Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1970 год

Рука, коснувшаяся Луны

Выдающийся эксперимент советской науки

Полету «Луны-16» может отвечать образ руки, которая протянулась за сотни тысяч километров, чтобы достать желаемое. Словно Луна — это полка в новом космическом доме человека...

Но даже самый изощренный образ не в состоянии передать богатство действительности.

С чем сравнить ту предшественницу «Луны-16», которая в 1966 году впервые передала на экраны телевизоров вид мрачной безжизненной равнины? С электронным глазом, автономным органом зрения человеческого мозга? А ту, другую автоматическую станцию, которая позже определила плотность лунного грунта? Разве не похожи были ее действия на чуткие прикосновения пальцев? Для тех же автоматов, что нырнули в венерианскую атмосферу, и вовсе трудно подобрать сравнение: нет в человеческом теле органа, который бы мог количественно проанализировать состав той или иной среды или вещества. Выходит, что космические автоматы нечто гораздо большее, чем органы чувств человека.

Рядом с именами великих путешественников-первооткрывателей история уверенно вписала названия межпланетных автоматических станций. Ибо в исследовании Луны и других планет они проделали и проделывают всю предварительную работу: прокладывают путь, осматривают местность, оценивают обстановку. Еще несколько лет назад шли горячие споры: покрыта или нет Луна слоем пыли? Спор решила мягкая посадка советской автоматической станции с телекамерами на борту.

Действия космических автоматов производят порой столь ошеломляющее впечатление, что иногда забывается главное: ведь все это делают не они — человек. Те самые люди, которые, не покидая Земли и не облачаясь в скафандры, странствуют тем не менее по космическому пространству, рулят к далеким планетам, опускаются в глубины чужой атмосферы, высаживаются на лунную поверхность. Физическое перемещение человека в пространстве перестало быть единственным способом путешествия. С этим чудом трудно свыкнуться, не хватает привычки.

Чистая фантастика, если вдуматься. Человек как бы раздваивается. Он вроде бы и на Земле: ходит, смотрит в окна на облака, бегает в буфет, шутит. И в то же время он в космосе, где ему надо в точно выбранный момент сориентироваться, ускорить движение, затормозить, где он должен чувствовать аппарат так, словно это его второе «я».

В былые времена шли жаркие споры на тему «человек или автомат?». Тогда казалась удовлетворительной формулировка, подразумевающая, что автоматы будут делать черновую работу, а человек творческую. Внутреннее противоречие подобного рассуждения было замечено не сразу. Какое же «или», если в обоих случаях действуют люди, только разными способами? А можно ли в этой ситуации отделить творческую работу от нетворческой?

Не «человек или автомат», а «человек и автомат», так будет верней. Прекрасное творение человеческого мозга и рук всесторонне умножает возможности своего создателя.

Для утлого суденышка Одиссея грозной опасностью были волны и скалы маленького земного моря, но героика этого плавания недаром вошла в историю человечества как символ. Сверхсовременному советскому автоматическому кораблю в его лунной одиссее грозили волны и скалы великого космического океана, причем в самом прямом смысле. Поле тяготения Луны весьма неоднородно, любое летящее в нем тело как бы швыряет с волны на волну в непосредственной близости от скалистой кромки берега. А условия высадки таковы, что метр-другой ошибки в последние мгновения маневрирования способны обратить корабль в груду обломков. И это при изначальной скорости приближения «к берегу», равной двум километрам в секунду! Условия более жесткие, чем если бы идущему под всеми парусами судну предстояло замереть в зоне бурунов точно в миллиметре от берегового выступа.

И всю эту ювелирную операцию с автоматическим кораблем должны были совершить люди, стоящие не на капитанском мостике, не у штурвала, а за сотни тысяч километров, на другой планете! Всего лишь одна деталь: их команды, несомые с Земли по радио со скоростью 300 тысяч километров в секунду, достигали автоматической станции спустя более чем секунду.

Все же самым трудным было, пожалуй, не это — в конце концов опыт мягкого причаливания к Луне уже имелся. Но еще ни один автомат в мире не бурил лунную поверхность и не возвращался затем на Землю с добытыми образцами пород.

А есть ли вообще геологические автоматы, которые бы без непосредственного участия человека осуществляли бурение на Земле?

А меж тем на Земле вести такую работу несравненно проще. Заранее известен тип породы, с которой придется иметь дело, и, следовательно, заранее можно выбрать подходящую установку и подходящий бур. Ведь проходка, предположим, гранита — это одно, и совсем другое — рыхлого песка. Тут и инструмент надо разный и приемы работы не совпадают.

На Луне же заранее нельзя было знать, какой тип породы встретится автомату. Прежние экспедиции к Луне показали, что диапазон там не менее широк, чем на Земле, — от твердых скальных образований до рыхлых пород.

Задача, таким образом, безотносительно даже к своеобразию лунных условий оказалась уникальной. Как верно заметил один советский ученый, на Земле не возникает нужды конструировать автомат, который бы работал в диапазоне типа «миллиметр — километр» или «грамм — тонна». Но именно такой рабочий диапазон необходимо было задать лунной установке.

И чем шире спектр намеченных для механизма работ, тем он сложней, тем трудней добиться от него надежности и соответственно портативности. Последнее условие, которым на Земле в конце концов можно пренебречь, в космосе приобретает решающее значение, ибо лишний против расчетного грамм веса означает срыв всей операции. В то же время нельзя поступиться и надежностью. Противоречия куда более грозные, чем Сцилла и Харибда.

Еще надо учесть, что лунные температуры не чета земным, хотя даже в земных условиях многие машины и механизмы приходится делать как в «тропическом», так и в «арктическом» исполнении. И нигде на Земле металл не может свариться при соприкосновении с другим металлом, а в безвоздушном пространстве может.

Но довольно о трудностях. Даже те, что перечислены из блистательно преодоленных создателями «Луны-16», свидетельствуют о новой вершине научно-технического прогресса, достигнутого нашей страной; свершенный подвиг с восхищением признан всем человечеством.

Теперь о перспективах, которые он открывает.

Луна скорей маленькая, чем большая. На ее поверхности могла бы раскинуться Африка, но Азия там бы не поместилась. Сейчас о размерах Луны вспомнить нелишне. Ведь это новое поле исследовательской, экспедиционной деятельности, и его размеры играют немаловажную роль.

Сначала несколько слов о геологическом изучении лунного континента (теперь его так можно назвать). Нет подсчетов, которые бы говорили о том, сколько надо собрать образцов, чтобы получить представление о геологии земного материка. Сужу, однако, по опыту отдельных геологических экспедиций. При составлении геологической карты километрового масштаба (подробная, но не самая подробная из существующих карт) несколько десятков людей работают месяцами, а то и годами на участке размером примерно с территорию, которую занимает Москва с ее дачными пригородами. Бывают, конечно, отклонения, что зависит от сложности геологической обстановки, наличных средств, природных условий. В маршрутах образцы берутся когда через тысячу, когда через сотню, а когда и через несколько метров друг от друга — опять же это зависит от геологической обстановки. Так или иначе после трех месяцев работы для того, чтобы вывезти собранные образцы, необходимо несколько грузовиков. Даже если не производилось никакого бурения. К этому надо прибавить те тонны образцов, которые с того же участка собираются при всех прочих изысканиях.

Получается, что для познания геологии континента надо просмотреть, изучить, проанализировать груз образцов весом порядка десятков и сотен тысяч тонн.

Титаническая задача, даже если забыть о необходимости сейсмических, радиометрических, гравиметрических и тому подобных измерений, без которых нельзя познать геологию местности на уровне двадцатого века. Не удивительно, что на Земле до сих пор есть обширные районы, для которых не составлены крупномасштабные геологические карты.

И вот с этой точки зрения Луна огромна. Пока что образцы с нее взяты всего из трех, далеко отстоящих друг от друга пунктов. Вряд ли вскоре наступит такое время, когда на Луну можно будет перебросить армию геологов, чтобы они прошли ее из конца в конец. Задача может быть решена иначе. Даже на Земле лабораторию стремятся приблизить к полю, не возить образцы, а исследовать их тут же на месте. Тем выгоднее это делать на Луне. Движущиеся по лунной поверхности автоматы будущего могли бы осуществлять химический, минералогический и петрографический анализы на месте, передавая на Землю собранную информацию. Разумеется, непременной составной таких исследований является доставка образцов на Землю, особенно вначале. Не имея материала, нельзя выработать хорошую программу для исследовательских автоматов. Так что скорей всего и в будущем лунные экспедиции будут принципиально отличаться от наземных, помимо прочего, и мерой участия в них автоматов.

Правда, облик наземных экспедиций тоже скорей всего изменится. Отдельные участки науки и техники подобны сообщающимся сосудам. В конструкции «Луны-16» достигнут наивысший в мире уровень решения многих сложных научно-технических задач. Использование этих решений в других областях неизбежно. Значит, можно ожидать, что в будущем автоматы станут вести геологические изыскания и на Земле — среди горных пиков, во льдах, жерлах вулканов и в глубинных слоях пород.

И эти автоматы будут отдаленными потомками тех, что начали изучение Луны, Венеры, Марса.

Форма путешествий, при которых человек перемещается в пространстве, видит, осязает, исследует не покидая дома, открывает для нас сферы, куда людям вход вроде бы воспрещен законами биологии и физиологии. Скафандр способен защитить от глубокого холода, жары, вакуума и тому подобного, но не от повышенной силы тяжести. Масса же гигантских планет солнечной системы, прежде всего Юпитера, такова, что человек вряд ли сможет посетить их поверхность. Все же — теперь мы это знаем — он их посетит. Он побывает там благодаря роботам-автоматам. Может быть, таким образом придется исследовать также Венеру, Меркурий — уж слишком там неподходящие условия для путешественника из плоти и крови. Впрочем, столь же неподходящие условия господствуют и в глубинных зонах нашей собственной планеты.

Полет «Луны-16» стал той точкой обзора, откуда видны новые дали.

Что нового откроют доставленные образцы? Есть парадокс, на первый взгляд удивительный, на деле же закономерный: познание множит загадки. Ведь познание подобно световому кругу: чем он шире, тем больше у него точек соприкосновения с темнотой неизвестного. Первые полеты к Луне дали ошеломляющее количество новых фактов... и новых загадок. Гул сейсмического удара не замирает в недрах Луны часами — значит, там есть гигантские пустотелые пещеры? А может быть, не пустотелые? Своеобразен, непохож на земной стандарт, набор химических элементов в лунных породах.— почему? Странная «глазурь» на некоторых образцах — создала ли ее опаляющая вспышка Солнца? Или что-то еще? А таинственные масконы — участки повышенной силы тяжести — это что еще за образования?

Недоуменным вопросам несть числа.

Луна уже не раз оказывала решающее влияние на ход научного познания. На рубеже XVI века произведенные Коперником наблюдения за фазами Луны нанесли первый серьезный удар геоцентрическим представлениям. В XVII веке Луна (не яблоко!) послужила той моделью, которая позволила Ньютону вывести знаменитый закон тяготения. Не исключено, что сейчас непосредственное изучение лунной поверхности и недр станет поворотным этапом для многих научных дисциплин.

Помимо всего прочего, Луна уже стала тем полигоном, где отрабатывается методика путешествий к далеким планетам солнечной системы. Вполне возможно, что сама Луна станет со временем одной из главных баз исследования всей солнечной системы.

И кроме того, научной лабораторией, где могут ставиться такие эксперименты, которые на Земле проводить затруднительно.

Но это перспектива. Долго еще любой полет к Луне, любое сделанное там измерение, любой доставленный оттуда образец будет открытием.

Велик, интересен и загадочен лунный континент. Сколь огромна предстоящая работа на пути его освоения! Но трудней всего даются первые шаги.

Они сделаны.

П. Базаров

Хроника одного дрейфа

РАДИОГРАММА Москва, журнал «Вокруг света». Давно ушел последний вертолет. Десять полярников остались работать на станции СП-16. Полюс относительной недоступности — это наименее изученная область Полярного бассейна. До сих пор по этому пути наши дрейфующие станции не проходили. Перед нами две задачи — выполнить наиболее полный комплекс научных наблюдений, второе — сохранить и распределить в течение года продукты, электроэнергию — все ресурсы, обеспечивающие нормальную работу станции. Даже здесь, в центре Ледовитого океана, летом жизнь идет активно. В трещинах много полярной трески, в разводьях можно видеть нерпу, изредка станцию посещают чайки. Наступает самый трудный период дрейфа: ночью в условиях арктической зимы. Наша жизнь неразрывно связана с жизнью Большой земли. Следим за всеми событиями в мире. Надеемся, наш труд во льдах Полярного бассейна внесет крупицу в тот подарок, которым все советские люди встречают важнейшее событие жизни нашей страны — XXIV съезд КПСС .

Начальник Сп-16 Бузуев Август 1970 г.

Записки радиста высокоширотной экспедиции «север-22»

Самолет снижается в районе Полюса относительной недоступности. Уже недалеко и до полярной станции «Северный полюс-16». Пролетаем над разводьями — широченными реками. Русла их исчезают где-то на горизонте, а от черного зеркала воды поднимается густой туман. Желтое тусклое отражение солнца едва пробивается сквозь него. Здесь, видно, разводья образовались совсем недавно: мороз больше тридцати, и вода должна замерзать через несколько часов. Северный полюс остается позади. Координаты СП-16 — 83° с. ш., 207° в. д. — западное полушарие. Моторы ревут в каком-то надсадном упоении, на пределе своих возможностей — во всяком случае, так кажется, а белая пустыня плывет под крылом очень медленно — так велик этот ледяной океан, белая, однообразная пустынная равнина.

Льдина приближается навстречу нашему ИЛу. Вокруг нее, как кружево на подзоре, поля торосов, другие льдины, сморщенные, обезображенные трещинами и грядами торосов, отчего кажутся серыми. «Прямо пекло какое-то», — ворчит Матвеев, «хозяин» будущего аэродрома. Мелькают одинокий домик, и бочки, и еще какой-то скарб. Все это непонятно каким образом попало в самую гущу ледяных обломков, в самый центр торошения. Кто-то подсказывает: это и есть старый лагерь. Но вот и на нашей белой льдине мы замечаем сверху трещину. Да какую! Будто пилой угол отхватило. Значит, и эта твердыня может в скором времени расколоться в пух и в прах... Толчок, совсем короткая пробежка, тишина — и оглушительный рев двигателя возвещает, что первая посадка выполнена отлично. Распахнуты створки грузового люка. Полярники с заиндевевшими бородами в сопровождении собак неторопливо бредут к самолету. Год провели они в своем одиночестве, мы для них первые люди с Большой земли. Лица утомлены, даже мороз не стирает бледность, которая появляется у людей за долгие месяцы полярной ночи, но глаза — глаза, кажется, существуют отдельно, живут вне лица, сверкают и брызжут радостью. «Ну вот и дождались», — говорит кто-то. И улыбки, которые, как настоящие мужчины, они сдерживали, сами предательски появляются на лицах.

Мы достраиваем аэродром. Это несложно. Основное сделали сами полярники. Матвеев оком бывшего летчика сразу замечает торосы, которые мешают посадке, их подрывают. Ломиками сдалбливают выпуклости на полосе. Трактором расчищают «карман», где самолет будет разгружаться. Трактор здесь называют «Хоттабычем», и не зря. Бывает, вся жизнь лагеря зависит от его тарахтящего движка: то перетаскивает дом подальше от трещины, то везет продукты с аэродрома, а то и лодку. Тракторист Толик, естественно, самый уважаемый на станции человек. И Арктика и Антарктика давно ему знакомы, и его здесь всякий знает.

Матвеев долго выбирает место, где примостить командный пункт, и наконец находит — в ложбинке перед высоким торосом. Отсюда ему лучше всего будет наблюдать за снижающимися самолетами. Рядом мы поставили свою палатку для движка. Пугачев, наш главный радист, уже разворачивает радиостанцию, и, пока Олег Брок, главный радист полярников, подтаскивает от лагеря телефонный провод, над нашими головами взвивается красный флаг на радиомачте. Почти все готово, осталось только заземлиться, но для этого нужно пробурить льдину. А толщина ее в этом месте — два наших домика на санях. Четыре с лишним метра. Но наконец и это сделано, и Пугачев отстукивает первую радиограмму. К приему самолетов все готово. Вернувшийся с осмотра окрестностей Матвеев грузно опускается у печки и, как всегда чуточку подумав про себя, вслух объявляет: «Молодцы ребята. Такую работу провернули. Лагерь перетащили на соседнюю льдину и полосу расчистили. Если они говорят, что по нескольку килограмм веса сбросили за эти дни, поверишь», — это он про полярников так, а потом вроде бы ненароком добавляет, что, «если подвижка начнется, полосу эту, поверьте мне, прихлопнет как муху».

Настоящую подвижку я видел лишь раз. Когда зимовал на острове Виктория. То ли в феврале, то ли в марте — над горизонтом уже поднималось солнце. Без всякой видимой причины, в полнейший штиль, ледяная поверхность моря пришла в движение. Двинулись всю полярную ночь простоявшие на месте айсберги с пятиэтажный дом, льды в два метра толщиной ползли на берег, вставали на дыбы, переворачивались. Грохот стоял, как если бы ударялись друг о друга вагоны при крушении поезда. Медведь отсиживался на острове, хотя собаки наши не оставляли его в покое ни на секунду, Никакая сила не могла заставить его вернуться в родное море, где все скрипело, ползло, трещало. Дня через два, когда все успокоилось, привычного, знакомого пейзажа мы не узнали. До горизонта море было покрыто непроходимыми торосами... И я рассказал про это в нашей радиорубке на КП. А Александр Кузьмич Пугачев вспомнил, как однажды у Северной Земли, где они высадили станцию, их льдину раскололо, а в образовавшейся на месте трещины большой полынье появились неизвестно откуда взявшиеся морские зайцы. Их было много, черные, блестящие громадные туши выскакивали из воды до половины. Зайцы пытались выбраться на берег и фыркали на людей. Но вскоре льдина сошлась, и зайцы пропали. Началось торошение, и на месте трещины уже была гора обломков, ледяной вал стал приближаться к палатке... Потом он рассказал про то, как их аэродром разъединило с лагерем СП-15, про трещину, что расколола их льдину в прошлый год.

С тех пор, как, подняв тучу снежной пыли, к нам опустился первый «борт» с первой партией груза — бочками солярки для дизелей электростанции, я потерял счет дням. Иногда мне казалось, что самолеты летают давно, что всего уже выполнено посадок двадцать и тонн тридцать груза перевезено, а Матвеев доставал свой блокнот, и оказывалось, что всего прилетело лишь десять или двенадцать самолетов и груз надо таскать да таскать. Работали тогда с Пугачевым мы круглые сутки, спали когда придется, и время от этого путалось, тем более что и днем и ночью сияло на небе солнце.

Берегу нужна была ежечасная погода нашего аэродрома и постоянная связь. Самолеты ИЛ-14 находились в пути по четырнадцать часов. Иногда случалось так, что аэропорты, выпустившие самолеты, к моменту их возвращения закрывались по метеоусловиям. На каждую машину приходилось по три экипажа. Отлетавший свою «саннорму» экипаж сменялся свежим, моторы самолетов не успевали остывать на морозе. Самолеты стартовали с материка с интервалом в час. Мы следили за их полетом. На полпути они дозаправлялись горючим на запасном ледовом аэродроме. Полоса на этом аэродроме была большая, и «горючку» туда подвозили тяжелые грузовые самолеты АН-12. Взлетев с ледового аэродрома, самолеты устанавливали связь непосредственно с нами и выходили по нашему приводу на точку. За несколько минут до посадки на связь выходил Матвеев. Он брал микрофон и забирался на торосы, а мы, пока он подсказывал условия посадки самолету, продолжали держать связь и следить за другими машинами, которые приближались к нам.

Столовались мы у полярников. Свою кают-компанию они называли «Миллибар». Она была не очень просторная, не очень светлая. В тамбуре, где надо было раздеваться, снежные кристаллы свешивались с потолка как сталактиты, и, открывая дверь, каждый пропускал впереди себя облако холодного пара, поэтому, войдя, надо было немножечко постоять, чтобы всех разглядеть. Стены и потолок здесь были деревянные, цвета мореного дуба, как на корабле. Небольшая библиотека, портрет Ленина, карта с дрейфом, маленькие квадратные окошечки под потолком, со шнурковыми выключателями вентиляторы, газовый инфракрасный камин. У повара — курчавого балагура Яши — были всегда вкуснейшие обеды. Одни супы — то со снетками, то с грибами — чего стоили! А жареные куры, а лангеты! А огурцы, патиссоны и прочие разносолы! А клюква, которая всегда стояла в туесках на столе!

Каждый вечер, после ужина, здесь сходился весь лагерь: в кожаных сверкающих коричневых костюмах на «молниях», с трубками во рту, бородатые полярники. 8 их рассказах были штормы, сверкание айсбергов и страшный вой ветра, заставляющего летать на месте пришвартованные к стоянке самолеты... Но чаще всего рассказывали так, чтобы было посмешнее.

Рассказывали, например, про доктора, который, не надеясь на слух, разработал целую систему оповещения из веревочек и колец, которые должны были звенеть, если трещина прошла рядом с домом. Но собаки очень полюбили дергать за эти веревочки, и доктор не раз выбегал на мороз в одном нижнем белье. А Юра Иванов, когда его ионосферная станция наполовину свесилась над трещиной, вышел, услышав характерный щелчок, посмотрел под ноги и ушел вести наблюдения...

Обычно рассказы прерывал звонок телефона. И дежурный, взяв трубку, четко объявлял: «Все на аэродром, самолет на подходе».

Я хорошо помнил, что до сизигии, того состояния, когда наша планета оказывается под максимальным влиянием притяжения Солнца и Луны, еще оставалось время. Во время сизигии в океане возникают волны, и в это время чаще всего и происходит подвижка ледяных массивов. Уже большая часть грузов была доставлена с материка в лагерь: горючее, уголь, газовые баллоны, продукты, не боящиеся мороза. Пятеро членов нового коллектива уже были здесь, несколько человек из старого состава улетело на материк. Оставалось перевезти последнюю незначительную часть груза, при таком темпе — дня на два работы. Мы уже вслух радовались, что, может быть, все обойдется без осложнений. Но все-таки нас разломало...

Случилось это за день до сизигии. Гидролог сказал, что это все оттого, что не берегли льдину, сорили, бросали всякое барахло где попало — такая уж старая полярная примета! Оказалось, что льдина в этот день, как показали записи эхолота, прошла над подводным хребтом, и скорее всего поэтому она и треснула.

Я спал после ночного дежурства. Сквозь сон слышал, как с грохотом проносились мимо нашего балка стартовавшие самолеты, а треска разламывающегося льда не услышал. Проснулся внезапно от тишины и услышал, как ввалившийся с холода Матвеев сказал негромко: «Все, отлетались! 580 метров осталось от полосы», — и сел сочинять срочную телеграмму в штаб экспедиции «Север-22» (1 Счет ведется от первой высокоширотной воздушной экспедиции, которая в 1937 году высадила первую научно-исследовательскую станцию СП-1 под руководством И. Д. Папанина на дрейфующую льдину.). Хорошо, что случилось это после того, как самолеты, разгрузившись, вереницей летели в сторону берега. Произойди это несколькими часами раньше, до их прилета, пришлось бы им с грузом возвращаться обратно.

Трещина отделила лагерь от аэродрома и, свернув в сторону, попутно расколола и аэродром. Я спокойно перешагнул через нее, отправляясь на ужин, но Чернуха не захотела через трещину прыгать и, заскулив, осталась, не пошла за мной. Возвращаясь с ужина, я был поражен. Наш КП вместе с аэродромом очутился за рекой шириной метров в двести. Пробродив несколько часов по берегу, я так и не нашел обхода. Лишь на следующие сутки я перебрался на лодке к Матвееву, на КП.

Мне показалось, что меньше всего происшедшее взволновало самих полярников. Или они за год дрейфа научились стоически относиться к подобным передрягам? Режим работы станции не нарушился. По-прежнему велись наблюдения за течениями, рельефом дна океана, за состоянием погоды, магнитным полем Земли и прохождениями радиоволн в ионосфере. В кают-компании полярники подшучивали друг над другом, что вот придется задержаться еще на годик, но Павел Морозов, разговаривая по радиотелефону с соседями — комсомольско-молодежной станцией СП-19, заверил их, что через неделю они выберутся на материк и обязательно встретятся.

Больше всех переживали летчики — экипаж, который остался здесь передохнуть на ночь до прилета своего самолета. Правда, их товарищи не теряли времени. После нашего сообщения о непригодности полосы работы не остановились, самолеты продолжали подтаскивать оставшиеся грузы с берега на запасной ледовый аэродром, поближе к СП-16.

Командир летчиков, застрявших на льдине, Владимир Александрович Мальков с радистом и штурманом пробились на лодке через смерзающееся разводье, чтобы осмотреть оставшуюся полосу. Им все казалось, что вылетевший с ледовой разведкой в район лагеря самолет, если там будет командир подразделения, обязательно сядет на обломок льдины и заберет их отсюда. Командир слыл отличным летчиком и мог на свое усмотрение принимать решение.

Мальков еще раз промерил шагами полосу из конца в конец. Да, осталось пятьсот восемьдесят метров. «Сесть, конечно, можно. Воздух сейчас тугой». Но командир пролетел несколько раз над полосой и радировал, что подходящая площадка для посадки самолета на лыжах есть в одиннадцати километрах от лагеря. Наверное, туда и придется переносить аэродром.

Самолет-разведчик улетел, разочарованные летчики перебрались на лодке в лагерь; мы видели, с каким трудом им удалось это — трещина смерзлась, лед, затягивающий ее, рос, казалось, каждую секунду прямо на глазах. Мы остались одни у своего обломка полосы, как у разбитого корыта. В штабе экспедиции «Север-22» принимали решение, как завершить операцию по переброске грузов. Можно было бы на ту полоску, которую отыскал разведчик-самолет, перебрасывать грузы на ЛИ-2, неприхотливом самолете на лыжах, который может садиться прямо на нерасчищенный снег. А для того чтобы перетаскивать груз к лагерю, в таком случае понадобился бы еще один АН-2. Но и АН-2 не мог сесть близко от лагеря — на льдине высокие покатые холмы. Он мог садиться лишь на обломок прежнего аэродрома. Но тогда как перевозить груз через трещину? «Вот если бы вертолетом, то можно бы сразу — все одной машиной выполнить, — обсуждали мы у себя на КП, — но вертолет — это недешево, да и какой сможет пролететь такое расстояние?» Тогда мы еще не знали, что в штабе уже принято решение: на промежуточный ледовый аэродром грузовые самолеты везут горючее для вертолета, и дело лишь за тем, когда это горючее доставят в необходимом количестве. Но мы пока этого не знали, и нам казалось, что время течет слишком медленно. В звонкой тишине мы слушали шорохи — трещина «дышала», льдины то сближались, то снова расходились. Во время ночного дежурства не раз я выбегал из домика, услышав подозрительные звуки, но пока это было лишь небольшое торошение молодого льда. Выжатые из трещины куски его, падая, издавали слабые, как хлопки, выстрелы. У самой кромки все время скрипело, мычало, пищало — молниями по молодому ледку пробегали зигзаги.

Радист с запасного ледового аэродрома спросил меня однажды:

— Как настроение?

— Тоскливо без работы, — признался я. — Кругом вода, скучно. Скорее бы самолеты прилетали...

— Теперь уж скоро. Вертолет к вам посылают.

И тут же Олег Брок, радист с шестнадцатой, вылез на мою волну. Он вечно прослушивал эфир и был всегда в курсе событий.

— Значит, вертолет придет, а какой не знаешь? — спросил я.

— Ставьте чай, елки-палки, сейчас в гости придем, наверно, вы там соскучились.

Мы не поверили ему. Лед в полынье был серый, вязкий, ненадежный, как мокрый снег, а обойти трещину было невозможно. И тем не менее они пришли. Просто так. Принесли нам еды — мяса, сгущенки, печенья. Посидели, попили чайку и собрались обратно. Картина эта до сих пор стоит у меня перед глазами. Нельзя сказать, чтобы вид у них был безмятежный. Только Брок в своих огромных валенках шел впереди лодки, почти не держась за нее. А двое — начальник и механик — толкали ее впереди себя, уцепившись в борта. Дюралевая лодка скользила по льду, как санки, оставляя мокрый след.

Лед был в трещинах, и едва они начали двигаться, темная стрела кинулась им наперерез и преградила дорогу. Зимовщики даже не остановились, обогнули опасное место, прибавили ходу, и едва мы, с волнением следившие за ними, успели перевести дух, как они были уже на другом берегу и, усевшись на перевернутую лодку, закурили.

— Вот ребята! — восхищенно сказал Матвеев. — С такими нигде не пропадешь.

А мне, будто я снова увидел, с какой цирковой отработанностью шли они через льдину, вспомнилось, как они шутливо рассказывали, что, когда их лагерь разделило трещинами на несколько островков, лодка, была нарасхват. На обед пойти — лодку бери, радиозонд выпускать — тоже лодка нужна...

Они еще сидели на том бережке, на лодке, когда из домика выбежал Пугачев и, размахивая белым бланком радиограммы, закричал что есть мочи: «Вылетел! Вертолет вылетел!»

Вот и все. В штабе, все проанализировав, решили, что лучше всего закончить эту операцию с помощью одного вертолета. Это был впервые применяющийся в практике высокоширотных экспедиций турбовинтовой вертолет МИ-8. В данном случае он заменял два самолета: ЛИ-2 и АН-2, и в несколько рейсов закончил переброску грузов.

Он брал почти столько же груза, как ИЛ-14, в дополнительных баках его горючего хватало на то, чтобы долететь с запасного аэродрома до СП-16 и вернуться обратно. Через день, как прибыл вертолет, мы свернули свою радиостанцию, перебрались через трещину, и я улетел.

Лопасти вертолета долго раскручивались, разгонялись, набирая обороты. Сквозь стекло фонаря пилотской кабины я смотрел на выстроившихся полукольцом провожающих. Они стояли, тесно прижавшись плечом к плечу. Потом пилот Борис Стебленко слегка повел ручку штурвала в сторону, и вертолет, пятясь назад, стал подниматься. Языки снега потянулись за ним, все потонуло в белом вихре, а когда снег опал, домики, похожие на красные кирпичи, были уже далеко внизу.

Через три часа нас встречал на запасном ледовом аэродроме его «хозяин» — Сырокваша. В валенках, коричневой кожи штанах и куртке, с вечно накинутым на голову капюшоном, он смахивал на гнома. «Валер, — сказал он сердечно, пожав мне руку, — а ведь ты заяц». Я обиделся, хотел сказать что-либо в свое оправдание, но он мне не дал этого сделать: «Слышал, все слышал по радио, как ты там воды испугался». И пошел куда-то еще по делам.

«Этого еще не хватало», — ошарашенно думал я, отвечая невпопад на вопросы, которые мне задавали в палатке радистов. Я вспоминал все до мельчайших подробностей: свои слова, поступки там, на льдине; как ступил без лодки на лед, когда покидал КП; как пробивался вместе с Мальковым в лодке через трещину — и не находил ничего, ну ни капли такого, в чем меня обвинял Лукьяныч. Этот дед, который налетался в свое время вдоволь над Арктикой и не пожелал расставаться с нею и под старость. Каждую весну он возвращается на лед руководить полетами в экспедиции... И вдруг я услышал его хрипучий голос где-то очень рядом, за стеной палатки. «Федор, — говорил он. — Да, ты заяц». Я услышал, как начал оправдываться наш механик, только что прилетевший вместе со мною, проживший со мною бок о бок все это время. Сырокваша перебил его: «Знаю, все знаю, по радио мне сказали, что ты там воды испугался». Я расхохотался. Надо же, и как только я забыл — ведь Лукьяныча хлебом не корми, дай только разыграть человека...

В. Орлов, наш. спец. корр. Фото автора

Степь, солнце, люди...

Соембо для всех и для каждого

Профессор Бямба Ринчен, филолог, этнограф и поэт, член Монгольской академии наук, улыбчивый бард с белыми усами и венчиком волос над высоким лбом, склонился со мной над соембо — национальной эмблемой монгольского народа.

Трехпалое пламя, олицетворяющее тепло жизни в прошлом, настоящем и будущем; под ним — Солнце и четвертушка Луны. Древние легенды гласят: «Прародитель монголов — первая четверть Луны, а мать — ясное Солнце». Вместе эти три символа — огонь, Луна и Солнце — расшифровываются как гимн народу, который жил, жив и будет жить. Но жизнь народа нуждается в защите, и поэтому ее охраняют воткнутые в землю острия двух копий. Два горизонтальных прямоугольника означают: «Пусть весь народ сверху донизу будет прямодушен и честен». Между ними изображения двух рыб с открытыми глазами; рыбы — символы разума и мудрости, символы двуединства всего живого на земле — мужского и женского начала. Вертикальные прямоугольники, обрамляющие эмблему, как бы заключают всю ее в крепостные стены, иллюстрируя пословицу: «Два друга вместе крепче каменных стен».

Символика соембо идет из такой древности, что еще Марко Поло, вернувшись в родную Венецию после семнадцати лет службы при монгольском дворе, рассказывал, что видел в Каракоруме знамена, «помеченные знаком Солнца и четверти Луны». Она настолько понятна монголам, что в XVII веке глава «желтой церкви» (так называли ламаизм) составил алфавит на основе знаков соембо. Эмблема настолько понятна, что Цокту-Лайджи, поднявший в XVII веке восстание против маньчжуров-завоевателей, взял соембо на свое знамя. А в 1921 году отряды Сухэ-Батора несли изображения трехпалого пламени, Солнца, Луны и рыб на своих красных флагах.

Сейчас соембо — символ Монгольской Народной Республики. Только вверху, выше огненного трехпальца, вознеслась звезда — эмблема революции.

Как у всякого символа, у соембо множество значений. Каждый человек может составить даже свой личный символ из этих изящных значков.

