдруг понял: смеется!

– Это же Барбос, наших соседей! Он сроду никого не укусил! Просто на морду страшный.

Талка схватила пса за кудлатые щеки, потрясла.

– У-у-у, свирепая собака!

Барбос жмурился от удовольствия.

Егор круто развернулся и зашагал от Талкиного дома. Уши горели, шею точно кипятком обдало. Вот дурак! Близняшки завтра лопнут со смеху. Герой нашелся!

– Ты что, Егор? Постой!

Талка догнала его.

– Обиделся? Извини. Просто, ну… меня никто еще не спасал. Мир? – протянула руку. – Ты не думай, я никому не расскажу.

Егор пожал теплые пальцы.

– Пока!

Талка побежала к дому. Там ее ждал Барбос, повизгивая и переминаясь с лапы на лапу. Девочка обернулась:

– Хотя мне очень хочется похвастаться!

Егор ругнулся под нос.

Стукнула калитка. Вспыхнула и почти сразу погасла над крыльцом лампа. Засветилось окно, задернутое синей шторой…

Прокатился по коридору окрик, и у двери загремели засовом.

– Гехен! – скомандовал солдат, появляясь на пороге.

На площадь сегодня уже возили. Значит – допрос.

– А я говорю, он там есть!

Фонарик, поставленный на попа, упирался лучом в потолок, и большая часть кухни тонула в полумраке. В окне неясно отражался Дан, он чистил ворованную картошку. Еще Юрка видел себя – злого и взъерошенного.

– Скажете, у меня глюки были?!

Грин смотрел на него с сочувствием.

– Тебе могло почудиться. Ты так хотел…

– Да нет же!

А если на самом деле – показалось? Еле ощутимый запах с трудом пробился среди прочих… Юрка мотнул головой. Нельзя так думать. Ну как, как их убедить? Мысли путались. Который день не высыпается, и сейчас уже за полночь.

– Есть один вариант, почему я его не нашел, – сказал Грин. – Если узел не просто слабый, а очень слабый. Например, как в Старой крепости. Пройти без четкого ориентира – ни единого шанса. А много ты их знаешь?

– Нет, – процедил Юрка. – Зато у вас полный карман.

– Но я не чую узел. Так бывает.

Грин провел ладонью вдоль печного бока. Приоткрыл поддувало. Кастрюля с супом исходила на плите паром.

– Ты когда-нибудь действовал в связке?

– Он салага, – подал голос Дан, но его проигнорировали.

– Вейны работают вместе. Один держит вход, само ощущение, понимаешь? А другой подбирает ориентиры.

Юрка встрепенулся:

– Так давайте!

– Есть две проблемы. Тот, кто подбирает, не может «записать» узел на себя, он его самостоятельно потом не увидит. А тот, кто держит, косвенно ориентиры не возьмет. Узел можно решить только напрямую, то есть – пройти. Связкой.

– Ну и? Мы… – до Юрки дошло, и он осекся.

Как возвращаться-то? Через Старую крепость нельзя, там зейденцы. Васькин маршрут отпадает – нет ориентиров перевалочного пункта наркоторговцев.

Грин подошел к посудному шкафу и вытащил тарелки.

– Дан, готово у тебя? Живот подвело.

В супе плавали морковные дольки, свекольная ботва и недоваренная молодая картошка. Юрка подул, остужая.

– Ешь быстрее, – поторопил Грин. – Подниму в пять утра, как раз успеем.

Юрка удивленно посмотрел на вейна.

– Рискнуть все равно надо, другого выхода я не вижу. Дан, переоденься. Вместе пойдем.

– Шэт! А давай так: я с вами, но ты ничего не рассказываешь отцу Михаилу?

– Обойдешься.

Дан ушел в гардеробную и унес фонарик. В кухне стало темно, высветился контур топки. В открытом поддувале переливались на слое пепла крохотные угольки.

– Зачем он нам? – неприязненно спросил Юрка, убирая на ощупь пустые тарелки.

– Больше вейнов – больше ориентиров. Попробуем построить цепочку до тутошнего леса.

Проплыл красный огонек. Курил вейн короткими затяжками. Нервничал?

– Если б не амулет, Дан бы задницу от стула не оторвал.

– Не уверен, – задумчиво сказал Грин.

– Он же…

– Не трус, это во-первых. И как-то меня спас, во-вторых. Между прочим, рискуя собственной шкурой.

– А подполковник? Его-то он бросил.

– Не сравнивай. Видишь ли, я бы загнулся с гарантией, а Вцеслав, по мнению Дана, мог и не ждать приказа. Просто уйти.

– Не мог, – возразил Юрка.

– У Дана свои представления о мире, как и у любого из нас.

Юрка прижал ладони к кирпичной кладке, вбирая тепло. Глаза закрывались сами собой.

– А если бы этот ваш Вцеслав погиб? Вы бы все равно не считали Дана сволочью?

Грин помолчал. Щелчком выбросил окурок в печку.

– Не знаю. Я очень осторожно отношусь к предположениям такого сорта. Если бы, кабы… Сейчас я человек, друг которого жив. Не стань Вцеслава, я был бы иным. Может, прибил бы Дана к чертям собачьим. Сослагательное наклонение, понимаешь?

Юрка хмыкнул. Еще бы! Если бы не Зеленцов… Понюхал воздух: горячее железо, дымок от углей, запах табака. Похоже на дом. Но только – похоже.

Солнце медленно опускалось за васяйскую деревню, высвечивая алым брюхо пушистого облака. Ветер дул в сторону «Перекрестка», и были слышны тягучие звуки – васяки провожали светило. Они верили, что солнце может обидеться и не вернуться, если должным образом не пожелать ему спокойной ночи. Гремела колодезная цепь, и пес по кличке Брехун скулил в ожидании ужина. Шелестело сено – работник перекидывал с воза в сарай.

По комнате медленно полз луч. Он прошелся по тканой дорожке, посидел на углу сундука, высветив медную оковку, и задержался на кувшине для умывания. Блики ослепили зеркало, спрятав отражение Йорины.

Игорь сел на пол и прижался спиной к ее ногам. Коснулся струн. Гитара отозвалась – послушная, понимающая.

Живого или мертвого,

Жди меня двадцать четвертого,

Двадцать третьего, двадцать пятого —

Виноватого, невиноватого.

Пальцы Йорины перебрали коротко остриженные пряди, спустились ниже и тронули щеку. Прикосновения были нерешительными, точно слепой пытался угадать – тот или нет? Знакомый, чужой?

Как природа любит живая,

Ты люби меня не уставая…

Называй меня так, как хочешь:

Или соколом, или зябликом.

Ведь приплыл я к тебе корабликом —

Неизвестно, днем или ночью.

У кораблика в тесном трюме

Жмутся ящики воспоминаний

И теснятся бочки раздумий,

Узнаваний, неузнаваний…

Лишь в тебе одной узнаю

Дорогую судьбу свою[3].

Простонала гитара, упав на пол. Игорь рывком обернулся и обнял колени, горячие даже сквозь плотную ткань юбки.

– Я найду его! Завтра смотаюсь в Бреславль. Такер обычно знает про всех, может, что слышал.

Чертов Васька! Унесло же не вовремя…

– В Сарем схожу, в Даг-надир. Вроде Дан в каком-то монастыре рос, там поспрашиваю. Я для тебя всю Середину перерою.

Йорина провела ладонью по его лицу. Не удержался, поймал губами палец.

– А кто я?

Игорь не понял.

– Ты говоришь: «для меня». А кто я? Жрица, потерявшая дар. Столько поколений хранило… Это наказание, я знаю. Хотела быть как все, вот и сбылось.

Менестрель поднял руку, закрыл ее невозможные глаза.

– Тебе просто не оставили выбора, а это тяжело. Думаешь, ни у одной жрицы до тебя не рождались такие мысли?

– Я оказалась самой слабой.

– Тебе не повезло.

– Я…

– Ты – чудо. Слышишь? Ты сама – дар богов.

Ресницы щекотали ладонь.

– Менестрели умеют говорить красиво.

Игорь знал, как гитара и песни приманивают к нему женщин, и часто – с удовольствием! – пользовался этим, но сейчас резко отнял руку.

Золотые глаза Йорины потускнели и казались просто желтыми.

– Жрица – суть и сосредоточение веры, – сказала она. – Я не смогла.

Дан, скотина! Игорь хрустнул костяшками пальцев. Очень хотелось набить приятелю морду.

– Храм закрыт, больницы переполнены. Я боюсь вернуться в Йкам. Что я скажу?

– Дождись меня здесь. Иринка, я найду его, вот увидишь. Обещаю.

Заходящее солнце уползло из комнаты. Игорь и Йорина сидели на полу. Менестрель обнимал девушку, укачивая, словно ребенка.

– Расскажи мне про Эрика, – попросил он.

Йорина замерла.

– Ну чего ты? Я просто хочу понять. Например, каким он был в детстве?

– Очень серьезным. Других мальчишек в дом не загонишь, а его не выгонишь. Сидит над книгами, один да один. Изредка заходил Кайри. Может, из любопытства. А Эрик его почему-то терпел.

– Тебя он любил?

– Маленькую – да. Ему не нравилось, когда отвлекают от занятий, а я могла залезть к нему на колени и смотреть, как он пишет. Мама… Наверное, она чувствовала себя виноватой. Или мальчикам больше нужен отец? У папы не получалось все время жить с нами. Он вейн, хирург из верхнего мира. Говорили, у него там другая семья, и дети есть. Но папа все равно любил нас, я знаю.

– Истек срок, – догадался Игорь.

– Да. Отец звал с собой Эрика, но тот отказался, они даже поссорились. Потом совсем закопался в книги, пропадал в больнице. Ночевал там чаще, чем дома. Первую самостоятельную операцию сделал в шестнадцать. Он талантливый лекарь, для него больница значила больше, чем храм. Храм предназначался мне.

Йорина замолчала, и Игорь прижал ее к себе плотнее.

– Когда Эрик родился, Совет Старейшин предложил моей матери избавиться от мальчика. Отдать его в другую семью, подальше от Йкама. Сын жрицы – никто не знал, чего от него ждать. Наследует ли он дар? Если да, то в какой мере? Люди боятся непонятного. Боятся и… ненавидят. Мама отказалась. А спустя четыре года появилась я. Мой первый крик – как вздох облечения для всего народа. Странно, что Эрик вообще смог меня полюбить. Хотя бы на время.

– А потом?

– Умерла мама. Она много болела в ту зиму. Мне едва сравнялось семнадцать, это слишком мало для жрицы. Обычно мы преемствуем после двадцати пяти. Я очень старалась, но… Моих подруг сватали одну за другой. Эрик жил в больнице. Даже поговорить не с кем было.

Игорь коснулся губами Йорининого виска.

– Двуликий не всякий раз отвечал на мои молитвы. Первые годы после маминой кончины тяжело дались йорам. В больнице умирали люди, а лекари не могли им помочь. Надежда, исцеление, дорога – триада распалась.

– Но ты справилась.

– Да. Для этого мне понадобилось больше двух лет. Кайри не хватило всего несколько месяцев. Он попал под обвал. Оперировал Эрик, успешно. Но Кайри вбил себе в голову, что останется калекой. Жить не хотел. В его смерти Эрик обвинил меня. Сказал, амулет должен принадлежать ему. Он старше, он сможет сделать то, на что я не способна. Что я – бездарна.

– Иришка, твой брат наговорил это в сердцах.

– Нет. Он был очень спокоен.

– Вы так и не помирились?

Йорина покачала головой.

– Я тоже упряма. И стала хорошей жрицей. Может, все обошлось бы, но Эрику передали письмо от отца. Папа провел исследования и нашел научное подтверждение «феномена Двуликого». Эрик снова потребовал амулет, для каких-то экспериментов. Я отказала.

– И он попытался его украсть.

– Нелепо вышло… Оун решил, что амулет нужен моему брату для передела власти. Эрик – лекарь, значит, уважаемый человек. Мужчина, то есть имеет право голоса на Воинском Совете. Сын жрицы. Со временем войдет в возраст старейшин.

– Идеальная ситуация.

– Совет так и подумал. Даже казнить хотели, но я вмешалась. Когда Эрика изгнали, у него оставался один способ получить амулет и доказать, что он прав.

– Заодно отомстить.

Йорина вывернулась, ткнула острым локтем в грудь.

– Нет! Он бы потом вернул!

– На своих условиях.

– Но вернул бы! Если бы не вмешались ареры. Ты мне веришь?

– Да.

Жрица положила голову менестрелю на колени, потерлась щекой. Игорь сглотнул, подумав, что девочку и в самом деле готовили служить в храме. С мальчиками она не встречалась, и про мужчин ей мама не рассказывала.

– Это я во всем виновата, – покаялась Йорина. – Носилась со своими обидами… Нам нужно было просто поговорить. Мы могли работать вместе.

– Знаешь, он тоже не образец добродетели.

– Но я – жрица!

Игорь зарылся пальцами в ее волосы. Пепельные пряди отливали серебром и казались прохладными, точно старый металл.

– Ты – просто уставшая девочка, которую слишком рано бросили взрослые. Все будет хорошо, слышишь? Я обещаю, все будет хорошо.

Восход затянуло облаками, фонари не горели. Окна были глухо зашторены. Выцветшая луна разделила улицу на две половины: черную и темно-серую. Смутно виднелись листы, приклеенные на стенах. Проступали и гасли слова: «запрещено», «повешение», «расстрел».

Грин, идущий впереди, остановился. Дан ухватил Юрку за плечо и потянул в тень. Мышцы у пацана закаменели, сбилось дыхание. Шэт, как же хочется ему врезать! Это ж надо додуматься, обменять амулет на дурацкую бирюльку!

Подкованные сапоги простучали по булыжникам. Через перекресток прошли трое с белыми пятнами нарукавных повязок. Рассветный блик скользнул по винтовке того, что справа.

Показался из кустов Грин. Юрка выскочил из укрытия первым, и Дан беззвучно выругался. Ох, нагребет пацан приключений на свою задницу!

Шли, придерживаясь заранее оговоренного порядка: сначала Грин, Дан и Юрка дальше на полтора десятка шагов. Уже близко к центру. Справа остался базар, Дан бывал на нем, когда пользовался узлом в Старой крепости. Местное пиво, да под соленую рыбку – очень неплохо. Подумав о рыбе, он вспомнил: «Хельга» – и подивился вывертам своего подсознания. Как приворожила поморка.

Где-то промычала корова, ветер донес ее голос. Проступили беленые стены кинотеатра. Афиша – темная мешанина красок, среди которой выделялось женское лицо, перечеркнутое кроваво-красным ртом. Шелестела акация, заглушая осторожные шаги. Тускло горела лампочка над крыльцом магазина.

– Тут, – шепотом сказал Юрка.

Встали посреди дороги. Дан втянул воздух и пожалел мальчишку. Все-таки обманулся: ни запаха, ни дрожи в позвоночнике.

– Он есть! Алекс!

– Не кричи.

– Одному моему знакомому, – сказал Дан, – пахло собачей мочой. Так ему под каждым забором узел мерещился.

Пацан вспыхнул, бросился на него с кулаками.

– Тихо! – Грин оттащил брыкающегося сопляка. – Успокойся! Дан, черт… Все, работаем. Связка.

Пальцы у Юрки ледяные. Обхватил запястье, точно наручники нацепил.

– Держи вход. Сможешь?

Мальчишка прикрыл глаза. Ноздри у него подрагивали.

– Не трогай ориентиры. Просто – упрись и держи. Дан, не лови ворон!

Хватка у салаги, как у взрослого мужика. Боль от запястья прокатилась по руке, толкнулась в шею и отдалась в хребет. Неприятно сжался желудок… Есть! Узел – есть!

– Молодец, Юра, – шепнул Грин. – Держи, хорошо.

Ориентиры соскальзывали, точно вода с жирной сковородки. Бреславль – палочка-выручалочка – отпал первым. Сарем впустую, Даг-надир. Ускользнули Верхнехолмский монастырь и морское побережье, то, где ждала Хельга. Степь – полтора десятка узлов, все мимо. Проселочные дороги, леса, пригороды, малинник под Сбыргом – ничего, и… Дан застыл, опасаясь даже моргнуть. Смешок щекотал горло. Ай да он, молодец, вперед Грина учуял!

– Идем, – осторожно шевельнул губами и подался вперед, выдираясь из этого города.

Сплющило, растянуло, вывернуло, ударило под дых. Шэт! Как он ненавидит слабые узлы!

Серое небо сменилось темно-голубым, с россыпью последних звездочек. Из-за рощи пахло дымом и лошадьми. В кустах кто-то бродил, трещал ветками и позвякивал жестяным колокольчиком. Справа виднелась дорога, полускрытая густо растущей по обочине травой.

– Черт, – сказал Грин и улыбнулся.

Юрка удивленно оглядывался:

– Это же «Перекресток», да? Я тут был.

Дан стянул свитер и расстегнул пуговицы, выпуская наружу связку амулетов.

– Позавтракаем у Тобиуса? – предложил он.

Свернул глазами Юрка, разве что не зарычал.

– Ветчинка, кровяная колбаса, – продолжал соблазнять Дан. – Желькины оладьи с брусничным вареньем.

– Некогда, – ответил Грин. – Передохнем немного и начнем искать. Продукты по дороге купим.