Профессор Ринчен достает с полки книгу:

— Первый репортаж о монголах привез в Европу Марко Поло. Ему нельзя отказать в журналистской наблюдательности. Смотрите: «...Они зимой держатся близ мест, где находят пищу для лошадей и овец, а летом кочуют в поисках свежести по горным склонам. Дома они делают из шкур, которые крепят на шестах и перевязывают веревками. Дома эти круглые, и их легко увезти с собой. И где бы ни поставили они затем свой дом, называемый юртой, дверь ее всегда обращена на юг...

Они живут мясом, молоком и сыром. Пьют молоко кобылиц, чудное на вкус, похожее на белое вино, и зовут его кумыс... Они могут поэтому всю ночь оставаться в седле с оружием и превозмогать самые тяжкие лишения».

По центру Улан-Батора ездить на лошадях запрещено: висит специальный знак — конская голова. А на центральную площадь, которая шире пляс де ля Конкорд, запрещен доступ и автомобилям. Площадь с памятником Сухэ-Батору окружена правительственными зданиями, на ней стоит опера и Академия наук, где в своем кабинете меня принимает профессор Ринчен.

Опера и академия. Эти вещи имеют особый смысл для Монголии, вынырнувшей в 1921 году из долгого средневековья, в котором держали ее китайско-маньчжурские владыки. В стране было всего две начальные школы и... 747 ламаистских монастырей! Жестокий тибетский буддизм отрицал науки и искусства. Страна вместо врачей знала шаманов. Ее безнаказанно грабили иностранные купцы и терзали собственные феодалы... На территории, где трижды умещается Франция, медленно умирал народ, сегодня явивший миру изумительный пример возрождения. Опера, университет, Академия наук, музеи, театр... Если вспомнить, что во Франции университет был открыт в год рождения Чингисхана, понимаешь цену привычным сегодня понятиям.

Спустившись по трапу на летное поле, я с минуту тряс головой, стараясь сбросить с себя оцепенение четырнадцати часов лета. Пузырящийся сентябрьский воздух вливался в легкие, изгоняя усталость. Было по-осеннему прохладно. Хотя что значит «по-осеннему»? В этой открытой всем ветрам стране случается, что в июне выпадает снег. А в июле солнце прогревает каменистую землю до плюс сорока, чтобы зимой дать ей остынуть в январе до минус сорока. От таких переходов трескаются камни.

Я знал, что ветры здесь способны, если верить монгольской сказке, «выгнать из озер воду и разбросать рыб по степи». Я был готов к тому, что это страна неутомимых всадников, способных «превозмогать самые тяжкие лишения».

И вот он едет навстречу «Волге», в которой встречали меня хозяева, мой первый всадник. Вглядевшись внимательно, я увидел, что это женщина. Я попросил остановить машину и нацелил фотокамеру. Женщина расправила складки своего халата — дэли. Ногти амазонки покрыты бледно-розовым лаком. Она мило улыбается в ответ на мой вопрос: да, верно, она возвращается из городской парикмахерской, где поправляла прическу и делала маникюр... Таковы кочевники семидесятых годов.

Улан-Батор уютно примостился в долине. Древние горы, изъеденные эрозией, переходят во всхолмленную степь. Дома стоят просторно, обращенные дверями на юг, не стесняя себя рамками городской черты: с краю к ним подстраиваются юрты. Мне говорят, что летом из бетонных домов жители охотно переселяются в комнаты из войлока.

Много молодежи на улицах — начался учебный год в вузах. В автобусе дэли соседствуют с европейскими костюмами. Эти цветастые халаты, часто подбитые изнутри мехом, подпоясанные широким кушаком, чудесно приспособлены к постоянным ветрам и переменам климата, не стесняют движений, удобны в седле, будь то на лошади или на мотоцикле. Но вряд ли они подходят, чтобы сидеть в них за рабочим столом или стоять у станка в цехе. Так что как повседневная одежда в городе дэли обречен. Жаль.

Дорога, дорога без конца

Перед гостиницей выстроились легковые такси. Может, одно из них повезет меня по стране? Нет. Для меня приготовлен советского производства вездеход ГАЗ-69. В степи, мне сказали, нет дорог, но зато сама степь — сплошная бескрайняя дорога. Впрочем, нужен ли здесь, в степи, асфальт? Это еще вопрос. В здешнем резком климате, где снег лежит по полгода, содержание и очистка шоссе стоили бы весьма дорого. Особенно если вспомнить, что страна вытянулась на две с половиной тысячи километров с запада на восток, что 70 процентов населения связаны с кочевым скотоводством.

Мы ехали, ориентируясь по скоплениям черных точек, которые, вырастая, оказывались стадами. Пугливые лошади срывались с места: черные, с блестящими боками коровы, слишком одомашненные, равнодушно глядели на нас; бараны поднимали облако пыли; верблюды, не переставая жевать, вскидывали голову, окидывали нас царственным взором. Ржавело на горизонте солнце, колыхались травы. Только не было людей.

Мы едем уже четыре часа и не встретили еще никого. Меня начинает снедать подспудное беспокойство. Это сосущее чувство знакомо всякому курильщику, лишенному табака. А мы лишились людей... Может, мы едем не в том направлении?

Шофер замечает, что солнце повисло справа от машины, хотя к этому времени должно быть сзади, и круто, на 90 градусов, поворачивает руль, бросая «газик» в сторону холмов... на мой взгляд, ничем не отличающихся от соседних. Шофер — наш лоцман в степном море.

Так прошли четыре часа пути. Ни единого встречного. 1 250 тысяч жителей на полтора миллиона квадратных километров. Меньше одного человека на квадратный километр.

Мой спутник молчит — нет человека, ценящего больше слово, чем монгол. Слово должно быть весомо, значимо.

Земные дела божьих слуг

Впереди показывается какая-то полуразрушенная постройка. Покинутый поселок? Заброшенная овчарня? Нет, бывший ламаистский монастырь. Один из семи с лишним сотен, которые насчитывала Монголия в 20-м году. Памятник национального несчастья.

В 1916 году англичанин Кент, проехавший всю Монголию, отмечал: «Что касается полнейшей зависимости, темноты и бедности монголов, то они обязаны этим ламаизму, своеобразной форме буддизма, завезенной из Тибета и ставшей подлинным кошмаром там, где он пустил корни».

В 1920 году американец Чампен Эндрюз после годичного пребывания в стране писал: «Большинство лам имеют весьма смутное представление о религии и занимаются по большей части сугубо земными делами. В целом можно сказать, что это вредная прослойка, и мне думается, что закат страны связан в основном с распространением этой гибельной религии... Чуть не половина мужского населения живет за стенами ламаистских монастырей... Большая часть их паразитирует, морально и физически ослабляя нацию, ведет ее к вырождению».

Каждая семья была обязана отдать нескольких сыновей в ближайший монастырь. 747 монастырей при ограниченном населении — цифра гигантская. Сначала как ученик, потом как послушник, а затем как лама, мальчик, юноша, мужчина пас гигантские монастырские стада, перегонял их по степи, доил кобылиц и коров, стриг овец, выделывал войлок для юрт, содержал монастырь. А деньги не выходили из монастырских стен.

Как могла развиваться экономика, отягощенная подобным грузом?

Кроме того, каждая семья обязана была платить дань монастырю скотом либо деньгами. К этому добавлялись обязательные подарки и подношения. Когда верховный лама Богдо-Геген отправлялся в паломничество в Лхасу, в далекий Тибет, вся Монголия облагалась данью, для того чтобы поездка оказалась достойна высокого сана.

Ламаизм яростно противился любому образованию вне монастырских стен, а там обучение шло на тибетском языке и заключалось в зазубривании молитв. Народу грозила ни много ни мало потеря родного языка. А теряя свой язык, народ терял душу.

В моральном отношении монастыри являли столь же мрачную картину. Свидетельства очевидцев говорят о воровстве, нечистоплотности лам, вымогательстве. Связанные обетом безбрачия, ламы брали себе «в услужение» самых красивых девушек, а зачастую и замужних женщин.

Молодые власти Монгольской Народной Республики получили в наследство этот груз. Ламы сохраняли поначалу свое влияние среди разбросанных по необъятным просторам кочевий. Тот же Эндрюз утверждал: «По моему мнению, сопротивление лам можно будет сломить только силой». Он оказался плохим пророком. К силе не прибегли.

Какое-то время власти ограничивались разъяснительной работой, лекциями и брошюрами. Больные были помещены в лечебницы. А за нарушение закона о безбрачии ламы подвергались теперь не только религиозному, но и уголовному наказанию. Была принята единственная радикальная мера — отныне по закону в монастырь мог поступить подросток, получивший... среднее образование. Естественно, приток монахов сразу же иссяк: юношей, имевших на руках аттестат зрелости, привлекала иная жизнь. Затем в поход по монастырям отправились летучие бригады. Молодым послушникам предлагали организовать с государственной помощью скотоводческие кооперативы. Те согласились. Так появились артели из «революционных лам», переставших подчиняться Богдо-Гегену. Их становилось все больше и больше. Монастырские стены были не в силах более отгораживать людей от жизни. Эти артели заложили зачатки местной промышленности в отдаленных районах. Дело пошло настолько хорошо, что у ремесленников уже не оставалось времени на молитвы. Перед угрозой окончательной потери своего влияния ламы пошли на сговор с врагами республики. В 1938 году, когда японцы, оккупировав Маньчжурию, сосредоточили войска на границах Монголии, в 23 монастырях были обнаружены склады оружия японского производства. Около сотни монахов, виновных в заговоре, предстали перед судом.

Но и после того, как нашли оружие, монастыри не были закрыты. В Улан-Баторе я разговаривал с верховным ламой, а в музее религии крутил молитвенное колесо вместе с девушкой, пришедшей сюда на экскурсию из соседней школы. Но все это было потом, по возвращении. А пока меня ждала пустыня Гоби. («Гоби» по-монгольски и есть «пустыня».)

Дом

Мы едем, никуда не приближаясь, ни от чего не удаляясь. Таково, во всяком случае, мое ощущение.

Ярко-белое пятно на серо-зеленом фоне — юрта. Люди! Мы не спрашиваем, можно ли нанести визит: в этой стране гостеприимство — не только традиция, но насущная необходимость. Оно само собой разумеется. В кодекс чести монгольского воина входила защита любого человека, даже врага, если он оказывался под его крышей. Нас встречают белозубыми улыбками. (Право слово, этому народу еще долго не понадобятся дантисты.) Церемонно знакомимся. Хозяину на вид лет сорок, его жена выглядит моложе; двое детишек цепляются за мамин дэли. Рядом с юртой на высоте человеческого роста натянута веревка, и на нее нанизаны короткие поводки для шести лошадей.

— Почему вы привязываете их таким способом?

— Иначе они перегрызут веревку и убегут.

— Далеко?

— Нет. Они будут ходить возле юрты, но заседлать их уже не удастся, — в голосе хозяина уважение к характеру коня.

— Это все ваши?

— Да.

— Все шесть?

— Да.

— К чему так много лошадей?

Он не успевает ответить. На пороге юрты появляется жена, переодевшаяся в нарядный красного шелка дэли, подпоясанный зеленым кушаком, и широким жестом приглашает нас войти.

«Счастлив тот, кто принимает гостей, счастлив дом, где у входа всегда привязаны лошади». Этой пословице монголов не менее тысячи лет.

Жесты. Пока только гостеприимные жесты — традиция велит тратить меньше слов-обманщиков. Входим.

Юрта состоит из четырех-восьми кусков лучшего изоляционного материала — войлока. За полчаса можно демонтировать дом, отвезти его и поставить в пятнадцати-двадцати километрах. Едва войдя в юрту, чувствуешь под ее куполом прохладу. Точно так же, как зимой она хранит тепло. Кирпич и бетон хуже переносят переходы от +40° к —40°, трескаются, дают «течь». Единственно надежную герметизацию обеспечивает войлок. А от дождя юрта закрывается непромокаемым брезентом.

Больше двух метров в высоту, диаметром от восьми до десяти метров, юрта внутри кажется куда больше, чем снаружи. Пол покрыт толстым ковром, потолок держат покрытые геометрическим орнаментом рейки, сходящиеся в центре вокруг отверстия для печной трубы. Сбоку постель, закрытая разноцветным пологом. Большие сундуки с тяжелыми серебряными ручками, этажерка с книгами и батарейным приемником, фотографии в рамках... Жилой дом.

Мы садимся спиной к фотографиям, лицом к печке. Перед нами миниатюрный столик, где стоят конфеты, бисквитные печеньица, пастила, кусковой сахар и пиалы. Хозяин, начав «кумысную церемонию», включает приемник и настраивает волну на музыку. Затем наливает по первой пиале знаменитого напитка.

Я пробую. Жидкость игристая, с легкой горчинкой, немного напоминающая по вкусу темное пиво, напоенное запахом степных трав. Тонизирующий напиток, содержащий всю гамму аминокислот, — чудесное средство против туберкулеза. В старину монгольские всадники могли мчаться целый день на лошади, не чувствуя усталости, питаясь лишь одним кумысом и кусочками сушеного мяса. Более того, всадник приучал и коня есть сушеное мясо, чтобы тот быстрей восстанавливал силы. Это один из секретов головокружительной скорости монгольской конницы.

В приподнятом настроении мы поехали вместе с хозяином к соседу, жившему в двадцати километрах. Гость в доме — как не поделиться этой радостью с другом!

Войлочный дом прятался с подветренной стороны за холмом. Его видишь не сразу. Может, и раньше на пути они были совсем недалеко, только я их не видел? Скорей всего. Чужестранец, я судил об этой земле по своим представлениям.

В новой юрте тот же ритуал гостеприимства. Кумыс. Забеленный молоком плиточный чай. Мои вопросы встречают самое серьезное внимание. Естественно, раз человек приехал из такого далека, ему это важно знать. Сколько скота пасет он? 1300 овец. Да, все восемь лошадей на привязи возле юрты его собственные. Еще у него семь верблюдов.

— Зачем так много?

— Как же... Везти юрту надо? Дрова возить надо?

— Есть ли вода?

— Техники приезжают бурить скважину всякий раз, как переходим на новое пастбище... Часто ли переходим? Раз десять за год... Пастух-хоньчин, что означает эта профессия? Животновод, ветеринар, стригаль... Да, радио у меня давно, премировало правление госхоза за высокий настриг шерсти. Какие передачи нравятся больше? Музыка и... хорошая сводка погоды!

Смеемся.

Двое сыновей хозяина учатся в столичном университете: один — на зоотехника, второй — на врача. Каникулы проводят у отца — вон их книги. Подхожу к полке. Монгольские названия и вдруг неожиданно... Стендаль, «Красное и черное», по-французски, издано в Улан-Баторе.

— Это дочка, младшая у меня. Будет учительницей в Далан-Дзадагаде.

Охота на динозавров

Далан-Дзадагад, семнадцать часов езды на «газике», столица монгольского Гоби. С балкона гостиничного номера я смотрю на аллею деревьев, которую с двух сторон обтекает центральная улица. Аллея из кряжистых, издерганных дыханием пустыни деревьев. Что стоило вырастить их здесь.

Трещат мотоциклы «Ява», на которых уверенной кавалерийской посадкой, подвернув полы дэли, восседают бригадиры — они съехались в город по своим кооперативным делам. Можно ли назвать ее пустыней, Гоби? Миллион голов скота, передвижные автолавки, более двух десятков поселков... Жизнь. Но цепочка верблюдов, уходящих на юг, где за последним рядом домов виднеются первые дюны, свидетельствует — да, пустыня.

70 миллионов лет назад Гоби была болотистым краем, где, круша папоротники, бродили динозавры. Охота на них продолжается и поныне. Скелет мастодонта, который я видел в музее в Улан-Баторе, был выкопан здесь, в песках Гоби. Точно так же, как скелеты его кузенов, украшающие ныне экспозиции музеев Москвы, Ленинграда и Нью-Йорка. Россыпь окаменелых яиц динозавров лежит за толстым стеклом. Эта мера предосторожности, мне сказали, принята после того, как один американский турист положил пару яиц в сумку...

Динозавры поступили разумно, вымерев. Им было бы сейчас неуютно среди песков. Зато другие доисторические создания — предки современной лошади — сохранились. Именно здесь, в Гоби, бродит несколько табунов их общей численностью в сорок голов. Охота на них в отличие от «охоты» на динозавров строжайше запрещена правительственным декретом.

Делан-Дзадагад, столица Гоби. Бетонные многоэтажки, на которых бы не задержался взгляд ни в одном другом месте. Но здесь? Техникум, средняя школа, больница, Дом культуры с кинозалом, кожевенная фабрика, молокозавод, магазины, типография, своя газета. С почтением гляжу на пиво в витрине магазина: оно проделало 600-километровый путь, прежде чем попасть на полку.

Следующее утро застает меня в Хугарте. Мимо окна на первом этаже гостиницы (она же дом отдыха при водолечебнице — здесь бьют горячие ключи) проплывают двое мальчишек в школьных куртках и девочка в черном форменном переднике. Я глянул им вслед — маленькие кавалеристы съезжались к кирпичному зданию школы. Тихое школьное утро в пустыне Гоби.

Комбайн и черепаха

Сюда в XIII веке приезжал вручать свои верительные грамоты посол короля Франции. Здесь день и ночь бил из четырех рожков фонтан. Придворный этикет не позволял здесь появляться больше одного раза в одном и том же одеянии. Здесь восседал правитель самой большой империи, которую знал мир. Здесь был ее центр: Каракорум, столица Чингисхана.

Столица, от которой осталось лишь немного черепицы да вырубленная из гранитного монолита черепаха, чья свирепая морда уже никого не пугает. Остался лишь рубец на древе истории, который получил наименование «монгольское нашествие». Внешне факты выстраиваются в четкую картину.

Один из монгольских князей по имени Чингисхан сумел объединить под своей десницей кочевые племена и бросить их, в общей сложности около трех миллионов человек, на завоевание тогдашнего мира. Этот поход закончился через тринадцать лет после смерти самого Чингисхана. Его наследники контролировали к этому времени империю, начинавшуюся у Тихого океана, включавшую всю Центральную Азию (в том числе Китай) и доходившую до Адриатики.

Империя, созданная страхом, была обречена. Как были обречены все они, созданные до и после Чингисхана. Более того, за сравнительно короткий исторический период кровавые походы хана задержали не только развитие соседних стран, но в конечном итоге опустошили и обеднили его собственную страну. Это не мешает, правда, кое-кому поднимать его имя на щит в качестве примера для подражания.

Многое может вызвать в памяти каракорумская черепаха, чья свирепая морда уже никого не страшит. О многом напоминает. О том, что человеческий гений, направленный на завоевания, оставляет грустное в своей бессмыслице зрелище. Такое, как вот эта черепаха посреди пустой степи...

Хотя нет, не пустой. Из низины до меня доносится характерный стук комбайна. Стрекоча, машины идут фронтом в десяток километров шириной. На этих землях был заложен в 1956 году госхоз. Сейчас им освоено 232 тысячи гектаров.

Земледелие — новинка в стране скотоводов; прежде догмы ламаизма запрещали трогать поверхность земли. За довольно короткий срок Монголия стала полностью обеспечивать себя хлебом и теперь экспортирует его. Еще одна новинка в монгольских степях: плантации огурцов, помидоров, капусты, лука, картофеля.

В правлении госхоза меня угощают салатом, и телефонистка, взявшая на себя функции хозяйки, украдкой смотрит — как впечатление? Я чмокаю — вкусно. Хозяева довольны. Скотоводы привыкают к вкусу овощей. Основным традиционным продуктам питания — мясу и молоку — придется потесниться на столе арата.

Благодарю хозяев. Прощаюсь. Время пускаться в обратную дорогу. Мы договорились встретиться в Улан-Баторе с профессором Ринченом. Только наш разговор на этот раз будет не об истории, а о завтрашнем дне.

Пьер Рондьер, французский писатель для «Вокруг света»

Перевел с французского М. Сыневин

И пулей и газом

Сегодня убили Даниела О"Хэгана. Рано утром, в 4 часа 40 минут, его застрелил снайпер первого батальона королевских шотландских стрелков.

Даниелу было девятнадцать лет. Он учился на электрика.

Пуля настигла его на углу родной улицы, в двух шагах от дома на Донор-стрит. Отец его был рядом с ним.

Армейский представитель заявил потом, что мертвый юноша все еще держал в руке бутылку с бензином...

Такие бутылки жители Белфаста швыряют в английских солдат, когда тех посылают наводить порядок. Швыряют также булыжники. На этой неделе одно подразделение «томми» попало под град стрел. Стреляли из луков, какими теперь пользуются спортсмены-лучники. У стрел были мягкие круглые наконечники.

Солдаты отбиваются от камней и стрел щитами. Правда, не круглыми средневековыми, а прямоугольными, современной формы. Надевают они также металлические жилеты, стальные каски и противогазы. В таком обличье за англичан или шотландцев их принять нельзя. В предрассветной мгле они выступают из белых клочьев стелющегося газа, как инопланетные существа.

...Шесть очевидцев убийства сказали, что О"Хэган никаких бутылок не бросал.

Накануне белфастцам было заявлено, что правительство и армия шутить не собираются, что зачинщики беспорядков играют жизнью.

19-летний ученик электрика не был и не мог быть зачинщиком беспорядков в Ольстере. «В руках этого юноши не было ни зажигательной бомбы, ни любого другого оружия, — говорит депутат североирландского парламента Пэдди Кеннеди. — Он был убит ни за что».

Он был убит для острастки...

Застрелив О"Хэгана, солдаты подождали, пока уберут его тело, и дали залп из специальных «антимятежных» ружей. Такие ружья заряжают либо резиновыми пулями (диаметр 4 см, длина 15 см), либо капсулами с газом «си-эс». На этот раз стреляли газом.

О газе «си-эс» надо сказать особо. Изобрели его давно, в 1928 году, два американских химика, чьи фамилии начинались с букв «Си» и «Эс». Запретили же газ «си-эс» еще раньше, чем изобрели, — в 1925 году Женевским протоколом наряду со всеми другими отравляющими веществами. Английское правительство подписало этот протокол в 1930 году. Сейчас капсулы с газом «си-эс» изготовляют в Южной Англии, в графстве Суррей на небольшой, тщательно охраняемой фабрике, принадлежащей компании «Шермьюлай». Рабочие одеты в противогазы, черные береты, защитные халаты. На руках высокие резиновые перчатки. Начальник отдела сбыта фабрики Алан Уорлан говорит, что их продукция человеколюбивая: «С нашим газом полиции не нужны ни дубинки, ни пули».

В Северной Ирландии полиция и войска применяют газ с августа прошлого года. Всего по гражданскому населению было произведено несколько десятков тысяч залпов. Миф о безвредности «си-эс» был похоронен во время первой же газовой атаки на жителей города Лондондерри 13 августа 1969 года. В местной больнице на соседних койках лежали шестилетний Кинан Барретт и шестидесятилетний Джордж Макдауэлл. Поражение газом вызвало у обоих тяжелые легочные заболевания.

Американские интервенты много лет пользуются им во Вьетнаме с целью «выкуривания противника из окопов на открытое пространство, где его удобно расстреливать».

В Лондондерри и Белфасте окопов нет. Солдаты, продвигаясь вдоль улиц, бросают капсулы с газом в окна домов.

...Его учили стрелять в толпу в Западной Германии, в городке Детмольде, где размещены артиллерийские части британской Рейнской армии. На учениях в него кидали картофелем, пакетами с мукой, консервными банками. Он привыкал считать противником людей без оружия. Наводчик орудия Джим Уокингшоу сам вызвался ехать в Ольстер. На Рейне ему наскучило. «Четыре с половиной года, — вспоминает он, — меня тренировали для стрельбы по русским танкам, но наши парни уже не верили, что нечто подобное действительно произойдет. И вот вдруг представился шанс попасть в настоящую переделку. Не то чтобы мне уж так нравилось колотить людей по башке. Просто хочется почувствовать себя настоящим солдатом». И он почувствовал.

Но его чувства не были поняты жителями оккупированных кварталов Белфаста.

Подразделения, несущие службу в Ольстере, меняются часто. По выражению румяного майора с лихими бакенбардами (он сопровождал нас, а точнее конвоировал, когда мы добились разрешения пройтись по улицам Лондондерри), «слишком высок процент морального износа».

В другой раз в Белфасте, уже без сопровождения, идем по одной из усиленно патрулируемых «пограничных» улиц. Солдат сидит на небольшом броневичке, из-за спины торчит прут антенны рации, спереди карабин, рука на спусковом крючке. Броневичок надвигается, и солдат, заметив нас, берет на мушку, щурит глаз. Впервые вижу черный зрачок дула, устремленный прямо в грудь, под левый сосок. Мой спутник издевательски поднимает руки. Солдат гогочет, продолжая провожать нас упорным взглядом карабина. Он не знает, да и вообще не задается вопросом, кто мы. Все эти — в гражданском платье — для него потенциальный противник.

Армейские власти иногда проводят для приезжих журналистов пресс-конференции. Представитель командования деловито разъясняет: «Отдан приказ стрелять только по цели. Поверх голов стрелять категорически запрещено. Каждый выстрел должен поразить выбранную мишень».

Капрал первого батальона королевских шотландских стрелков Майкл Дуркин круглолиц и пухлогуб. Каска надвинута на самые глаза. Выражение лица обиженное. Отслужил он в Белфасте четыре месяца, сыт по горло.

«Впервые попал я в заварушку на Гровнер-роуд. Со мной было 27 солдат. Увидел, как эти люди надвигаются на нас с двух сторон, и думаю: «Вот оно». Их сотни четыре. Женщины, также дети. Понимаю, что нужно воспользоваться газом. На него одна надежда в Ольстере. Боялся? Сердце в пятки ушло. Да, да, я просто помертвел от страха. Потом научился расслабляться. Важно ощутить, что выбора нет — или они тебя, или ты их. За четверо суток дежурства я спал всего семь часов.

О жратве и думать не хотелось. Горячий чай и курево — этого хватает. Когда меня сюда привезли, я никак не мог сообразить, что же здесь происходит. А теперь и разбираться неохота. Плевать. Я просто хочу залечь спать, сняв ботинки».

Армия отказалась назвать снайпера, убившего Даниела О"Хэгана. Все равно, мол, отвечает за всех командир. После того как клубы газа на Донор-стрит стали рассеиваться, а толпа собираться вновь, из казарм подоспело подкрепление. Привезли и новинку — пушку, бьющую по людям водяной струей. Водомет. Производство западногерманское (фирма «Мерседес-Бенц»). Водомет стрелял хорошо. В официальной сводке английских оккупационных сил ему дана лестная оценка. Предлагается также добавлять в воду несмывающуюся краску. «Будем метить мерзавцев». Я слышу, как хохочет румяный майор, похлопывая по груди пухлолицего капрала. Гулко резонирует стальной панцирь под его вязаной фуфайкой.

Даниель О"Хэган не был ни первым, ни единственным, сраженным пулей на улицах Белфаста. Он был первым, о котором достоверно стало известно, что застрелил его английский солдат.

До этого люди падали мертвыми во время перестрелки, в которой, кроме войск, принимали участие вооруженные горожане. Среди мертвых были и католики и протестанты. Первых гораздо больше. Был мальчик Патрик Руни, девяти лет. Он сидел дома; пуля, посланная с огромной силой, пронзила наружную стену и попала ему в затылок. Был пятидесятилетний католик Самуэл Макларион, также убитый в собственном доме пулеметной очередью с полицейского броневика. Был сорокавосьмилетний протестант Дэвид Липтон. Пулеметная очередь настигла его на родной протестантской Палмер-стрит. На той же улице погиб пятнадцатилетний католик Джеральд Маколей, пришедший сюда, чтобы помочь своим единоверцам вынести вещи из подожженных жилищ.

Есть среди убитых школьники и пенсионеры, докеры и торговцы, безработные и полицейские, ревностные прихожане и безбожники.

Среди английских солдат много раненых — камнями, осколками. Убитых же не было. Было несколько случаев самострела.

Когда английские солдаты вошли в город, жители католических гетто в кварталах Фоллз, Баллимакарретта, Баллимэрфи встретили их благосклонно. Угощали чаем. Чай этот был парадоксальным.

Парадокс августа 1969 года состоял в том, что английские войска вроде бы пришли защищать католиков, тяготеющих к независимой Ирландской республике, от погромов протестантских экстремистов, фанатично преданных английской короне.

Но зимой грани парадокса начали стираться. К апрелю же все встало на место. Тогда, в августе, английские «силы порядка» расставили кордоны лишь после того, как католики уже наладили самооборону, окружили свои кварталы стеной баррикад, создали вооруженную охрану, учредили надзор за порядком. Всем этим занимались комитеты гражданской защиты. Так в государстве протестантской диктатуры возникали очаги католического самоуправления.

Английские войска начали со сноса баррикад. Потом исподволь началось разоружение католиков. В Северной Ирландии много оружия. Протестантское большинство создало для поддержания своего господства над католическим меньшинством легальные и тайные вооруженные отряды. Только протестантам был открыт доступ в армию Ольстера, в полицию Ольстера, в добровольческие соединения Ольстера.

Есть свои «вооруженные силы» и у воинственного пастора Яна Пейсли. Впрочем, даже более умеренными протестантами это воспринимается как факт естественный: ведь пастор убеждает свою паству, что они, избранные богом, должны держать католиков — «папистов» — в страхе божьем, крушить их огнем и мечом. Именно молодчики Пейсли были наводчиками при погромах кварталов католической бедноты. Когда подстрекаемая ими толпа жгла и грабила, полиция вела себя тихо. Даже когда с крыш соседних зданий хладнокровные пулеметчики вели заградительный огонь. Имена пулеметчиков правосудию неизвестны, хотя на боевых учениях протестантских «тайных» (по официальной версии) лож маршируют и судьи и прокуроры. Во время своих парадов оранжисты несут с собой пики и алебарды. Ночью им раздают иное оружие.

Катапульты, шлемы, щиты, луки и стрелы английских воинов. Алебарды, пики, хоругви оранжистов.

Беженцы, прячущиеся за монастырскими стенами.

Костры, в которых сжигают соломенные чучела врагов.

Трагедия ирландского народа разыгрывается в зловещих средневековых декорациях.

Приезжая сюда, теряешь ощущение века XX. Асфальт и неон Белфаста бессильны утвердить реальность настоящего. Прошлое, повсюду властно дающее себя знать на Британских островах, в Ольстере на первый взгляд и вовсе закрепостило ход истории.

...Белые кресты нарисованы мелом над дверями ярко разукрашенных домов. Это дома католиков. Ночью их сожгут протестанты.

Что это? Новая варфоломеевская ночь? Неужели религиозное рвение жителей Ольстера столь фанатично, столь испепеляюще жестоко к иноверцам?

Нет.

Обличье религиозной войны ни в малейшей мере не отражает сути событий в Северной Ирландии. Ни католики, ни протестанты не рвутся обратить в свою веру инакомыслящих. Меньше всего обозначены они различием в толкованиях догматов христианства. Они противопоставлены друг другу как непримиримые социальные касты. Дух непримиримости уходит корнями в историю. Отсюда и атрибуты из средневековья.

Историю? Нет, скорее в чудовищное насилие над историческим процессом, содеянное в Ирландии господствующим классом Англии. Ирландия — первая добыча английских колонизаторов. Отсюда все ее муки.

Посылаемые из Лондона войска не раз и не два одерживали победы над ирландскими полками. И после каждой происходила раздача ирландских земель английским лендлордам. Местных крестьян сгоняли с их наделов, которые передавались английским колонистам. После очередного подавленного бунта купцам Сити был подарен город Дерри. Они переименовали его в Лондондерри, построили порт и крепость.

История продолжалась. Великая английская буржуазная революция принесла ирландскому крестьянству новые невзгоды. Именно ему пришлось расплачиваться за поражение своих господ, ставших под знамена монархии и католической веры. Республиканские войска протестанта Кромвеля, пройдясь огнем и мечом по Ирландии, оставили после себя новые отряды колонизаторов.

Затем наступил краткий период реставрации, а вместе с ним и те события ирландской истории, которые все еще питают живую ткань нынешней гражданской войны.

В 1685 году на английский трон взошел Яков II, король-католик. Протестанты, утвердившиеся на захваченных ирландских землях, впервые испытали страх возмездия. Они опасались и физической расправы, и потери своего имущества. Это было уже примерно четвертое поколение пришельцев, и они уже привыкли называть себя ирландцами и все, чем владели, считали «своим» навеки.

Но надеждам католиков на возврат к былому и страхам протестантов не суждено было сбыться: в 1688 году английский трон захватил протестант Вильгельм Оранский. Католик Яков II бежал в Ирландию. Вооружившиеся ирландские протестанты заперлись в городских крепостях. Несколько месяцев осаждали войска Якова II крепость Лондондерри. Но когда к изголодавшимся осажденным прорвалось судно с провиантом, осаду пришлось снять. Это произошло 1(12) августа 1689 года. И вот 280 лет спустя протестантские экстремисты устроили воинственное шествие по улицам Лондондерри, завершившееся избиением рабочих-католиков и новой вспышкой гражданской войны.

Ровно через одиннадцать месяцев после снятия осады Лондондерри армия Вильгельма Оранского, высадившаяся в Ирландии, встретилась с войсками Якова II на реке Бойн и разгромила их, навсегда покончив с католической реставрацией. Ирландцам, исповедовавшим в большинстве своем католичество, была уготована участь побежденных. Годовщина битвы при реке Бойн, справляемая как апофеоз победителей «Оранжевым орденом», стала для католической Ирландии днем национального позора.

...Черные котелки надвинуты на брови, широкие оранжевые ленты спускаются с плеч к животу. Рядовые «братья» несут с собой зонтики и трости. Те же, что повыше чином, размахивают шпагами, алебардами. Взгляд у шагающих надменный и хмурый. Идут хозяева. Идет созданный в 1795 году «Оранжевый орден», сто тысяч ольстерцев-протестантов, опора правящей юнионистской партии...