Мальчишка судорожно зевнул со сжатыми губами. Дана тоже потянуло в сон, и он прилег, устроив голову на травяной кочке. Теленок в кустах сопел и чавкал. Хоть бы не принесло хозяев, как заорут: «Вася-я-яй!» – точно любимого родственника встретили. «Дернул Шэт украсть у них ту кобылу!» – с досадой подумал вейн.

– Алекс, – позвал Юрка. – А как строится цепочка?

Любознательный мальчик.

– Примеряешь на мощные узлы новые ориентиры. Комбинируешь известные связки. Проверяешь те, что ближе по технологическим признакам.

– Это как?

– Чаще из одного узла можно попасть в схожие по уровню миры. Редко когда выходы разнесены далеко вверх и вниз.

Юрка помолчал, соображая, потом выдал гениальную мысль:

– Но это же долго. Давайте сразу через тот, который возле командного пункта?

Дан лениво приоткрыл глаза и спросил в пространство:

– Интересно, на кого списали четыре трупа с арбалетными болтами? На сумасшедших партизан?

Ему, конечно, не ответили. Вейн со вздохом повернулся на бок, подпер голову рукой.

– И объясните мне, господа хорошие, как вы собираетесь воспользоваться узлом? Помашете водителю, притормози, мол?

– Нужен велосипед, – сказал Юрка. – Устрою автокатастрофу. Пока будут разбираться, залезу в кузов.

Дан с интересом посмотрел на него.

– Сумасшедший ребенок. Алекс, ты на него плохо влияешь.

– Придумай что получше, – огрызнулся Юрка.

– Идей нет. Просто уточняю: это очень слабый узел. В него с налета не прыгнешь. Вот и считай: пока снимешь охрану, заберешься в грузовик, возьмешь ориентиры…

– Засаду устроить пораньше, на горке, – предложил Грин. – Одного посадить на чердак.

– Смертничка, – перебил Дан. – Лично я не согласен, меня – к-хм! – любимая девушка ждет.

Сказал и сам удивился: как звучит!

– Я на чердак, – влез Юрка.

Дан постучал себя по лбу:

– Здравствуй, дерево! Ты же не успеешь вместе со всеми. Эта дохлятина – узел я имею в виду! – час будет успокаиваться. Второй очередью не пролезешь.

– Да, ты прав. – Грин подергал себя за нос. – Как вариант: остальным уходить дворами. Без Егора, налегке, я успею. В общем, вернемся в город, посмотрим на местности. Есть пара удобных подворотен.

Дан сплюнул. Еще один кандидат на смертоубийственный подвиг!

– А если они по инструкции первым уберут пленного?

– Ты и рад, да? – ощетинился Юрка. – С трупа проще амулет снять!

– Естественно, – ухмыльнулся Дан.

Только это будет уже не дар Двуликого, а бесполезный камешек.

– Хватит вам, – одернул Грин. – Нашли время собачиться.

– А чего он, – сердито сказал Юрка.

– Боже! – Алекс поднял глаза к небу. – И я жалел, что бросил преподавание? Идиот!

– Ты продержался всего полгода, – напомнил Дан.

– С учетом того, что в моем классе был ты, – это рекорд.

Юрка перебил:

– Может, все-таки вспомним про Егора? Я не понял, вы хотите спасти его или нет?!

– Нет, – проворчал Дан. – Мы просто так сидим, наслаждаемся твоим обществом. Хотя я вообще-то мог с девушкой лежать. Что намного приятнее!

Грин поднялся.

– Начнем, пожалуй, как обычно. С Бреславля.

Глава 27

Сверху на воротах блестел медный герб: хомяк с весами в лапах. «Заколодило», – думал, глядя на него, Юрка. Так рвался! Через степь в межсезонье, слугой у вейна-параноика, разменной монетой для жузгов… А теперь возвращается сюда снова и снова. Достало!

– Все дороги ведут в Бреславль, – сказал Грин. – У меня на родине была похожая поговорка. Ну что, пробуем? Юрий, кроме собственно входа, проверяй конец иванцовской цепочки.

– Сообразил, не дурак.

Наверное, со стороны это выглядело глупо. Трое зашли за ограждение, взялись за руки и несколько минут стояли молча. Юрку раздражали любопытные взгляды.

– Мимо, – первым сдался Дан.

Один узел, второй, третий… Шестой пристроился на углу площади, неподалеку от маленького рынка, где торговали зеленью и рыбой. Гнусаво выпрашивал подаяние нищий. Шмыгали коты. Уличные мальчишки играли в пристенок, покрикивая от азарта. Завидев Дана с его связкой амулетов, заинтересованно подошли ближе. «Нашли цирк», – сердито подумал Юрка.

Между столбиками, огораживающими узел, висели цепи. Грин снял железное кольцо, пропуская спутников.

– Эй! Вейн Уфф! – крикнул кто-то.

Юрка оглянулся. Перед Даном стоял пацан лет двенадцати в старой, давно не стиранной рубахе и рваных штанах. Зацепившись пальцами за пояс, он нахально оглядывал пришлых.

– Ты – вейн Уфф?

– Ну, – буркнул Дан.

– У меня привет для тебя.

Мальчишка пошарил за пазухой и вытащил замызганный сверток.

– От кого?

– Хозяина «Речного попрыгунчика».

– Откуда он знал, где ждать вейна? – вмешался Грин.

Мальчишка ухмыльнулся:

– Зырят у каждой дырки, фартануло мне.

Дан развернул тряпицу, и лицо у него стало таким, что Юрка испугался. Вейн схватил пацаненка за грудки:

– Где она?

– Кто?!

– Говори, сопляк!

– Хрена знаю! Велели, пусть чалит в «Речной попрыгунчик»!

– Задушишь! – Грин попытался оторвать Дана от мальчишки, но вейн лишь двинул локтем.

– Кто велел?

– Хозяин его! Пусти!

Дан разжал пальцы. Мальчишка мгновенно вывернулся и бросился в переулок. Крикнул оттуда:

– Придурок!

Догонять его вейн не стал.

– Что это? – спросил Грин.

Лоскут с вышивкой – рыба с оторванным хвостом и прядь белых волос, перетянутая ниткой. Тряпка показалась Юрке знакомой.

– Ареры, – сказал Дан и с шипением втянул воздух, словно у него болели зубы. – У них Хельга.

Вот черт! Юрка вспомнил глаза того, кто убил Евсея, и зябко поежился.

Дан убрал сверток в карман.

– Видит Всевышний, я собирался отдать амулет йорам, пусть бы подавились. Ну, поторговался бы, конечно, не без этого. Расходы, моральный ущерб…

– Ты и сейчас будешь торговаться, – перебил Юрка. – Ты из-за этого камушка всех продашь.

– Заткнись!

– А что, не так?

Юрка едва успел уклониться от летящего в лицо кулака, Дан задел его вскользь по волосам.

– Хватит! – прикрикнул Грин. – Зверята в клетке, ей-богу, дружнее живут. Дан, почему ты решил, что это ареры?

– А кто? По старым грехам? Вряд ли. Я перед этим несколько месяцев тихо сидел, готовился. Йоры? Не их метод, они и так трясутся, что дар сдохнет.

– Если ты отдашь амулет арерам…

– Отдам! За Хельгу – запросто. Не мои разборки, пусть сами выкручиваются.

– Не твои? – сердито переспросил Грин. – А кто его украл?

– Между прочим, – встрял Юрка, – амулета у тебя нет.

– По твоей милости, сопляк!

– Зашибись! Можно подумать, я его у тебя из кармана спер!

Грин устало потер лицо ладонями.

– Стоп. Давайте решать проблемы последовательно. Сначала выручим Егора, а там посмотрим, как быть с амулетом.

Огонек трепыхался на конце фитиля, с трудом отвоевывая у темноты жизненное пространство. Еще полчаса, и погаснет. Эрик смотрел на него, то смыкая перед глазами пальцы, то разводя их в стороны. Пальцы просвечивали алым – сердце работало добросовестно, гоняя кровь по организму. В ладонь въелась грязь, под ногтями залегли траурные каемки. Не за скальпель, за мотыгу браться.

Метнулся огонек и едва не погиб – открылась дверь. Эрик снова не услышал, как поворачивался в замке ключ.

– Выходи.

Какое чудо – большой фонарь. Пляшет за стеклом огненная птица, застит глаза. Эрик, ничего не видя, запнулся о порог.

– У, мясо! На ногах держись! – ругнулся конвоир.

Сорок восемь ступеней вверх, высоких, с ложбинками посредине. Над четырнадцатой и тридцатой горят лампы. Лестница заканчивалась площадкой с единственной дверью. Петли лоснились от масла, ключ легко вошел в скважину. Дверь открылась бесшумно – и Эрик подался навстречу солнцу. Оно с трудом проникало в узкий двор-колодец, другому бы показалось тут сумрачно, но только не узнику, чья камера на нижнем ярусе. Ветер погладил небритую щеку, и от этой ласки сдавило горло.

– Направо.

Лекарь помедлил, не желая уходить, и конвоир подтолкнул его.

В кабинете мастера было еще светлее – огромное окно в полстены выходило на внешнюю сторону. Виднелось небо с кусочком пушистого облака. Эрик с трудом заставил себя отвернуться и встать лицом к Фариду.

– Знаешь ее? – спросил мастер.

В кресле, обхватив колени и упершись пятками в край, сидела злая девчонка в рваной поморской одежде. Коротко остриженные пряди едва прикрывали скулы. Девчонка сверкнула на лекаря глазами и отвернулась.

– Нет.

– Ты уверен? Посмотри внимательно. Она утверждает, что невеста Уффа.

– Я не встречался с его женщинами.

Под пристальным взглядом Фарида Эрик поджал пальцы. Мог бы – спрятал руки за спину, но боялся шелохнуться.

– Как только амулет окажется на Середине, немедленно дашь знать, – напомнил мастер.

Эрик торопливо, точно его пихнули в затылок, кивнул.

– Убрать.

Конвоир схватил за шиворот и вытолкал в коридор.

Во дворе Эрик споткнулся, выгадывая пару лишних секунд. Жадным, обострившимся взглядом поймал все: и прозрачное облачко, растворенное в синеве, и черный прочерк промелькнувшей ласточки.

– Топай, – беззлобно сказал конвоир, сам щурясь на солнце. Ему, наверное, тоже не хотелось возвращаться в подземелье.

В камере царила мгла, огонек погас. Эрик беспомощно замер на пороге. Бесполезно было сетовать на несправедливость – узнику полагалась четверть крохотной плошки масла, и не важно, что оно прогорело в его отсутствие.

Лекарь сделал осторожный шаг, второй. Колено уперлось в лавку. Сел. Тишина и темнота сдавили, точно кокон.

Рука скользнула по досками, читая зазубренное наизусть: трещина, выемка от сучка, шероховатость. Пальцы оставались по-прежнему чуткими. Эрик сжал кулак и с силой ударил по лавке. Он испугался только раз, когда в тисках повернули винт и пластины сдвинулись. Не боли, ведь до того выдержал и не такую муку. Нет, он просто явственно, до холодного пота на висках представил искалеченные руки, которые не то что скальпель, топор не удержат.

Струсить один раз – хватило.

Туман казался розовым, поднимающееся солнце с трудом проглядывалось между деревьями. Лес звенел птичьим криком. Далеко окрест разносился стук дятла, неприятно отдаваясь в затылке. Юрка вдохнул прохладный воздух и закашлялся. После «техногенного» мира до сих пор першило в горле. Даже вспомнить жутко раскаленные сумерки, наполненные взвесью пепельных чешуек. Узел там пришелся под искореженный подвесной мост. Скрученный штопором пролет покачивался над головами, и Юрка все время напряженно прислушивался к его скрипу. Ориентиры взять не смог, спасибо, быстро вытащили на Середину. Оттуда две ходки – и вот он, лес. Наконец-то!

Юрка подавил зевок, лязгнув зубами. С позавчерашнего утра подремать удалось не больше пяти часов, и то в какой-то ночлежке. Клопов, казалось, там разводили специально, откармливая постояльцами.

– Ну, я пошел, – сказал Дан.

«Чего еще придумал?» – раздраженно подумал Юрка.

Удивился Грин:

– Куда?

– Шэт, к Жельке в постельку! В «Речной попрыгунчик», естественно.

– Хозяин вряд ли знает, где держат заложницу. А без амулета с тобой разговаривать не будут. Смысл?

– Сообрази, коли умный. Сопляк, ясное дело, рванул деньги срубить, не бесплатно же он меня караулил. Если не приду, могут решить, что Хельга мне не нужна.

Грин кивнул:

– Удачи!

– Встретимся в интернате.

Дан шагнул в узел и пропал.

– Вы на самом деле отдадите ему амулет? – спросил Юрка. – А как же йоры?

– А как же Хельга? – посмотрел на него Грин.

Юрка не знал. Хельга одна, а йоров много. Но с ними он не знаком, а с ней – да. Потер затылок. Гадский дятел, как по мозгам долбит!

Грин сверился с компасом и двинулся напрямик через березовую рощу. Там, где проходил вейн, с листьев облетали капли. Юрка старался держаться проторенной тропы, но все равно ветровка быстро намокла, и стало зябко.

– Дан узнает, на каких условиях состоится обмен, и по факту что-нибудь придумаем, – уверенно пообещал Грин.

– Хотите Хельгу вытащить и амулет заныкать? А если не получится?

– Потише, голоса далеко слышно.

– Нет, вы скажите, что важнее: Хельга или ну… пятьдесят тысяч йоров? Которые ласты склеят или нет, еще неизвестно. Подумаешь, так жрица сказала! А Хельгу точно убьют.

– Юра…

– Алекс, черт возьми, я не просто так спрашиваю! Мой отец… – он сжал губы, не договорив.

Грин первым влез под упавшее дерево, затрещали ветки.

– Осторожнее тут. Знаешь, умом я понимаю, что нужно вернуть амулет жрице. Но, так сказать, сердцем… Страшнее там, где реальная опасность для конкретного человека. А не абстрактная для народа.

– Значит, Хельга? – глядя вейну в спину, уточнил Юрка.

Грин обернулся.

– Если не будет шанса переиграть ареров, я отдам амулет йорам.

Сказал, как отрезал: раз – и нет Хельги. Вот так и Зеленцов. Что ему Даша, что ему он, Юрка?

– Конечно, это же круче, разом кучу народа спасти! На фиг поштучно размениваться?

– Ну и характер у тебя!

– Какой есть. Меня устраивает.

Юрка потер глаза. Под веки точно песок насыпали, смотреть на восходящее солнце больно. А оно все сильнее подъедало туман, зачищая небо до прозрачного голубого цвета. Кажется, на сегодня дождь отменяется.

– Ладно, хрен с ними, йорами, давайте про Егора. С чего начнем? – спросил Юрка.

– С того, что отдохнем. Пойдем в город после полудня.

– Нет. Сейчас.

– Ты спишь на ходу.

– Пока мы дрыхнуть будем, Егора повесят!

– Если полезем очертя голову, убьют нас.

– Сдрейфили, да?

– Послушай, – раздраженно сказал Грин, видно, Юрка его все-таки достал. – Ты же разумный парень, так чего задираешься? Я хочу спасти Егора не меньше твоего. Он сын моего друга. Но если я сунусь на рожон и меня пристрелят, никому от этого лучше не станет. У нас есть только одна возможность, и нужно все хорошенько просчитать.

Юрка скрипнул зубами.

– Егору, между прочим, осталось шесть дней, – напомнил он. – А без этого – пять!

– Вот именно. Поэтому прекрати ныть. Будем думать конструктивно.

– Я – ною? – Юрка задохнулся от возмущения.

Черт возьми! Он нашел узел, он заставил в него поверить, а эти взрослые только и знают, что отговаривать и спорить. Вейны, блин, по особым поручениям! Процедил, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик:

– Я предлагал конкретный вариант, с велосипедом.

– Тебя подстрелят раньше, чем ты заберешься в кузов. Да и хорошо бы тянуть Егора вдвоем, узел слабый. Один может не справиться.

– Это вы так думаете.

– Угу. И я опытнее, не так ли?

Ну, все!

– Да идите вы со своим опытом! – заорал Юрка. – Конечно, че, блин, подвиги не совершать, когда смотрят! В газетах напишут, медаль дадут. А скольких вы втихушку бросили, вон как с Хельгой? И с Егором! Может, вы из него мученика решили сделать, а? Во благо победы. Из искры возгорится пламя! Подумаешь, пацан. А тут целый народ. Вы же все выбираете то, что больше. Все! И тех, дома, вы тоже бросили! Смотрите теперь в чужие окошки, завидуйте!

У Грина вспухли желваки на скулах.

– Замолчи!

– А с какой стати? Я имею право так говорить! Папаша мой… Тоже мне, вейны! К черту!

В горле заскребло – вот уж некстати! Юрка круто развернулся и бросился в лес.

– Куда?! – крикнул Грин. – Стой!

Хлестнула по лицу ветка, затрещали кусты. Налево? Нет, вперед, через бурелом. Кроссовки заскользили по хвое. Врубился с размаху в стену из молодых сосенок. Земля круто оборвалась под ногами, и Юрка скатился в овраг. Поскуливая от боли, схватился за разбитый локоть.

– …а-а-рка! – донеслось еле слышно. Кажется, вейн побежал в другую сторону.

Тьфу ты, вот дерьмо! Устроил истерику, как девчонка. Грину теперь хоть на глаза не показывайся.