И все-таки этим экскурсом в историю вряд ли можно объяснить суть происходящего ныне в Северной Ирландии. Разве что средневековые декорации. Ведь Северная Ирландия была отнюдь не единственным местом, где в ту эпоху и позже кровавые столкновения происходили под церковными хоругвями, где социальные конфликты были окрашены в религиозные тона. Отчего же именно в Северной Ирландии раны, нанесенные в сражениях XVII века, кровоточат до сих пор?

К началу XIX века память о бурных событиях столетней давности начала стираться и в Ирландии. Католическая и протестантская беднота видела в своей судьбе много общего. Лозунг «свобода, равенство, братство», донесшийся сюда из революционной Франции, звал к забвению религиозных распрей ради общей борьбы с английским господством. Но буржуазия метрополии вовремя заметила опасность и приняла меры. Ее искушенные политические деятели уже обладали изрядным опытом применения в колониях принципа «разделяй и властвуй». В Ирландии этот принцип был применен с особым коварством.

Большинство земель на северо-востоке Ирландии принадлежало английским помещикам, которые сдавали ее в аренду с аукциона. На землю претендовали и католические и протестантские крестьяне. Но зачастую католик был готов заплатить немыслимую цену и жить впроголодь, лишь бы остаться на земле предков. Смена семей, обрабатывавших сдававшиеся наделы, была частым явлением. Накапливался груз соседских обид, междоусобиц, мести. Лишившиеся на аукционах своих наделов крестьяне-протестанты все чаще уходили на заработок в город. Из них и составился в основном ирландский пролетариат. Когда же в начале XX века в город потянулись и окончательно разоренные ирландцы-католики, они были встречены там весьма недружелюбно протестантской беднотой. Бесправные и нищие протестанты и католики осаждали биржи для безработных. Нанимателями же были фабриканты, наследники тех дельцов-протестантов из Сити, которые два века назад осели на ирландской земле. Они понимали, что в борьбе с требованиями своих рабочих больше всего следует опасаться их объединения. Расколоть рабочий класс Ирландии, недавно покинувший крестьянские поля, удобнее всего было по религиозному принципу. Поэтому фабриканты-протестанты брали на работу лишь своих единоверцев. Для упорядочения этого неожиданного братства эксплуататоров и эксплуатируемых были созданы религиозные ордена, поддерживавшие к тому же железную воинскую дисциплину и послушание.

Привилегии, которыми в течение всего XIX века пользовались североирландские протестанты, были окончательно узаконены при разделе Ирландии в 1920 году, когда шесть северо-восточных провинций Ирландии были оставлены на границах Великобритании как особая «домашняя» колония, а остальная часть стала независимым государством Эйре.

Англия всячески противилась ассимиляции протестантских и католических низов. К двадцатому веку слова «католик» и «ирландец» звучали неразличимо. Ирландец же протестант оказался как бы человеком без родины. Не англичанином, но и не ирландцем. Связь с землей своих предков он утратил. На земле же, кормившей его, он так и не был признан своим, хотя и стал ее господином. Безродность ложилась на него тяжким психологическим грузом, заставляя замыкаться в себе, заставляя искать в тайных братствах религиозных орденов не «слова божьего», а уверенности в своей исторической правоте, якобы доказанной в битвах семнадцатого века. Им так нужна была внутренняя убежденность, что их привилегии справедливы. Убежденность не приходила.

Оставался наркоз фанатизма.

А что же католики? Раздел Ирландии, обрекший их на роль «граждан второго сорта», неизбежно толкал к мысли, что вооруженная борьба рано или поздно поможет им объединиться со своими соотечественниками, жившими на территории независимой республики. Начиная с тридцатых годов история Ольстера — это история непрекращающихся схваток, которые вели ирландские республиканцы за освобождение своей страны от Великобритании. Мужественные, жертвенные акты революционной борьбы ирландского народа беспощадно подавлялись правительством Северной Ирландии, которое с благословения Англии создало мощную систему вооруженных протестантских отрядов. Между тем гражданская борьба в Северной Ирландии все больше приобретала черты социального столкновения. Экономический кризис, на долгие годы поразивший Ольстер, привел к еще большему обострению хронических болезней в шести провинциях: массовой безработицы, жилищного голода, инфляции. В этих условиях преимущества, которые получали протестанты при найме на работу и поисках жилья, становились для множества семей вопросом куска хлеба, жизни или смерти. И чем горше становилась жизнь всей ирландской бедноты, тем отчаянней цеплялись и лелеяли свои привилегии чуть менее нищие, чем их соседи, жители протестантских кварталов.

К середине шестидесятых годов положение в Ольстере осложнилось еще и тем, что в английской печати все чаще стали раздаваться голоса, советующие английскому правительству предоставить Ольстеру самому улаживать свои неурядицы. Суть этих предложений заключалась в том, что сохранение прежней формы прямого колониального управления Ольстером не только стало бременем для английской казны, но и создавало прореху в том «демократическом фасаде», который капиталистическая Англия стремилась представить глазам мира. Юнионистское правительство Северной Ирландии хорошо понимало, что опасения в том, что Англия «предаст их», не лишены логики. Этот страх «быть покинутыми» еще сильнее поощрял воинственный дух протестантских экстремистов. Они стали зачинщиками расправ над католическим населением в «превентивных целях». Одной из целей зачинщиков религиозного разгула в Северной Ирландии было доказать английским властям, что мирное разрешение конфликта, который они сами же завязали в Ольстере, невозможно.

Внешне расстановка сил в Северной Ирландии как бы образует треугольник: правящее протестантское большинство, обездоленное (в социальной и экономической области) католическое меньшинство, английские оккупационные силы, призванные «разнимать драчунов».

Треугольник этот вовсе не равносторонний, даже не равнобедренный. Он был шатким, подвижным, неустойчивым.

Армейские власти все меньше заботились о том, чтобы выглядеть нейтральной силой. Юнионистское правительство сначала исподволь, а после возвращения братьев-консерваторов к власти в Англии вполне открыто стало использовать войска для своих надобностей. Впрочем, было ли когда-нибудь различие в надобностях у правительств, заседающих на Уайтхолле и в Стормонте? Различие в средствах было. Лондонские политики ощущали себя более уязвимыми со стороны мирового общественного мнения. Но постепенно кожа грубела. Все равно позора не оберешься! Действуйте по обстановке!

Это милостивое разрешение было расшифровано в Белфасте отчетливой декларацией! «Войска шутить не будут». С кем не будут шутить войска?

С погромщиками Пёйсли?

С бандами «Оранжевого ордена»?

Декларация была обращена к жителям беднейших кварталов Белфаста, где ютятся годами не имевшие заработка рабочие католического вероисповедания.

Солдаты уже оккупировали эти кварталы. Их жители уже прошли сквозь унижение повальных обысков. Они уже узнали, что ощущает человек, поставленный лицом к стене, не смеющий повернуть голову, когда в его квартире хозяйничают люди в военной форме и его постель перевертывают штыками.

Нет, давно уже не зовут в гости английских солдат жители Фоллз-роуд, Девис-стрит, Нью-Лодж-роуд и Юнита-уок. Солдаты являются без приглашения.

На Донор-стрит сегодня, висят черные флаги. Улочка небольшая, затиснутая. Две двухэтажные стены смотрят друг в друга. Шесть шагов — дверь. Ни палисадника, ни деревца, ни даже ступеньки перед дверью. Еще шесть шагов, два окошка, уставленных цветами, и новая дверь, новая семья. Открываешь дверь и попадаешь с улицы сразу в жилую комнату. В этой небольшой жилой комнатке, уставленной цветочными горшками, собралась сейчас вся семья О"Хэганов. Мать, отец, трое детей.

Даниеля уже перенесли в морг католического госпиталя «Mater Ifirmorum». Госпиталь находится на улице Крамлин, населенной в основном протестантами. Идти в госпиталь О"Хэганы опасаются.

Сына уже не вернешь. Его убил английский солдат, посланный «для охраны жизни и имущества жителей столицы Северной Ирландии».

А. Ефремов, корреспондент «Комсомольской правды» — для «Вокруг света»

Белфаст — Лондон. Август 1971 г.

В Каракумы с оказией

По самой удобной дороге вдоль гряды барханов стадо шло к воде, и наши пути совпали. Ни один верблюд не свернул в сторону, они только ускоряли шаг. Тогда мы круто свернули влево и все-таки обошли их.

Песчаное облако, окружавшее стадо, стояло долго позади нас — теперь верблюды бежали точно по нашим следам.

Но все же мы первые увидели станцию... Верблюды пришли к ее воде утром, когда зеркальные лепестки опреснительной станции уже блистали на солнце. Как гигантский подсолнух, лепестки весь день поворачивались к свету, ловя каждый его луч, и если стоять близко, то можно было слышать, как включались автоматически моторы насосов и перегоняли воду. Вокруг не было ни души... Но по тому, как матово сверкали стеклянные ряды на площадке под лепестками — действительно похожие на парники! — чувствовалось главное: здесь есть вода...

Когда и этот бархан мы устелили кривыми стволами саксаула и, увязая в песке, догоняли машину, Аннагельды сказал, что я могу звать его «просто Анна».

— Гельды это так... Это полностью. Для незнакомых.

Он улыбнулся и полез в кабину, мне же вольно было понять его улыбку как угодно: быть может, он извинялся, что так поздно я буду звать его «просто Анна» — мы выползали с машиной уже не на первый бархан.

Да и сейчас, забираясь в кабину, мы знали, что залезаем в нее ненадолго. Наш шофер Аман плохо вел машину. Впрочем, это могло и казаться, как кажется порой, когда неудачи идут одна за другой, а ты должен только следить за их ходом со стороны, не имея права вмешаться. И все-таки он плохо переключал скорости. Поэтому мы и елозили взад-вперед перед каждым крутым барханом. Неторопливый по натуре, Аман разгонял машину хорошо, но, когда она, вся дрожа, теряя последние остатки второй скорости, подползала к перевалу, Аман включал первую скорость гораздо медленней, чем это нужно было машине. Когда дрожь нельзя было унять даже в собственных руках и ногах, мы с Анна понимали, что пора выходить ломать саксаул.

— Вот если б гружены были тяжелее... — сказал, включая заднюю скорость, Аман.

Мы же везли всего тысячу восемьсот литров воды, пресной воды из Бахардена. Тяжелый плеск ее был слышен за спиной.

— Вода... — очень задумчиво сказал Анна, когда мы неслись по такыру, как по асфальту. И больше ничего не сказал про нее. Стал говорить про такыр.

— Даже змеи здесь не живут. Не заползают... У них животы нежные. И зайцы, лисы — сюда никто не заходит, боятся лапы покорябать... А дыни знаешь какие на такырах? Пробовал?

— Нет.

— А змеи на ночь на такыр заползают, — вернулся почему-то к змеям Анна. — Здесь их никто не беспокоит ночью.

Он говорил о змеях без брезгливости и страха.

Машина перелезла бархан за такыром. Бархан был так великолепно огромен, что застилал нам весь горизонт, и вот теперь нам открылся город... Конечно, это были только развалины с тяжелыми волнами желтого песка. Сыпучие волны взбирались на остатки кирпичных стен, стремясь достичь их искрошенных вершин. Но все равно это был город. Его величие и сила чувствовались даже в останках, и то, что он сумел остаться незасыпанным совсем, еще больше подчеркивало это величие. Так в старинной картине, на полотне которой сохранились лишь вялые силуэты, даже рама говорит не о себе, а о когда-то великолепном полотне. А ведь ей приходилось всего лишь оттенять это полотно... Так было здесь с песками. Анна глядел на город словно впервые, но когда он заговорил...

— Археологи копали... — и тут же, будто извиняясь за слабость, добавил: — Приехать я к ним не мог... Хотелось очень. А однажды выбрался... В этом городе даже кирпичный завод был. А ведь это очень давно было. Громадный город — в песках! До Бахардена здесь семьдесят километров... А у нас только поселок...

— Как же он погиб? —спросил я.

Анна не хотел этого вопроса.

— Они нашли здесь глиняную трубу... Труба шла в Бахарден. Потом на всем пути откопали остатки. Попадаются совсем целые куски. Я сам видел... Погиб он странно. Всякое говорят. И с неохотой добавил: — Говорят, по этой трубе шло молоко... Прямо из стад. Они пили его, — кивнул он в сторону развалин. — Но его нельзя было выпить все. Они купались в нем... Такой город должен был погибнуть. — Анна улыбнулся. — Говорят так.

Окаймленные белым, длинные мягкие иглы кандыма проплывали по сторонам. Барханные пески пропали. Наверное, они ждали нас за горизонтом. А здесь колыхался созен — высокий, стройный, с тонкими длинными листьями ивы. Изредка попадались уже высохшие его ветви, ветер их уже не мог колебать, но они были наклонены только на запад. Так всегда наклоняется высохший созен. Могучими пучками, как осока на кочкарнике, возвышался селин, и тут же ветвился «святой борджак». Это был корм для всех ползающих, прыгающих и бегающих пустыни. Борджак нельзя было употреблять для топки, грех... Говорят так.

Первого зайца увидел я, а через пять минут Аман принес его уже завязанного узлом и бросил в кузов, где лежала наша цистерна с водой. Теперь мы с Анна глядели во все глаза, стремясь увидеть второго. Но только суслики выходили из нор навстречу нашей машине. Изумленные, они сидели на толстеньких задах перед черными отверстиями нор, потом или скрывались в своих подземельях, или вдруг убегали, напуганные шумом мотора, смешно и высоко вскидывая задние лапы. Им сильно надо было их вскидывать, чтобы нести свое тело... Лучше было ящерицам. Эти бежали по барханам, пока машина не догоняла их, и тогда в отчаянии, работая всеми лапами, туловищем, головой, мгновенно зарывались в песок. Порой зарывались у самого колеса, и тогда над тем местом, где только что копошилась ящерка, видна была сыпучая свежая ямка. Барханы ждали нас за горизонтом. Саксаул выламывался легко, но в конце концов нами овладело сонное безразличие. Я точно знаю это состояние: оно желтого цвета скуки и песков. Можно сколько угодно закрывать глаза, это не поможет — желтый цвет уже в тебе... Все так же уносили от нас толстые зады суслики, все так же мы пятились с барханов, но уже не глядели, как скрываются от нас ящерицы. «Если бы дождь», — проскрипел сквозь зубы Аман. Он замолчал, но мы знали, как хороший дождь прибил бы пески и как шел бы наш «газик».

— Всё! — выдохнул Анна, и я увидел, как он раскачивается в такт движениям машины.

Я глядел на него, а видел всех нас: как тяжелые тряпичные груши, набитые до отказа сухим песком, мы раскачивались между пыльным стеклом и спинкой сиденья. Нам было уже безразлично, приедем ли мы с заходом солнца на место или будем ехать к нему всю ночь.

— Анна, когда же мы приедем на эту станцию?

Он только пожал плечами.

Мы пили чай у подножья бархана, глядя в огонь костра. Светлые пески темнели, и вокруг нас горели початки чомуча. Сейчас мне кажется — и это бывает часто, — что я не видел их никогда. Но я видел их... Величиной с руку до локтя, они выползали из голого песка. Вокруг них не торчало ни травинки, они не просто росли: казалось, они вылезают из песка даже сейчас, когда ты смотришь на них; змеиные цветы — так называли их, и в их безжизненной, жестокой яркости действительно было что-то змеиное. А они были еще похожи на оранжево-желтые ананасы, и это сходство с великолепными плодами, сходство разительное, тоже казалось ядовитым, как ядовиты были эти жуткие исчадья песков. В окружении их хотелось смотреть на что угодно, только бы это было сделано руками человека, сделано здесь, в этой же пустыне, где выросли жуткие мясистые цветы... Поэтому, я заметил, мы так подолгу смотрели на свою машину, иногда глядели все трое сразу. Поэтому я и спросил о станции:

— Как она выглядит, Анна?

— Просто. Как парники...

Это действительно было слишком просто. Но Анна, сколько я его ни выспрашивал, ничего другого сказать не мог. «Да, как парники... Только рамы углом. Сходятся на середине... Неужели ты не видел парников?»

И опять мы пили чай.

Не знаю, но или оттого, что мы уже не тряслись в машине, или это случилось от выпитого чая, только мы ощутили облегчение. Тусклое состояние, что ты не выдержишь больше ни шага в этой пустыне, вдруг растворилось, и вновь появилось ощущение жизни. Оно явилось в самом простом своем варианте — чего-то хотелось: говорить, спрашивать, смотреть — да все равно что... И тогда Анна рассказал о том, что я спрашивал. Он говорил, а Аман не убирал пиалы, потому что здесь нельзя стоять, если сидит старик, и нельзя быть без шапки, если старшие сидят в шапках. Анна был старшим: он был освобожденным парторгом совхоза, и он был старше нас года на два...

— Три года назад,— сказал он,— нам предложили дать на постройку этой станции несколько тысяч. Мы дали. Мы хотели бы дать меньше. Ты поймешь почему... Я расскажу тебе другой случай. Это было еще раньше... Тоже приехал научный сотрудник. Все документы у него были в порядке. Совхоз, мол, должен понять ценность его опытов, ну и все такое... Сам понимаешь. А он, этот ученый, овец осеменял... Хорошо осеменял. Дело это небыстрое, но пошло: овцы стали приносить по три ягненка — вроде бы польза совхозу. Но овца это не поняла. Шкурки стали меньше, крошечные стали совсем... Потом он просил нас дать положительный отзыв. Не дали мы, никакого не дали...

Вот и со станцией... Пойдет вода или нет, а деньги с нас шли, почти два года шли... Шестьдесят тысяч! На эти деньги столько всего можно было сделать! Поставь еще чаю, Аман...

Аман принес сухих веток, и черный, закопченный кувшин тут же обняло пламя. Анна неторопливо обкладывал его мелкими сухими прутьями и несколько веток отбросил в сторону.

— Борджак?

Он молча кивнул.

— А ведь пошла вода! — рука его вместе с возгласом замерла.— Отлично вода пошла... Ты не представляешь, как мы были рады! Даже не то совсем... — Анна поморщился. — Мы, знаешь, помнили про деньги, но забыли о них, понимаешь?! Мы поверили в воду. А потом я понял все... Не знаю, как не понимал раньше. Ведь просто! Я скажу — и ты поймешь... Я ездил на эту опреснительную чуть ли не каждую неделю. В общем, как была возможность, так и ездил. И увидел воду. Я попробовал ее...

Анна вынул кувшин из огня и снял пепел с воды.

— Конечно, это начало... Мы уже думаем, где поставить такие станции. Не надо будет гонять стада к колодцам. Просто бетонируем площадку, достаем стекла — их можно достать. И пускаем соленую воду под стекло — ее здесь сколько хочешь. А дальше все делает солнце... Конечно, это может сделать только наше солнце, здесь, в пустыне. С одного квадратного метра стекла пять литров воды. Пять литров пресной воды в день. Ты понимаешь?! Пей чай, ты плохо пьешь чай... Нельзя так пить в пустыне.

— А стекла, Анна? Обыкновенные стекла?

— Конечно. Ты спрашиваешь меня, как я спрашивал их, ученых. Только мне спрашивать надо было больше,— Анна улыбнулся.— Стыдно было, понимаешь... Я подстерегал их потом: как новый кто приедет на станцию, лаборант какой-нибудь, так начинаю и его мучить, — он тихо засмеялся.

Он говорил еще о древних египтянах... («Мне рассказывал об этом тоже один ученый со станции»,— сказал он.) Египтяне выкладывали из огромных камней пирамиды, и ночью камни собирали росу. Роса стекала в основание пирамиды, каплями скатываясь по остывшим бокам камней. Когда Анна говорил о них, казалось, он видел эти капли, как видели их те полуобнаженные люди, когда приходили с рассветом к пирамиде. Они, наверное, присев, долго смотрели, как стекают последние струйки прозрачной росы... Капли падали со звоном. Мне показалось, что Анна жалел тех людей...

Ученые из Ашхабадского физико-технического института пришли, в сущности, в ту же самую пустыню, какой она была века.

— Они сказали... — Анна повторил, что сказали они, слово в слово, как, наверное, повторял уже не раз. — Они сказали, что соленая вода, если пустить ее под стеклом, будет испаряться, оседать на стекле уже пресной и потом стекать по желобу... «Стекать туда, где ее никогда не было...» И воды будет много. Очень много!

— А стекла. Что стекла... — сказал он. — Туда верблюды заходят... Пришлось колючей проволокой огородить все. И то следить надо. Если верблюд хочет пить и чует воду — придет за десять километров. Шкуру в кровь порвет о проволоку, а все равно прорвется... Вода зовет.

Он пил чай и опять усмехнулся.

— Ты что, Анна?

— Да вспомнил... Кандидат рассказывал. Со станции тоже. Сидит он как-то, слышит: стекло звенит. Вышел, говорит, смотрю, стоит на станции старик чабан, палкой стекло ворошит в песке, а стекло уже разбито. Стоит, головой качает... Ты что, говорю, делаешь, отец? Зачем разбил? Не бил, говорит, я. Я потрогал... Тихо потрогал — не бьется. Простое стекло, а не бьется! Обман, говорит... Стукнул сильней — опять ничего. Изо всех сил стукнул... Не очень крепко делаешь, говорит.

Аман засмеялся восхищенно, а Анна не смеялся.

— Ну что? Поехали? — сказал.

Опять плескалась за нашими спинами вода. Садилось солнце. Опять мы выскакивали из кабины и ломали саксаул, и я облизывал потом на руках кровь. Когда недолго сидели в кабине, я думал о том, что мы везем всего тысячу восемьсот литров воды. Это только людям: пастухам и тем, что на станции. А станция уже дает три тысячи литров в день... Пить, конечно, лучше воду из Бахардена. Поэтому мы и везем ее.

Но уже темнело, и никто из нас троих не знал, доедем ли мы со своей водой сегодня или нам придется ночевать в песках. Хорошо еще, у нас есть заяц... Мы не пропадем. Молодец Аман! И хорошо, что Анна еще в Бахардене дал мне телогрейку... Без нее в Каракумах в апреле я замерз бы насмерть.

Ю. Лексин, наш спец. корр. Фото автора

День пятый

Двадцать пять лет назад, в один из первых послевоенных месяцев посланцы демократической молодежи мира собрались в Лондоне. Еще дымились поля недавних сражений, и страшные картины руин городов и сожженных деревень еще не стали воспоминаниями. Еще свежи были людские раны и людская боль о погибших...

Мир должен быть избавлен от войн, от кабалы угнетения и эксплуатации, единственно достойная человечества дорога — дорога независимости, прогресса и демократии. Эти принципы первая ассамблея демократической молодежи и положила в основу деятельности образованной в Лондоне Всемирной федерации демократической молодежи. С тех пор везде, где идет бой за демократию, независимость и суверенитет, за лучшее настоящее и будущее молодого поколения, развевается флаг ВФДМ. Вот лишь некоторые дела Всемирной федерации демократической молодежи. Выступления в поддержку молодежи, борющейся с колониальным игом в Анголе, Гвинее (Бисау), Мозамбике. Единый молодежный фронт в борьбе против апартеида ЮАР и Родезии, против фашистского режима в Греции. Солидарность с антивоенным и антирасистским движением молодежи США. Поддержка борьбы арабских народов и молодежи против израильской агрессии. Выступления протеста против репрессий, творимых над молодежью в Испании и странах Латинской Америки. Наконец, одна из ярких страниц деятельности ВФДМ — Всемирная кампания солидарности с Вьетнамом.

Советская молодежь является активным участником всех действий ВФДМ. Ее симпатии всегда на стороне тех, кто борется за идеалы свободы и прогресса. Каждая конкретная акция советской молодежи, направленная на укрепление солидарности с молодежью Вьетнама, каждое конкретное проявление помощи народу-герою, такое, как, например, отправка в ДРВ «Корабля образования», — это и есть осуществление принципов Всемирной федерации демократической молодежи. Одним из свежих примеров дружбы и солидарности советской и вьетнамской молодежи стала проходившая в Минске встреча молодежи двух стран, посвященная 100-летию со дня рождения В. И. Ленина.

Мы расскажем сегодня о двух твоих, читатель, сверстниках. Один из них живет и работает в Демократической Республике Вьетнам, другой — Герой Народных вооруженных сил освобождения Южного Вьетнама. Мы познакомились с ними в Минске. Это было 20 августа, в пятый день встречи, день, объявленный ее участниками днем трудовой солидарности с народом борющегося Вьетнама...

День выдался ясный и очень жаркий. Пятый день встречи дружбы и солидарности советской и вьетнамской молодежи, день, когда мы решили поработать на минских стройках и в пригородных колхозах. Солнце палило прямо-таки «по-вьетнамски». По крайней мере, это мне так подумалось, что по-вьетнамски, и я сказал об этом своему напарнику Фам Тхе Тыоку. Мы с ним таскали кирпичи. Тыок второй год учится в Москве, поэтому языковых проблем у нас с ним не возникало, а во время перекуров он переводил. Тыок усмехнулся:

— Во Вьетнаме, пожалуй, пожарче будет.

Тыок, конечно, имел в виду, что у него во Вьетнаме люди привыкли смотреть на небо не только затем, чтобы определить, как скоро наступит прохлада, или просто затем, чтобы погадать, какая нынче выдастся погода; они привыкли оглядываться на небо, тем более в безоблачный день, лётный день для американских стервятников. Сейчас, правда, небо над Северным Вьетнамом стало спокойнее, надежнее. С ноября 1968 года американцы под давлением общественного мнения прекратили воздушные бомбардировки (это ли не пример реальной силы солидарности действий миролюбивых демократических сил мира и молодежи в том числе!). Но долгие годы войны не зачеркнешь — они въелись в человека, стали его привычками, непроходящей серьезностью его глаз, его ответственностью, его меркой собственной жизни и поступков других людей. Тем более эти годы не зачеркнешь еще и потому, что война-то продолжается, что, несмотря ни на какие заверения, американская артиллерия ведет обстрел территории ДРВ, что американская авиация регулярно посылает в ее небо самолеты-разведчики.

Я понял, что имел в виду мой друг Тыок, по той простой причине, что в разговоре с вьетнамцами мы все уже привыкли за каждым словом чувствовать присутствие войны. И в то же время мы никак не могли привыкнуть к их свежей радости по отношению к тому, что для меня, к примеру, обычно.

Сюда, к недостроенной школе, мы пришли рано утром. Наш отряд работает на улице Николая Кедышко. Всего же таких смешанных советско-вьетнамских отрядов семь. Рабочее задание: земляные и разгрузочные работы. Цель: заработать деньги в фонд помощи Вьетнаму.

Часа через два объявили перекур. Пристроились в холодке, рассевшись на толстых бетонных плитах. По рукам пошла пачка «Шипки».

— Тыок,— повернулся я к своему напарнику, — спроси у ребят, строители есть среди них?

— Можно сказать, что я строитель, — сухощавый парень в синих брюках, закатанных до колен, ткнул себя пальцем в грудь. — Вернее, почти строитель.

— Почему же «почти»?

— А потому, что профессия у меня другая. Зовут меня Нгуен Бан, по профессии — инженер-энергетик на электростанции в городе Винь («Это родина Хо Ши Мина», — вставил Тыок). Строителем же мне — да и не только мне, а всем нашим ребятам — пришлось стать позже, беда заставила.

Я всегда гордился тем, что работаю на этой электростанции. Ее первой построили в 1959 году с помощью Советского Союза, причем построили на историческом месте. Там 1 мая 1930 года было водружено знамя восставшего народа, провозгласившего Советы Нге-Тинь (1 Советы Нге-Тинь (сокращенно от «Нгеан» и «Хатинь») — органы самоуправления, образованные в 1930—1931 годах восставшими крестьянами провинций Нгеан и Хатинь. Центром восстания был город Винь, столица провинции Нгеан. — Прим. ред.). Наша электростанция считалась лучшей в стране. Мне нравилось возиться с техникой, чувствовать себя ее хозяином...

Триста раз бомбили американцы нашу электростанцию. Какие только бомбы не обрушивали на нас: фосфорные, замедленного действия, магнитные, шариковые. В иной день самолеты ревели в небе с утра до вечера.

Мы создали группы самообороны, первой помощи, оперативный отряд. И конечно же, всем пришлось стать строителями, потому что станция не могла, не имела права прекратить работу. И не прекращала! За ночь нам приходилось восстанавливать дороги, опоры высоковольтной передачи, строить укрытия.

В общем, обычная была работа, такая же, как в других местах. И для нас было большой радостью узнать, что ЦК Союза трудящейся молодежи Хо Ши Мина присвоил нашей молодежной организации имя героя Нгуен Ван Чоя, а правительство наградило нас орденом Труда.

На нашу плотину американцы сбросили столько бомб, что водохранилище нашей ГЭС прозвали (в этом месте Тыок смешался, не зная, как перевести поточнее) «карманом для американских бомб». Это дословно, ну, а смысл тут такой, что бомбы, не разорвавшись, попадали прямехонько в водохранилище и лежали там как на складе.

В Минске знают, что такое война... После изгнания фашистов столица Белоруссии лежала в руинах. Не счесть ран, нанесенных врагом этой земле. И сколько бы лет ни было нынешнему минчанину, он сердцем чувствует горечь таких вот бесхитростных рассказов.

— А вот здесь школу строю. Этого мне дома не доводилось,— закончил рассказ вьетнамский инженер.

— А мне приходилось, — вступил в разговор парень в защитного цвета форме. Когда мы еще устраивались на плитах, он скинул рабочую куртку — на гимнастерке сверкнули ордена. — Именно школу строить.

— Нгуен Дык Нгиа, — шепнул мне Тыок, — герой битвы у Тэйзо. Он с Юга!

— Только эта школа, — говорил Нгуен Дык Нгиа, — совсем другая. Мы строили ее в джунглях, для детей из освобожденных районов. Вырыли несколько землянок-классов, соединили их подземными переходами, сверху замаскировали кустами. С воздуха нипочем не увидишь...

А вообще-то моя «строительная специальность» — ямы-ловушки. Знаете, наверное, об этом нашем партизанском оружии? Я сам в партизанах с тринадцати лет. Когда мне сказали утром, что я буду работать на улице Николая Кедышко, я спросил: а кто это? Мне сказали, что это герой белорусского комсомола, он тоже был партизаном. И его тоже замучили враги, как Нгуен Ван Чоя. Каждому южновьетнамскому бойцу дороги имена молодых советских героев: Александра Матросова, Зои Космодемьянской, Олега Кошевого. Теперь, когда я вернусь домой, я расскажу бойцам и о Николае Кедышко.

Я спросил Нгуена, из какой он семьи. «Из крестьянской», — ответил он. Ему было тринадцать, когда он ушел к партизанам, так что сам он крестьянином стать не сумел. В тринадцать он стал солдатом — он выбрал не профессию, а способ жизни. Я смотрю на ордена Нгуен Дык Нгиа. Каждый орден — это бой, каждый орден — риск, каждый орден — победа над смертью. Уловив мой взгляд, Нгиа улыбнулся и потрогал один из них.

— Это для меня самый дорогой орден, я его получил за самый первый бой. Это было у Тэйзо в конце 1966 года. Перед нашим батальоном была поставлена задача: разбившись на мелкие группы, с нескольких направлений атаковать одну из вершин треугольника, образованного вражескими позициями, а затем сдержать натиск американских контратак. Поддержкой нам был огонь двух орудий. Бой, мой первый бой, начался в пять утра 8 ноября 1966 года и длился три часа.

В этом бою я командовал отделением и отвечал за одно из направлений атаки. Наше отделение незаметно для противника преодолело минное поле. Когда враги нас обнаружили, мы были уже совсем рядом с окопами. Они начали обстреливать нас из гранатометов, но было уже поздно. Мы открыли огонь по ним впрямую из автоматов. Поначалу я тоже стрелял из автомата и кидал гранаты. Но потом ранили нашего пулеметчика, и я взялся за пулемет. Враг кинулся в контратаку. Одной очередью мне удалось уложить шесть солдат, остальные повернули и побежали. По нашей группе били два их пулемета. Не знаю, как это мне удалось, только я двумя очередями заставил замолчать сначала один, а потом и другой. И путь для наступления оказался расчищен.

Нас очень сильно бомбили с самолетов: американцы старались дать своим вертолетам, которые висели неподалеку, возможность высадить подкрепления. Я прикрывал пулеметным огнем своего товарища, который полз с реактивным ружьем к американским укреплениям. Его ранили, и я, взяв его ружье, открыл огонь по укреплениям. Но потом и мне не повезло — ранило в правую руку. Только я все равно не бросил пулемет.

Американцы потеряли тогда сотни солдат и офицеров. Только один наш батальон захватил в плен двенадцать американцев. За этот бой меня и наградили орденом Боевого подвига II степени.

Нгуен Дык Нгиа замолчал. Какое-то время глаза его продолжали напряженно смотреть вниз, на землю, — видно, для себя он вспоминал о том первом бое куда подробнее, потом, затянувшись сигаретой, обвел всех сидящих взглядом и сказал:

— Вот такие мы строители...— Улыбнулся и добавил: — А мне очень нравится строить настоящие школы...

— Кончай перекур! — крикнул в этот момент из окна третьего этажа мастер.

Нгуен Дык Нгиа запахнул рабочую куртку, подтянул ремень.

— Ди лам-век ка-бан! Пошли работать, друзья!

Под курткой медали были совсем не видны. У него был обычный, мирный вид рабочего человека.

Е. Кубичев

Минск — Москва

Гуцульские письма

Путешествующего в Карпатах встречают непременными сожалениями: «Ось би вам прiихати трохи ранiше (чи пiзднiше)». И дело не в том, что вы явились в неурочный для хозяев час. Наоборот, в этой фразе огорчение за вас: за то, что сегодня вам не достанется увидеть всего окружающего великолепия. Живя среди удивительной гармонии природы, украинские горцы относятся к ней как к части своего ежедневного бытия. Они придирчиво оценивают ее, как мастер свое творение. Потому-то и огорчаются они за вас: дай им срок, они добавили бы к пейзажу еще один, завершающий штришок.

Карпаты мягки. Их склоны доверчиво приникают друг к другу. Ничего от величавой насупленности Большого Кавказа. Обжитые домашние горы.