«Речной попрыгунчик» когда-то ходил по Ранне вниз, до Старых холмов, но вот уже лет пять как встал на прикол у Южной пристани. Его перестроили в ресторанчик, завели «специальную речную кухню» и обрядили персонал в тельняшки и полотняные штаны. Туристам нравилось, по вечерам все столики оказывались занятыми. Но сейчас, ранним утром, палуба пустовала. Ветер трепал края скатертей и флажки, развешанные на вантах.

Сходни закачались под ногами. Стоило Дану подняться, как подскочил «матросик», слишком чистенький для настоящего.

– Господин желает позавтракать?

Вышколенный, даже глазом не моргнул на мятую рубаху и арбалет за спиной.

– Сегодня у нас флотская яичница с ветчиной и помидорами. Паштет. Свежие булочки…

– Неси все, – перебил Дан, выбирая место поближе к борту.

На поручень села чайка, посмотрела на пустой стол и укоризненно крикнула. В утренней дымке едва проглядывался противоположный берег. Белое здание Торгового присутствия растворилось в тумане, и только кораблик на шпиле поблескивал, отражая восходящее солнце.

Появился официант, расставил тарелки с хлебом и зеленью.

– Яичница уже жарится. Что-нибудь еще?

– Хозяин на месте? Передай ему, что пришел Дан Уфф.

– Сию минуту.

«Матросик» умчался, суетливо подергивая узкой спиной.

На палубу поднялась молодая парочка в сопровождении хмурой тетки. Уселись неподалеку от Дана. Говорила больше девица, тетка изредка вставляла замечания, после которых парень горестно восклицал:

– Но, мама, вы же вчера не хотели!..

«Теща», – подумал Дан и неожиданно для себя посочувствовал молодому человеку.

Смялась в кулаке салфетка. Если хоть одна сволочь посмеет тронуть Хельгу…

– Утро доброе, вейн.

Хозяин оказался немолодым, слишком худым и мрачным для владельца ресторана. Сунуть бы ему нож к горлу: говори, сука! Но вместо этого Дан приветливо кивнул:

– Прошу, садитесь. Я получил ваше приглашение.

– Не мое, – поправил мужчина. – Ко мне пришел человек и оставил инструкции.

– Вот как? Хотите сказать, вообще не при делах?

– Я просто не мог отказаться, у меня семья, дело… ну, вы понимаете. Вещь у вас?

– Пока нет. Но я ее достану, обязательно.

– Когда достанете, тогда и приходите.

Перед Даном опустилась скворчащая яичница в сковороде. Хозяин глянул на «матросика», и тот испарился.

– Условия?

– Если вы согласны на обмен, появится человек, назовет узел и время. Там с вами встретятся.

– А если я не знаю ориентиры того узла?

– Не мои проблемы. Разбирайтесь сами.

Дан ковырнул вилкой яичницу, выуживая из-под белка поджаристый кусочек ветчины. Подержал на весу.

– Еще просили передать: им не нужны лишние сложности. Им нужна вещь, и только она. Ни вы, ни ваша подруга их не интересуете. Отдадите – и проваливайте куда заблагорассудится. Но если попытаетесь обмануть и вещи при вас не окажется – девочку покалечат. Не воспользуетесь вторым шансом, убьют.

Хозяин поднялся.

– Завтрак за счет заведения.

– Спасибо, – ядовито отозвался Дан и стряхнул ветчину за борт. Сорвавшись с поручня, за ней спикировала чайка.

Компас остался у Грина, и пришлось долго плутать, пока не выбрался на шоссе. Обгоняли тени, липли к кроссовкам, все больше укорачиваясь. По городу Юрка бежал, рискуя нарваться на патрульных. Сердце колотилось в горле, заливало потом глаза – солнце плавило Верхнелучевск. Только услышав, как рычат овчарки, Юрка сбился на шаг. Ну, одно из двух: или Егора уже увезли, или грузовик скоро появится. Тяжело дыша, он вывалился из переулка и сразу же наткнулся на оцепление. Кажется, успел!

Вклинился в толпу, протискиваясь ближе к помосту. Одни пропускал молча, другие ругались. Гудели голоса:

– Совсем мальчик! Позавчера увидела, аж зашлась.

– …вроде с шестнадцати дают взрослую карточку.

– Да кого, меня из подъезда вытащили! Хотел отсидеться.

– Меня давеча проверяли и опять загребли. И-ех, придумали же!

– Мам, ну мам, когда мы домой пойдем?

– Собирались пораньше…

– Вздернули бы уже сопляка! Нет, тянут чего-то кота за яйца.

Юрка вздрогнул. Пожилой мужчина смотрел на помост и цедил брюзгливо:

– Прекратили бы честным людям нервы трепать. День в разгаре, а ты стой.

– Это вы-то честный? – Юрка знал, что нужно молчать, но не сдержался.

Мужчина глянул на него:

– Я, допустим. Работаю, жилы тяну, воровать – не ворую. И с властью, которая надо мной определена, не спорю. На то она и власть.

Кто-то сказал в толпе:

– Ну ты и хряк, дядя.

– Поговори тут!..

Юрка отвернулся, пропихиваясь дальше.

До помоста оставалось еще далеко, когда смолк громкоговоритель и в резко наступившей тишине рявкнул клаксон. Всколыхнулась толпа. Юрке в бок уперлась корзина, пахнущая рыбой.

Натадинеля-младшего выволокли из грузовика. Солдат пихнул в спину, помогая взобраться на табурет. Накинул петлю.

– Сердца у его отца нету, вот что, – с надрывом сказала женщина, та, что держала корзину.

Егор стоял, сгорбившись, и не смотрел по сторонам. Когда офицер упомянул подполковника Вцеслава Натадинеля, упрямо повел подбородком, но тут же снова опустил голову. Юрка грыз костяшку на указательном пальце, сдирая коросту с поджившей ссадины. Ну же, Егор, черт бы тебя побрал, не сдавайся! Ты не можешь! Только не ты!

Солнце, застывшее над виселицей, резало глаза, и Юрка опустил веки. Кружилась от недосыпа голова, мягко колебался под ногами асфальт. Голос переводчика взламывал виски, отдаваясь эхом:

– …по истечении отведенного срока… будет повешен.

Юрка снова посмотрел на помост. Егора сдернули с табурета. Обвисла петля, покачиваясь в горячем воздухе.

Грузовик не успел отъехать, а толпа уже забурлила. Юрку вынесло ближе к центру, потом швырнуло к парковой ограде, развернуло и выбросило на оцепление.

На улицах, ведущих с площади, стояли наготове машины, крытые брезентом. Солдаты выхватывали из толпы людей и загоняли их по сходням внутрь. Теперь они не ограничивались мужчинами, брали женщин, подростков, стариков.

– К моим зайди, слышишь?! Скажи там!

– …пустите!

– Толик, не отходи! Толик!

– …мне нельзя!

– Мама!

И просто крик, единым выдохом, без слов.

Юрка ссутулился, втерся между двумя тетками. Возле колена мелькнула оскаленная собачья морда. Спасительный просвет близко – но оттолкнули в сторону, и под ногами закачались сходни. Следом гнали еще кого-то, напором вдавило в грузовик.

Подняли борт. Рывок. Юрке заехали локтем в спину, он ударился щекой о костлявое плечо. Взметнулся на мгновение брезент, и стало видно, что за грузовиком пристроился мотоцикл с автоматчиком в люльке.

Вляпался!

Перекликались в темноте, толкались. Юрку притиснуло к дощатой стенке, придавило спиной в прокуренной рубахе. Рубаха была мокрая от пота и лезла в нос, мешая дышать.

– Как вы думаете, куда нас? Как вы думаете? – тоненько повторял девичий голос.

– В Белый карьер, – ответил из глубины мужчина. – Не пищи! Без тебя тошно.

– Прекратите пугать! – строго велела женщина. – Проверят документы и отпустят.

– А если у меня нет документов?

– Назовешь адрес. Соседи подтвердят, что ты там проживешь.

«Черт, у меня ни документов, ни адреса», – подумал Юрка. Вот дурак, говорили же ему, чтоб не совался на площадь!

– Ну да, отпустят. У меня так брата угнали.

Загалдели, вспоминая, кого еще увезли и с концами.

– Скорее бы уж повесили пащенка, – буркнул кто-то.

В грузовике замолчали. Стало слышно, как тарахтят мотоциклы. А потом прорезался звонкий мальчишеский голос:

– Трусы! Отсиживаетесь, пока другие воюют!

– Заткнись, щенок! – по-бабьи взвизгнул мужчина. – Эти другие улепетывали, только пятки сверкали!

– А Старая крепость? А партизаны?

– Где они, твои партизаны? Вон командирского сынка и того выручить не могут. Нас подавно…

Грузовик качнуло на повороте, Юрка лязгнул зубами.

– Говорят, в лагерь отправляют, под Петухово. На торфоразработку, – тоскливо сказала женщина. – Голодно там. Люди мрут, как мухи.

– Вы бы, дамочка, лучше документики приготовили, чем панику разводить.

– Не знаете, там обыскивают? А? Кто слышал?

Юрка машинально провел по бокам: пустые карманы. Чужие штаны, футболка…

И бирка с фамилией Натадинеля!

Дернул за цепочку. Снять, бросить под ноги. Темно, тесно – не заметят. Даже если найдут, не докажут, что его.

Толчок. Замолчал мотор. Приехали.

Ждать пришлось долго. Из машины вытаскивали по одному и заводили в комендатуру. Брезент накалился на солнце. Кому-то у кабины, там, куда совсем не проникал свежий воздух, стало дурно. Запахло рвотой.

– Следующий! – Полицай откинул полог. – Давай, парень!

Ноги затекли, и Юрка неуклюже спустился. Дулом автомата его подтолкнули к двери.

В коридоре слышался металлический стрекот пишущей машинки. Прямо на полу грузно сидела женщина, прижав к груди узелок.

– Сюда!

В душном кабинете работали двое зейденцев, и к каждому была приставлена барышня с пишущей машинкой. Один был занят, допрашивал пожилого мужчину. Тот отвечал с готовностью, и барышня резко ударяла по клавишам. Юрку пихнули к другому. Офицер раздраженно оттянул ворот рубахи, подул себе на грудь и спросил:

– Документ? Фамери?

Барышня подняла на Юрку водянистые глаза с густо накрашенными ресницами. Ее руки замерли, готовые при первом же звуке броситься на клавиатуру.

– У меня нет документов.

– Фамери?

Фамилия? Юрка перемялся, посмотрел в залитое солнцем окно. Интересно, Грин ждет его в интернате или мечется по улицам?

Офицер вытер платочком вспотевшую шею и поторопил, коверкая слова:

– Отвейчать! Быйстро!

Пальцы непослушные, точно на морозе. Юрка разжал кулак и протянул на ладони бирку.

– Моя фамилия Натадинель.

Лязгнула машинка, напечатав одну букву, и замолчала.

…Поспать ему, конечно, не дали. Закончился день, прошел вечер, и наступила ночь. Горела лампа, свет бил по глазам.

– Я сам пришел в город, – в который раз повторял Юрка. – Просто хотел посмотреть, кого собираются повесить вместо меня.

Связанные руки, вывернутые за спинку стула, давно занемели. Футболка прилипла к спине, главное было – не шевелиться.

Пару часов назад приводили Талку и какую-то женщину. Не успел испугаться, как девочка мотнула головой:

– Я же говорила: не знаю! Может, он, может, и нет.

Женщина смотрела на Юрку со страхом.

Потом была девица, завитая, как пудель. Она недоуменно разглядывала мальчишку, но тоже ничего конкретного не сказала. После нее в кабинете долго воняло приторными духами.

На краю стола графин с водой. Сверкал под лампой, заключенной в блестящий раструб. Когда ее направили Юрке в лицо, он по-дурацки хихикнул: ну как в кино!.. А теперь запеклись губы. Пот стекал из-под волос и разъедал ссадину на щеке. Ничего, осталось продержаться половину суток. А там: дорога на площадь, узел – и все. Умники, ломали головы, как опередить охрану. Элементарно! Нужно, чтобы в грузовике был вейн, а Егора – выпустили.

Каждый вопрос звучал дважды. Сначала непонятно; голос у зейденца сухой и шершавый, точно крупнозернистая шкурка. Потом в переводе, тускло и невыразительно.

– Когда ты вышел из Лучевска?

– Неделю-две назад. Или больше, не считал.

На пальце у офицера раскачивалась бирка, изредка задевая стол. Юрка морщился от резкого звука.

– В Лучевске что делал?

– Искал мать. Десять раз уже говорил.

– Врешь. Ты – связной.

Юрка опустил воспаленные веки, и его тут же ударили по затылку.

– Ага, связной… Приперся, как идиот, на площадь.

Лицо горело. Дергался уголок глаза.

– Назови адреса, где проживают семьи комсостава.

– Я не знаю.

Тот, что стоял позади, ухватил за связанные руки и дернул вверх. Юрка вскрикнул от боли.

– Правда, не знаю! Мы только весной приехали! Какое мне дело до комсостава? Мне что с ними, в пристенок играть? Я с интернатскими водился!

Зейденец, откинувшись на спинку кресла, брезгливо выпятил губу. Брякнул об стол биркой с фамилией Натадинеля.

Только половину суток – и все закончится.

С шорохом развернулась карта.

– Покажи, как ты шел из Лучевска.

Юрка моргнул. Рисунок расплывался перед глазами.

– Не знаю. С попутчиками. Они шли, и я шел. По дороге.

– Покажи!

Ухватили за шею и ткнули в карту, как нашкодившего кота.

– У меня тройка по географии! – заорал Юрка и обмер. Вот фишка, если тут другие отметки!

Из разбитого носа падали красные капли.

В кабинет кто-то входил, выходил. Разговаривали. Офицер показывал бирку, ее разглядывали с интересом. С тем же интересом смотрели на Юрку. Больше ничего не спрашивали – уже хорошо. Еще бы выключили эту чертову лампу!

Опять стукнула дверь. Голоса.

– Знаешь его?

Юрка обернулся. После яркого света с трудом разглядел… Егор! Черт возьми! Почему его не отпустили?!

– Знаешь?

– Нет.

– А ты?

Егор покачал головой. Он казался очень спокойным.

– Смотри, ты же хотел, – через переводчицу велел офицер Юрке. – Это его собираются повесить вместо тебя.

Снова звякнула о стол бирка. Натадинель вздрогнул.

Ой, блин! Этот дурак же сейчас признается! Никогда еще не приходилось соображать с такой скоростью. Юрка крикнул, пустив «петуха»:

– Чего, правда? Забавные путаются тут узлы!

Два последних слова он выделил, бросил Егору в лицо. Да пойми ты! Кажется, сообразил. Опустил ресницы, сжал губы.

Офицер перевел взгляд с одного на другого. Раздраженно махнул:

– Вегфур!

Натадинеля вытолкали в коридор. Может, теперь отпустят?

– Где ты жил в Лучевске?

– В подвале, – буркнул Юрка.

– Каком?

– Дом. Трехэтажный. Кирпичный.

– Улица?

Твою мать!

– Не помню, там не было таблички.

– Ты все врешь. Ты не из Лучевска. Ты из партизанского отряда.

Зейденец рявкал, переводчица говорила тихо. Тот, что стоял за стулом, переминался с ноги на ногу, поскрипывали доски.

Осталось меньше половины суток. В конце концов, этот козел тоже должен когда-то отдыхать.

Как же хочется пить…

Глава 28

На соседней скамейке громко спорили два старичка, оба глухие. Голубь топтался на рыцарском шлеме, примериваясь его обгадить. С визгом носились вокруг памятника дети. Газетчик, забравшись на постамент, выкрикивал заголовки. Про Йкам в свежей прессе – ни слова. А какая была бы сенсация: жрица прячется в заштатном трактире. Но Игорь уговорил Тобиуса помалкивать о гостье, убедив, что проблем с того выйдет больше, чем прибыли. Девушка и девушка, мало ли кого менестрель приволок? Они такие, на баб падкие.

– Эй, ты меня вышаривал?

Игорь повернулся.

– А ты – Грешка?

– Ну.

Пацан независимо поддернул штаны и заложил большие пальцы за пояс. Поверх грязной рубахи у него висел новенький амулет – разноцветный шарик. Заговор на веселую, безбедную жизнь. «Эх ты, бедолага», – подумал Игорь.

– Говорят, тебе недавно заработок перепал.

Взгляд у мальчишки стал настороженным.

– Я могу подбавить, – менестрель позвенел в кармане мелочью.

– Че надо?

– Ты нашел вейна по имени Дан Уфф и передал ему послание от хозяина «Речного попрыгунчика». Меня интересует, что было в свертке и на словах.

– Ага, а мне потом башку проломят.

– Не смеши. Про это знает каждый второй шкет.

– Вот их и тыркайте.

Игорь, конечно, уже спросил.

– Но только ты видел, как вейн отнесся к известию. Расскажешь все подробно, заплачу серебрушку.

– Две.

– Ты нахал, парень, – Игорь кинул ему монету. – Вторую после. Я слушаю.

– Тряпка была, красивая, с вышивкой. В ней волосы. Мяконькие, белые.

Один такой сверток лежал у менестреля в кармане, перекупил у запасливого беспризорника. Лоскут от поморской рубахи, судя по ярким ниткам – женской. Волосы срезаны неровно, кажется, прядь отхватили ножом.

– И что вейн?

– Этот бивень меня чуть не задушил, – пацан дернул головой, и сквозь грязь на шее менестрель заметил синяки.

– Он пошел в «Попрыгунчик»?

– Откуда я знаю?

Игорь вытащил второй серебряный и покрутил в пальцах. Пацан шмыгнул носом.

– Спросите Семку-Филина, он там на кухне. Или брата его, тот в зале. Филин правильный, а старший у него щупловатый щегол. За горло взять, все выложит.

Менестрель протянул руку, и Грешка ловко выхватил монету.

В «Речного попрыгунчика» Игорь заглядывал. Ресторан не из перворазрядных, но место людное. Есть неподалеку гостиница, рыночек с местными сувенирами и свежей рыбой, лавки с тканями и пряностями. Отсюда – минут двадцать на пролетке. Но, прежде чем туда соваться, нужно зайти к Лойзе и пополнить арсенал.

На Южную пристань Игорь добрался, когда река уже начала отливать красным – вырваться от очумелого оружейника было непросто, пока не покажет все новинки, слова не даст сказать. Под легкой курткой у менестреля теперь висела кобура с вороным пистолетиком, заводским изделием одного из верхних миров. Клеймо стояло незнакомое, но в комплекте шли три обоймы, пристрелянные для перехода.

«Попрыгунчик» стоял, намертво принайтованный к доскам. Нижняя часть колеса, много лет опущенная в воду, поросла зелеными водорослями. Верхняя, выставленная под солнце и ветра, побелела. Столики на палубе были заняты. Из кухонной трубы валил дым. Интересно, а куда девают помои? Не за борт же, гостям под нос. Игорь обогнул пароходик и заглянул «Попрыгунчику» в тыл. Точно: деревянная площадка, на ней баки с отходами.

Менестрель облокотился на перила. Какое-то время он рассматривал противоположный берег – здание Торгового присутствия отражалось в закатной реке, сверкал кораблик на шпиле, – потом тихонько засвистел. Мелодия складывалась простая, для шестиструнки; в ней были тихий вечер, солнечный луч, ползущий по комнате, и нерешительные Иринкины пальцы, коснувшиеся лица.

Спустя полчаса открылась дверца. Из кухонного чада вывалился лупоглазый мальчишка с ведром. Игорь нашарил в кармане медную монетку и швырнул на доски. Пацан сначала прихлопнул добычу, только потом поднял голову.

– Ты Семка?

– Он самый.

– Мне нужно поговорить с твоим братом.

– Так шли бы, вейн, наверх, там и разговаривали, – Семка ухмыльнулся, показав дырку на месте зуба.

– Мне по секрету.

Полетела еще одна монетка, мальчишка перехватил ее в воздухе.

– Зал до полуночи открыт, а потом Селька сразу домой уходит, вон тем краем, – Филин махнул рукой. – От грузового причала, мимо складов, и в переулок. Все? Мне работать надо.

Загремела крышка помойного бака. Засуетились, выгадывая момент, чайки.

Игорь оглядел пристань и подозвал газетчика.

– «Вечерку», «Торговый вестник». Ну, и давай «Свет Бреславля».

На палубе удачно освободился столик, и официант уже перестилал скатерть.

Менестрель прочитал все, даже набранные мелким шрифтом объявления в «Вестнике». Попробовал фирменное блюдо: карпа в кисло-сладком соусе. Покапризничал, выбирая вино, и заодно познакомился с официантом по имени Селий. Завел спор с джентльменом за соседним столиком. Джентльмен оказался профессором Лозийского университета, языковедом, и они с большим увлечением обсудили тонкости переводов чужемирных стихов на всеобщий. Уже стемнело, когда им напомнили, что ресторан закрывается.

На пристани Игорь не без сожаления отделался от профессора, пообещав заглянуть к нему на кафедру, и поспешил к складам.

Грузовой причал освещали масляные лампы, тускло светилось окно какой-то конторы. Поблескивали кормовые фонари пришвартованных судов. С небольшого пароходика тащили тюки, поскрипывал трап. Грузчики, на удивление, работали молча. Срочная доставка? Или контрабанда? На всякий случай Игорь прошел мимо, подчеркнуто глядя перед собой.

Возле складов было темнее. Ароматы пряностей мешались с вонью плохо выдубленных кож и протухшей рыбы, где-то в закоулках грызлись собаки. Менестрель расстегнул кобуру под курткой. Даже не верилось, что всего в сорока минутах ходьбы – ярко освещенный вестибюль гостиницы «Южная». Вот и переулок. Дряхлый жилой дом обернут к складам глухой стеной. Игорь свернул за угол и остановился под прикрытием забора.

Первой к нему заглянула крыса. Понюхала воздух, подняв острую мордочку, и метнулась в тень. Ее спугнули шаги – официант постукивал ботинками на деревянной подошве. Ярко белели полоски фальшивого матросского воротника. Селька боязливо оглядывался, подтверждая Грешкину характеристику – «щупловатый». Официант зашел в переулок, настороженно дернул головой на крысиный манер. Менестрель бросился на него, с силой впечатал в стену и схватил за горло.

– Помо… – пискнул Селька.

– Тихо. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Ясно?

Официант судорожно всхлипнул.

– К твоему хозяину приходил вейн? Лет двадцати пяти. Высокий. Худощавый. Светлые глаза. Темно-русые волосы собраны в хвост. Носит связку амулетов.

– Да, – прохрипел Селька.

Черт! Опоздал!

– О чем они говорили? – Игорь ослабил хватку, чтобы официант мог глотнуть воздуха.

– Вейн должен вернуться. Ему хозяин сказал: достанешь, приходи.

– Что именно достанешь?

– Я не слышал!

От Сельки резко воняло потом. Хотелось встряхнуть его, точно грязную тряпку.

– Он принесет это в «Попрыгунчик»?

– Не знаю, – скулил официант и дергал коленями.

– Значит, так. Я буду в «Южной». Как только вейн появится, ты сразу же – понял меня? – сразу же посылаешь брата к гостинице. Пусть свистит под окнами. Сам хоть под столом ползай, но подслушай. И только попробуй сказать, что не получилось.

Пришлось сдавить посильнее. Блеснули белки – Селька выпучил глаза и захрипел.

– Сделаешь, получишь золотой. Нет – убью. Все понял?

Стон, отдаленно похожий на согласие.

– Молодец.

Игорь разжал руку и вытер ладонь о матроску.

– Вали отсюда!

Селька громко икал, вздрагивая всем телом. Не решаясь повернуться, обтер спиной забор. Добрался до угла, и только ботинки застучали.

Шуршала в темноте крыса.

Игорь сплюнул и пошел к гостинице. Было мерзко, хотелось выпить.

Лампочка за железной сеткой горит всегда. В пустой комнатушке два на три метра – бетонные стены, бетонный потолок – от нее не спрятаться. Жжет сквозь веки, мешает уснуть. Раздражает до одури. Пробовал швырять в нее кроссовкой, чтобы стрясти вольфрамовую нить. Не получилось – ввалились двое и отпинали так, что до отхожего ведра на карачках полз.

Шаги в коридоре. Охранник остановился возле двери и прильнул к «глазку». Юрка для него точно жук в коробочке. Накололи на иголку и сунули в витрину: нате, любуйтесь, как лапками сучит.

Спина болит. Ребра. Копчик. Пальцы на левой руке опухли и не сгибаются. Но вчера и сегодня его не трогали. Застонал сквозь зубы, вспомнив, что было до этого: как визжал, размазывая слезы и сопли, как умолял не мучить, в ногах валялся. Замечательный способ убедить, мол, одурел от боли и страха, сдал бы всех, но ничего не знает. Вот только непонятно, когда это придумал: заранее или увидев разложенные на столе «инструменты»?

Юрка перекатился на живот и поставил подбородок на сжатые кулаки. Дурак… Сутки всего потерпеть! Прошло уже пятеро, а где она – площадь? Может, на ней Егора вздернули? А его, Юрку, вывезут потихоньку в Белый карьер, и адью! Страшно, хоть на стены бросайся. Неужели на самом деле убьют?!

Закрыл глаза. Яркий свет давил на затылок.

Со скрежетом проехалась по бетону дверь. Юрка поднял голову.

– Гехен!

Это он уже понимает: «Выходи». Помедлил, прежде чем оттолкнуться от пола.

Конвоир развернул лицом к стене, заломил руки и стянул веревкой. Резануло плечи.

– Ворен!

Снова на допрос? Вот и дверь, за которой «та» камера, с «инструментами». У Юрки закрутило живот, но провели мимо. Поднялись из подвала. В коридоре первого этажа сумрачно, тускло светилось окошко, загороженное сиренью. Возле него курили полицаи. Где-то стучала пишущая машинка и громкий голос чеканил зейденские слова. Толкнули налево, к выходу. Юрка стиснул зубы. Ну, вот сейчас и решится, куда его.

На улице – лето, точно и не было дождей. Воробьи чирикали. Пахло акацией и бензином. У крыльца стоял грузовик с откинутым бортом, боковым зеркальцем «зайчиков» пускал. Водитель локоть в открытое окно выставил и жмурился, довольный.

Юрку загнали по сходням в кузов, заставили сесть возле кабины. Взрыкивало под днищем, но грузовик не трогался с места. Борт тоже не спешили поднимать.

Только не в Белый карьер, пожалуйста!

Солнце светило в лицо, и Юрка прикрыл глаза. Жгло под веками. Во рту скопилась кислая слюна, глотал ее и никак не мог пропихнуть в горло. «Да соберись ты!» На все про все меньше минуты. Он должен успеть! Иначе…

Послышались голоса, стукнуло по кузову. Юрка повернул голову.

Натадинель смотрел на него, с силой прикусив губу. Конвоир толкнул прикладом, поторапливая, и Егор сел рядом. Коснулся плечом плеча. Один солдат встал над ними, другой – у заднего борта. Поехали.

Это что же, решили повесить обоих, и пусть подполковник сам разбирается, кто приходился ему сыном?

– Почему тебя не отпустили? – яростно прошипел Юрка, словно Егор был в этом виноват.

Солдат пнул, метясь в косточку на щиколотке:

– Швеген!

Юрка подобрал ноги и уперся пятками в днище. Мотало на кочках, несколько раз больно приложило спиной.

Если на площадь, то после перекрестка направо. Ну?.. Сперло дыхание. Да, есть, качнуло на повороте! Связанный Егор не удержался, ударил плечом и успел шепнуть:

– А ты почему?! Ты же про узел!..

Конвоир с руганью навел порядок.

Грузовик четко следовал маршрутом, вызубренным Юркой наизусть. Проспект. Арка. Запертый магазин. Ветки акации с шорохом задели борт. Мотор взревел на горке. Сейчас… Но едут слишком быстро! У него не получится!

– Юрка, я им скажу.

– Заткнись!

Вот она – улочка. Один дом, второй, третий… Юрку затрясло, точно на морозе. Он не успеет!

– Держись за меня, крепко, – шепнул Егору, а сам подумал: «Чем? Связанными руками?»

Да хоть зубами, если жить хочет!

Рявкнул клаксон. Грузовик дернулся и влетел одним колесом на тротуар. Юрку швырнуло грудью на борт – аж в глазах потемнело. Сверху шлепнулся Егор. Какого черта?!. Приподнял голову и увидел рассыпанные дрова. Грохотало что-то железное, кажется, перевернулась тачка. Оправдывался знакомый голос, мешая пшелесские и зейденские слова. Это же Грин!

Быстро, узел. Вот он, левый передний угол кузова вписался точно в центр. Немножко не дотянули. А если машина сдвинется, то и вовсе пройдет стороной.

Солдат показал дулом автомата: обратно. Медленно, неуклюже дергая связанными руками, Юрка сел. Рядом возился Егор, смотрел отчаянно.

Метнуться сейчас – выстрелят в спину. Пуля найдет его быстрее, чем он схватит ориентиры.

«Трус! Делай что-нибудь!»

Рывком поднялся на ноги, и тут же закричал конвоир. Размахнулся ударить…

– Хватай! – дико заорал Юрка.

Егор стукнулся коленями о дно грузовика, пальцы дернули за штанину. Юрка падал плашмя, даже не пытаясь смягчить удар. Лицом – на угол борта, как в замедленной съемке. Успел разглядеть железный крепеж. Треснуло дерево рядом с болтом, плюнуло щепками. Пуля. «Ориентиры, дурак!»

Швырнуло в лицо комок раскаленного снега. Юрка ослеп, захлебнулся им – и собственной кровью. Резануло, совсем как в пыточной, когда растянули между полом и потолком. Тело сминало болью, и показалось, что все – ожидание в камере, грузовик, дорога – только привиделось. Сейчас плеснут водой: «Очухался? Говори!» Бетонные стены, измазанные красным…

…Запах дедова табака…

«Ориентиры!»

Плечи горели. Егор попробовал шевельнуться и еле сдержал стон. Он лежал ничком, вывернув связанные руки. В рот набилась земля. Закашлялся, отплевываясь, и свежий воздух потек между губами. Получилось… выскользнули… Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся – сам не понял.

Опушка леса. Белые стволики берез вперемежку с осинами. Запах дыма и голоса в отдалении, слов не разобрать, но точно не зейденский и не пшелесский.

Перекатился на спину. Небо. Такое, что…

– Я уж думал – все! – тот крик, которым давился в камере, сейчас раздирал горло: – Все, конец! Совсем конец! Слышишь?!. Юрка! Ты чего?

Упираясь локтем, цепляясь зубами за одежду, Егор перевернул его и испуганно отшатнулся. Лицо было серо-зеленым, глаза ввалились, кровь под носом, на подбородке и возле уха. Изо рта тянулась розовая нитка слюны. Егор дернулся, пытаясь выпутаться из веревок, выругался и прижался ухом к Юркиной футболке.

Черт!

– Эй, кто-нибудь! Помогите!

Орал, надрываясь, и из-за деревьев набежали люди в ярких лохмотьях, с раскрашенными лицами. Они тарахтели на ломаном всеобщем, теребили узлы, причитали над Юркой.

– Васяй! Гости!

– Пустите! – Егора тормошили, точно плюшевого медвежонка, он еле вырвался.

Юрку укладывали на носилки из жердей и пестрых тряпок.

– Куда вы его?

– Деревня. Гости. Васяй!

– Он же…

– Вейн! Мы знать! Мы помогать!

Егор потер лоб.

– Вы – васяки?

Ему радостно закивали в ответ.

– Плека, – ткнул себя в грудь тот, что с оранжевыми полосами на лице. Показал на носилки: – Ю-р-ра!

– Да, правильно. А я – Егор.

– Егор! Гость!

Васяки тащили носилки, точно энергичные муравьи – дохлого жука. Егор еле поспевал за ними, с тревогой поглядывая на Юрку.

– Надорвался, – цокнул языком Плека.

– С ним очень плохо?

– Да. Плохо. Вылечим.

– Его обязательно надо вылечить!

Плека махнул рукой:

– Там. В деревне.

Егор увидел маленькие домишки – кривые, обмазанные белой глиной. На стенах были намалеваны улыбчивые солнышки, птички и цветочки, на стрехи навязаны разноцветные ленточки. Стояли домики хаотично, не признавая переулков и подворий. Только посредине тянулась широкая дорога, в центре которой темнел круг, вымощенный черными от сажи камнями. Суетились васяки, укладывая на него хворост. Носилки с Юркой тащили туда.

Прибежали девушки, от звона их голосов Егор совсем оглох. Они принесли лохматые шкуры и стеганые одеяла. Мгновение – рядом с кругом появилась лежанка. Юрку сгрузили, сунули под голову подушку, а сверху начали набрасывать тряпки.

– Он задохнется!

– Надо! – Плека успел схватить Егора за руку. – Греться. Потом кушать.

Вспыхнул хворост, подожженный с разных сторон.

– Греться! – строго повторил Плека.

Егор выдернул локоть из его пальцев. Васяки расступились, пропуская.

– Принесите воды, – попросил Егор, опускаясь коленями на лежанку.

Кровь под носом у Юрки свернулась, успев запятнать футболку. В разорванном вороте виднелись синяки и багровый след от ремня.

Из толпы протянулись руки с ковшиком, но Егор не успел взять, перехватили. Пожилая тетка с зелеными кругами на щеках ловко приподняла Юрке голову и сунула край посудины к губам. Вода потекла из уголков рта, а потом дернулся кадык, еще раз.

– Хорошо, – сморщился в улыбке Плека. – Будет живой.

Юрка открыл глаза. Посмотрел на раскрашенные рожи, моргнул и снова зажмурился.

– Васяй! – поприветствовали его хором.

– Охренеть, – сказал Юрка.

Плека радостно повторил слово, видно, до этого незнакомое.

– Ну вот, – вырвалось у Егора. – Уже научил плохому.

Юрка повернулся к нему, поразглядывал одним глазом – второй подергивался и слезился.

– Какого… ты один… в город?

Говорить ему было тяжело: в горле сипело, между губ пузырилась слюна.

– А ты?! Я чуть не рехнулся, когда увидел тебя в грузовике! – заорал Егор, и васяки испуганно попятились. – Я думал, ты ушел через этот свой узел!

– А я думал, что тебя отпустили, – прохрипел Юрка. Кажется, груда одеял и нестерпимый жар костра помогли, лицо у него порозовело.

– Мыслитель хренов! На фиг ты вообще приперся туда с моей биркой?!

– Я что, специально? – прорезался у Юрки голос. – Да иди к черту!