Человек еще и сейчас, в наш индустральный век, остается здесь на равных с природой. Его характер «настаивается» на приволье. Города пришли сюда позднее, чем к соседям. И на то есть свои причины.

Гуцульщина — понятие не только географическое, служащее для обозначения части Карпат и жителей долин Прута и Черного Черемоша в нынешней Ивано-Франковской области, Белого Черемоша в Черновицкой области и жителей Закарпатской области. Это еще и история.

Гуцульщина с незапамятных времен была заселена славянами. Но в силу различных исторических событий она на столетия оказалась отдаленной от родины пограничными кордонами. И все это время духовная жизнь народа была в обороне.

Поэтому книги на родном языке, одежда и даже посуда — все это были не только вещи. Это еще и символы единения со «своими», единения, которое произошло уже в наши дни.

Был чудесный апрельский день, и я ехал на базар в прикарпатский городок Косов. Моим редакционным заданием не было знакомство с постановкой торгового дела в Косовском районе. Впрочем, взгляд на рынок, скажем, в том же Косове как на учреждение, где привередливые горожане только закупают продтовары, нуждается в корректировке. Когда во Львове я бродил по музейной площади, застроенной величественными домами, каждый из которых имел на фронтоне наградную медную табличку «Охраняется государством. Дом XVI (или XVII) века», я не сразу заметил, что эта самая красивая площадь города носит название «Рынок». Просто площадь Рынок. Музейный заповедник коммерции.

Однако и косовский базар, хотя и происходит не в окружении трехсотлетней давности домов, а на берегу горной реки на деревянных лотках, тоже имеет отношение к музеям.

В Косове не хватают клиента за рукав, не закатывают глаза, уверяя, что отдают даром, себе в убыток. Хорошая вещь говорит за себя, считает мастер или мастерица (чаще всего они же и продавцы). А суетиться мастеру не пристало. Ну разве что окликают друг друга, посылая шутку и ожидая, как ее подхватят и вернут обратно.

Но опустим глаза на прилавки, где лежит «мануфактура», обретшая свой изначальный смысл — «сделанное руками».

Вот лижник. Не надо обманываться звуковым сходством со словом «лыжи». Это толстый пушистый ковер. Или, если хотите, одеяло. Короче, лижник — это сотканный из овечьей или козьей шерсти прямоугольник. Основа его обычно белая или серая, а сверху идущие ломаными углами — красные, зеленые, черные полосы. Пушистость лижника как бы размывает цветные полосы, заставляя их находить друг на друга, переливаться на солнце. Ворс этот получают так: готовый лижник снимают с ткацкого станка и бросают под струю воды. Непрерывный ток воды распушивает пряжу, вытаскивая волоски из плетения.

Если вам доведется попасть в Яворово или Косов, полюбопытствуйте: возле плотины через речку Рыбницу видно, как в коробе пушатся будущие лижники. Между прочим, вековой секрет знаменитых шотландских пледов тоже в этом. Состриженную шерсть бросают в ледяной быстрый ручей и вынимают затем готовую «мохеровую» ткань.

А уж тёпел лижник до невозможности! Когда на следующий день я заночевал в селе Яворово в доме гостеприимного Антона Григорьевича Прокопюка, то выданный мне наравне с прочими членами семейства лижник позволил спать в комнате без отопления — это в апреле, в горах.

Взглянув на следующую вещь — кептарь, хочется воскликнуть: «Модельеры, где вы? Или опять, как и русские сапожки, мода принесет его к нам из Парижа?» Кептарь — это дубленка. Но как задумана, как сшита! Кептарь оторочен белым мехом, расшит вдоль борта сафьяновыми треугольничками, витым шнуром по карманам, с латунными колечками и помпончиками из шерсти. Нарядная штука кептарь. Опытный глаз по «ходу» орнамента да по отделке определит, из какого села приехал человек — из Рички или Жабья, из Березова или Верховины, из Космача или Шешор. Но и профану доставляет удовольствие смотреть на ладно сидящие кептари.

Под стать кептарю на женщинах своеобразные юбки-передники, называемые запасками. Запаска состоит из двух полотнищ, скрепленных на талии. Ярко-желтые, темно-красные, а кое на ком и праздничные — парчовые с золотой нитью, они выглядят очень нарядно и... модно. Ничего удивительного, ведь новая мода, как известно, — это хорошо забытая старая.

Кептарь не имеет пуговиц, но легко запахивается, так что годится и в холод и в ростепель. Одежда украинских горцев шьется так, чтобы не стеснять движений, а специальный широкий пояс — черес — служит для того, чтобы привешивать к нему необходимые предметы. Старики уверяют, что черес прекрасно держит фигуру и облегчает подъем по горной дороге. К нему легко было прикрепить нож, кошелек, люльку-«запекачку», огниво. А за пояс задвинуть длинноствольный пистоль. К нему же привешивали кожаную сумку... Постойте, постойте. Да ведь я описываю полный наряд гуцула, выставленный в музее в Коломые. И вместе с тем его легко увидеть сегодня, пусть не целиком, на живом человеке, спешащем по своим обыденным делам.

Уже потом, поглядев экспозиции нескольких карпатских музеев, я понял, что путь из сегодняшней мастерской умельца на выставку или в музей так же закономерен, как и путь на рынок. Живое ремесло или, если угодно, народное творчество гуцулов сегодня — полнокровная ветвь зеленого дерева жизни.

Скудная каменистая земля не позволяла людям здесь кормиться крестьянским делом. Поэтому исстари многие обращались в этих местах к ремеслу. Не в силах взять у земли плодородие, мастера воспользовались ее... красотой.

Мастерство гуцулов начинается с собственного дома. В крышах карпатских хат повторены мягкие склоны гор. В равнинной местности горизонт, убегая далеко, сливает предметы в одну недвижную массу. В горах скользящие тени создают иллюзию движения, резко меняются краски. Вот зазеленевшая уже полонина — горный луг, а на нем, словно выложенные на просушку простыни, — квадраты еще не стаявшего снега. Небрежно накинула гора на одно плечо сползающий мех елового леса.

Дома и церкви, пастушьи хижины — «колыбы» и мельницы, колодцы и звонницы — все они укрыты деревянными, чуть ли не до земли спускающимися кровлями, выложенными чешуйчатой дранкой. У старых рубленых церквей — несколько возникающих друг из-за друга скатов, создающих как бы панораму гор в миниатюре.

Каждое строение расположилось вольно, благо места хватает; нет ни пропастей, ни отвесных скал. Гуцульские хаты стоят так, чтобы можно было далеко видеть, не мешая другим. Дом, сложенный целиком из дерева, некрашеный, кажется выросшим здесь сам по себе, естественным образом.

...Дорога, неспешно петляя, подводит к дому. Вначале открываешь калитку, ведущую на крытую галерею, что обегает дом кругом. Потом уже стучишься в дверь. Если хозяева откликнутся, это означает приглашение войти.

Гуцулы знают только один материал — дерево. А части постройки — двери, «одвирки», сволоки (балки), оконные рамы — органически становятся оформлением интерьера. В стены врезаны лавки. На них брошены яркие лижники. Если присмотреться пристальней — видишь, что по сволокам пущена тонкая резьба, что бревна внутри сровнены и отполированы до блеска, причудливо вырублены ножки лавок. Все подтверждает фразу из учебника этнографии: «Художественное оформление деревянных предметов имеет давние традиции среди западных славян». Хотя речь идет не об оформлении, а об использовании естественного материала, о правдивом выражении его характера, его сути.

Однако я начал описывать гуцульский дом не от печки. А это непростительно: уж что-что, а она сразу бросается в глаза. Невысокая печь облицована изразцами, изготовленными на месте, вручную. Гуцульская печь — это и поэма, и эпос, и даже карикатура. Каждая клетка изразца — законченная картина, а сложенные вместе, они образуют рассказ, сюжетный или цветовой. Ровная плоскость кафельной печи просто звала самодеятельных керамистов разлететься воображением.

Вот олень — символ благородства и могущества. Со средневековья охота на карпатского оленя была привилегией шляхтичей. А всадников в самых разных мундирах не счесть на печах. Здесь и гусары, лихо палящие на скаку, и трубачи, и драгуны с пиками.

Много, очень много музыкантов — играют на скрипочках цыгане, им вторят коллеги на бубнах и цимбалах. Или вот гуцул дует в волынку. Глянешь на такую печь — и веселей в хате. Да и разглядывать есть что детворе. Тем более что печи становились иногда хроникой эпохи. В одной интересной книге о гуцульских ремеслах упоминается о печи в хате Гаврилкова, что в селе Пистынь: на ней в подробностях отражен эпизод пребывания в здешних местах во время первой мировой войны дивизии кавказских горцев, входившей в состав русской армии!

Слава гуцульских керамистов разнеслась далеко. Знаменитому мастеру Олексе Бахметюку в 1880 году заказали расписать печь для австрийского императора. Шестидесятилетний Бахметюк пожалел императора и, чтобы тому было удобней взбираться на лежанку, сделал особую приступочку. Правда, императорский заказ ненамного облегчил мастеру жизнь, и тот до конца своих дней знал невзгоды и тощий кошелек. Из боязни конкуренции он даже не взял учеников, которым передал бы хитрости своего умения. Горестно сетовала по этому поводу изданная в 1913 году во Львове украинская школьная читанка: «... была то его тайна, а тайна эта ушла с ним в гроб».

Рядом со входом в хату, наискось от печи — другое многокрасочное «пятно». Вернее, целый набор пятен — керамические декоративные тарелки, по-местному «мыски». Стоят они в специальной резной полке — «мыснике». Раньше считалось: чем богаче тарелки, чем больше их, тем состоятельней дом. Жажда представить себе неведомое, далекое находила свое отражение на днищах керамических мысок. Диковинные звери и цветы, сказочные птицы.

Я сижу в доме Юрия Ивановича Корпанюка и перевожу взгляд с одной стены на другую. Хозяин прихворнул, и я просил его остаться там, где он и лежал, — на изразцовой печи. Гляжу на мысник и вижу на одной из тарелок выведенную дату рождения Корпанюка — 1882 год.

Дом Корпанюка мог бы стоять в музее. Скажем, в Музее народного искусства Гуцульщины в Коломые есть «интерьер типичной гуцульской хаты». Практически он ничем не отличается от интерьера дома Юрия Ивановича Корпанюка в селе Яворово. Разве что в подлинной хате стоит радиоприемник, висят семейные фотографии и дипломы. Этих дипломов, грамот, почетных призов и прочих знаков отличия у Юрия Ивановича «скопилось богато» (как сказала мне его дочь; сам Корпанюк не выставляет их напоказ).

Судьба мастера была написана Юрке Корпанюку в буквальном смысле на роду. Я узнал об этом во Львове, где афиша оповещала о выставке работ династии Шкрибляков в областном Музее народного искусства по улице Драгоманова, 42.

Улица ползла в гору, тускло поблескивая мокрым булыжником. Номер 42 оказался вычурным особняком, построенным лет сто назад неким паном Дуняковским. Я с опаской подумал: хорошо ли будут выглядеть все эти лижники и мысники на алебастровых стенах особняка?

Они выглядели прекрасно. Затейливо резанные блюда, бочонки, подсвечники, деревянные переплеты книг. Родоначальник династии мастеров Юра Шкрибляк, восемнадцатый ребенок в бедной гуцульской семье, вернулся после военной службы в родной Яворов и занялся резьбой. Он резал вещи не по вдохновению, а по заказу, работая изо дня в день. Как сапожник. Или как Петр Пауль Рубенс. Не делая установки на шедевр. А если вещь выходила удачнее, чем другие, то тем лучше...

Трое сыновей Юры Шкрибляка тоже стали мастерами. Секретов своих они не таили и на львовской выставке 1894 года демонстрировали свою технику пришедшей публике. Сыновья были не только резчики, но и инкрустаторы. Вот это блюдо, сработанное Федором, можно разгадывать» распутывать бесконечно. В тело дерева вкраплены бусинки — «коралики», кусочки перламутра, меди, темного дерева. Из рук Васыля вышли чудо-топорики. Кстати, гуцульский топорик на длинной ручке — не только инструмент, но и посох, совершенно необходимый на горной дороге. Дочь основателя династии вышла замуж за односельчанина — Корпанюка. И дети ее — Юрий, Иван и Семен — тоже стали мастерами. Как и дети их детей: в музее есть работы правнука Васыля. И праправнука Васылька.

Сотрудники музея ходили по селам, под расписку просили дать для выставки вещи. Удалось собрать 274 экспоната — всю эту экспозицию.

На открытие, пригласили самих мастеров с семьями. Прямо в музей. Собралось двадцать два человека — и деды и внуки. Прямо здесь, в музейном зале, поставили стол, пиво... Плясали, на скрипках играли, на бубнах, цимбалах. Сначала, грешным делом, боялись, что мастера из сел будут стесняться — все-таки городской музей, но ничуть не бывало!

Так прошло открытие этой выставки. А затем экспонаты возвратятся на свои места — в частные собрания, в коллекции других музеев. Или просто на свое привычное место в хате. И никого не смущает, что под этим «экспонатом» была прикреплена бирка: «Заслуженный мастер народного творчества Ю. И. Корпанюк. Колодка для отбивки косы».

Сам Корпанюк весь бел. Длинные седые, как у репинских запорожцев, усы. Узловатые корневища рук. А руки эти сейчас нежно поддевают острым воротком шкатулочку. На столе рядом лежит набор инструментов — «подковка», «копанычка», «солнышко». Большую часть их придумал и изготовил сам мастер, или же они достались ему по наследству, чтобы перейти дальше.

После выставки я познакомился с молодым художником Юрием Касьяненко, делегатом XVI съезда ВЛКСМ. Его сравнительно недавно назначили директором Косовского училища прикладного искусства.

Он рассказал мне, что и Косовское училище, и фирма «Гуцульщина», распределяющая заказы и занимающаяся продажей изделий народных мастеров, и фабрика имени Шевченко в том же Косове... и еще много художников работают в контакте с народными мастерами. Говорил, что гуцульские мастера оставили молодым художникам-прикладникам свою «школу», открыли им бесконечное поле деятельности.

— Вы посмотрите на этот орнамент... — останавливался он у какой-нибудь работы, — видите, какой кропотливый труд... И в этом смысле, — продолжал он, — творчество — это пять процентов способности и девяносто пять работоспособности. Поэтому мы, в училище, считаем, что нужно научиться прежде всего художественному ремеслу, если хотите. А искусство — как получится. В общем, учиться есть у кого.

И вдруг, словно что-то вспомнив, сказал с досадой:

— Эх! Жаль, вы пораньше не приехали...

Он огорчался за меня, за то, что я не видел открытия выставки. Что и говорить, мне и самому было жаль, что упустил такое зрелище.

В Косове на воскресном базаре я купил на память деревянную ложку с выжженным орнаментом, уточку-солонку. А еще «писанку» — разрисованное яйцо. Их была целая корзина, и я долго стоял в сомнении — какое же яйцо выбрать. В каждом была особинка, вариация в орнаменте или рисунке.

Потом, зайдя в музей, я увидел на стендах «образцовые» писанки и порадовался: «А у меня не хуже!»

М. Беленький, наш спец. корр.

Дорога сама приведет тебя

Ж. Руш — французский кинодокументалист, много лет проработал в Африке. В 1946 году он возглавил первую экспедицию, прошедшую по реке Нигер от истоков до устья.

Своенравна эта река! Родившись в джунглях, в сотне километров от моря, она резко отворачивается от него и удирает сквозь саванну все дальше и дальше на северо-восток, неразумная, чтобы едва-едва не затеряться в пустыне в сердце Африки. Здесь, присмирев, она медленно, очень нехотя поворачивает на юго-восток, набирается сил у притоков и, неожиданно обретя вторую молодость, мчится, негодуя на порогах, разбрызгивая пену вокруг бесчисленных островов — на юг, к вечному лесу, где она родилась. И тут вновь каприз! Выписав перевернутую букву «V», она вновь резко устремляется на восток, чтобы опять обивать пороги, прежде чем окончательно уже выйти на путь к морю, протянувшему ей навстречу рукава громадной дельты. Таков Нигер, третья из великих африканских рек, Нигер, растянувшийся на 4200 километров, Нигер — живая лиана, обвившая Западную Африку.

Начав свой бег на границе Гвинеи и Сьерра-Леоне, река проходит через всю республику Мали, потом течет по наиболее заселенной части государства Нигер, взявшего у реки свое наименование, на протяжении сотни километров служит северным рубежом Дагомеи, и, наконец, словно мощный ствол дерева длиной тысячу двести километров, разрастается на карте Нигерии, прежде чем соединиться с Гвинейским заливом... Сколько стран, сколько лиц, сколько языков у реки?

Ее нарекли «Рекой рек» первые арабские путешественники, и это звучало как «Гирингерен», а потом благодаря игре слов она стала «Нигером», то есть «Рекой негров». Для гвинейцев же это и поныне «Джолиба», река-рассказчик, река-гриот, как называют в Западной Африке странствующих сказителей-поэтов. Для сонгаев она «Исса бери» — «Великая река», а для народа хауса — «Квара», просто «Река».

С разных сторон приходили народы, чтобы навечно осесть здесь нанизанными на гибкую ветвь Нигера. Лесные охотники и кочевники пустыни. Река принимала их, отражая в своем зеркале их войны, церемонные чаепития, их горе, их танцы, их тайны.

Те, кто познал когда-либо Реку рек, уже не могли уйти от нее, и если превратности судьбы отторгали народы от Реки, они цеплялись за нее всеми силами, утешаясь иногда тем, что хоть ручейками, стекающими в Нигер, они связаны с ней. Так случилось с до-гонами. Так случилось с крестьянами Зермаганды. Хотя они и живут ныне в сотне километров от Реки, все равно в каждой деревне у них остался сорко — рыбак, ответственный за общение с речным духом хараккойо, властелином Нигера.

На протяжении столетий Река манила путешественников-европейцев. Сколько их, подобно Мунго Парку (1 Мунго Парк — шотландский врач, путешественник. В 1795 году по поручению британского Африканского общества исследовал течение Нигера, имея целью добраться по реке до Тимбукту (Томбукту), богатого торгового города на юге Сахары. Попытка кончилась неудачей. Через десять лет Мунго Парк вновь попытался спуститься по Нигеру и утонул в реке. — Прим. перев.), останавливались, пораженные ее красотой. Они мечтали добраться по ней до златоверхих дворцов Томбукту, о которых ходили легенды. Но добрались лишь до первых порогов.

20 июля 1946 года, через сто пятьдесят лет после Мунго Парка, мы с моими товарищами Пьером Понти и Жаном Соей увидели берега Нигера. Нас влекло желание осуществить мечту упрямого шотландца— спуститься по реке от истоков до океана.

Мы поставили себе целью пройти реку действительно от начала до конца, от первого до последнего сантиметра. А для этого предстояло найти ее истоки. Было известно, что Нигер стекает с водораздела, по которому проходит граница Гвинеи и Сьерра-Леоне.

Эта гряда утонула в девственном лесу, куда не вела ни одна тропа. Прокладывая себе путь с помощью ножей «куп-купов», мы шли к цели, тщательно проверяя встречные ручьи. Точной карты этого района в то время не существовало, так что наши сомнения были вполне обоснованны.

Наутро второго дня раздался радостный крик наших проводников: они увидели сложенную из камней двухметровую пирамиду. Это был знак, оставленный, должно быть, еще их дедами — начальная точка Нигера. Крохотная, окруженная густым подлеском лужица, откуда весело выбегала струйка воды. «Это корень Джолибы», — с почтением сказал проводник Мамаду.

Что ж, начались наши первые метры Нигера. Месяцы и месяцы нам предстояло в дальнейшем видеть эту воду, следить, как неутомимо и упрямо она пропиливает гранит, теряясь в ловушках глубоких долин, слит в густой траве на озере Дебо, стонет и мечется в порогах Буссы и затихает в илистых рукавах дельты. Четыре тысячи двести километров расстилались перед нами неотвратимо, как судьба.

Спустя много лет я прочел у одного автора, что это плавание было нашим «приключением», и задумался над значением этого слова. Приключение, очевидно, должно быть коротким, как документальный фильм, и впечатляющим, как эпизод вестерна. Приключение — это встреча с глазу на глаз с опасностью. Но как назвать приключением нашу жизнь на Нигере, когда каждый день нам надлежало спускаться на реку, как другие спускаются в метро, только что неизвестны были названия станций, да движение прерывали водопады?

Здесь мужество заключается уже не в том, что вы бросаетесь в стремнину, не зная ни ее скорости, ни расположения подводных камней; мужество не в том, чтобы не обращать внимания на бегемота, который вот уже полчаса ныряет за кормой с твердым намерением перевернуть вашу лодку.

Мужество — в том, чтобы пуститься в путь с восходом солнца, твердо зная, что до захода с вами не произойдет ничего, а единственным происшествием дня будет подстреленная утка, что вы будете отданы на растерзание солнцу и москитам, а разговор с жителями будет состоять из одного и того же: «Как называется эта деревня? Когда она была основана?»

На девять месяцев кряду Сови, Понти и я превратились в бюрократов этой реки. Мы заполняли карточки и вопросники. Мы снимали Нигер на кино- и фотопленку с остервенением и упорством, которого не подозревали друг в друге. Никто не заставлял нас делать эту работу: мы еще не знал», куда передать обширную картотеку, но, единожды начавши свой труд, мы не могли его бросить иначе как ценой потери уважения к самим себе. Мы должны были дойти до конца. Назовите это, если угодно, приключением...

Река обманывала нас, не давалась в руки: в верховье Нигер раздулся от дождей и тек молчаливо и торжественно по аллее, прорубленной им в громадном лесу, и эхо от плеска наших весел вспугивало диковинных птиц. На каждом повороте к нам доверительно склонялись громадные деревья.

Меня не покидала уверенность, что я переживаю наяву один из лучших снов детства, когда я мчался на лошади сквозь таинственный лес. Мы, конечно, не говорили подобных вещей друг другу, но думаю, что все трое мы были счастливы. И как всякое счастье, оно было очень недолгим.

Первый порог выглядел как опухоль, вздувшаяся на поверхности воды, и наш плот легко перемахнул через нее; мы едва почувствовали толчок. Но в тишине впереди по курсу явственно раздавалось ворчание: еще порог? А может, водопад?.. У меня еще хватило времени вспомнить дивный старый фильм с Бестером Китоном, где героя на такой же немыслимой посудине, как наша, несет в водопад, он ныряет и... так же невозмутимо продолжает путь уже на небесах. Бешено ударяя веслами, мы успели приблизиться к берегу. Было решено пробраться по боковой протоке, которая выглядела не так страшно, как центральная стремнина {последующий опыт показал, что нужно поступать наоборот).

Наш плот ткнулся в валун и, жалобно крякнув, безо всяких предисловий ушел под воду, увлекая нас с собой. Так мы пронеслись через этот порог в полном составе и без существенных материальных потерь. Правда, сломалось одно из бревен плота, снесло парусину крыши, а мы украсились радужными синяками.

Сколько «плотокрушений» мы претерпели потом, не могу сказать, но это первое препятствие запомнилось больше всего. Было решено найти крепкую пирогу, более устойчивую на плаву.

В гвинейском городочке Фаране мы увидели первого нигерского перевозчика — Муссу. Его лодка была выдолблена из монументального ствола. Гордый владелец этого плавучего средства вывел на носу свое имя. Однако деревенский писец, которому была заказана работа, не очень хорошо знал грамоту и начертал белой краской: «Муза».

Муссу настолько захватила наша затея,, что он тут же согласился продать свою пирогу. Более того, он вызвался проводить нас до следующей деревни, где, по его словам, можно было купить еще одну лодку. Действительно, долбленый ствол ожидал на берегу возможного покупателя. Из двух этих пирог, скрепив их вместе и соорудив сверху бамбуковый настил, мы составили превосходный плот. .

На этом сооружении разместился весь багаж и весь личный состав экспедиции (благо он не увеличился), а сам плот унаследовал символическое наименование «Муза». С помощью «Музы» мы преодолели двести пятьдесят километров.

На этом сооружении мы совершили свой триумфальный въезд в речной порт Курусу. Это конечный пункт навигации по Нигеру. Подняться выше мешают пороги. Мы же спустились сюда от истоков. Это была сенсация. На «Музе» мы вошли в Бамако.

Как выглядит дальше река, мы не знали. После Бамако встречные жители описывали нам ее то как громадное озеро, то как Ниагарский водопад. Они знали свой участок — до соседней деревни. Каждый раз, как проводник Мамаду переводил наши вопросы рыбакам, те не могли взять в толк, что мы хотим от них. Они отвечали:

— Реку переезжают. По ней не спускаются.

Хотя справедливо ли говорить об одной реке? Скорее о двух. Вторая — Исса бери — подхватывает заблудившуюся в песках Сахары Джолибу. В этом месте Нигер скрывается в лабиринте внутренней дельты, рождая многочисленные озера и старицы. Но воду он им отдает лишь во время разливов. Достаточно того, чтобы в какой-нибудь сезон дождей вода поднялась на тридцать сантиметров ниже обычного, и озеро Фагибин, величиной с Женевское, не получив своей ежегодной порции воды, пересыхает, а тысячи людей, живущих по его берегам, вынуждены отправляться в чужие края искать себе пропитание.

Возле Томбукту река течет посреди пустыни. Кажется нереальностью, миражем в песках эта полоска свежести, возле которой лепятся люди. Еще более невероятно, что свои поселения жители Сахары ставят на сваях, чтобы не стать жертвами внезапного каприза реки, — наводнение в пустыне?

Рыбаки племен сомоно, буэу, сорко охотно сопровождали нас на небольшие расстояния. Иногда мимо шлепали колесные пароходы, исторгая из своего чрева султаны черного дыма. Вечером натруженными от гребли руками мы заполняли карточки «человеческой географии» Нигера.

Что можно рассказать о месяцах бесконечного плавания от Томбую у до Гао? Все было открытием.

Возле Гао Нигер застывает, течение едва-едва заметно. Река не позволяет себе лишнего движения. Струится только песок, с шуршанием сползающий в воду. Думаю, ни одна цветная пленка не может отразить всю гамму красок Нигера в Гао. Лиловые, переходящие в пурпур отмели, песчаные языки, высовывающиеся из воды, и пронзительно ультрамариновая вода. У причала Гао стоит пароход. Закутанные в синие покрывала туареги с большими серебряными кинжалами и их женщины, царственно откинув голову, неотрывно смотрят в реку. Сушь и влага, два непримиримых врага, живут бок о бок в Гао. А туареги, пригнавшие своих верблюдов из безжизненных дюн Сахары, не в силах поверить, что может быть столько воды сразу. И «пьяный корабль», достойный Рембо, послушно готов везти своих пассажиров в ночь. Здесь, в Гао, сталкиваются два мира — Черная и Берберская Африка. Река, корабль, мир пахнут перцем, сандалом, шафраном, мускусом...

В Гао на берегу Нигера задумчиво смотрит в вечность розовая пирамида. Она сложена из глины, а ее деревянная «арматура» высовывается наружу, отчего пирамида становится похожей на спину дикобраза. Эта глиняная усыпальница сонгайских королей была построена в 1328 году, в эпоху расцвета сонгайской цивилизации. Через узенький вход мы поднимаемся на балкон, нависший над Сахарой, чтобы посмотреть закат. Солнце катится по небосводу с необыкновенной скоростью, словно торопясь охладиться в водах Нигера. В три часа ночи мы останавливаемся в Дире. Луна делает еще более нереальными постройки из хрупкой глины, эти невероятные дома, приплывшие из вечности. Арабо-андалузский летописец Эль-Бекри описывал шумевший здесь рынок, оливковые рощи и финиковые пальмы. Сейчас пески поглотили зелень. Остались от того времени причудливые дома.

Глиняная цивилизация южной кромки Сахары еще не стала местом паломничества туристов, хотя она вполне может претендовать на титул одного из чудес света. Это тоже творение Нигера: причудливые сооружения, хранящие прохладу, делают из его клейкого ила. Каждый сезон их подновляют, нанося новые и новые слои этого дарового стройматериала. Но архитектурное решение остается без малейших изменений уже тысячелетие.

Луна заливает белесым своим светом глиняный лес, сработанный человечьими руками, он удаляется с каждым взмахом весел и наконец исчезает.

Поднялся ветер, секущий лицо песком. Волны начали раскачивать суденышко. Вода свивалась жгутами. Река волновалась, как перед давно ожидаемым свиданием. Здесь восточная ветвь Нигера «улавливала» западную ветвь. Юный полноводный Нигер номер два подхватывает слабеющий Нигер номер один, внося в него молодой задор. В те времена, когда Сахара была зеленой, это были две самостоятельные реки...

Сюда воды Нигера докатываются из такого далека — за две с половиной тысячи километров, что им требуется почти полгода, чтобы проделать этот путь. И разлив в этих местах оказывается совершенно несообразным с временем года: в сезон дождей уровень реки падает, а в самый разгар сухого сезона здесь начинается разлив. После Дире на прибрежных дюнах деревни стали походить на стада божьих коровок — хижины из плетеной соломы готовы отползти, следуя метр за метром за подъемом реки. Здесь на каждом островке обитают сонгайские духи. А островков этих не сосчитать. Они меняют очертания, исчезают и возникают. Вот на этом предок всех рыбаков Нигера Фаран Мака затеял мериться силой со своим соперником Фоно и одолел того. Вот здесь Фаран загарпунил самого старого бегемота, того самого, что целые сто лет переворачивал рыбачьи пироги. Мамаду, рассказывавший нам эти истории, потрясал воображаемым гарпуном, угрожал страшному зверю и заново переживал перипетии древней битвы. Который раз уже мы просим Мамаду повторить этот рассказ, и каждый раз он находит все новые подробности.

На этом островке, таком низеньком и хрупком, что, похоже, он вот-вот должен сорваться и пойти вниз по течению, стоит камень Фарана. Поколения и поколения рыбаков точили на нем свои гарпуны и остроги. Они приходили сюда столько раз и столько раз терли железом мягкий песчаник, что в нем образовались сквозные дыры.

В другом месте из воды выступает камень в форме носа суденышка: это пирога Фарана, превращенная в камень заклятием злого духа Зинкибару, с которым тот некстати разругался. (Еще одна история, которую мы слушаем затаив дыхание.)

Кончается государство Нигер, и великая река вступает в свой последний этап.

Река гонит тугую волну, по-хозяйски расталкивая берега Нигерии. Здесь справа и слева в Нигер впадают многочисленные притоки. После того как по берегам их открыли нефть, воды Нигера пахнут ею, а вокруг морского порта Буруту цветут радужные пятна. Ритм Нигера здесь насыщен: торопятся вверх и вниз пароходы, катера, на палубе блеет скот, который доставляют в многолюдные провинции нигерийского юга. Близко уже море, но открытия на реке не кончаются.

В первое наше путешествие мы встретили в двухстах километрах от моря... морской прилив. Наши гребцы-сонгаи во все глаза смотрели, как течение великой реки шло вспять: это морской прилив гнал ее назад. Я опустил руку и попробовал воду — она была соленой.

С той поры не раз и не два я встречался с Нигером. Я плавал по реке и на катере и на пароходе. Несколько лет назад прибрежные африканские государства создали межгосударственную комиссию с центром в Ниамее. В качестве ее эксперта я отыскивал пути улучшения судоходства.

В декабре 1969 года перед изумленным взором рыбаков по Нигеру пронеслось чудовище. Оно мчалось, не обращая внимания на пороги и перекаты. Это было судно на воздушной подушке. Пробный проход речного вездехода показал, что он, очевидно, окажется наиболее перспективным средством транспорта на великой реке. Правда, пока поездка на нем обошлась бы слишком дорого. Да такая спешка и не в характере жителей Нигера, смотрящих на реку как на дорогу, которая сама приведет тебя к месту, куда ты стремишься...

Жан Руш

Перевела с французского Н. Машина

Сфинкс ждет ответа

«Муравьи» Аль Мамуна

Младший сын Гаруна аль-Рашида — героя сказок «Тысячи и одной ночи», один из образованнейших людей своего времени арабский халиф Аль Мамун собрал множество каменотесов, архитекторов, каменщиков и в 802 году разбил свой лагерь у подножия пирамиды Хеопса, «чье острие касалось неба». Грани пирамиды были покрыты блестящими, отполированными известняковыми плитами, подогнанными столь тщательно, что лезвие дамасского кинжала не могло пройти между ними.

Он хотел найти не только сокровища одного из величайших фараонов, но и открыть секрет оружия, что не ржавеет от крови и воды, и тайны стекла, «которое гнется, не разбиваясь». Его мудрецы говорили, что все это спрятано за каменной плитой Большой Пирамиды, которую стережет каменное чудище с туловищем льва и головой мудреца.

Аль Мамун тщательно искал ту плиту, о которой он читал у Страбона: «На боку пирамиды на небольшой высоте есть камень, который можно отодвинуть; если приподнять этот камень, открывается извилистый ход, ведущий к могиле». Но все камни были похожи друг на друга, и найти один-единственный среди тысяч и тысяч близнецов было невозможно. Аль Мамун приказал пробивать туннель в этой сверкающей горе.

Известняковый панцирь и само каменное тело пирамиды оказались столь твердыми, что резцами и долотами невозможно было их нарушить. Люди Аль Мамуна принялись раскалывать камни, накаляя их огнем и обливая холодным уксусом... Это была каторжная и выматывающе медленная работа, но пядь за пядью кладоискатели вгрызались в пирамиду. Шли месяцы. Уже на тридцать метров уходил в черноту узкий, как змеиная нора, ход, но каменное тело остроконечной горы казалось монолитом. Аль Мамун решил кончать работы... И вдруг однажды послышался из глубины пирамиды какой-то звук — словно сорвался в глубокий и глухой колодец огромный камень. С новыми силами люди Аль Мамуна принялись за работу.

Через несколько недель ход вывел кладоискателей к небольшому коридору, круто, под углом в 26°, поднимающемуся кверху. Ползком — ширина коридора не превышала метра — поднялись по этому проходу, взломали камень, преградивший путь, — и в туннель ворвался солнечный свет. Это был тот самый вход в пирамиду, о котором писал Страбон, вход, который должен был привести к сокровищам древних.

Тогда люди двинулись в обратном направлении, вниз. Ход привел их в каменную пещеру, с неровными, грубо отесанными стенами. Пещера была пуста. В одной из стен ее чернел вход горизонтального лаза.

Этот лаз через пятнадцать метров уперся в глухую скалу. Через десять метров оборвался и другой лаз — колодец, вырытый в полу пещеры...

И все же Аль Мамун решил продолжать поиски. Он тщательно обследовал входной туннель и нашел камень в его стене, что прикрывал отверстие еще одного коридора. Все попытки сдвинуть этот камень были безуспешными, и Аль Мамун приказал пробиваться в обход. Многодневный каторжный труд в душных коридорах, где даже чадящим факелам не хватало воздуха, привел наконец «муравьев пирамиды» — так назвал себя и своих людей Аль Мамун — к узкому и снова наклоненному под углом в 26° проходу вверх. И снова ползком — ширина прохода лишь иногда позволяла встать на четвереньки — кладоискатели поднялись на пятьдесят метров. Туннель заканчивался сравнительно обширной, но снова совершенно пустой комнатой, в одной из стен которой Аль Мамун увидел вход в новый горизонтальный коридор. Коридор привел людей в высокое прямоугольное помещение... И снова пустое.

И снова Аль Мамун приказал искать проходы. В потолке вновь открытой комнаты один из помощников халифа увидел отверстие. В свете факела поблескивали ступени. Протиснувшись в этот люк, Аль Мамун вдруг очутился в огромной галерее, круто поднимающейся кверху. Стены галереи казались вогнутыми — с такой ювелирной тщательностью были подогнаны камни, образующие свод, уходящий на восьмиметровую высоту.

Галерея привела «муравьев» в огромный зал, облицованный такими же полированными плитами. Свет факелов дробился на стенах, и они блестели так, будто выстланы были алмазами, а не известняком. На полу этого великолепного зала стоял темно-коричневого гранита саркофаг.

...Саркофаг был пуст.

Последняя надежда Аль Мамуна рухнула — ни сокровищ, ни папирусов с древними письменами. Охваченные яростью, люди били молотами в стены зала, пытаясь найти еще один проход. Но все было тщетно — стены отзывались мертвым, безжизненным звуком нетронутой скалы.

Легенда гласит, что, желая хоть как-то вознаградить труд и надежды своих помощников, Аль Мамун закопал ночью в одном из коридоров пирамиды клад из золотых изделий и, «случайно» поутру найдя его, отдал все «муравьям пирамиды».

Теперь, спустя более тысячелетия после этой первой археологической разведки в мир пирамиды Хеопса, удивительным, пожалуй, кажется не то, что Аль Мамун не нашел ожидаемых сокровищ, а то, что ему удалось, по сути дела, открыть все основные помещения в теле пирамиды, что известны сегодняшней науке. И поныне обследованные переходы и коридоры пирамиды Хеопса составляют ничтожную часть объема всей каменной горы. Было бы логичней предположить, писал один исследователь, что пирамида Хеопса не архитектурное сооружение, а гигантская скульптура, вытесанная из горного хребта, в которой затем поселились не очень больших размеров какие-то камнееды и прорыли непонятные каналы в каменном чреве этого чудовищного монолита. И совершенная его форма, отрешенная от внутреннего устройства, кажется поэтому каким-то самостоятельным символом, смысл которого безнадежно утерян.

«Божественный дюйм» Пиацци Смиса

В XIX веке в английской печати появилось сообщение некоего Джона Тейлора, издателя одной из лондонских газет. Сообщение сенсационное: издатель уверял своих читателей, что после многочисленных подсчетов им открыт тайный смысл Большой Паримиды.

Тейлор решил найти ту единицу меры, которая, по его мнению, лежала в основе всех мер пирамиды. И вот он сообщил, что им найден цифровой эталон пирамиды Хеопса — число, входящее без остатка во все числа, полученные при обмерах пирамиды. И этот эталон, заявил Тейлор, с точностью до одной тысячной оказался равным... современному английскому дюйму (1 Дюйм — мера длины, равная 2,54 сантиметра.). Кроме того, подсчитав емкость саркофага, найденного в пирамиде, Тейлор заявил, что она в точности равна четырем квартам — четырем единицам меры, и поныне применяемой английскими крестьянами для измерения объема зерна или жидкости. Но откровения издателя на этом не кончались. На основании подсчетов Тейлор пришел к сенсационному выводу: пирамида Хеопса, саркофаг, ходы сообщения — все это не гробница фараона, а застывшая в камне книга «мудрости древних», созданная для того, чтобы сохранить эту мудрость на века. Свою гипотезу Тейлор подкрепил цитатой из древней арабской рукописи, в которой говорилось, что Большая Пирамида содержала в себе «мудрость и результаты, достигнутые в разных науках и разных ремеслах... для того, чтобы познания арифметики и геометрии навсегда оставались запечатленными на пользу тем, кто оказался бы в будущем в состоянии понять их, вместе с расположением звезд и их циклов, вместе с историей и хроникой прошлого и будущего».

И в конце концов Тейлор заявляет, что найденный им цифровой эталон пирамиды с несомненностью свидетельствует о том, что строителям ее должна была быть известной точная длина... полярной оси! По Тейлору выходило: тот, кто построил Большую Пирамиду, должен был знать подлинную форму нашей планеты, ее точные размеры и принципы движения внутри солнечной системы...

Эстафету Тейлора подхватил затем шотландский астроном Пиацци Смис. Смис, теоретически поддержав выводы Тейлора, решил подкрепить их новыми изысканиями. В 1867 году в Лондоне выходит книга Смиса с заголовком, не предвещающим ничего сногсшибательного, — «Жизнь и работа у Большой Пирамиды». Двух лет, что провел Смис у подножия пирамиды Хеопса, исследуя ее, оказалось ему достаточно, чтобы заявить: строители пирамиды, кроме всего прочего, знали точную длину среднего радиуса движения Земли вокруг Солнца! Логика рассуждений Смиса была несложной. Измерения астронома показали, что отношение высоты пирамиды к ширине основания равно десять к девяти. Высота пирамиды, по подсчетам Смиса, была равна 147 метрам 65 сантиметрам. Если это число помножить на 10 в 9-й степени, то и получится тот самый радиус.

Но ведь за две с половиной тысячи лет до нашей эры овладеть столь совершенными познаниями в астрономии людям самим было, конечно же, не под силу. Значит, цифровой эталон пирамиды — его Смис назвал «пирамидным дюймом» — и все прочее имеет «божественное происхождение»...

Тень, исчезающая в полдень

Магия цифр Большой Пирамиды захлестнула не слишком разборчивые и критические умы. Делались все новые и новые расчеты, выводы, сопоставления — причем все с точностью до дюйма, до сотых, тысячных долей его. Оказывалось, что пирамида — это и зашифрованная библия, и чудодейственный гороскоп, по которому можно предвидеть события отдаленного будущего, и летопись, хранящая память о всех виднейших событиях прошлого, и прочая, прочая, прочая...

И в этой мистической вакханалии как-то забывались даже те крупицы реальных фактов, что были добыты и Тейлором, и Смисом, и другими исследователями. А некоторые из них были весьма и весьма любопытными...

Еще до появления книги Смиса некий английский полковник Вайс — в XIX веке археологией занимались люди самых разных профессий — решил докопаться до основания пирамиды Хеопса, которое за тысячелетия «заросло» кучами обломков, песка, мусора. Расчистив небольшой участок, Вайс увидел две известняковые плиты — остатки той самой облицовки, что поразила своим блеском людей Аль Мамуна. Плиты сохранились под мусором столь хорошо, что по ним можно было с предельной точностью измерить первоначальный угол наклона граней пирамиды.

Угол наклона был равен 51 градусу 51 минуте!

Зачем понадобилась строителям такая точность? Родилась ли она как результат геометрической формы пирамиды, так сказать неосознанно, или строители пирамиды выбрали эти числа сознательно, преследуя не только архитектурные цели?

Смис, естественно, обратил внимание на это обстоятельство, заявив: подобный угол наклона строителям пирамиды был подсказан «свыше» для того, чтобы их творение одновременно служило и солнечными часами. Предположения Смиса (исключая, конечно, его рассуждения о «божественном провидении») были построены на точном наблюдении: солнечная тень, отбрасываемая северным склоном пирамиды, в полдень весеннего равноденствия исчезает.

Английский медик Мосес Котсворт, один из членов лиги борьбы с григорианским календарем, решил проверить это предположение: если пирамида играет роль солнечных часов, значит, у ее основания должен быть циферблат — ровная площадка, разделенная линиями, по которой ходила стрелка — тень от пирамиды.

В 1900 году Котсворт предпринимает экспедицию в Египет. Он тщательно расчищает участок у северной стены пирамиды и находит древнюю, мощенную гладкими каменными плитами площадку. Площадка простиралась к северу вплоть до остатков древней стены, ограждавшей весь архитектурный комплекс пирамиды. Измерив эту площадку, Котсворт убедился, что она была вполне достаточна, чтобы «вместить» самую длинную тень от пирамиды в день зимнего солнцестояния.

Но Котсворт был врач и не любил поспешных диагнозов. Ему надо было убедиться в том, что эта площадка действительно циферблат солнечных часов. На камнях Котсворт не нашел никакой градуировки. Разочарованный, он уже хотел сворачивать экспедицию, но на всякий случай решил обмерить камни. И тут он с удивлением обнаружил, что все плиты имеют ширину 1,356 метра. Именно на 1,356 метра, как установил впоследствии Котсворт, ежедневно укорачивалась тень от пирамиды — вплоть до своего полного исчезновения в день весеннего равноденствия — в последний день года древних египтян. Если это не случайное совпадение, значит, Большая Пирамида отсчитывала год с большой точностью. По подсчетам, это была точность до 0,24219 дня!

Пирамида или солнечный кенотаф?

Значит, Хеопс был похоронен в солнечных часах? Так что же такое Большая Пирамида — Солнечный храм или усыпальница фараона? Или и то и другое, связанное в неразрывное целое религиозным мироощущением древних египтян? В чем смысл, в конце концов, этих двух с половиной миллионов каменных глыб, уложенных с пугающей воображение точностью?

Сейчас еще нельзя с уверенностью утверждать, что в гробнице был когда-нибудь кто-то похоронен.

Пройдемте еще раз теми немногочисленными ходами, что открыты были за последнее тысячелетие в пирамиде.

Ныне хорошо виден вход в пирамиду — он зияет черной дырой на высоте 14 метров от подножия. Узкий — шириной всего в метр — коридор уходит наклонно вниз. У самого основания пирамиды коридор выходит на небольшую площадку, откуда снова ведут два прохода: один уходит вверх, к центру пирамиды, другой — еще дальше, вниз, как бы продолжая входной коридор. Если спуститься этим проходом, уходящим на тридцать метров под основание пирамиды, то можно войти в небольшую камеру, грубо, наспех выбитую в скале, на которой покоится пирамида, и лучи факела выхватят на противоположной стене этой пещеры вход в еще один горизонтальный коридор, оканчивающийся вскоре тупиком, а в полу этой пещеры можно увидеть уходящий вертикально вниз колодец, также упирающийся в скалу...

Судя по всему, в этой камере никогда никто не был похоронен. И до сих пор непонятно — для чего, для кого был выбит в скале этот путь, кончающийся двумя глухими тупиками?

Если подняться верхним коридором, то можно попасть на площадку, от которой снова поведут два прохода. Один — горизонтальный — окончится небольшим помещением с необлицованными стенами, помещением, которое, судя по всему, всегда было пустым.

А другой коридор, идущий вверх, мог бы, если бы вы были первым из людей, открывших его, внушить надежду на встречу с небывалыми сокровищами. Большая, восьмиметровой высоты галерея с выбитыми по бокам ступенями ослепит вас отполированными до мраморного блеска известняковыми плитами. Вы тщетно будете пытаться отыскать хоть малейший зазор между этими плитами — в них не проникла за четыре с половиной тысячи лет даже пыль. Эта ослепительная галерея подведет вас к высокому — почти метровой высоты — порогу. Перебравшись через порог, вы очутитесь в узком проходе, который приведет в небольшую комнату с четырьмя вырубленными в камне дверями. По замыслу строителей дверные проемы должны были закрывать огромные каменные плиты. Но трех плит нет — они бесследно исчезли, а четвертая плита, висящая над дверью, никогда не закрывала ее.

Под этой висящей каменной глыбой можно ползком протиснуться в ту комнату, в которой Аль Мамун увидел пустой гранитный саркофаг... Проделав этот путь, художник Жомар, один из участников французской экспедиции, организованной Наполеоном, был настолько поражен великолепием зала, что записал: «Зал остался нетронутым во всех своих частях, шлифовка его стен совершенна. С трудом можно найти места соединений плит — их шесть, и все они одинаковой высоты. Потолок состоит из цельных плит гранита, каждая длиной более шести метров. Здесь, как и в галереях, и во всех проходах, ни следа трещин или оседаний, ничто не сместилось с самого начала, так совершенны горизонтальные и вертикальные линии».

А в этом великолепном зале стоял пустой саркофаг.

Может быть, усыпальницу Хеопса ограбили еще в глубокой древности, задолго до экспедиции Аль Мамуна? Может. Но странное тогда это было ограбление. Зачем грабителям понадобилась крышка саркофага? А ее нет, нет, во всяком случае, уже более тысячи лет — и нет никаких следов того, что ее разбили здесь, в этом зале, чтобы забраться в саркофаг. А представить себе, что грабители, рискуя жизнью, проникли в гробницу для того, чтобы унести гранитную плиту, — трудно.

Загадочно и другое. Куда исчезли три каменные глыбы, которые должны были закрывать вход в гробницу Хеопса? Может быть, строитель пирамиды, визирь Хеопса Хемиун, настолько уверовал в неприступность своего сооружения, что в последнюю минуту посчитал излишним навешивать каменные двери? Но почему тогда не была опущена до конца последняя, четвертая каменная плита — последний страж на пути к сокровищам и саркофагу?

Ответа нет.

Так был кто-нибудь похоронен в пирамиде Хеопса или это ложная гробница?

Собственно говоря, такое предположение в принципе не может вызвать удивления. Ложные гробницы — кенотафы — чрезвычайно распространенное явление в Древнем Египте. Как считают советские египтологи, истоки этого явления уходят во времена первобытнообщинного строя. В те времена не только в Египте существовал обычай насильственного умерщвления вождя племени, как только он становится старым и немощным: ведь удачливость, сила и ловкость вождя, как считали древние, это залог жизни всего племени. Вместо убитого вождя выбирали молодого и сильного охотника. Обряд этот совершался всегда торжественно и пышно. Подобный ритуал сохранился и во времена фараонов. Только вместо настоящего убийства стал совершаться обряд убийства мнимого. Был даже постепенно выработан «устав» этой инсценировки, получившей название «хеб-сед», и определены сроки, когда точно считать фараона готовым к такому «убийству»: через тридцать лет после вступления на царство. А чтобы видимость убийства была подкреплена перед небесами практически, ко времени «хеб-седа» строили пирамиду, в которую замуровывали или статую фараона, или плиту с его именем, или просто оставляли пустой. Известны фараоны, имевшие даже по две такие ложные пирамиды.

...О пирамиде Хеопса первые сведения оставил Геродот, который писал, что при вступлении на престол Хеопс сразу же приступил к постройке усыпальницы. Геродот сообщает, что вначале десять лет строилась дорога для доставки блоков к месту строительства, а затем двадцать лет сто тысяч рабов и крестьян воздвигали это чудо света. Итак, если верить «отцу истории», к моменту окончания строительства Хеопс как раз достиг первого «хеб-седного» возраста и мог начать строить себе вторую усыпальницу. Правда, никаких сведений о том, что Хеопс начал строить вторую пирамиду, не сохранилось, а такое событие вряд ли могло пройти незамеченным.

Значит, возможно предположение — часть помещений, из тех, что открыты исследователями, перестали достраивать с концом «первой» жизни Хеопса, а потом план постройки изменялся, так как необходимо было строить новые погребальные камеры.

Но и это лишь предположение. Предположение, рожденное не только логикой научного анализа, но и чисто человеческой надеждой, что величайшее из всех творений древности было задумано и создано ради какой-то цели.

Итак, за тысячелетие, с тех пор как люди, пытаясь разгадать тайну Большой Пирамиды, впервые проникли в нее, накопилось значительно больше вопросов, нежели ответов. И мы назвали лишь некоторые из них.

Случайно или нет пропорции пирамиды Хеопса, как заметил один из крупнейших советских историков архитектуры, Н. И. Врунов, отличны от пропорций всех других египетских пирамид?

Что заставило строителя пирамиды почти идеально сориентировать ее по странам света — с ошибкой такой незначительной, что она простительна даже для современных инструментов, — в 4 минуты и 35 секунд?

Как истолковать сообщение древних авторов о том, что вход в пирамиду делался с таким расчетом, чтобы из глубины его была видна некая священная звезда?

В последнее время некоторые исследователи пришли к предположению: ответ на эти и другие вопросы необходимо искать не только в «недрах» заупокойного культа, но и в сложнейших космогонических представлениях древних египтян, где точные знания, полученные точными наблюдениями над явлениями природы, неразрывно сплелись с мифологией.

Египтяне издавна подметили, что разливы Нила совпадают с днем летнего солнцестояния. От разливов Нила зависело благоденствие да и само существование всего Египта. А во времена строительства пирамид у фараона среди других титулов был титул «сына Солнца». И поэтому местом погребения фараонов был выбран западный берег Нила, в той стороне, где каждый вечер умирает бог Солнца Ра после своего дневного странствия по небу.

Уже одно это показывает, какое огромное значение придавали древние египтяне символике, говорящей о связи фараона с Солнцем, считая, что от этого зависела жизнь страны. Душа фараона была как бы той опорой, что не дает рухнуть извечному порядку природы, тем мостом, что соединяет жизнь земную с жизнью небесной... Нельзя ли предположить, что и сама форма пирамиды была неразрывно связана с космогоническими представлениями древних о взаимосвязи неба с землей?

В некоторых древнеегипетских мифах сказано, что сначала был бесформенный хаос, «угрюмый, сумрачный и жидкий», из которого возник первый холмик, «изначальный и главный холмик в те времена становления». И Солнце появилось на его вершине.

Не стала ли для древних египтян сама пирамидальная форма как бы олицетворением этого «изначального холмика», на вершине которой находилось Солнце? Своего рода гигантским талисманом, оберегающим извечный порядок природы, дарующим воду Нилу и жизнь Земле? Тогда естественно, что эта каменная молитва, в конце концов призванная играть практическую роль, вобрала в себя и огромные практические знания в области астрономии, математики, строительства, причудливо, но закономерно для тех времен переплетенные с религиозными обрядами, мифотворчеством, заупокойным культом.

И наконец, вопрос, на который поможет ответить современная физика: просвечивая новейшими способами непроницаемое тело пирамиды Хеопса, ученые надеются узнать — есть ли еще в этой рукотворной каменной горе скрытые от людей залы и пустоты, в которых, может быть, и лежат те самые сокровища, секреты и тайны прошлого, что безуспешно искал тысячу лет назад халиф Аль Мамун со своими «муравьями».

В. Ильин

Розовая чайка

2 июля, 1823 года, полуостров Мел вилл, северная Канада. «Мистер Росс добыл образец чайки с черным кольцом вокруг шеи, описания которой — в таком оперении — нам не удалось обнаружить».

В. Парри, Второе путешествие для открытия Северо-Западного прохода.

7 октября 1879 года, севернее острова Геральда. «Удалось присоединить к своей коллекции экземпляр чайки Росса, очень редкий и ценный вид. В Европе есть один такой образец в музее в Майнце, а в Америке нет ни одного...»

Де-Лонг, Плаванье «Жаннетты». 3 августа 1894 года, к северу от Северной Земли.

«Сегодня исполнилось наконец мое давнишнее желание — в один день я убил трех чаек Росса. Застрелить этого редкого и таинственного обитателя неведомого Севера, который показывается лишь случайно и о котором никому не известно, откуда он появляется и куда улетает, давно уж составляло предмет моих горячих желаний...»

Ф. Нансен, «Фрам» в полярном море. Июль 1905 года, дельта реки Колымы.

«Голос их очень своеобразен, гораздо выше и нежнее, чем у других чаек, и весьма разнообразен. Чаще всего «э-ву, э-ву». Испуганное «вя, вя, вя» (короткий звук), а если сердятся и беспокоятся, то «мяу» или гортанное «киау» или «кляу».

С. А. Бутурлин, Гнездовья розовой чайки. Сентябрь 1931 года, остров Домашний.

«Розовых чаек видели лишь в сентябре 1931 года у острова Домашнего пролетной стайкой штук в 20...»

Н. Н. Урванцев, Два года на Северной Земле. 10 сентября 1938 года, остров Малый Ляховский.

«Я взглянул в сторону моря и замер от охватившего меня восторга и изумления. В двадцати метрах от палатки, над самым обрывом берега, плавно кружились в голубоватой синеве неба розовые, как утренняя заря, чайки...»

Л. Леонов, В высоких широтах. Июль 1956 года, остров Беннетта.

«Сказать, что меня обрадовала эта встреча, было бы неверно, она ошеломила. Птицы действительно необыкновенны и походят на какие-то сказочные цветы, повисшие в воздухе, то раскрывающие, то вновь сжимающие свои чудесно окрашенные лепестки...»

С. Успенский, На пределе жизни.

Увлечение становится делом

В Арктике человек считает себя счастливым, если хоть раз в жизни увидит розовую чайку, эту прекрасную и таинственную птицу, что улетает зимовать... на Север. Сфотографировать ее еще не удалось никому.

А если это сделать? Если снять фильм о таинственной чайке? В цвете: синяя река — розовая птица. Иду к Владимиру Адольфовичу Шнейдерову — руководителю Географического объединения киностудии. Рассказываю.

Он слушает внимательно и коротко говорит: «Я «за».

Откуда оно берется, увлечение? Как складывается? Идет время. Исподволь, вроде бы и без твоей воли, теснит прочие мысли и намерения, навязчиво напоминает о себе сначала по пустякам, потом все смелее и настойчивее, и выходит, что тебе от него никуда не деться. Глупо улыбаешься про себя, удивляясь неотвязному наваждению, пока однажды не хлопнешь ладонью по лбу: готов! Свет сошелся клином в одной точке, точке-звезде, она мерцает и вспыхивает вдали, маня и кружа голову.

Разыскиваю все, что кто-либо когда-либо писал о «моей» птичке. Не очень много. Зато как восторженно! Все больше убеждаюсь, что, выполняя невысказанное завещание полярных капитанов, я просто обязан сделать ее героиней фильма.

Говорю с Владимиром Евгеньевичем Флинтом, орнитологом. По пути на остров Врангеля он останавливался, кажется, в Бёрёлёхе. Оттуда летал на вертолете, добирался на лошади, с якутами высматривал, сторожил белого журавля — стерха. Что за птицы в якутской тундре? Гагары, лебеди, кулички, чайки... Он видел розовых чаек в начале июня, сразу после их прилета, недалеко от фактории Бёрёлёх. Возможно ли снять их для фильма? Они подпускают близко... «Стерха, прямо скажу, труднее — он видит человека за три километра, а метров за пятьсот — улетает». Флинт показывает свои слайды 65-го года — тундра, озеро, он сам на белой лошади, птицы, птицы, а вон маленькие, беленькие (мне кажется, розоватые) точечки: розовые чайки.... «Найдете, — музыкой звучит голос Владимира Евгеньевича, — доберетесь до места, когда они прилетают, — непременно найдете...» Он берет лист бумаги и наносит карандашом кривые линии и точки: река Бёрёлёх, фактория, к северу — озера, тут могильный холм, где танцуют турухтаны. Карта Флинта. Я и сейчас храню этот лист.

Ленинградский зоомузей. Иду километровым залом, окруженный немыми сценами мира животных в застекленных витринах. Чайки: бургомистр, поморник, сизая, белая, моевка — все чайки, даже альбатрос, а розовой нет. Подымаюсь этажом выше, где работают ученые среди бесконечных стеллажей со всякой мертвой живностью. Милые люди в отделе орнитологии вынимают ящик. Вот они! Два десятка бесцветных, мятых, жалких, с этикетками на лапках. Внимательно приглядываюсь к самым хорошим шкуркам — да, есть розовый оттенок, но какой призрачный, какой эфемерный! Передаст ли пленка цвет? «Чуть розовей были», — говорит зоолог, видя мое недоумение. Одна тушка с Аляски, с мыса Барроу, тысяча девятьсот пятнадцатый год. Одна — из села Русское Устье, с Индигирки, а вот крыло с острова Кунашир. Пока я разглядываю шкурки, подходит человек с раскрытой книгой в руках — профессор Леонид Александрович Портенко и показывает цветную литографию розовой чайки, напечатанную в Берлине по рисунку Ватагина. Книга — его, профессора, монография о птицах Анадыря. Два обстоятельства быстро располагают нас друг к другу: оба жили на острове Врангеля, оба знали Александра Николаевича Дружинина. «Как! — кричу я. — Палеонтолог, коллекционер пластинок Шаляпина?» — «Да, он самый! (Лаборант, немолодая женщина, глянув на нас, по-доброму улыбнулась.) Он самый, только не палеонтолог, а сравнительный анатом. Когда мы пробирались на север мимо мыса Уэринг, до реки Красный Флаг, там нас прижало льдами, и группа ушла пешком, а мы дожидались трактора, тут-то и я узнал про его страсть, вместе распевали Шаляпина... А попали оба на остров в связи с делом о мамонте, прошумевшем в тот год на весь мир, но найденная туша оказалась китом». — «Как же, — говорю я. — А ведь из Владивостока корабль шел за мамонтом...»

Профессор рассказывает мне:

«...Первую розовую чайку я подстрелил на острове Врангеля в 1938 году, в августе, летела одна — годовалая, не гнездящаяся, и Нансен видел таких. А вы можете их не найти весной-то... Вслед за Бутурлиным там же искал кто-то другой и не нашел. Каждый год в тундре все по-разному. Прилетят птицы, здесь им не понравится — они за сто километров в сторону, а вы же без крыльев... А фотографии ее действительно нет. Книга Воробьева? В цвете? Слишком уж они там розовые — на рисунке. На самом деле цвет не такой яркий. Но заметный. Особенно на снегу. Глаз, конечно, самый сильный прибор, пленка может не передать — уж очень нежный оттенок... Вы будете в индигирской тундре? Там масса интересного… А если повезет на розовую чайку — пришлите мне фотографию, а я вам в обмен литографию, у меня есть еще оттиски».

Едем

В монографии К. Воробьева я вычитал, что в Якутске есть экземпляр розовой чайки. Захожу в филиал Академии наук.

Разговорился с Владимиром Ивановичем Перфильевым, оказавшимся участником экспедиции Воробьева, их база в тундре была в Бёрёлёхе... Оператор, в особенности директор фильма веселеют, когда я заговариваю о птичке. Им все эти рассказы иногда кажутся моей фантазией.

Мы в Чокурдахе. Изумительная погода, температура выше 20°, а ведь Чокурдах севернее Полярного круга километров на пятьсот. Прохожий обронил: «Ну денек, такой присниться может». На душе скребут кошки — птички давно прилетели, вьют гнездышки, скоро уж птенчики появятся, а мы загораем в гостинице. Местные жители говорят о розовых чайках спокойно, как о чем-то обыденном; есть, бывают, позапрошлый год, в самом начале июня, много их прилетало, дня три в Чокурдахе торчали. А плотники, что строят клуб и живут в домишке рядом, видели их недавно.

Целых пять дней мы убили в Чокурдахе. Не знали, как выбраться...

Есть в Чокурдахе почтовый катер «Бодист». В сугубо деловитом его названии (по имени вымершего аппарата связи), в бравой команде, состоящей из двух речных «волков», известных повсюду в низовьях Индигирки, в вольных его рейсах было нечто привлекательное. Мы подружились с капитаном «Бодиста» Григорием Федоровичем Жуковым. У него синие глаза, в которых всегда стоит безоблачное небо. Ума не приложу, как он помнит и различает бесконечные рукава и протоки однообразного индигирского устья.

Раз в год «Бодист» подымается вверх по левому притоку Индигирки, реке Бёрёлёх (русское имя Елонь), к селению, к тому самому, флинтовскому. Река немыслимо петляет по тундре, шестьсот километров до Бёрёлёха идем три дня. На севере лето и зима рядом. К исходу первого дня погода сломалась. Ветер, дождь, снег, туман. Сделалось холодно. Заблудились в протоках. Сели на мель. Повезло — случайный катерок снял с мели. Вернулись к рыбалке (так зовут тут стоянку рыбака) Долгоннах. Федорыч сходил на моторке за тридцать километров. Нашел выход. Двинулись дальше. Ну и места! Пройти можно, пока не спала вода. А пока не спала вода — протоки слиты с протоками, с озерами, река вьет и вьет узлы — знай распутывай. А если еще туман. Часами не вылезаю из рубки. Федорыч охотно говорит, когда за штурвалом. Спрашиваю его о розовой чайке. Федорыч улыбается, улыбается тепло, как и все, с кем я завожу речь о своей птичке, и улыбка согревает меня. «Видал, — говорит Федорыч. — Грешным делом, даже думал чучело набить, как на родину, в Орехово-Зуево, ездил...»

На третий день прояснилось. На плоской бесцветной земле проступили краски — неброские, мягкие краски севера. Стало далеко видно. Коля вытащил камеру и снял первый кадр, правый берег с маячащим вдали чумом. Катер остановился, с борта спрыгнул мальчуган, ему кинули лом, он воткнул его в податливую землю и намотал конец. Спустили трап.

Местность носила странное для русского уха название Океан-Сен. Побрели к чуму. Резиновые кочки оседали под резиновыми сапогами. Около чума в разнообразных позах пребывали собаки, прикрученные цепями к бревну. Не ездовые лайки, а разнокалиберные дворняги. Один пес выглядел забавно. Он походил на льва, каким его изображали в древности на русских иконах. Сей полулев-полусобака линял, и шерсть клочьями торчала во все стороны. Собаки, как и все собаки на севере, смотрели голодными глазами. Из чума — нескольких скрещенных жердей, обтянутых парусиной, — шел дым. Людей не было...

Возвращаемся к катеру, врезанному в безбрежную равнину четко и нездешне. Федорыч гудит, грозя отчалить. В низкорослом кустарнике, на полянке я поднял бинокль и увидел фантастическое зрелище. Небольшая группа танцоров показывала пантомиму. Каждый из десятка артистов выступал в своем костюме, не похожем на другие по раскраске, хотя в покрое одежд сказывался единый замысел. Пышные жабо из пестрых перьев торчали вызывающе, окружая головки с длинными клювиками. Тонкие ноги переставлялись, как ходули... Мы подошли вплотную. В полнейшем безмолвии, как заведенные, птицы нагибались, кружили, перебегали, останавливались, наступали друг на друга, отскакивали, приседали, делали неожиданные выпады и наносили удары клювом. Разноцветные, В крапинках, перья кружили в воздухе. Это были турухтаны.

Ее нет

Из Бёрёлёха Коля, вооруженный камерой, я — картой Флинта и биноклем, неторопливо идем к цели нашего путешествия, к озеру, где должна быть ОНА. Из-под ног вылетают небольшие серенькие птички (не знаю по имени), их тьма-тьмущая в кочкарниковой тундре. Отвлекая от гнезда, папа перепархивает впереди тебя, время от времени оглядываясь и говоря: «тили, тили» — дескать, я здесь, иди-ка, иди сюда. Ему отвечает за твоей спиной мама: «пью» — дескать, все нормально, продолжай в том же духе. Сделав несколько отвлекающих перескоков, папа исчезает, а ему на смену приходят другой папа, и все начинается сначала, и так все время, пока идешь: «тили, тили» — «пью», «тили, тили» — «пью», «тили, тили» — «пью».

Ориентиры в бёрёлёхской тундре — невысокие пологие холмы. С одного холма виднеется большое озеро, покрытое льдом. Потопали к нему. Согласно карте Флинта недалеко от озера лежит заветная котловина с розовыми чайками. Солнце висит над горизонтом... Чем ближе к озеру, тем больше птиц. Кочкарниковая тундра сменяется озерцами, болотцами, и в каждом из них плавают, весело барахтаются, гоняются друг за дружкой подвижные, юркие остроносенькие кулички. Кулички не обращают на человека никакого внимания, у них еще в разгаре любовные игры...

От озера веет холодом. От его тяжелой густой студеной воды, от посверкивающей полосы льда. При свете неуходящего низкого медного солнца озеро завораживает. Вспоминаю, как кто-то взял меня за рукав в коридоре киностудии: «Слушай, снимай чайку на закате, розовость гарантирую». В самом деле, любую птицу при таком солнце можно принять за розовую. Помнятся строки:

Розовые чайки над багровым морем,

Где звучит прибой,

Вьются и бросают перекрики зорям

Золотой гурьбой.

А внизу белугу волны колыхают,

Пеной опестря.

И на белом брюхе пятна полыхают

Алого костра.

...Не опускаю бинокля. Кулички — те копошатся в воде, в осоке, порхают над поверхностью. А в небе чайки. Такие. Этакие. Я не опускаю бинокля. Я ищу. птицу с черным кольцом вокруг горла...

Много часов бродили тогда с Колей у озера. Любая летящая птичка рождала надежду. Прошли всю флинтовскую карту вдоль и поперек, заглянули в каждое болотце. Ходить в охотничьих резиновых сапогах по тундре — тяжкий труд. Каждый шаг — работа. Мы вымотались, но идти обратно еще тяжелее: а если они где-то рядом? И мы шли дальше, пока не решили твердо, что «вон на том холме поставим точку». На «точке» сидели три турухтана, мрачные и недвижные. При нашем приближении они неохотно удалились. Сухая и утоптанная макушка холма была усеяна пухом и пестрыми перьями.

Прощально глянули окрест. Турухтаны описывали правильные кольца вокруг холма, терпеливо ожидая, когда уйдут люди и оставят их в покое. Подумалось, что это неудачники, оставшиеся без подруг... Одно из двух, рассуждали мы, возвращаясь в Бёрёлёх, либо мы опоздали встретить, перехватить ИХ, пока ОНИ, отдыхая после перелета, не разлетелись на гнездовья, либо в нынешнем году ОНИ вообще сюда не прилетали...

Рыбалка

Попались хорошие ребята-вертолетчики. У них так: «раз-два!» Дело, однако, с нашей заброской на дальнюю рыбалку кончилось бы плачевно, не случись в вертолете якута-фельдшера. Он показал место. «Раз-два!» Вещи и мы на земле. «Когда забрать вас отсюда?» — «Через неделю!» — «Ждите в это время!» — и вертолет в воздухе, его словно сносит ветром... Махонький домик, сложенный из плит дерна... Чум как в Океан-Сене, у бревна на цепях собаки. В траве лодка-ветка с веслом. И ни души...

К востоку и югу от лагеря, сразу по выходе из палатки, начиналась бескрайняя кочкарниковая тундра («тили, тили» — «пью»), где днем паслось солнце. Запад замыкался уютным, похожим на пруд для лодочного катания озером, противоположный берег озера представлял собой высокий холм. Отчетливая на фоне темной земли полоса белого снега на обрыве холма сокращалась день ото дня, как шагреневая кожа. Вечерами над озером склонялось солнце, слепяще в нем отражаясь. К северу за чумом, в направлении протоки, простиралось необъятное (не видно берегов) озеро, признанное позднее на карте за озеро Бюгючэн... Величавое озеро это, когда мы прилетели, было наполовину покрыто льдом, и северный ветер не уставал гнать к берегу маленькие айсберги, прозрачные стеклянные островки, таявшие в синих волнах...

В заводях и в заливчиках полно куличков. Лишенные всякой созерцательности, они деятельно и несколько механически крутились, вертелись, кувыркались в травяных болотцах, составляя, так сказать, обыденный фон для бороздящих просторы озер обтекаемых гагар, для белых бургомистров, складывающихся на воде пополам, как бумажные кораблики. Хищных бургомистров я знал еще по острову Врангеля — там они, самые крупные представители племени чаек, терроризировали весь птичий базар... Здесь, на удивление, хозяевами перешейка чувствовали себя не бургомистры, а две небольшие птички в черных академических шапочках-чепчиках, устроившие гнездо в глинистом береговом барьере. Это были полярные крачки. Едва бургомистр показывался над перешейком, как чепчики ястребками подымались в небо, отважно и дружно кидались на пирата, обращая его в бегство...

Чепчики удивительно летали — зависали на одном месте, подобно вертолету, творили провисающие кривые, чувствовали себя в воздухе, как фигуристы на льду. Ничто на перешейке не проходило мимо их внимания, и нас они тоже взяли в поле своего наблюдения, проверяя на миролюбие... Как-то ночью залюбовались мы их охотой на протоке. То и дело падали они в воду, взмывали вверх, высматривая добычу, свесив головы, легко стояли на месте, затем, сделав кривую и развернувшись, висели, помахивая острыми крыльями, чтобы опять упасть и вознестись. В безветренной тишине слышалось мягкое потрескивание крыльев и всплески воды. Парное это порханье было так пластично и выразительно, что долго мы не могли отвести от чепчиков глаз...

Перехитрили серенького кулика. Кулик родительствовал в одиночестве. Поставили против гнезда камеру с длинным объективом. Коля застыл около нее, а я побежал за куликом, делая вид, что попался на его удочку. Отбежав солидное расстояние и убедившись, что я обманут, кулик, стараясь быть незаметным, окольной дугой вернулся на гнездо. Заработал «конвас». Кулик вытянул шею и повернул в профиль головку, вглядываясь в незнакомый грохот... Инженеры, когда вы сделаете бесшумную камеру?!

Возвращаемся со съемок в лагерь, видим — пасутся две лошади и жеребенок, а якут, с головой, повязанной платком, выпрастывает сеть. Хорошего человека видно издалека. Мы познакомились с рыбаком Иваном — тишайшим существом с застенчивой улыбкой. В его точных, скупых, целесообразных движениях, когда он выпутывал рыбу, или седлал лошадь, или скользил в ветке, в его отношении к нам, понимающем и уважительном к нашей работе, как ко всякой работе вообще, была удивительная естественность. Через несколько дней Иван незаметно исчез — повез на лошадях рыбу в Бёрёлёх.

Своим падением с неба мы сразу заимели себе недруга и соглядатая. Некая птица, внешне похожая на чайку, одинокая, без определенных занятий, имела, судя по всему, местом своего пребывания ту кочку, где мы поставили палатку. Заняв удобную во всех отношениях позицию на холмике за протокой, она наблюдала оттуда за нами часами, силуэтясь на фоне неба. Частенько делала она плавные облеты вокруг лагеря, кося на нас внимательным и, нам казалось, всевидящим оком.

Выдалась туманная ночь. На своей кочке «чайка» на фоне багровых ползущих кос тумана выглядела чрезвычайно выразительно. Поставили кадр на крупный план и ахнули от восторга. Но то было просто эффектное фото. Чтобы получился кинокадр, решили спугнуть птицу выстрелом из мелкашки (крики и активные жесты действия не имели) — спугнуть, а пока она летает, включить камеру, чтобы она, присев на холмик, заполнила пустой кадр. Две репетиции наш недруг правел профессионально, не выходя даже из фокуса при посадке. На третий раз, когда застрекотала камера, он, сделав над камерой ехидный круг, скрылся за перешейком, оставив нас на бобах. Особенно издевательскую шуточку он придумал напоследок. Когда на косе большого озера мы снимали последний лед, прибитый волнами к цветам на берегу, птица упала с неба в кадр, хоть ее никто не просил, упала нагло и вызывающе, зная, что мы не захватили с собой ружья...

Поход за перешеек, по излучине к дальнему мысу, совершали мы для очистки совести, как прощальный обряд. Бросок в тундру не принес удачи. Пришел июль. Я смотрел на последние серые обломки льда, прибитого к мысу, с грустью. Еще неделю назад лед покрывал половину озера. Я поймал себя на мысли, что цепляюсь за тающие обломки надежд на встречу с птичкой...

Приближалась полночь, солнце раздумывало, не уйти ли за горизонт; голодные, усталые, разжигали мы в лагере костер, когда, как оглашенный, возник вертолет, сделался страшенный шум и вихрь, понеслась мелочь всякая в озеро, сорвало палатку — насилу удержали, выпрыгнули улыбчатые летуны, сказали: «Раз-два!»

Она

В Чокурдахе оставалось одно: уцепиться за соломинку. За оброненное кем-то мимоходом еще по прилете нашем из Москвы название. Озеро Хамсалаах, что означает Курительная Трубка. Пошли к Георгию Степаненко — экономисту совхоза. «В прошлом году, — говорит, — видал. Как добираться? На лодке не пройти — вода спала. На вездеходе».

Вечером заходит к нам водитель вездехода Перышкин. «Где же вы весной были?» Отглаженный, веселый, чистый. «А сейчас?» — «Не знаю... — улыбается широко, славно. — Хамсалаах? Ладно. Попробую. Завтра с утра...»

Игорь не поехал с нами. Игорь остался в Чокурдахе. Игорь заявил, что он не верит в птичку. Игорь сказал, что ему, директору фильма, по делам надо лететь в Москву...

Путь на Хамсалаал — пологие и крутые подъемы и спуски. Иногда вездеход карабкался в гору градусов под 45. Топкие ложбины едва не засасывали машину с потрохами. Свыкшись с представлением о тундре, какую видели у озера Бюгючэн, мы удивлялись ползущим навстречу сопкам. В глубоких впадинах, слева и справа, далеко внизу, приоткрывались чаши озер. Если над озером кружились чайки, Перышкин останавливал машину, и мы вглядывались в реющие белые точки. Двигались долго плоскогорьем — «тили, тили» — «пью», пока оно не надломилось, перейдя в лощину с крупным ивняком. Подкатили к озеру, окруженному высокими холмами. По весне озеро, должно быть, заполняет всю обширную котловину, но сейчас меж открытых вод были большие луговины. Вездеход прошел берегом озера по такой луговине и остановился у старой сломанной косилки. Кругом валялись железные бочки из-под бензина. Несколько лет назад у совхоза здесь был сенокос. Мы прибыли на Хамсалаах...

«Не видать, — сказал Перышкин, осмотревшись, — а должны бы быть...» — «Где уж тут, — думал я, — с косилкой да с бочками».

«Да-а-а», — протянул Коля, щурясь на пустое небо. Нехорошая подспудная скука подкатывала к сердцу. Мертвое озеро. Единственную птицу гагару высмотрели в бинокль. Посмотрел в бинокль и Перышкин: «Не видать», — повторил он. «Должны бы быть, — твердил я себе упрямо, — должны бы быть, должны бы быть».

Перышкин вскинул на плечо дробовик: «Попробуем на всякий случай пройтись...» Луговина перешла в перемычку между озерами. Перемычку пересекала глубокая канава. Тотчас мелькнуло в голове, что, если вода в канаве окажется выше сапог, мы вернемся — и все, если ниже, то есть надежда. Отогнули сапоги до пуза. Придерживали за петли. Осторожно, чтобы не поднять волну, переступали ногами. Вода дошла до самого верха сапог... и начала опускаться. «Дня три назад, — сказал Перышкин, — не прошли бы...»

Километра два протопали в сторону от озера. Ни птичий не попалось. И вдруг... Издалека. Навстречу. Прямо на нас. Одна. Считанные те секунды, как сердце, бьются в памяти. Она зависла, повернув голову, глядя темным глазом — шагах в десяти впереди над нами. Я разом навел бинокль на резкость. Черное кольцо ударило, как молния.

— Стрелять? — спросил Перышкин.

— Да! — вырвалось у меня непроизвольно. Потом я не раз с ненавистью к себе вспоминал об этом миге. Но сейчас думал лишь об одном — как остановить ее, убедиться в том, что это... ОНА.

Громыхнул выстрел. Она упала к нашим ногам. Я поднял пробитый дробью безвольный комок. Нежнейшие розовые перья теплились под рукой... Облака затянули солнце, но неплотно. Легкая тень покрыла котловину...

...А вот и место, откуда она поднялась. Посреди озерца, на островке, как на выставке, мы увидели шесть таких же птиц... Островок составляли нагроможденные половодьем прошлогодние, сухие, ломкие стебли. Их зеленые прообразы торчали рядом из воды — рослые, мясистые, схожие с репейником, цветы ядовитого вида, с крупными ярко-желтыми шапками. То в одиночку, а то плечом к плечу, длинные эти дылды придавали озерцу театральный нильский колорит. Вокруг островка с птицами, не решаясь перейти небесно-голубую полосу воды, как застенчивые поклонницы, качая белыми головками, толпились сонмы пушицы. Чем дальше от чистой воды, тем охотней терялась пушица в сочной зеленой осоке.

...Солнце уходило за облака. Светлые стебли жухли. Дылды мрачнели. Голубая вода линяла. Осока темнела. Приходил вечер. Мы замерли на пороге неведомой страны. Мы стояли по пояс в осоке. Под ногами была вода. Впереди кланялись во все стороны шарики пушицы, а за ними вдалеке, такой же величины и такие же белые, маячили шарики птиц. Мы попали в сказку...

Опасаясь, что призрак улетучится, мы с Колей стали сомнамбулически двигаться к центру озера, не сводя глаз с белых шариков. Еле вытаскиваем ноги из засасывающего ила. Вода подымается к крайним для сапогов пределам... Шарики постепенно становятся существами.

Уже невооруженным глазом видно, что есть птицы совершенно белые, а есть розоватые разной степени интенсивности. Передаст ли пленка этот воздушный оттенок? По мере нашего приближения состав и количество экземпляров на «выставке» меняется. Одни улетают, другие прилетают. То их четыре, то семь. Застываем и ждем ассистента оператора Володю: идет от вездехода согнувшись, на плече штатив, в руке кофр с объективом 500...

Казалось, птицы сидят, греясь на солнышке, покойно и блаженно сидят на яйцах. Но они стояли на своих красных лапках, скрытых издалека навалом стеблей. Их покинула дремота, когда они заметили нас. Переступали с лапки на лапку. Грациозно наклоняли головки. Смотрели то тем, то другим глазом. Застывали в профиль. Громко высказывались и по отдельности и вместе. Удивленные не меньше нашего, они явно впервые видели людей. Перед ними из воды в десяти шагах торчала тренога со стрекочущей головой. У треноги колдовали трое с пылающими взорами. Осталось две птицы. Разглядев их внимательно мы признали в одной, розовой, самца, а в другой, белой, самку. Они разнились меж собой неуловимо, когда были раздельно, и определенно, когда были рядом, — как голубь и голубка... Совершенно обезумев, мы сделали еще два шага вперед и направили свою пушку на розовую птицу в упор...

На гнездовье сумели мы почувствовать, что работаем не в мастерской, а в храме. Мы гордимся этим. Ни одна чайка не была больше убита. Ни один птенец не пострадал. И все-таки иногда я думаю: а не запала ли в птичье сознание та июльская неделя? Выветрился ли ужас из памяти их? Прилетят ли они еще на Хамсалаах?

Вернемся в мастерскую... Идет охота за падением птицы в гнездо. Издалека-то издалека, а птица видит нас. Видит и потому обманывает, кружит и кружит над озером, висит над островом, порхает над другими островами для отвода глаз, путает, крутит, вертит, делает что хочет и в невозможный момент в невозможном месте исчезает в траве. Сколько пленки извели мы, чтобы поймать драгоценный сей миг! Но попробуй угадай, когда он случится. И Коля ведет панорамную ручку штатива вправо-влево, вверх-вниз и по диагонали, не выпуская птичку из поля зрения, и пытается догадаться, когда же, когда ж... Кроме адского терпения, нужна пленка. Много пленки. Столько, сколько имеет писатель чистой бумаги. И тогда рано или поздно движение будет схвачено. Неизбежно. Эти вот движения (птицы ли, мысли ли на человеческом лице) делают документальный фильм не набором оживших фотографий, а событием, доносят дыхание жизни... Падение розовой чайки в гнездо снять нам не удалось. Не сумели? Не повезло? Мы-то знаем — все дело в пленке.

Рассказывая о жизни на Бюгючэне, я упоминал птиц с черными шапочками — чепчиков, или, как мы их называли, мартышек. Розовые чайки в воздухе удивительно их напоминали. Те же сильные, неторопливые взмахи крыльев, та же волнистая линия полета, то же зависание на одном месте — голова опущена, те же молниеносные падения к воде или в траву, те же вертикальные вертолетные подъемы, такое же страшноватое по осмысленности рассматривание человека в воздухе...

На голову мартышки надета бархатная шапочка, так что черный глаз, чуть прикрытый ею, поблескивает дьявольской искрой. Длинный крепкий вишнево-красный клюв — не милый носик, как у розовой чайки, а атакующая неделимая часть головы. Серебристо-серые крылья оттеняют белизну поджарого корпуса на коротких красных лапах. Птенчик — вылитый отец и мать (которых мы, кстати, не научились различать). Твердо выраженная белая грудка и непомерно большой клювик делали его при отсутствии крыльев опять-таки дьявольски потешным...

...Мы сделали еще один, роковой шаг. В семье началось смятение. Один за другим родители поднялись в воздух. Птенчик плюхнулся в воду, с перепугу сделал дугу, выбрался на стебли, мокрый и жалкий, и беспомощно пискнул. Мартышки, висевшие над островком, пошли в атаку. Мы опешили. Они пикировали на нас и лишь в последний момент, угрожающе протрещав крыльями, переходили в бреющий полет. Одна сменяла другую. Коля, понимая, что другого случая не будет, взял камеру в руки и начал «расстреливать» бесновавшихся птиц в упор. От рокота камеры мартышки обезумели. Быстрота их маневров, шум крыльев, ожесточение нарастали. Мы оказались в центре сумасшедшего смерча. Пике становились все страшней... Володя отмахивался, осыпая мартышек последними словами. Я начал было пятиться назад, а ноги увязли в иле, когда одна из дьявольских атак кончилась тем, чем и должна была кончиться, — птица тюкнула меня по затылку, и весьма ощутимо. «Получил, — сказал я себе, покидая поле боя, — так тебе и надо...»

Любуясь летающими, пронизанными солнцем мартышками и розовыми чайками, я невольно сравнивал их «конструкции». Опираясь на один принцип полета, они тем не менее являются воплощением конструкторской мысли разных «бюро». У мартышки очень длинные узкие крылья, маленькие корпус и голова, расщепленный, как у ласточки, подвижной хвост — это «машина» со ставкой на маневренность, быстроту и дальность. У розовой чайки крылья отнесены назад, а относительно крупный веретенообразный корпус подвешен к ним, как у наших АНов, — это «машина» для полярной авиации с устройством против оледенения, рассчитанная на работу в суровых условиях Арктики.

Из книг я узнал, что мартышка, она же полярная крачка, зимует в южном полярном море, совершая рекордные перелеты: крачек видели у берегов Антарктиды! А еще узнал я, что в тех нескольких случаях, когда ученые были на гнездовье розовой чайки, непременно встречали там и семью полярных крачек... Нет пока этому объяснения, как нет объяснения ожерелью или черной шапочке... Озеро, опушенное пушицей, — не один ли голубой льдистый сон, пригрезившийся птицам где-нибудь южнее барьера Росса и севернее Северной Земли?

Их было семь пар — розовых чаек на гнездовье...

Мы приметили один остров, над которым кружила птица... Где-то тут, в высоких травах, гнездо. Но где? Птица перепархивала, не то отвлекая нас, не то успокаивая птенцов. Мы отыскали их по жалобному писку. Собственно, никакого гнезда не оказалось. Раздвинув траву, увидели примятую крошечную сухую площадку, окруженную плотной стеной осоки и пушицы. На площадке сидели два птенца — два очаровательных пушистых комочка неопределенного буроватого цвета, в темных крапинках, с черными шариками глаз. Птенцы тотчас стали проворно тыкаться в траву, пытаясь уйти, и стоило усилий и расторопности придержать их. Один все же вырвался, и не успели мы опомниться, как он протаранил несколько метров осоки, скрытый ею до воды, и мы заметили его, когда он уже стремглав несся по озеру, которое он видел впервые в жизни...

Мама была в смятении — да, одна мама... Позже, вспоминая события на гнездовье, мы поняли, что случайно нашли именно тех птенцов, отца которых мы убили. Именно к этому острову приблизились мы с Перышкиным в первый день, и глава семейства, обеспокоенный непрошеными гостями, поднялся нам навстречу...

Мама кружила над нами, кричала, причитала, пикировала, но не с ожесточением, как крачки, а с отчаянием. Она плавала вокруг острова в двух шагах — рукой подать — от нас, и в ее бесстрашии, в ее судорожных метаниях, в печальном глазе сквозила такая душераздирающая, понятная, человеческая, материнская мольба, что меня брала оторопь... ...Я держал в руках второго птенца — мои ладони и сейчас, когда я пишу, помнят — нет, не дрожь воробышка, еле-еле душа в теле, а настырную силу, несоразмерную с тщедушностью бескрылой крохи. Да, я знаю теперь, почему поединок розовой чайки с полярной ночью кончается в пользу птицы. Я передал птенца Володе, тот выпустил его в осоку, и на сей раз птенец совершил свое водяное крещение таким образом, что оно в точности будет повторяться впредь всякий раз, когда на экране будет идти наш фильм.

Птица полярной ночи

Так вот она какая... Я не искал бы ее, зимуй она на юге. Откуда взяла она свой цвет? Как мог случиться такой среди лютых морозов и метелей? Я слышал о красном снеге высоких широт — он так же легендарен в Арктике, как и эта птица, не отблеск ли красного цвета в ее оперенье?.. Со сложенными крыльями она не она. Без неба нет ее. А в небе она немыслима без земли, без лазурного озерца, дающего ей пищу, без хоровода преданной ей пушицы, без этих розоватых стеблей, бросающих на нее такой отсвет, что кажется, ее цвет — от них. В полярном море она заставит обратить внимание на зеленоватый лед, оттеняющий ее. Серые тучи станут фоном ее полета...

И вместе с тем она дитя Севера, как песец, как белый медведь. Есть в ней могучая лапидарность ледяной пустыни. Ни с чем не сравнимая экономность, ясность. Скажете, зачем ей черное ожерелье? Говорят, в зимнем наряде его нет, но кто видел розовую чайку зимой? А если это правда, то зачем надевает она его на лето? Неужели для красоты? Не кольцо, не ошейник, не поясок, а ожерелье. Оно не охватывает горло, а свободно лежит на груди. Ожерелье так красит ее...

Наваждение кончилось, превратившись в несколько коробок пленки. Можно поставить и точку. Исподволь, вроде бы и без твоей воли, теснит прочие мысли новое увлечение. Откуда оно берется? Как складывается?

Виктор Зак, кинорежиссер

У костра

Еще издалека майор Синицын увидел гревшегося у костра солдата. Костер едва дымился. Красные угли, казалось, только что были выброшены из печи на снег.

Солдат сидел на бревнышке, зажав между коленями винтовку, и глядел на угли. На шапке его светилось морозное солнце. Полы старой шинели глубоко лежали в снегу. Должно быть, сидел солдат так давно. Давно улыбался огню, давно с кем-то мысленно разговаривал.

Майор Синицын остановился в нескольких шагах от солдата. Людей после прошедших боев осталось маловато, и многих комбат знал в лицо. Но вот этого, что сидел у костра, он не сразу узнал. Конечно, майор мог бы подойти и спросить, кто такой и из какой роты. Да только красиво сидел человек, окруженный белыми деревьями... Не хотелось трогать его.

Неслышно пробравшись в свою землянку, майор перебрал в памяти всех, кого знал в батальоне. Похож солдат был на одного паренька из третьей роты, но ведь того паренька ночью убило. Майор хорошо помнит.

«Может, не свой, из другой части? — подумал майор. — Пойду спрошу».

Дважды комбат вылезал из землянки и дважды дальше ступенек не ходил. Даже забывал на мгновение, зачем, собственно, вылезал. До того красиво сидел солдат, по-прежнему не двигаясь и чему-то улыбаясь. И только солнце не светилось, как прежде, на шапке, а золотой полоской лежало позади, на снегу.

Высунувшись из землянки в третий раз, комбат не выдержал. То ли любопытство одолело, то ли сомнение: не чужой ли, действительно, сидит человек. Он подошел и спросил... И, уже возвращаясь назад, майор весело вслух повторял фамилию солдата.

— Ясное дело, Семушкин, — радовался майор, сам не зная чему больше: тому ли, что солдат оказался своим, или что звали именно Семушкиным. — Рядовой Семушкин,— повторял вслух комбат. — Как же я раньше не узнал его?..

Майор вспомнил, что минувшей ночью, когда уходили с передовой в лес, он видел Семушкин а в санях, доверху нагруженных боеприпасами. И сидела рядом с Семушкиным Клава — медсестра из полковой санчасти.

Майор догнал тогда сани и крикнул:

— Земляки?

— Никак нет, — ответила Клава. — Знакомые.

Майор пришпорил лошадь и ни разу больше не оглянулся и даже забыл о Семушкине и его знакомой. А сейчас в землянке не только вспомнил Семушкина и Клаву, но и подумал, что если б не война, свидание назначили бы, а теперь кто знает, когда еще выпадет им случай встретиться... И еще комбат подумал, что Семушкин у костра сейчас наверняка мысленно беседовал с Клавой, а он зачем-то спугнул его.

Майор позвал ординарца и приказал вызвать на утро рядового второй роты Семушкина.

Слух о том, что Семушкина требует к себе начальство, быстро облетел роту.

— Может, орденом наградили, — сказал один.

— Ордена подождать надо, — сказал другой.

— А по-моему, — высказался третий, — наряд вне очереди запишут.

— Наряд не запишут, а два могут, — шутил еще кто-то.

Семушкин молчал. Он не принимал участия в разговоре, но каждое новое предположение обсуждал с разных сторон. Что касается ордена, о нем и мечтать пока нечего. За последний бой медаль выдали. А наряды получать — не такой он человек. Пусть другие получают.

Много разных причин, по которым комбат Синицын мог бы его затребовать, отыскивал Семушкин, но все они в конце концов казались неподходящими.

Перед сном прибежал старшина и предупредил, чтобы утром не забыл побриться, а то ему, старшине, нагоняй будет. А когда уходил, сунул новую шапку взамен старой.

Ночью Семушкина разбудили.

— С ума, что ли, спятил? Ночь кромешная, люди отдыхают, а ты «ура» кричать...

Утром в полной боевой, с противогазом и дополнительной сумкой для патронов, с начищенной винтовкой, чисто выбритый Семушкин стоял перед комбатом.

Майор, не глядя на него и, как показалось солдату, недобрым голосом приказал:

— Дойдешь до санчасти, пилюль для меня попросишь.

Семушкин ждал, что майор еще что прикажет, сколько пилюль брать и каких именно. Но майор больше ничего не сказал и продолжал смотреть в сторону.

Семушкин повторил приказание и вышел. Потом хотел было вернуться, переспросить, но, подумав, быстро зашагал от землянки комбата. Ведь слыл же майор Синицын хотя и справедливым командиром, но сурового нрава.

Н. Мельников

Мир симметрий и симметрия мира

Луи Пастер всю жизнь намеревался вернуться к теме, с которой началась его научная деятельность. Да так и не собрался. У Пьера Кюри была заветная идея. Ей хотел он посвятить себя, разделавшись с радиоактивностью. Но не успел.

Оба ученых собирались заняться симметрией природы. В том, что она не стала главным делом жизни великих исследователей, виноват не только случай.

И Пастер и Кюри прекрасно понимали, что загадка симметрии потребует всей жизни. Пуститься в плавание по бескрайним просторам? Но ведь под ногами недавно открытая тобой территория, где еще так много предстоит сделать!

Собственно, и сегодня нет универсалов в этой области. Она так пугающе многогранна, что в наш век узкой специализации науки ученые обычно занимаются симметрией в виде хобби, выбирая небольшой участок, близкий к основной профессии. Места хватает на всех. Математики и биологи, кристаллографы и искусствоведы, инженеры и философы, астрономы и селекционеры, физики и врачи пытаются сообща справиться с загадками симметрии.

К слову «симметрия» мы привыкаем с детства, и кажется, что в этом ясном понятии ничего загадочного быть не может. Если стать в центре здания и слева от вас окажется то же количество этажей, колонн, окон, что и справа, значит здание симметрично. Если бы можно было перегнуть его по центральной оси, то обе половинки дома совпали бы при наложении. Такая симметрия получила название зеркальной. Этот вид симметрии весьма популярен в животном царстве, сам человек скроен по ее канонам.

В мире растений в ходу другая симметрия — поворотная. Возьмите в руку цветок ромашки. Совмещение разных частей цветка происходит, если их повернуть вокруг стебелька. Здесь напрашивается короткое отступление. Очень часто флора и фауна одалживают внешние формы друг у друга. Морские звезды, ведущие растительный образ жизни, обладают поворотной симметрией, а листья — зеркальной. Как же выбирается вид симметрии? Прикованные к постоянному месту растения четко различают только верх и низ, а все остальные направления для них более или менее одинаковы. Естественно, что их внешний вид подчинен поворотной симметрии. Для животных очень важно, что находится впереди и что сзади, только «лево» и «право» для них остаются . равноправными. В этом случае господствует зеркальная симметрия. Любопытно, что животные, меняющие подвижную жизнь на неподвижную и потом вновь возвращающиеся к подвижной жизни, соответственное число раз переходят от одного вида симметрии к другому, как это случилось, например, с иглокожими (морскими звездами и др.).

Законам симметрии подчиняются все формы на свете. Даже «вечно свободные» облака обладают симметрией, хотя и искаженной. Замирая на голубом небе, они напоминают медленно движущихся в морской воде медуз, явно тяготея к поворотной симметрии, а потом, гонимые поднявшимся ветерком, меняют симметрию на зеркальную.

Названо было два вида симметрии. На самом деле их гораздо больше. Так что дать общее определение симметрии довольно затруднительно. Пожалуй, самым удачным может считаться остроумное определение замечательного немецкого математика Германа Вейля, всю жизнь интересовавшегося проблемами симметрии и посвятившего ей свой последний труд. Согласно Вейлю, симметричным называется такой предмет, с которым можно проделать какую-то операцию, получив в итоге первоначальное состояние. В случае зеркальной симметрии меняются правая и левая части предмета, а при поворотной симметрии переставляются его дольки.

Если трактовать это определение достаточно широко, то эпитет «симметричный» можно распространить на весьма широкий круг понятий. Дотошные физики сделали это одними из первых, заговорив о симметрии физических законов.

Как это понимать? Пусть какое-то явление происходит в некоторых условиях по определенному закону. Изменим условия. Если явление будет протекать, как и раньше, значит закон симметричен по отношению к сделанным изменениям. Старинное выражение «чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему» относится явно к весьма симметричному миру.

Любителям математики известно, как трудно доказывать само собой разумеющиеся вещи. Мы воспринимаем как совершенно естественный тот факт, что законы физики совершенно одинаковы в Москве, Калуге и Лос-Анджелесе. Это тривиальное положение можно сформулировать более научно. Природа, точнее ее законы, обладает одним из видов симметрии — однородностью пространства: все точки пространства равноправны.

Но в пространстве взаимозаменяемы не только отдельные точки, но и коллективы точек — целые направления. Другими словами, если бы вдруг вся вселенная со всеми неисчислимыми звездными мирами плавно повернулась бы на какой-то угол, законы природы ни на йоту не изменились бы. Такое равноправие направлений, или, как говорят ученые, изотропность пространства, тоже вид симметрии. Законы природы симметричны не только относительно пространства, но и относительно времени. В самом деле, теоремы, доказанные в Древнем Египте, до сих пор изучаются школьниками. Наука уточняет старые законы, четко определяет сферу их действия, но не опровергает их, если, конечно, они не были ошибочными.

На первый взгляд может показаться, что иначе и быть не может. Но это не так. Представим себе, что цивилизация развивается на гигантской карусели, которая то ускоряет, то замедляет свой бег по вполне определенной системе. Люди со временем создали бы и там свою карусельную науку, только в каждой точке и в каждый момент времени законы были бы свои. Ведь чем дальше от центра, тем больше скорость, к тому же важно, сколько сейчас делает оборотов карусель. От этого зависят законы механики их системы. Возникает естественный вопрос. А мы сами разве не живем на такой карусели — вращающейся Земле? Почему же у нас пространство однородно? Дело в том, что человечеству попалась очень тихоходная карусель. Чтобы сделать всего один оборот, ей требуются целые сутки. Поэтому эффектом вращения можно пренебречь.

Итак, мы живем в довольно симметричном мире. Не удивительно, что сами мы симметричны и склонны считать красивым все симметричное. Иногда, правда, приятно слегка нарушить идеальную симметрию, это придает некоторую живость, но не слишком, не до хаоса. Весьма симметричны животные, довольно симметричны растения, совсем симметричны кристаллы, почти идеально симметрична наша шарообразная планета, близка к симметрии ее траектория. После сказанного, может быть, покажется не столь уж фантастичным утверждение, что все законы природы определяются симметрией мира.

Анекдотический буриданов осел погиб от голода между двумя охапками сена. Он не знал, с какой начать, так как они были совершенно одинаковы. Поведение осла кажется на первый взгляд совершенно неестественным. Однако это не так. Что может быть естественней самой природы? А она ведет себя в подобных ситуациях точь-в-точь как буриданов осел. В самом деле, если шарик неподвижен на столе, значит стол ровный и слева наклон тот же самый, что и справа. Если ток не идет по проводу, значит нет разности потенциалов. Если тучка застыла на небе, значит давление вокруг одинаково и стих ветер. Было бы странным, если бы все происходило наоборот. Природа никогда не отдает предпочтения при равенстве.

Симметрия — это и есть равенство в широком смысле этого слова. Например, зеркальная симметрия означает, что правая часть в точности равна левой. Поэтому, подобно ослу Буридана, явление, обладающее зеркальной симметрией, должно «уклоняться» от поступков, отдающих предпочтение одной из частей, сохраняя нейтральное положение. Значит, если имеет место симметрия, то чего-то не произойдет и, значит, что-то обязательно останется неизменным, сохранится.

В природе, как и у людей, существует два типа законов. Один тип похож на инструкцию. Он говорит, что должно происходить при определенных обстоятельствах. Например, закон Ома утверждает, что при таком-то напряжении и таком-то сопротивлении проводника сила идущего по нему электрического тока будет равна частному от деления первого на второе. Ответ единственный. Второй тип законов — так называемые законы сохранения — напоминает уголовный кодекс. Они описывают, чего не должно быть. Остальное на ваше усмотрение. Например, закон сохранения материи и энергии утверждает, что при любом процессе эти величины должны сохраниться, а как это будет осуществляться, для самого закона вроде бы неважно.

В 1915 году немецкий математик Эми Нётер чисто математически доказала, что все законы сохранения связаны с симметриями природы. На равноправии места (однородность пространства) покоится закон сохранения импульса. На равноправии направлений (изотропность пространства) — законы сохранения момента количества движения. На равноправии времени — закон сохранения материи и энергии. Это было выдающееся открытие. К слову сказать, его автор была первой женщиной, избранной в сенат Геттингенского университета, и одной из многих, чей путь в науку оказался чрезмерно тернист из-за того, что они родились женщинами. Профессором Эми Нётер сделало остроумие ее учителя, великого Гильберта. Когда почтенное профессорское собрание забаллотировало кандидатуру женщины-математика, Гильберт задал вопрос председательствующему: «Сенат разве баня, если в него нет хода женщинам?..»

Но пора вернуться к теме.

Законов сохранения не так уж много. И это естественно. Ведь природа, по всей видимости, обладает не столь уж значительным количеством симметрии. Однако, как полагают физики, эти несколько законов, подобно аксиомам геометрии, послужат такой основой, на которой все остальные законы будут покоиться, как теоремы. Сначала это казалось сомнительным, ведь законы сохранения не предписывают определенного поведения, и поэтому природе предоставлен слишком большой выбор в действиях. Можно было предположить, что одно и то же явление сможет протекать то так, то этак. Однако выяснилось, что немногие запреты, созданные законами сохранения, образуют такую перекрестную сеть ограничений, что у природы чаще всего остается только один путь.

Одно из стихотворений Заболоцкого начинается строфой:

Я не ищу гармонии в природе.

Разумной соразмерности начал

Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе

Я до сих пор, увы, не различал.

Трудно согласиться с мыслью поэта. Разумная соразмерность начал, по существу, является совокупностью различных симметрии мира. Конечно, может быть задан ехидный вопрос: а чем доказывается сама симметрия, есть ли у нее под ногами еще более фундаментальная первооснова? Пока неизвестно. Может быть, дерзкий ум человека проникнет глубже в тайны мироздания и еще раз уменьшит число основных законов. «Если бы можно было свести все знания к двум общим законам, математик не был бы удовлетворен, — пишет У. Сойер в «Прелюдии к математике». — Он не успокоился бы до тех пор, пока не доказал бы, что оба эти закона основываются на одном принципе». Это замечание верно не только по отношению к математикам.

Довольно загадочным является тот факт, что в этом симметричном, симметричном, симметричном мире несимметричность не только, уцелела, но продолжает играть весьма важную роль. Правда, все симметричное в природе считают отражением фундаментальных качеств мира, а несимметричное — игрой случая.

Древние философы учили: прежде чем познавать мир, познай самого себя. Путь рекомендован не очень легкий. И все же последуем этому совету. Для начала взглянем на себя в зеркало. Картина привычная, однако имейте в виду, что столь знакомое лицо, глядящее «оттуда», — это не вы. Вы слегка щурите правый глаз, а он — левый, нос его слегка прогнут, как и ваш, но в другую сторону; кроме того, человек из Зазеркалья в отличие от вас левша. Итак, начнем самопознание. Оказывается, человеческое лицо не совсем симметрично. Некоторые отклонения от стандарта и мертвой геометрии делают лицо гораздо более выразительным. Австралийский врач Д. С. Хейес объяснил, например, улыбку Моны Лизы оригинальной несимметричностью ее лица.

Откуда же взялась эта неправильность в мире, полностью, казалось бы, основанном на симметрии? Прищур глаз или непрямолинейность носа еще могут быть объяснены случайными причинами, ну, а разница между руками? В старину в русском языке были даже специальные названия для правой и левой рук — десница и шуйца. Так велико между ними различие. Откуда оно? Есть много разных теорий — верный признак того, что нет ни одной надежной.

Возможно, что эта загадка не относится к разряду чисто человеческих. Замечено, что «праволапость» присуща некоторым животным. «Правши» и «левши» обнаружены и в мире растений. «Левши» хмель и бобовые вьются только по левой спирали, а вьюнок по правой. Могут быть левыми и правыми листья, цветы, иголки и даже корни. Оказалось, что они обладают разными качествами. Советский ученый Юрий Урманцев установил, например, что левые листья фасоли лучше развиты, но зато правые богаче аминокислотами. Селекционеры заметили, что несимметричные растения более жизнеспособны, и вывели новые урожайные морозоустойчивые сорта.

Биологов занимает еще более общая проблема. Все белки, входящие в состав живых организмов, «левые». Это значит, что соединяющиеся в белковую молекулу атомы «закручивают» ее влево. Стоит только произвести синтез органических асимметричных соединений, как получатся примерно в одинаковом количестве и левые соединения, и их зеркальное отображение — правые. В чем причина «левизны» природы, толком до сих пор неизвестно.

Правда, как уже говорилось, биологи установили, что несимметричные молекулы более жизнеспособны, процессы в них идут активней. Может быть, обобщая это наблюдение, можно прийти к выводу, что окончательная симметрия, гармония, уравновешенность приводят к покою, к застою, к параличу? И возможно, хитроумная природа выбрала единственно правильный путь — чтя в целом Его Величество Симметрию, она создала закон и порядок и, слегка изменяя ему, обеспечила движение и развитие?

На худой конец в биологии все может объяснить и Его Величество Случай. Гораздо хуже положение физиков. Они столкнулись с явлением, которое никак не назовешь случайным.

Пользуясь симметрией природы, физики делали порой весьма смелые предположения. И они всегда оправдывались. Например, известный ученый Поль Дирак решил, что электрон должен иметь «антипода». В самом деле, мир электрически нейтрален. Положительных зарядов в нем столько же, сколько и отрицательных. Но отрицательный электрон — крохотулька, а положительный протон невероятно массивен. Это несправедливо, не симметрично, решил Дирак и высказал предположение, что должен существовать точно такой же по массе, как и электрон, но с зарядом противоположного знака «позитрон». И точно. Прошло четыре года, и экспериментаторы поймали такую частицу.

Недавно получено антивещество, и астрономов уже озадачивает тот факт, что в недрах космоса пока не обнаружены «антиземли», «антизвезды» и даже «антигалактики». Но надежды обрести симметрию в большом не потеряны. Хуже обстоит дело с симметрией в малом.

Каждому, кто занимался фотографией, хорошо известно, что «перелицованный» негатив дает после напечатания снимок, который ничем не отличается от нормального. Заметить ошибку можно только в том случае, если в поле зрения попала какая-нибудь надпись. Тут нетрудно догадаться, что негатив был перевернут. Дело в том, что природа, как это следует из принципа зеркальной симметрии, не знает разницы между правым и левым. Считалось, что этот раскол пространства искусственно принят людьми, и, может быть, он существует только потому, что мы по-разному владеем левой и правой рукой. Если бы пришлось с помощью радиоволн передавать жителям далеких миров, с какой стороны у нас сердце, то земляне попали бы в трудное положение. Еще совсем недавно общепринятое мнение ученых было таким: нельзя дать строгое определение, что такое правая или левая сторона.

Но если белки живых организмов «левые», то нельзя ли с их помощью сообщить собратьям по разуму нужную информацию? По всей видимости, нет. Ведь в том мире белковые молекулы могут оказаться «правыми». И значит, там все наоборот. Делались попытки использовать любые процессы: механические, химические, электромагнитные, оптические — ничего не помогало. Все процессы, отраженные в зеркале, внешне ничем не отличались от всамделишных. Ученые твердо уверовали в зеркальность мира.

И вдруг... Это действительно было величайшей неожиданностью для всех физиков. Вдруг оказалось, что природа знает, где у нее правая сторона. Летом 1956 года был обнаружен процесс, при котором нарушалась зеркальная симметрия мира.

При распаде ядра радиоактивного кобальта-60 электроны явно предпочитали одну сторону другой, правая и левая сторона впервые оказались несимметричными! Выяснилось, что в том классе явлений, к которым относится радиоактивный распад, а именно при так называемых слабых взаимодействиях, этот случай не единственный. Зеркало, в которое смотрелась природа, внезапно разбилось...

Некоторое время физики были буквально ошарашены. Но, к их чести надо сказать, что они довольно скоро пришли в себя и нашли выход. Зеркальную симметрию спас принцип комбинированной инверсии. Что это за штука? Представьте на минутку, что ваше зеркальное отражение состоит из антивещества. К тому, что в зеркале правое становится левым, мы уже привыкли, и нас это не поражает. А вот превращение вещества в антиматерию кажется поначалу диковатым. Но ведь это только потому, что свое преображение в левшу видишь воочию, а антиматерия внешне ничем не отличается от обычной, и поэтому этот переход никак нами не воспринимается. В случае такой перестановки мир опять обретал симметричность.

Все стало вновь хорошо. Но, к сожалению, спокойствие длилось недолго. Шесть лет назад обнаружился процесс (распад К-мезона), который отказался подчиняться принципу комбинированной инверсии. Правда, этот процесс пока единственный. Но законы природы — не правила правописания, и этот уникальный факт все равно не дает покоя ученым. Как заметил один из выдающихся физиков современности, Ричард Фейман: «На 99,99 процента природе все равно, что левое, что правое, — и вдруг одно едва приметное явленьице выходит из ряда вон и оказывается совершенно однобоким. Ни один человек пока еще не имеет ни малейшего представления о том, как объяснить эту загадку».

Быть может, современная физика выкует еще много теорий об устройстве и развитии мира, управляемого всемогущей симметрией, прежде чем будет нащупана истина.

Р. Щербаков

Юн Бинг. Риестофер Юсеф

Риестофер понимал, что на самом деле ему должно быть очень грустно. В книгах для взрослых он читал, что больные дети, которые не могут играть с другими детьми, печально смотрят в окно на своих товарищей и плачут.

А Риестофер ни капли не грустил, хотя болел так сильно, что совсем не мог выходить из дому. У него было что-то с кожей, от солнца на лице и на руках тотчас появлялись страшные нарывы. Поэтому Риестофер очень редко бывал на воздухе, и окно его комнаты смотрело на север.

Но даже не будь этой противной болезни, Риестофер вряд ли смог бы резвиться так же, как другие дети. Ведь он родился с искалеченной левой ногой. Ходить еще можно, но бегать и прыгать совсем нельзя.

Отец ему рассказал, что должны были родиться близнецы, но брат Риестофера сразу же умер. Двоим было тесно в мамином животе, вот и пострадала левая нога. Сам Риестофер говорил себе, что эта странная левая нога — все, что осталось от брата. Хотя нет, не все. Ведь родители ждали двоих сыновей и выбрали два имени. Но выжил только один, и Риестоферу достались оба имени, его назвали Риестофер Юсеф. Ему это даже нравилось.

Риестофер читал не только про то, как тоскливо живется детям, которые не могут играть с другими детьми. Он вообще много читал из того, что пишут про детей взрослые, толкуя на свой лад, как им живется, что они думают и чувствуют.

Все считали, что ему должно быть страшно одиноко и скучно. Ведь Риестофера почти никто не навещал. Он знал только маму, папу и гувернантку, которая обучала его по школьной программе, потому что он не мог ходить в школу. Большую часть дня Риестофер проводил в детской комнате один. Но он не скучал и не чувствовал себя одиноким.

Может, это неправильно, что ему вовсе не так уж плохо, как должно быть? И после того как мама, пожелав ему доброй ночи, гасила свет, Риестофер иногда лежал и говорил себе, как это обидно, что он не может бегать наравне с другими, не может выходить на солнце. Внушал себе, что ему очень грустно и одиноко. Потом пробовал уснуть в слезах, но у него ничего не получалось. Он даже сердился — ведь если верить книгам, другим ничего не стоило уснуть в слезах.

У него же в голове заново проходило все, что он сделал за день, все, что видел, слышал, чувствовал. И еще он думал обо всем том, что лежит в его комнате и ждет, когда он встанет. Мысли и воспоминания чередовались так стремительно, что приходилось покрепче зажмуривать глаза. Тогда в темном пространстве под веками вспыхивал многоцветный фейерверк, множество пляшущих точек, он всматривался в них, угадывая таинственные фигуры и сказочные персонажи, и засыпал.

После завтрака Риестофер первым делом отправлялся на свой наблюдательный пост. Окно детской смотрело на море, и каждое утро через пролив в обе стороны шли корабли.

На подоконнике лежало его снаряжение. Журнал с графами, где он записывал время и опознавательные знаки, папин большой бинокль, четыре. цветных карандаша, компас и прочие необходимые вещи. Сидя на высокой табуретке, Риестофер внимательно следил за всем, что делалось в море, зарисовывал и записывал.

Не все замысловатые приборы, которые он сам собрал, были ему нужны. Но они так внушительно выглядели. Скажем, механизм от старого будильника, вставленный в небольшое колесо и подвешенный на резинке. Или толстая линза, которая опрокидывала весь мир вверх ногами. А матовое стекло, освещенное снизу карманным фонариком,— чем не экран радара?

Но наблюдение за судами было только одним из многих важных дел Риестофера. Надоест это занятие, другие уже ждут. Рисование, книги, почтовые марки, карты... И конечно, его собственная страна.

Страну Риестофера составляли две доски, которыми мама и папа прежде наращивали обеденный стол, когда ждали гостей. На этих досках Риестофер делал горы из глины, леса из спичек, а из пластилина лепил крохотных человечков и животных и населял ими страну.

Прочтя какую-нибудь особенно хорошую и увлекательную книгу, он немедля воссоздавал на своих досках край и персонажей, про которых в ней рассказывалось. Здесь Кай и Герда продолжали жить долго после того, как автор расстался с ними. Индейцы и пираты, война и мирная жизнь — всему было место в маленьком мире Риестофера.

Он мог часами сидеть на полу перед своими досками. Перенесется в вымышленный пейзаж и говорит за каждого из людей, гонит скот через прерии, вместе с Оленебоем спускается по реке к блокгаузу белых, выводит племя через тайный перевал из глухой долины за глиняной горой. Рядом с ним лежали коробки с пластилином всех цветов — белого, красного, синего, темно-коричневого, ярко-желтого.

Крохотные человечки послушно делали все, о чем думал Риестофер. Но у них была и собственная воля. Они начинали жить своей жизнью, Риестофер привязывался к ним, разговаривал с ними. При этом персонажи, которых он сам придумывал — например, могучий силач Грозовик,— оказывались живее и всамделишнее любого из книжных героев.

Вот как получилось, что Риестофер, не выходя из комнаты, каждый день то нырял за сокровищами среди живописных коралловых рифов, то курил трубку мира с индейцами в плащах из звериных шкур, то вел эскадрилью боевых самолетов на ненавистного врага в другом конце комнаты, то подстерегал тигров, сидя в ветвях могучего тика в джунглях Индии.

Мама смеялась и ласково ворошила ему волосы рукой. Риестофер приметил: когда он играет в свою страну, мама частенько стоит в уголке и как будто что-то делает.

— Можно подумать, у тебя там настоящие люди,— говорила она.— Я и сама к ним привыкла. Откуда только у тебя все берется? Почему Грозовик исчез в столбе пламени?

Риестофер посмотрел на площадку между вигвамами, откуда улетел Грозовик.

— Понимаешь, у него была ракета,— объяснил он маме.— Он отправился на свою родную планету, до нее далеко-далеко, там деревья красные и поют.

— Ну и фантазия у тебя, молодой человек, — смеялась мама.

Фантазия? Взрослые всегда толкуют про детскую фантазию. Как будто ему это только представляется, как будто он только сочиняет, а на самом деле ничего такого нет.

Но ведь это неверно! То, что он создавал, было таким же настоящим, как и все остальное в его комнате. Он в самом деле уходил в свою страну, видел лианы в дождевом лесу и спаленные зноем саванны, слышал индейские барабаны, сидел верхом на коне.

Фантазия?.. Какая разница между его воспоминаниями о жизни в своей стране и о сегодняшнем завтраке? И то и другое одинаково ярко живет в его памяти. Так почему одно называют действительностью, а другое — фантазией? Он не может вернуть минуту, когда Грозовик исчез в столбе пламени, но не может вернуть к жизни и урок арифметики с гувернанткой, который кончился час назад!

Эти взрослые, все-то им надо втиснуть в какую-то схему...

А может быть, их тут нельзя винить? Может, и он, когда вырастет, точно так же будет смотреть на детей? Ахать и восклицать: «Что за фантазия?» Риестофер вздохнул. Если он и забудет все это, то уж, во всяком случае, не станет говорить про фантазию: «Это с годами проходит, вырастешь и станешь взрослым и разумным, как мы».

В азбуке Риестофера на букву «С» было нарисовано солнце. И с того самого дня, как он дошел до этой буквы, ему не давала покоя мысль о том, что солнце играет такую большую роль во всем, что он слышит и читает. Ласковое солнце, которое светит, и греет, и серебрит волны, и сверкает в каплях росы... А между Риестофером и солнцем стояла болезнь.

Солнце — будто огромный апельсин, спелый, жаркий, сладкий, соблазнительный запретный плод.

Мама уверяла, что он непременно поправится и когда-нибудь узнает солнце. Но в голосе ее звучало взрослое сочувствие, которое ему не нравилось. Поправится, не поправится — это не самое главное. Только бы узнать солнце. Но как узнать кого-то, если нельзя с ним встречаться?

— Придется тебе самому его навестить,— сказала мама как-то вечером, смеясь.

Когда она ушла, Риестофер продолжал думать над ее словами. И пятнышки, которые он видел во мраке в тот вечер, были оранжевыми.

А на другое утро Риестофер принялся разбирать лагерь Грозовика. Он расчленял маленькие фигурки и складывал пластилин обратно в коробку, каждый цвет в свое отделение.

— Что же ты задумал построить теперь? — спросила мама.

— Ракетодром,— ответил Риестофер.

Мама рассмеялась.

Убрав остатки глиняной горы, прерии и дождевой лес, Риестофер начал строить космодром. Он строил с размахом, всю свою страну занял под городок космонавтов. Здание управления, жилые домики с цветниками, склад горючего, автомашины, подъемные краны... Вылепил множество техников и ученых.

Потом вместе с ними принялся за ракету.

Риестофер отлично знал, как должна выглядеть ракета. Она будет большая, серебристая, с капсулой для одного человека. И она полетит к Солнцу.

Однажды утром, когда мама ушла в магазин, он пробрался на кухню и стащил алюминиевую фольгу для корпуса ракеты, который сделал из круглых палочек и пластилина. Риестофер обернул его фольгой и закрепил булавками. Булавочные головки были точь-в-точь как заклепки. Больше всего пришлось повозиться с носовой частью, он долго стриг и прилаживал фольгу, прежде чем она легла как надо.

И вот после многих дней упорного труда ракета готова. Техники и ученые на космодроме были очень довольны, и начальник базы сказал, что можно стартовать когда угодно. Они уже совещались с Риестофером, как назвать космический корабль. Теперь состоялся ритуал крещения — были речи, большой пир, и начальник базы объявил во всеуслышание, что ракета будет называться «Серебряное солнце».

Вечером, ложась спать, Риестофер сказал маме, что завтра полетит на Солнце и привезет домой кусочек солнечного вещества, чтобы узнать его поближе. Из темно-зеленой стеклянной баночки он сделал грузовой отсек. Долетит до Солнца, наполнит отсек веществом и ляжет на обратный курс. За свою кожу он не боится: ведь стекло темное.

Мама засмеялась и погладила его по голове.

На следующий день состоялся старт. Риестофер торжественно попрощался с техниками и учеными, поднялся на башню рядом с ракетой, открыл тяжелый люк и вошел в командный отсек. Сел в кожаное кресло и осмотрелся кругом.

Блестящие приборы в несколько рядов... Цветные лампочки на всех стенках... Большие телевизионные и радарные экраны... Он все проверил, тщательно осмотрел свой скафандр и вызвал по радио командный пост космодрома. Ему ответили, что все в порядке. Начался отсчет — спокойный, бесстрастный. Риестофер откинулся с креслом назад и напряженно ждал.

— Пять... четыре... три... два... один... ноль!

«Серебряное солнце», опираясь на пламенный хвост, поднялось в воздух, взмыло вверх и, сверкая, ушло в космос. Риестофера вдавило в кресло, в ушах что-то громко стучало, но он был счастлив. Ракета не подвела!

Опытной рукой он вращал ручки приборов, после того как взял управление на себя, следил за курсом, передавал на Землю доклады. Стремительно и уверенно ракета, мчалась к центру солнечной системы. Как он и думал, путешествие оказалось долгим и однообразным.

Но вот наконец на экране телевизора — Солнце!

Риестоферу стало очень жарко в скафандре, потому что солнечные лучи палили немилосердно. Он включил кондиционер, и жара сменилась прохладой.

Ракета шла прямо к огненному шару. Уже впереди простерлось рокочущее море пламени, но Риестофер бесстрашно вел космический корабль дальше, ведь он сам его конструировал и твердо верил в свои расчеты.

Наступила решающая минута. Риестофер потянул красную ручку. Люк изолированного грузового отсека открылся, в него ворвались языки кипящего белого пламени, и он опять закрылся.

Тотчас Риестофер изменил курс, и ракета устремилась вверх — домой!

Усталый, измученный, он выбрался из командного отсека и спустился на землю, где его ожидал весь персонал космодрома. Начальник базы поздравил его, друзья с троекратным «ура!» понесли Риестофера на руках. Серебристый корпус ракеты оплавился и потрескался, но Риестофер не горевал. Корабль выполнил свою задачу.

В тот же день он начал разбирать все, что построил. Прежде всего полуметровую ракету «Серебряное солнце», на которую положил столько труда. Осторожно снял фольгу и разложил пластилин по ячейкам. Потом взял темную стеклянную банку и бережно поставил ее на тумбочку возле кровати.

Когда мама вечером зашла сказать «доброй ночи», ее ждал усталый и счастливый сын.

— Я побывал на Солнце, как ты мне советовала,— сказал он.— И взял с собой маленький кусочек солнечного вещества. Завтра начну его изучать. Может, пригодится в моей стране для вулкана или еще для чего-нибудь.

Мама улыбнулась, сказала «конечно» и погасила свет.

Попозже она, как всегда перед сном, еще раз зашла посмотреть, все ли в порядке в детской. Риестофер дышал глубоко и ровно. Она поправила одеяло и постояла, глядя на сына.

Одна рука ее придерживала ночную рубашку, а другая нечаянно задела банку на тумбочке. Мама опять слегка, улыбнулась, провела пальцем по гладкому стеклу, сняла крышку.

И лицо спящего мальчика озарил яркий белый солнечный луч. На дне банки пылало маленькое солнце.

Перевел с норвежского Л. Жданов

Кузнецы и Кузнецовы

Рассказ инженера Кузнецова о своих однофамильцах, которых он повстречал в Африке, с отступлениями и комментариями

Есть фамилии, запоминающиеся сразу, громкие и звучные. За всю жизнь, хорошо, одну такую и встретишь. У меня же фамилия самая обыденная — Кузнецов. Сам я — инженер по установке и наладке прессового оборудования. Часто бываю в командировках, и не было еще места, где бы не повстречал однофамильца. Ездил я все по Союзу, за границу выезжать не приходилось. Гана была первой зарубежной страной, куда я попал. Здесь нужно было установить новое оборудование на малюсеньком заводике, построенном еще в начале века англичанами. Наших специалистов было всего четверо: двое монтажников, инженер-энергетик и я. Так что работать предстояло, как говорится, с местными кадрами.

Этого я, признаться, побаивался, и, надо сказать, кое в чем опасения мои оправдались: подготовка у здешних рабочих оказалась слабоватой. Зато в других вещах с ними было очень легко, Было у них, знаете ли, такое чувство металла. Неметаллисту довольно трудно объяснить, что это за чувство. Возьмите, к примеру, пару брусочков стали. Вам они кажутся одинаковыми, а мастер постучит по ним молоточком и по звуку определит, какой на что годен. Да и разные операции — при доводке там, при притирке — для каждого металла свои: тут подогреть надо, там напильничком пройтись или, скажем, молоточком ударить посильнее.

Прежде чем приступать к работам, мы решили все-таки организовать какие ни на есть краткосрочные курсы. Мы с энергетиком должны были объяснить самые элементарные понятия, а монтажники — провести практические занятия. Ну, а раз курсы, значит, надо все как положено — вплоть до классного журнала.

Заполняя журнал, я обратил внимание на такую деталь: у всех моих слушателей оказалась одна и та же фамилия — Афуоле. Афуоле Джон, Афуоле Питер, Афуоле Джонатан, Афуоле Дэвид. И так далее.

Я еще спросил у переводчика: братья они, что ли, или родственники? Тот с ними поговорил и потом мне объясняет: нет, мол, не родственники. Просто у них Афуоле все равно что у англичан Смит. Смит так Смит. Я этому факту особого значения не придал.

Занятия шли своим чередом, в знаниях моих подопечных наметился прогресс, коллеги мои тоже его отмечали, хотя и не обходилось, как говорится, без накладок. Пока мы готовились к приему и установке оборудования, другие рабочие занимались подготовительными работами.

Потом настала наша очередь. Утром следующего дня мы должны были начать установку пресса. Я решил лечь пораньше, с темнотой — благо она тут не задерживается, — чтобы подняться завтра спозаранку, до жары. Только собрался ложиться, врывается в комнату переводчик.

— Владимир Борисович, — говорит, — ты что, спишь уже?

— Нет, — отвечаю, — собираюсь только, да и тебе советую. Завтра-то работы...

— Да подожди ты,— говорит он, — спать. Выспишься. Там, на площадке, такое творится... Наши ребята там обряд устроили. Для пользы дела.

...Возле забетонированной площадки — места будущего пресса — полным-полно незнакомого мне народу. Даже учеников своих я и то не сразу признал — куда подевались их пестрые рубашки да джинсы! Все в набедренных повязках, с которых свешиваются железные цепочки. На шеях железные ожерелья, а в руках молотки. Рукоятки молотков украшены обезьяньими хвостами.

В дальнем от меня конце сидел на табурете грузный мужчина в пестром «кенте» — африканской тоге. Над ним слуга держал зонт. (По здешним обычаям, зонт — привилегия вождя. Правда, у других вождей я видел на шее золотые ожерелья, а у этого было железное.)

Я, честно говоря, маленько заколебался: удобно ли нам присутствовать — все-таки не приглашали. Оказалось, удобно. Мои ученики, увидев меня, дружелюбно загалдели, и толпа раздвинулась, чтобы уступить мне место.

По знаку человека под зонтом ему поднесли двух куриц, рыжую и белую. Еще через мгновение обе птицы бились у него в руках с перерезанным горлом. Их кровь собрали в железную чашку, и каждый из моих ребят окунул туда свой молоток. Человек под зонтом тоже.

Потом он размахнулся — и его молоток звонко ударился о бетон точно в центре площадки. Толпа запела. Кур и молоток зарыли у края площадки.

— Слушай, Женя, — толкнул я переводчика, — ты спроси, этот, под зонтом, у них кто: вождь местный?

Женя пошептался с каким-то старичком и перевел:

— Нет, это не вождь, это Афуоле.

— Да знаю я, что Афуоле, тут вроде все Афуоле. Ты мне скажи, по профессии он кто: вождь, колдун или еще кто?

— Конечно, они все Афуоле, если работают с железом, и отцы их были Афуоле.

— Так я не про фамилию спрашиваю. Ты мне говорил, что Афуоле — это вроде бы Смит...

Вот тут-то Женя хлопнул себя по лбу и расхохотался...

— Извини, Владимир Борисович, моя вина. Смит-то по-английски значит кузнец...

Выходит, я однофамильцев своих учил! У них, значит, Афуоле, а у англичан Смит все равно что у нас Кузнецов. Погоди-ка: а у немцев самая распространенная фамилия какая? Шмидт.

— Женя, — говорю, — ты немецкий знаешь? Шмидт что значит?

— А то же самое, — отвечает.

Один наш монтажник в Польше работал. И вспоминаю я, что он рассказывал: каждый третий там — пан Ковальский. Ковальский — это и без перевода понятно.

А у нас? Почему считается «самой русской» фамилия Иванов? Попробуйте-ка вспомнить: много ли вы Ивановых и Петровых встречали? Зато не было места, где бы вы не наткнулись хоть на одного Кузнецова! Вопрос с фамилией меня заинтересовал, и потом я уже никогда не упускал случая поговорить со знающими людьми на этот счет.

Мой список продолжился чешскими Коваржем и Коваржиком, эстонскими Сеппом и Раудсеппом, венгерским Ковачем...

Однако тут у меня вышла небольшая закавыка. Допустим, что наши (всех Кузнецовых, Смитов и т. д.) предки были кузнецами. Но ведь у других людей были предки пахари, плотники, токари, пасечники и тому подобное. Правда? И ведь есть такие фамилии — Плотниковы, Сапожниковы и прочее. Но отчего же их несравненно с нами, Кузнецовыми, меньше?

Отступление первое

Стоит немного поговорить о том, как появились фамилии вообще и «кузнечные» в частности. Вначале фамилии существовали только у дворян. Бралось название феодального поместья, и к нему добавлялся предлог или окончание, обозначающее «из». Простои же народ (особенно крестьяне) сравнительно еще не так давно фамилий вообще не имел. А поскольку святцы грешат некоторым однообразием (немало было тезок среди святых), людей с одинаковым именем различали в деревне по каким-нибудь характерным признакам. Скажем, в Венгрии, где в одной деревне могло жить четверо (а то и больше) Яношей (что соответствует русскому Ивану), их, возможно, называли Большой Янош, Маленький Янош, Немец Янош (если этот Янош побывал в Германии и научился говорить по-немецки) и Кузнец Янош. Соответственно по-венгерски: Надь, Киш, Немет и Ковач. Позднее такое деревенское прозвище могло стать наследственной фамилией. Автор этих строк безуспешно пытался отыскать в Венгрии своего соученика по университету Ласло Ковача, адреса которого, к сожалению, не знал. Увы, минимум четверть сегедской телефонной книги занимали Ковачи, и, чтобы различить их, мелким шрифтом были даны их профессии: инженер, зубной врач, столяр... (Мы не претендуем на полноту охвата в вопросе о происхождении фамилий. Конечно же, он намного сложнее. Но существует и такая гипотеза, и она представляется нам вполне вероятной.)

То, что у многих народов «кузнецкие» фамилии очень распространены, показывает, что профессия кузнеца очень долго служила у них отличительным признаком, то есть кузнец заметно отличался от своих соседей.

В самом деле, в общине, живущей натуральным хозяйством, каждый человек умеет и пахать, и сеять, и молотить, и дом построить, и одежду сшить, и еще очень многое другое. Все это он умеет, ибо без этого не прожить, но ни в чем не достигает, естественно, мастерства узкого специалиста.

Но вот во втором тысячелетии до нашей эры появляется металлургия железа — сначала в Древнем Египте и Месопотамии, а потом распространяется по всему Старому Свету (именно Старому, ибо в Новом Свете железа не знали до прихода европейцев).

Надо сказать, что железо вошло в быт человека довольно поздно. Люди к тому времени уже имели письменность, строили города, возводили храмы и пирамиды. Дело, вероятно, в том, что в отличие от других материалов железо почти не встречается в природе в чистом виде — если не считать метеоритов (кстати, первое железо, с которым люди имели дело, было именно метеоритным; его было очень мало, но, по крайней мере, люди узнали о существовании лучшего материала для своих орудий, мирных и боевых). Энгельс, который считал железо важнейшим из всех видов сырья, писал о целой эпохе «железного меча, а вместе с тем железного плуга и топора». Эту эпоху — последнюю эпоху первобытности — принято называть железным веком.

Увы, мы не знаем ничего о том безвестном гении, который первым выплавил железо и выковал из него мотыгу или меч. Есть все основания, однако, предполагать, что гениев этих было много, причем в разных местах. Наши далекие предки по этому поводу долго не гадали и решили вопрос просто и ясно: людей обучил работать с железом бог.

Посудите сами: кто еще, кроме бога, научил кузнецов и руду распознавать — какая подходит, какая нет, и металл выплавлять (а для этого плавильную печь изобрести), и ковать, и закаливать — всего не перечислишь. Понятно, что в порядке обычной в древности самодеятельности (каждый «и жнец, и швец, и на дуде игрец») заниматься кузнечным делом было нельзя. А потому обработка металла раньше других ремесел отделилась от земледелия, или, как бы мы теперь сказали, специализировалась. Так в общине появился первый узкий специалист — кузнец. Кстати, во многих языках слово «кузнец» очень долго значило вообще «специалист», «мастер». Например, в современном эстонском «кузнец» — «сепп». «Часовщик» — «келласепп», то есть «кузнец по часам», «ювелир» — «кулласепп», то есть «кузнец по золоту», и даже «портной» — «рятсепп», то есть «кузнец, по одежде». Отсутствие места не позволяет нам продолжить этот список, где есть еще кузнецы по горшкам, по дереву и т. д.

Кузнецу не надо было самому обрабатывать землю — все необходимое он получал от своих сородичей в обмен на то, что делал сам. Свои знания и искусство, окруженные в глазах непосвященных тайной, он передавал сыновьям. У односельчан кузнец пользовался почтением; более того, его — человека, которому подвластны огонь и неведомые силы, рождающие железо, боялись и считали колдуном. Свои знания он получил, и в этом никто не сомневался, от богов. Например, у славян богом-кузнецом был сам Сварог, бог неба. У греков занимался кузнечным ремеслом Гефест. Правда, в дошедших до нас мифах он стоит на отшибе от других богов и притом собою некрасив и хром. Но, очевидно, в более древние времена он занимал на Олимпе куда как более почетное место. Недаром именно он женат на красавице Афродите! У финнов кузнецом трудился Ильмаринен, друг и сподвижник рунопевца Вейнемёйнена, создавшего пением мир.

Вообще, финны издревле славились как отличные кузнецы, и недаром герой эстонского эпоса Калевипоэг отправляется именно к финскому кузнецу Туслару, чтобы выковать меч. Но те же финны слыли среди своих соседей (славян и германцев) колдунами, способными наслать бурю и град.

С течением времени люди привыкли к кузнечному ремеслу, и оно перестало казаться им мистическим. Появилось множество других профессий, и в расслоенном на классы обществе труд кузнеца перестал быть чем-то особенным.

До Африки мне как-то не приходилось задумываться, откуда взялась моя фамилия. То, что я и Кузнецов, и специалист по кузнечному оборудованию, — случайное совпадение. Правда, далеких предков своих я не знаю. Может, и был кто кузнецом. Отец работал на заводе в Пензе. Насколько мне известно, дед тоже, а чем прадед занимался — не знаю. Жили они в деревне, дед оттуда молодым парнем перебрался в Пензу.

Тогда в Гане я много узнал об афуоле — кузнецах. Они, помню, не очень даже удивились, узнав, что и я, так сказать, Афуоле. Им это вроде бы и нормальным показалось: дело-то у меня с ними общее.

Оказалось, что умеют они многое, и больше всего, как ни странно, по медицинской части. Причем знания свои передают только сыновьям, потому что дочери из племени уходят. Дело в том, что у них сложнейшие обычаи насчет брака. Женщин своего племени они выдают замуж на сторону, а сами берут жен в других племенах. И чтобы сохранить секреты, дочерей и жен к ним не допускают.

Отступление второе

Здесь стоит опять сделать небольшое отступление и рассказать чуть подробнее о кузнецах Африки.

Можно по пальцам одной руки перечесть африканские племена, не знавшие железа. Это бушмены, пигмеи да еще маленькое племя буби на острове Фернандо-По. Все остальные народы тропической Африки умели обрабатывать железо. Правда, добывали его лишь племена, жившие в местах, богатых железными рудами. Везде в Африке кузнецы составляли особую группу людей. Их боялись, как, например, у зулусов, их почитали, как в Уганде, их задабривали, как у маконде, их, наконец, презирали, как у берберов, но везде и повсюду они считались особыми людьми, чья странная профессия передается по наследству.

В Африке были целые племена кузнецов. Племя баньери в Того и Дагомее снабжало ножами, топорами, копьями и мотыгами окрестные племена. Еще мужчины-баньери торговали приворотным зельем, умели заговаривать зубы, в самом прямом смысле слова: они знали средства от зубной боли (впрочем, можно не сомневаться, что в переносном смысле они тоже умели зубы заговаривать — когда по свету ходишь да торгуешь, без этого не прожить). При случае баньери умели и дождь вызвать, и вредные чары разогнать.

Соседние племена относились к ним с суеверным почтением: кузнецы все могут. Понятно, что сама слепая вера во всемогущество кузнецов-баньери помогала в лечении не меньше, чем травы и снадобья.

У народов, живших в царствах Торо, Анколе и Буганда (на территории нынешней Уганды), кузнечное дело было столь почетным, что все вожди обязаны были изучать его, а королям надлежало демонстрировать подданным свое искусство, собственноручно выковывая мотыгу перед началом полевых работ. (Характер тамошних внутригосударственных отношений позволяет нам предположить, что окружающие неизменно признавали работу отличной.)

Августейший коваль был бы несказанно удивлен, узнав, что в Северной Африке, среди берберских племен Сахары, его коллеги-металлисты считались отверженными. Никто не хотел заниматься их работой, и никакой другой вид деятельности не был доступен им и их потомкам. Не правда ли, разительный контраст с остальной Африкой? Однако скорее всего это как раз тот случай исключения, которое подтверждает правило. По мнению ученых, причина низкого положения кузнецов кроется... в их необычайно высоком положении в прошлом. Дело в том, что до прихода ислама кузнецы скорее всего почитались людьми, связанными с могущественными духами подземного царства. Когда же в Северную Африку пришел ислам, кузнецы, тесно связанные с богами и духами побежденных верований, оказались в числе его врагов.

Но то было в Северной Африке. А южнее Сахары кузнецы оставались в чести. И у народов Западной Африки даже верховный бог был кузнецом. Звали его Огуном, а изображали его в виде человека с молотом, а то и просто в виде железного топора.

Голландец Пеетер Кольб, путешествовавший в XVIII веке по Южной Африке, оставил нам описание кузнечного искусства готтентотов, населявших в те времена всю южную оконечность континента.

«Способ, коим они выплавляют железо из руды, состоит... в следующем. Они выкапывают четырехугольную или круглую яму в земле около двух футов глубиной и разводят там сильный огонь, дабы раскалить землю. Когда вслед за тем они бросают туда руду, то разводят там вновь огонь так, чтобы от сильного жара руда расплавилась и стала текучей. Чтобы собрать это расплавленное железо, делают с первой ямой рядом вторую на один либо полтора фута глубже; и так... стекает туда по желобу жидкое железо и там охлаждается. На следующий день они вынимают выплавленное железо, разбивают его камнями на куски и вновь с помощью огня делают из него все, что им угодно и нужно.

...Всякий, кто знает их стрелы и ассегаи, будет удивлен тем, что они сделаны без помощи молота, щипцов и других инструментов, и оставит всякую мысль о том, чтобы считать готтентотов глупыми и невежественными при виде этих свидетельств их прекрасного здравого ума».

Когда же в Африку хлынул поток дешевых европейских ножей, мотыг и даже наконечников для копий, кузнечное ремесло пошло на убыль. Перестав выплавлять железо из руды, кузнецы занялись починкой разной утвари, используя металлический лом, который покупали на рынке.

Но все же кузнецы, объединенные в кланы, спаянные традициями, сохранили свое влияние. И в новой Африке на первых металлургических предприятиях никто не решался работать, кроме кузнецов. Железо ведь не каждого потерпит! Вместе с кузнецами пришли на заводы их ритуалы и обычаи, а потому перед установкой нового станка до сих пор приносят в жертву белую курицу Огуну-кузнецу и рыжую — огню.

Проще моей фамилии не придумаешь. Кузнецов, Смит, Шмидт, Ковач, Сепп, Ковальский, Коварж, Фабри, Афуоле... вон нас сколько на свете, наследников древнего рода мастеров!

Записал и прокомментировал Л. Ольгин

Проверьте свою фантазию

Среди многих задач комсомола Азербайджана есть и такая — развивать у молодежи республики тягу к изобретательству и научному творчеству. С этой целью в Баку при ЦК ЛКСМ Азербайджана создано научно-производственное объединение «Хикмет». Об одном из направлений работы этого объединения рассказывается в статье.

Попробуйте за полчаса придумать какое-нибудь фантастическое растение.

В рассказе Клиффорда Саймака «Необъятный двор» посланцы инозвездной цивилизации, прибыв на Землю для установления торговых контактов, неожиданно отказываются покупать какие бы то ни было товары. Пришельцев интересуют только новые идеи. И герой рассказа поясняет обескураженному представителю ООН: «Это их метод работы. Они открывают новую планету и выменивают идеи. Они уже очень давно торгуют с вновь открытыми мирами. И им нужны идеи, новые идеи, потому что только таким путем они развивают свою технику и культуру». Пришельцы, например, отказываются покупать банки с краской, но готовы приобрести идею окрашивания; на их планете такая идея еще не появилась. Трудно упрекнуть пришельцев в отсутствии логики: идея окрашивания действительно ценнее многих бочек самой лучшей краски...

Рассказ Саймака написан лет пятнадцать назад. За эти годы пришельцы так и не прибыли на нашу планету, но современная научно-техническая революция сделала очевидной высокую ценность новых идей. Умение генерировать идеи стало одним из важнейших качеств исследователя, как когда-то было умение наблюдать.

Новые открытия и изобретения, новые теории и гипотезы, наконец, просто новые мысли — как можно больше новых мыслей! — без этого нельзя обойтись сегодня, работая на переднем крае науки и техники.

Еще не так давно творческие способности исследователя рассматривались как нечто неделимое. Если время от времени человека «озаряет» — значит у него есть творческие способности, если «не озаряет» — способностей нет. Ныне установлено, что творческие способности представляют собой сложный сплав многих качеств. Назовем хотя бы некоторые из них:

эвристичность — умение видеть неочевидные проблемы;

открытость — умение воспринимать любую информацию под углом зрения своей проблемы;

мобильность — умение переходить .из своей узкой области в смежные или даже отдаленные и решать в них проблемы или вносить предложения, помогающие решению;

независимость — умение противостоять предубеждениям (в том числе своим собственным);

симультанность — умение мгновенно схватывать предмет с разных сторон;

предикторность — умение предвидеть будущие состояния изучаемого объекта.

Психологи насчитывают не менее полутора десятка таких качеств. И каждое имеет структуру настолько сложную, что пока нет возможности дать хотя бы приблизительную его «формулу». Единственно, о чем можно с уверенностью сказать:

все творческие качества включают фантазию. Подобно тому как углерод входит во все органические соединения, фантазия составляет непременный важный элемент всех без исключения творческих качеств. Развивать творческие качества — значит развивать воображение, фантазию.

Не случайно научно-фантастическая литература пользуется такой популярностью среди изобретателей. Благодаря фантастике в привычный (и потому не сулящий особых открытий) ход мыслей врываются неожиданные ассоциации. Научно-фантастическая литература, как справедливо отметил известный писатель-фантаст Артур Кларк, усиливает подвижность и гибкость ума, повышает готовность замечать новое.

Чтение фантастики, безусловно, способствует развитию творческого воображения, но оно, конечно, не может заменить регулярной тренировки. Фантазию надо развивать систематически — путем специальных упражнений.

В школьных и институтских программах еще нет предмета «фантазирование». Но недавно в Баку научно-производственное объединение «Хикмет» при ЦК ЛКСМ Азербайджана организовало двухмесячный молодежный семинар по изобретательскому творчеству, й в программу семинара впервые был включен курс развития творческого воображения. Курс этот, разработанный общественной лабораторией методики изобретательства Центрального совета Всесоюзного общества изобретателей и рационализаторов, основан на системе упражнений и последовательном освоении приемов фантазирования.

Начинается курс с проверочных упражнений, позволяющих выявить исходный уровень способности к фантазии и наметить наилучшую для данной группы программу тренировки. Вот одно из таких упражнений: «Нужно придумать какое-нибудь фантастическое животное». На первый взгляд все очень просто. Представим себе собаку, «добавим» ей орлиные крылья и хвост дельфина — чем не фантастическое животное?.. Так ли уж много мы нафантазировали, механически соединив части известных животных, ведь мы не получили ничего качественно нового. Когда-то такое механическое объединение было очень сильным приемом: мифы, предания, сказки населены множеством фантастических существ (кентавры, русалки, драконы), «сделанных» приемом объединения. Но сегодня к творческой фантазии предъявляются значительно более высокие требования, обусловленные уровнем современной науки. Старый прием изменился, стал более гибким, глубоким. Хорошие образцы нового уровня фантазирования можно найти в научно-фантастической литературе. Так, в рассказе С. Гансовского «Хозяин Бухты» описано животное, способное распадаться на отдельные одноклеточные организмы. Когда надо охотиться, эти клетки объединяются в единый организм, и с морского дна поднимается нечто вроде гигантского спрута...

Кстати сказать, при разработке курса развития творческого воображения все упражнения сначала «испытывались» на писателях-фантастах. Это дало эталоны для сравнения, позволило построить своего рода «шкалу фантазии». Как правило, уровень развития фантазии до начала тренировок весьма невысок. Искра фантазии высекается с трудом — и тут же гаснет.

Это далеко не случайно. На протяжении всей эволюции человеческий мозг приспосабливался оперировать привычными представлениями. Вот человек начал придумывать фантастическое животное — и сразу мысль услужливо подсказывает привычный прообраз («представим себе, например, собаку...»), привычные добавления («...прибавим ей орлиные крылья...»). Тут сказывается психологическая инерция, с которой приходится бороться и ученым и изобретателям; нужны сотни и тысячи попыток, пока мысль, скованная привычными представлениями, преодолеет психологические барьеры.

Вероятно, человеку, впервые увидевшему гимнастические занятия, трудно понять, что это такое: собрались взрослые люди, зачем-то без дела размахивают руками, подпрыгивают на месте, а потом расходятся, ничего не сделав и ничего не добыв... Столь же странными могут показаться стороннему наблюдателю и занятия по тренировке фантазии. А между тем это серьезная и очень напряженная работа. От занятия к занятию осваиваются приемы фантазирования: сначала простые (увеличить, уменьшить, сделать «наоборот» и т. д.), затем более сложные (сделать свойства объекта меняющимися во времени, изменить связь между объектом и средой), мысль приучается преодолевать психологические барьеры. Попросите придумать фантастическое растение — и 10 человек из 10 обязательно начнут видоизменять цветок или дерево, то есть целый организм. А ведь можно опуститься на микроуровень: менять клетку растения, и тогда даже небольшие изменения на клеточном уровне дадут удивительные растения, которых нет и в самых фантастических романах. Можно подняться на макроуровень — и менять свойства леса: опять-таки здесь окажутся интересные и неожиданные находки. Каждый объект (животное, растение, корабль, токарный станок и т. д.) имеет ряд главных характеристик: химический состав, физическое строение, микроструктуру («клетку») и макроструктуру («сообщество»), способ энергопитания, направление развития и т. д. Каждая характеристика может быть изменена, и приемов изменения тоже десятки. Поэтому в курс развития воображения входит обучение фантограммам, тренировка в их составлении и использовании. Фантограмма — это таблица, на одной оси которой записаны меняющиеся характеристики объекта, а на другой — главные приемы изменения.

Богатство фантазии в значительной мере определяется обилием накопленных комбинаций, которые, в сущности, и есть фантограмма. Но до тренировки мозг хранит лишь разрозненные осколки таких комбинаций. А вот в результате профессиональной тренировки эти осколки с годами складываются в подобие целой фантограммы.

За два месяца занятий большинство участников семинара научилось фантазировать вполне профессионально. Разумеется, умение фантазировать не означает умения писать фантастические произведения. Курс развития фантазии имел другую цель — помочь развитию изобретательских качеств.

Изучение техники фантазирования нисколько не похоже на зазубривание шаблонных приемов. Одно и то же упражнение может быть выполнено по-разному в зависимости от личности человека. Здесь, как и в музыке, технические приемы помогают раскрытию индивидуальных качеств, и интересно выполненные упражнения порой доставляют подлинно эстетическое удовольствие, как хорошо сыгранная вещь.

— Возьмите, пожалуйста, объектом дерево, — говорит руководитель занятий, — и используйте прием увеличения.

Слушатель семинара, молодой инженер Н., выходит к доске.

— Итак, надо увеличить дерево. Что ж, пусть его высота будет триста метров, даже четыреста...

— Такие деревья существуют, — замечает кто-то с места.

— Да, — соглашается Н., — но я только начал увеличивать. Допустим, высота дерева тысяча метров. Или две тысячи. Вероятно, ветви деревьев не выдержат собственной тяжести, они работают на изгиб, как консоли, вес увеличивается пропорционально кубу линейных размеров. Значит, ствол высотой в две тысячи метров будет иметь сравнительно небольшие ветви. Продолжим, две тысячи метров, три тысячи...

— Пока нет нового качества, — напоминает руководитель.

— Пусть высота будет десять тысяч метров. Тогда вершина попадет в область вечных снегов. Вот и новое качество...

— Пожалуйста, чуть смелее, — настаивает руководитель.

— Двадцать тысяч...

— Метров?

— Нет. Двадцать тысяч километров!

В зале оживление. Неожиданный скачок: ствол дерева теперь в полтора раза больше диаметра Земли.

— И как выглядит такое... гм... растение?

На доске появляется рисунок.

Впрочем, Н. тут же спохватывается :

— Нет, не так... На ствол будет действовать сила Кориолиса, вершина отклонится. К тому же вершина должна стремиться, вниз, к теплу, к воздуху... Инерция мысли: я увеличивал высоту, тянул ствол вверх. Ствол должен удлиняться, оставаясь у поверхности земли. Сразу отпадает вопрос о прочности. Дерево просто лежит на земле.

— Вероятно, это не единственное дерево, — подсказывает руководитель.

— Конечно. Их много. И в целом это выглядит так.

Появляется третий рисунок.

— Похоже на марсианские каналы... А почему бы и нет? Почему не допустить, что марсианские каналы не просто полосы растительности (была такая гипотеза), а именно глобальные деревья?..

Один из слушателей, астрофизик по специальности, возражает:

— У так называемых марсианских каналов есть ряд особенностей; каждая новая гипотеза обязана их объяснить. Сезонные изменения, например. Удвоение некоторых каналов...

— Очень хорошо, — отвечает Н., — ствол продолжает расти, появляется второй виток, отсюда удвоение... Вообще в условиях Марса дереву выгодно иметь глобальные размеры. Какая-то часть всегда там, где лето. К тому же на Марсе нет океанов, нет гор, ничто не мешает дереву удлиняться...

— Дерево только часть биосферы, — не сдается астрофизик. — Дерево не может существовать само по себе.

— А кто сказал, что на Марсе нет биосферы? — парирует Н. — Она находится внутри дерева, вот в чем дело. Ведь ствол не только длинный, но и широкий. Внутри развивается жизнь, может быть, даже разумная...

Через полчаса фантастическая гипотеза марсианской биосферы сконструирована во всех деталях. Конечно, это чистая фантастика, но, быть может, не менее интересная, чем мыслящий океан, описанный С. Лемом в «Солярисе».

Огромная роль, которую играет фантазия в творческом мышлении, известна давно. Поэтому уже при первых попытках повысить эффективность научного и технического творчества главное внимание уделялось «расковыванию» фантазии. На таком «расковывании» основан, например, метод так называемого мозгового штурма. При мозговом штурме запрещается всякая критика и поощряются любые, даже самые «дикие» идеи: а вдруг какая-нибудь из них наведет на полезную мысль... Стимулированию фантазии в процессе решения творческих задач уделено немало внимания и в методе психоэвристической активизации, разрабатываемом Тбилисским институтом кибернетики.

Однако мозговой штурм и психоэвристическая активизация помогают лучше использовать лишь тот потенциал фантазии, который имеется к началу решения творческой задачи. А потенциал этот обычно невелик. Повышать его надо заранее, со школьных лет.

Курс развития творческого воображения разрабатывается автором статьи с 1963 года. Чтобы выделить эффективные приемы фантазирования, пришлось проанализировать тысячи научно-фантастических произведений, поставить множество экспериментов с участием ученых, изобретателей, писателей-фантастов. Каждое вошедшее в курс упражнение неоднократно испытывалось на школьниках, студентах, инженерах.

Бакинский семинар подтвердил исходное предположение: тренировка воображения быстро повышает уровень творческого мастерства изобретателя. Общественная лаборатория методики изобретательства Центрального совета Всесоюзного общества изобретателей .и рационализаторов приступает к планомерному внедрению курса в программы изобретательских семинаров, ведущихся в ряде городов нашей страны.

Качеством величайшей ценности назвал фантазию Владимир Ильич Ленин. Подобно сильнейшему катализатору, фантазия способна в десятки, в сотни раз ускорить творческий процесс. Нет сомнений, что уже в самом недалеком будущем систематическое развитие фантазии станет неотъемлемой частью интеллектуальной подготовки каждого ученого, инженера, изобретателя.

Итак, проверьте свою фантазию: попробуйте за полчаса придумать какое-нибудь фантастическое растение. Теперь у вас есть с чем сравнивать то, что вы придумаете...

Г. Альтшуллер, руководитель общественной лаборатории методики изобретательства при ЦС ВОИР

Габриэль Гарсиа Маркес. Незабываемый день в жизни Бальтасара

Клетка была готова, и Бальтасар по привычке повесил ее под навес крыши. И он еще не кончил завтракать, а уже все вокруг говорили, что это самая красивая клетка на свете. Столько народу торопилось посмотреть на нее, что перед домом собралась толпа, и Бальтасару пришлось снять клетку и убрать ее в мастерскую.

— Побрейся, — сказала ему Урсула. — А то ты похож на капуцина.

— Плохо бриться после завтрака, — сказал Бальтасар.

У него была двухнедельная борода, короткие волосы, жесткие и торчащие, как грива мула, и лицо испуганного ребенка. Но выражение этого лица было обманчиво. В феврале Бальтасару исполнилось тридцать лет, с Урсулой он жил уже четыре года в незаконном и бездетном браке, и жизнь давала ему много оснований быть осмотрительным, но никаких для испуга. Он и не знал даже, что клетка, которую он только что закончил, для кого-то самая красивая на свете. Ведь для него, с детства привыкшего делать клетки, эта последняя работа была всего лишь чуть трудней прежних.

— Тогда отдохни, — сказала женщина. — С такой бородой нельзя показываться людям.

Он послушно лег в гамак, но ему то и дело приходилось вставать и показывать клетку соседям. Урсула до этого не обращала на нее никакого внимания. Она была недовольна тем, что он, забросив столярное дело, две недели занимался одной только клеткой и спал плохо, вздрагивал и говорил во сне, и ни разу не вспомнил о том, что надо побриться. Но когда она увидела законченную клетку, ее недовольство прошло. Пока Бальтасар спал, Урсула выгладила ему рубашку и брюки, повесила их на стул рядом с гамаком и перенесла клетку на стол, в комнату. Там она молча стала ее разглядывать.

— Сколько ты за нее получишь? — спросила она, когда он проснулся после сиесты.

— Не знаю, — ответил Бальтасар. — Думаю просить тридцать песо — может, дадут двадцать.

— Проси пятьдесят, — сказала Урсула. — Ты недосыпал эти две недели. И потом, она большая. Знаешь, это самая большая клетка, какую я видела за свою жизнь.

Бальтасар начал бриться.

— Думаешь, дадут пятьдесят?

— Для дона Хосе Монтьеля это пустяки, а клетка того стоит, — сказала Урсула. — Ты бы должен просить шестьдесят.

Дом был погружен в удушающе-знойную полутень, и от треска цикад жара казалась еще невыносимей. Покончив с одеванием, Бальтасар, чтобы было хоть какое-то движение воздуха, распахнул дверь патио, и в комнату тогда вошли ребятишки.

Новость уже распространилась. Старый доктор Октавио Хиральдо, человек, довольный жизнью, но измученный профессией, думал, завтракая в обществе хронически больной жены, о новой клетке Бальтасара. На внутренней террасе, куда они ставили стол в жаркие дни, было множество горшков с цветами и две клетки с канарейками. Жена доктора любила своих птиц, любила так сильно, что кошки, существа, способные их съесть, вызывали у нее жгучую ненависть. Доктор Хиральдо думал о жене, когда, возвращаясь от больного, зашел к Бальтасару посмотреть, что это за клетка.

В доме у Бальтасара было много людей. На столе красовался огромный проволочный купол, разделенный внутри на три этажа. С маленькими проходами, с отделениями для еды и для сна и с трапециями в специально отведенном для отдыха птиц месте, он казался макетом гигантской фабрики по производству льда. Врач, не прикасаясь к клетке, внимательно оглядел ее и подумал, что на самом деле клетка превосходит даже то, что он о ней слышал, и несравненно прекраснее всего, о чем он когда-либо мечтал для своей жены.

— Это настоящий подвиг фантазии, — сказал он и, глазами отыскав Бальтасара среди собравшихся, добавил, глядя на него добрым материнским взглядом: — Из тебя получился бы выдающийся архитектор.

Бальтасар густо покраснел.

— Спасибо, — сказал он.

— Это правда, — сказал врач. У него была гладкая и нежная полнота женщины, которая в молодости была красивой, и изящные руки. Его голос звучал, как голос священника, говорящего по-латыни. — Не надо даже сажать в нее птиц, — сказал он, поворачивая клетку перед глазами любопытных, будто предлагая ее купить. — Повесь ее между деревьев — и она сама запоет.

Он поставил клетку на место, подумал немного, глядя на нее, и сказал:

— Хорошо, я ее беру.

— Она уже продана, — сказала Урсула.

— Сыну дона Хосе Монтьеля, — объяснил Бальтасар, — он ее заказывал.

Всем своим обликом врач выразил почтение.

— Он дал тебе модель?

— Нет, просто сказал, что ему нужна большая клетка, вот как эта, в которой будут жить две иволги.

Врач снова посмотрел на клетку:

— Она не для иволг.

— Для них, доктор, — сказал Бальтасар, подходя к столу. Его окружали дети. — Все размеры точно рассчитаны, — сказал он, показывая на разные отделения клетки. Потом он ударил по куполу костяшками пальцев, и клетка наполнилась глубокими аккордами.

— Проволоки прочнее этой не найдешь, и каждое соединение спаяно изнутри и снаружи, — сказал он.

— Даже для обезьяны годится, — вставил кто-то.

— Верно,— согласился Бальтасар.

Врач повернул голову:

— Хорошо, но ведь модели он тебе не дал? Не сказал, тебе ничего определенного — только чтобы это была большая клетка для иволг. Верно?

— Верно, — ответил Бальтасар.

— Тогда все просто, — сказал врач. — Одно дело — большая клетка для иволг, и совсем другое дело — эта клетка. Кто докажет, что это та самая клетка, которую тебе заказывали?

— Это она, — сказал Бальтасар, сбитый с толку. — Потому я ее и сделал.

Врач досадливо передернул плечами.

— Ты мог бы сделать и другую, — сказала Урсула, пристально глядя на Бальтасара, а потом повернулась к врачу: — Вам ведь не к спеху.

— Я обещал жене принести ее сегодня, — сказал врач.

— Мне очень жаль, доктор, — сказал Бальтасар, — но нельзя продать вещь, которая уже продана.

Врач пожал плечами. Вытирая потную шею платком, он молча уставился на клетку, не отрываясь, глядел в какую-то невидимую для других точку, как глядят на исчезающий вдали корабль.

— Сколько тебе за нее дали?

Бальтасар, не отвечая, отыскал взглядом Урсулу.

— Шестьдесят песо, — сказала она.

Врач все смотрел и смотрел на клетку.

— Очень хороша, — вздохнул он. — Удивительно хороша.

Затем он двинулся к двери, улыбающийся, энергично обмахиваясь платком, и воспоминание об этом эпизоде навсегда стерлось в его памяти.

— Монтьель очень богат, — сказал он, выходя из комнаты.

На самом деле Хосе Монтьель не был таким богачом, каким казался, но был готов на все, чтобы им стать. Всего через несколько улиц отсюда, в доме, доверху набитом всякой всячиной, где никогда даже не пахло тем, чего нельзя было бы продать, он сохранял полнейшее равнодушие к рассказам о новой клетке Бальтасара. Его супруга, терзаемая навязчивыми мыслями о смерти, закрыла после обеда все окна и двери и два часа неподвижно пролежала с открытыми глазами в полутьме комнаты, в то время как Хосе Монтьель сладко дремал. Его разбудил шум голосов. Тогда он открыл дверь и увидел толпу перед домом, и в толпе Бальтасара с клеткой, свежевыбритого и одетого во все белое, с тем уважительно-наивным выражением лица, которое бывает у бедняков, когда они приходят в дома богатых.

— Да это просто чудо какое-то! — с радостным изумлением воскликнула супруга Хосе Монтьеля, вводя Бальтасара в дом. — Ничего похожего я в жизни не видела.

И, возмущенная бесцеремонностью толпы, вливавшейся за Бальтасаром в дверь патио, добавила:

— Нет, лучше внесите внутрь, а то они превратят нам гостиную бог знает во что.

Бальтасар бывал и раньше в доме Хосе Монтьеля: несколько раз, зная его мастерство и любовь к своему делу, его приглашали туда для выполнения мелких столярных работ. Но ему всегда было не по себе среди богатых. Он часто думал о них, об их некрасивых и вздорных женах, об ужасающих болезнях и неслыханных хирургических операциях, и всегда он испытывал к ним чувство жалости. Когда он входил в их дома, ноги плохо слушались его, и каждый шаг стоил ему усилия.

— Пепе дома? — спросил Бальтасар, ставя клетку на стол.

— В школе еще, — ответила супруга Хосе Монтьеля, — но уже должен скоро прийти.

И добавила;

— Монтьель моется.

В действительности у Хосе Монтьеля не было времени помыться, и сейчас он торопливо обтирался спиртом с камфорой, чтобы выйти посмотреть, что происходит. Человек он был такой осторожный, что спал, не включая электрического вентилятора, так как тот помешал бы ему следить во сне за всеми шумами и шорохами дома.

— Аделаида! — крикнул он. — Что происходит?

— Иди посмотри, какая чудесная вещь! — закричала жена.

Хосе Монтьель, тучный, с волосатой грудью и накинутым на шею полотенцем, высунулся из окна спальни:

— Что это?

— Клетка для Пепе, — ответил Бальтасар.

Женщина посмотрела на него растерянно:

— Для кого?

— Для Пепе, — повторил Бальтасар.

А потом повернулся к Хосе Монтьелю:

— Пепе заказал мне ее.

Ничего не произошло, но Бальтасару показалось, будто перед ним открыли дверь бани. Хосе Монтьель вышел в кальсонах из спальни.

— Пепе! — закричал он.

— Он еще не пришел, — стоя неподвижно, сказала вполголоса жена.

В дверном проеме появился Пепе. Это был двенадцатилетний мальчик с теми же, что и у матери, загибающимися ресницами и с таким же, как у нее, выражением тихого страдания на лице.

— Иди сюда, — позвал его Хосе Монтьель. — Ты заказывал это?

Мальчик опустил голову. Схватив Пепе за волосы, Хосе Монтьель заставил мальчика посмотреть ему в глаза.

— Отвечай.

Мальчик молча кусал губы.

— Монтьель... — прошептала жена.

Хосе Монтьель разжал руку и, возбужденный, повернулся к Бальтасару.

— Жаль, что так получилось, Бальтасар, — сказал он. — Но прежде чем приступить к делу, надо было поговорить со мной. Только тебе могло прийти в голову договариваться о заказе с несовершеннолетним.

Пока он говорил, лицо его вновь обрело утраченное было выражение покоя. Даже не взглянув на клетку, он поднял ее со стола и отдал Бальтасару.

— Сейчас же унеси ее и постарайся продать кому сумеешь. И очень тебя прошу: не спорь со мной, — и, хлопнув Бальтасара по спине, объяснил: — Мне доктор не велит волноваться.

Мальчик стоял окаменев. Но вот Бальтасар с клеткой в руке растерянно посмотрел на него — и тогда он, издав горловой звук, похожий на хрип собаки, бросился на пол и зашелся криком.

Хосе Монтьель безучастно смотрел, как мать пытается успокоить Пепе.

— Не поднимай его, — сказал он. — Пусть разобьет себе голову об пол, а потом подбрось соли с лимоном, чтоб вкусней было беситься.

Мальчик визжал без слез, а мать держала его за руки.

— Оставь его, — снова сказал Монтьель.

Бальтасар смотрел на мальчика, как смотрел бы на заразного зверя в агонии. Было уже почти четыре. В этот час у него в доме Урсула, нарезая лук, поет старинную, старую-престарую песню.

— Пепе, — сказал Бальтасар.

Он шагнул к мальчику и, улыбаясь, протянул ему клетку. Мальчик вмиг оказался на ногах, обеими руками обхватил клетку, по высоте почти такую же, как он сам, и уставился сквозь металлическое плетенье на Бальтасара, не зная, что сказать. За все это время он не пролил ни единой слезы.

— Бальтасар, — мягко вмешался Хосе Монтьель, — я же сказал тебе: унеси клетку.

— Отдай ее сейчас же, — приказала женщина сыну

— Оставь ее себе, — сказал Бальтасар, а потом, уже обращаясь к Хосе Монтьелю, добавил: — Ведь в конце концов для этого я ее и сделал.

Хосе Монтьель шел за ним до самой гостиной.

— Не валяй дурака, Бальтасар, — настаивал он, загораживая ему дорогу. — Забирай свою штуковину и не делай глупостей. Все равно я не заплачу тебе ни сентаво.

— Неважно, — сказал Бальтасар. — Я ведь ее сделал в подарок Пепе. Я и не думал ничего за нее получить.

Пока Бальтасар пробивался сквозь толпу любопытных, которые толклись в дверях. Хосе Монтьель, стоя посередине гостиной, кричал ему вслед. Он был бледен, а его глаза наливались кровью.

— Дурак, — кричал он, — забирай сейчас же свое барахло! Не хватало еще, чтобы в мой дом кто-то лез со своими порядками, дьявол вас подери!

В бильярдной Бальтасар был встречен восторженными кликами. Он думал до сих пор, что просто сделал клетку лучше прежних своих клеток, и ему казалось, что он должен был подарить ее сыну Хосе Монтьеля, чтобы тот не плакал, и что во всем этом нет ничего особенного. Но теперь он понял, что для многих это в какой-то мере важно, и почувствовал некоторое волнение.

— Значит, тебе дали за нее пятьдесят песо?

— Шестьдесят, — сказал Бальтасар.

— Стоит сделать зарубку в небесах, — сказал кто-то. — Ты первый, кому удалось выбить столько денег из дона Чепе Монтьеля. Такое надо отпраздновать.

Ему поднесли кружку пива, и он ответил тем, что заказал на всех присутствующих. Так как пил он впервые в жизни, к вечеру он был уже совсем пьян и заговорил о фантастическом проекте; тысяча клеток по шестьдесят песо за штуку, а потом — миллион клеток, чтобы вышло шестьдесят миллионов песо. «Надо наделать их побольше, чтобы успеть продать богатым, пока те еще живы, — говорил он, уже ничего не соображая. — Все они больные и скоро умрут. Какая же горькая у них жизнь, если им даже волноваться нельзя!» Два часа без перерыва музыкальный автомат проигрывал за его счет пластинки. Все пили за здоровье Бальтасара, за его счастье и удачу и за смерть богачей, но в час ужина он остался один.

Урсула ждала его до восьми вечера с блюдом жареного мяса, посыпанного колечками лука. Кто-то сказал ей, что Бальтасар в бильярдной, что он одурел от счастья и угощает всех пивом, но она не поверила, потому что Бальтасар еще ни разу в жизни не пил. Когда она легла — уже около полуночи,— Бальтасар все еще сидел в ярко освещенном заведении, где были столики с четырьмя стульями вокруг каждого и рядом, под открытым небом, площадка для танцев, по которой сейчас разгуливали выпи. Лицо его было в пятнах губной помады, и, поскольку он был не в состоянии сдвинуться с места, он думал, что хорошо было бы лечь в постель. Он потратил столько денег, что ему пришлось оставить в залог часы с обещанием уплатить все на другой день. Немного позже, растянувшийся посреди улицы, он почувствовал, что с него снимают ботинки, но ему не хотелось расставаться с самым прекрасным сном в его жизни. Женщины, спешившие к утренней мессе, боялись смотреть на него, думая, что он мертв.

Перевел с испанского Р. Рыбкин

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1970 год

Рука, коснувшаяся Луны

Хроника одного дрейфа

Степь, солнце, люди...

И пулей и газом

В Каракумы с оказией

День пятый

Гуцульские письма

Дорога сама приведет тебя

Сфинкс ждет ответа

Розовая чайка

У костра

Мир симметрий и симметрия мира

Юн Бинг. Риестофер Юсеф

Кузнецы и Кузнецовы

Проверьте свою фантазию

Габриэль Гарсиа Маркес. Незабываемый день в жизни Бальтасара