Егор засмеялся. Пожилая тетка сунула ему в руки ковшик – вода расплескалась. Васяки махали ладошками, кто-то сердобольный подул на затылок, но Егор все не мог остановиться.

– Разобрало, блин, – проворчал Юрка и пополз под одеяла, точно в нору. Пробурчал оттуда: – Я дрыхнуть. Сделай одолжение: утихни!

…Спал он беспокойно, вздрагивая и постанывая. Может, из-за духоты, но разгрести тряпки Егор не решался – васяки живут рядом с узлом, они должны знать, как обращаться с больными вейнами.

От запаха дыма подташнивало, голова казалась пустой и легкой, до звона. Егор смотрел в костер, а перед глазами стояло все одно и то же: ярко освещенная камера. Серый потолок, серые стены. Коробка, в которой мечутся вопросы: зейденцы поверили Юрке? Если нет, почему его, Егора, перестали таскать на допросы? Если да, зачем каждый день вывозят на площадь? Или Юрка сбежал, а им все равно нужно кого-то повесить? Очень страшно умирать, именно сейчас, когда появился шанс. А потом приходит конвой. Егор стискивает зубы, надеясь, что они не заметят, как дрожит подбородок. Сегодня последний день, отпущенный отцу. Ведут вверх по лестнице в сумрачный коридор. Распахиваются двери. Улица залита солнцем, и от этого хочется кричать. А потом он видит Юрку… И снова, по кругу: камера, лампочка, приходят…

Егор ущипнул себя за запястья. Боль отрезвила, но ненадолго. Все казалось ненастоящим: расписные домишки, невысокие человечки с раскрашенными лицами, огромный костер посреди улицы. Это – на самом деле?!

Раскричались васяки, и Егор повернул голову. От узла шли двое: Грин – странно, но узнал его сразу – и высокий темно-русый парень со связкой амулетов на груди и арбалетом за плечом. Вокруг носились радостные аборигены.

Завозился Юрка, высунулся и сказал хрипло:

– Явились наконец. Вон тот – Дан. Хочешь дать ему в рожу?

Егор поднялся.

– Ну, здравствуй, пропажа, – Грин облапил за плечи, встряхнул. – Цел? Вцеслав с ума сходит.

– Папа?!

– А Юрка тебе ничего не рассказал? – удивился вейн.

– Нет.

Ладно, отец жив, это главное. Все остальное – потом.

– Он надорвался!

– Еще бы, – Грин сел на лежанку и потрогал тыльной стороной ладони Юркин лоб. – Выдрать бы тебя хорошенько, да уж без меня постарались.

Юрка хмыкнул, но получилось неубедительно. Егор прикусил изнутри щеку.

– Дан, сгоняй в «Перекресток». Найдешь госпожу Ласовскую, она врач. Приведешь. У Тобиуса попроси набор первой вейновской помощи, он знает. Пусть запишет на мой счет, у нас есть договоренность. Но учти, с моим паролем можно прийти только один раз. Скажешь слово в слово, Алекс, мол, велел поинтересоваться: «У вас продается славянский шкаф?»

Юрка заржал и еле выдавил, задыхаясь:

– Шкаф продан, осталась никелированная кровать.

«Чего это с ним? – испугался Егор. – Бредит?»

– Цыц, – добродушно одернул Грин. Скинул с Юрки одеяло и крикнул васякам: – Воды теплой, и побольше!

Дан хлопнул Егора по плечу.

– Вот что, парень, пошли со мной. Нечего тебе тут делать.

Грин, потянувший было с Юрки футболку, остановился и снова прикрыл его одеялом. Повернулся к Егору.

– Да, если нормально себя чувствуешь, сходи, поможешь.

– Но…

Дан ухватил за локоть и поволок за собой, пришлось подчиниться.

Васяки суетились рядом, пока шли по деревне, потом отстали. Там, где тропка вливалась в дорогу, отцепился последний – подросток, раскрашенный под мухомор.

Егор покосился на спутника. Вейн шагал расслабленно, разве что не насвистывал. Арбалет, однако, он взял с собой.

– Я видел вашу записку, – сказал Егор.

Дан вопросительно поднял брови.

– У Михаила Андреевича. Что это не ваша война.

– Ужас! – Вейн закатил глаза. – Мне раскаяться и заплакать?

Егор растерялся.

– Но вы же всех бросили!

– Угу. Ах, какая я сволочь! По морде мне, по морде!

Егор сжал кулаки. Не бросаться же в драку, в самом деле!

Дан насмешливо посмотрел на него.

– Вцеслав жив. Какие проблемы?

Действительно! Егор сердито прибавил шагу, обгоняя вейна. Заблудиться он не боялся: дорога одна, и на горизонте виднелось строение. Головки хвоща щелкали по штанинам. Зацепился репейник, оставив колючий шарик. Содрал его, смял в кулаке.

– Шэт! Ох, я дурак! Парень, постой!

Егор оглянулся, вейн догнал его.

– Юрка отдал тебе амулет, верно?!

– Да.

– Он же лечит! Быстро, я с ним вернусь, а ты беги в «Перекресток».

Егор помедлил.

– Ну! Я знаю, как с этой штукой обращаться! Или… забрали? – В глазах у вейна метнулась паника.

Каменный полумесяц никого не заинтересовал, это часы сняли в первый же день. Но Егор на всякий случай надорвал боковой карман и спрятал амулет в дыре, привязав шнурком к подкладке. Когда накатывало отчаяние, доставал, вертел в пальцах, и становилось легче. А может, просто казалось.

– Вот, – Егор вытащил Юркин подарок.

Дан рванул из рук, треснула ткань.

– Развязать нужно…

Но вейн уже полоснул по шнурку ножом.

– Давай в «Перекресток».

Убежал.

«Чего я сразу не сообразил?» – с досадой подумал Егор. Знал же: дорога, исцеление, надежда.

Повернувшись, пошел к трактиру. Стрекотали кузнечики. Где-то вдалеке слышались голоса, стук молотка по железу. Пахло свежескошенной травой и коровьим навозом. Егор вдохнул с наслаждением. Он – живой! Не удержавшись, сорвался на бег. Ветер взъерошил волосы, раздул ворот футболки. Горизонт – вот он, руку протяни! Но почти сразу начало мозжить колено, и пришлось остановиться, перевести дух.

Дальше шагал размеренно, и вскоре дорога вильнула, подводя к «Перекрестку».

Одна телега уже отъехала, две другие застряли в воротах. Спорили мужики, пытаясь разобраться, кто должен уступить. Оглушительно лаял пес, принимая посильное участие в сваре. Егор протиснулся, едва не зацепившись за ступицу. Огромный двор был занят возами, возле сарая приткнулся заляпанный грязью фургон. С визгом и воплями носились дети. Гоготали связанные гуси. Женщина распутывала веревку и на чем свет поносила зятя. Тот лениво отбрехивался из конюшни.

Егор прошел к распахнутой двери, откуда тянуло запахами съестного. Сдавило пустой желудок.

В обеденном зале дым стоял коромыслом, все столы были заняты. Толстуха-разносчица оценивающе глянула на мальчишку и кивнула в угол, где уже заседало шумное семейство. Кусочек лавки там оставался свободным.

– Туда ступай. Обедать или так, хлеба кусок?

– Мне нужен господин Тобиус.

Егор боялся, что тетка примется расспрашивать и придется терять время, но толстуха повела подбородком в сторону деревянного прилавка. Стену за ним закрывали бочонки, кувшины и бутылки, свисали заплетенные в косы лук и чеснок – дверную створку сразу и не разглядишь.

– На кухне он. Щас позову.

Тетка, составив на поднос грязную посуду, ввалилась за прилавок и пышным задом открыла дверь. Пахнуло жаром.

– Тобиус! Эй, тебя спрашивают! Оглох?

– Иду! За соусом гляди. Да куда этой ложкой?! Тьфу, баба!

Доругиваясь, вышел мужчина в холщевом фартуке. Стащил его через голову и вытер мокрое от пота лицо. Егор представлял трактирщиков полными и лысыми дядьками, но этот, хоть и был широк в кости, имел скорее излишек мускулов.

– Чего надо? – глянул внимательно из-под нависших бровей.

– Я от Грина, он у васяков. Там вейн надорвался. Грин просит набор первой помощи. Говорит, вы в курсе.

– Ну, допустим, – согласился Тобиус. – Дальше-то что?

Егор неуверенно сказал:

– Он велел спросить, не продается ли у вас славянский шкаф.

– Так бы сразу! Приготовлю. Что-нибудь еще?

– Просил привести госпожу Ласовскую.

– Ах ты! Нет ее. В Старых Крюках бабе приспичило рожать, узнали, что лекарка объявилась, вот и увезли. Пяти минут не прошло. Не встретил?

Егор мотнул головой. Откуда он знает?

– Ладно, я сейчас.

Ждать пришлось долго. Егор сидел за столом и потирал нывшее колено. Сменились соседи – шумное семейство уехало, на их месте устроились молчаливые парни. Они сосредоточенно хлебали окрошку, заедая огромными кусками черного хлеба. Егор тайком глотал слюну.

Наконец появилась тетка, махнула:

– На двор ступай.

Телеги в воротах разъехались, замолчал пес. На крыльце ждал Тобиус, и у ног его стояла огромная корзина, прикрытая тряпкой. Увидев Егора, хозяин принялся отвязывать от балясины ослика.

– Васякам скажешь, они Ложку обратно пригонят. А лучше вы сами переселяйтесь, комнату найду.

– Ложку? – переспросил Егор.

– Ну, этого длинноухого. Родился маленьким, про таких говорят, в ложку поместится.

Трактирщик вскинул корзину на спину ослику. Тот чуть присел под ее весом, но тут же выпрямился.

«Значит, Ложка», – опасливо подумал Егор, вспомнив, сколько слышал об ослином упрямстве.

– Васяки, понял? – шепнул Тобиус в серое ухо. – Пошел!

Хлопнул ослика по боку, и тот послушно потрусил в ворота.

– Спасибо.

– Грину привет.

Ослик, вопреки репутации, бодро переставлял ноги и даже не отвлекся на густые заросли клевера. Егор осторожно погладил его по холке – теплой, шерстистой и колючей, точно валенок. Ложка скосил карий глаз, блеснувший насмешкой.

– Зато я верблюдов видел, – похвастался Егор. – Когда папка в Тан-Шэре служил. Знаешь, как они колючки едят? Прям языком слизывают и – ам!

Ослик презрительно тряхнул густой челкой.

– Ну да, ты лучше верблюда. Ты не плюешься.

На полпути колено разболелось так, что хоть садись на обочину. Егор цеплялся за корзину, пытаясь не сильно припадать на левую ногу. Ослик, казалось, не замечал лишней тяжести. Он даже не вздрогнул, когда заорали из-за кустов:

– Васяй!

Костер все так же горел, но теперь над огнем висел котелок. Бурлила вода, выкидывая на поверхность переваренные травки. Юрка лежал, укрытый одеялом, Грин ворошил палкой угли. Дана не было видно.

Васяки разгрузили ослика, и вейн сразу же нырнул в корзину.

– Ага, – нашел он плитку шоколада. Сунул Юрке.

– «Прелестница», – прочел тот название.

– Ешь, а не разглядывай. Тоже мне, ценитель печатного слова.

Егор бухнулся на край лежанки. Стараясь не морщиться, вытянул ногу.

– Госпожи Ласовской нет, ее роды принимать увезли. Тобиус зовет переехать к нему.

– И переедем, – согласился Грин.

Выудил из корзины копченый окорок, с удовольствием понюхал. Юрка прошамкал с набитым ртом:

– А мне? Жрать хочу!

Он явно повеселел, и Егор спросил:

– Ну как, помог амулет?

Юрка удивленно моргнул. Выпрямился Грин.

– Стоп. Где Дан? – спросил вейн.

– Так это… Я амулет отдал, и он сразу понес. А чего?

– Каменный полумесяц?!

– Ну да. Он же лечит! – Егор растерянно переводил взгляд с одного на другого.

Грин выругался.

– Вот именно, – сказал Юрка, слизывая шоколад с пальцев. – И что дальше? Смотаемся в этот, как его, «Попрыгунчик»?

– Смысл? Дан наверняка уже получил все инструкции.

– Да что случилось?! – не выдержал Егор.

Грин снова полез в корзину.

– Сейчас. Накормим голодающего, и расскажу.

– Не надо меня кормить! – возмутился Юрка. – Дан…

– Прекрасно знает, где меня искать, если понадобится помощь, – перебил Грин. – А гоняться за вейном – глупо. На вот, заморский фрукт чебер. Очень полезный, жуй вместе с косточками.

Юрка перекатил в ладонях золотистый шарик.

– А как же йоры? Их же больше!

– Знаешь что? – рассердился Грин. – Я не могу отвечать за всех! Придумал какую-то ерунду, а теперь… Ешь давай!

Юрка хмыкнул.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Егор.

Глава 29

Менестрель дремал, уронив голову на скрещенные руки. В окно третьего этажа светило солнце, припекая затылок. Ползала по щеке муха, отогнать ее было лень. Игорь дернул уголком рта и вдруг услышал заливистый свист, а сразу затем – ругань швейцара. Подскочил торопливо, свесился через подоконник.

Внизу растревоженным котом метался Семка-Филин.

– Иду! – крикнул Игорь.

Швейцар задрал голову, чуть не уронив фуражку. Лицо у него покраснело от возмущения.

– Это ко мне, – объяснил менестрель.

Дверь он захлопнул, оставив ключ болтаться в замочной скважине. С грохотом скатился по узкой лестнице и выскочил на улицу.

Семка, тревожно озираясь, прошептал:

– Пришел. Сидит на палубе. Селька к нему хозяина вызвал.

– Спасибо.

Монетки перекочевали к мальчишке, и Филин испарился. Менестрель остался на пристани, спрятавшись за тумбу с афишами. Подниматься в «Попрыгунчик» он не спешил: амулет вряд ли у Дана, заложницу в ресторан не приведут. Сто против одного – сейчас выставят условия обмена. Игорь с хрустом размял пальцы. Если «щупловатый» Селька не подслушает, убить его, конечно, не убьет, но смазливую рожу ему точно попортит.

Наконец-то! Дан сбежал по трапу и махнул, подзывая извозчика.

Очень хотелось потолковать с дружком, объяснить ему кое-какие истины, но Игорь не шелохнулся. Если уж Йорина за столько времени не вправила мозги, у него тем более не получится. Менестрель подождал, пока пролетка не скрылась за углом. Слежки за вейном не обнаружил.

Поднявшись на палубу, он сразу увидел Сельку – официант убирал со стола. Судя по тарелкам, аппетита у Дана не было. Игорь придвинул стул и смахнул ладонью крошки со скатерти. Руки у «матросика» затряслись.

– Все слышал?

Официант сглотнул. Кадык на его горле дергался, точно там застряло яблоко.

– Ему назначали место и время, – прошелестел голос.

– Ну?

– Вы обещали заплатить.

Вот слизняк.

– Я помню!

– Моровая падь.

Менестрель облегченно выдохнул – ориентиры он знал. Небольшой глинистый пятачок в окружении холмов, заросших елями. Узел там сильный, но непопулярный: на холмах живут нерешеры, а они не жалуют вейнов и приспособили падь под свалку и скотомогильник.

– Когда?

– В полдень по тому времени, послезавтра.

– Почему так долго?

– Я не знаю… Вейн что-то объяснял, но я не слышал.

У Сельки с носа сорвалась капля пота, и менестрель брезгливо поморщился.

– Кофе без сахара. Сладкий пирог.

Значит, он рассудил правильно: Дан перевесил на кого-то опасную штучку и сейчас побежал устанавливать контакт с носителем. Следить за опытным вейном, если он захочет сбросить «хвост», занятие малоперспективное. У каждого свои хитрости, а точно по маячку идти – таких уникумов на два десятка один. Арерам проще дождаться, когда им преподнесут амулет на блюдечке с голубой каемочкой.

Менестрель равнодушно сжевал тесто, пропитанное вареньем. Рассчитываясь, прибавил золотой.

Сначала он заглянет к Лойзе-оружейнику. После – в Моровую падь. Узел проверит, посмотрит, есть ли куда ставить засаду. Бойцы, конечно, у йоров найдутся, а вот с поводырями хуже. Ох, молись, Йорина, своим богам! Сработать нужно четко: убрать ареров, вытащить заложницу, и все до того, как появится Дан. Иначе на амулете повиснет столько трупов…

Шипел мокрый котелок над углями. За околицей деревушки жалобно голосили васяки. Они звали и гостей провожать солнце, но те не пошли, оставшись у костра. Юрка мерз и прятался под одеялами. Егор сидел на краю лежанки, то и дело передергивая лопатками – от вейновского снадобья пощипывало спину.

– …в общем, спасибо Талине, мы знали точное время, – закончил Грин.

– Сумасшедшая, – сказал Егор и снова поежился. – Она слишком рискует! Так нельзя!

– А то ей не говорили, – пробормотал Юрка.

Егор ругнулся беспомощно. Невозможно представить, чтобы Талка оказалась там, на площади!

Грин бросил в закипевшую воду травки, свежие и сушеные. Добавил вина и через минуту снял котелок, пристроил его среди теплых камней.

– Если Дан не придет…

– Ага, ждите, – перебил вейна Юрка. – Хотел бы, давно появился.

Грин мельком посмотрел на часы, и Егор машинально потер запястье. Там, где был когда-то ремешок «командирских», остались следы от веревок.

– Утром попрошу у васяков телегу. Перевезем Юру в «Перекресток» и обратно, через дальний узел. Егор, может, все-таки поживешь на Середине?

Он вскинул возмущенные глаза.

– Понятно, молчу. Пусть Вцеслав сам решает, что с тобой делать.

Егор отвернулся, пряча лицо. В носу щекотало, точно он залпом выпил стакан газировки.

– От узла до партизанских «секретов» полдня ходу. В схроне я оставил оружие. Стреляешь как?

– Неплохо. В прошлом году сдал на серебряный значок ГТО. Воинская ступень. В этом собирался на золотой.

Грин улыбнулся.

– Действительно, «неплохо». Кстати, Михаил Андреевич говорил, тебя очень хвалил наставник Яцек. Мол, парень с арбалетом родился.

Егор вспомнил сумрачный овраг, где колыхались ленты вокруг мишеней и скользил деревянный олень, подвешенный на веревках. Показалось: это было очень давно.

– Ну, и такой вопрос, – Грин подергал себя за нос, точно досадуя на что-то. – Выстрелить в человека, я так понимаю, сможешь?

Егор сердито посмотрел на вейна.

– В зейденца. Да, приходилось.

– Значит, будем считать, что не растеряешься. Дальше: слушаться беспрекословно. Приказываю лежать – падаешь и только потом думаешь, а надо ли. Это понятно?

– Конечно. Вы командир.

Грин зачерпнул из котелка отвар, обернул лопухом кружку и сунул Юрке.

– До дна. Осторожно, горячее.

– Не хочу, – хмуро отозвался тот.

– Пей, это полезно.

– Отстаньте от меня! И вообще, сам разберусь, переселяться к Тобиусу или нет! Вам-то теперь какое дело?

Глаза у Юрки были злые и обиженные. Вот черт!.. Егор почувствовал, как у него вспыхнули уши.

– Расселись тут! Вы же торопитесь, ну и валите. А я в Разведку подамся, к Ядвиге. Завтра же!

– Положим, завтра тебе к узлу и близко подходить нельзя, – возразил Грин. – Поэтому пей и не выеживайся.

Он помог Юрке подняться. Тот выхлебал отвар и снова закопался в одеяла.

– Я вернусь к концу недели, посмотрим на твое состояние, – сказал вейн.

– Ага, обещал уже один такой.

– Не веришь мне, вспомни о беженцах.

– Алекс! – вскинулся Егор. – А среди них не было Олы Натадинель?

Вейн покачал головой.

– Точно?

– На такую фамилию я бы обратил внимание.

В дальнем конце улицы показались васяки. Туда они ушли шумно – пели, притопывали босыми пятками, трясли погремушками из сухих тыкв. Обратно возвращались молча, на цыпочках. От толпы отделялись фигурки и ныряли в дома. Лязгали засовы, захлопывались изнутри ставни.

– У-у, ночь! – сказал Плека, поравнявшись с костром. – Спать!

Грин хлопнул по лежанке.

– Мы здесь.

Плека огорчился:

– Здесь ночью плохо, солнца нету.

– Костер есть.

– Костер мало.

Егор знал, почему вейн не принимает приглашение: в домиках у васяков сыро, пахнет животными, которых держат тут же, за хлипкими загородками. Спит все семейство на полу, укрываясь общим одеялом.

Наконец Плека отвязался. Затворились последние ставни, погасли огоньки.

– Юрка, – позвал Егор. Тот нехотя повернулся. – Если б только из-за отца, я бы остался. Честно. Но там воюют. Я не могу отсиживаться, пока другие!..

Юрка вдруг приподнялся на локте. Лицо его, освещенное костром, перекосилось от боли.

– Слушай… ну, короче, тебе надо знать. Помнишь, ты говорил про Родьку Масселя? Рассказывал про крепость, и вообще, – он замялся, облизнул сухие губы с белыми чешуйками коросты.

Егору почему-то стало трудно дышать.

– Я помню! Ну?!

– Его повесили. Вместе с вашим директором.

Егор не поверил:

– Их должны были эвакуировать!

– Не успели. Они раненых спасали. Талка сама видела.

Егор вскочил, сжал ладонями виски. Голова, казалось, сейчас лопнет. Гады! Ну какие же гады! Родьку… Хрумчика…

Грин надавил на плечи, заставляя сесть. Сунул кружку, из нее плеснуло темно-красным, пахучим.

– Залпом. Быстро.

Глиняный край ударил по губам. Егор машинально глотнул и закашлялся, подавившись крепким вином.

– Сволочи! Ненавижу!

Слезы хлынули разом, от них жгло глаза и щипало кожу. Егор выронил кружку, вцепился зубами в кулак. Грин гладил его по спине.

Телегу потряхивало, и в такт движению бултыхались в животе льдинки. Юрка жмурился, глотал кислую слюну. Скорее бы приехать. Скорее бы все закончилось.

– Алекс! – окликнул он вейна. – Вы к интернату сходите, у меня в вещмешке деньги остались. Жрать я на что-то должен? И одежду мою принесите, я в этом прикиде как малахольный.

Грин кивнул. Повернулся Плека, радостно улыбнулся и щелкнул вожжами. Кобыла послушно втащила телегу в ворота. Остановились. Юрка осторожно процедил воздух между зубами и приподнялся на локте.

– Пойду договорюсь. – Вейн скрылся в доме.

Несмотря на раннее утро, во дворе уже суетились. Оглушительно лаял пес, норовя цапнуть за пятку конюха. Пыхала дымом кухонная труба. Служанка, подоткнув подол, гонялась за петухом. Тот истошно орал, бил крыльями и пытался спрятаться под возами. Юрка огляделся с удивлением. Ах да, межсезонье закончилось!

– Солнце! – вдруг сказал Плека и ткнул пальцем в окна верхнего этажа.

Юрка посмотрел, но заметил лишь, как откачнулась в глубь комнаты светловолосая девушка.

– По поводу Разведки – это правда? – спросил Егор.

– А чего? Сам же уговаривал.

Прошла гордая служанка. У нее под мышкой кряхтел и сучил лапами взъерошенный петух.

– Я понимаю, ты злишься…

– Нет, ну что ты! «Спасибо за все!» – припомнил Юрка и со злорадством отметил, что Егор покраснел.

– Извини, – глядя в сторону, сказал Натадинель. – Мне казалось, так будет лучше.

Юрка снова откинулся на крытые соломой доски. От слабости бросило в пот и стало зябко.

Вернулся Грин.

– Тобиус тебе очень рад, но сейчас от плиты отойти не может. Ты на второй этаж как, ножками или донести?

– Сам!

Обеденный зал оглушил какофонией. Тут завтракали, сговаривались с попутчиками, здоровались с соседями. Орал младенец. Ребятишки постарше носились между столами. Вынырнул из кухни Тобиус, махнул и снова скрылся.

«Я хочу домой, – подумал Юрка. – Я не хочу тут!» Вспомнилось вдруг, как попрекал Грина: «Смотрите теперь в чужие окошки, завидуйте!» – и повело согнуться, прижать руки к животу, такой резануло болью.

– Держись!

Вейн подхватил его и потащил по лестнице.

– Пустите, – дернулся Юрка.

– Тихо-тихо, мы уже пришли. Ты молодец, правда! Немножко не дотянул. Вот твоя комната.

Вейн помог расшнуровать кроссовки. Юрка лег, натянув одеяло на голову. Ну, чего они не уходят? В Верхнелучевск, к партизанам, на Лысую гору – куда угодно!

– Тебе сейчас будет очень хреново, – сказал Грин, присаживаясь на край постели. – Тоскливо и муторно. Это нормально при истощении, нужно перетерпеть. Завтра уже станет полегче. Как только появится госпожа Ласовская, она тебя посмотрит. Слышишь?

Тронул за плечо сквозь толстый слой ватина.

– Чего молчишь? Ох, и характерец у тебя! Извини, но мы действительно не можем остаться. А я потом вернусь, вот увидишь.

– Обойдусь. Счастливо, – буркнул Юрка.

– Зря ты так.

Вейн поднялся.

Очень хотелось крикнуть: «Алекс, подождите! Простите меня!» – но Юрка закусил губу. Почему у него все так глупо, неправильно получается?

Какая-то заминка. Шаги. Открылась дверь – стали слышны голоса из обеденного зала. Закрылась.

…черт бы их всех побрал! Юрка откинул одеяло.

– Чего встал? До свидания!

Егор переминался на пороге.

– Тебе обязательно нужно поругаться? – спросил он сердито. – Я не хочу!

У Юрки скребло в горле, и он промолчал.

Натадинель мучился, не находя слов:

– Ты же сможешь… Ну, потом… И вообще, я понимаю: Разведка, Кира там…

– Понимает он, придурок! – не выдержал Юрка. – Тебя убить могут! И Грина! И Талку твою! А я даже не узнаю!

– Юрка…

– Да иди ты!

Он закашлялся, в груди резануло болью.

– Ладно, – Егор хлопнул ладонью по косяку, – я постараюсь, чтобы не убили.

Закрылась за ним дверь.

Юрка уткнулся в подушку и закусил наволочку. Его колотило. «Это узел. Это просто узел, я надорвался!»

Вечером приехала Олза Ласовская. Юрка вспомнил ее: женщина с черными косами, что сидела с Грином в кафе. Она деловито смазала ссадины и прощупала ребра. Юрка отвечал на ее вопросы, а сам думал: «Егор, наверное, уже встретился с отцом».

Олза помогла переменить одежду – скорее всего, Тобиус пожертвовал рубаху из своих, слишком уж была громадная, – и подоткнула одеяло.

– Спи, млоджик.

«Мальчик», – понял Юрка. Ответил на пшелесском:

– Нашли деточку.

– Ты… оттуда?!

Говорить не хотелось.

– Ну, – выдавил он. – Пробегом.

– Господи… – Женщина прижала к груди руки. – Хоть бы что-нибудь узнать!

Язык ворочался с трудом, слова казались тяжелыми, точно булыжники:

– Воюют. Ольшевск не взяли. Грин обещал скоро вернуться, расскажет.

Теплая ладонь потрогала лоб и осталась лежать, согревая. Глаза у Юрки закрылись, его потянуло в сон.

– …поезда уже не ходили, мы набились в грузовик. В первую же бомбежку убило шофера и двух девушек, не успели выскочить.

Голос то отдалялся, то звучал разборчиво. Он не мешал Юрке.

– Согнали в бараки. Старые, возле Мелькомбината. А потом пришел такой толстомордый и давай по счету выдергивать. Хорошо, я паспорт успела под доску спрятать. Построили – и на окраину, за железнодорожный вокзал.

Главное – пусть Олза не убирает руку.

– Бежала так, что сердце из груди выпрыгивало. У реки нас почти догнали, если бы не Алекс… Сюда попали, перепугались: как так, что за другой мир?..

В землянке пахло древесиной, ваксой и оружейным маслом.

– …плюс сопровождение. Не дай бог, индивидуальная сопротивляемость, кому-то придется вести их через лес. Получается, восемнадцать, – сосчитал Грин. – Если по максимуму. Хотя, конечно, бойцов можно обратно своим ходом отправить.

Егор понимал, что его не возьмут, и даже не пытался заикнуться. Наоборот, отодвинулся в тень и оттуда смотрел на отца, освещенного керосиновой лампой. Лицо у подполковника стало суше, натянулась кожа на скулах. В уголках глаз глубже пролегли морщины. Иногда, забывшись, отец касался груди с левой стороны. Сердце? Но ведь он никогда не болел!

– …несколькими партиями, по трое, – говорил вейн. – Четыре промежуточных узла. И полчаса перерыва между каждой ходкой.

Седины в волосах больше, чем до войны, но подстрижен аккуратно и чисто выбрит. Белеет свежий подворотничок. Поблескивают планки мундира, наброшенного на плечи. Когда отец поднялся им навстречу, мундир упал. «Егорка… Сынок!» Егор хотел крикнуть: «Папа!» – но булькнуло в горле, и вышел сдавленный писк.

– Итого, минимум пять часов.

– А как-нибудь так, чтобы ты под конец не помер?

Вейн хмыкнул.

– Ладно, восемь.

Егор, спохватившись, прислушался к разговору. В городе к концу месяца ждали гран-обгерштерна. Высокий чин должен был задержаться на день, а после отбыть в Лучевск. Торжественный ужин планировали в Доме офицеров, том самом, где работала на кухне Тамира Карагалицкая. Она согласилась пронести в здание мину. Все складывалось удачно, если бы не одно «но»: после взрыва семьи комсостава точно отправят в Белый карьер.

– Мы можем встретить их возле старой пасеки.

– До нее еще нужно добраться. Женщины, ночью, с ребятишками…

– Детей отправим с тобой, – отец коснулся карандашом отметки-узла.

Карта лежала неровно, наползая краем на бумаги. От движения подполковника она сбилась, и несколько листков спланировали на пол. Егор наклонился. С крупнозернистой, контрастной фотографии смотрел он сам, с петлей на шее. «Вот так пшелесская власть…» Поднял, аккуратно свернул – пополам, еще раз. Загладил ногтем линию сгиба и снова спрятал листовку под карту. Отец внимательно следил за его руками.

– Есть вариант, – сказал Егор. – Юрка – он поводырь.

– Несовершеннолетний, – возразил подполковник.

– Меня же ты послал к рации.

– Егорка…

– Папа, это было правильно! Так надо!

Ругнулся Грин, мешая знакомые слова с чужими.

– Только голову из петли вынули, что один, что другой. Себя не жалеете, о родителях подумайте.

– У него нет родителей. Мама умерла, отец неизвестно где, Юрка его и не видел ни разу.

– Потрясающий аргумент! – развел вейн руками. – Между прочим, это не его война.

Егор кивнул.

– Да, но он пойдет.

– Ты распоряжаешься чужой жизнью, – напомнил отец.

– Я знаю. Своей легче. Но если я не предложу… Юрка мне в морду даст и будет прав.

Отец помолчал, постукивая о стол тупым концом карандаша. Потом спросил:

– Егор, а как ты жить будешь, если его там убьют?

Почему-то вспомнился Родька Массель.

– А если убьют заложников?

– Что-то мне это напоминает, – пробормотал вейн. – Кстати, Юрка собирался вернуться в Комитет, к Ядвиге.

– Угу, два раза. Догонит и еще раз вернется.

– М-да… – Грин подергал себя за нос. – Этот может. Характерец!

Вейн повернулся к подполковнику:

– В общем-то мальчишка рискует в меньшей степени. Подождет возле узла, в случае опасности – сразу уйдет. А поводырь он хороший, я видел.

– Уйдет ли? У них в этом возрасте шило в заднице и гонору на батальон.

– Не напоминай! Но знаешь, Вцеслав, давай все-таки посчитаем вариант с двумя вейнами. Как я отдельно детишек потащу? Там же истерика сразу начнется!

Грин склонился над листком, выписывая в столбик цифры.

Воняло из отхожего ведра, от навозной кучи за стеной, из курятника на другой половине сарая. Густой запах стелился по земле и скапливался в подкопе. У Игоря слезились глаза, он задыхался, и приходилось бросать работу, чтобы постоять у двери, глотая свежий воздух. Цепи хватало как раз до порога.

– Пошел вон, – шепотом сказал петуху, потирая колено.

Тот, расставив крепкие лапы со шпорами, нахально смотрел через сетку. Гребень у него свалился набок, и куриный вожак походил на подгулявшего задиру.

Игорь наклонился и почесал щиколотку под железным кольцом. Натерло до ссадин. Замок пустяковый, можно и щепкой открыть, но пока нарываться не стоило. Завтра – назначенный Дану срок. И завтра же тут, в деревне, играют свадьбу. На ней не обойдутся без любимого развлечения нерешеров – собачьих боев. Победитель один. А проигравшим дадут шанс выместить злобу: столкнут в яму десяток псов и бросят им мерзкого вейна, посмевшего сунуться на чужие земли.

Игорь лизнул ободранные костяшки, высосал грязь. Ныли ребра, и чесалось под волосами, слипшимися от крови. Вот крепкие мужики! Спасибо, за вилы не взялись, не стрелять же было в этих дурней. Жалко винтовку… Пистолета, который раздобыл у Лойзы – ни капельки, а с «лайкой» сжился за четыре года. Хорошо еще, гитару оставил в «Перекрестке». Странно, что голову там не забыл: додумался же сунуться сюда в одиночку! Менестрель сплюнул и уже хотел вернуться к подкопу, когда оглушительно залаял пес. Басовито, точно в пустую бочку бухал. На местных он так не поднимался. Игорь приник к щели, и петух, улучив момент, больно клюнул в щиколотку. Зараза!

Хозяин прикрикнул на собаку. В дом гостей не позвал, но те, как видно, и не стремились, расползлись по двору. Один встал напротив сараюшки. Ого! Теперь понятно, почему с ними в принципе разговаривают. Арбалет. Два ножа. Куртка непростая, простегана кусками проволоки.

– Тут появлялись чужаки? – послышался голос. – Вейн с амулетами?

Менестрель замер. Гадать не надо, по чью душеньку явились: Дана проверяют.

Хозяин буркнул неразборчиво, и арбалет ткнулся ему под бороду.

– Появились бы, я вас не спросил, что нам с ними делать, – громче ответил нерешер. – Не было никого.

Мгновение Игорю казалось, что арер все-таки выстрелит, но тот опустил руку.

Уходят.

Менестрель снова почесал под кандалами и вернулся к работе. Копал он обломком гнилой доски, сбрасывая землю через сетку в курятник. Получалось медленно, доска крошилась, и Игорь тихонько рычал сквозь зубы. Не успеет, черт возьми!

Звенели комары, оголодавшие к вечеру, Егор отмахивался от них локтем. Дряблая прошлогодняя картошка плохо поддавалась ножу. Кожура – бугристая, сморщенная – выползала из-под лезвия толстыми кусками, и повар кривился, глядя на его работу.

– Тоньше срезай. Старайся, черт! У, руки-крюки. Сопляков нам только не хватало. Корми теперь лишний рот, еще и продукты зазря в отходы переводит.

Егор молчал, выковыривая «глазки». Ничего, его время придет. А картошка… и взрослые бойцы наряды на кухне несут. Вон сидит парень, подмигивает сочувственно. Егор улыбнулся в ответ, подумав: ух, Юрка бы сейчас выдал!

Повар принял усмешку на свой счет и желчно добавил:

– Небось рассчитывал, папочка при штабе оставит?

Очищенный клубень бултыхнулся в бак с водой. Егор взял следующий и сказал негромко:

– Он же ваш командир. А вы про него такое думаете.

Повар запыхтел и скрылся в землянке, бросив напоследок:

– За огнем следите!

Щербатый парень – Егоров напарник – тут же придвинулся ближе, забыв про картошку.

– Слушай, а в листовке чего, правда была? Тебя вешать собирались?

Егор кивнул.

– Батя твой кремень! Я-то знаю, я с ним из крепости выходил. А этот, – щербатый кивнул на землянку, – из окруженцев прибился. Тьфу-человечишко!

Егор посмотрел внимательнее, но парня не вспомнил.

– А ты, как наши самолетики вызвал, куда потом делся?

– Да я… – Егор хотел возразить, но вовремя осекся. Не объяснять же про вейна! Неопределенно повел плечом.

– Ну, ясное дело, трепаться нельзя, но хоть как там, в городе?

– Ничего хорошего.

– Это понятно, а вообще? Прям вот так эти гады по улицам и гуляют? Не, я б не смог. Я бы хоть одному да «перышко» в бочину загнал.

Из командирской землянки вышли подполковник и Грин. Их силуэты хорошо просматривались в начинающихся сумерках.

– Тебя, кажись, зовут, – заметил парень.

Точно, отец махнул рукой.

Егор отложил нож. Ну, будет теперь повару лишний повод злословить.

Возле землянки комаров собралось еще больше, их приманил свет фонаря. Грин хлопнул себя по свежевыбритой щеке.

– Ты вот что скажи, – попросил отец. – Друг твой способен реально оценить обстановку? Глупостей не наделает? Трусить нельзя, но и героизм излишний не нужен.

Егор вспомнил, как Юрка стоял на рельсах и поезд отчаянным гудком пытался смести их с дороги. Как потерял арбалет, когда сматывались из скита. Какое лицо у него было там, в толпе перед виселицей, и после – на допросе. Ответил честно:

– Смотря что считать глупостью. Но я бы с ним пошел.

Их прервали. Подбежал солдат, козырнул:

– Разрешите? Вернулась группа Мидделя.

Егор обрадовался: жив лейтенант!

– С докладом ко мне через пятнадцать минут.

– Так это… лейтенант явиться не может, ранен.

– Кто заменил? Крестовской? Жду его.

Солдат отошел.

– С медикаментами у вас как? – спросил Грин. – А то я принесу. Врача проконсультирую. Если толковый, разберется.

– Толковый. Был – убили на той неделе. Вместо него теперь студент-зоотехник.

Вейн присвистнул.

– Слушай, а помнишь, я про беженцев говорил? У них докторша есть. Обратно рвется, семья у нее тут.

– Подробнее.

– Терапевт, но такая, знающая, в госпитале служила. Лет тридцать пять – сорок. Олза Ласовская.

Отец побелел стремительно, Егор качнулся к нему.

– Как?! – выкрикнул подполковник шепотом.

– Ласовская, – удивленно повторил вейн, – Олза.

– Темноволосая, косы длинные? Глаза карие? Сама невысокая?

– Да.

Отец расстегнул у горла мундир. Пуговица никак не давалась в пальцы, чуть не оторвал ее «с мясом».

– Егорка, ты разве не помнишь? Ласовский Леокадий – твой дед по маминой линии. Он мелдованин. На свой манер дочку звал, не Ола, а Олза, как у них принято.

Егор помотал головой. Откуда бы? Дед погиб за три года до его рождения.

Отец говорил непривычно быстро:

– Меня на юг после Ольшевского распределили. Леокадий служил в местной охране правопорядка. Банды тогда пошаливали, граница как решето. Считай, фронт через село проходил. Леокадия убили, искали Олу, но она спряталась, чужим именем назвалась. Вот и сейчас, видно, решила приметной фамилией не козырять.

Так что же, получается, он, Егор, разминулся в «Перекрестке» с мамой?!

– Завтра с утра пойду, – сказал Грин. – Обратно жди через сутки-двое, не раньше. Пока медикаменты соберем, то-се. С Юркой переговорю.

– Я дам тебе провожатого.

– Дай, – согласился Грин. – Егора.

Подполковник и вейн посмотрели на него одновременно. Рука по привычке дернулась к бирке, но ее не было, и пришлось скрестить за спиной пальцы.

– Вцеслав, сам понимаешь, чем меньше обо мне знают, тем лучше. А парня все равно при себе не удержишь. Пусть хоть у меня под присмотром будет.

Отец потер грудь с левой стороны.

– Хорошо. Ты прав.

Глава 30

Солнце висело над Моровой падью, накаляя пропитанный трупными испарениями воздух. В первое мгновение, шагнув из узла, Дан не мог ни вздохнуть, ни рассмотреть того, кто стоял перед ним.

В грудь уперся арбалет.

– Брось оружие! – скомандовал арер.

Голос звучал так, что вейн не сомневался: стоит помедлить, и сорвется болт.

Нож – единственное, что было при себе, – воткнулся в глину.

– Три шага назад. Еще.

Дан споткнулся о собачий труп. Гудящей стаей поднялись мухи.

– Обыскать.

Подбежали двое, ощупали, перебрали связку амулетов. Каменный полумесяц не нашли.

– Где?! – рявкнул арер. Напряглась рука, обхваченная в запястье кожаным ремешком. Дан машинально сосчитал метки: четыре. Ну, понятно, сам мастер явился.

– А где Хельга?

Арер шагнул в сторону, и вейн смог оглядеться. В падь, окруженную рыжими от глины склонами, набилось чуть ли не с десяток вооруженных мужчин. Один вышел из тени и вытолкнул вперед связанную девчонку. Хельга выругалась по-поморски. Губы у нее были опухшие, в ссадинах. Рубаха порвана и обкромсана по подолу. «Пресветлая Иша, если они ее тронули…» – подумал Дан, наливаясь гневом.

– Амулет! – потребовал мастер.

– Какие гарантии, что нас отпустят?

– Отдавай и убирайся, мне ты не нужен.

Дан посмотрел ему в лицо, запоминая. Ничего, еще встретятся.

Медленно, стараясь не провоцировать, поднял руку к груди. Был миг передумать, а то и вовсе метнуться в узел – успеет, прорвется!

«Ты все решил», – напомнил себе.

Амулетов в связке полно: дорогие и простенькие, с заговорами и без, обычные и чужестранные-чужемирные. Глиняная табличка с косо нацарапанными рунами висела на отдельном шнурке. Вейн снял ее и протянул мастеру.

– Ах ты!..

Кулак прилетел в лицо, и во рту стало солоно от разбитых губ. Дешевая поделка упала в грязь.

– Полумесяц, – процедил главарь. Ноздри у него раздувались от гнева. – И не пытайся меня обмануть.

Дан вытер кровь.

– А ты вон ту штучку подними да об камень.

К амулету бросились сразу трое. Хельга, умница, отступила, давая им дорогу и приближаясь к Дану.

Мастер счистил осколки глины, освобождая гранит в слюдяных капельках.

– Мы можем идти? – спросил Дан.

– Не торопись.

Ареры, стоящие у подлеска, расступились, и вейн сплюнул. Вот уж кого не ожидал увидеть: господин Эрик! Бледный до синевы, помятый, точно его из ямы выкопали. Лекарь взял каменный полумесяц в ладонь и потянул к себе, но мастер мертвой хваткой вцепился в шнурок. Не доверяет, собака.

У Дана пальцы свело, так хотелось цапнуть рукоять ножа. Стоит безоружный – лучше бы голый!

Эрик поднял голову и удивленно посмотрел на вейна. Пресветлая Иша!

– Да, – сказал брат Йорины, баюкая в ладони полумесяц. – Это он, дар Двуликого.

Главарь вырвал амулет и поднял над головой. Ареры зарычали яростно, ликующе.

Сейчас бы кинуться, схватить Хельгу, но у вейна ослабли ноги. Он опоздал на пару секунд: первым бросился бежать Эрик. К узлу лекарь пробиться не мог и метнулся в лес. Арбалетный болт ударил в склон чуть выше плеча, следующий должен был войти в спину, но Эрик рванулся и скрылся за деревьями.

Мастер усмехнулся ему вслед:

– Трус.

Амулет, подцепленный за шнурок, покачивался у него на пальце. Арер посмотрел на камушек, наклонился и окунул его в зловонную жижу, натекшую из-под горы отбросов. Еще и каблуком придавил. После взять в руки побрезговал, завернул в платок и сунул в карман.

– Уходим.

Хельгу оттолкнули. Дан бросился к ней, но ударили под дых, и земля дернулась под ногами.

– Назад! Стоять! – послышался отчаянный крик.

Грязный мужик скатился по склону, размахивая топором.

Арбалетные болты вспороли воздух. Недоуменно оглянулась Хельга.

– Падай, дура! – крикнул Дан.

Прошило дрожью – ареры уходили, и узел давился таким количеством народа, пропуская разом двух поводырей. Вейн забарахтался, пытаясь вскочить. Ноги разъезжались на глине.

– Хельга!

Девушка лежала, согнувшись и прижав ладони к животу. Дан перевернул ее на спину и зарычал, точно пес. Между испачканных кровью пальцев торчало жесткое оперение.

– Пресветлая Иша! Милосердная! Нет! Хельга… Я вернулся, слышишь?! Ну, давай, посмотри на меня, ты же ведьма морская, ты можешь!

– Пусти!

Черная от грязи рука с обломанными ногтями легла Хельге на горло, ловя биение пульса.

– Жива, слава богу. У тебя есть прямой выход куда-нибудь в город? Эй, Дан, очнись! – Мужик схватил вейна за грудки, встряхнул, и тот узнал менестреля. – Ну?! Врач нужен!

– В город?.. Только цепочкой, через «Перекресток».

– Черт! Рубашку сними, у тебя почище.

Игорь осторожно отвел узкие ладони, обхватившие болт.

– Сейчас я вытащу, а ты…

– Нет, – сказали за спиной.

Дан оглянулся. Эрик.

– Тянуть ни в коем случае, ареры наконечник специально затачивают.

– Спаси ее, слышишь?! – крикнул Дан лекарю. – Ты, ублюдок, все из-за тебя!

– Нужен чистый нож, иглы, нитки. Прокипятить или в спирт. Ровная поверхность. Тут резать нельзя. Трупный яд.

– К Тобиусу! – вскинулся Игорь. – Там и врач есть, из верхнего мира.

Дан осторожно поднял Хельгу. Девушка вздрогнула всем телом, у нее булькнуло в горле. Пальцы вейна стали горячими от крови.

Менестрель ухватил Эрика за руку и потащил к узлу.

Госпожу Ласовскую, знахарку, уговорил пожить в трактире Тобиус. Прочие беженцы переселились в деревню, и только Лиза нанялась на работу в «Перекресток». У Лизы круглые глаза, точно у куклы из мультфильма, и розовые щеки. Когда она облокачивается на стол, в вырезе видна грудь с россыпью веснушек. Юрка не хотел смотреть, но все равно украдкой поглядывал.

– Я сама из столицы, – говорила Лиза по-пшелесски. – Мама и папа там родились. Оба врачи, думали, я тоже в медицинский пойду. А мы классом гуляли после выпускного, и я с Сенькой познакомилась. У меня ремешок на туфле лопнул, так он починил. «Пограничник должен уметь все» – его слова. Ну, и… Мы бы еще подружили, но его отправили в Верхнелучевский гарнизон. Решили, что уж тянуть. Я с осени в интернат собиралась, воспитательницей. Комнату нам в городке дали. Только пустую, неухоженную. Я и поехала в Лучевск за тюлем. Там, рассказывали, красивый есть. Снизу рисунок цветами, и белый-белый! Рассчитывала в тот же день вернуться, последним поездом. Котлет заранее накрутила, Сеньке поужинать.

Лиза всхлипнула, и Олза погладила ее по плечу. Крупные слезы стекали по розовым щекам, девушка размазывала их пальцами.

Юрка отвернулся и уставился в окно. На заднем дворе ремонтировали телегу. Работник, встав на четвереньки, заглядывал под днище. Туда же сунулся пес, но его вытолкали. Пользуясь, что время обеда прошло и посетители схлынули, без дела ошивалась неподалеку Желька, хихикала над шуточками парней.

– Ты совсем-совсем ничего не знаешь? – жалобно спросила Лиза.

– Говорил же, – процедил Юрка. – Ольшевск не взяли. В лесу партизаны. Все.

Послышались шаги. Со второго этажа спустилась девушка, нерешительно оглядела полупустой зал и скользнула в дальний угол. Одежда на ней была простая, голова повязана косынкой ниже бровей, но на крестьянку девушка все равно не походила.

– Госпожа, подать что? – поднялась Лиза.

Девушка отрицательно повела рукой.

– Может, и Сенька мой партизанит. – Лиза снова уселась. – Как думаешь?

Юрка пожал плечами.

Из кухни вышел Тобиус. Брякнул на стол миску с тыквенными семечками и тоже умостился на лавке.

– Я утром Сеньку даже не покормила, – сказала Лиза, из уважения к хозяину переходя на всеобщий. – Затемно уехала. Он еще ворчал: сдались мне эти занавески. И чего, правда, собралась? Если бы не Александр, вовсе…

Юрка поморщился. И тут про Грина!

– Вы ему памятник поставьте, от благодарных спасенных.

Лиза удивленно моргнула.

– За что ты его не любишь? – спросила Олза. – Разве он сделал что-то плохое?

– А то нет! Сам говорил, там, у себя дома, кого-то бросил, когда насовсем ушел.

– Млоджик, – грустно сказала Олза. – Кто может уйти и никого не оставить за спиной? Или очень плохой, или очень несчастный человек.

Залаял пес, пулей вылетел со двора к воротам. Наверное, еще гости. Недовольно закряхтел Тобиус, не отрываясь от семечек.

– Мне Александр напоминает Церского, был у нас такой хирург в Ольшевском госпитале. Лет сорок мужику, а все в холостяках. Говорил, на хорошей жениться не может, зачем ей жизнь портить, а на плохой не хочется. Он, и правда, дневал-ночевал в отделении. Как-то сказал мне: «Эх, Олка, мнилось-то в юности: спаситель в белом халате, каждый день подвиг. А режу, как на конвейере. Так и помру… подсвечником. Канделябр господа бога». Я не поняла, и он пояснил: «Кто-то живет-светит, а мы лишь держим, чтобы раньше времени не загнулся». Между прочим, блестящий хирург.

Дверь открылась. Юрка мельком посмотрел – и вскинулся навстречу Егору.

– Что случилось?! Ты откуда?

Слишком уж страшным было у того лицо.

– Мама! – крикнул Егор. – Мамочка!

Юрка замер. Он смотрел, как женщина обнимает сына, целует лихорадочно – лоб, щеки, нос, и его пробирало ознобом.

– Егорушка, живой!..

Кто-то сел рядом. Юрка покосился: Грин. Конечно, куда без него.

– Она же Ласовская, – сказал, лишь бы не молчать.

– Девичья фамилия. По мужу Натадинель.

Собачий лай во дворе не утихал, к нему присоединились испуганные вопли. В распахнувшую дверь ворвались васяки, следом еще какие-то люди. В руке у Егора мелькнул пистолет. Грин стремительно поднялся.

– Убрать все! – скомандовали от порога. – Хозяин, острый нож. Иглы. Горячей воды. Лампы принесите, темно.

Загалдели посетители. Вскрикнула девушка, та самая, замотанная платком. Кто-то ринулся к столу, с грохотом полетела посуда. Это же Дан!

Васяки расступились, и Юрка увидел Хельгу. Она лежала на носилках, запрокинув голову. Рубашка ее намокла от крови.

– Где врач? – спросил худющий парень с длинными светлыми волосами.

– Здесь, – отозвалась Олза. – Но я терапевт.

– Ассистировать сможете?

Женщина кивнула.

Дан поднял Хельгу и осторожно переложил на стол. Загорелись лампы, растолкав по углам тени. Васяки кинулись вон из трактира, прикрывая глаза ладошками.

Притопала Желька с корзиной рукоделия.

– Вот, других игл нету!

– Приготовьте, – отрывисто бросил парень Олзе. – Хозяин, нож. И еще один подержите в водке.

Затрещала ткань. Юрка увидел оперение болта, торчащего из Хельгиного живота, и его замутило.

Из полумрака вдруг появилась девушка. Она стянула косынку – пепельные, такие же, как у лекаря, волосы упали на плечи. На побелевшем лице горели желтые глаза с тигриной прорезью зрачков.

– Иринка, не надо! – дорогу ей преградил менестрель, грязный до неузнаваемости. – Поздно. Я не успел.

Девушка схватила себя за горло и сжала пальцы, но все равно прорвался утробный вскрик. Игорь притиснул ее к груди и повернулся, отгораживая от людей.

– Вода, – растерянно сказал трактирщик. Он с трудом удерживал полную кастрюлю.

– Мыло и полотенце, – попросил лекарь. – Чистую одежду, лучше какой-нибудь фартук и халат.

Умчалась Желька. Лиза метнулась на кухню.

Парень закатал рукава и долго плескался в тазу, потом тщательно вытирал каждый палец. Чего он возится, рассердился Юрка, Хельга же умирает!

– Как вас зовут? – спросил лекарь у матери Егора. – Ола? Вы из верхнего мира? Хорошо. Ну, помоги нам Двуликий!

– Дан, – окликнул менестрель. – Уйди оттуда.

Вейн упрямо мотнул головой.

– Отойдите, – строго велела Олза. – Вы мешаете.

Ее послушался. Сделал назад шаг, другой.

Девушка с тигриными глазами посмотрела на вейна. Ее ненависть была такой густой и осязаемой, что у Юрки перехватило дыхание.

– Ну что? – хрипло спросил Дан. – Довольна?

Губы у йоры дернулись.

Вейн рванул через голову шнурок. С размаху ударил о край лавки глиняной подвеской и швырнул разбитый амулет.

– Молись, жрица!

Сам опустился на колени и вытянул руки, сомкнув в кистях.

– Все, что хочешь. Сам приду, безоружный, но чтобы она жила!

Кусочки глины осыпались у Йорины под пальцами. Девушка покачнулась. Не держи ее менестрель – упала бы.

– Ты же отдал, – недоуменно сказал Игорь, глядя на каменный полумесяц.

– Подделку.

– Они же проверили!

– А я зарядил на базаре, так, по мелочи, лишь бы фон был. Не думал, что его приведут, – Дан показал на лекаря. – Чуть не обделался, когда увидел.

Йорина высвободилась из рук менестреля и встала напротив хирурга. В левом кулаке она сжала амулет, правая легла раскрытой ладонью на лоб Хельги. Голос жрицы то истончался до шепота, то поднимался криком. Она просила, умоляла, угрожала, требовала. Спорила с той, с которой воевал хирург.

«Не умрет», – понял Юрка. Так ясно, словно кто шепнул ему на ухо.

– Боже Всевышний! – выдохнул Игорь. – Это же… Смотрите! Он – врачует, она – дарит надежду. Вот почему у жрицы родился мальчик. Брат и сестра – новое воплощение Двуликого!

Ахнула Желька. Испуганно перекрестился Тобиус.

Дан спрятал лицо в ладонях и заплакал.

В углу гомонила компания, поглядывая с почтением на испачканный стол. Во дворе громко – даже тут было слышно – рассказывали подробности операции. Много врали, и кто-то сокрушался, что приехал поздно.

Желька водила по доскам мокрой тряпкой. Кровь сходила плохо.

Парень-хирург привалился к стене. Он закрыл глаза и положил на колени руки ладонями вверх. Напротив сидела жрица, выпрямившись и высоко подняв голову. Лица у брата и сестры казались одинаково уставшими.

Сверху сбежала Лиза, попросила у Жельки еще одну простыню.

– Как Дан? – спросил у нее Грин.

– От постели не отходит. Молчит. Олза не гонит, говорит, ему так легче.

Желька бросила в таз тряпку и поманила Лизу за собой. Хлопнула дверь под лестницей.

– Да-а-а, – вздохнул Тобиус и ушел за стойку.

Вернувшись, выставил на стол пыльную бутылку темного стекла.

– Налейте, что ли!

К бутылке потянулся Грин. Отмерил всем поровну, не обойдя ни девушку, ни мальчишек.

– Ну, чтоб жила.

Кружки столкнулись боками.

– Будет, – пообещал лекарь и посмотрел на сестру.

Йорина кивнула.

– Ее молитвами и твоими стараниями, – сказал менестрель. – Про амулет-то сразу понял, что фальшивка?

– Конечно.

– Что же не выдал?

Лекарь дернул уголком губ:

– Кому? Арерам?

– Ну да… Эрик, верно? Я – Игорь, – менестрель протянул руку.

Жрица метнула на него взгляд из-под ресниц, но смолчала.

– Алекс, – представился Грин.

Игорь удивился:

– Эй, ты же говорил: Витька. Виктор Зеленцов. Я точно помню! Парня вон по твоему следу отправил, – он кивнул на Юрку. – Еще увидел, подумал: надо же, нашел! Фантастика!

У Юрки зашумело в ушах. Испуганно посмотрел на него Егор.

– Да какой я уже Зеленцов! – отмахнулся вейн. – Сто лет прошло. Тебя бы не встретил, так и не вспомнил. Просто, ну, хорошо тогда сидели, трактир славянский, ты – земляк, песни наши поешь. Сам не понял, как выскочило.

– Нет, – перебил Юрка, и Егор почему-то взял его за руку, точно они собирались идти через узел. – Вы – Алекс Грин. Дан спрашивал у вас про Зеленцова! В «Хрустальном колокольчике»!

– Когда? А-а-а, ты про то. Не спрашивал он. Мы про Вцеслава говорили, а потом он языком еле ворочал.

Юрка помотал головой. Это неправда!

– А почему Грин-то? – заинтересовался Игорь.

«Пусть он молчит, – подумал Юрка. – Пусть заткнется!»

– Да… глупо вышло. Я только начал на Середину ходить. Молодой, борзый, море по колено. А тут англичане подвернулись. Мы за встречу. Познакомились. Я им: «Виктор Зеленцов», они повторить не могут. Я опять: «Зеленцов, ну, зеленый, зелень». Смеются: «О, Виктор Грин». Я мальчик начитанный, возражаю: «Грин – Александр». Они: «О, Алекс!» Ну и черт с вами, думаю. Утром встал, башка трещит, а на меня мужик кидается, вчерашние собутыльники сосватали. Кричит: «Алекс, вы можете!» Елки зеленые, меня тогда хоть горшком назови… Ну, с того клиента еще потянулись, искали как Грина. Чего народ путать? Да и, признаться, понравилось: как же, дома обычный студент Витя Зеленцов, а тут – Алекс Грин, вейн по особым поручениям. Возраст такой был, сами понимаете.

– Романтика в одном месте играла, – подсказал Игорь.

– Не без этого, – согласился Грин и повернулся к Юрке: – Зачем искал-то?.. Что с тобой? Тобиус, воды!

– Не надо! – крикнул Юрка.

Задергался уголок глаза, обожженный в межсезонье, прижал его пальцем.

– Я… искал, да. Хотел сказать…

Нет, этого не может быть! Грин – его?..

– Сказать… Что я вас ненавижу! Из-за тебя погибла мама! Других спас, а ее – убил!

Грин растерянно смотрел на него.

– Ты бросил ее и сбежал!

– Юра… Господи, боже мой! Да, мне приходилось уходить, когда было поздно. Иногда я просто не успевал. Наверное, твоя мама…

– Моя мама – Дарья Жданова! Она погибла на шоссе, возле остановки. Возле вашего узла!

– Какой остановки?

– Той самой! Не помните?

– Постой… Дашка?! Погибла?!

– Не смейте, – жестко сказал Юрка, вставая. – Не смейте ее так звать. Бросили одну, беременную, а потом позвали на шоссе. Зачем?

– Ничего не понимаю. Я не звал.

– Врете!

Грин переменился в лице.

– Даша ждала ребенка? От меня? Юра, ты?!.

Он коротко усмехнулся:

– Дошло. Здравствуй, папочка!

Вейн тоже поднялся, но Юрка отскочил.

– Не подходите ко мне. Слышите, вы!.. – Он отступал, пока лестничная балюстрада не ударила в спину. – Иди к черту!

Перемахнул разом через несколько ступеней и бросился в свою комнату.

Грин рванулся за Юркой, но его удержала девушка с тигриными глазами.

– Не сейчас, – повелительно сказала она.

Вейн обмяк, повалился на лавку.

– Я не знал. Чем хотите клянусь! Даша ничего не говорила. А у меня срок… Я, когда шел, понял, что это последний. Вернусь, застряну навсегда. Ее было не вытащить – индивидуальная сопротивляемость. Ну, думаю, молодая, полюбит другого. Письмо написал, чтоб не ждала. Скинул почтовиком через слабенький узел где-то в Канзасе. Мне в голову не приходило…

Егор тихонько поднялся и пошел наверх.

Маленькая комнатушка тонула в сумраке. За окном полыхал красный, предветренный закат. Гомонили во дворе васяки, готовясь провожать солнце. Юрка забился в угол. Сидел, упершись локтями в колени и обхватив голову. Костяшки на пальцах побелели от напряжения.

Егор опустился рядом. Плечом к плечу, как в грузовике, что вез на площадь.

– Чего приперся? – неприязненно процедил Юрка. – Будешь заливать, какой он хороший? Достали уже с такими разговорами!

Вот что ему сказать? Егор не знал.

– У тебя умерла мама, – брякнул он, и Юрка ожег взглядом. – А мою он спас. И отца. Солдат в крепости. Получается, ты имеешь право меня ненавидеть. Он же из-за таких, как мы, не остался с вами.

Закричали васяки, Егор вздрогнул от неожиданности. Звенели бубенцы, постукивали барабаны, шлепали по земле пятки – маленький народец благодарил солнце за прошедший день.

Юрка молчал. Лучше бы ругался!

– Я, когда сюда шел, поговорить с тобой хотел, – сказал Егор. – Не знал же, что так получится… Ты слышишь меня или нет?!

– Ну.

– Я подумал: Разведка, конечно, здорово. Миры разные, путешествия и вообще. Но у человека должен быть дом. Мои родители примут тебя, вот увидишь. Нет, я понимаю, глупо сейчас, когда война…

Юрка удивленно смотрел на него.

– Ты можешь оставить свою фамилию, – быстро сказал Егор. – Раз твой отец нашелся.

– Интересно, какую? Жданов? Зеленцов? Грин? Во, блин, вариантов! Спасибо, обойдусь. Я не грудной младенец, чтобы меня усыновляли. Согласен на благодарственную грамоту. Или чего там положено за твое спасение?

– Ну что ты за человек!

– Какой есть. Не нужны мне твои родители. У меня свои были: мама, бабушка, дед.

Громко, на одной ноте, тянули васяки – они закончили хвалебную песню и перешли к колыбельной. В хор влился пес Тобуиса и тоже самозабвенно завыл. Чтоб ему, всю душу выворачивает!

Юрка сидел, уткнувшись лбом в скрещенные руки. Егор повозился, удобнее пристраивая спину – чесалась ссадина, памятка от комендатуры, – и сказал негромко:

– Дурак ты, Юрка.

Тот шмыгнул носом и поднял голову.

– Зато ты больно умный. Ладно, проехали. Если серьезно, зачем явились?

– Я вообще-то и не шутил, – сердито ответил Егор. – Хорошо, давай о деле: необходимо убрать из города семьи комсостава. На все про все – несколько часов. Один поводырь не сможет. Хотели позвать тебя. Но Грин, наверное, теперь не согласится.

– Это еще почему?!

– Рискованно.

– Значит, так, – Юрка оттолкнулся от стены и посмотрел на Егора сверху вниз. – Во-первых, мне плевать, согласится он или нет. Во-вторых… Тебя, значит, отец пустил, а меня нет?

В дверь постучали, и вошел Грин.

– Собственной персоной, – ухмыльнулся Юрка. – Ждешь, что я на шею кинусь? Облом, индийского кина не будет.

Егор начал вставать – пусть поговорят вдвоем, – но Юрка остановил:

– У меня секретов нет. А если кому-то что-то не нравится, может проваливать.

Вейн сел на кровать, сгорбившись.

– Я тебя внимательно слушаю, – с издевкой поторопил Юрка. – Опять споешь песенку про окошки? Как шел и заглядывал?

Егор не выдержал:

– Зачем ты так?

– А как с ним еще?! – огрызнулся Юрка, но все-таки замолчал. Уселся на подоконник, скрестив на груди руки.

«Алекс, ну пожалуйста, придумайте что-нибудь!» – беззвучно взмолился Егор.

Вейн наконец заговорил:

– Через неделю-полторы из-под Верхнелучевска нужно вывести четырнадцать человек. Если ты пойдешь, вместе мы справимся.

Егор прикусил изнутри щеку: каких же сил стоило Грину произнести это?!

Васяки во дворе пели тоненько, жалобно, точно дети.

– Скажи… – У Юрки дернулся уголок глаза, он придавил его пальцем. – Если бы ты знал, что я – есть, ты бы ушел?

Ну вот и кончен разговор, подумал Егор. Если Зеленцов ответит «да» – Юрка его не простит. «Нет» – получается, жил неправильно, не существует на самом деле вейна по имени Алекс Грин, все – обман.

– Только честно.

– Юра… Я не знаю, видит бог. Может, ушел бы. Да, скорее всего. Но потом бы вернулся. Сослагательное наклонение, помнишь?

Егор тихонько выдохнул.

– Отмазался… Значит, зовешь на войну? – спросил Юрка, запихивая кулаки в карманы штанов. – Родитель! А если меня там убьют? Не жалко будет только что обретенного сыночка?

Грин молчал. Перекатывались на скулах желваки.

Васяки внезапно оборвали колыбельную, и пес от удивления подавился воем. Стало очень тихо.

– Я пойду с тобой. – Юрка спрыгнул с подоконника и желчно добавил: – Папа.

Шея затекла. Дан завозился в кресле и проснулся.

За окном густилась ночь, слегка разбавленная на востоке предутренней серостью. Тихонько стучали по подоконнику капли. У постели Хельги клевала носом Лиза. Услышав шаги, девушка встрепенулась и улыбнулась вейну.

Дан присел на корточки. Хельга дышала ровно, лицо ее, освещенное керосиновой лампой, уже не пугало восковой желтизной. Порозовели губы, приоткрылись – очень хотелось их поцеловать, втолкнуть живой воздух: ну же, девочка, очнись! Дан потрогал льняные волосы и вопросительно посмотрел на сиделку.

– Все хорошо. Олза заходила, говорит, просто удивительно, как хорошо!

Вейн оглянулся. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. На кровати, раскинувшись, спал Егор. У него в ногах сидела женщина и осторожно, едва касаясь, гладила мальчишку по спине. Казалось, она боится оставить сына даже на мгновение, и Дан пожалел пшелесскую лекарку: уйдет пацан, такие долго за мамкину юбку не держатся.

В желудке у вейна громко забурчало, напоминая, что последний раз он ел сегодня утром. Точнее, уже вчера.

– Я быстро, – шепнул Лизе. – Вернусь и сменю тебя.

Девушка кивнула, спрятав зевок в ладони.

В коридоре царила темень. Слышался густой храп, и шуршал по крыше дождь. Дан шел, придерживался за стену. Где-то должна была начинаться лестница. Повел рукой и нащупал косяк. Ага, правильно. Сначала пологий спуск, заканчивающийся площадкой, с нее направо и круто вниз, в обеденный зал. Интересно, Тобиус на стол памятную табличку привинтит? Дан подумал об этом с усмешкой, стараясь отогнать воспоминание о безумных глазах жрицы. Пресветлая Иша, Игорь – сумасшедший! Одно извиняет, что менестрель. Так, стоп! Вейн потер затылок. А как же суд и расправа? Игорь с Йориной и Эриком ушли вскоре после заката, могли уже десять раз вернуться со стражей. Забыли на радостях? Тогда нужно срочно валить куда подальше. Тем более, ареры скоро поймут, что им всучили подделку. Дан выругался шепотом. А Хельга? Девчонку без присмотра не оставишь.

– Чтоб вашему Двуликому на том свете икалось!

Сказал в сердцах – и сообразил: Йкам – вот самое безопасное место для Хельги. И подлечат, и арерам не выдадут. Смехота: сам к ним явится, добровольно. Оун животик надорвет.

Гладкие перила скользили под ладонью. С площадки Дан увидел отблески света. Это хорошо, Тобиус уже встал и может накормить очень голодного вейна. Перегнулся через балюстраду, собираясь крикнуть: «Связку амулетов за корочку хлеба!» – но осекся.

Лампа стояла на столе. Ее ножка придавила уголок карты, явно нездешней. Другую сторону мятого листа придерживал пистолет. Над картой сидели Грин и Юрка. Дан смотрел на них, с удивлением подмечая, как эти двое похожи. Вроде бы ничего явного, но: поворот головы, упрямая линия губ, непослушный вихор на затылке. Алекс говорил негромко, что именно, за шумом дождя было не разобрать. Мальчишка слушал, и лицо его казалось сердитым. Вот он поднял руку, потер шрам на виске. Да, пометило парня межсезонье.

Дан осторожно отступил в тень.

– Куда?! – Грин успел его заметить. – Спускайся, ты нам нужен.

Вейн, ухмыляясь, облокотился о перила. Он был уверен, что его позовут воевать.

Примечания

1

Иван Бунин.

2

Булат Окуджава, «Примета», естественно, на языке оригинала.

3

Михаил Светлов.

Content

Инна Живетьева
Вейн

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания