Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №05 за 1971 год

Дорога к башне

«Во имя прогресса советской науки о космосе, изучающей тайны вселенной для блага всего человечества, Академия наук СССР заложила 18 марта 1966 года специальную астрофизическую обсерваторию на горе Семиродники Зеленчугского района Карачаево-Черкесской автономной области Ставропольского края РСФСР, выбранной Главной астрономической обсерваторией АН СССР. Здесь будет установлен большой азимутальный телескоп с диаметром зеркала шесть метров, изготовленный Ленинградским оптико-механическим объединением». Плита с этой надписью заложена в основание фундамента телескопа...

В канун Нового года все разъехались по домам. Даже базарный день в станице прошел тихо и неприметно. В единственном кафе посреди станицы стало безлюдно, новогодняя елка стояла меж столов, как запыленный фикус. «Только наряженный», — решил Гуров, глядя на нее.

Он вышел на улицу, заранее ожидая удовольствия, с каким пойдет по ночным теням кипарисов. Тени лежали долгими пирамидами, вытягивались по сухой холодной земле, робко дотрагиваясь вершинами до заборов на противоположной стороне улицы. Тени подрагивали, заливая стылую землю темнотой, то вдруг уносились в сторону, освобождая на земле место для света; и от близкого их движения казалось, что шуршали не кипарисы, а их тени. Свежо было и лунно.

Небо над станицей — совершенно ясное, полное звезд — словно доказывало лишний раз, что вот здесь и есть то единственное на нашей земле место, которое многие люди искали для телескопа в течение шести лет и наконец нашли здесь, на Северном Кавказе.

Никто не мог видеть сейчас ничего особенного, чем отличался бы здешний небосвод от любого другого. Но тому, кто знал, как искали это небо, в конце концов начинало казаться, что он замечает какую-то особую ясность купола. Гурову тоже так казалось. Воспоминание же о людях, искавших это небо, доставляло ему то тревожное удовольствие, какое человеку способному и не отягощенному завистью доставляет обычно блестяще выполненный чужой труд.

Было шестнадцать экспедиций; люди в них, отказавшись от всего, чем сам Гуров все это время пользовался, — были то элементарные удобства жизни в семье, в городе, —ушли от таких же удобств (Гурову казалось, что они сделали это с удовольствием и радостью, с какими он сейчас присоединился бы к ним — если б мог!). Те люди долго жили в горах, бродили по сопкам, в пустыне, и наконец их радостью стало то, что они нашли это небо; теперь эта радость будет принадлежать им всю жизнь.

Гуров же приехал под уже «открытое» небо, ходил под ним неделю и еще не знал, остаться ли ему здесь или вернуться в город и уже не думать, что у кого-то есть нечто такое, чего у него нет, но могло бы быть. Надо только отказаться от приглашения работать здесь инженером.

Собственно, вопрос решился, осталась малость: в воскресенье, послезавтра, позвонит из дома жена — узнать, что и как тут, да еще не удалось сразу достать билеты домой.

А небо и впрямь было отличное! Говорили, что на том самом месте, где собрали башню телескопа, раньше всегда стояла кошара; «А пастухи тоже не дураки — знали, где ставить кошары», — так говорили. «И все же удивительно, — думал Гуров, — что во всей капризной природе Кавказа не сыщется никаких случайностей, которые могли бы изменить это небо к худшему — как и всегда, оно останется небом ста звездных ночей в году».

Давно не пугали никого обычные здесь дневные туманы. Даже сторож на башне с профессиональностью синоптика мог объяснить любому, что случится с туманом к ночи — он упадет в долину. «Вода его там притягивает, — сторож говорил, поглядывая в небо, будто сказанное пришло ему в голову только что. — Сухое небо станет, чистое... Звезды, как одну, будет видно».

«Почему как одну?» — усмехнулся, вспомнив его слова, Гуров.

Привыкнув запоминать все новое, он и о телескопе знал многое. Но все, что он знал, — Гуров признавался себе — тоже принадлежало людям вроде тех, что искали здешнее небо; а они не были ему даже известны. В эту неделю ему случалось пересказывать кое-что новичкам, поселявшимся в общежитии рядом с ним, но, и рассказывая, он понимал, что все это принадлежит не ему. Он не мог сказать: «Я видел, как дикие утки пикируют в туман на купол телескопа, думая, что это озеро». Он только знал, что иные из них разбиваются.

Да, это будет уникальный телескоп и зеркало самое большое в мире. Да, возможно, будут видны звезды двадцать четвертой величины, а существующий атлас звездного неба, каждым экземпляром которого дорожат — у нас всего их около пятидесяти, — дает звезды лишь двадцать третьей величины...

А можно было еще и поразить воображение — рассказать о свече. Стань Земля ровной, и горящая во Владивостоке свеча будет видна здесь — в Карачаево-Черкесии... Или о том, как везли конструкции башни. Ночью в Ленинграде снимали на улицах провода. Впереди медленно идущих машин ровно, почти торжественно двигался на мотоциклах эскорт милиции, и разбуженные ленинградцы, из любознательных, шли за процессией до самой пристани. Потом целый месяц конструкции плыли на барже до Ростова.

И это было далеко не все. В течение нескольких лет строительства история телескопа накапливала себя, подробностей становилось больше с каждым днем; теперь уже не существовало человека, который мог бы знать их все. Гуров же, пересказывая их, вообще вдруг спрашивал себя: «Ну, а мне-то что?» После этого он умолкал.

И сейчас, подходя к дому, он почувствовал прилив того же неприятного молчания. Он оглянулся.

Ночь сияла. Переливались серебром тополя — их ворошил ветер. Сияло небо. Не только звезды, а само небо сияло, высвеченное до темной голубизны. Даже на земле меркли и загорались какие-то холодные блестки — наверняка это был лед.

«А у башни полно снега», — подумалось Гурову.

В комнате не спали.

Гуров не удивился, что говорили о телескопе. Почти все разговоры здесь так или иначе касались телескопа. Только вечерами все словно забывали о своих профессиях, наступало время рассказов, которыми можно удивить.

Гуров не узнавал голосов, да и свет был погашен. По-видимому, приехали новички или начали собираться те, кто хотел встречать здесь Новый год: не уехавшие на праздник звали к себе гостей из родных мест — встречать собирались прямо у башни.

— Не спорь! В Ленинграде зеркало делают! — шумел кто-то в темноте.

«Чудак!» — удивился Гуров, но промолчал.

— Я не спорю, я знаю.

Этот голос действительно не спорил, он увещевал, но так холодно, что Гуров загадал: «Сейчас будет насмешка».

— В Ленинграде негде его делать. С такой же вероятностью можно говорить, что его делают в Мелитополе.

Гуров улыбнулся. ,

— Это где-то под Москвой.

— А повезут как? — сдался «чудак». — Все так же до Ростова—по воде?

— Нет. Решили на колесах. Прямо из Москвы до башни.

Голос умолк, потом сомнение послышалось в нем:

— Как повезут — черт его знает. Сорок тонн в нем. Еще упаковка. Тонн восемьдесят потянет, если не больше.

«К чему трепаться?» — думал Гуров. Зеркало делали под Москвой, весило оно сорок две тонны, и, значит, в упаковке получалось тонн девяносто. Никак не восемьдесят. Заспорили, сколько лет остывала отливка зеркала. И Гуров удивлялся: как можно не знать, что остывала она два года?

От лунного света голубели окна. Гуров выбрал за стеклом звезду. Имени ее он не знал, но мог видеть ее, даже закрыв глаза. Так и представлял ее, споря с голосами, пока звезда не начала меркнуть. Он уснул.

Ему снился сон. Дул свистящий ветер, валил снег, а он шел к башне. В гостинице рядом с ней он вместе со всеми праздновал Новый год, но сейчас ему непременно надо было идти. Что-то непонятное, но обязательное ждало его в башне. Только он один мог сделать это. Все остальные тоже знали, что башне грозит страшное, но были удивительно беспечны, и Гуров понимал, что ему никто не поможет.

Ветер валил его. Тот самый ветер, который и бывает только у башни, — до сорока метров в секунду.

Он прополз половину пути, всего метров двести, и вдруг понял, что ему не найти дороги даже назад. Огней нигде не было. А ведь только что они горели у него за спиной!.. Снег обрушивался сугробами, упавший сугроб тут же сметало ветром, и мгновенно падал новый,. странно непохожий на первый. Все свистело и металось. Линии удивительной чистоты складывались, переплетались, чтобы тут же исчезнуть и возникнуть вновь. Гуров застыл. Он соображал, что же делать, как вдруг почувствовал под рукой что-то твердое и понял сразу, что это и есть тот самый указатель.

Его поставили здесь ради шутки, но Гуров этой монументальной шутки не понимал. Указатель сработали по-настоящему: на большой бетонной плите торчала приваренная к трубе стрела, указывая на север, и на ней красными буквами было написано, какой из бригад, строивших башню, сколько километров от башни до дома, если шагать по прямой пешком.

Даже во сне Гуров сознавал, что цифр этих он не помнит и помнить не может. Он только обрадовался, что ползет правильно, но тут же увидел цифры так ясно, словно мог читать их сквозь валивший стеной снег:

Ленинград — 2620 км

Ростов-Дон — 540 км

Горький — 2190 км

— Эльбрус видно! Смотри-ка... — сказал возникший прямо из снега «гений». Одет он был совсем не по-зимнему, в своей вечной домашней куртке с кожаной спиной.

— Да ты что? — чуть не вскричал Гуров.

— Точно он. Двуглавый...

Гуров проснулся. У окна стоял инженер из соседней комнаты. Его не совсем в шутку называли за глаза «гением» (количество его изобретений не поддавалось подсчету). Новенькие, разумеется, бросились к окну. «Гений» их и звал. Но «гению» этого было мало.

— Взгляните, — обернулся он к Гурову. — Не видели еще?

— Нет, — засмеялся Гуров, вспомнив, как только что чуть не кричал на него.

— Стоит взгляда. Все-таки самая высокая вершина в Европе. Отсюда видна, кстати, только на восходе.

Гуров видел, что «гению» уже неважно, встанет он смотреть или нет. Поэтому не встал.

— На значки не хотите взглянуть? — спросил «гений». — Зашел показать. Здесь, говорят, уже сто лет мечтают иметь какие-нибудь... Правда, надо ребятам сделать, а то уедут, и вспомнить нечего.

Он подал значки Гурову. На обоих была белая башня телескопа.

— Гнутся? Пустяки! Пробные. Только отштамповал. Жесть. Краски — тоже акварель... По идее приятные? — быстро спросил «гений».

Гуров согласился. Один действительно ему нравился.

— Этот? — опередил его «гений».

— Да.

— Формой? Нет? Странно! Значит, цвет... Цвет будет другой.

«Гений» навязывал свой темп жизни, как всегда не обращая внимания, с каким чувством его темп принимает собеседник. Когда собеседник не умел принять его совсем, «гений» уходил — ему становилось скучно.

Сейчас он ушел быстро.

Утро стояло чудесное. Гуров шагал по дороге, наслаждаясь солнцем, теплом и одиночеством.

Станица осталась позади, впереди голубели горы, и Гуров шел легко и быстро. Он знал, что, хотя сегодня и выходной, машин на дороге будет мало, но кто-нибудь все-таки поедет к башне, значит, подхватит и его. На худой конец, он просто пройдется, у башни все равно делать нечего.

Сам не замечая того, Гуров уже не мог думать о телескопе как о чисто инженерном сооружении.

Даже недостроенный, телескоп притягивал к себе людей. Он стоял далеко от станицы, у горы Пастухова, казался издали маленьким, даже незначительным, но его серебряно блестящий купол обладал странной силой притяжения — понятной и в то же время непростой. Такой силой притяжения обладали только сооружения, подобные этому.

В сущности, телескоп был уже построен, не было лишь оптики. И до сих пор строительство его — кстати, довольно быстрое — держалось на безоговорочном доверии сменявших друг друга групп людей. Доверие это подразумевалось всеми и никогда не подвергалось сомнению — по крайней мере, видимому. Кто-то очень давно дал идею строительства; другой — разумеется, это был целый круг людей — должен был эту идею принять, и наверняка не без трудностей; потом были посланы уже совсем другие люди — незнакомые ни с первыми, ни со вторыми, но тоже принявшие идею — искать это небо... Проходили годы. Те люди искали небо, а кто-то совершенно уверенный, что небо будет найдено (как могло быть иначе?), работал над проектами. Связь же между всеми этими людьми, а их накопилось уже громадное количество, осуществлялась именно доверием. Ничем другим она и не могла осуществляться. Когда же совершенно новые люди, не имевшие ни малейшего представления о личных свойствах — талантах или бесталанности самых первых, а имевшие дело только с проектами и с отчетами нашедших небо, приступили наконец к строительству, то доверие, копившееся вокруг будущего телескопа, было уже громадным и обязывающим. Ставшее буквально материализованным в громадных затратах, а это, по-видимому, было не самое главное, оно притягивало к себе людей — причем не первых попавшихся (такие быстро отсеивались), а едва ли не лучших в своих специальностях.

Проходя мысленно весь этот круг, Гуров понимал, что имеет дело не просто с выбором: остаться ему тут или нет, он имел дело все с тем же доверием. Даже «гений», лично ему неприятный, был «притянут» сюда все той же силой, которой он, Гуров, все еще сопротивлялся, размышляя, менять ли свою жизнь так резко и, видимо, бесповоротно или не менять ее уже никогда.

«Газик» монтажников притормозил впереди.

— К башне, что ли? — кричали из него.

Гуров побежал.

Ему уступили место впереди. Во всех машинах это место было привилегированным, Гурову не хотелось стеснять незнакомых людей, но вскоре он понял, что и не стесняет их. Уступивший перелез в маленький кузов позади сидений, там сидел еще кто-то, и они очень оживленно говорили. Разговаривать там было удобней.

Гуров прислушался. Говорил в основном тот, которого он немного знал, — начальник монтажников. Другой только спрашивал.

— Сколько ж здесь поворотов? — спросил он.

— Девяносто восемь. Точно. Дочка считала, Маринка... Мы так и не смогли — терпения не хватило. Раз сорок принимались. До пятидесяти дойдешь — и бросаешь. Надоедает.

«Как же его зовут? — старался вспомнить Гуров. — Кажется, Николай».

Солнце било прямо в глаза. Гуров опустил козырек.

— Вот здесь «Скорая помощь» загремела, — выкрикивал Николай. — Точно! На этом повороте... Метров двести летела. Вон туда.

Сзади умолкли — наверное, как и Гуров, представляли, как она летела. Потом Николай заговорил тише:

— У каждого почти поворота имя было — сами дали. Сейчас уж я подзабыл... Вот этот — «Коварство и любовь».

Николай усмехнулся.

— Как же тогда телескоп везли? — спросил другой голос.

— Его по этой дороге тащили. Дорога-то новая, специально делали. Все точно рассчитывали, каждый поворот. Вот «Тещин язык», кстати... Телескоп везли по черной дороге — летом. Как парад был. Все движение от самой Невинки перекрыли, чтоб кто не помешал. Впереди ГАИ ехала. Жара — сменщики все наверх повылезали, голые лежали, загорали. А сбоку еще две пожарные машины ехали — скаты им поливали, чтоб не горели... Курорт! Жуть была, когда кран по кускам втаскивали.

— Разве не по этой дороге?

— Да ее ж не было — этой...

Слышно было, как Николая раздражает непонятливость соседа.

— И зима — прям сумасшедшая! Мы по Марухской его втаскивали. Это даже и не дорога — так...

Машина шла быстро, поднимаясь все выше и выше, и Николай говорил теперь, почти не прерываясь. Он не ждал вопросов, ему хотелось успеть сказать больше, пока не кончилась дорога. «Зачем? — думал Гуров. — Ведь тому все это «без разницы»!»

— Даже не представляю сейчас: неужели это мы сделали? Просто не верится!

Николай нагибался, разглядывая в стекло дорогу, и голос у него получался сдавленный.

— Шоферы боялись этой Марухской дороги как огня. Прямо убегали. Поработает неделю и сбежит... Но были отчаянные! Раз карачаевец один ехал. Двое суток ведь поднимались эти десять километров, с ночевками ехали. И снег валил. Все время... Сумасшедшая зима! Карачаевец этот наверх затащился, приходит— глаза вот такие. «Что за дорога такая, — говорит, — два дня ехал, ночь ехал — ни одного спуска!» — «Поедешь еще?» — спрашиваю. «Конечно, поеду».

А Вася был, Бологое... Его мы с автобазы в Черкесске прямо выкрали. Выходили с утра и по всем автобазам шарили — сманивали. Этот с юмором был. Раз заехал наверх, в теплушку влез, а там ребята в «козла» резались. «Сейчас, — говорит, — думаю, тоже сыграю, только переоденусь... Штаны, — рассказывает, — начал расстегивать, утром просыпаюсь — две пуговицы так и не успел расстегнуть, заснул».

А потом мы с ним зависли. Оба ската ухнули вниз... Я даже не вылезал — привык уже. А он выпрыгнул. Стоит перед машиной и орет на меня: «Не могу больше! У меня справка есть! Я больной... Вот она, справка! Отправляй в Ростов! Ну его к...» — «За тягачом, — говорю,— сначала сходи». Посмотрел так на меня. «Ладно», — говорит... До конца работал. Пока кран не собрали.

А еще Толик упал. Кувыркался на КРАЗе вниз и даже не выскочил. КРАЗ на колеса внизу встал. А он потом говорит: «А чего выскакивать? У КРАЗа кабина крепкая. И вообще, все это случайность и ерунда. Только из получки не выворачивай за вмятины».

— Выкиньте меня здесь... — попросил Гуров.

— А чего не до конца, борода? — наклонился Николай. — Просто гуляешь? Останови ему.

— Вот здесь я тогда и вышел, — сказал Гуров.

Странное совпадение получилось: я приехал к телескопу тоже в пятницу вечером — два дня у башни никого не было, стоял там все тот же сторож, — и я, познакомившись с Гуровым, специалистом по оптике, бродил с ним под башней. Он любил бродить.

Оказался он человеком общительным и мягким. Рассказывал о себе и других задумчиво и с какой-то очень старательной точностью. Словно на моих глазах рассматривал то, о чем говорил, и все боялся что-то упустить. Даже его рыжая борода была какой-то ясной, тоже очень старательно сделана была, и брил он ее, уединяясь в кухне, чтобы никто не видел.

— Я нарвал тогда рододендронов, — сказал Гуров. — Вон у того ручья... Если их поставить в воду, они распускаются. Дней через восемь, — не удержался он, чтобы не уточнить.

— Красивые. И растут только на высоте больше тысячи восьмисот. Как раз под башней.

Я пытался представить, что он думал, когда разгребал снег, рвал цветы с жесткими листьями и уже наверняка знал, что не повезет их домой. Но спросил о другом.

— Оптику уже ставят? — спросил.

— Ставим, — улыбнулся он.

Ю. Лексин, В. Орлов (фото), наши спец. корр.

Вертолеты над Гангом

Каждое утро встаем в шесть. К раннему подъему русских в отеле уже привыкли; коридорные к этому часу подсовывают под дверь номера влажную кипу газет: «Пакистан обсервер», «Морнинг ньюс», еще какие-то. Ищем новости и прежде всего о «рилифе» — помощи пострадавшим от наводнения. Переводчик Ромео Георгиевич Азатов читает с листа: «Японские хоккеисты собрали 800 долларов в помощь пакистанцам... Английские школьники ходили по домам, собирали старые вещи. Мисс Питч привезла их посылки сюда».

Мы тоже не дремлем: за две недели перевезли пол-эшелона грузов. В деревнях, куда мы летаем каждый день, о помощи из Советского Союза знают прекрасно и не понаслышке. Ждут не дождутся вертолетов с красными звездами на фюзеляже. Мы это тоже знаем. Вот и сегодня, поднявшись с постелей чуть свет, спешим к окну. Летная привычка: а какая погода? Но здесь, в Восточном Пакистане, в сухой сезон она всегда ровная: безоблачное голубое небо, встающее над городом солнце и туман над прудами. Из окна виден парк, красивая мечеть, поле ипподрома, по которому расхаживают горбатые бенгальские коровы. Мы уже знаем, что туман этот рассеется, когда солнце встанет над городом. Но в это время мы уже будем в полете.

Командир отряда Василий Алексеевич Орденов сказал, что я полечу с экипажем Николая Овраменко на сорок второй машине. Николая я знаю хорошо. С виду валковатый парень, но отменный летчик. До МИ-8 летал на всех поршневых вертолетах и теперь выделяется ювелирной техникой пилотирования.

Я как-то спросил Николая о полетах здесь, в Пакистане. Ответ был таков:

— Площадки крохотные. Слева пальма, справа тоже пальма, а под тобой палатки. Все это раскачивается, летит из-под вертолета. Приходится подходить высоко и резко спускаться. Чуть зазеваешься — и «просыпешься» к земле. Ничем не удержишь вертолет.

Овраменко умеет держать машину. Пакистанские летчики летают с ним особенно охотно. «Этот русский чувствует себя в воздухе увереннее, чем иные на земле», — говорят они о Николае.

На стоянке Николай подошел ко мне. Техники готовили МИ к вылету, вместе с пакистанскими грузчиками размещали тюки в кабине.

— Опять полная машина. Тонны три...

— А сколько уже перевезено?

— Вчера считали. Получилось шестьсот.

Вспоминаем, как к нашему ритму долго не могли подладиться чиновники из «комиссии помощи». Здесь, в Дакке, и там, на «точках». Два-три рейса тремя вертолетами — и грузов у них больше нет, машины стоят без дела. Теперь работа наладилась, простоев не бывает.

Невольно переводим взгляд на тюки, мешки, картонные ящики. Каких наклеек здесь только нет! Разноязыкий мир откликнулся на несчастье пакистанцев. Направил им деньги, медикаменты, продовольствие, специалистов. Из Советского Союза в Восточный Пакистан пришли два океанских корабля с помощью. Месяц в холерных районах работали наши врачи. Теперь работаем мы, вертолетчики.

Популярность человека из России здесь росла очень быстро. Примечательная деталь: даккский аэропорт — международный, и пройти через пограничный пост можно только с особым пропуском. Для нас пропуском была фраза: «Я русский летчик».

Кстати, с нами сейчас полетят на острова иностранные пассажиры. Приехали два бородатых молодых шведа, седой датчанин с большой эмблемой Красного Креста на рубашке, англичанин из Оксфорда с корзиной кур, две американки из даккского холерного института и еще два улыбчивых американца. Одного зовут Филипп. Он внимательно смотрит в сторону гудящих вертолетов.

— А вы привезли большие машины, — говорит мистер Филипп. — У нас тоже есть такие, но только в армии.

— Боевые?

— Йес.

Это мы знаем. Газеты сообщили, что 20 ноября, неделю спустя после катастрофы, случившейся в устье Ганга, десять тяжелых американских вертолетов поднялись с базы Б Таиланде и полетели на задание... в сторону Вьетнама. В тот же день сенатор Эдвард Кеннеди заявил в сенате: «Как случилось, что Соединенные Штаты, способные послать своих солдат за несколько часов за многие тысячи километров, не смогли сразу оказать помощь жертвам катастрофы?»

Приехал подполковник Аван, командир пакистанских летчиков. Он в форменном вязаном джемпере. Фисташкового цвета брюки. Всегда наутюжен и с зеленым шелковым шарфом на шее.

— Гуд морнинг, мистер Орденов!

— Гуд морнинг, мистер Аван!

— Есть какие-нибудь проблемы?

— Ноу проблем, мистер Аван, — отвечает Василий Алексеевич сакраментальной фразой, из-за которой пакистанцы зовут его между собой «мистером ноу проблем».

Что таить, в Пакистане нам открылось множество проблем. И главная из них: проблема голода. Здесь круглый год тепло, среднегодовая температура больше двадцати. В дельте Ганга благодатная почва позволяет снимать несколько урожаев в год. Но жители собирают в лучшем случае один. Виной тому — вода. Она на полгода заливает поля, а оставшихся шести месяцев едва хватает на заботу об одном урожае. Нужны дамбы, каналы, дороги, хорошая сеть водоотводов. Но на это требуются огромные средства.

Остров Бхола, на который мы собираемся лететь, один из крупнейших рисовых массивов на юге Восточного Пакистана. Сейчас он почти начисто смыт пришлой водой и сам нуждается в продовольствии.

У нас нет карт. Те, что мы привезли с собой, не годятся. Великие реки — Ганг и Брахмапутра — текут и по земле пакистанцев. В год они сбрасывают в океан тысячу кубических километров воды. Угадать русло этих капризных речных великанов не берется ни один картограф.

— Как будем летать? — в первый же день спросили летчики подполковника Авана.

— Посмотрим район с воздуха и нанесем видимые объекты на карту, — ответил он.

«Видимые объекты» — это то, что раньше звалось островами.

Орденов взлетел первым. Он шел головным. За ним поднялся вертолет Купянского, а сзади шел Николай Овраменко.

— Ганг! — сказал заглянувший к нам в грузовую кабину штурман Володя Овчинников.

Мы прильнули к иллюминаторам. Внизу лазоревая вода. Крохотный островок, готовый вынырнуть на поверхность. На нем узенькая тропка человеческих следов и строчки кустиков зимнего риса «боро». Видно, какой-то крестьянин подкараулил всплывающий «ничейный» остров и занял его первым. А это что? Посреди Ганга выглядывает из воды рогатая морда. Да это же буйвол! Куда он плывет, в ту сторону, что и мы?.. Даже не верится, что здесь была самая высокая плотность населения: 700 человек на квадратный километр. А сейчас?

Захватывающая своей грандиозностью картина реки имеет трагический «подтекст». Катастрофа, устроенная природой, обернулась еще и социальной драмой. Примерно за сутки до катастрофы метеостанции дали тревожный сигнал о том, что к побережью Пакистана движется циклон. Но что могла сделать страна? На бесчисленных островах в устье Ганга жило около миллиона человек. Может, больше — точного учета никто не вел. Циклоны в этих местах — нередкие гости, а в сочетании с разливом рек они грозят страшными бедствиями. Но люди едут и едут сюда. Многие жили раньше на севере страны, но снялись с насиженных мест. Ведь там у них не было даже крохотного участка земли.

В ночь на 13 ноября прошлого года морская волна высотой в несколько метров прокатилась по островам, кое-где накрыв их целиком...

В Даулатхане вертолеты сели на бывшее рисовое поле. Оно у самой реки и встречало бурю первым. Рис был накрыт пришедшей с океана соленой водой и сопрел на корню. Водяной вал смял прибрежные пальмы. Они стоят растрепанные, потерявшие гордый вид. Земля перемешана с рисовой соломой и утрамбована так, что в ней не вязнут колеса наших тяжелых вертолетов. И на ней серый пепел. Это соль, которую оставило море.

Еще с воздуха видели, как к посадочной площадке стекались ручьями люди: прилетела помощь. До сегодняшнего дня они перебивались на малосъедобной всячине. У многих нет даже хижины, унесла вода; они спят на пальмовых листьях. Поля размыты, а земля спрессована после наводнения так, что без буйволов им не вспахать сохой и клочка. Скот же погиб весь. Люди верят, что нормальная жизнь вернется на остров, но слишком великую трагедию им пришлось перенести, и печальная тень не сходит с лиц людей.

Очень долго после циклона море выбрасывало трупы. Живые не успевали справляться с мертвыми. Пекло солнце. Тяжелый смрад стоял в густом от жары воздухе. На прилетевших издали люди смотрят с каким-то тупым безразличием. Старик с белой, как вата, бородой. Девочка лет тринадцати с крохотным мальчиком, клещиком сидящим у нее на бедре. У мальчишки огромные фиолетовые глаза. Я не знаю бенгальского, они не говорят по-русски. И я почему-то говорю им, показывая на себя:

— Рашен! Русский.

Конечно же, они ничего не слышали прежде о нас. Но красная звезда на зеленом борту машины в их памяти уже сопряжена с тем, что мы им принесли, — с жизнью.

Не будь вертолетов, что бы ели эти люди? В чем бы они жили? Ведь юг Восточного Пакистана очень труден для снабжения, он рассечем на тысячи островов. Самый лучший транспорт — легкий самолет или вертолет. Но в Пакистане пока мало таких машин. Еще восемь месяцев островитянам кормиться на казенный счет: пока не пойдет на убыль большая вода и не освободит поля для высадки риса. В середине июня с муссонами придут дожди. Вот и получается, что ждать до августа.

Остаюсь на базе, пока вертолеты будут курсировать с грузами по деревням. Иду к лодочникам.

Вон старик с нимбом седых волос, похожий на святого. Старика зовут Джавет Ашраф. Он и его двое сыновей лодочники. Приплыли сюда за рисом на всю деревню. Надо сказать, что местные жители отменные речники и мореходы. Это у них от пращуров — те в былые времена ходили вдоль берега Индии до самого Цейлона. Матросы в деревнях и сейчас слывут людьми смелыми и знающими жизнь.

Лодочники знают себе цену. Когда заговариваешь с ними, они непременно замечают, что заменить их здесь никто не может. В полноводье мириады лодок снуют по всей дельте. Люди ездят друг к другу в гости и на базар, перевозят товары и ловят рыбу. Даже в сухой сезон, когда просыхают поля и начинают убирать рис и джут, единственное сообщение между деревнями — те же лодки.

Здесь великое множество ручьев и речек, до самой дальней воды не больше километра. Прав Джавет Ашраф: лодочника заменить здесь невозможно. Старик вспомнил вторую мировую войну. Англичане велели им, опасаясь прихода японцев, сжечь все лодки. Вскоре случился неурожай, и людям не на чем бы по развозить рис. Страшный голод покосил тогда немало людей.

А что произошло сейчас, когда на них обрушился циклон? Ураган уничтожил и унес в океан тысячи лодок, лишив жителей средств передвижения. Из-за этого долго не могли наладить связь между деревнями, оказывать немедленную помощь. После прилетели вертолеты.

Старику Ашрафу повезло: лодка застряла между пальмами и осталась цела. Теперь у него много работы.

У нас было еще время, и мы с Ромео Георгиевичем отправились в деревню, что в полутора милях от базы. Хотелось поговорить с теми, кто пережил кошмар тринадцатой ночи в ноябре. Мы оказались в небольшой деревушке Бхабанилур. Крестьяне делили худых, мосластых коров, которых недавно привезли с севера на баржах. Староста деревни Голам Акбар держал в руках длинный список и выкрикивал фамилии жителей:

— Абул Квасем!..

Из толпы вышел молодой крестьянин с черной курчавой бородкой и в длинном клетчатом лунги до пят. Староста старательно намазал палец Абула чернилами и прижал его к листу ведомости. Чиновник из животноводческой комиссии вывел из стада упиравшуюся коровенку.

Кто он, Абул Квасем? Где был во время циклона? Дома. У него тридцать пять акров земли, было девять голов скота. Жил он неплохо, имел даже дом с железной крышей. Когда в окна ворвалась вода, он с женой и пятью детьми забрался на стол. Но вода прибывала. Они подставили табуретки. И тут он понял, что просчитался: вода поднялась выше, и дети стали тонуть у них в руках. Этот ужас Абул никогда не забудет...

Такая участь постигла на Бхоле десятки тысяч людей. На базе Даулатхан я встретил чиновника из «Рилиф комишн». Он занимается подсчетами потерь. Только по двум островам Бхола и Манпура материальный ущерб исчисляется миллионами рупий. А чем оценить гибель по меньшей мере ста двадцати тысяч человек?

— Южней Бхолы есть маленькие острова, — говорит он. — Кукри-Мукри и Чаркалми. Жило там больше пятнадцати тысяч, а осталось около полутора. Остальных забрала вода.

...Мы возвращались в Дакку поздно вечером. Торговцы зажигали у своих лавок костры, и дым от них застилал улицы. Город погружался в ночь.

— Стоянка, я сорок второй, разрешите посадку.

— Посадку разрешаю, — ответила Земля.

Вертолеты, не делая круга, торопливо заходили на полосу. И так шестьдесят дней подряд. Рано утром туда, на юг. И вечером обратно. Почти сто тысяч километров.

Более 850 рейсов по деревням провинции. Перевезено 850 тысяч килограммов груза и более двух тысяч людей.

Много бед и легенд оставил после себя циклон. Мы слышали их в местах, где садились наши машины. Рассказы о катастрофе, легенды о смерти. Теперь к ним прибавятся и другие: о том, как на землю бенгальцев прилетели из далеких стран люди и как они старались помочь живым.

Леонид Чуйко

Дакка — Москва

Поиски первого дня

Я всего несколько минут в этом городе, а уже встречаю знакомые мне лица. Наверное, в этом нет ничего случайного — так во всех небольших городах: все люди знакомы, привычны, знают, кто чем занимается, у кого какие доходы. Если утром зашел с девушкой позавтракать, значит и накануне вы были вместе. Если ты с разными девушками — тебя следует опасаться; но если всюду появляешься один... Одним словом, в таких городах люди подмечают все. Припоминаю одного товарища, любителя посидеть в кафе. Он периодически перекрашивал и перекраивал единственный костюм и при этом говорил: «Как войду, скажут: у него опять костюм новый».

В эти первые минуты в городе, как и много лет назад, я зашел в кондитерскую на улице Пикк. Взглянув на меня и ни о чем не спрашивая, женщина за стойкой подала чашку и блюдце:

— Ваши кофе, ватрушка. — И добавила: — Вы стали реже бывать у нас.

Реже. Я просто не был здесь пятнадцать лет. Но я помню, как она, тогда еще молодая девушка, складывала деньги в большой кожаный мужской бумажник. Она и сейчас раскрыла его и положила деньги в мягкую кожу со стертым орнаментом. Удивительно, как со временем обостряются впечатления первых минут, первых встреч, первого дня. Сознаешь это с годами, когда груз воспоминаний становится частью тебя, и неизбежны раздумья, когда анализируешь себя, события и понимаешь скоротечность времени.

В кондитерской я увидел, что к выходу идет Юри Ярвет. Еще не успев осознать, что скажу этому скромному человеку, о котором много слышал удивительного, я оказался у двери:

— Здравствуйте.

Он смущен:

— Вы меня знаете?

— Да, когда-то я жил в Таллине...

Пожалуй, только в Таллине знают, что Ярвет был комическим артистом. Я даже помню его выступления на эстраде. Едва ли в те годы таллинцы предполагали, что перед ними будущий король Лир.

— Я еду на съемки в Ленинград, — сказал Ярвет, прерывая невольно возникшую и неловкую паузу и, видимо, догадываясь, что я помню его прежнее амплуа, «король Лир», как бы уходя за кулисы, роняет:

— Я все еще комик...

Надо сказать, что, приехав в послевоенные годы в Таллин в мореходное училище, я не знал в городе никого и ничего. Главное, не знал языка, а в те годы это был серьезный барьер, и преодолеть его было не просто. Но в тот первый осенний день, когда из обычного здания вокзала я вышел в город на брусчатую площадь под проливной дождь, проблем для меня никаких не существовало.

Я шел, и мне казалось, что здесь никогда не бывает сухой земли. Выпуклый, блестящий от дождя булыжник, квадратики редких окон и бойниц на фасаде замка, устремившегося в серое небо, крепостная стена, двускатные черепичные крыши домов. Переплетаются и теряют направление узенькие улочки. Как будто я двигался не по городу, а среди декораций, где разыгрываются трагедии Марии Стюарт и Гамлета. Автомобили казались громоздкими, случайными. Петляешь по улочкам, завернешь за угол — и вдруг открывается дверь в одном из лабиринтов, и тебя обдает паром и запахом кофе. Заглянешь — за столиками люди в плащах, прочно и, видимо, долго сидящие. Еще дверь — и еще кафе, поворот — и снова кафе.

Эти разрозненные воспоминания теснились в воображении, и я поймал себя на мысли, что уже теперь, на улице Пикк, я ищу тот первый день. Однако чего-то не хватало, и я мучительно прислушивался к себе, напрягал память и наконец понял. Тот день был не просто серым, промозглым и дождливым, но другим был даже воздух, пахнущий сырым каменным углем, а дым из труб обволакивал улицы запахом торфяных брикетов, которыми таллинцы отапливали свои квартиры, учреждения, кафе.

Все эти годы, где бы ни был, я часто думал, что приеду в Таллин, пройду по его улочкам и отыщу Вяйно.

Вяйно был тем человеком, благодаря которому я, незаметно для себя, быстро освоился в этом городе и в первый же день был не одинок.

Где он? Здесь или в плавании? А может быть, Вяйно стал другим?

Свернув с улицы Пикк, я увидел человека с собакой. Он поднимался по кривой, круто уходящей вверх улице. Человек в коричневой замшевой куртке удерживал большого дога на вытянутой руке. Мне показалось, что я знаю его... Неожиданно они исчезли за поворотом, откуда, оглянувшись им вслед, вышел рослый моряк. Еще издали, пока он пересекал улицу, я заметил золотые капитанские нашивки на плечах и рукавах кителя и высокий накрахмаленный ворот рубашки. Когда расстояние между нами сократилось, он замедлил шаг и, проходя мимо, несколько раз, как бы про себя, еле слышно произнес мое имя. Я обернулся. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, и я узнал его.

Уно был первым человеком, у кого я мог опросить о Вяйно.

— Последний раз я встречал его в Антверпене... В городе должны лучше знать. А ты зайди на «Вегу». Помнишь «Вегу»? Я ведь только с моря. Когда мы заходили, она стояла на одиннадцатом причале.

Я понимал, что у Уно это первые часы на берегу и, прежде чем встретиться с домом, он хочет походить по городу, так, без особой надобности, походить по этим улочкам, прийти в себя.

— Ну, что мы стоим, зайдем в «Каролину», — предложил он.

Когда-то был проход через крепостную стену в старый город. И вот архитекторы использовали один из проходов, и теперь это «Каролина». Низкий овальный свод, в торце прохода буфетная стойка, на ней два аккуратных бочонка, а за ними девушка. Вдоль стены деревянные пни вместо столов. Теперь здесь пьют из маленьких, как яичко, бокалов теплое вино и к нему подают орехи. Бокал приятно согревает руки. Холодные лучи осеннего солнца проникают через стеклянные квадратики входной двери, ложатся полосами на каменный пол, обугленные временем стены.

— Откуда? — опрашиваю я.

— Ходили в Африку, — говорит Уно так, словно он только что вернулся с соседней улицы, а Антверпен, где он встретил Вяйно, — соседний дом. Это прекрасно, что он стал капитаном, Вяйно — старшим механиком, и прекрасно, что мы стоим молча. Вроде бы столько лет не виделись, но слова ни к чему. Мы молча вспоминаем друг о друге, о времени, когда были вместе, о друзьях, и словесная шелуха в таких случаях может неожиданно вырасти каменной стеной между нами, и может оказаться, что мы не те, какими Помним себя... И мы пьем теплое вино, и оба понимаем это, и наше дружеское, понятное обоим молчание только сближает нас после пятнадцати лет.

Уно. Фамилии его я не помнил. Вспоминаю, как по субботам, когда мы, курсанты, авралили в училище, ребята говорили: «Окна будет мыть Уно, у него практика профессионала». Уно смущался и просил любую другую работу. Дело в том, что до мореходного училища он мыл витрины магазинов. Даже сейчас, глядя на него, я представляю стеклянную витрину, покрытую слоем мела, ведро, длившую палку, лестницу и на ней паренька. И вот передо мною капитан дальнего плаванья, которому легче ответить на вопрос, где он не был, чем перечислять моря, океаны, страны и города, в которых он побывал... Годы, годы. «Скоро мы все сойдем на берег», — подумал я и сказал это вслух. Уно улыбнулся:

— Для берега у меня всегда в запасе старая профессия. Правда, теперь будет трудно, — и, как бы обведя рукой вокруг весь город, добавил: — Строят-то почти из одного стекла.

Тогда, в первый день, Вяйно повел меня в Домскую церковь. Петляя по улочкам, он трогательно рассказывал о каждой, а я понимал, что это Его город. Счастье, что он говорил по-русски. Мне нравился и нравится до сих пор его акцент, от которого привычные русские слова становились более выпуклыми, иногда неожиданно точными, а в названиях площадей, церквей и улиц было что-то романтическое, далекое, но неожиданно реальное.

— Сад Датского короля. Это улица «Короткая нога». А в этом домике с завешанными окнами есть свое штатное привидение.

В церкви к нам подошел старый, неопрятно одетый человек с огрызком погасшей трубки во рту. Вяйно с гордостью шепнул мне: «Это здешний сторож и мой друг». Я, правда, не понял, какая дружба связывает их, но старик оценил эти слова и в моем присутствии начал говорить с Вяйно по-русски, тщательно подбирая слова. Потом показал на плиту, на которой стоял я, и начал рассказывать, что под этой плитой захоронен прах Дон-Жуана. В его взгляде появилась хитринка, и он продолжил:

— Люди сочинили об этом легенды, но я расскажу вам то, чему я сам был свидетелем. В старые времена приезжал какой-то австрийский певец. В опере он должен был петь моцартовского «Дон-Жуана»... — Неожиданно старик замолчал, подбирая слово, и, не найдя, обратился к Вяйно по-эстонски: — Кууле! Куйдас он вэнэ кеелес хингистатуд?.. Ну, как... душа!

Вяйно задумался. Но старик нашел это слово сам:

— Вдо-хно-ве-ни-е! — выговорил он и продолжал рассказ: — Для вдохновения он пришел в церковь и, стоя на этой плите, спел арию Дон-Жуана. Но это ему не помогло. В тот же вечер на сцене он провалился... А знаете, почему Дон-Жуана похоронили под этой плитой? Одни говорят, чтобы верующие топтали его прах. Но я думаю, по секрету, его захоронили именно здесь, чтобы он всегда мог видеть женские ножки...

Я снова стою на этой плите у входа, словно никогда и не был здесь. Сразу же за плитой два больших, похожих на почтовые, ящика. Рядом стоит высокий, плотный, судя по черному из тонкого сукна сюртуку — служитель церкви. Входящих он просит опустить «кто сколько может» на уборку. Раньше этих ящиков не было. Опускаю мелочь, прохожу. Немноголюдно, ряды пустые. Каждый шаг отдается в темнеющем куполе... Так и хочется выйти, найти старика и поговорить с ним...

Резные гербы графов и баронов, гробницы из белого мрамора. В них захоронены русские мореплаватели Грейг, Крузенштерн — выходцы из Эстонии. Каждая плита — тоже гробница с эпитафией. Высоко в серой известковой стене воткнуты флагштоки со свисающими над гробницей Крузенштерна тлеющими знаменами. Их стало меньше. В стене чернеют отверстия, в которых раньше были тоже флагштоки. Кажется, дотронься до знамени, и ветхая, обесцвеченная временем материя расползется. Только пристально вглядевшись, различаешь, что крайний флаг был белым с синим диагональным крестом. Никак не могу привыкнуть к сумрачному освещению, к какой-то неуютности. Раньше все это казалось нарядным, таинственно-загадочным. Шагаю по плитам и пытаюсь отыскать могилу Беллинсгаузена. Имена, даты и эпитафии на плитах почти стерты ногами прихожая, и разглядеть их очень трудно. Прошу служителя показать эту могилу, но он отвечает, что ее здесь нет и что Беллинсгаузен похоронен у себя в имении на Сааремаа.

— Но Паустовский писал, что он захоронен в Домской церкви.

— Конечно... Может быть... Но я точно знаю — на Сааремаа.

Я не верю ему.

— А вы не знаете, лет двадцать назад в церкви был сторож или звонарь, где он? — Пастор порылся в памяти. — Он ходил с вечно погашенной трубкой.

— А-а-а, — протянул пастор, — был, — он назвал его имя. — Был, но умер. Давно умер.

И я снова не поверил ему. Не хотел верить...

Я ожидал увидеть «Вегу» старушкой, но все еще большой и красивой. Однако у одиннадцатого причала еще издали я разглядел среди современных сухогрузов маленькое суденышко, похожее скорее на яхту с голыми мачтами. Что-то вдруг защемило внутри, и, как это бывает в детстве, возникло чувство обиды непонятно на кого и за что. «Бега» действительно постарела, но руками курсантов она была все так же заботливо выкрашена свежей белой масляной краской.

На паруснике все помещения под палубой, отчего палуба кажется безжизненной, пустой. И только когда подняты все паруса — судно преображается, поднимается над водой, и романтический вид его не сравним ни с какими четкими и строгими линиями современных громадин. В парусном судне есть что-то от ветра, от песни.

Я сохранил это судно в памяти во всех деталях не только потому, что курсантом плавал под его парусами и учился на нем, но и потому, что «Вега» — это вообще первое судно, на которое я не только ступил в первый же день своего приезда, но еще и ночевал вместе с Вяйно в носовом кубрике.

Я надеялся, что механик на этом учебном судне наверняка знает о Вяйно и поможет разыскать его.

Молодой штурман пригласил меня обедать в кают-компанию, сказав, что механик скоро будет. В кают-компании я чувствовал себя легко и свободно и с удовольствием зачерпнул половником наваристый борщ.

— Рейно, — обратился капитан к пригласившему меня штурману, — после обеда соберите первый курс, у меня с ними занятия.

— Борис Михайлович, разрешите и мне присутствовать?

Штурмана не поняли и переглянулись, а капитан улыбнулся :

— Вы когда окончили училище?

— В пятьдесят четвертом.

— Да-а... — протянул он, словно я напомнил ему об очень далеком, — тогда эти молодцы, — кивнул он на штурманов, — ходили в чулочках и с ранцами за спиной.

— «Правила предупреждения столкновения судов», — четко диктует капитан, и ребята, склонив головы, начинают быстро записывать.

Вслушиваюсь в неторопливые слова капитана и, чтобы вернуть ощущение, которое испытывают сейчас курсанты, тоже достаю блокнот и пристраиваюсь в четкий ритм лекций. Понимаю, что не отвык, успеваю записывать, но в то же время чувствую себя чужим. Не нахожу какого-то внутреннего, бессловесного контакта с этими парнями, как не могу пока отыскать тот первый день, я вижу его, но он исчезает при попытке к нему приблизиться.

Светлоголовые, в серых робах ребята исписывают строку за строкой в таких же пронумерованных журналах, какие были когда-то у нас. И лекции те же, и те же вопросы капитана:

— Так через какие же промежутки дает сигнал судно, стоящее на якоре в тумане?

Я смотрю на ребят и думаю, что им совершенно безразлично, кто я, зачем здесь сижу, что записываю. Может быть, это оттого, что я не моряк. Мы с Вяйно именно так же отреагировали бы на незнакомого человека на судне: равнодушно и пренебрежительно, если бы он оказался с берега. Я делаю последнюю попытку сблизиться с этими ребятами и отвечаю на вопрос капитана:

— Через каждую минуту молчания шесть секунд...

— Через каждую минуту молчания пять секунд, — поправляет капитан, и я вижу, что он прощает мне эту ошибку и что он, пожалуй, не только понял, но и стал соучастником моих поисков. А ребята, казалось, и не заметили моей попытки. Они другие. У них своя точка отсчета времени. Они воспринимают настоящее через сегодняшний день. Мы видим и воспринимаем это настоящее в сравнении пусть не с очень далеким, но все-таки прошлым.

И оттого это настоящее острее и емче.

Человек с догом появился еще раз. Огромный дог тянул его прямую высокую фигуру через площадь Ратуши. Казалось, оба торопятся по одному и тому же делу. Седая, крепко посаженная голова, горящие глаза, рука, сжимающая повод. Куда они? Я вгляделся и узнал этого человека. То есть узнал человека, которого часто видел, но не знал, кто он, чем занят, как его имя. Это было просто знакомое лицо... У каждого Таллинна есть свое кафе-клуб, и все деловые встречи, свидания назначаются именно здесь. Даже домашние хозяйки, перед тем как идти на рынок или в магазин, обязательно заходят в кафе, за свой столик. Официанты знают, что, если кто сел на свое место, это надолго. Место уступают лишь знакомым, от которых при этом ждут интересных новостей. Но если вошедший пришел ни с чем, ему уступают кресло и, готовя тему на будущее, говорят:

— Вы не слышали, Хельгу Мяш назначают директором новой гостиницы «Кунгла»...

— Что вы говорите! Как это получилось?

— Об этом мы поговорим подробнее при более обстоятельной встрече...

Много лет назад в кафе «Таллин» завсегдатаем был высокий молодой человек с тарзаньей прической, неряшливый и небрежно одетый. Со стороны он казался уличным артистом. Его место было у окна, и он либо сидел один и подолгу смотрел в окно, либо в окружении тетушек, которым рассказывал что-то удивительно необыкновенное. Помню, как мы с Вяйно ели в этом кафе свои макароны с тертым сыром и вдруг от окна раздался голос:

— Пожалуйста, принесите мне кофе по-неаполитански.

Официантка принесла молодому человеку у окна обычный стакан кофе и при этом, уходя, что-то вполголоса сказала. Вяйно перевел, и я хорошо запомнил ее слова: «Пусть твои гуси станут лебедями».

Стали его гуси лебедями или нет? Спросить его об этом? Но мощный коричневый дог увлек его через площадь Ратуши, и седая голова над замшевой курткой скрылась за углом.

Выехав на окраину города, автобус круто повернул к заливу. Открылась панорама большой гавани с белыми гигантами судов и высоченными портовыми кранами. Надстройки, трубы, антенны — целый город на воде. Неожиданно автобус юркнул вниз, остановился, и панораму гавани заслонило огромное здание из бетона и стекла — объединение «Океан». Здесь мне сообщили, что Вяйно у себя на судне, только что вернулся с промысла, но сейчас судно стоит на рейде.

— Кто вы ему? — спросил радист, прежде чем связаться с Вяйно по рации.

— Мы друзья. Я давно не видел его.

— Ну, не беда, завтра они будут в городе, тогда и поговорите.

— Да, но я давно не видел его.

Радист молча включил рацию, щелкнул рычажками:

— Вяйно Кукк. Кукк. Механик, механик... — Он с кем-то говорил по-эстонски, а затем спросил мое имя и передал по рации. — Сейчас его позовут.

Рация замерла. «Вспомнит ли, узнает?» — подумал я... Раньше, если мы день-два не виделись, а Вяйно искал меня, то при встрече он кричал: «Где ты шляешься?»

Неожиданно в рации замигал красный огонек, радист снова щелкнул рычажком, молча послушал, затем взял листок бумаги, карандаш и что-то записал.

— Он вечером будет дома. Вот его телефон.

«При чем здесь телефон? — снова подумал я. — Почему не поговорил со мной?» Так или иначе, но до вечера еще было много времени, я взял листок с телефоном и вышел.

Брожу по брусчатым улицам, читаю афиши, сворачиваю там, где встречает меня поворот. Неожиданно внимание привлекла витрина выставочного зала. Среди картин эстамп: большой белый лист, а в середине — старый Таллин, окруженный мощной городской стеной.

Художник подчеркнул белым пространством обособленность города. Он сжал его и вытянул к небу черепичные крыши, шпили церквей, башни. От этого улицы угадываются еще более глубокими, сжатыми между домов. Вот вроде бы башня «Длинный Герман», правее и в глубине — Домская церковь, а самый высокий шпиль на картине, наверное, Олевисте.

Я ловлю себя на мысли, что сейчас хожу именно по этим улицам и площадям старого города, окруженного на картине стеной. Здесь мне все знакомо, и я понимаю, что, выйдя за пределы, окажусь приезжим и мне придется спрашивать, как пройти на такую-то улицу. Однако выхода нет. Вяйно живет в Мустамяэ — новом районе, но у меня еще есть время, и я не тороплюсь.

Улицу снова пересекает человек с собакой. Он все так же спешит куда-то. Сколько же у него дел, если я встречаю его третий раз за день? И снова знакомое лицо сидит за витриной кафе. В сюртуке с лампасами он сидит, положив руку на низкую стойку раздевалки, и другой забрасывает в рот орехи... Когда-то мы его недолюбливали, а может, это была простая зависть: он всегда появлялся в отличном сезонном костюме в окружении шумных хорошеньких девчонок. Они ходили из одного кафе в другое и, казалось, в каждом ели и пили столько, чтобы хватило их на следующее... А сейчас? Может быть, в его жизни произошла перемена? Но нет, выражение лица все то же — спокойное, уверенное. Иногда подходят одеваться, и он вскакивает, подает пальто и ловким, привычным движением, почти не касаясь кармана, опускает в него мелочь.

Можно было сразу же забыть о нем, судьбы людские складываются по-разному, но знакомые лица, с которыми связаны годы юности, хотелось бы увидеть другими. Именно выражение лица этого человека, а не его костюм швейцара, отпугнуло меня. С прошлым, с друзьями нас всегда связывает не экипировка, а человеческая суть. И пусть простит меня Вяйно, но, подходя к телефону-автомату, я был чуточку взволнован. В аппарате что-то щелкнуло, затихло, я попросил подозвать к телефону Вяйно Кукка, и вдруг на меня обрушился взбунтовавшийся, знакомый голос:

— Ну где ты там шляешься?

...Троллейбус постепенно пустеет. Рядом сидят парень и девушка в синих фуражечках. Она листает журнал мод и никак не может выбрать: макси или мини? На плечи девушки спадают светлые прямые волосы. Он смотрит в окно.

Троллейбус вдруг резко остановился. Раздался знакомый удар длинных троллейбусных прутьев, треск дрожащих проводов, открылась передняя дверь, и выбежал водитель. Почему-то я вздрогнул от неожиданности. Парень и девушка продолжали заниматься каждый своим делом, не обратив внимания на остановку. Почти сразу же я осознал: ведь раньше-то в Таллине троллейбусов не было, да и не было в них, наверное, надобности. И еще — сейчас я нахожусь в той части города, которая на картине оставалась белой бумагой.

— Ну что же мне выбрать? — спросила девушка.

— Мини, — не обернувшись, ответил паренек.

— А куда ты смотришь? — девушка приподнялась и тоже посмотрела в окно.

— Из светящихся окон строю буквы...

— А мне это не приходило в голову... Странно, но я только сейчас подумала, что я несколько месяцев живу в нашем доме, а ни разу выше первого этажа не подымалась.

Они говорили на своем языке. Я немного подзабыл эстонский и, быть может, не уловил всех тонкостей разговора, но был уверен, что сейчас они подойдут к ее дому и непременно поднимутся на верхние этажи, просто так, без особой надобности, и еще долго будут составлять буквы и слова из зажженных окон большого Таллина.

Надир Сафиев

В воскресенье 30 лет назад

«Корабль утонул, но мачты примерно на метр оставались над водой. Он сел на мель. Мы немедленно организовали спасение людей, которые были на воде. Помню, на свою лодку мы взяли трех моряков. Один из них был тяжело ранен. Сквозные пулевые ранения ног. Когда мы высадились на берег, к нам подошел пехотный капитан с большими усами, и этот раненый моряк обнял его одной рукой и сказал: «Ничего, батя, мы еще повоюем!» Эти строки — из письма смотрителя Тендровского маяка М. К. Зозули в черноморский клуб «Садко», ведущий поиск кораблей, затонувших в годы Великой Отечественной войны.

Записи мои неровные. Это качка. Но я в них разбираюсь. Помогает память.

18 августа 1969 года. Майор-пограничник на КПП пожелал нам «семь футов под килем». Спасибо! Правда, нам хватило бы и трех. «Дельфин-2» не танкер. Когда я плавал на нем несколько лет назад, это была широкая мореходная посудина, способная вместить несколько десятков человек. Но без удобств. Теперь бот превратили в катер. Мест уменьшилось, но удобств прибавилось,

В форпике тесно, но удобно, и из-за жительства в нем каждый раз тихий бой. В каюте просторнее. Здесь могут разместиться человек восемь. За ходовой рубкой машинный люк. На юте камбуз. Таков наш временный дом.

Мы разместились, подняли свой красный выцветший флажок на мачте и потопали к морю.

Идем по лиману. На переходе дел вроде бы никаких. Наш боцман Слава Головненко крепит по-походному все предметы, какие на палубе. Толя Устинов за рулевого. Проходим Очаков, и капитан дает курс: почти точно на зюйд.

Начинается качка. За кормой где-то под Очаковом собираются тучи, погромыхивает гром. Темнеет. Незаметно скатывается день. Исчезают береговые огни, а впереди скоро должен загореться белый огонь Тендровского основного маяка. Электрический фонарик время от времени освещает компас в деревянном ящичке. Обычно Толя Копыченко, наш капитан, ставит зажженный фонарик прямо на стекло компаса. Как стакан на тарелку. Но сейчас качка, и фонарик сползает.

Через час впереди, чуть правее мачты, загорается белая звездочка маяка. Сначала она видна по носу, потом постепенно съезжает к левому борту. Мы на траверзе.

Уходим на несколько миль за маяк и бросаем якорь. Мы почти у цели.

«Дельфин» дергается на якоре и болтается, как арбузная корка. Кругом темнота, только горит за кормой белый огонь Тендровского маяка. И не поймешь, какая качка. Ни бортовая, ни килевая, а какая-то всеобщая. Качаются звезды, и качается палуба, качается Тендровский основной, и хлюпает вода у кормы, и шипят, как гуси, гребешки... И уже не видно звезд, кругом тучи.

— Шквал будет, — говорит Корчагин, старший по водолазным спускам. — Давай закроем рубку.

Натягиваем крышу. Она из брезента с плотно пригнанными поперечными деревянными планками.

Через несколько минут налетел ветер с дождем. Я не вахтенные, решил пойти вниз, в каюту. Лег на пол по центру катера. Здесь меньше качает. Рядом спит Устинов. Слышно, как льется и стекает за борт вода, барабанит дождь. Кажется, что и внизу, под пайолами, вода. А вдруг... отошла доска? И привет. До береги несколько миль, а катер перегружен, и наши красные спасательные жилеты с белой красивой надписью «Учебные» лежат в рундуках, а в капитанской рубке рядом с картой — ракетный пистолет — базука, и к нему ни одной ракеты. (Не достали.)

По полу от качки катается забытый кем-то фонарик.

Толя Устинов неожиданно просыпается и говорит: «Вода!»

Все вскакиваем. Капитан стукается головой о свою гитару. Мы с Устиновым окружены водой. Но она просочилась не снизу, а сверху, из неплотно прикрытых люков. Это ничего. «Кругом вода», — говорит капитан и снова, потревожив гитару, засыпает.

19 августа. Утро. Идем на маяк, дать в клуб радиограмму о прибытии. Текст простой: «Все здоровы, пришли на точку. Копыченко».

Маячник говорит, что ожидается норд-ост до 20 метров в секунду. Ого! 72 километра в час. Это средней силы новороссийская бора. Маячник советовал нам переждать непогоду где-нибудь с подветренной стороны косы, ближе к ее оконечности.

На своем легком фанерном тузике пытаемся отчалить. Промокли насквозь. Наконец отклеились, отлепились от прибоя, И опять удивлялись, видя со стороны, как раскачивается наш деревянный ящичек, наш «Дельфинчик», выкрашенный военной шаровой краской. А в ящичке всего 12,5 тонны водоизмещения.

Капитан достает ветромер-вертушку.

— Четырнадцать метров, — говорит он. — Пойдем на «Фрунзе». По местам стоять, с якоря сниматься!

Качается в волнах недалеко от зеленого буя длинная рыжая сигара-поплавок. Сигара пустая и ржавая. На ней баранкой металлический ржавый полукруг. Это чтобы можно было зацепиться за нее.

20 августа. «Фрунзе» должен быть где-то здесь, у рыжей сигары. Ходим кругами и короткими галсами. Наум Функ, матрос, лежит на носу катера и держится за якорный трос. Якорь приспущен метров на шесть-восемь.

Поиск самый примитивный, но зато верный. Ждем толчка и голоса Наума. Ходим самым малым. Наконец якорный трос дернулся. Это «Фрунзе». Другой корабль здесь лежать не может.

Готовимся к спускам. Слава возится с ходовым концом. По нему будем ходить на погибший эсминец. Коля Николенко наматывает на пенопластовые буйки кордовую нить. Буйки обозначат на поверхности нос и корму корабля.

Капитан первым пойдет под воду. Вода холодная. И вокруг катера — медузы на разной глубине. Первый признак того, что там, за бортом, не жарко.

...Когда-то на старых парусных военных кораблях были песочные часы. Большие песочные часы, которые пересыпались ровно полчаса. Вахтенный переворачивал их и бил в рынду. Начинали с полдня. Один. Через полчаса — два. Три, четыре... до восьми раз. И снова сначала. С одной склянки. Так измерялось время. Горкой белого песка. Какая же горка насыпалась бы за все годы с 41-го...

Недавно я читал книжку, где описывается, как водолазы видят через семнадцать лет на погибшем военном корабле мертвых моряков, «застывших на своих боевых постах». И даже «черные груши наушников» сохранились на головах погибших. Так и написано. Это неправда. И не только потому, что у моряков будто бы не хватило времени сдернуть наушники или они не могли уже это сделать — были убиты. Неправда потому, что в морской воде все, что было когда-то человеком, становится морской водой, ясной и горькой.

21 августа. Качает. Работать под водой, когда на поверхности крупная зыбь, трудно. Может стукнуть о днище при выходе или погружении. Но капитан все равно решает идти на разведку. Толя отчаянный. Я бы не полез.

За капитановыми пузырями следить трудно. Везде пузырьки. А где Толины? Ага, вон там, с легким облачком дыма. Но почему дым?

— Вообще-то понятно, — говорит Корчагин.— Воздух вдыхаешь на глубине под давлением. Потом пузыри вылетают и взрываются на поверхности. Отсюда парок.

— А почему у других нет такого выдоха?

— Значит, не так дышат. Смотри, как он экономно дышит.

— Так экономно, что я потерял пузыри, — говорит Слава.

Капитан отфыркивается у кормового трапа и протягивает нам какой-то буроватый ком. Наган? В кобуре?

Первая находка.

— Там, по-моему, сейф. Кобура лежала в верхнем отделении ящика. Крышка сорвана взрывом или открыта... Плохо видно... В одной из носовых кают.

Эсминец лежит на грунте с дифферентом на нос, на левой скуле, и нос корабля лучше всего сохранился, а середина вся раскрыта от той бомбежки. А теперь уже и от времени.

Обсуждаем проекты подъема ящика. Для наглядности из бумаги выклеиваем корабельный нос эсминца. Видимость неважная, а надо точно знать, в каком месте корабля ты находишься под водой.

Ходили Корчагин и Копыченко. Говорят, что закрепили за сейф крест-накрест ходовой конец. Второй мы закинули за сигару. Теперь самое главное — подтянуться катером так, чтобы встать точно над ящиком (под панер, как говорят моряки).

У кепа воздуха в аппарате всего на пять гарантированных минут, поэтому на всякий случай засек время, как бы не увлекся. Толя работает под самым «Дельфином», и пузырьки воздуха не всегда видны.

Тянули всем катером, осторожно, на «раз-два — взяли».

Из воды показался ящик. Действительно, сейф. Длинный металлический. Весь черный от мидий, донных ракушек и травы. Открыт. Дверца полусорвана. Приподняли над водой, но дальше ни в какую. Капитан скинул акваланг и схватился за канат. Догадались, перехватывая канат, перетянуть ящик поближе к корме, где борт не такой крутой.

Стало страшно: вдруг не вытянем? И взяла злость.

Вытащили!

Сейф полон. Но чем? Что там? В верхнем отделении, по словам Копыченко, лежал наган в кобуре и ремень с патронником. В нижнем, по-видимому, книги. Видны спрессованные листки. Зачем хранить в сейфе книги? Тогда бумаги. Но какие? Если бумаги, значит, прочтем. Обязательно. Бумага хорошо сохраняется в воде. Кто мог жить в каюте с левого борта, под рубкой? Когда я однажды шел на эсминце, я спал в каюте командира по правому борту.

Слава осторожно льет из чайника воду внутрь ящика — вымывает ил, выбирает мидий. Капитан возится с наганом. Кобура закаменела, но цела. Наган, к сожалению, сохранился хуже. Всего лишь ручка, барабан и кусок ствола. В барабане семь патронов. И еще семь в патроннике на ремне. Патроны 37-го и 40-го годов.

22 августа. Отправили радиограмму: «Нашли сейф и личное оружие офицера».

Сейф решили не трогать до конца экспедиции. Надо постепенно высушить этот бумажный кисель. Сейф поставили под тент на ют. Целый день он сох на воздухе, в тени, и теперь на ночь Слава накрыл его старой кожанкой и спеленал брезентом.

25 августа. Крепили все на палубе, и в первую очередь сейф. Он еще не просох окончательно, но листы бумаги уже отделяются друг от друга. Видны отдельные буквы и слова. Тут, очевидно, и канцелярские папки, и пачки бумаг в газетах. Я почему-то уверен, что сейф, который нашел Копыченко в левой носовой каюте, принадлежал комиссару эсминца Золкину Дмитрию Степановичу. Откуда такая уверенность, сам не знаю. «За» пока только то что, если в правой по борту каюте жил командир эсминца, в левой должен жить комиссар.

Нырнуло пустое ведро, забывшись, я оставил его на палубе... Если бы знать, когда кончится эта проклятая болтанка! Надо искать укрытия за маяком. Там коса поворачивает на север, и, наверное, можно укрыться от зюйд-веста.

— Так и будем бегать вокруг косы! — ворчит Копыченко.

Капитан злой и хмурый. Все работы срывает погода.

Пошли за маяк и увидели, что мы не одни прячемся от шторма. На якорях стояли два больших сейнера и одна рыбацкая байда, совсем маленькая, меньше нашего катера.

Был чудесный закат, и тонули в небе красные миноносцы облаков. На сейнерах зажгли якорные огни. Зажгли и мы свой фонарь. Только на маленькой рыбачьей байде ничего не зажгли.

Вода горит фосфором. И светится трап, и якорный канат, и видно, как светится стремительно плывущая рыба. Это кефаль.

27 августа. Решили, несмотря на качку, идти на «Фрунзе». Ветер стих, и пошел небольшой дождь. По идее он должен «прибить» волну.

Через час волна действительно немного «прибилась», и Корчагин пошел в поиск.

Удача! Толя вытащил целый резиновый мешок, набитый легководолазными резиновыми костюмами. В мешке перчатки и резиновые сапоги, и все в удивительно хорошем состоянии. На сапогах клеймо фабрики «Красный богатырь», 1940 год.

Николенко и Копыченко нашли два кислородных прибора с регенеративными патронами. На «кислородниках» манометры. Манометры работают, несмотря на то, что под стеклом находилась вода. Когда отвернули вентиль баллона, стрелки «ожили» и показали 150 атмосфер.

Мы смотрели на них как на снаряды. Баллоны полны сжатого кислорода и пролежали под водой тридцать лет! Малейшая трещинка или просто усталость металла — и теперь, очутившись в другой среде, на воздухе, они могут рвануть как снаряды.

Копыченко сказал, чтобы все ушли на нос, и быстро открутил вентили. Раздался хлопок выстрела.

Копыченко невозмутимо сидел на корме. Оказывается, лопнул всего лишь резиновый мешок «кислородника». Копыченко «стравил» баллоны до нескольких атмосфер и перекрыл вентили.

Я стал очищать баллоны от мидий и нашел дату изготовления: «1.XI.40 г.». Тогда же или чуть позднее баллоны аппаратов заправили газом. По некоторым признакам можно судить, что аппаратами и резиновыми гидрокостюмами на эсминце не пользовались. Мы «глотнули» кислород из тысяча девятьсот сорокового года, и Копыченко пожалел, что мы не перепустили его в свои пустые баллоны. Воздуха у нас мало.

В этот день достали еще пепельницу из кают-компании и усилитель от киноаппарата. Корчагин говорит, что там есть и кинопленка.

28 августа. Из воды поднимается наш кеп. Он отплевывает воду, откидывает на лоб маску. На лбу и щеках красноватый полукруг присоса от резины, на усах капельки воды.

Капитан стоит на ступеньке трапа и просит курнуть. Но сигарет уже нет. Кончились. Есть папиросы и махорка. Боцман протягивает капитану козью ножку, а я кружку какао.

Когда идет волна, слышно, как хрипит бакен-ревун, возле которого мы стоим.

Кеп торопливо затягивается махоркой, потом принимается за какао. Он никак не может согреться;

— Как колокольчики, — говорит он, протягивая мне обыкновенную лампочку с желтым цоколем.

— Что как колокольчики?

— Лампочки. Понимаешь, там под потолком образовалась небольшая воздушная подушка, и, когда мы шуровали, лампочки подвсплыли. Теперь звенят как колокольчики.

Волосок цел. Надо же! Там под водой перекрученные взрывами трубы и паропроводы, перекореженные пушки и торпедные аппараты, раскроенные каюты и кубрики, разбитые приборы и свалившаяся на бок рулевая колонка на ходовом мостике. А лампочка цела! Совсем целая. Только в стеклянном пальце, от которого отходят волоски, — вода. Но когда она высохнет, лампочка может загореться.

— И ни одной мидии, ни одной ракушки к ней не присосалось!

— Значит, будет гореть, — говорит капитан. — Если бы была облеплена, тогда бы не загорелась.

— Почему?

— Возьми мину, снаряд, торпеду на дне моря. Если вся в мидиях, значит пустая, обезвреженная. А если чистенькая — от такой подальше. Очень чувствует эта двухстворчатая ракушка, где ей домик свой делать.

Еще одна загадка моря.

29 августа. Сегодня наконец решили притронуться к сейфу.

Осторожно, с помощью кисточек и воды отделяем листик от листика. Письма, конспекты, записи политбесед. Нашли несколько незаполненных анкет по приему в партию и две росписи на уголках бумаг комиссара эсминца Золкина.

Прочитал на газетном обрывке: «Сегодня на Краснофлотском бульваре в 19 час. 00 минут... танцы... Будет показан кинофильм «Мы из Кронштадта»... 21 июня 1941 года».

Они, наверное, успели состояться — эти танцы в последний мирный субботний вечер. Там, на знакомом бульваре, у памятника погибшим кораблям, А через несколько часов главная база флота приняла на себя первый неожиданный удар фашистов...

30 августа. Вода холодная, но под водой ребятам жарко.

Нашли на разбитом ходовом мостике рулевую колонку и целый день, сменяясь, «рубили» ее, чтобы поднять. Когда наконец подняли и очистили секторы рулевых поворотов, определили по стрелке последнее положение руля. Стрелка стояла точно на 0. Значит, руль стоял прямо.

Последнее положение руля. Последняя команда раненого командира Василия Николаевича Ерошенко на горящем ходовом мостике...

Как все там было?

21 сентября 1941 года эскадренный миноносец «Фрунзе» вышел из севастопольской бухты. Это был красивый немолодой корабль, оставивший за кормой двадцать пять лет жизни.

Под флагом командующего эскадрой Черноморского флота контрадмирала Л. А. Владимирского эсминец шел в Одессу: вез секретные документы и план высадки первого в истории войны морского десанта черноморцев под Григорьевкой и Чебанкой.

Стоял полный штиль. Давно скрылся за кормой Севастополь, и прошел справа по борту далекой песчаной полоской низкий Тарханкут с башенкой-маяком — последний лоскуток Крыма.

И уже открылся вдали столбиком-спичкой основной Тендровский маяк.

Команда обедала на боевых постах, когда сигнальщик крикнул:

— Справа пятнадцать... Силуэт корабля и дым!

Сигнальщик торопился и пропустил в докладе слово «градусов».

Справа пятнадцать — это значит совсем немного, на пятнадцать градусов правее носа, чуть-чуть в сторону от мысленно проложенной линии курса.

Как представить, что было потом?

Полный ход на сближение с горевшим судном. Гибель канонерки «Красная Армения». Спускаемые шлюпки... Спасательные круги... Люди за бортом в масляной воде...

И самолеты Ю-87. Новейшие одномоторные пикирующие бомбардировщики. (В этот воскресный день черноморцы впервые встретились с ними.) Еще неделю назад они бомбили английские крейсера в Средиземном море.

Полный ход. Форсаж главных машин, и бешеная стрельба из всех видов оружия вплоть до главного калибра. (Зенитных скорострельных автоматов и новейших по тому времени зенитных орудий на «Фрунзе» не было. Были старые лендеровские пушки.)

Самолеты падали и падали в крутом пике. И успевали, бросая бомбы, уходить из огня устаревших для их скоростей зениток и снова падали, ревя на форсаже моторами. Вот уже разрыв близко от кормы... Доклады о пробоине и повреждениях, и молчание зениток на юте. Только одинокий стук пулеметов — длинный, до конца ленты.

Потом смерть комиссара эсминца Золкина Дмитрия Степановича. Он спокойно и несуетливо спускался с мостика, шел под огнем широким морским шагом, чтобы проследить за затоплением носовых артпогребов. И гибель капитана 1-го ранга С. Н. Иванова. (Он вез черный портфель с документами и планом высадки григорьевского десанта.)

Потом взрыв бомбы рядом с мостиком... Вышедшие из строя системы управления и связи. Тяжело раненный командир корабля В. Н. Ерошенко, и легко — адмирал Владимирский. И цепочка матросов, которую ставит адмирал, чтобы передавать голосом команды в машинные люки. Он сам командовал с палубы.

И толчок о грунт. Широкоскулый буксирный пароходик ОП-8 с задымленным флажком вспомогательного флота подошел к эсминцу и пришвартовался за трубу корабля. Прямо за трубу.

Огонь единственного пулемета буксира... убитый пулеметчик... И бомба в корму...

Так заканчивался этот далекий воскресный день 21 сентября 1941 года на Черном море в районе Тендровской косы, где покачивается сейчас в волнах бакен-ревун и стоит недалеко от погибшего корабля рыжая старая сигара.

Моряки плыли к косе. Раненых подбирали шлюпки.

Последними притопленный буксир покинули адмирал и командир корабля. Адмирала забрал торпедный катер. Человек в мокром кителе с широкими шевронами флагмана на рукавах — единственный, который точно, на память, знал план, время и точку встречи отряда высадочных средств с кораблями севастопольского десанта. Десант должен был состояться!

Арсений Рябикин, наш спец. корр.

Сахара: человек и пустыня

Вероятно, это прозвучит парадоксально, но я смею утверждать, что ландшафты пустынь относятся к числу самых многоликих, самых фантастических и даже красочных на земном шаре. Пустыни, которые многие из нас представляют себе скучными и однообразными, по многоликости могут поспорить даже с лесами. Лесам они, пожалуй, уступят. Но только лесам. Нитундра, ни степь, ни саванна сравнения с пустыней не выдержат.

Мне довелось побывать в Каракумах, Кызылкуме, на Устюрте. Но тот, кто хоть раз увлекся красотою и своеобразием пустынь, не может не мечтать о Сахаре — величайшей пустыне нашей планеты. И я тоже мечтал увидеть Сахару. Но с Сахарой мне не везло. Несколько раз я пролетал над нею, направляясь в Черную Африку, однако все перелеты, как нарочно, происходили ночью, и лишь однажды я увидел западный, упирающийся в Атлантический океан край Сахары, размытый зеленоватым лунным светом.

Планета наша не торопится раскрыть все свои тайны. Тайну или загадку пустынь — тоже. Почти все пустыни земного шара хранят следы былой буйной жизни — некогда они были зелеными и обильными влагой. Какие силы изменили природные условия?.. И как приспосабливались люди к новой обстановке?..

Удивительная эта пустыня, Центральная Сахара. Человек появился в ней еще в палеолите, а сейчас она относится к числу наименее заселенных районов планеты. Пустыня, которая то наполнялась водою и зеленела, то высыхала и желтела. Пустыня, в которой жизнь и смерть теснили и сменяли друг друга. Несколько тысячелетий назад талантливейшие художники украсили Сахару удивительными фресками. В наши дни Сахара некоторое время служила атомным полигоном. В Сахаре возникали и гибли античные и средневековые города. В 20-х годах XX века человеческий гений угадал в Сахаре нефть, а в 50-х годах в пустыне вспыхнули оранжевые факелы над газовыми скважинами, появились нефтяные вышки и новые поселки... Любая из этих страниц долгой истории Сахары чрезвычайно сложна для понимания. Осмыслить их одному человеку не по силам, но не интересоваться ими, по-моему, невозможно.

Впервые мне удалось побывать в Сахаре, когда я попал в Египет. Там тогда уже развернулось крупнейшее в истории пустынь строительство — строительство Асуанского гидротехнического узла. Правда, специалисты-пустыневеды далеко не единодушно относят пустыни Египта к Сахаре: «максималисты» проводят восточную границу Сахары по Красному морю, а «минималисты» — по долине Нила. Я склоняюсь к мнению первых и потому записал на свой «счет путешественника» еще три пустыни: Аравийскую — темно-бурую, каменную, Ливийскую — ярко-желтую, песчаную, пропоротую грядами черных скал, Нубийскую — из темно-каменных холмов, похожих на пирамиды, — три восточные пустыни великой Сахары.

Через некоторое время, возвращаясь из Восточной Африки, я очутился в Хартуме и вышел на узкий мысок, где сливаются Белый и Голубой Нил. Они были одинаково мутными в ту пору летнего разлива, но не это обстоятельство занимало мое воображение: по месту слияния Белого и Голубого Нила специалисты проводят южную границу Сахары, и я смотрел на север, в сторону гигантской пустыни...

Счастье все же не совсем отвернулось от меня, и Центральную Сахару я все-таки увидел.

...Мы должны были улететь в Париж из Браззавиля, но «боинг-707» в Браззавиле не взлетел — отказали моторы. В результате в воздух мы поднялись не утром, как полагалось по расписанию, а в предвечерние часы. Над Сахарой мы очутились засветло, но уже в то время, когда солнечные лучи скользили по пустыне, и Сахара открылась нам красотою необычайной.

У южных своих пределов она была песчано-палевой, и лишь инородно чернели среди песков обнаженные скалистые массивы; их инородность подчеркивалась розовыми и кирпичного цвета шлейфами, бог весть из чего сотканными; беспорядочно извивающаяся приглушенно-пестрая песчаная рябь прижимала края шлейфов к земле, но совсем придавить и совсем засыпать не могла, словно шлейфы время от времени наполнялись, подобно парусам, ветром и сбрасывали с себя песчаный прах.

Шлейфы исчезли, когда вместо скалистых массивов появились источенные ветром одиночные скалы, похожие на полураскрывшиеся бутоны черных тюльпанов... Рыжая рябь беспрестанно катилась там на север, и не верилось, что есть сила, способная остановить ее наступление.

Но волны песчаной ряби неожиданно разбились о сомкнутый строй черных скал. Пустыня взъерошилась, пустыня покрылась песчаными грядами и кратерами, вспорола себя руслами давно пересохших рек, обнажила лежбища давно исчезнувших озер — замытые глиной участки с бледными извивами давних глубинных потоков...

Солнце опускалось в невидимый Атлантический океан, и на пустыню надвигалась ночь. Сахара сначала поголубела на востоке, а потом на черный, покрытый пустынным загаром камень легли угрожающе красные лучи уходящего тропического солнца, и возникло ощущение отбушевавшего пожара — ощущение огня и угля — и бесконечности этого пожара в пространстве и времени... С заходом солнца пространство и время сжались, и дымчато-синяя мгла наползла на пожарище, местами приглушая огонь, а местами обнажая обгоревшие остовы скал, еще не успевших остыть. Они, эти остовы, были остроребристыми, с извилистыми щупальцами, сплетенными в центре в тугой узел; щупальца прожигали синюю мглу над собой и были похожи на разбросанные руки и на смертоносное метательное оружие средневековых африканцев, внешне напоминающее пропеллер-Ночь побеждала, и, хотя наш воздушный лайнер не набирал высоту, Сахара все глубже и глубже опускалась под нами, скрывая и то немногое, что приоткрыла нам....

И.М. Забелин

Летопись на скалах

1847 году солдаты французских колониальных войск, остановившиеся на отдых в небольшом оазисе Тиу, увидели на песчаниковых скалах, окружающих оазис, какие-то рисунки. Несколько копий этих рисунков попали в Париж и немало озадачили исследователей: на скалах были изображены животные, которые просто не могли жить в Сахаре, — жирафы, слоны, бегемоты.

Спустя несколько лет немецкий исследователь Генрих Барт, путешествуя по Сахаре, увидел новые наскальные рисунки — охотников в масках, животных, сцены охоты, но, к своему удивлению, не нашел среди изображений верблюда. Барт был достаточно квалифицированным исследователем, чтобы отнести это только за счет случайности. Он заключил, что рисунки эти были высечены тогда, когда верблюдов в Сахаре вообще не было. А так как анализ античных рукописей, рассказывающих о великой пустыне, позволял предположить, что верблюды появились в Сахаре лишь во II— III веках нашей эры, то — следовал вывод Барта — открытые изображения были сделаны, по крайней мере, не позже этого времени.

С тех пор сообщения о все новых и новых древних рисунках в пустыне поступали едва ли не каждый год. В 1932 году французский лейтенант Бренан, обследуя окрестности форта Джанет расположенного у отрогов горного массива Тассилин-Адджер, что в самом центре Сахары, увидел наскальные изображения. За девять лет службы у отрогов Тассилин-Адджера Бренан открыл и скопировал сотни первобытных рисунков. Весь этот материал Бренан переслал в Париж — одному из крупнейших исследователей первобытного общества, Брейлю. И в 1952 году Брейль выпускает первое серьезное научное осмысление «феномена Сахары» — так назвали этот непостижимый фейерверк красок в самом центре пустыни — книгу «Наскальные росписи Тассилин-Адджер».

В 1956 году в горы Тассилин-Адджер выехала экспедиция французского исследователя Анри Лота. Почти полтора года провел исследователь с небольшой группой художников и фотографов среди безжизненных скал. Обследовал Анри Лот и другие места Сахары, где ранее были обнаружены фрески. В результате этой экспедиции мировая коллекция первобытной живописи пополнилась сотнями фресок, тысячами и тысячами изображений. Самая «пустынная пустыня» подарила миру самую большую, самую красочную галерею первобытной живописи.

Как же появились в Сахаре изображения животных, совершенно не приспособленных к жизни в пустыне, — жирафов, бегемотов, слонов, газелей? Может быть, эти рисунки оставили случайные пришельцы? Или, быть может, исследователи открыли святилища жителей древних оазисов?

Но наскальные рисунки и фрески были зафиксированы, по сути дела, во всех районах Сахары — на севере и юге, на западе и востоке и в центре пустыни.

А это могло говорить только об одном — существовала в истории Сахары эпоха, когда она не была пустыней, и человек жил в Сахаре повсеместно.

Древнейшие рисунки Сахары — их возраст около десяти тысяч лет — изображают главным образом одиноких крупных животных. Затем появляются композиции; наиболее часто среди них встречаются огромные стада животных, идущих гуськом. (Надо сказать, что смысл подобной композиции до сих пор не совсем ясен. Загадочно и то, с каким постоянством ее воспроизводили на скалах художники не только цветущей Сахары, но и их современники, жившие на территории Франции, Испании, Италии, Скандинавии, Карелии.) В это время человек Сахары был охотником и собирателем диких злаков. На каменных полотнах того времени живут, сражаются и погибают от стрел и копий, защищают свое потомство от хищников слоны и леопарды, антилопы и страусы. Сахара, отраженная на фресках этого времени, — это цветущая, плодородная страна, покрытая высокой и сочной травой, зелеными густыми лесами, с полноводными озерами и реками, где привольно было жить и всевозможному зверью, и рыбе, и птице. Этот период — исследователи назвали его периодом Древнего Буйвола — длился несколько десятков веков: с VIII по IV тысячелетие до нашей эры.

Начиная примерно с XXXV века до нашей эры сюжеты наскальных фресок несколько меняются. В это время, по-видимому, в Сахаре появляются первые скотоводческие племена.

Художники-скотоводы оставили наибольшее количество рисунков. Они переняли и усовершенствовали и технику, и традиции своих предшественников — охотников. Но сюжеты композиций меняются — на скалах появляются стада уже домашних животных, сопровождаемые пастухами. Часто встречаются изображения повседневной жизни человека: семья, расположившаяся в конусообразной хижине, женщины, растирающие зерна в каменных зернотерках. Художник-скотовод как бы подчеркивал свое богатство, свою власть над животными — коровы и быки его тучны, а стада безропотно послушны его пастушьему посоху.

Но вот где-то в середине второго тысячелетия до нашей эры на скалах появляются очертания колесниц, запряженных лошадьми. Изображение лошади на скалах Сахары прослеживается вплоть до II века нашей эры. А потом главным действующим лицом в изображениях животного мира уже становится верблюд.

В это время палитра художника Сахары становится более строгой. Краски «зеленого рая» Сахары тускнеют — исчезают пастбища и леса, пересыхают озера и реки, все меньше и меньше становится зверей и птиц, все труднее и труднее становится прокормить стада. И может быть, художники Сахары инстинктивно улавливали эти незаметные на протяжении человеческой жизни изменения мира, уже самой формой рисунка как бы рассказывали о надвигающейся катастрофе, перед которой человек был бессилен. Новые животные, появившиеся в Сахаре, — сначала лошадь, а затем и верблюд — стали для него словно бы символом этих изменений — он изображает их схематично, жестко. Да и самого себя он начинает рисовать уже не властелином стад, но лишь обозначает свое присутствие в этом изменяющемся мире. Фигуры верблюда и человека в последний период существования наскального искусства Сахары превращаются в некий иероглиф. Сахара стала пустыней.

Тщательный анализ изменений в стиле рисунков и их содержания позволил представить мир, окружавший древнего художника, а вместе с тем и очертить путь отступления человека перед песками. Вначале, видимо, пустыней стали западные и восточные равнины, и оттуда пески начали продвижение к центральным горным массивам. На юге человек уходил от песков через горы Аир и Адрар Ифорас, на востоке — через перевалы Джебель Уэнат к нильской долине.

Фрески, естественно, не могут дать точный ответ, почему Сахара стала пустыней, но они подсказали одну весьма интересную гипотезу.

Дело в том, считают некоторые исследователи, что именно обилие крупного рогатого домашнего скота — а, судя по фрескам, в это время по будущей пустыне бродили действительно огромные стада — привело в конце неолита к уничтожению растительного покрова Сахары, что, в свою очередь, ускорило наступление песков.

Никто не сомневается ныне в том, что дважды Сахара обводнялась, покрывалась зеленью и превращалась в цветущий, полный жизни край... Трудно определить, сколь длительны были эти зеленые периоды в жизни Сахары. Еще труднее объяснить, почему они наступали и почему Сахара в конце концов вновь становилась Сахарой — черно-желтой, почти безжизненной... Все было довольно просто, пока ученые объясняли феномен Сахары влиянием ледникового периода на ее климат: ледники, дескать, принесли влагу в Сахару. Это отнюдь не исключается, но сейчас мы говорим о послеледниковом периоде, когда климатические условия оставались практически неизменными. Есть гипотеза, что зеленую Сахару превратили в пустыню травоядные животные — и дикие, и одомашненные человеком: они будто бы — а неумеренная потрава действительно ведет к смене и в конечном итоге к оскудению растительности — уничтожили всю растительность, и Сахара стала пустыней. В разных районах Сахары исследователям неоднократно встречались изображения колесниц. Анри Лот, тщательно исследовав все эти изображения, пришел к выводу: колесницы на скалах как бы отмечают путь какого-то народа через Сахару к Нигеру. Анри Лот считает, что этими племенами были легендарные «народы Моря», среди которых, по-видимому, были этруски, нападавшие в XII—XIII веках до н. э. на Египет, и древние ливийцы. Но Лот на этом выводе не остановился. Он считает, что этот древний путь не забывался в течение тысячелетия. Плиний писал, что римский полководец Корнелий Бальба в 19 году до нашей эры совершил триумфальный поход в Африку, захватив Киренаику и часть территории современного Алжира. Плиний упоминает также, что полководцу пришлось преодолеть несколько рек, среди которых была одна с названием Дазибари. Но и в наши дни некоторые племена, живущие по берегам Нигера, называют эту реку «Да Иза Бари», что означает «Большая река людей Да». Неужели римляне в I веке до нашей эры достигли Нигера? Плиний довольно подробно называет те места, где проходил Корнелий Бальба. И лингвистический анализ показал, что большинство этих названий можно считать идентичными современным географическим обозначениям тех мест, где... исследователями были зафиксированы изображения колесниц. Именно ливийцы вели римлян, заключает свои исследования Лот. В. Ильин

Помпеи в песках...

Два столетия этот город называли «миражем в истории Сахары». Его описывали древние летописцы, описывали столь конкретно и четко, что, казалось бы, можно без труда указать место, где стоял этот город, который называли Авдагост.

Арабский географ из Кордовы, живший в XI веке, Убайда Абдулла аль-Бакри писал в своем «Географическом описании известного нам мира»: «Авдагост — красивейший город с большой мечетью и медресе в центре. Люди живут там в роскоши и спокойствии. Из арабских стран караваны доставляют туда финики и сушеный виноград, из других далеких стран — мед. Богатые горожане и князья едят хлеб из пшеницы, которую выращивают их черные рабы. Землю они обрабатывают мотыгой и поливают водой из кожаных ведер... За покупки там расплачиваются золотым песком...» В другом месте аль-Бакри пишет, что Авдагост стоит в сорока днях пути от Тамалдата на юг.

Известно, что древний Тамалдат стоял на месте нынешнего небольшого селения Тамулд-Вака, на юго-востоке Марокко. А так как скорости на караванных верблюжьих дорогах остались неизменными с тех времен, то легко высчитать, где именно находился Авдагост — в 1200 километрах к югу от Тамулд-Вака.

Но если отложить это расстояние на карте, карандаш уткнется в то место, что называют «адом Аукеры», — зловещую пустыню в пустыне, которую обходят стороной даже племена местных кочевников.

Авдагост, быть может, до сих пор оставался бы миражем истории, если бы... не дикие голуби.

Несколько лет назад археологи, занимающиеся исследованием древних поселений Сахары, обнаружили записки кавалерийского офицера французской колониальной армии, в которых говорилось, что между скалистыми массивами Ркиз и Аффоле он видел древние развалины. Скалы Ркиз и Аффоле находятся как раз около кромки «ада Аукера», и археологи срочно снаряжают туда экспедицию. Экспедиция прибывает на место и действительно находит древние руины. Но руины XIV века, тогда как Авдагост, судя по сообщениям хроник, был разрушен в XI веке.

Все же интуиция подсказала исследователям, что Авдагост должен быть где-то здесь, рядом. Начались разведочные работы. И вот один из отрядов экспедиции, проходя древней караванной дорогой, наткнулся на огромные гнездовья диких голубей. И тут кто-то из членов отряда вспомнил слова аль-Бакри о том, что в одном дне пути к северу от Авдагоста видел он множество голубей.

Исследователи отложили на карте 30 километров — длину караванного перехода — на юг от голубиных гнездовий. После нескольких месяцев упорных поисков под многометровыми песчаными барханами долины, зажатой с двух сторон скалами Ркиз и Аффоле. исследователи увидели руины сгоревшего города...

Шестой век нашей эры. Города еще нет. Но там, где он возникнет несколько веков спустя, уже пересекаются караванные тропы. Тысячи кочевников приходят сюда после дальних странствий по Сахаре. Это берберы-санхаджа. Они разбивают свои шатры, живут два-три месяца, затем снова уходят, но на их место прибывают другие — долина никогда не пустует. Среди шатров видны и редкие хижины оседлых земледельцев. Здесь вдоволь воды и пищи для человека, корма для скота. Санхаджа считают себя полновластными хозяевами этих мест: по неписаным законам Сахары племена кочевников — хозяева всех тех земель, где они раскидывают свои шатры. И не только земель. Они распоряжаются и судьбой людей, населяющих оазисы на их земле. Скотоводы-кочевники и оседлые земледельцы — два противоположных полюса чрезвычайно устойчивой структуры странного сахарского общества, существовавшего не один десяток веков. Что заставляет кочевника совершать вечное движение по пустыне? Это потребность в воде, корме для скота и, наконец, в соли. Солью он снабжает оазисы, взамен оазис дает кочевнику воду, финики, овощи, хлеб. Кроме того, кочевник защищает земледельца от нападения грабителей. Вот почему он, этот сеньор пустыни, пользуется правом властелина по отношению ко всем, кто живет на его земле.

...Конец восьмого века. К этому времени относятся первые сведения об Авдагосте, содержащиеся в трудах древнеарабских ученых. Городом управлял верховный вождь кочевников-санхаджа Тин-Ярутан. В шатрах и глиняных хижинах жили скитальцы-кочевники и оседлые земледельцы. Каменные дома принадлежали арабским торговцам из северных городов Африки.

Однажды, сообщают древнеарабские историки, Тин-Ярутан разгромил большое войско пришельцев, у которых было немало сторонников в самом городе. Кто же были эти союзники нападавших? Вероятно, купцы. Между ними и берберами-санхаджа была та пропасть, которая разделяет бедность и богатство, горделивую откровенность, широту души жителя пустыни и мелкую расчетливость купца. Купцы быстро богатели, обособляясь в касту имущих, касту, жившую в роскоши и... презираемую: хозяевами города все еще оставались кочевники.

В конце X века Авдагост вырос в большой город; взметнулись в небо минареты мечетей, новые дома выстроились среди пальм. На тысячи километров вокруг не было равного ему по красоте и величию. Из летописей известно, что к этому времени в купеческом сословии города появляется немало берберов. Их называют зенетами. Они приходят в Авдагост из городов северо-западной части Африки: Сигилмазы, Марракеша, Несрата, Загоры, Тамгрута, где господствует ислам. Зенеты и арабы Авдагоста исповедуют единую веру, но они тем не менее враждебны друг другу. В свою очередь, кочевники-санхаджа, которые по-прежнему поставляют сахарскую соль в Авдагост, ненавидят и тех и других.

В X веке в Арабском халифате — огромной и чрезвычайно пестрой по населению империи, простиравшейся от Индии до берегов Атлантики, — выделяется династия Фатимидов. Утвердившись в Кайруане (городе на территории нынешнего Туниса), они вскоре объединили под своим господством несколько эмиратов Северной Африки. Фатимиды нуждались прежде всего в золоте, и слава Авдагоста не могла не привлечь их внимания. Скорее всего и купцы Авдагоста решили, что покровительство Фатимидов более надежно, нежели берберов-санхаджа. Так золото Авдагоста потекло в казну властителей Кайруана.

Купцы, однако, просчитались в выборе новых покровителей. Их судьба, как и судьба самого Авдагоста, была решена теми событиями, что разыгрались на северо-западе Африки. Там, где теперь лежат земли Марокко, в укрепленных монастырях воинствующие монахи-берберы собирали силы, готовясь захватить власть в халифате. По названию этих монастырей — аль-мурабитун — монахов стали называть альморавидами. Выйдя из монастырей, они свергли с престола арабского эмира и основали первую берберскую династию. Среди тех, кого альморавиды считали своими врагами, зенеты Авдагоста были особенно ненавистны.

...Военная армада альморавидов катилась сквозь пустыню, догоняя торговые караваны и расправляясь с ними, чтобы никто не смог предупредить город о приближающейся опасности. Завоеватели не блуждали по Сахаре, а шли самым прямым и коротким путем, их кони не страдали от жажды — от источника к источнику их вели кочевники-санхаджа.

И в один из дней 1054 года передовые отряды альморавидов увидели вдали минареты Авдагоста — беспечный город утопал в ажурном кружеве храмов и зелени пальм. Всадники, не останавливаясь, обгоняя друг друга, ринулись на город. Его жители, захваченные врасплох, не смогли оказать никакого организованного сопротивления. Короткие схватки возле домов, стоны умирающих, мольбы о пощаде, вопли женщин и плач детей — до вечера беспомощное эхо металось среди окрестных скал и стихало в безответной пустыне.

Наутро альморавиды ушли на юг. А вскоре пески Сахары, пески забвения, на тысячу лет покрыли желтым саваном то, что лишь вчера было полным жизни. Город растаял, как тает мираж пустыни, и вскоре исчез из текстов историков и из памяти людей.

Еще несколько веков в долине между Ркизом и Аффоле маячили шатры кочевников, но пришло время, когда и они исчезли: с веками водоносный слой опускался все ниже и ниже. Некогда обильная влагой долина стала сухой, и ничто больше не манило туда скитальцев пустыни.

Восстановленная история Авдагоста показывает, что нынешняя Мавритания была в период раннего средневековья оживленным перекрестком, где соприкасались судьбы народов Черной Африки и северной части континента. По мавританской земле проходила важная торговая артерия, питавшая золотом рынки Магриба и Европы. История Авдагоста проливает также свет на один из главных источников могущества Фатимидов, бывших долгое время властелинами арабского мира.

В. Снеговский

Соляные города

В пределах Республики Мали, на берегу Нигера, стоит город Мопти. В центре его огромная мечеть с ракетообразными заточенными минаретами, но знаменит город не архитектурой, а речным портом и базаром: в Мопти прибывают товары из пустыни, и в пустыню Мопти отправляет продукцию саванны. Прогуливаясь однажды вечером по берегу, я обратил внимание на двухпалубную пирогу, возле которой суетились грузчики. Они взваливали себе на спины тонкие метровые плиты матово-серого цвета и, поддерживая их руками снизу, уносили наверх. На берегу плиты укладывали в тележку и увозили в амбар. Я не сразу сообразил, что это соль, знаменитая сахарская соль, матовая от примеси пустынной пыли. — Тауденни? — спросил я у малийца, ведавшего учетом плит. — Тауденни, — кивнул он... Наверное, мы никогда не узнаем, как назывались соляные копи, поставлявшие соль в средневековый Авдагост. Но без таких вот матово-серых плит никогда бы не достиг Авдагост своего могущества и своей славы. Соль привозили кочевники из глубины пустыни, в Авдагосте формировались караваны, плиты вьючились на верблюдов, и караваны уходили на юг, в суданские страны. Там на соль выменивались рабы, там за соль платили золотым песком и зерном. С гибелью Авдагоста прекратили свое существование и питавшие его соляные копи. Но появились новые — копи Тауденни, в частности. Соль кормила города пустынь, соль способствовала появлению новых городов. Торговля солью пережила не только многие, ныне исчезнувшие города, но и средневековые империи Мали и Гану. Теперь за соль не платят золотым песком и тем более рабами. Но каждый год, веской и осенью, караваны верблюдов с сахарской солью все так же уходят на юг, к Нигеру. Сахарская соль по-прежнему высоко в цене у обитателей республик Мали и Ганы, а жители Сахары по-прежнему нуждаются в зерне.

Пришли и поселились...

К миражу в Сахаре привыкаешь быстро. Единственно, не очень понимаешь, что же есть в самом деле, а что только примерещилось. Вот озеро и одинокая пальма на берегу — как их прикажете понимать? Справляюсь по карте: здесь начинается долина Мзаб, и никакие озера на ней не обозначены. А откуда же вода там, впереди по дороге? Ведь дождей здесь не было года полтора, и каждая капля, я знаю, у местных жителей на счету. Подъезжаем ближе — сухой, выжженный солнцем асфальт. А озеро как будто переместилось дальше. Это кажется символикой — погоня за водой, словно погоня за счастьем, призрачна... Поэтому и следующее явление, возникающее за окном, воспринимаешь с недоверием. Это город; он окружен глухой стеной с полукруглыми башнями; над ними громоздятся вверх плоские прямоугольники домов; а на верхушке этой пирамиды торчит квадратный минарет. Город появляется, чтобы тут же исчезнуть. Правда, ненадолго. Он только поменял местоположение — был справа, а теперь стал слева: точно такая же игрушечная пирамидка, увенчанная квадратным минаретом. И пальмовая роща.

Минутная пауза, и снова, на сей раз впереди, — пальмовая роща и над нею та же игрушечная пирамидка, обнесенная крепостной стеной с полукруглыми башнями, и т. д. Теперь я уже знаю наверняка — это не мираж. Воображение ведь наделяет миражи все новыми подробностями, а эти города одинаковы. Им и полагается быть таковыми. По истории.

Вот она, эта история. В VIII веке н. э. в среде мусульман возникло своеобразное течение хариджитов (в переводе — «выходцев»), основавших секту ибадитов — по имени своего главы Абдаллаха ибн-Ибада. Ибадиты возражали против ряда догм ислама и провозгласили свои законы — демократические выборы халифа (а не передача ему престола по наследству), единобрачие и строгость нравов. Как всякие еретики, они были изгнаны. После долгих скитаний ибадиты осели здесь, в самых сухих и бесплодных местах северной кромки Сахары, где давно уже вся вода скрылась под землей. Название этих мест — долина Мзаб.

Старинное поверье гласит: когда хариджиты в отчаянии уже были готовы отступить перед жестокой бездушностью пустыни, из каменной пещеры появилась прекрасная женщина Дая и указала им, где искать воду. Легенда, как ей и положено быть, очень красива. В действительности девять веков уже, не давая себе отдыха ни на день, вытаскивают поселенцы воду кожаными бурдюками из глубоких — до семидесяти метров — колодцев.

Напомню: мозабиты (так стали звать местных обитателей) таскают воду из своих трех тысяч колодцев уже девять веков.

Вокруг колодцев мозабиты построили Пентаполис, то есть Пятигородье, состоящее из старейшего города Эль-Атефа, Мелики (что означает по-арабски «королева»), старого города Бени-Изгена, крепости Бу-Нура и центра Мзаба — Гардаи, в названии которого звучит имя легендарной красавицы Дай. Все эти города похожи друг на друга как две капли воды. Хотя, наверное, мозабит возразил бы: капли воды непохожи...

Мы входим в Гардаю. До недавних пор ворота пяти городов не открывались для чужеземцев, жители строго оберегали свое ортодоксальное пуританство, свои законы. Да и сейчас огромные ворота в крепостных стенах непременно запирают на ночь. Верность традициям и обычаям предков свято соблюдается здесь до сих пор.

В отличие от других сахарских жителей — воинственных туарегов, шауйя или зуавов — мозабиты всегда были самыми мирными людьми пустыни. Устоев Мзаба не могли нарушить ни арабские кочевники, ни турки, ни французы.

Напомню: девять веков назад были выработаны законы, регулирующие каждый шаг мозабита, от рождения до смерти.

Как и в каждом оазисе Сахары, центральное место в Гардае занимает базарная площадь, по-арабски — «сук», большое ровное пространство, окруженное аркадой. Но если во всех оазисах базары шумны и крикливы, то в Мзабе он выглядит как-то таинственно. Старики в длинных белых гандурах тихо шепчутся между собой. Никакой суеты. И движения этой пестрой массы людей кажутся странно замедленными.

Мозабиты до удивления похожи друг на друга. Впрочем, удивляться особенно нечему. Этот маленький сахарский народ, насчитывающий примерно двадцать пять тысяч человек, представляет собой своеобразный этнический остров. Уже много веков назад мозабиты исчерпали возможности земли: она родит ровно столько, сколько в ней воды. Вот почему «лишние рты», главным образом мальчиков в возрасте двенадцати-тринадцати лет, отправляли жить на север, в Белую Африку, или на юг — в Черную. Однако в 1345 году главой мозабитской общины был издан эдикт, согласно которому уехавший мозабит обязан был непременно вернуться домой, чтобы взять себе жену (напомню: у хариджитов единобрачие). Естественно, что за минувшие полтысячелетия все мозабиты успели породниться друг с другом, так что сходство лиц — не только кажущееся.

Правоверный хариджит перед смертью обязан был возвратиться домой. Или же, если смерть заставала его на чужбине, прах его перевозился в пески под стены Пятигородья.

Торговля — основное занятие мозабитов. И связь со всем остальным миром тоже одна — торговая. Торгуют буквально всем — от берберских глиняных кувшинов до... тульских самоваров. Да, это очень странно, но посреди площади стоит несколько самых настоящих самоваров. И еще несколько в магазинчике напротив. Не сдержав любопытства, я иду к продавцу, говорю, что я из Советского Союза и что меня, естественно, очень интересует, откуда посреди Сахары взялись тульские самовары. Продавец сдержанно улыбается: «Сейчас, мадам, все русское чрезвычайно популярно. Я коммерсант, мадам, и подумал, что подобная вещь может приносить выгоду. Я уже продал несколько самоваров для одной чайной». — «Для чего?» — переспрашиваю я. «Для чайной, мадам. Ведь это тоже экзотика: «Русская чайная» в песках Сахары. Мне кажется, туристам это будет очень приятно. Не так ли?» — «Да, конечно, но откуда все-таки самовары?» — «О, это тайна коммерции, мадам».

Напрасно я стала расспрашивать так напрямик, надо было попытаться найти подход. Остается догадываться. Не исключаю, что местными ремесленниками налажено собственное производство самоваров по тульскому образцу. О, они такие умелые, эти местные умельцы. Во всех музеях знают о мозабитах-чеканщиках, мастерах орнамента, медниках.

А ковры Мзаба! Знатоки, объездившие всю страну, чаще всего покупают ковры именно здесь. А ювелирные изделия из меди, латуни, серебра, золота! Их делают в Мзабе на все вкусы и финансовые возможности.

Города мозабитов выглядят много зажиточнее других; или, быть может, это кажется из-за величественной размерности их жизни? Особая деликатность в отношениях. Старики при встрече обязательно дважды «целуются», прикасаясь друг к другу щеками. Старик мозабит с ребенком на руках: морщинистые руки старика перебирают волосики ребенка с такой нежностью, слезящиеся и уже плохо видящие глаза сияют такой любовью, что понимаешь — перед тобой выражение необыкновенного чадолюбия. Общинный строй накладывает, разумеется, печать на характер людей. Но с другой стороны — без помощи «мира», как говорили в старину, человек ни за что не смог бы выжить в скалистой пустыне.

Напомню: девять веков они слаженно и ежедневно качают воду.

Вот издалека послышалось тихое завывание, потом громче, громче. Идущий навстречу мозабит охотно поясняет: «Начинается сирокко...» Нельзя сказать, чтобы это слово действовало ободряюще. Иногда думают, что сирокко — это ветер. Но ветер — это движение воздуха, а во время сирокко движется песок. При этом он свистит и грохочет, тучей закрывает небо, забивается в рот и уши. Каким-то чудом песок проходит сквозь глухие стены. Странное состояние — сидишь в помещении, и двери закрыты, и окна, если они вообще есть, наглухо закрыты плотными жалюзи, но чувствуешь, как голову, стол, ковер покрывает тончайший слой песка.

Самое страшное — что он начинает заносить колодцы и основания пальм. Эти пальмы хитро спрятаны в низинах, куда нещедро льют воду. Дождавшись наступления ночи, когда сирокко стихнет, мозабиты с факелами и корзинами вереницей отправляются к своим пальмам, чтобы откинуть песок. Правда, сирокко может продолжаться и двое и трое суток. Тогда и у оснований пальм, и над укрытыми шкурой колодцами появляются песчаные холмы. Все мозабиты, от мала до велика, выходят откапывать свои колодцы и вновь вытаскивать наверх воду. Такова уж их жизнь.

Мне вспомнилась короткая арабская басня, которую рассказал Карл Маркс в письме из Алжира дочери Лауре:

«Некий перевозчик держал наготове в бурной реке маленький челн. Желая перебраться на противоположный берег, в него садится философ. Происходит следующий диалог:

Философ: Перевозчик, ты знаешь историю?

Перевозчик: Нет!

Философ: В таком случае ты потерял половину жизни!

И вновь спрашивает философ: Изучал ли ты математику?

Перевозчик: Нет!

Философ: В таком случае ты потерял половину своей жизни!

Едва философ успел произнести это, как ветер опрокинул челн, и оба, и философ и перевозчик, оказались в воде; и тут кричит перевозчик: Ты умеешь плавать?

Философ: Нет!

Перевозчик: Тогда твоя жизнь потеряна вся целиком.

Эта басня вызовет у тебя некоторые симпатии к арабам».

К мозабитам эта притча имеет прямое отношение. Будничные навыки, которыми вполне можно пренебречь в других местах, здесь — вопрос выживания, вопрос жизни.

Т. Путинцева, кандидат искусствоведения

Оазисы

Точно датировать время появления человека в Сахаре пока, пожалуй, невозможно. Трудно ответить и на такой вопрос: «зеленую» или «желтую» Сахару заселил далекий предок современных североафриканцев?.. Важно, однако, другое: без развитого скотоводства, без культуры орошаемого земледелия человек — и это безусловно — не мог заселить пустыню. Если иметь в виду миллионолетнюю историю человека, то пустыни скорее всего следует отнести к регионам земного шара, освоенным человеком в последнюю очередь. Но вот что любопытно:

древнейшие цивилизации (египетская, в частности) возникли в пустынных областях планеты;

разрозненные племена впервые объединились в народы в пустынях (египтяне, шумеры, ассирийцы и т. п.);

в пустынях человек впервые перестал только приспосабливаться к природной обстановке, а начал приспосабливать к своим нуждам природу, создавать оазисы; в пустынях человек начал накапливать опыт по управлению природной стихией. И не случайно история современных оазисов уходит в глубокую древность: только опыт, переходящий от поколения к поколению, мог обеспечить относительно благополучное существование жителей оазисов, в том числе и оазиса Мзаб, о котором рассказано в очерке Т. Путинцевой. Уже в наше время в Сахаре появился принципиально новый тип оазисов — нефтяные оазисы. Их история порой драматична и всегда поучительна, а проблемы, с которыми сталкивается человек, попадающий в такой оазис, сложны и многообразны, они не всегда связаны с природой. Нефтяные оазисы Сахары привлекли внимание всего мира — и доброжелательное внимание, и не очень доброжелательное. Судьба этих оазисов, созданных вокруг буровых вышек, зависит от молодых североафрнканских государств. Но судьба и этих оазисов, выросших на нефти, как и судьба всей жизни в Сахаре, тоже зависит от воды. Современная техника способна поднять воду с любой глубины. Весь вопрос в ином: станет ли эта вода для жителей новых оазисов источником новой жизни в Сахаре.

Голубой караван

На юге Марокко, у самого подножья Атласских гор, просторно раскинулся красно-глиняный Марракеш. В прошлом столица могущественной династии Альморавидов, а ныне торговый центр, всесахарская ярмарка, где пересекаются пролегшие через пустыню тропы кочевников. Кочевники пригоняют в Марракеш на продажу верблюдов, а покупают ткани, сахар, соль, крупу, финики, домашнюю утварь.

Я работал корреспондентом в Марокко и часто бывал в Марракеше. Часами бродил я по городу, переходя с базара на базар. Базары различаются не только тем, что на них продают, но и тем беспрерывным действом, без которого базар не базар, а просто магазин. На верблюжьем, скажем, вы не увидите змей — верблюды их боятся, шарахаются в стороны и плюются; здесь можно зато посмотреть на танцоров или фокусников, заклинателей же ищите где-нибудь в рядах медников или гончаров... Как-то раз, переходя с одного базара на другой, я очутился на центральной площади города — Джамиа аль-Фна. На площади было людно, но взгляд мой сразу же остановился на живописной группе бородатых мужчин, облаченных в темно-синие рубахи до пят, с иссиня-фиолетовыми чалмами на головах. Их лица и руки отливали той же синевой. Я пригляделся внимательнее — нет, обмана зрения быть не могло. Наверняка это те самые «голубые люди» Сахары, о которых мне столько приходилось слышать.

«Голубые люди» казались мне одним из самых таинственных народов великой пустыни. Живут они небольшими кланами по сорок шестьдесят человек, беспрестанно кочуя среди песков и скал, забираясь в самые труднодоступные уголки, куда не проехать даже на специально оборудованной автомашине, не приземлиться на самолете. Вечные странники носят, никогда не снимая, темно-синюю одежду и чалму, которой укутывают не только голову, но и лицо. Ткань, окрашенная индиго, линяет, оставляя на коже голубоватый оттенок. Окраска кожи становится прочной потому, что «голубые люди» не употребляют воду для умывания. В пустыне ее заменяет песок. Даже когда воды хватает, по традиции омовение совершают песком, а он, понятно, не смывает въевшуюся в поры синюю краску, а, наоборот, втирает ее в кожу. С годами тело становится голубоватым, а у стариков даже темно-синим с чернильным отливом. Кочевники искренне верят, что синяя краска индиго предохраняет кожу от жестокого солнца и защищает от инфекций.

Я спросил «голубых людей», можно ли мне сфотографировать их. Кочевники не возражали. Разговорившись с ними, я заметил, что их арабский язык отличается от речи оседлых марокканцев, зато весьма близок к классическому языку корана. Я сказал им об этом. Слова мои были приятны «голубым людям», и они дружелюбно отвечали на мои вопросы. Я спросил, где их стоянка. «Пойдем с нами», — отвечал старший из них.

Мы вышли к руслу пересохшей речки, обошли расставленные в ложбине речного русла палатки и остановились возле темно-коричневого шатра, выделявшегося среди прочих своими габаритами. Из проема, служащего и дверью и окном, вышел высокий старик, лицо и руки которого были такого цвета, словно их только что окунули в густую синьку. Я понял, что это предводитель племени, и почтительно поздоровался. Добрых четверть часа мы расспрашивали друг друга о здоровье, ожидаемой погоде, о самочувствии неведомых мне детей, троюродных братьев, об их верблюдах, их богатстве. Таков здешний протокол. Согласно этому протоколу можно справиться о здоровье всех родственников, нельзя лишь интересоваться женой кочевника — такой интерес может быть истолкован превратно...

Вождя звали Бен Моктар. Он распахнул пошире вход в шатер и хлопнул в ладоши. Две женщины, словно они дожидались условного знака, тут же появились из темноты шатра, молча поставили на устланный коврами пол белый эмалированный таз с дымящимся кус-кусом: сваренной на пару кашей с мясом.

Когда мы наелись и напились очень сладкого зеленого чаю с мятой, Бен Моктар раскурил трубку. Из-за полога, разделявшего шатер надвое, слышались приглушенные женские голоса: женщины доедали то, что осталось после мужчин.

Я спросил Бен Моктара, куда он намерен вести караван из Марракеша. Оказалось, что уже завтра они отправляются в район Гулимина, а оттуда через Варза-зат и Махмид в Мавританию. Нам было по пути — у меня были свои дела в Варзазате. Бен Моктар согласился взять меня с собой. «Только одеться для путешествия, — сказал Бен Моктар, — надо подобающе». И я облачился в синюю просторную рубаху до пят — дурраа, и сам Бен Моктар обвязал мне голову лиловой чалмой — шешей.

Верблюжий рынок

Наш караван отправился в путь на заре. Верблюды шли гуськом, размеренным энергичным шагом.

Одногорбый африканский верблюд-дромадер — невероятно упрямое животное, капризное и норовистое. Он никогда не проявляет к человеку той привязанности, какая вырабатывается, скажем, у лошадей. Лежащий верблюд поднимается в полном смысле из-под палки, упрямясь, огрызаясь. Особенно строптивы верблюдицы — доят их, например, стреноженными трое мужчин.

Но как бы ни проявлял свою неприязнь к человеку верблюд, кочевник не может обойтись без него. Ведь у него нет иного богатства, кроме верблюдов. Верблюд — источник жизни кочевых племен, причина их извечных скитаний. Весь смысл многомесячных переходов состоит в том, чтобы найти для верблюжьего стада новое пастбище и воду, чтобы выгодно продать взрослых верблюдов и купить молодняк, который снова надо перегонять по сахарским дюнам в поисках чахлых колючек и затерянной в песках воды...

Из верблюжьей шерсти делают плотную ткань для палаток. Жирное молоко верблюдиц идет на приготовление масла. Даже верблюжья моча находит множество применений в обиходе (кочевники считают ее универсальным лекарством), а высушенный помет служит топливом.

Городишко Гулимин, куда двигался наш караван, знаменит своими верблюжьими рынками. Сюда гонят стада верблюдов кочевые племена, не знающие ни паспортов с въездными визами, ни границ. Верблюдов покупают марокканские и мавританские воинские части: никакой вездеход не заменит в песках «корабля пустыни». Покупают крестьяне-пахари, чтобы запрячь верблюда в соху. А оборотистые купцы покупают их, чтобы перегнать в другую страну и там выгодно перепродать.

Торговля верблюдами — главное занятие Гулимина, пыльного, насквозь продуваемого песчаными бурями. Когда к концу второго дня мы добрались до города, торг на рыночной площади, шел вовсю. Верблюдов согнали, наверное, тысяч пять, не меньше, но покупатели каким-то образом ухитрялись быстро найти какое-то одно нужное им животное. Облюбовав дромадера, покупатель начинал долгую и упорную торговлю. Дискуссия о цене может длиться часами, может быть отложена и на следующий день. Когда сделка совершена, новый хозяин ловко пропускает конец веревки через ноздрю верблюда и ведет его за собой.

В тот день мы закупили около пятидесяти молодых тонконогих верблюдов, согнали их в стадо, и наш пополнившийся караван, не мешкая, снова взял курс на юг — в самое сахарское пекло, откуда, как из раскаленной печи, полыхало жаром.

Аристократы и вассалы

Туареги-кочевники называют себя «имохаг», что значит «свободные». Привилегия «свободного» — носить покрывало — «литам» и синий плащ — «ган-дурах». Только он имел право разводить верблюдов и ездить на них. Своих вассалов — оседлых жителей оазисов — туареги называли «келль улли» — «овечьи люди», даже если те и не разводили овец, а выращивали просо, пшеницу или делали глиняную посуду. Вассалы платили своим хозяевам ежегодную дань зерном и скотом, те же обязаны были защищать их от набегов других кочевников. Население оазисов тем не менее жило в вечном страхе: обычно «покровители» отбирали урожай, оставляя своим вассалам столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Да и другие кочевники могли угнать людей в рабство. Молодые независимые государства взяли на себя охрану мирных жителей. Понятно, что могущество кочевых аристократических родов пошло на убыль. Жизнь поставила гордого кочевника перед необходимостью искать себе в окружающем мире новое место. Но среди тех, кто уже сменил традиционные одежды на простое платье рабочего нефтяных промыслов или шофера, преобладают оседлые люди. Единственная же профессия, которую «аристократы пустыни» признали достойной себя, — это служба «мехариста», верхового полицейского на верблюде. Пустыня консервативна. Сахара пока еще мало изменилась, и как следствие — мало изменился характер ее людей. Когда оборванный «аристократ» приходит в автомастерскую своего «вассала», тот немедленно прекращает работу и стелет на пол ковер...

Будни

Табуретка верблюжьего седла то откидывает неопытного седока назад, то клонит вперед. К этому нужно привыкнуть. Это нелегкое дело — стать кочевником, ведь кочевники чувствуют себя на верблюде, пожалуй, уверенней, чем на земле. Землю и все, что связано с земледелием, они отвергают и презирают. Даже глиняной плошки не встретишь в шатре кочевника — только металлическая и деревянная посуда.

Со стороны кажется, что верблюд идет плавным, размеренным шагом. Но когда сидишь в жестко укрепленном на самом горбу седле, то чувствуешь на себе малейший пригорок. Со временем мне удалось выработать хоть какое-то устойчивое положение на постоянно колыхающемся гребне верблюжьей спины. Но первые дни! Чего они мне только стоили! У меня едва хватало сил сойти на твердую землю, а наутро снова карабкаешься на горб, снова раскачиваешься под убийственным солнцем.

Переход до Варзазата занял восемь дней. Для кочевников это не то что нормальный по протяженности путь, это просто жизнь, нормальная и, может, даже более уютная в сравнении с гамом и неразберихой городского привала. Для меня эти восемь дней слились в одно целое из жары, песка и выматывающей тряски. Лишь холод ночей перемежал похожие один на другой дни, и считать можно было только ночи.

Мучила жажда. Воду, разбавленную кислым молоком, выдавали небольшими порциями во время коротких дневных остановок. Вечером, перед заходом солнца, все пили неизменный сладкий чай.

Нужно привыкнуть к этой проклятой жаре, к монотонному качанию в седле, нужно почувствовать ритм жизни этих людей, чтобы вдруг увидеть, что их дни точно так же насыщены событиями, печальными и радостными происшествиями, как и дни любых людей. Только события эти не замедляют шага верблюдов.

...Неожиданный гортанный возглас. Караван остановился, верблюдов заставили встать на колени, чтобы люди могли сойти на землю. Несколько старух бросились к молодой женщине, лежавшей возле верблюда, — она рожала. Мужчины отошли в сторону, сели в круг, закурили. Родовые схватки скоро кончились. Молодая мать с новорожденным забралась на верблюда, и караван продолжил свой путь к горизонту.

...На нас надвигается смерч коричневой пыли, неведомо как и где возникший. Он скручен в толстенный жгут, который стальной вращающейся пружиной крушит все, что встречается на пути. Караван застыл. Смерч извивается змеей, то вращаясь на одном месте, то срываясь в диком порыве. Надо обмануть этот раскаленный сгусток ветра и песка, перехитрить, понять ритм танца смерти. Бен Моктар круто рванул своего верблюда вправо, и весь караван ринулся за ним. Описав дугу вокруг песчаного столба смерти, мы оставили его за спиной. Смерч уплывал от нас все дальше — туда, где мы только что были.

...У одного из кочевников разболелись зубы. Полоскание верблюжьей мочой, приправленной травами, не помогло. Тогда один из собратьев, верно самый сведущий в знахарском деле, пальцами вырвал у больного два зуба и остановил кровь мазью из песка, замешенного на какой-то жидкости.

...Из плотной, абсолютной тишины пустыни постоянно выползают какие-то шорохи, непонятные звуки. «Это бродят пески, — говорит Бен Моктар. — Пески, как и мы, вечно кочуют и никогда не уходят за пределы Сахары».

Песку в Сахаре не так-то и много. Сахара — это хамады — каменистые равнины и сериры — равнины, покрытые щебнем и галькой. И лишь шестую часть великой пустыни занимают песчаные пространства — эрги. Пески эти неподвижны, они намертво схвачены цепкими корнями скудной, но выносливой пустынной растительности. Иное дело барханы. Они очень редки в Сахаре. Барханы — материковые дюны пустынь, холмы сыпучего песка, навеянные ветром и не закрепленные растительностью. Одиночные барханы на плотном грунте (когда песка немного), имеют полулунные или серповидные очертания и не очень высоки. Там, где песок сплошной, образуются сплошные барханы. Все зависит от ветра: там, где дуют устойчивые ветры, образуются продольные барханные гряды, или барханные цепи, поперечные этим ветрам. Там, где сталкиваются и смешиваются противоборствующие ветры, появляются барханные пирамиды самых разных очертаний, чаще всего похожие на звезды. Не закрепленные растительностью барханы вечно движутся со скоростью от десяти сантиметров до пятисот метров в год. Медленно, но упорно ползут они по Сахаре. Кочевники обычно разбивают привал у подножия барханов, потому что им издавна известно (теперь это знают и ученые), что бархан может хранить в себе пресную воду...

Встреча

Пути сошлись. Это, верно, один из тех случаев, когда говорят: бывает же так в жизни. На третьи сутки среди безбрежной пустыни нам повстречался другой караван «голубых людей». Кочевники спешились, церемонно приветствуя друг друга. Поднялись к небу дымки костров.

Встреченное нами племя шло на запад, в Ифни — обширную сахарскую область Марокко, еще недавно принадлежавшую испанцам.

Колонизаторы в свое время потребовали, чтобы кочевники выступили против воссоединения Ифни с Марокко. «Голубые люди» отказались. Тогда их стали преследовать. Пришлось уйти из родных мест. Теперь, когда Ифни воссоединилась с Марокко, «голубые люди» возвращались домой.

Бен Моктар одобрительно кивал головой, отхлебывая чай, которого выпито было уже изрядно. Он поинтересовался, хороши ли пастбища Ифни.

— В период зимних дождей великолепные... Наши люди потому и хотят там покрепче обосноваться. Может быть, овец разводить будем, а может быть, — гость помолчал, не решаясь кончить фразу, — попробуем земледелие...

Мне казалось, что невозмутимость кочевников беспредельна, по крайней мере, как Сахара. Но после этой фразы люди из моего каравана повскакали с мест, побросали на землю стаканы недопитого чая и принялись, возбужденно перебивая друг друга, кричать. Поднялся страшный шум, суматоха, даже верблюды пряли короткими ушами и скалили рыжие зубы.

Бен Моктар, успокоив соплеменников, произнес целую речь.

— Земля привязывает человека, — качая головой, сказал Бен Моктар, — он становится рабом ее. Он остается жить в тесном городе, в глиняных стенах, под потолком... Свобода там, где простор куда ни глянь, где горизонт всегда далек, как бы ты к нему ни стремился. Аллах создал нас свободными и поселил отцов наших отцов в пустыне. Кощунство поддаться соблазну жить на отмеренном клочке земли и заслонить горизонт стеной. Это не наш удел, у нас своя судьба...

Так говорил «голубой» вождь, и многие согласно кивали ему головами.

Но встречные оставались непреклонными: они твердо решили сменить скитания на оседлость. Их вождь спокойно и даже торжественно допил свой чай и встал, давая понять, что разговор окончен. За ним с желтой бесплодной земли поднялись остальные. Старику предводителю подвели бурого верблюда, и погонщик ударом палки по крупу заставил животное лечь — иначе на него не взберешься. Верблюд поджал передние ноги, затем сложил, как бы переламывая, задние. Прежде чем сесть в седло, вождь сказал:

— Жизнь можно прожить по-разному. Отцы наших отцов кочевали по пустыне, грабили караваны купцов, торговали рабами и каменной солью. Но разве теперь торгуют рабами? От невольничьих караванов не осталось и следа на сыпучих песках. А так ли уж нужна теперь наша бурая соль? Нынче везде продают белую, мелкую, как мука... Мы торгуем верблюдами. Но что будут делать наши дети, если завтра верблюды станут никому не нужны, а они будут знать только верблюдов? Вы видели новые оазисы? Там растут не, пальмы, а нефтяные вышки. Я встречал там даже наших людей... «Земля привязывает человека», — говорите вы. Это верно. Но разве мы не пленники пустыни? Разве мы не привязаны к ней, как феллах к своему лоскуту земли? Его кормит земля, нас — верблюд... Подумайте об этом. Мир вам!

Они ушли, эти суровые и мудрые «голубые люди». А мы стояли и смотрели уходящему каравану вслед, и никто ни о чем не говорил. Женщинам в такие дела соваться не принято, а мужчины не осмеливались порицать старого вождя, тем более за глаза.

Потом Бен Моктар взобрался на своего верблюда, и все последовали его примеру...

О пустынях часто говорят — «безжизненны», имея в виду прежде всего то, что там абсолютно нет воды. Но в «самой пустынной пустыне» насчитывается 26 озер общей площадью в 80 квадратных километров. Десять лет группа ученых проводила в Центральной Сахаре наблюдения за осаднами. Среднегодовая норма оказалась равна 50 миллиметрам. Три года не выпало ни капли дождя, пять лет осадки были на границе измерения, практически вся масса дождя обрушилась двумя потоками, точно ограниченными по времени и месту. В разное время в Сахаре в мощных потоках, образованных неожиданными дождями, утонуло: в 1904 году — 25 человек, в 1922 — 22 человека, в 1957 — 14 человек. Поток 1958 года разрушил 427 жилищ. В декабре 1967 года оазис Лагонат был завален 80-сантиметровым снежным покровом. 120 человек лишились крова, погибло четверо детей. В Сахаре произрастает около тысячи видов растений (четыреста пятьдесят видов в Центральной Сахаре), причем в основном их можно обнаружить в оазисах. Срок жизни некоторых растений в связи с тем, что влага долго не задерживается, сжимается до восьми дней. 65 видов млекопитающих, 74 вида птиц и 531 вид насекомых представляют сахарскую фауну. В 1910 и 1924 годах в наполовину высохшем русле речки в районе Тассилин-Аджер были выслежены и убиты два крокодила, которые, по заключению ученых, являются нильскими крокодилами. Таких же крокодилов обнаруживали также в гористой местности Эннеди.

Конец пути

Уже недалеко от Варзазата мы наткнулись на палатки советских геологов — вместе с марокканскими коллегами они проводили здесь разведку полезных ископаемых. «Голубые люди» со сдержанным любопытством рассматривали инструменты и приборы, выспрашивали, что же здесь будет, если найдут железо или нефть. Шахты и заводы, отвечали им, шоссе и железные дороги.

У Варзазата «голубых людей» ждала еще одна встреча, а меня — конец путешествия. Здесь на реке Дра идет большое строительство, и тоже с участием советских специалистов.

Тут я смог взять реванш за свою неопытность в пустыне. Нрав реки Дра кочевники знали, правда, лучше меня. Дело в том, что в период дождей река выходит из берегов, смывает посевы, разрушает дома, уносит скот. В жаркое же летнее время, когда вода очень и очень нужна, ее в реке нет — Дра сильно мелеет, превращается в тоненький ручеек, который порой и вовсе исчезает. Все это мои друзья, повторяю, знали, но зато я знал, что здесь будет...

Марокканское правительство обратилось к Советскому Союзу с просьбой помочь исправить досадный парадокс природы. В удобном месте бетонной стеной перекрывается русло Дра. Создается вместительный резервуар, где зимой будет скапливаться лишняя вода. По системе ирригационных каналов вода потечет на поля. Здесь же возводится гидростанция, которая будет снабжать электроэнергией деревни и промышленные предприятия. Сейчас плотина почти построена.

«Голубые люди» задумчиво слушали моих соотечественников, поглядывали на котлован будущего резервуара, на дне которого работали бульдозеры и экскаваторы. Их голубые лица оставались непроницаемы.

Они молчали, лишь Бен Моктар обронил такие слова:

— В коране сказано: «Глаз радует вода, зелень растений и красивое лицо...» Я вижу приятные лица русских — значит, будут здесь и вода, и зеленые поля. Мир вам! И караван вновь побрел своей дорогой в дальнюю даль Сахары...

Владимир Катин (АПН)

Прошлое советует будущему

В книге Экзюпери «Земля людей» есть рассказ о том, как группе вождей сахарских племен устроили поездку во Францию. Залитые электричеством города, оглушающий бег техники, кипение толп — могущество метрополии, по замыслу, должно было потрясти «бедных сынов пустыни». Вышло иначе. В остолбенение их привел самый обыкновенный альпийский водопад! Они не могли поверить, что аллах допустил такое расточительство самой большой драгоценности на свете — воды...

С давних времен сознание людей отказывалось мириться с фактом существования враждебных человеку, ему неподвластных, бесплодных пространств. Увы, никакое человеческое усилие, вложенное в ирригационную сеть наподобие древней, не способно оживить «королеву пустынь» — Сахару. Даже если бы на оросительные каналы удалось раздробить Нил и Нигер, то результатом было бы оживление всего нескольких процентов территории. Да и подземные бассейны воды могут позволить создать какое-то количество новых оазисов, обводнить миллионы гектаров пастбищ, подать питьевую воду на ряд промыслов. Но и только.

Ну, а современные, на уровне XX века, решения — есть ли они? Безусловно.

Нет сегодня, пожалуй, ни одного континента, ни одного большого региона Земли, для которого отважная мысль инженера не составила бы проекта решительного переустройства. Искусственные моря в Сахаре... Плотина через Берингов пролив и отепление Арктики... Осушение части Средиземного моря...

Технически многие из этих проектов радикального перераспределения тепла и влаги отнюдь не фантастика. Анализируя их, ученые разных специальностей стремятся прежде всего представить физико-географические последствия осуществления этих проектов, отобрать наилучшие варианты возможных климатических изменений. И чем углубленней эти исследования, тем ясней, что нет и не может быть однозначного — оптимистичного или пессимистичного — подхода к глобальным инженерным проектам. Все гораздо сложней и диалектичней.

Поясню эту мысль на примере анализа, так сказать, среднемасштабного проекта — варианта дамбы в Татарском проливе на Дальнем Востоке. Начать именно с этого проекта меня побуждают следующие причины. Мелкомасштабные, реальные уже сегодня проекты — типа поворота сибирских рек в Среднюю Азию — еще не затрагивают существенно климат больших пространств. Гигантские же — отепление Арктики, например, пока плохо поддаются всесторонней оценке. В то же время «средний» проект, например проект дамбы через Татарский пролив (точнее, через пролив Невельского), уже проанализирован рядом советских географов.

Коротко о его сути. Пролив Невельского между островом Сахалин и мысом Лазарева на материке имеет ширину всего семь километров при глубине порядка двадцати пяти метров. Каждые шесть часов приливная волна, идущая с юга, сменяется здесь волной с севера. Речь идет о постройке в узости пролива плотины-ловушки, способной пропускать воду только из Японского моря в Охотское. Ворота-клапаны, перегоняя за сутки с юга на север три кубических километра воды, закроют доступ в Японское море холодному течению, усилят приток теплой воды в Охотское море, что, по замыслу, благоприятно скажется на климате побережья.

В инженерном отношении проект очень изящен, а в географическом он на первый взгляд дает именно то, что обещает.

Но только на первый взгляд. Во-первых, как стало теперь известно, неверны существовавшие представления о постоянном холодном течении (Лиманском течении), идущем из Охотского моря в Японское, которое дамба должна была перерезать. Во-вторых, воды к югу от пролива Невельского холоднее, чем более северные воды Амурского лимана. Но даже если бы дамба перекачивала на север кипяток, то что такое 3 кубических километра по сравнению с 1200 тысячами кубических километров объема Охотского моря? Это все равно что чайная ложка, добавляемая в 800-литровую бочку. «Заполните такую бочку ледяной водой и добавляйте раз в сутки ложку теплой воды, — пишет географ профессор Б. А. Шлямин. — Комментарии, как говорится, излишни».

Позволю добавить и некоторые свои соображения. Допустим, проект усовершенствован. Представим себе, что на дамбе пролива Невельского установлены сверхмощные насосы, мало того — сплошными плотинами закрыты проливы Лаперуза и Сангарскдай. Поступающее с юга в Японское море теплое Цусимское течение благодаря этому смогло «дотянуться» до Охотского моря". Казалось бы, что лучше? На 10 — 11 градусов потеплеет климат побережья, далеко к северу поднимутся пшеница, фруктовые деревья, в Японском море и частично в Охотском исчезнет мешающий навигации зимний лед.

Но природа — комплекс исключительно сложных взаимозависимостей. В холодную половину года резко возрастет перепад температур, а следовательно, и давлений между потеплевшим Охотским морем и северо-востоком Азиатского материка. Усилит свою работу так называемая «тепловая машина» второго рода: материк — океан. Значит, усилится северо-западный зимний муссон, который закует Охотское море в более мощную, чем прежде, ледяную броню. Получается парадокс — «утепляя» климат, мы спускаем с цепи холод. Вот насколько сложными, противоречивыми могут быть последствия сдвига одного ведущего природного фактора. Вот насколько затруднена их оценка.

Вернемся теперь к проекту переустройства Сахары. Он, кстати, относится к одним из самых глобальных, так как сопряжен с изменением географии всего Африканского материка (проект Зергеля). Предполагается перекрыть ущелье Стэнли-Гил в низовьях реки Конго. Через год-два на месте джунглей бассейна Конго образуется исполинское море. Еще через год-другой река Убанги под напором прибывающей воды повернет вспять, сольется с Шари, и на месте озера Чад возникнет еще одно море. Оттуда вода частично самотеком, а кое-где с помощью насосных станций может быть двинута через Сахару. Образуется параллельная Нилу река, которая впадет в Средиземное море в заливе Габес (Тунис). Значительная часть Сахары превратится в цветущий оазис.

Красивый инженерный проект, хотя в жертву ему пришлось бы отдать десятую часть Африки, затопленную новыми морями. А каковы будут физико-географические последствия, помимо предусмотренных? К сожалению, рассмотреть их пока можно только в общих чертах. Превращение пространств Сахары в цветущий оазис сопровождалось бы резким увеличением расхода тепла на испарение и резким уменьшением нагрева атмосферы от подстилающей поверхности. Как результат, замечает в этой связи видный советский географ Б. Л. Дзердзеевский, «это обязательно отразится на переносе тепла и влаги и, следовательно, на погоде и климате в других местах».

А конкретней? Неизвестно. Пока неизвестно.

Близится время, когда климатическая машина планеты будет изучена гораздо лучше и появится возможность сложного моделирования процессов с помощью электронных машин. Удастся, так сказать, мысленно обыгрывать различные варианты изменений. И отбирать наилучшие, до поры до времени ничего не трогая в природе. Но это не единственный путь.

Как справедливо недавно заметил советский исследователь П. М. Борисов, если человек надумает вмешаться в природные климатические процессы, то будущее, несомненно, будет принадлежать тем проектам, которые основаны на воссоздании природного пути, по которому происходило изменение климата в прошлом.

Сейчас палеоклиматическими исследованиями охвачена почти вся поверхность земного шара. Наибольший интерес для нас, понятно, представляют материалы о сравнительно недавнем прошлом Земли. Так, например, установлено, что на территории современной Туранской низменности, Таримской и Джунгарской впадин 30—50 миллионов лет назад существовал обширный водный бассейн. Климат Восточной Сибири, Монголии и Дальнего Востока был благодаря этому мягче. Лето восточного побережья Евразии (Камчатка, Сахалин, Приморье) было влажным, умеренно-жарким (22—24° С), зима сухой и прохладной (6—10° С).

Обильные летние осадки способствовали развитию широколиственных и даже (в нижнем ярусе) вечнозеленых растений.

Я не предлагаю создать в Азии искусственный водоем, равный по площади трем-четырем Каспиям: в современных условиях трудно восстановить климаты, которые существовали на Земле десятки миллионов лет назад. Я лишь хочу продемонстрировать те возможности, которые приоткрывает для нас метод палеоклиматических реконструкций.

И в этом смысле многое обещает воссоздание климатического прошлого Сахары. Ведь оно не отделено от нас миллионами лет; еще на памяти людей Сахара была совсем не тем, что сейчас. Иначе говоря, климат влажной и цветущей Сахары мы можем считать почти что современным климатом. Это очень ценно.

Во-первых, это ценно тем, что следы недавних изменений мало стерты временем, и нам сравнительно легко выяснить обстановку, которая господствовала тогда на Земле и которая наделяла Сахару жизнью. Во-вторых, нам легче воссоздать эти условия, если окажется, что в других районах суши они не были сопряжены с ухудшением климатической обстановки. Так, судя по имеющимся данным, десятки тысяч лет назад в Африке не было тех обширных морей, которые должны возникнуть по проекту Зергеля. Значит, теоретически возможно превратить Сахару в оазис, не поступаясь десятой частью Африканского континента.

Исследования палеоклимата Сахары начались совсем недавно, и пока нет возможности давать какие-либо рекомендации. Тем более что картина прояснится лишь тогда, когда детально будет реконструирована климатическая обстановка всех континентов за искомый период времени. А вдруг увлажнение Сахары было вызвано развитием ледникового покрова в Европе? Вроде бы нет, похоже, что последний цикл увлажнения Сахары не имел антипода в виде ледникового плаща Скандинавии. Но датировка оледенений, к сожалению, еще не всегда точна, а ошибки в таком вопросе нельзя допустить и малейшей.

Так или иначе прошлое Сахары, да и других регионов Земли может дать хороший совет будущему. Совет — что можно сделать; что нужно — это уж нам решать.

Ю. Карандеев, географ

Последний спектакль самурая

Сегодняшняя Япония, вышедшая на второе после США место в капиталистическом мире по размерам валового национального продукта, — это хитросплетение явлений ультрасовременных и средневековых. Это и «когай»— удушливый дым и ядовитые отходы промышленных предприятий, и древний «самурайский дух». С «самурайским духом» связано и слово, в последнее время столь часто мелькающее на страницах японской печати, в разговорах, в радио- и телепередачах, во всевозможных речах. Это слово «гумбацу» — «военщина». Статья 9-я конституции Японии запрещает ей на вечные времена иметь свои сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы, а также участвовать в каких бы то ни было военных действиях. Однако правящие круги страны давно нарушают собственную конституцию, создав с благословения Вашингтона внушительную армию. Если в первые годы своего существования она носила невинное название «национальных полицейских сил» и насчитывала 75 тысяч человек, то теперь так называемые японские «войска самообороны» превратились в одну из самых сильных армий в Азии. Их численность уже перевалила за четверть миллиона человек. Они имеют в своем составе 13 дивизий, 1530 самолетов, сотни танков и тысячи артиллерийских орудий, свыше 200 боевых кораблей. Причем военные расходы Японии удваиваются каждые пять лет. Так, если текущая программа на 1967—1971 годы составляет 2340 миллиардов иен, то расходы по следующему, четвертому пятилетнему плану «усиления обороны» превысят все, что было затрачено на ремилитаризацию Японии за 20 лет, на 1200 миллиардов иен! Однако армия — это не только ракеты, танки, реактивные самолеты. Для нее нужны еще и люди. А вот их-то, оказывается, заполучить куда труднее, чем заставить каждого японца, включая грудных детей, ежегодно отдавать по 5 тысяч иен на вооружение. Поэтому и повели сегодня милитаристские круги, начиная от командования войск самообороны и кончая десятками ультраправых обществ и групп, идеологическое наступление на японскую молодежь. Под лозунгом «воспитания национального характера» у молодежи стремятся возродить все тот же «самурайский дух» — обожествление императора и готовность погибнуть за него.

— Наше «Общество щита» взращено войсками самообороны. Мы считаем, что они — наш отец и наш старший брат... В нынешней гниющей Японии это единственное место, где освежает атмосфера сурового мужества, где каждый обретает твердость духа...

Слова эти выкрикивает невысокий, крепко сколоченный человек, облаченный в мундир офицера старой императорской армии: плотный стоячий воротник упирается в подбородок, два ряда блестящих пуговиц сбегают по выпуклой груди, почти сходясь на поясе. Идя в бой, офицеры той, старой армии, бывало, повязывали голову узкой полоской белоснежной ткани с начертанными на ней словами, в которых выражалась преданность императору и его предкам — богам, «сотворившим великую и непобедимую Японию». И у оратора повязка: на белой ленте краснеет восходящее солнце, от которого расползаются черные пауки иероглифов: «Вечно на службе отечеству».

Человек стоит на балконе штаба восточного военного округа войск самообороны в Токио. Ноябрьское солнце освещает стены штаба из серых бетонных плит. Дождь и токийский смог оставили на них неровные грязные полосы, и от этого массивное здание приобрело мрачноватый вид. На плацу перед штабом — толпа солдат. Их собрали внезапно, на многих темные рабочие робы и пилотки с мягкими козырьками — одежда, в которой чистят оружие и приводят в порядок технику. Чуть в стороне сгрудились офицеры. Толпа неподвижна, и только репортеры снуют между солдатами: то пробираются вперед, чтобы поднять повыше микрофоны на тонких гибких стержнях, то пятятся в поисках выигрышной точки для теле- или киносъемки.

Человека на балконе, Юкио Мисиму, здесь знают все: и солдаты, и офицеры, и репортеры. Одни читали его романы, за которые Мисиму прочили в лауреаты Нобелевской премии; другие видели его фильмы — как правило, Мисима выступал в них в качестве и сценариста, и режиссера, и художника, и исполнителя главной роли; третьи смотрели его пьесы. Есть среди солдат и такие, кто знает человека, орущего с балкона, еще ближе. Время от времени Юкио Мисима и его последователи из «Общества щита» с разрешения командования поселялись в казарме, вместе с солдатами ездили на учения, стрельбы, в общем строю маршировали на смотрах.

Как журналисту, мне тоже довелось общаться с Мисимой. Четыре года назад я брал у него интервью. Он принял меня в зале для фехтования на мечах. В войсках самообороны члены «Общества щита» овладевали современным оружием, здесь же, в зале для фехтования, постигали военное искусство самураев. Мисима, надо признать, весьма преуспевал в этом искусстве: ему был присвоен высокий — четвертый — «дан» по фехтованию. Сам он, правда, рассматривал фехтование на мечах вовсе не как спорт.

Самурайский меч в сегодняшней Японии отнюдь не экзотическая архаика. В синтоистском храме в Никко перед толпой почитателей культа императора две красивые девушки с суровыми лицами в ослепительно белых одеждах исполняют воинственный ритуальный танец со священными мечами. Собравшиеся взволнованно следят за каждым их жестом. Все они — настоящие знатоки искусства владения самурайским мечом и в деталях поведают каждому непосвященному, что японские офицеры убивали пленных, как правило, мечами, что самый красивый, хотя и трудный, удар — «полет ласточки», когда человека разрубают горизонтально пополам. Что есть еще и «опускание журавля» — удар мечом сверху наискось, от плеча к бедру; что можно рубить и в стиле Мусаси Миямото — от макушки до копчика на две равные половинки; что старинный самурайский обычай «кимотори»— взять у живого врага печень и съесть ее — делает воина храбрым. Напомнят в храме Никко, да и не только в нем, а и в таком же фехтовальном зале, как тот, где собирается молодежь Мисимы, слова генерала Араки, приговоренного за военные преступления Международным трибуналом к пожизненному, заключению. Генерал по случаю начала японской агрессии в Китае сказал так: «Путь меча есть... могучая сила для устранения всех препятствий...» Самурайский меч для некоторых японцев — до сих пор философия жизни. Для других же меч остается излюбленным оружием, например, для японских гангстеров, хотя у них есть и карабины, н автоматы, и даже пулеметы. Одним словом, весьма и весьма многие в Японии смотрели и смотрят на меч не просто как на холодное оружие, а как на некий символ самурайского духа...

В тренировочном кимоно из плотной ткани, с мечом за поясом Юкио Мисима сидел на циновке в центре зала, скрестив под собой ноги. Его напряженный взгляд, скользнув по визитной карточке, устремился куда-то мимо меня, и я невольно обернулся, чтобы узнать, на кого он смотрит. Но позади никого не было — только стена и белое полотнище на ней с огромным иероглифом «тамасий» — «дух». Это полотнище, как потом мне объяснили, вывешивали каждый раз, когда Мисима и его друзья приходили в зал. На мои вопросы Юкио Мисима не обратил внимания. Он говорил сам. Даже не говорил — он изрекал то, что, видимо, представлялось ему истиной. А глаза его не отрывались от иероглифа за моей спиной. Временами мне казалось, что он погрузился в сомнамбулический транс.

«Я не терплю слова «любовь», — медленно произносил Мисима. — Особенно когда речь идет о любви к отечеству наших предков. Родина должна ассоциироваться у японцев с иным словом — твердым и сильным...»

Юкио Мисима вещал долго. И постепенно я начал понимать, каким предкам поклоняется он: завоевателям Кореи и Маньчжурии, поработителям народов Юго-Восточной Азии. Мне стало ясно и слово, по которому он тоскует. «Война — отец созидания и мать культуры», — провозглашали почитаемые Мисимой предки.

«Человеческая жизнь легче лебединого пуха, — продолжал Мисима. — Почетно умереть на поле боя, сражаясь во имя славы предков, за императора, за истинно японские традиции и честь нашей расы...»

Все, что говорил с такой значительностью Мисима, на самом деле было далеко не ново — он излагал кодекс самурайской чести «Бусидо».

Часто такого рода собеседники после подобных сентенций непременно рассказывают японскую хронику XIV века «Тайхэйки» — «Повесть о Великом мире». Один из героев этой хроники, самурай Есимицу, потерпев поражение в битве против мятежных вассалов императора, покусившихся на честь и достоинство государя, забирается на крепостную башню, дабы оставшиеся в живых воины хорошо видели его, и обращается к ним с такими словами:

«Я покажу вам, как умерщвляет себя настоящий воин! Да послужит это примером для вас, когда кончится ваше воинское счастье и вы станете готовиться вспарывать себе животы!»

«Сказав так, — продолжает хроника, — он снял доспехи и сбросил их с башни. Он спустил с плеч парчовую накидку, бывшую под латами, обнажил верхнюю часть туловища, вонзил меч в свое белое тело и сделал слева направо по животу прямой надрез, выхватил оттуда внутренности и бросил их к подножью башни; потом взял острие клинка в зубы и упал лицом вниз».

Но Мисима не стал рассказывать мне этой популярной истории. Все же он был писателем... Ровным, бесстрастным голосом он рассказывал о своих личных воззрениях, и дух Есимицу, похоже, витавший где-то за моей спиной, на этот раз не воплотился в знакомую историю...

— Только в войсках самообороны остался истинно японский дух, истинный дух «Бусидо»... — продолжает свою речь Мисима с балкона штаба восточного военного округа.

Позади Мисимы — окна кабинета начальника штаба округа. Генерал Кэнри Масита крепко привязан к креслу, к его горлу приставлен меч, и холодок отточенного клинка разбегается по телу дрожью. За каждым движением генерала настороженно следит юнец в фуражке, скопированной с эсэсовского головного убора. Фанатично горящие под лакированным козырьком глаза не сулят пощады, и потому генерал старается не шевелиться. Только что четверо таких же юнцов, одетых подобно солдатам старой императорской армии, в кровь искололи мечами шестерых офицеров — те пытались помочь генералу.

Генерал Масита растерян. Он оскорблен. Он мучительно переживает свое унижение. Ведь Юкио Мисима его друг! Да и физиономия этого юнца ему знакома. Наверное, видел в компании Мисимы. Генералу приходит на память банкет по случаю выхода в свет романа Мисимы о людях с извращенной психикой. Генерал назвал тогда писателя «японским Мопассаном», и газеты подхватили его высказывание.

Когда сегодня утром Масите сообщили из проходной о том, что пришел Мисима, он немедленно распорядился пропустить друга. Не смутило генерала и то, что Мисима явился в сопровождении четырех молодых людей, вооруженных мечами. Члены «Общества щита» обладали привилегией появляться в штабе при оружии. В свое время начальник Управления войск самообороны Ясухиро Накасонэ назвал «Общество» «частной армией, напоминающей труппу женского варьете «Такарадзука»; и эта издевка обидела генерала Маситу. Накасонэ, сам сделавший немало для возрождения японской армии, не должен был так говорить об «Обществе щита». Даже выступая перед иностранными журналистами. Конечно, молодые люди из этого «Общества» излишне экзальтированы, но есть в них черты, которые очень нравятся Масите, да и не только ему: вера в высокое предназначение Японии править миром и готовность умереть во имя этого. Генерал и сам в кругу друзей не раз высказывал мысль о необходимости воспитания такой веры у солдат войск самообороны.

Генералу Масите не нужно объяснять, откуда взялись у Мисимы эти ребята из «Общества щита»...

Невысокая тростниковая ограда окружает заводские постройки из гофрированного железа. На заводском дворе пустынно. Наглухо закрыты двери цехов. Ни облачка над крышами, ощетинившимися закопченными трубами. Ветер гонит обрывки газет, ветошь, кидает их о ребристый металл, тащит к подъездным путям и забывает там, между рельсами. Завод стоит уже тысячу дней. Утро. У ворот сменяется пикет забастовщиков. Вновь прибывшие усаживаются под плакатом с надписью: «Рабочие! Добьемся уничтожения системы рабского труда на «Ниппон рору»!»

Около полудня тишину безлюдной узкой улочки перед заводом нарушает рев моторов. Сначала появляется автобус. Он медленно пробирается мимо деревянных домишек, стараясь не задеть стен своими желто-красными лакированными боками, и останавливается напротив пикета. Вслед за автобусом в улочку вползает черный «ниссан» — шикарная машина заводской администрации. Чуть дальше мелькает между домами и прячется за одним из них автомобиль полиции. Антенна рации покачалась над низкой крышей и замерла. Пикетчики встают. Берут друг друга под руки и загораживают вход на завод.

Дверцы автобуса распахиваются одновременно. С гиканьем, с воем оттуда высыпают люди в комбинезонах и касках и, размахивая палками, велосипедными цепями, железными прутьями, кидаются на пикетчиков. Забастовщики сдвигаются теснее, крепче сцепляют руки. Вот кровь окрасила лоб одного, фиолетовым пятном покрылась щека другого... Но с места забастовщики не сходят. Не отвечают они и на удары: стоит только хоть пальцем коснуться кого-нибудь из бандитов, как заработает рация в машине за домом и на завод примчится отряд полиции, чтобы арестовать забастовочный комитет и саГмих пикетчиков за нарушение «общественного спокойствия». Типичная провокация не первая за тысячу дней забастовки. Как всегда, хозяева завода заплатили немалые деньги фашистскому обществу «Бамбуковый колодец», а может, в этот раз и какому-нибудь другому обществу, члены которого специализируются на срыве забастовок. Уже двести рабочих ранены ими на «Ниппон рору», но драки, которой ждет полиция, пока не произошло.

Обычно молодчики из общества «Бамбуковый колодец» или те же экзальтированные юнцы Мисимы вербуются прежде всего из «футэн» — «тронутых», японской разновидности «хиппи». «Футэн», впрочем, в японском языке вовсе не означает «сумасшедший». Нет, «тронутые» — в смысле «тронувшиеся с места», «ушедшие из дому». Немало их в сегодняшней Японии, разуверившихся в людях и тех идеалах, что предлагает им окружающее общество. Они-то первыми и попадаются на приманку «патриотической» милитаристской демагогии, славящей «подвиги во славу предков, традиций, императора». Избить забастовщиков, разогнать студенческую демонстрацию или митинг — это тоже подвиг, ибо и рабочие и студенты — «красные», покушающиеся на традиции и предающие дух предков. Ну, а куда они попадут — в «Общество щита», или в один из его фашистских дубликатов, или даже в войска самообороны, — дело случая.

Мне вспоминается одно скандальное происшествие, о котором много писала японская печать. На токийском вокзале Уэно полиция задержала подозрительного типа, который постоянно околачивался среди бездомных бродяг, ночующих в залах ожидания. Этот небритый тип в старых мятых брюках и грязном джемпере оказался фельдфебелем-вербовщиком, который специально одевался «попроще» и ежедневно «по-дружески» уговаривал тех же «футэн» вступать в войска самообороны. Его «улов» за семь месяцев превысил 1000 человек. Корреспондент агентства Кёдо Цусин спросил фельдфебеля: «Могут ли стать бродяги хорошими солдатами?» Ответ был лаконичен: «Мы обучаем солдат в течение целого года, после чего все они становятся одинаковыми».

...В кабинет начальника штаба округа Мисима не вошел, а ворвался. В мгновение ока генерал Кэнри Масита оказался связанным. Шестеро офицеров, обливаясь кровью, бежали прочь. И генерал приказал собрать солдат — этого потребовал Мисима. Генерал слышит его срывающийся голос:

— Мы видим, что послевоенная Япония потеряла голову от экономического расцвета. Она забыла о своем величии. Она утратила национальный дух. Япония движется к пропасти. Мы скрежещем зубами, глядя, как политики лицемерят, как обманывают нас и не желают смыть позор поражения...

Среди репортеров — движение. Один из них торопливо заносит в записную книжку для будущего репортажа: «Демагогия. Игра на национальных чувствах. Методы нацизма».

...«Мой друг Гитлер» — так называлась пьеса, которую написал Юкио Мисима. Чтобы поставить ее, он даже создал театр «Романгэкидзё». Премьера собрала немало зрителей. И по тому, как они раскланивались в фойе, сомневаться не приходилось: пришли люди, давно н хорошо знающие друг друга. Так это и было. Члены «Общества бывших военнослужащих» отвешивали поклоны коллегам из «Общества бывших морских офицеров». А те, в свою очередь, приветствовали членов «Национальной лиги защиты прав бывших солдат» и «Лиги друзей родины». На церемонных стариков почтительно поглядывали те, кто помоложе, — из «Всеяпонского совета патриотических организаций» и других ультраправых объединений. Их в Японии хватает, в одном лишь Токио около трехсот.

Мальчики в эсэсовских фуражках вносили в фойе цветы. Они устанавливали корзины у стены, на которой размашистой кистью был выведен все тот же иероглиф: «тамасий» — «дух». Под иероглифом висел портрет Гитлера, а над ним свастика.

На корзинах с цветами белели прямоугольники визитных карточек — от концерна «Мицубиси», от «Мицуи», от «Сумитомо». Тех самых концернов, что тридцать лет назад вложили в руки нынешних членов милитаристских лиг и обществ оружие, дабы покорить Азию. «Мицубиси», «Мицуи», «Сумитомо» снова производят оружие, и концернам опять нужны солдаты, готовые это оружие применить. Потому концерны и не поскупились на знаки внимания: цветами было заставлено не только фойе, но и сцена, и проходы между рядами кресел...

— Конституция ставит войска самообороны вне закона. И с этим нельзя смириться... Конституция ваш враг, — кричит Мисима собранным на плацу солдатам, — и нет более почетного долга, чем изменить конституцию, чтобы она не мешала создать мощную армию, достойную великой Японии!..

Грузовик, к бортам которого прикреплены японский и американский„флаги и лозунги: «Долой мирную статью конституции!», «Да здравствует Америка!», остановился в самом людном месте Токио — у Центрального вокзала. Из динамиков, установленных на грузовике, сначала гремели марши времен второй мировой войны, а затем у микрофона появился Акао Бин — главарь «Патриотической партии великой Японии». На руках членов этой партии кровь лидера японских социалистов Инэдзиро Аса-нумы. «Патриоты великой Японии» зарезали руководителя профсоюза докеров в порту Нагоя. Они стреляли и в девушку-активистку, призывавшую голосовать на выборах за коммунистов.

«Мы должны пересмотреть конституцию, которая лишила нас силы и не позволяет нам вместе с Америкой уничтожить коммунизм! — динамики далеко разносили голос Акао Бина. — Ликвидировав девятую статью конституции, мы спасем Японию!»

Когда Бин кончил говорить, я подошел к нему и спросил, какой путь к миру, по его мнению, наиболее прямой и легкий. Акао Бин, не задумываясь, ответил: «Всеобщее и полное вооружение. В этом вооруженном мире самыми сильными должны быть Америка и Япония. И тогда побольше Вьетнамов! Вьетнам — в Азии, Вьетнам — в Европе, Вьетнам — в Африке, Вьетнам — в Латинской Америке! Моя мечта увидеть в таком Вьетнаме японских солдат...»

К грузовику подошли двое полицейских. Извинившись, что прервали наш разговор, они попросили передвинуть грузовик чуть дальше. Оказывается, флаги и плакаты заслоняли от проезжей части улицы светофор...

— Мы негодуем, что Япония так долго спит после войны! — неистово кричит с балкона Юкио Мисима. — Мы надеемся, что, когда проснутся войска самообороны, проснется и Япония. Проснитесь! Если существующая парламентская система не позволяет пересмотреть конституцию, то вот отличная возможность для вас вмешаться и силой добиться этого. Мы готовы стать вашим авангардом!..

Девять месяцев готовился к этому дню Юкио Мисима. И пока все шло по его плану. Вместе с сообщниками он проник в штаб восточного военного округа. Захвачен заложником начальник штаба. Теперь нужно вывести на улицу солдат. Во главе с Мисимой они должны двинуться к парламенту и осадить его. Под дулами автоматов депутаты не посмеют отказаться проголосовать за пересмотр конституции.

Юкио Мисима неплохо знал историю. В 1936 году группа офицеров, недовольных медленной, как они считали, милитаризацией Японии и нерешительностью японского правительства в отношении захвата Китая, поступила точно так же. Правда, они пошли дальше, чем теперь планировал Мисима: прикончили нескольких министров. Но в случае необходимости Мисима готов и на крайние меры.

Мисима делает паузу. Он выжидающе оглядывает солдат. На их лицах — любопытство, удивление, даже иронические улыбки, но ни на одном нет того выражения, какое он привык видеть на лицах членов «Общества щита», когда выступал перед ними. И вдруг выкрики: «Брось валять дурака!», «Слезай с балкона, идиот!» Мисима видит, как офицеры двинулись было к кричавшим, но потом остановились.

Подняв правую руку вверх и упершись левой в бок, Юкио Мисима бросается в последнюю атаку:

— Я вижу, вас превратили в защитников конституции!.. Мы долго ждали, раздастся ли в войсках самообороны голос протеста против унизительной конституции, и, я вижу, не дождались. Куда девался ваш самурайский дух? В каком военном складе вы его похоронили? Мы ждем еще тридцать минут, последние тридцать минут! Неужели среди вас нет настоящих мужчин, кто пошел бы на смерть, чтоб уничтожить конституцию, которая лишила Японию того, что делало ее Японией? Если есть, то подымите выше головы и умрите вместе с нами как подлинные самураи!..

Еще в 1966 году Юкио Мисима поставил по собственному сценарию фильм «Скорбь о родине». В нем рассказывалось о событиях 1936 года. Путч не удался. Офицеру Синдзи Такэяме, его играл Мисима, поручается казнить участников путча. Но Такэяма сочувствует им и, чтобы не участвовать в казни, вспарывает себе живот. Харакири длится в фильме почти десять минут. Жена Такэямы, хладнокровно отрубив голову мужа, тоже кончает с собой. Трупы постепенно превращаются в мраморные изваяния. Символика прозрачна: героическая пара будет жить в веках.

Мисима замолкает. Он ждет еще немного. Толпа под балконом переговаривается, топчется, но желающих выступить с оружием или умереть вместе с Мисимой нет. Резко повернувшись, Мисима покидает балкон. Он возвращается в кабинет начальника штаба. Медленно расстегивает мундир. Так же медленно принимает ритуальную позу. Поднимает короткий меч и с силой всаживает его себе в живот. Морита, самый рьяный почитатель писателя, отсекает Юкио Мисиме голову и делает харакири себе. Его голова катится под ударом меча третьего участника неудавшегося путча...

«Поступок психически ненормального человека», «Спектакль, разыгранный сумасшедшим» — так оценили японские буржуазные газеты то, что произошло в штабе восточного военного округа войск самообороны. «Юкио Мисима совершил великий акт, который заставит прозреть японское общество!» — через громкоговоритель кричал на улицах Токио вождь «Патриотической партии великой Японии» Акао Бин уже через час после случившегося.

Юкио Мисима — психически ненормальный человек? Мисима — сумасшедший?

Вспарывая себе живот мечом, Мисима рассчитывал, и, как показывает дальнейшее развитие событий, не без оснований, что средневековый фанатизм самурайства еще сослужит кое-кому службу, еще расцветет пышным цветом. Обращаясь к войскам самообороны с призывом силой оружия ликвидировать мирную конституцию, он не- ошибся адресом. Минет всего неделя, и начальник академии войск самообороны публично скажет: «Только из-за ненормальной обстановки в послевоенные дни японская конституция не смогла ясно определить, что Япония может обладать армией». Пройдет месяц и премьер-министр Японии Сато публично выразит фанатику свои симпатии. Выступая в парламенте, он скажет: «Мы должны уважать мотивы, которыми покойный руководствовался». Начальник Управления войск самообороны Накасонэ выскажется еще решительней: «Трагическая гибель Мисимы станет вехой в эволюции духовной жизни Японии». Харакири, совершенным почти на глазах у солдат, Юкио Мисима преследовал определенную цель. В истории Японии уже бывали случаи, когда сигналом к попытке государственного переворота служило самоубийство кого-либо из его инициаторов.

Не ошибся Мисима и выбором места для совершения самурайского ритуала: штабы войск самообороны давно уже стали гнездами милитаризма и реваншизма. Ведь именно в них, в штабах, разрабатывалась обнародованная осенью прошлого года «Белая книга по вопросам обороны». Оправдывая небывалые в послевоенной Японии военные расходы на предстоящее пятилетие — 1972—1976 годы, авторы «Белой книги» ссылаются на необходимость «защищать отечество и следовать духу предков». Да, Юкио Мисима хорошо знал, чем живет и дышит верхушка возрождающейся японской армии...

В центре Токио, в десяти минутах ходьбы от императорского дворца, на перекрестке оживленных улиц, носящем звучное название «Тора-но мон» — «Ворота Тигра», есть магазин, в котором торгуют мечами. После 25 ноября 1970 года, когда Юкио Мисима сделал себе харакири в штабе восточного военного округа, в магазине заметно прибавилось покупателей. Продан был даже уникальный по отделке меч, стоивший двадцать миллионов иен...

И все же мечи — это не главное. Куда серьезнее то, что между Управлением национальной обороны и представителями деловых кругов достигнута договоренность о краткосрочном «военном обучении» молодых рабочих и служащих в рядах японской армии. Ежегодно десятки тысяч юношей, принятых на предприятия, прежде чем приступить к работе, больше месяца будут проводить в казармах. В тех самых, которые обожал Юкио Мисима.

Владимир Цветов

Золото

«5 октября 1944 года части чехословацкого корпуса вышли вместе с советскими войсками к Дукельскому перевалу, к самой чехословацкой, границе...»

(«Ческословенска властиведа», том III)

«5 октября 1944 года фашисты прорвали нашу оборону в районе Склене — Долни Тур-чек — Кремница. Ситуация стала критической. Наши отходят в горы...»

(Из дневника Иозефа Модровиха, участника Словацкого национального восстания)

Дождливой и мглистой ночью 5 октября 1944 года из местечка Кремница, затерявшегося в горах центральной Словакии, выехали два легковых автомобиля. Их путь лежал в Банска-Бистрицу, до которой по прямой километров двадцать. Но шоссе идет сначала к югу, потом, подковой окаймляя лесистое Кремницкое нагорье, обратно к северу. Хотя путь получается втрое длиннее, долгим его все же не назовешь. Однако в ту осеннюю ночь эти несколько десятков километров были сопряжены с несравненно большим риском, нежели тысячемильное авторалли нынешних «адских водителей».

Обе машины выехали из Кремницы в 22 часа; в это время года в горах обычно безлюдно. Но на сей раз дорога была полна жизни. В абсолютной тьме по ней двигались машины, телеги, люди. Двигались в разных направлениях. Беженцы сталкивались с теми, кто спешил на подмогу к партизанам. Те, что останавливались передохнуть, наскоро обменивались новостями. На полпути машины остановили отступавшие партизаны: враг, сообщили они, вступил в Гронску Дубраву — местечко, расположенное в южной точке шоссе Кремница — Банска-Бистрица. Итак, дорога перерезана, а назад пути нет: Кремница должна была вот-вот пасть. Времени совсем не оставалось, а надо было — по обстоятельствам, о которых речь пойдет ниже, — как можно быстрее попасть в Банска-Бистрицу. И Гейза Лацко, командир «автопробега», решился на отчаянный шаг: машины свернули с шоссе в горы, на крутую и узкую грунтовую дорогу, размытую осенними дождями. А что еще оставалось делать? Все остальные варианты были безнадежны на сто процентов, здесь же сохранялся хоть какой-то шанс. Шанс этот, впрочем, был поистине эфемерным, что подтвердилось на первых же километрах, когда обе машины завязли. Завязли безнадежно — под колесами грязь, а груз слишком тяжел...

«...На основании распоряжения господина рейхспротектора Богемии и Моравии обер-группенфюрера СС Рихарда Гейдриха отправлены в адрес Рейхсбанка в Берлине 29,5 тонны золота из депозитов банков бывшей Чехословацкой республики...»

(Из рапорта штурмфюрера СС д-ра Бёма, уполномоченного по реквизиции ценностей)

...Перед началом войны золотой запас Германии уступал запасу почти всех стран Европы. По указанию главарей «третьего рейха» нацисты вывозили золото из банков всех завоеванных стран. Был еще один источник — концлагери: один только Освенцим давал в день килограммов двенадцать золота.

Словацкое золото оставалось до поры до времени нетронутым: как-никак Словакия числилась в разряде «союзных государств». Однако было ясно: стоит ситуации измениться, и нацисты реквизируют золото. А ситуация должна была, обязана была измениться. И коммунисты, готовившие в Словакии восстание, задолго до него предприняли некоторые меры...

...Весной 1944 года два грузовика остановились перед воротами Кремницкой минцовни — Кремницкого монетного двора. Из будки перед воротами выскочил дежурный гардист — словацкий фашист.

— На страж! — часовой, увидев в кабине первого грузовика гардистского полковника, поднял руку в фашистском приветствии. — Что везете, брат полковник?

— На страж! Свинец по распоряжению пана министра финансов, — полковник протянул документы.

Документы были в порядке. А зачем нужен на монетном дворе свинец, часовой не поинтересовался. Раз уж так решили важные паны в Братиславе, значит надо.

Как раз в это время в Кремнице отливали золотые слитки для отправки в банк. Золото удалось скрыть в подвалах монетного двора, а в формах для золотых слитков отлиты были бруски из свинца. Свинцовые слитки позолотили. Тяжелые, матово поблескивающие, они очень напоминали настоящие золотые слитки, и их подлинность удостоверял чеканный штамп: «Slovenska Statna Mincovna». Правда, никакой серьезной проверки это «золото» выдержать не могло. Но весь расчет на том и строился, что времени проверять не будет...

Свинцовые бруски перевезли в Братиславу, и они там заняли подобающее золоту место за бронированными дверями подвала — святая святых Национального банка.

...Когда в подвал банка ворвались эсэсовцы, у них действительно не было времени проверять подлинность золота: немецкое командование срочно эвакуировалось из столицы охваченной восстанием Словакии.

С самого начала восстания Словацкий Национальный Совет, руководивший Сопротивлением, распорядился перевезти спрятанные в Кремнице ценности в Банска-Бистрицу. Здесь был единственный повстанческий аэродром, и в случае опасности ценности можно было эвакуировать.

В октябре 1944 года гитлеровцы перешли в наступление. Над восстанием нависла угроза...

«...В связи с опасностью захвата г. Кремницы врагом, поручить председателю городского Национального революционного комитета тов. Гейзе Лацко и заместителю председателя тов. Йозефу Вейссу немедленно доставить в Банска-Бистрицкий банк остатки золота и других ценных металлов, находящихся еще на Кремницком монетном дворе».

(Из постановления Национального революционного комитета г. Кремницы от 5 октября 1944 года)

...Итак, обе машины завязли. На первых же километрах размытой осенними дождями дороги. Завязли безнадежно — под колесами грязь, а груз слишком тяжел: 182 с половиной килограмма, не считая тары. После нескольких безуспешных попыток сдвинуть машины с места Лацко оставил для охраны Йозефа Вейсса, сам же пошел искать подмогу...

Во тьме, буквально на ощупь, Лацко добрался до опушки леса. Послышалось цоканье копыт, скрип колес, приглушенное понукание.

Лацко мигнул фонариком. Жиденький лучик на мгновение осветил испуганное женское лицо, сбившихся в кучу детишек, мужчину в измятой шляпе.

— Кто там? — голос мужчины звучал хрипло.

— Свои, — отозвался Лацко. — Откуда вы?

— Из Турца. От немцев уходим. Третий день в дороге. Куда идем — сами не знаем еще... А вы откуда?

— Тоже от фашистов...

...Наверное, просьба Лацко звучала по меньшей мере странно. Тем не менее человек, не сказав ни слова, выложил из телеги весь скарб и отправился за Лацко.

Ящики с серебром и золотом переложили в повозку и тронулись дальше. Но дорога была слишком крута, поклажа — слишком тяжела, а лошадь — слишком стара. Она пала, одолев каких-то два-три километра. Снова безвыходная ситуация, и снова выручили случайно встреченные люди. Теперь это были горняки с одной из ближних шахт. На руках перенесли они через перевал и груз, и телегу, на которой потом было не так уж трудно спустить драгоценную поклажу вниз своим ходом, на ту сторону Кремницкого нагорья, где хозяевами были повстанцы.

«...Ценности общим весом в 182 (прописью: сто восемьдесят два) кг из Кремницкого монетного двора получил.

Директор Банска-Бистрицкого филиала Словацкого национального банка д-р Карол Маркович (собственной рукой)».

«Президиум Словацкого Национального Совета. Банска-Бистрица. Филиалу Словацкого национального банка в Банска-Бистрице:

На основании решения Президиума СНС настоящим предписываем отправить самолетом в адрес Государственного банка в Москве для хранения на вашем счету 21 (прописью: двадцать один) ящик общим брутто-весом 1062,255 кг, содержащих:

279,69659 кг золота,

569,91400 кг серебра,

113,82876 кг смешанных металлов.

Указанные ценные металлы надлежит взять из ваших фондов, а также из фондов Государственного монетного двора в Кремнице, находящихся на вашем депозите.

Настоящим предписывается пану Людовиту Ковачику, ревизору банка, и пану Йозефу Шевчику, ревизору банка, принять этот груз и доставить его к месту назначения.

Карол Шмидке, Густав Гусак (собственной рукой)».

...Переброска к повстанцам 2-й воздушнодесантной бригады из корпуса генерала Свободы позволила на некоторое время стабилизировать оборону.

Кое-где гитлеровцам пришлось отступить. И все же остров повстанческой территории продолжал таять под натиском восьми дивизий генерала СС Гёфле.

Банска-Бистрица смогла продержаться лишь на три недели дольше Кремницы, после чего свободная повстанческая территория перестала существовать. Людям пришлось уйти в горы, где они укрывались несколько суровых зимних месяцев, вплоть до прихода Советской Армии...

28 октября, едва эсэсовские части ворвались в повстанческую столицу, шефы службы безопасности в войсках Гёфле гауптштурмфюрер Кунц и обер-штурмфюрер Рамрад уже были в банке. Они знали о привезенных сюда кремницких ценностях, а также о том, что в Банска-Бистрице хранилась значительная часть словацкого золотого фонда, и без промедления принялись вскрывать бронированные сейфы. Но, кроме нескольких десятков золотых монет да никому не нужных бумажных тиссовских крон на сумму около трех миллиардов, они не обнаружили ничего.

«Ценности в 21-м (прописью: двадцать один) ящике приняты и отправлены в указанный Вами пункт назначения

Л. Ковачик, ревизор И. Шевчик, ревизор».

(Расписка в выполнении распоряжения Президиума Словацкого Национального Совета)

За несколько дней до падения Банска-Бистрицы ящики с серебром и золотом были перевезены на аэродром «Три дуба».

Аэродром этот, полоской вытянувшийся вдоль берега Грона, сыграл весьма важную роль в том, что патриоты смогли продержаться целых два месяца. Аэродром позволил советской авиации установить воздушный мост, по которому на помощь повстанцам была переправлена воздушнодесантная бригада и сотни тонн грузов. Отсюда же вывозили в советский тыл раненых. Самолеты летали только в ночное время, без сопровождения истребителей, через горы, в чрезвычайно сложных метеорологических условиях. В иную ночь приземлялось до сотни машин.

...«Три дуба» работали с интенсивностью крупного международного аэропорта, — отмечает в своей книге «Свидетельство о Словацком национальном восстании» Густав Гусак. — Каждый, кто в то время жил на повстанческой территории, помнит, как гул моторов советских самолетов, несших нам помощь, укреплял надежды, маловерам помогал преодолевать депрессию и непосредственно символизировал, что мы не одиноки, что у нас есть сильный и верный друг...»

Но в те последние дни восстания, о которых идет речь, полеты советских самолетов стали редки, и причиной тому была не столько перемена военной ситуации, сколько непогода.

Над золотом, привезенным на аэродром, вновь (уже в который раз!) нависла реальная угроза, что оно все-таки достанется нацистам. И опять его спасли. Как оно было спасено на этот раз, мне рассказал сотрудник Музея словацкого национального восстания Павол Босак. Он показал мне письмо, полученное им от Б. Ф. Чирскова, тогда заместителя командира 53-й авиадивизии дальнего действия. В сентябре 1944 года Чирсков был переброшен на «Три дуба» для координации деятельности воздушного моста.

«...Погода была отвратительная, шел мокрый снег с дождем, с реки Грон тянул низкий мокрый туман. Все самолеты, вылетевшие на аэродром «Три дуба», вынуждены были возвратиться, не пробившись к нам. Обстановка вокруг аэродрома с каждым часом обострялась. Я потерял всякую надежду на своевременную отправку ценностей. И вот, сидя на ящике от патронов около светового «Т» аэродрома, проклиная дождь, туман и снег, слышу как будто звук моторов, работающих не в воздухе, а на земле...»

Оказалось, что приземлился самолет летчика Васильева. У него были неполадки с радиоприемником, и потому он не услышал приказа «всем вернуться на базу». Каким-то седьмым чувством Васильев все-таки нашел в непроглядной мгле повстанческий аэродром. Ценности были без промедления погружены в самолет.

«...Прощаясь, я объяснил ему, — пишет Б. Ф. Чирсков, — что если случится несчастье и он будет сбит, то задача его — разбиться по всем правилам авиационного искусства, загнать самолет в землю так, чтобы отыскать его могли только через сотни лет потомки, которые ломали бы головы, как на такой глубине оказалось золото и серебро неизвестного происхождения. Васильев ответил, что все понял и все будет выполнено...

Придя на свою радиостанцию, я просидел не сомкнув глаз до утра. И вдруг — о радость! — Большая земля сообщила, что самолет Васильева благополучно сел на аэродром во Львове!»

Вскоре после окончания войны словацкие ценности, хранившиеся в Москве, были благополучно перевезены в Чехословакию.

Украденное же фашистами чешское золото почти все было потеряно безвозвратно. Участники антигитлеровской коалиции заключили договор, по которому золото, награбленное фашистами и обнаруженное союзниками, будет пропорционально поделено между странами, из которых оно было вывезено. Выполнение этой операции было возложено на комиссию из представителей Англии, Франции и США. Доля Чехословакии была определена в 24,5 тонны золота, из коих Чехословакия в начале 1948 года получила одну четвертую часть. В том же году в Чехословакии произошла февральская революция. После этого правительство США категорически отказалось вернуть чешское золото.

Кто знает, не постигла бы эта печальная судьба и золотой запас Словакии, если б не вышли в ту туманную ночь из Кремницы, петляя по горным дорогам, машины...

А. Крушинский, корреспондент «Комсомольской правды» для «Вокруг света»

Братислава — Прага

Струнные, духовые, ударные

Прелюдия музыкальной истории

Кто укажет тот миг, когда, окруженный тысячами звуков Природы, первобытный человек прислушался, а затем впервые попытался подражать ее голосам?

Кто и когда создал первый музыкальный инструмент? На этот неразрешимый вопрос с понятной уверенностью отвечает лишь библия: «...отец всех играющих на гуслях и свирели — Иувал». Проверить, однако, был ли действительно библейский герой изобретателем музыкальных инструментов, — задача не из легких.

На фресках и скальных рисунках мы можем видеть, какими копьями пользовались наши предки и какие ожерелья носили они на шее, но никогда нам не доведется услышать звуки их музыки. Разве что послушать музыку людей, живущих еще и сейчас в каменном веке.

...Наверное, самой простой на земле музыкой услаждают свой слух аборигены Центральной Австралии. У них нет никаких музыкальных инструментов. Ведь нельзя же считать инструментом кожаную юбочку, растянутую коленями) На этом своеобразном барабане отбивают ритм женщины племени аренда. Это еще не музыка. Это ритмичное похлопывание в такт движениям мужчин, исполняющих перед охотой ритуальный танец.

Действительно, первый инструмент, по мнению историков, был не струнный и не духовой, а ударный. Он немногим отличался от простого орудия труда. Надо ведь было только усилить звук, который издавало то или иное орудие в момент работы. Так просто и естественно был сделан небольшой, но огромной важности шаг.

Сами инструменты выдают свое «рабочее» происхождение. Присмотримся к ним: ступа (а иногда глиняный горшок или тыквенная бутыль) обтягивалась шкурой — и инструмент (позднее музыковеды назовут его ударным) готов. Играя на нем, исполнитель производил те же ритмические движения, что и во время работы.

Миклухо-Маклай упоминает о виденной сцене: четверо папуасов идут рубить дерево для лодки. Трое с топорами, четвертый с барабаном. И все время, пока будут рубить неподатливое дерево крошащимися каменными топорами, барабанщик будет отбивать ритм. Через некоторое время его сменят. Тех, что рубят дерево, менять не будут. А барабанщик выдохся настолько, что должен отлежаться в тени.

Первобытные струнные — не что иное, как подражание звону тетивы лука.

...Окончен день у бушменов кунг. Задымили костры, и в ожидании ужина отдыхают охотники. Пощипывая тетиву лука, охотник напевает — рассказывает о событиях минувшего дня: как он гнался за антилопой, как он догнал антилопу, как он натянул тетиву лука и как он (тетива издает рыдающий звук) убил ее. Рядом сын. Он еще мал и не ходит на охоту. И лук у него маленький. Тетива издает поэтому более высокий звук. Это уже небольшой ансамбль струнных инструментов.

Позднее всех, утверждают историки музыки, появились духовые: раковина, в которую трубили жители теплых морей, тростниковая дудка,

«...А в ладью свою Те-Туи-Те-Тоа, и в ладью Те-Туи-Те-Таа, раковину возьми морскую и, если раскидают вас волны, затруби, и к тебе примчится та ладья, что за волнами скрылась». Так учит мореплавателей полинезийский эпос «Хоту-Матуа». Морская раковина вошла в быт полинезийцев — викингов южных морей наряду с ладьей и веслом, наиболее чтимыми вещами.

Рассказать обо всех инструментах невозможно, получилась бы многотомная энциклопедия. Но, какими бы причудливыми или хитроумными эти инструменты ни были, каждый из них наделялся человеком особой «сверхзадачей».

Помощники в трудах человеческих

Эту маленькую терракотовую скульптурную группу нашли в Беотии, на том месте, где находились Фивы. Скульптура изображала домашнюю сценку: четыре женщины, стоя рядом, раскатывают тесто, а пятая — немного поодаль — играет на флейте. Какая связь может быть между процессом приготовления хлеба и музыкой?

Или вот описание праздника в Александрии, устроенного Птолемеем Филадельфом:

«...вслед за тем 300 человек влекли еще 4-колесную повозку длиною в 20 и шириною в 16 локтей; на ней был водружен давильный чан в 24 локтя и шириною в 15, полный верхом кистей винограда. 60 сатиров работали в нем ногами, дудя на флейтах песнь вину».

Желая доказать, что он стал совсем взрослым, мальчик из горного кхмерского племени пном должен многое уметь: срубить дерево, расчистить участок под рис, запрячь буйвола и вспахать поле. Но и этого мало — никто не признает его полноправным мужчиной, если он не сможет продемонстрировать искусство игры на флейте. Причем игры не только губами, но и носом. И не просто игры, но исполнения своей собственной, специально для этого сочиненной мелодии. Задолго до испытания уходит мальчик куда-нибудь подальше от деревни (чтобы никто, не подслушал мелодию) и часами упражняется, выдувая из бамбуковой флейты грустный монотонный напев...

Значит, выжимание винограда тоже сопровождалось игрой на флейте? Да. Дело в том, что в древности музыка была полноправной частью трудового процесса. Чаще всего работали под ритмичные звуки флейты — этого самого популярного в то время духового музыкального инструмента.

В Древней Греции, по свидетельству античных авторов, под напевы флейты выполнялись практически все работы: при толчении в ступе зерен звучал один мотив, при выжимании в чанах винограда — другой.

Еще дальше в использовании этого древнейшего инструмента пошли этруски. Они не только месили тесто под мелодичные звуки флейты, но также дрались под ее аккомпанемент на кулаках.

На одной из фресок гробницы в Долине Царей мы видим древнеегипетских крестьян, жнущих в такт под звуки флейты. Рты их раскрыты: они поют. Древние прекрасно знали, что ритм «заряжает» человеческий организм, а пение не дает сбить дыхание.

Знали люди и то, как приучить лошадь соразмерять свои шаги с мелодией, исполняемой на флейте. А в одном из сборников провансальских народных песен напечатана старинная мелодия, под которую танцуют прирученные савойскими мальчиками сурки.

Издавна известно и об усыпляющем действии музыки на некоторых животных. Так, австралийские аборигены пели при ловле опоссума. Иногда пение заменялось игрой на своеобразной свирели.

А теперь попробуем, хотя бы приблизительно, установить, как долго люди знакомы с флейтой. Исследуя фрески нубийских гробниц, английский археолог Генри Уилд обнаружил на одной из них — в гробнице нубийского царя Джехутихотепа — изображение пира, где танцовщице аккомпанируют негр, бьющий в барабан, и светлокожая, похожая на египтянку женщина, играющая на флейте.

Ориентировочная дата возведения гробницы — XV—XII века до н. э. Выходит, нашей флейте не менее трех с половиной тысяч лет.

Бывали, однако, случаи, когда универсальная флейта не годилась в помощники.

Труба зовет

«...И протрубил три раза храбрый Роланд в огромный, далеко разносящий звуки рог, чтоб призвать императора с его войсками для спасения себя и сподвижников своих...» С тех пор в честь прославленного паладина Карла Великого рог называется «роландов». Так гласит средневековая легенда.

Да, этому древнейшему из духовых выпала удивительная судьба наряду с трубой стать свидетелем тысяч сражений, битв и военных парадов. А какая настоящая охота возможна без рога? Что говорить — к аккомпанементу он не пригоден, здесь первое место, безусловно, за флейтой и свирелью. Зато как боевой инструмент он незаменим. Кто еще был способен вселить в воина отвагу и решимость!

Была, правда, у рога и вполне мирная профессия. Издавна рог состоял на вооружении у пастухов. У каждого пастуха свой напев, и потому, когда животные смешивались, с помощью рога пастухи без труда собирали свое стадо.

Итак, не найти, кажется, инструмента лучше, чем рог, для исполнения мотива «призыва», кроме... Кроме трубы. Она быстро завоевала сердца как воинов, так и спортсменов. Соревнования в игре на трубе греки включали в программу Олимпийских игр. До нас дошли имена победителей Олимпиады, проходившей около 396 года: это трубачи Тимэос и Крат.

Своеобразным средством психологического воздействия на противника была военная музыка турецких янычар. Свои трубы янычары называли «нефир». По форме они напоминали современную трубу. Оркестр, составленный из ударных и духовых, шел обычно в авангарде войска. Представьте, десятки барабанов (среди которых и огромный «турецкий» барабан), треугольники, металлические тарелки — все это издает оглушающий грохот, перебиваемый резко звучащими гобоями и, конечно, рогами и трубами. Как было не дрогнуть перед лавиной этих поистине адских звуков!

Художественное оформление саза — щипкового инструмента, распространенного на всем Востоке, от Закавказья до Индии, — являет собой образец ручной работы народных мастеров.

Традиционный кубинский барабан «тумбадора». Его предок был привезен на Кубу из Африки и с тех пор претерпел множество изменений.

Бубен эвенкского шамана — его «средство общения» с потусторонним миром.

(Инструменты из фондов Государственного Центрального музея музыкальной культуры имени М. И. Глинки).

А вот римская букцина, подававшая легионерам сигнал к битвам, была настолько велика, что целиком охватывала тело музыканта, возвышаясь еще над головой. Букцинатора — так назывался играющий на букцине — можно было легко узнать по тяжелым ботфортам, положенным ему «штатным расписанием». Не будь их, музыкант не смог бы твердо стоять на ногах.

В средние века труба вместе с рогом поступила на гражданскую службу. Появились целые гильдии «городских рожечников и трубачей ратуши». Старейшим таким цехом музыкантов-свирельщиков считают венское братство св. Николая, существующее уже 500 лет.

Существовали и особые церемониальные инструменты. Любопытен в этом смысле церемониал, относящийся к государственной жизни Японии. В далекие времена японские посланники, попав на первую аудиенцию к иностранным правителям, обращались к ним не с речью, а с... пением. Таким образом, в Японии выражение «дипломатические ноты» имело буквальный смысл: документы не читались, но пелись. Что это было за пение? К сожалению, единственное, что мы можем предположить, — это то, что мотивы ультиматума звучали не так, как мотивы поздравления или напев об оказании помощи.

Известно еще, что «выходная ария» посла сопровождалась игрой на «трескучем гобое» — национальном японском инструменте, состоящем из морской раковины и мундштука наподобие курительной трубки. Или тченге, многотрубном органе, изготовленном из тыквы.

Так что на эту и без того нелегкую работу в Древней Японии подбирали людей с учетом не только дипломатических, но и вокальных данных.

Импровизатор, исполнитель и инструментов создатель

Разговор о фигуре самодеятельного музыканта, несомненно, интересен сам по себе. Причем нам не обязательно обращаться в этом случае к стародавним временам.

...Это было в 1816 году, когда члены английского посольства совершали поездку по Гане. Когда они приблизились к месту торжественной встречи с королем, картина, неожиданно открывшаяся их взорам, оказалась поистине поразительной: сотни оркестров, состоящих из самых различных, большей частью неизвестных гостям инструментов, грянули приветствие.

Дангар-Яшил — окованная бронзой музыкальная раковина из Монголии. Прототип этого инструмента  был известен еще в Древней Греции.

И сегодня нежные звуки рубаба можно слышать в странах Средней Азии на свадьбе, в опере, в концерте.

И сегодня нежные звуки рубаба можно слышать в странах Средней Азии на свадьбе, в опере, в концерте.

«Старейшина» казахских струнно-смычковых инструментов — кобыз. Ковшеобразный долбленый резонатор, гриф и головка кобыза вырезаны из одного куска дерева. Нижняя часть резонатора покрывается кожей (чаще всего верблюжьей). Струны сделаны из пучка конских волос.

Ганлин, медная, украшенная орнаментом труба из Бурятии, — прямой предшественник современной трубы. Раструб представляет собой голову дракона

Удивленные дипломаты из страны Пёрселла и Бёрда внимательно осматривали эти, как они выразились, «орудия по извлечению музыки». «Их звуки, — писали они в донесении в Лондон, — отнюдь не лишены приятности и с успехом слагаются в оркестр».

В странах Западной Африки — Гвинее, Габоне, Нигерии — и сейчас существует традиция, согласно которой каждый член семьи непременно должен владеть каким-либо музыкальным инструментом. И если семья принадлежит к древнему роду, то, как реликвию, хранят они фамильную мелодию, сочиненную одним из предков и, конечно же, непохожую на мелодии других семей-Традиций этой не одна тысяча лет. У музыкантов древности был закон, по которому каждый обязан был сочинить свой собственный напев. Исполнять чужую мелодию, особенно мелодию умершего, считалось большим грехом. Они и первые сочинители-импровизаторы, и исполнители (кто ж, как не они?), и, конечно, мастера музыкальных инструментов. И раз каждый должен иметь свою мелодию, то, разумеется, и инструмент, хотя бы по форме, не должен быть похож ни на какой иной. Время стандартизации еще не наступило, отсюда — полная свобода выдумки и фантазии умельца. Так появляются тростниковые трубки австралийцев и свирели жителей Карпат, огромные, длинные, сделанные из коры трубы тибетцев и оригинальнейший африканский инструмент, выдолбленный из бивня слона.

Загадочны и неповторимы мелодии-импровизации первых музыкантов! В них хотелось выразить все: шум леса и плеск воды, голоса птиц и рев умирающего от копья охотника зверя. Иными словами, свою жизнь, в которую музыка входила естественно и просто; жизнь, которую нельзя уже было представить без музыки. Так же, как нельзя представить без нее сегодняшний день.

М. Зильберквит, Фото В. Арсеньева и Л. Минца

В поисках исчезнувших звуков

Александр Чумак положил на стол кипу старинных книг. На лице его было то выражение, которое делает похожими друг на друга всех истинных коллекционеров, когда им удается найти что-то новое для своего собрания.

— Здесь, — раскрыл Чумак одну из книг, — упоминается о музыкальном инструменте, о котором пока мы ничего не знаем.

Еще недавно считалось, что на Украине существовало всего 6—8 народных инструментов. Сотрудники Украинского хорового общества решили проверить эти цифры. Поиск, начался с исследования библиотек и архивов, и оказалось, что на Украине существовало, по крайней мере, в десять раз больше инструментов, чем предполагалось. А если они были, значит, они могли сохраниться и до наших дней.

Так начался этот уникальный поиск — поиск исчезнувших звуков.

Сейчас в хранилищах Украинского хорового общества собрано более 80 народных инструментов, о существовании которых еще вчера наука не знала. Мало того, оказалось, что некоторые из этих неизвестных ранее инструментов изготовляют и сейчас.

В Верховине, в одном из сел, на стене хаты рядом с кларнетом и басолью, изготовленными хозяином, исследователи увидели духовой инструмент, сработанный из вывернутой наизнанку шкуры козы, напоминающий шотландскую волынку. Было видно, что он изготовлен совсем недавно. И Львовский собиратель инженер-химик Богдан Михайлович Жиплинский два года ездил по всей Украине, пока не отыскал в Киевском районе Ивано-Франковской области несколько сел, где и по сей день делают этот инструмент, который называют «козой», или, иначе, «дудой».

Кстати, находка украинской «дуды» подтвердила еще раз то положение, что любой народный музыкальный инструмент в основе своей — производное трудовой деятельности человека. Ведь не с Украины же завезли волынки в Пенинские горы и покрытые вереском долины Твида? Конечно, нет. Просто и там, в Шотландии, и тут, в украинских Карпатах, люди занимались скотоводством. Одинаковый труд и породил схожие инструменты.

В Софийском соборе Киева была расчищена одна древняя — XI века — фреска. На фреске — человек в синей с розовой каймой рубахе держит в левой руке какой-то струнный инструмент. А в правой руке у него смычок.

Значит, скрипка или какой-то ее далекий предок была известна в Киевской Руси, по крайней мере, в XI веке! Мало того, сам факт появления ее на фреске в стольном храме говорит о том, что уже в то время она была распространена повсеместно, пользовалась всенародной популярностью. Это уже было нечто новое в истории культуры Киевской Руси — до сих пор считалось, что так называемый «гудок», струнный инструмент — предок современной скрипки, появился на Украине не раньше XV века, а может быть, и того позднее.

Припомнились и слова известного арабского путешественника X века, который, описывая похороны русича, заметил, что в могилу вместе с оружием и заупокойной утварью положили какой-то струнный инструмент.

Вот от этого-то инструмента, что изображен на Софийской фреске, и ведет, по-видимому, свою родословную знаменитая украинская «кобза», получившая затем имя «бандура».

(Откуда пришло это название на Украину, сказать пока трудно. Известно, что схожее по звучанию слово, обозначающее музыкальный инструмент, известно было и известно сейчас многим народам мира. Древнеримский историк II века нашей эры Юлий Полукс, описывая один трехструнный инструмент, говорит, что ассирийцы называют его «пандора». У грузин есть инструмент «пандури», у сербов — «пандура», у болгар — «пандзура». В санскрите слово «банда» имеет, среди других, и значение «музыка».)

Пока еще нельзя точно сказать, как видоизменялся этот древнейший из известных струнных музыкальных украинских инструментов, но уже сейчас ясно, что столь распространенная, любимая повсеместно на Украине струнная музыка имеет многовековые традиции, идущие, по-видимому, еще со времен Киевской Руси.

Гарри Табачник

Габриэль Гарсиа Маркес. Десять дней на плоту в Карибском море

С творчеством колумбийского писателя Г. Г. Маркеса советские читатели знакомы по рассказам, опубликованным в № 6 за 1969 год и № 11 за 1970 год журнала «Вокруг света», по роману «Сто лет одиночества» («Иностранная литература», 1970, № 6—8).

История этой истории

28 февраля 1955 года стало известно, что восемь членов экипажа эскадренного миноносца «Кальдас» военно-морского флота Колумбии во время шторма в Карибском море упали за борт и пропали без вести. Судно вышло из Мобила (США) после капитального ремонта и направлялось в колумбийский порт Картахена, куда оно и прибыло точно по расписанию через несколько часов после этой трагедии. Немедленно приступили к поискам потерпевших. В них участвовали и военно-морские силы США, дислоцированные на Панамском канале, в чьи функции входят военный контроль и другая «благотворительность» в южной части Карибского бассейна. Через четыре дня поиски прекратились, и пропавших моряков официально объявили погибшими. Но вскоре один из них был найден полуживым на пустынной отмели на северном побережье Колумбии. Как выяснилось, он провел десять суток без еды и питья на дрейфующем плоту. Его звали Луис Алехандро Беласко. В моей беседе с ним и была воссоздана во всех подробностях история этого несчастья.

Ни Алехандро Беласко, ни я не предполагали, что наша попытка восстановить во всех деталях подробности происшедшего станет причиной новых злоключений, в результате которых карьера Алехандро Беласко потерпела крах, а мне чуть не пришлось расстаться с жизнью. Колумбия находилась тогда под властью генерала Густава Рохаса Пинилья, достопамятная деятельность которого включает в себя два таких подвига, как убийство студентов в центре столицы, когда войска пулями разогнали мирную демонстрацию, и убийство тайной полицией так и не установленного числа поклонников корриды, освистывавших во время этого зрелища дочь диктатора. Печать была под строгой цензурой, и перед каждой оппозиционно настроенной газетой ежедневно вставала задача найти какую-нибудь политически безобидную, но интересную, для читателей тему. В газете «Эль Эспектадор» ответственными за эту почетную работу были Гильермо Кано — директор, Хосе Сальгар — главный редактор, и я — штатный репортер. Среди нас не было никого старше тридцати лет.

Когда Луис Алехандро Беласко вдруг пришел к нам в редакцию и спросил, сколько мы можем заплатить ему за его рассказ, мы встретили его без энтузиазма: интерес к этой истории уже иссяк. Военные власти на несколько недель запрятали его в военно-морской госпиталь, и допускались к нему только репортеры, лояльные режиму. Из нелояльных лишь одному удалось пробраться к нему, переодевшись врачом. Вся история, хотя кусками, но многократно публиковавшаяся, была искажена и подавалась в определенном освещении, и похоже, что читатели были уже по горло сыты этим героем, который теперь продавал свое имя для рекламирования часов — ибо его часы ходили исправно в ненастье, — и ботинок, которые он не смог разодрать, когда пытался съесть их, и тому подобного. Его наградили орденом и показали по телевидению как пример подрастающему поколению; он выступал с патриотическими речами по радио, разъезжал по стране, встречаемый цветами и музыкой, всюду подписывая автографы, и его целовали королевы красоты. Он нажил даже небольшое состояние. Мы тоже долго искали встречи с ним, но теперь, когда он пришел сам, без приглашения, мы решили, что ничего нового он уже не скажет — если не выдумает чего-нибудь ради денег — и что власти наверняка дали ему определенные указания относительно его возможных выступлений. Мы отказали ему. Но вдруг, словно повинуясь какому-то голосу, Гильермо Кано догнал его на лестнице, принял предложение и поручил заняться им мне. Оказалось, что мне дали в руки бомбу замедленного действия.

Первое, что меня поразило в этом плотном двадцатилетнем парне, похожем скорее на трубача, нежели на героя отечества, так это его необыкновенный дар рассказчика, удивительная память и умение обобщать. И он был в состоянии подшучивать над своим геройством. По шесть часов ежедневно в течение двадцати дней мы беседовали с ним. Я вел запись беседы и задавал Луису Алехандро вопросы, построенные так, чтобы поймать его на противоречиях, если они появятся в его рассказе, и нам удалось создать «густое» и правдивое повествование о его десятидневном дрейфе в открытом море. Рассказывал он так подробно и захватывающе, что мне как писателю оставалось одно — пожелать, чтобы читатели поверили его рассказу. Не только поэтому, но также потому, что это было справедливо, мы решили написать рассказ от первого лица и подписать его именем. Лишь теперь, в этом новом издании, повесть связана с моим именем.

Еще более приятный сюрприз ждал меня на четвертый день работы, когда я попросил Алехандро Беласко описать шторм, приведший к несчастью. Прекрасно сознавая всю важность того, что собирался заявить, он ответил с улыбкой: «Да никакого шторма и не было». Действительно, метеорологическая служба подтвердила, что этот февраль на Карибском море был обычным — тихим и безоблачным. Истина, нигде еще не опубликованная, заключалась в том, что судно дало внезапный крен на подветренный борт, и плохо закрепленный на палубе груз соскользнул в море и увлек с собой восемь моряков. Обнаруживались три недопустимые вещи: во-первых, был нарушен запрет перевозить на военных судах какие-либо грузы; во-вторых, именно из-за своей перегруженности судно не смогло маневрировать, чтобы спасти людей; в-третьих, груз был контрабандного характера: холодильники, телевизоры, стиральные машины. Стало ясно: рассказ, подобно эсминцу, отягощен плохо закрепленным политическим и моральным грузом, о существовании которого мы не подозревали.

Вся история, разделенная на эпизоды, была опубликована в четырнадцати номерах газеты. Само правительство благословило вначале литературный дебют своего героя. Позже, когда уже всплыла истина, было бы политически глупо запретить публикацию последующих глав. Тираж газеты почти удвоился, и около здания редакции толпились люди, которые, чтобы иметь рассказ моряка полностью, покупали прошлые номера. Военная диктатура, следуя традиции всех колумбийских правительств, решила поправить правду риторикой: власти выступили с заявлением, в котором торжественно опровергались данные о перевозке эсминцем контрабандных товаров.

Изыскивая способ обосновать наши обвинения, мы попросили у Алехандро Беласко список товарищей по команде, у которых были фотоаппараты. Хотя многие из них были в отпуске и находились в самых различных уголках страны, нам удалось найти всех и купить у них фотографии, сделанные ими во время последнего плавания. Через неделю после опубликования повести частями она вышла в специальном приложении целиком, иллюстрированная фотографиями, приобретенными у моряков. На втором плане групповых фотографий, сделанных в открытом море, были хорошо видны — вплоть до фабричных марок — ящики с контрабандным товаром. Диктатура ответила на этот удар целым рядом репрессивных мер, завершившихся несколько месяцев спустя закрытием газеты.

Несмотря на давление, угрозы и самые соблазнительные посулы, Луис Алехандро Беласко не отказался ни от одной строки своего рассказа. Он вынужден был оставить службу на флоте (все, что он умел делать) и вскоре был позабыт и затерялся в житейском море. Не прошло и двух лет, как диктатура пала и Колумбия оказалась во власти иных режимов, выступавших под новой вывеской, но ненамного более справедливых. Для меня же началась в Париже жизнь бродяги-изгнанника, временами тоскующего по родине, подобная жизни на плоту в открытом море. Долгое время никто не знал, что стало с злополучным героем, и только несколько месяцев тому назад один журналист случайно обнаружил его: Луис Алехандро Беласко сидел за конторским столом какой-то автобусной компании. Я видел его фотографии — он отяжелел и постарел, и чувствуется, что жизнь зацепила его глубоко, но оставила ему спокойствие героя, имевшего мужество взорвать собственную статую.

За прошедшие пятнадцать лет я не перечитал эту повесть ни разу. Я считаю ее вполне достойной публикации, хотя не вполне понимаю, с какой целью надо это сделать. Меня угнетает мысль, что издателей интересуют не столько достоинства произведения, сколько имя, каким оно подписано, а в данном случае, к моему большому сожалению, это имя модного сейчас писателя. К счастью, есть книги, которые принадлежат не тем, кто их написал, а тем, кто пережил написанное. Эта книга относится к их числу, и, следовательно, авторские права принадлежат тому, кто их заслужил: моему, безвестному соотечественнику, которому пришлось прожить на плоту десять дней без еды и питья, чтобы стало возможным появление этой книги.

Какими были мои товарищи, погибшие в море

22 февраля нам объявили, что скоро мы возвращаемся в Колумбию. Целых восемь месяцев пробыли мы в Мобиле, штат Алабама, пока обновлялись вооружение и электронная аппаратура нашего эскадренного миноносца «Кальдас». Одновременно мы, члены команды, получали специальный инструктаж, а свободное время проводили как все моряки на свете: ходили в кино со своими подружками, собирались в таверне «Джо Палука» и пили там виски, а иногда и скандалили.

Мою девушку звали Мэри Эддрес. Хотя испанский ей давался легко, она, кажется, так и не поняла, почему мои товарищи звали ее Мариа Диресьон 1. Каждый раз, как мне давали увольнительную, я ходил с ней в кино, но она больше любила мороженое.

1 По-испански — «адрес» (direccion).

Только однажды я пошел в кино без Мэри — в тот вечер, когда мы смотрели «Мятеж на «Каине». Кому-то из моих приятелей сказали, что это интересный фильм из жизни военных моряков, поэтому мы и пошли. Но больше всего нас взволновал шторм, а не события на тральщике. Все мы согласились, что в такую бурю есть один выход — изменить курс, что и было сделано мятежниками. Однако никто из нас в такой шторм еще не попадал, поэтому картина шторма больше всего взволновала нас в фильме. Когда мы возвращались на корабль, матрос Диего Веласкес, на которого фильм произвел очень сильное впечатление, сказал: «А что, если и с нами случится что-нибудь подобное?»

Признаюсь, фильм и на меня произвел впечатление. За восемь месяцев я совсем отвык от моря. Не то чтобы я очень боялся: нас учили, что нужно делать для спасения своей жизни в случае бедствия на море. И все-таки в тот вечер после фильма я испытывал какое-то странное беспокойство. Не хочу утверждать, что уже предчувствовал катастрофу, но верно одно: никогда раньше предстоящее плавание не нагоняло на меня такого страха. В Боготе, когда еще мальчиком я видел море в книжных иллюстрациях, мне и в голову не приходило, что кто-то может погибнуть на море. Наоборот, я питал к морю большое доверие. И за время, что я служил на флоте, я ни разу не испытывал беспокойства.

И все же мне не стыдно признаться, что я, когда посмотрел фильм «Мятеж на «Каине», почувствовал что-то очень похожее на страх. Лежа на своей койке — самой верхней, я думал о родном доме, о предстоящем рейсе и не мог заснуть. Подложив руки под голову, я слушал слабый шум моря и спокойное дыхание сорока моряков. Подо мной была койка Луиса Ренхифо, он храпел, точно дул в тромбон. Не знаю, какие он видел сны, но уверен, что он не спал бы так безмятежно, если бы мог предвидеть, что через восемь дней будет лежать мертвым на дне моря.

Беспокойство не оставляло меня всю неделю. День отплытия быстро приближался, и я искал уверенности в разговорах с приятелями. Эсминец «Кальдас» стоял готовый к отплытию. Мы все чаще говорили о Колумбии, о родном доме, о наших планах. Мало-помалу корабль нагружался подарками для наших семей: в основном холодильниками, радиоприемниками, стиральными машинами и электроплитами. Я купил радиоприемник.

Я никак не мог отделаться от тревоги и твердо решил: как только попаду в Картахену, сразу попрошу отчислить меня из флота. Я не хотел больше подвергать свою жизнь опасности. В ночь перед отплытием я пошел проститься с Мэри, думая рассказать ей заодно о моих опасениях и о принятом решении, но ничего не сказал: я ведь обещал ей вернуться в Мобил. Единственным, кому я рассказал о своем решении, был мой друг старший матрос Рамон Эррера. Он признался мне, что тоже решил оставить службу на флоте, как только прибудет в Картахену. Мы с ним, да еще с Диего Веласкесом, отправились в таверну «Джо Палука» выпить на прощанье виски. Думали пропустить по стаканчику, но выпили пять бутылок. Наши подруги тоже решили напиться и поплакать в знак благодарности. Руководитель оркестра, человек с серьезным лицом, в очках, и совсем не похожий на музыканта, исполнил в нашу честь несколько танго и мамбо, считая, что это колумбийская музыка. В ту последнюю неделю нам выдали тройное жалованье, и мы решили гульнуть так, чтоб чертям тошно стало. Мне хотелось напиться, чтобы заглушить свое беспокойство, а Рамону Эррере — просто потому, что он был родом из Архо-ны и весельчак, хорошо играл на барабане и ловко подражал всем модным певцам.

Незадолго до нашего ухода из таверны к нам подошел американский моряк и попросил у Рамона Эрреры разрешения потанцевать с его подругой — огромной блондинкой, которая меньше всех пила и больше всех плакала (и, надо сказать, совершенно искренне!). Американец попросил по-английски, и Рамон с силой оттолкнул его и сказал по-испански: «Ни черта не понимаю!»

Это была одна из лучших драк в Мобиле, с поломанными стульями, радиопатрулями, полицейскими — все как полагается. Рамон Эррера, которому удалось-таки разделать американца как следует, вернулся на корабль к часу ночи, громко распевая песни в стиле Даниэля Сантоса. Он заявил, что плывет на эсминце в последний раз. Так оно и вышло...

24 февраля в три часа утра эскадренный миноносец «Кальдас» вышел из Мобила и взял курс на Картахену. Всех охватила радость в предвидении скорого возвращения. Старшина Мигель Ортега был особенно весел. Едва ли можно было сыскать на свете моряка благоразумней, чем старшина Мигель Ортега. За все восемь месяцев пребывания в Мобиле он не прокутил ни единого доллара. Все деньги он потратил на подарки жене, ожидавшей его в Картахене. В то утро, когда мы готовились к отплытию, старшина Мигель Ортега стоял на мостике и говорил, как обычно, о своей жене и детях — ни о чем другом он никогда не говорил. Он вез домой холодильник, стиральную машину, радиоприемник и электроплиту. Двенадцать часов спустя Мигель Ортега лежал на своей койке, умирая от морской болезни, а еще через девяносто часов он лежал по-настоящему мертвый на дне моря.

Приглашенные смертью

Когда судно отчаливает, раздается команда: «Все по местам!» Каждый остается на своем посту, пока корабль не выйдет из залива в открытое море. Я молча стоял на своем месте у торпедных аппаратов и смотрел на таявшие в тумане огни Мобила. Я не думал о Мэри. Я думал о морской пучине, о том, что на следующий день мы будем в Мексиканском заливе, а в такое время года это опасное место. До самого рассвета я не видел капитан-лейтенанта Хайме Мартинеса Диего — единственного офицера, погибшего при несчастье. Это был высокий, крепкий и молчаливый человек, с которым я редко встречался. Знал только, что он родом из Толимы и слывет отличным человеком.

Зато я видел второго боцмана, высокого и подтянутого Амадора Карабальо. Он прошел мимо, взглянул на исчезающие огни Мобила и снова вернулся на свое место.

Никто из экипажа не радовался возвращению так шумно, как старший механик Элиас Сабогаль. Это был настоящий морской волк, небольшого роста, плотный, загорелый и большой любитель поговорить. Ему было лет сорок, и думаю, что большую их часть он провел в разговорах. Теперь у Сабогаля была особая причина для ликования: в Картахене его ждали жена и шестеро детей, но он знал только пятерых, потому что последний родился, когда мы были в Мобиле.

До самого рассвета все протекало совершенно спокойно. Понадобился час, чтобы я снова свыкся с плаванием на корабле. Огни Мобила растаяли в мягком тумане ясного утра, и на востоке показалось солнце. Беспокойство мое прошло, теперь я чувствовал только усталость. Давали себя знать ночь, проведенная без сна, и выпитое виски.

В шесть утра мы вышли в открытое море, и раздалась команда: «Всем отбой, вахтенные — по местам». Я сразу пошел в кубрик. Луис Ренхифо сидел на койке и протирал глаза, стараясь окончательно прогнать сон.

— Где мы плывем? — спросил меня Луис Ренхифо. Я ответил, что мы только что вышли в открытое море, а потом взобрался на свою койку и попытался заснуть.

Луис Ренхифо был стопроцентным моряком. Он родился в Чоко, далеко от моря, но море было его призванием. Когда «Кальдас» стал на ремонт в Мобиле, Луис Ренхифо еще не был членом нашей команды. Он жил в Вашингтоне и слушал курс лекций по оружейному делу. Это был серьезный, трудолюбивый парень, и по-английски он говорил не хуже, чем по-испански. Он женился в Вашингтоне на девушке из Санто-Доминго, получил диплом инженера и, когда ремонт эсминца «Кальдас» был закончен, приехал в Мобил и был зачислен в команду. Незадолго до отплытия он говорил мне, что, как только прибудет в Колумбию, первым делом займется переездом жены из Вашингтона в Картахену.

Так как Луис Ренхифо давно не плавал, я был уверен, что его укачает. В то первое утро нашего путешествия он спросил меня:

— Тебя еще не укачало?

Я ответил, что еще нет. Тогда он сказал:

— Через два-три часа у тебя вывалится язык.

— Посмотрим, у кого раньше,— сказал я.

И он ответил:

— Скорее море укачает себя, чем укачает меня.

Я лежал на койке и старался заснуть. И опять вспомнил о шторме, и снова ожили страхи прошедшей ночи. Я повернулся к Луису Ренхифо, уже совсем одетому, и сказал:

— Смотри, как бы твой язык не наказал тебя.

Последние минуты моего пребывания на борту эсминца

«Мы уже в Мексиканском заливе», — сказал мне один из моряков, когда 26 февраля я пошел завтракать. Накануне я с беспокойством думал о погоде в заливе. Но эсминец, хотя его и покачивало, мягко скользил по воде. Я с облегчением подумал, что мои страхи неосновательны, и вышел на палубу. Вокруг были только зеленое море да синее небо. На полубаке сидел Мигель Ортега, бледный, совсем ослабший, и боролся с приступами морской болезни. Она началась у него раньше, когда еще были видны огни Мобила. Теперь он даже не мог стоять на ногах, а ведь он не был новичком на море. Мигель Ортега плавал в Корею на фрегате «Адмирал Падилья», много путешествовал и давно сроднился с морем. И вот, несмотря на спокойствие в заливе, он не мог без посторонней помощи нести вахту. Он был похож на умирающего, желудок его не принимал никакой пищи, и товарищи по вахте сажали его на корме или на полубаке, а с концом вахты отводили его в кубрик.

Кажется, это Рамон Эррера сказал мне поздно вечером 26-го, что на Карибском море нам придется туго. По нашим расчетам, мы должны были миновать Мексиканский залив после полуночи. Стоя на вахте у торпедных аппаратов, я предвкушал минуту, когда мы окажемся в Картахене, и заранее радовался. Ночь была ясная, и высокое круглое небо было густо усеяно звездами. На флоте меня потянуло к изучению карты неба, и теперь я с удовольствием искал созвездия и вспоминал названия звезд.

Думаю, что старый моряк, исколесивший весь свет, может по одной только качке корабля определить, в каком море он плывет. Мой собственный опыт подсказал мне, что мы уже в Карибском море — именно здесь началась моя служба на флоте. Помню, я взглянул на часы: была 31 минута первого 27 февраля. Если бы и не качало так сильно, я все равно узнал бы Карибское море. Но качало сильно. Обычно я хорошо переношу качку, но тогда что-то забеспокоился. Меня охватило странное предчувствие, и, неизвестно почему, я представил себе Мигеля Ортегу там, на койке внизу, мучающимся от приступов тошноты.

В шесть утра волны качали эсминец как скорлупу. Луис Ренхифо не спал.

— Толстяк, — спросил он меня, — тебя еще не укачало?

Я ответил, что нет, но поделился с ним своими опасениями. Ренхифо — а он, как я уже сказал, был инженером, серьезным, трудолюбивым человеком и хорошим моряком — подробно объяснил, почему с эсминцем в Карибском море не может случиться ничего серьезного. «Это бывалый корабль», — сказал он и напомнил, что во время войны в этих самых водах «Кальдас» потопил немецкую подводную лодку.

Начинается пляска

Настоящая пляска началась в десять часов вечера. В течение всего дня «Кальдас» сильно качало, но не так, как в этот вечер 27 февраля. Я лежал без сна и с ужасом думал о тех, кто стоит на вахте. Я знал, что никто из моряков, лежащих на койках, не спит. Около полуночи я сказал Луису Ренхифо:

— Тебя еще не укачало?

Он не потерял чувства юмора и ответил:

— Я же сказал тебе, что море скорее укачает себя, чем укачает меня.

Он едва успел закончить фразу, которую так любил повторять.

Я уже говорил, что был встревожен, что чувствовал что-то похожее на страх. Когда же в полночь из громкоговорителей раздалась команда: «Всем стать на правый борт», — я впервые за два года плавания на эсминце испытал настоящий страх перед морем. Я знал, что означала эта команда: судно дает сильный крен на левый борт и надо попытаться хоть слегка выровнять его нашим весом. Наверху, где промокшие до нитки люди на вахте дрожали от холода, свистел ветер. Я быстро вскочил с постели. Луис Ренхифо не спеша встал на ноги и пошел к свободной койке по левому борту. Я вспомнил о Мигеле Ортеге.

Мигель Ортега не мог двигаться. Услышав команду, попытался встать, но тут же свалился. Я помог ему перебраться на другую койку. Слабым голосом он сказал, что чувствует себя очень плохо.

— Ничего, мы попросим, чтобы тебя освободили от вахты, — сказал я.

Легко рассуждать теперь, но, если бы Мигель Ортега остался лежать на койке, он не был бы сейчас мертв.

Так и не поспав, я и еще пятеро вахтенных в четыре часа утра 28 февраля собрались на корме. В пять тридцать я взял с собой юнгу и пошел осматривать днище корабля. В восемь я без всяких происшествий сдал свою последнюю вахту. А ветер все крепчал, волны вздымались все выше и разбивались о мостик, заливая всю палубу.

Со мной на корме находился Рамон Эррера. Был там и Луис Ренхифо — в наушниках, как член спасательной команды. На полубаке, где меньше чувствуется качка, сидел Мигель Ортега, по-прежнему изнемогая от своей болезни. Я поговорил немного с кладовщиком Эдуардо Кастильо — это был холостой и очень сдержанный парень родом из Боготы, не помню, о чем мы говорили с ним, но помню, что снова я увидел его несколько часов спустя, когда он уже тонул в море. Рамон Эррера собирал листы упаковочного картона, чтобы накрыться ими и попытаться заснуть, — в спальном салоне спать было невозможно, и мы устроились среди ящиков с холодильниками, электроплитами и стиральными машинами, чтобы волна не смыла нас за борт. Я лежал на спине, смотрел на небо и чувствовал себя спокойнее и увереннее, считая, что через несколько часов мы будем в Картахене. Шторма как такового не было — только волнение. День был совершенно безоблачный, воздух прозрачный, а небо ярко-синее. После дежурства и ногам стало легче: я снял жавшие ботинки и надел туфли на каучуке.

Минута безмолвия

Луис Ренхифо спросил меня, который час. Было половина девятого. Вот уже час, как корабль глубоко зарывается в волну и опасно ложится на левый борт. Из громкоговорителей раздалась команда: «Всем стать на правый борт». Ни Рамон, ни я не двинулись с места: мы и так лежали на правом борту. В ту же минуту корабль дал страшный крен и провалился в водяную яму. У меня перехватило дыхание. Огромная волна с грохотом разбилась над нами и окатила с головы до ног. Медленно, тяжело раскачиваясь, эсминец выпрямился. Луис Ренхифо слегка побледнел. Он сказал нервозно:

— Что за черт! Это судно любит нырять и не хочет выныривать!

Я впервые видел Луиса Ренхифо встревоженным. Рамон Эррера лежал рядом со мной, лежал задумавшись. Какую-то минуту все молчали. Потом Рамон Эррера сказал:

— Как только прикажут рубить канаты и сбрасывать груз в воду, я начну первым.

Восемь часов сорок пять минут. Эсминец продолжал бороться с волнами, но его все сильнее втягивало в пучину. Рамон Эррера подтащил большой брезент, и мы накрылись. Новая волна, еще больше прежней, взметнулась над палубой, и я закрыл голову руками. Волна прошла. Загудели громкоговорители, и я подумал: «Сейчас прикажут рубить канаты». Но послышалась другая команда — спокойный и уверенный голос сказал: «Всем, кто на палубе, надеть спасательные пояса».

Луис Ренхифо взял наушники в левую руку, а правой не спеша надел спасательный пояс. Как бывало после удара каждой большой волны, я сначала ощутил как бы пустоту внутри себя, а затем глубокую тишину. Я увидел, как Луис Ренхифо снова надел наушники. Тут я закрыл глаза и явственно услышал тиканье своих часов. Я слушал часы приблизительно с минуту. Рамон Эррера лежал неподвижно. «Сейчас, наверно, без десяти девять, а еще через шесть часов мы будем в Картахене», — подумал я. В следующую секунду корабль словно повис в воздухе. Я высунул руку из-под брезента, чтобы взглянуть на часы, но не успел увидеть ни часов, ни руки. Я и волны не увидел, только почувствовал, что палуба подо мной куда-то проваливается, а ящики с грузом двигаются. Я мгновенно вскочил на ноги и оказался по шею в воде. На короткий миг увидел перед собой позеленевшее лицо Луиса Ренхифо с вытаращенными глазами. Он держал наушники в вытянутой руке и пытался выбраться из воды. Тут вода накрыла меня с головой, и я начал грести руками кверху. Секунду, две, три я все выгребал кверху, стараясь всплыть. Я задыхался. Искал руками ящики, но кругом была только вода. Когда я наконец вынырнул, я не увидел ничего, кроме моря. Но через секунду, метрах в ста от меня, среди волн возник наш корабль. С него, точно с подводной лодки, потоками стекала вода. Только тогда я окончательно понял, что меня смыло волной.

Четверо моих товарищей тонут у меня на глазах

Вначале мне показалось, что я один среди моря. Держась на воде, я увидел издали, как еще одна волна захлестнула корабль, и он, ринувшись в глубокую пропасть, исчез. Я подумал тогда, что он пошел ко дну. И вскоре, как бы в подтверждение этому, вокруг появилось множество ящиков с эсминца. Они качались на волнах в беспорядочном танце. Я не мог сообразить, что происходит. Ошеломленный, я ухватился за один из ящиков и стал отупело разглядывать море. День был очень ясный. Кроме больших волн и разбросанных повсюду ящиков с товарами, ничто не говорило о случившейся трагедии.

Вдруг я услышал вблизи чьи-то крики. Сквозь пронзительный вой ветра я безошибочно узнал голос Хулио Амадора Карабальо, высокого и статного механика:

— Держись тут, за пояс!..

Я будто проснулся от глубокого сна, длившегося минуту. Я был не один на море: там, в нескольких метрах от меня, слышались голоса моих товарищей. Моя голова лихорадочно заработала. Куда-то плыть бессмысленно: мы в двухстах милях от берега, и я совсем утратил чувство ориентации. И все же я еще не испытывал особого страха. Я подумал, что вполне могу дождаться помощи, держась за ящик. Меня успокаивало и то, что рядом со мной в тех же условиях находятся и другие моряки.

И тут я увидел плот — точнее, два спасательных плота метрах в семи один от другого. Они появились неожиданно на гребне волны с той стороны, откуда доносились крики моих товарищей. Меня удивило, что никто из них не взобрался на плот. В следующую секунду один из плотов исчез. Я был в нерешительности, не зная, что делать — попытаться ли догнать вплавь оставшийся плот или не рисковать и держаться за ящик. Но, еще не успев принять сознательное решение, я уже плыл к плоту. Плыл я минуты три. На какое-то время я потерял плот из виду, но старался держаться взятого направления. Внезапно плот подскочил на волне и очутился рядом со мной. Я вцепился в пеньковую сеть и после нескольких попыток, уже совсем обессилевший, забрался на него. С трудом удерживая под бешеными порывами ветра равновесие, я выпрямился и увидел своих товарищей: они плыли к плоту.

Я сразу узнал их. Заведующий складом Эдуардо Кастильо ухватился за шею Хулио Амадора Карабальо, который на эсминце стоял на вахте и потому надел спасательный пояс. Он кричал теперь: «Держись крепче, Кастильо!» Они были метрах в десяти от меня, среди плывущих ящиков с товарами.

По другую сторону плыл Луис Ренхифо. Он снял с себя рубашку, чтобы легче было плыть, но при этом потерял спасательный пояс. Даже не видя его, я все равно узнал бы его по голосу. Он кричал мне:

— Толстяк, греби сюда!

Я схватил весла и попытался подгрести к товарищам. Хулио Амадор и Эдуардо Кастильо приближались к плоту. Далеко позади них, маленький и отчаявшийся, виднелся четвертый из моих товарищей — Рамон Эррера. Он держался за ящик и махал мне рукой.

Если бы мне пришлось решать, кого спасать первым, я был бы в затруднении. Но, увидев Рамона Эрреру — того самого, что устроил скандал в Мобиле, веселого парня из Архоны, который несколько минут назад лежал рядом со мной на корме, — я, не раздумывая, судорожно начал грести к нему. Но плот был очень тяжелый, плохо двигался в разбушевавшемся море, и грести, кроме того, надо было против ветра. Едва ли мне удалось продвинуться больше чем на метр. В отчаянии я снова огляделся вокруг. Рамона Эрреры на поверхности моря уже не было.

Луис Ренхифо уверенно приближался к плоту. Я не сомневался, что он доплывет. Я не раз слышал его громкий, похожий на звук тромбона храп под моею койкой и считал, что спокойствие этого человека окажется сильнее моря. Хулио Амадор все возился с Эдуардо Кастильо, который, казалось, вот-вот отпустит его шею. Они были уже в каких-нибудь трех метрах от плота. Я думал: пусть приблизятся еще немного, и я протяну им весло, но тут плот подбросило вверх на гигантской волне, и я увидел с высокого гребня мачту удаляющегося эсминца. Когда плот опустился, Хулио Амадор уже исчез вместе с Эдуардо Кастильо. Только Луис Ренхифо спокойно плыл к плоту. Он был уже в двух метрах от меня. Не понимаю, как мог я сделать такую глупость? зная, что грести бесполезно, я сунул весло вертикально в воду, желая остановить плот, пригвоздить его к месту. Луис Ренхифо, уже задыхаясь, остановился на секунду, поднял руку — как на эсминце, когда держал наушники, — и еще раз крикнул:

— Греби сюда, толстяк!

Ветер дул от него мне в лицо. Я крикнул, что не могу грести против ветра, что ему надо сделать последнее усилие, но думаю, что он меня не услышал. Ящиков уже не было видно, и волны бросали плот из стороны в сторону. Был момент, когда плот отскочил от Ренхифо метров на семь, и я потерял его из виду. Вскоре он появился в другом месте, все еще не потерявший надежды. Он нырял, стараясь пробить волну и не дать ей унести его. Я стоял с веслом в руках, готовый протянуть его, когда Ренхифо приблизится. И тут я заметил, что он обессилел и в отчаянии. Он крикнул снова, уже едва держась на поверхности:

— Толстяк!.. Толстяк!..

Я принялся грести, но усилия мои были напрасны; попытался дотянуться до него веслом, но его поднятая рука, та самая, которая всего за несколько минут до этого пыталась уберечь наушники от воды, навсегда ушла под воду в двух метрах от протянутого весла.

Трудно сказать, сколько времени простоял я, балансируя на зыбком плоту. Я всматривался в морские волны, ждал, что вот-вот кто-нибудь выплывет на поверхность. Но море было пустынным, и только ветер с остервенением трепал мою рубашку, завывая как бездомный пес. Вдалеке замаячила мачта эсминца «Кальдас». «Не утонул», — подумал я, и на душе у меня стало спокойней: я решил, что за мной скоро приплывут. Я думал также, что кто-нибудь из моих товарищей по несчастью мог добраться до второго плота. В этом не было ничего невероятного. Плоты эти, правда, не были оснащены, но их было шесть на эсминце, кроме шлюпок и вельботов. Кто-то мог доплыть до других плотов, думал я, и эсминец, возможно, ищет нас.

Вдруг я обратил внимание на солнце — жаркое утреннее солнце с каким-то металлическим блеском. Все еще не вполне оправившись от потрясения, я взглянул на часы. Было девять часов ровно.

Мне казалось, что прошло уже много времени с той минуты, как случилось несчастье, но на самом деле, с тех пор как я смотрел на часы последний раз, еще на эсминце, и до того момента, когда я уже остался один на плоту — стоял в оцепенении, слушая пронзительный вой ветра, — прошло всего десять минут. Я подумал, что придется ждать два или три часа, прежде чем ко мне придет помощь. «Два или три часа», — подумал я, и мне показалось, что время это слишком велико, чтобы можно было провести его одному в пустыне моря. Есть и пить было нечего, и я представил себе, что к полудню жажда сделается невыносимой. Но я решил не отчаиваться. Солнце начинало обжигать стянутую морской солью сухую кожу. Фуражку я потерял при падении, и сейчас, смочив голову, я сел на широкий борт плота и стал ждать.

Только тогда я почувствовал боль в правом колене. Жесткие форменные брюки намокли, и мне стоило немалых усилий подвернуть их повыше. Когда колено обнажилось, меня передернуло: под коленной чашечкой зияла глубокая рана в форме полумесяца. Не знаю, ударился ли я об обшивку корабля или о ящик, когда падал в воду. Помню только, что боль я почувствовал, когда уже сидел на плоту, и, хотя рана слегка горела, она была совершенно сухая — наверно, от морской соли. Не зная, чем заняться, я произвел инвентаризацию наличных вещей. Я хотел знать, чем располагаю, оставшись в одиночестве посреди моря. Во-первых, у меня были часы. Они шли нормально, и я не мог удержаться, чтобы не смотреть на них каждые две-три минуты. Еще было золотое кольцо, купленное в прошлом году в Картахене, и медальон на цепочке с девой Марией дель Кармен, купленный у другого моряка за 35 песо. В карманах оказались только ключи от моего шкафчика на эсминце и три рекламных проспекта одного из мобилских магазинов. Их дали мне, когда мы с Мэри Эддрес что-то там покупали. Чтобы убить время, я стал читать эти проспекты. Не знаю почему, но я представил себе, что это зашифрованное письмо из тех, что запечатывают в бутылку и бросают в море, когда терпят кораблекрушение. И думаю, что, окажись в это время у меня бутылка, я бы сунул в нее один из этих проспектов, чтобы поиграть в Робинзона и потом иметь возможность рассказать моим приятелям что-то забавное.

К двум часам дни ветер стих. Так как вокруг простирались только водная гладь да чистое небо и ориентироваться было не на что, то прошло более двух часов, прежде чем я почувствовал, что плот движется. Но плот, конечно, с самого начала двигался по прямой, подгоняемый ветром, и с такой скоростью, что в безветрии с помощью весел я бы двигался медленнее. Однако у меня не было никакого представления о том, куда я плыву — к берегу или от берега. Последнее казалось мне более вероятным, ибо я считал, что море никогда не выбросит на берег что-нибудь оказавшееся за 200 миль от земли и тем более человека на тяжелом плоту. Первые два часа я пытался рассчитать в уме возможно точнее путь эсминца. Я решил, что если с эсминца телеграфировали в Картахену, то дали точные координаты места катастрофы и оттуда уже послали самолеты и вертолеты, чтобы спасти потерпевших бедствие. Я прикинул, что через два часа они уже будут кружиться над моей головой. Ровно в 12 часов дня я сел на борт плота и стал внимательно всматриваться в горизонт. Я снял весла и положил их на середину плота, чтобы быстрее приспособить их как потребуется, когда появятся самолеты. Потекли долгие и напряженные минуты. Солнце обжигало лицо и плечи, губы горели от морской соли. Но ни голода, ни жажды я не чувствовал. Мне нужно было только одно — поскорее увидеть самолеты. Я уже все обдумал: как только они появятся, я налажу весла и начну грести по направлению к ним, а когда они будут надо мной — встану на ноги и начну махать рубашкой. Чтобы быть совсем готовым, чтобы не потерять ни одной минуты, я расстегнул рубашку и продолжал сидеть, поворачивая голову, чтобы наблюдать все стороны горизонта, так как я не знал, с какой стороны должны появиться самолеты.

В полдень ветер все еще завывал, и в этом вое мне слышался голос Луиса Ренхифо: «Толстяк, греби сюда!» Я слышал его совсем отчетливо, будто он был рядом, в трех метрах от плота, и пытался достать до весла рукой. Я знал, что, когда на море поднимается ветер и волны разбиваются о прибрежные скалы, бывает, что человеку слышатся в этом шуме знакомые голоса. И мне слышалось навязчиво, до умопомешательства: «Толстяк, греби сюда!»

В три часа я начал нервничать. Знал, что в этот час эсминец уже стоит на причале в Картахене и мои товарищи скоро разбредутся, счастливые, по всему городу. Потом мне представилось, что все они думают обо мне, и это вернуло мне бодрость духа. Я приготовился терпеливо ждать до четырех дня. Если допустить, что не телеграфировали, если даже сразу не заметили, что люди упали за борт, — все равно должны были заметить это потом, во время швартовки, когда вся команда выстроится на палубе. Это могло быть самое позднее в три, и, конечно, сразу же сообщили бы о случившемся. Как бы ни замешкались на аэродроме, через полчаса самолеты будут уже в воздухе. Так что к четырем часам, самое позднее — к половине пятого они должны появиться надо мной. Я, продолжал наблюдать за горизонтом, пока не утих ветер. Когда он утих, меня окутал глухой шум моря, и тогда я перестал слышать крики Луиса Ренхифо.

Сначала мне казалось, что невозможно выдержать три часа одиночества среди моря. Но в пять дня, когда уже протекли целых восемь часов, я почувствовал, что могу подождать еще один час. Солнце, склонявшееся к закату, сделалось большим и красным. Теперь я мог ориентироваться и знал, с какой стороны я могу ждать появления самолетов. Повернувшись так, чтобы солнце было от меня справа, я стал смотреть прямо перед собой, не отрывая взгляда от точки горизонта, за которой, по моим расчетам, была Картахена. В шесть часов у меня заболели глаза, но я по-прежнему не отрываясь смотрел вперед. Даже когда стало смеркаться, я упрямо продолжал смотреть. Я знал, что теперь самолетов видно не будет, но я увижу приближающиеся зеленые и красные огни, увижу их прежде, чем шум моторов дойдет до моего слуха. Мне хотелось увидеть эти огни, и я забыл о том, что заметить меня в сумерках с самолета не смогут. Как-то вдруг небо стало красным, а я все смотрел на горизонт; потом стало темно-фиолетовым, а я все так же смотрел. По другую сторону плота, точно желтый бриллиант на небе цвета вина, засияла первая звезда, казавшаяся квадратной. Это было как сигнал, и темная, плотная ночь сразу накрыла море.

Продолжение следует

Перевел с испанского Дионисио Гарсиа

Живые пергаменты Матенадарана

Центральный проспект Еревана упирается в небольшое, но величественное здание. Это Матенадаран, что по-древнеармянски значит просто «библиотека». Однако сейчас этим словом, которое пишут с большой буквы, называют уникальное собрание бесценных рукописей, дошедших до нас из глубины веков. Здесь хранится свыше 10 тысяч фолиантов. На полках застыли беспристрастные показания очевидцев давно отгремевших битв, поразительные догадки знаменитых мудрецов, потрясающие изяществом миниатюры, сверкающие лазурью и золотом, словно сделанные вчера.

Матенадарану свыше полутора тысяч лет. Некоторые из собранных здесь книг-старожилов помнят погибшую столицу Ани и пышный расцвет Киликии, монастырские хранилища Эчмиадзина и переезд в Москву в 1915 году. В 1939 Матенадаран был перенесен из Эчмиадзина в столицу Армении Ереван, а позже было решено создать специальный Научно-исследовательский институт древних рукописей. Только после этого началось подлинно научное изучение накопленного за многие века материала. В институте не только хранят рукописи, но и восстанавливают их почти из небытия.

Когда поднимаешься по лестнице к хранилищу, обязательно проходишь мимо изваяния величавого старца, поучающего коленопреклоненного юношу. Имя этого мудреца — Месропа Маштоца — и носит институт.

...Армянская история богата славными именами. Но одним из самых почитаемых национальных героев является этот мудрец — небогатый монах, выходец из крестьянской Семьи, который в 405 году изобрел армянский алфавит. Народ назвал Месропа Маштоца Учителем. И наверное, невозможно до конца понять причины того почета, что неизменно, на протяжении пятнадцати веков, окружал это имя, если хотя бы в общих чертах не вспомнить историю Армении от древнейших эпох до тех времен, когда Месроп Маштоц начертал первые армянские буквы.

Древние эллины и римляне только начинали свою историческую миссию, а в обласканных солнцем долинах Закавказья уже сложилось могучее государство Урарту.

В первый раз оно упоминается в ассирийских хрониках в 1320 году до нашей эры.

Лиха беда начало. Дорога «в мощные горы» станет знакомым путем для курчавобородых воинов. Походы будут следовать за походами. Годы уйдут на кровопролитные войны.

Потом исчезнут и Ассирия, и Урарту, а на их обломках воздвигнется Мидийское царство. Пройдет сто лет, древние персы разрушат Мидийскую державу, еще раз перекроят карту Востока, а Армения окажется под властью Ахеменидов.

Где только не сражались армянские отряды под их знаменами! Вместе с Киром они разрушали Вавилон, вместе с Ксерксом шли под Фермопилы, вместе с Дарием Кадоманом терпели поражение от Александра Македонского в знаменитой битве при Гавгамелах.

Затем Армения ненадолго станет греческой провинцией. Но рухнет империя Александра Великого, распадутся царства диадохов, возникшие на ее месте, а армяне наконец освободятся. Потом последует многовековая борьба с Римом за независимость. Лучшие латинские полководцы: Сулла, Помпей, Красс, Марк Аврелий поведут легионы по каменистым тропам. Ганнибал прибудет сюда просить у царя Артаксия помощи против своих врагов. Тигран Великий вместе с понтийским царем Митридатом начнут совместную борьбу с Римом.

Тиберий увенчает тиарой воспитанного в Риме Тиграна III, а Вергилий, Гораций и Овидий воспоют эту церемонию как окончательную победу Рима. Однако впереди еще простираются целые столетия войн.

Все это не могло не сказаться на древнеармянской культуре.

Прочные нити культурных связей уходят в глубину истории, в эпоху страны Наири, к государству Урарту, где высокого совершенства достиг каменный орнамент: быть может, затейливая резьба на армянских могильных крестах — хачкарах — имеет своим истоком творчество безвестных мастеров именно этих эпох. Первый на территории нашей страны театр возник в Армении при царе Артавазде. Сам царь писал для него стихи и драмы на языке Гомера. Сливаются воедино восточная красочность и эллинская ясность, арабское изящество и римская строгость.

В конце IV — начале V века персы и византийцы, уставшие от бесконечной борьбы за Армению, решили поделить ее между собой. Византийская часть была связана с метрополией и административно, и общей христианской верой. В персидской же Армении управление хотя и шло через местных князей — нахараров, однако персы проводили политику насильственной ассимиляции.

И необходимо было какое-то наипрочнейшее звено, которое не дало бы распасться армянской культуре. Этим звеном и стали знаки, придуманные гениальным монахом. Месроп Маштоц создал систему школ, где мальчики учились грамоте. Школы эти стали рассадником национальной культуры.

Поэтому-то с момента своего рождения книга стала в истории древней Армении рядом с человеком, творившим эту историю. Хроники прошлого с горечью сообщают, что враги захватили в плен столько-то людей и столько-то рукописей: «...каллиграф был зарублен иноземцами. И один я, мирянин, спас эту книгу»; «...Я, Симон Вардапет, за тридцать серебряных таньга освободил рукопись из рук захватчиков...» Книги выкупали из плена, как выкупали людей, — для этого отдавали последнее. При вражеских набегах в первую очередь спасали книги, бросая драгоценности, спасали, как спасают матери своих детей. Это сходство подчеркивает такой старинный обычай: бездетные люди заказывали рукопись и дарили ее какой-либо обители — считалось, что эта книга становилась детищем дарителей, и все, кто ее читает, должны были с благодарностью вспоминать ее «родителей». А о жизни книги писали, как о жизни человека.

Самая старая датированная рукопись Матенадарана — знаменитое Лазаревское евангелие, хранившееся когда-то в Лазаревском институте в Москве. В 887 году закончил его переписку Саак Ванандеци. Заканчивая рукопись, переписчик «книги» — переписчиков называли гричами — после канонического текста сообщил сведения о себе и о своем времени.

В приписке к Лазаревскому евангелию упоминается Ашот I — основатель династии Багратидов. Время создания книги — знаменательная дата в истории Армении. Уже более двух веков страна находилась под властью арабских халифов. Иногда гнет был не слишком тяжелым, как, например, при знаменитом Гаруне-аль-Рашиде, а иногда притеснения, поборы и унижения приводили к восстаниям, подавляемым с невероятной жестокостью. Так, халиф Отман за отказ от уплаты податей приказал казнить 1775 заложников.

В это тяжелое время начинает выдвигаться в Армении княжеский дом Багратидов. По отношению к халифату они применили ту же политику, что и московские князья в период Золотой орды: отказ от вооруженной борьбы и внешнее признание вассальной зависимости. Она принесла свои плоды. Каждый раз, когда для успокоения народа во главе страны халифами ставился армянский князь, им неизменно оказывался кто-нибудь из Багратидов.

Во время царствования Ашота I утихли смуты, отстраивались города. Поэтому, считают исследователи, и было заказано Лазаревское евангелие. Писалось оно в мирное царствование, но этот мир был недолгим. И немало приключений пришлось пережить книге потом, прежде чем успокоиться в прохладном зале Матенадарана. 229 листов пожелтевшего за столетия пергамента хранят следы перенесенного. Эта книга пришла в наше время, как усталый молчаливый путник, о дорогах которого мы можем только догадываться: некоторые страницы размыты — может быть, книга тонула; несколько листов опалено — возможно, она горела. Узнаем ли мы когда-нибудь, какими путями шло к нам это сокровище культуры?

...Три года отдал «Чарынгиру»— «Избранным речам» — переписчик Вардан Кафаеци. В традиционной приписке он сообщает о радостном событии года: победа над турками-сельджуками. Союзные армяно-грузинские войска захватили богатую добычу.

В Гегарде правители Армении Захарэ и Иванэ Долгорукие начали строить церковный комплекс, до сих пор потрясающий всех знатоков архитектуры.

А в Баберте грич Кафаеци закончил свою работу. Сам размер книги символизировал то богатырское время: ширина страницы — полметра, на каждый лист уходила шкура теленка, всего в книге — 607 пергаментных листов.

Но вскоре — новое нашествие сельджуков. И творение Вардана Кафаеци попало в плен. Его выкупили — и, говорят, буквально на вес золота. После этого семьсот лет книга хранилась в монастырской библиотеке. В годы первой мировой войны, когда турецкие союзники императора Вильгельма начали проводить в Армении политику геноцида, книга снова исчезает, казалось, уже навсегда.

...Две женщины-армянки, спасаясь от погромов, шли на север. Одну из ночей они провели в покинутом монастыре. Утром перед дорогой, войдя в храм, беглянки увидели огромный том и решили его спасти. Но книга оказалась слишком тяжелой. Без переплета она весила два пуда. Пришлось разделить ее на части. Одну из них, бережно завернутую в материю, положили у дороги, а другую понесли на плечах. И как когда-то прабабки, бросая все необходимое, уносили с собой в горы пергаментные листы, так и они донесли драгоценную книгу до русской границы. А через несколько лет была найдена старинная рукопись. Она оказалась второй частью книги.

Листы рукописи нашли друг друга, как находят друг друга люди после долгой разлуки.

Уже в V веке — веке создания алфавита — было переведено на армянский язык и составлено на армянском языке множество светских книг — исторических, научных.

Эти пионеры армянской письменности до нас не дошли. Но эстафета мудрости и знаний передавалась из века в век, от отца к сыну.

В числе сокровищ Матенадарана хранится первая в нашей стране рукопись на бумаге. Датирована она 971 годом и рассказывает о некоторых работах Анания Ширакаци. Этот человек жил в VII столетии. Математик и астроном, географ и философ, Ширакаци во все области, в которых он работал, внес неоценимый вклад. Еще до изобретения телескопа он утверждал, что Млечный Путь — это скопление звезд. Ширакаци догадался, что Луна светит отраженным солнечным светом, и составил таблицу затмений за 19-летний цикл. От него ученики узнавали о шарообразности Земли. По его книгам многие поколения армян учились считать. Ширакаци придумывал остроумные задачи-притчи, переходившие из уст в уста. Пользуясь «Географией» Птолемея, «Христианской топографией» Константина Антиохийского и другими источниками, Ананий Ширакаци создает свой «Мироуказатель». Для того времени это был великолепный труд, в котором содержались сведения о китайцах и славянах, индусах и африканских племенах. Великий энциклопедист пытается разрешить тайну земной опоры. Он решительно отверг слонов, китов и гигантскую черепаху: силу тяжести Ширакаци уравновешивал ветром, дующим снизу. Это, пожалуй, одна из самых разумных из доньютоновских гипотез. Наверное, в VII веке на планете не было места, где ученик мог получить так много знаний, как в школе Ширакаци.

...Рукопись с датой — 1173 год. Самый древний список памятника армянской культуры «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци. О духовных песнопениях замечательного поэта, жившего в конце X века, Валерий Брюсов писал: «В этих стихах духовное одушевление соединяется с истинным поэтическим вдохновением, и многие аллегории Григория остаются прекрасными, независимо от их богословского толкования». Рукопись оформлена художником Григором Мличеци. Рядом с великолепными заставками, традиционными для армянской книжной графики листами с архитектурными композициями — хоранами и роскошными расписными буквицами—появляется и нечто новое: художник дает портреты автора. Трактовка миниатюр теряет прежнюю монументальность и становится более простой, лиричной.

Рядом с ней — другая рукопись, уже XIII век. Ее текст каноничен, «священное писание» украшено миниатюрами на библейские сюжеты. Но то же ощущение духовной раскрепощенности от религиозных догм ощущается в ней. Автор миниатюр — знаменитый мастер армянской книжной живописи Торос Рослин. Его называют предтечей европейского Ренессанса. Этот великолепный художник оживил страстью человеческие лица, раскрепостил статичные фигуры святых, значительно продвинул технику рисунка. В его миниатюрах появляется перспектива, передаются самые тонкие психологические движения души. Глядя на эти книги, понимаешь, что они могли быть созданы лишь там, где разум властвует над суеверием, а деяния человека выше религиозных канонов.

Родина этих книг — Киликия, удивительный очаг армянской культуры. И эти книги под стать людям, зажегшим этот очаг, — гордым, независимым, мудрым.

Один из последних царей рода Багратидов был убит греками в 1079 году. Его родственник Рубен, мстя за его смерть, захватил греческую крепость в горах Тавра и выдержал осаду. Из этого крохотного клочка земли, словно дерево из семечка, выросло молодое государство — Киликия. Сын Рубена, Константин, еще больше расширил наследственные владения.

В гаванях Малой Армении, как иногда называют Киликию, теснились корабли заморских купцов, ее города застраивались дворцами, а в столице творило целое созвездие философов, художников, ученых. В особенном почете была поэзия. Нерсес Ламбронаци, блестяще образованный мыслитель, замечательный оратор, вел богословские споры с Римом и писал стихи. Нерсес, прозванный Благодатным, будущий католикос, сочинял и стихи и сам клал их на музыку. Иногда он импровизировал и то и другое. Многие из его творений до сих пор живут в армянской поэзии. Философ Ваграм Рабуни, труд которого «Три толкования категорий Аристотеля» хранится в Матенадаране, в стихах изложил историю Армении.

Киликии было суждено блистательное, но недолгое существование. Она пала под ударами мамелюков. Но пышное древо армянской культуры не погибло. Значительная часть дошедших до нас памятников древнеармянской письменности, скопированных киликийскими мастерами, была завещана другим центрам духовной жизни Армении.

Многим исчисляется величие и красота человека. И среди этого многого — мудрое уважение к величию и красоте созданного иными языками. Армянские книги сберегли для человечества не только свою национальную культуру. Некоторые греческие, латинские, арабские сочинения, как, например, трактат Зенона «О природе», законы Антиохийского королевства крестоносцев, труды Филона Александрийского, не существуют в оригиналах. Другие книги подверглись жестокой средневековой цензуре и были бы непоправимо искажены, если бы не сохранилось копий на армянском языке. Знаменитый труд Эвклида «Начала» был переведен с греческого философом, математиком и поэтом Григорием Магистросом в 1051 году, то есть на семьдесят лет раньше, чем появился первый латинский перевод. В Матенадаране хранятся редкие, уникальные списки восточной поэзии: Низами, Алишер Навои и Фирдоуси, Хафиз и Саади, уникальные сочинения философов средневековья: Иоанна Дамаскина, Фомы Аквинского, Исидора Севильского и других.

Особое место среди древних исторических трудов занимают в хранилище многочисленные списки с книги Корюна, посвященной жизнеописанию Учителя — Маштоца. Прежде чем принять духовный сан, Месроп Маштоц был секретарем в царской канцелярии. Составляя письма, грамоты, указы на греческом, сирийском и персидском языках, он впервые, наверное, стал задумываться о том, как нужен народу свой собственный алфавит. Азбука была создана довольно быстро. Согласно преданию, Маштоц увидел буквы во сне. И первые слова, написанные по-армянски, призывали «познать мудрость и наставление, понять изречения разума».

Входя в Матенадаран, невольно вглядываешься в мозаику под арками вестибюля. Художник О. Хачатрян изобразил сцену из знаменитого сражения с персами при Аварайре, о котором рассказывает в своем труде, хранящемся в этом здании, летописец Егише. В этой битве пал легендарный герой Армении Варден Мамиконян.

И, естественно, думаешь о том, что навсегда остается в народе память о героях и вечно длится эстафета знания и культуры.

«Он сжал гору прошлого в один камень — и на камне выступила кровь. Он окунул в эту кровь перо и начертал буквы, которые были вечны, как эти камни. И потому книга стала равна цене человеческой жизни — она, как и человек, была жива кровью предков». Такой тост в честь Месропа Маштоца я услышал на одном торжественном застолье. И я не беру на себя смелость причислить эти слова только к разряду красивых легенд или поэтических притч.

Р. Щербаков, наш спец. корр.

Что пиранье не но зубам...

Я стою на берегу небольшой заводи. Сейчас в Южном Парагвае разгар сухого сезона, и воды в реке немного. По зеркальной глади время от времени расходятся ленивые круги — там, где скользнет стрекоза или плеснет мелкая рыбешка.

Из своей рыбацкой сумки я достаю стальной поводок и привязываю его к концу крепкой лески, а в качестве наживки насаживаю на крючок кусочек жилистой говядины. Удилищем мне служит ветка, срезанная в ближайших зарослях.

Невидимые, в этих мрачных водах кишат пираньи — в сто раз более прожорливые, чем любая рыба; их тянет ко всякому мясу, как железные стружки к магниту. Я наслышался немало разных ужасных историй про этих бестий: как человек в каноэ вдруг оказался без пальцев, опустив руку за борт; как корова, переходившая реку, была обглодана до костей; как пираньи выпотрошили неосторожного пловца, и т. д. Известный натуралист прошлого века Александр Гумбольдт отзывался о пираньях как об одном из самых больших бедствий в Южной Америке. Вспомнились мне и слова видного ихтиолога Джорджа Майрса: «...зубы у нее так остры, а челюсти так сильны, что она может отхватить кусок мяса у человека или даже у крокодила не менее ровно, чем бритвой, а палец вместе с костью — так же мгновенно, как нож мясника».

С другой стороны, во время неоднократных поездок во внутренние районы Южной Америки я часто видел, как индейские ребятишки безмятежно плещутся в водах, где обитают пираньи, а матери их стирают белье, стоя по пояс в воде. Бразильский антрополог Гарольд Шульц, прожив больше 20 лет в тех местах, писал: «За все годы мне ни разу не пришлось пострадать от этих внушающих ужас пираний».

Подобные мысли крутились у меня в голове, пока я нацеплял на крючок аппетитную наживку и закидывал удочку.

Поклевка началась через несколько секунд. Я сделал быструю подсечку и рванул удилище. Оно пошло до обидного легко. На берег вылетела серебристая рыбешка чуть больше моей ладони — ничуть не страшнее той форели, которую мальчишкой я ловил в Сьерра-Неваде. Я, однако, тут же забыл о сходстве, когда увидел челюсти моей рыбки, неистово щелкавшие в стремлении освободиться от крючка. Не будь поводок стальным, пиранья перекусила бы его в мгновение ока.

«Не трогайте ее!» — предупреждающе воскликнул мой спутник парагваец Хуан Ривальди Бланко. Он ботинком прижал пиранью к земле, осторожно отцепил крючок, крепко взял рыбу за жабры и поднял ее. У моей добычи, именуемой по-латыни serrasalmas nattereri, были серебристые бока и желтое брюшко, словом, на первый взгляд ничем не примечательная рыбешка, если не считать пасти, полной дьявольски острых, как бритва, зубов-треугольников.

Десятка два разновидностей пираньи, различающихся между собой формой головы, окраской, размером и темпераментом, водятся на территории тропической Латинской Америки. Их можно найти везде, где есть проточная или стоячая пресная вода. В Гвиане кое-где их называют «пирай», в других местах — «карибы». Наиболее распространенным стало их имя на языке индейцев тупи, на котором «пира» означает «рыба», а «ранья» — «зуб».

Некоторые разновидности пираний склонны собираться в стайки, другие — индивидуалисты, их сводит вместе только вкус и запах крови или сырого мяса. Одни предпочитают глубокие омуты, другим больше по душе мелкие перекаты. Одни ищут спокойные заводи, другие — быстрые стремнины. Одни очень свирепы, другие лишь умеренно агрессивны. Одни, по-видимому, всеядны, но большинство предпочитает мясо и не чурается каннибализма.

Чтобы понаблюдать за жизнью пираний в естественных условиях, во время своих поездок я постарался охватить весь географический район их распространения. Я начал с границы Аргентины и Парагвая, потом двинулся в Бразилию, во внутренние области, затем в дельту Амазонки и, наконец, на север в Суринам.

Первое знакомство с маленькой безобидной разновидностью пираний, которая в изобилии водится в Парагвае, несколько уменьшило мой почтительный страх перед этой рыбой. Я часто доставал крошек из сети руками, и они казались не более свирепыми, чем золотые рыбки. Но то, что я увидел однажды, заставило меня изменить свое отношение.

Милях в ста к югу от столицы Парагвая Асунсьона мы с сеньором Ривальди оказались свидетелями того, как шесть-семь рыбаков по пояс в воде заводили длинную сеть. Я подошел к одному из них, держащему конец сети. Одет он был, как и все остальные, в трусы и соломенную шляпу.

— Вы не боитесь пираний? — спросил я, мобилизовав все свое знание испанского. Рыбак не промолвил ни слова, но то, как он пожал плечами, могло выражать что угодно, кроме страха.

По сигналу заводящих мой неразговорчивый собеседник начал потихоньку вытягивать сеть. Запрыгали поплавки, приближаясь к берегу. Улов оказался невелик — несколько десятков обычных рыбешек и пираний, среди них наттерерии, считающиеся самыми кровожадными. Рыбаки, однако, не выказали ни малейшего беспокойства, ссыпая рыбу в корзины.

Вдруг одна наттерерия выпрыгнула из сети на берег. Ближайший к ней рыбак резко хлопнул беглянку ладонью. Движение было инстинктивным, соприкосновение длилось мгновение — так человек бросает в очаг выпавший уголек.. Потом на среднем пальце рыбака я увидел кровь. За долю секунды пиранья, словно скальпелем, отхватила кусок пальца почти до кости.

Рыбаков все это мало тронуло. Я предложил Ривальди перетянуть пострадавшему палец платком, пока я сбегаю к машине за аптечкой. Но рыбаки уже принимали собственные меры: один из них взял большую щепоть табака из видавшего виды кожаного кисета, смочил ее в воде и, слепив лепешкой, затолкал в открытую рану. После этого палец и «пластырь» из табака туго обвязали куском грязной тряпки. Через пять минут пострадавший уже снова был за работой. Мне сказали, что рана заживет очень быстро; «Табак дезинфицирует ее и остановит кровь!»

Однажды индейцы мака пригласили меня на рыбную ловлю. Действие происходило на озере на западном берегу реки Парагвай. Мне сказали, что в тинистой воде полным-полно окуней, угрей, скатов и пираний.

Индейцы, облаченные в старые штаны, трусы, а то и просто в набедренные повязки, без малейшей опаски, я бы сказал, даже весело зашлепали по воде. Выстроившись редкой цепочкой во всю ширину озера, человек двадцать пять двинулись вперед, загоняя его обитателей в дальний конец. У каждого индейца была своя снасть — два шеста длиной футов по семь с привязанной к ним сетью.

Я шел вдоль берега с такой же черепашьей скоростью, что и рыбаки-индейцы по воде. Наконец по сигналу старшего ловцы гулко зашлепали снастями по воде. Одно быстрое движение, и сеть, развернутая наподобие веера, погружена, шесты сомкнуты, выдернуты из воды, и вот уже под ними в сетчатых ловушках бьется рыба.

Улов в основном состоял из окуней и большеголовых гоплий, но попадались и наттерерии. Я наблюдал за ближним ко мне рыбаком. Он осторожно схватил пиранью позади жабр, потом быстро поднес ко рту и впился зубами в затылок. Точно так же расправлялись с пираньями и остальные рыбаки.

Не прошло и часа, как у каждого было по пятьдесят-сто рыбин. Никто в тот день не пострадал от зубов пираньи. На берегу тем временем уже собирали хворост, вырезали вертела, наклонно втыкая их в землю вокруг костров. Свежую рыбу жарили прямо с головой.

До сих пор мне еще не доводилось пробовать пираний. «Ванай», — сказал я старику с татуированными щеками, который хозяйничал у одного из костров. На языке мака это означает «пиранья». Старые, загрубевшие руки не спеша стащили горячую рыбину с палки и передали мне.

Подражая индейцам, я начал со спины. По вкусу мясо пираньи напоминало жареного окуня.

Позднее в этот день я заметил в деревне увешанную бусами старуху, аккуратно отделявшую от скелета пираньи нижнюю челюсть. На следующее утро она попалась мне на глаза за ткацким станком. На шее у нее висела та самая челюсть пираньи. Бабуся пользовалась ею как ножницами, отрезая концы ниток.

Познакомился я и с тем, как ловят рыбу в Центральной Бразилии, на берегах реки Арагуая, индейцы племени каража.

Ранним утром четыре рыбака и с полдюжины мальчишек подвели узкую долбленую пирогу к берегу, где мы остановились. Ничего похожего на рыболовные снасти в ней не было. На дне лежала лишь куча кореньев и связка лиан.

Через полчаса мы высадились на большом острове посреди реки. Индейцы уложили коренья и лианы в корзины и, увязая в сыпучем белом песке, двинулись в глубь острова. Внезапно перед нами открылась впадина, точнее, мелкая лагуна. Густая, зеленая от водорослей вода напоминала суп-пюре.

Мальчишки устроились на берегу и принялись отбивать коренья, чтобы размочалить жесткую кожуру. Тем временем двое мужчин вошли в озерцо и загнали в дно по толстому колу, верхние концы которых были раздвоены.

Наконец изрядно измочаленные коренья были сложены в корзины. Дальнейшая процедура оказалась довольно простой. Мальчишки бродили по лагуне, погрузив корзины в воду, и энергично болтали ими из стороны в сторону. Мужчины же между тем лупили палками по уложенным между рогулек лианам. Выделявшийся в результате этих двух операций сок быстро растекался по воде, на ее поверхности появилась обильная пена, похожая на мыльную. Скоро тут и там лихорадочно забилась рыба, сначала мелкая, потом покрупнее. Секрет необычной ловли объяснялся просто. Содержащиеся в соке кореньев и лиан химические вещества, такие, как ротенон, лишают жабры способности поглощать кислород. Причем вещества эти совершенно не влияют на съедобность пойманной рыбы.

Среди всплывавших пираний больше всего оказалось наттерерий. У многих из них отсутствовал хвост или же из туловища были вырваны большие куски. Это постарались их собратья, безжалостно набрасывавшиеся на ослабевших, пока у самих еще сохранялись силы.

Мне уже приходилось сталкиваться с этим и раньше. Бывало, ловя пираний на удочку, я вытаскивал на крючке одну только голову — тело успевали отгрызть более удачливые сородичи.

И все-таки я начал сомневаться во всех тех страшных историях, которые ходят о пираньях.

Когда же я рассказывал своему приятелю — охотнику и рыболову сеньору Роланду Убиражара — классическую историю о том, как пастух загоняет в воду больную корову на некотором расстоянии от того места, где должно перейти реку его стадо, в качестве приманки для пираний, ответом мне была лишь скептическая улыбка.

— Я отвезу вас на реку Смерти, — сказал он мне однажды. — Уж там-то вы наверняка найдете самых свирепых в мире пираний...

Река Смерти, приток Арагуаи, названа так, кажется, в память о каком-то побоище, о котором толком уже никто ничего не знает. Говорят, что когда-то воинственные индейцы перебили здесь много бразильских миссионеров или солдат. Существует еще одна версия, которой мне больше хотелось верить, а именно, что река названа так из-за особой свирепости тамошних пираний.

Солнце стояло высоко, когда мы свернули с широкой Арагуаи в приток, носящий столь мрачное имя. Однако река Смерти вовсе не походила на мифическую реку Стикс. Передо мной медленно текла сверкавшая на солнце вода, в которой отражалась буйная растительность джунглей. Это было само воплощение мира и тишины, нарушавшейся лишь ревом нашего мотора. Постепенно река расширилась, и вдали показалась кучка крытых тростником хижин. Проводник Доминго радостно заулыбался и направил лодку к берегу. Первыми нас приветствовали собаки. Затем в дверях одной из хижин появилась женщина и, узнав Доминго, поздоровалась с ним. Все мужчины, сказала она, ушли пасти скот.

Пока продолжался разговор, на противоположном берегу появился мужчина с двумя лошадьми. Он сел в каноэ и принялся выгребать на середину реки, лошади преспокойно плыли рядом. Наша хозяйка прочла мои невысказанные мысли.

— Пираньи у нас безвредные. Или вы думаете, что мы их приручили? — засмеялась она. — Каждое утро все наше стадо — а это двести голов — переплывает реку и к вечеру возвращается обратно...

Она посоветовала нам подняться вверх по течению, там в одной из стариц, по ее словам, водятся очень коварные пираньи. Женщина говорила уверенно, поэтому мы снова уселись в лодку.

По пути в низких зарослях на берегу раздались крики обезьян. Доминго пристал к берегу и исчез в сумраке джунглей со старым ружьем в руках. Через несколько минут послышался выстрел. Непродолжительное ожидание, и мы возобновили плавание с мертвой обезьяной на дне лодки. Доминго хотел использовать ее как наживку вместо того мяса, которое было у меня с собой.

Наконец наша лодка свернула с главного русла в мелкую протоку. Подвесной мотор здесь был бесполезен, пришлось взяться за весла. Потом оказались ненужными и весла: дальнейший путь к видневшейся неподалеку старице преграждало болото. Мы зашлепали по нему босыми ногами, таща за собой лодку.

Сначала мы забросили удочки. Мгновенная поклевка, и вот уже на траве трепещут зубастые краснопузые наттерерии. Впрочем, ничего нового в этом не было. Неожиданности начались, когда Доминго обвязал обезьяну веревкой и бросил в воду, затянув второй конец веревки тугой петлей на ветке. Мы отъехали и стали ждать. Внезапно по поверхности пробежала рябь, и, хотя само по себе движение было довольно слабым, можно было представить, какая бурная деятельность закипела внизу. Мы понаблюдали минут пять, а когда вода успокоилась, вернулись обратно. Доминго потянул за веревку и вытащил... скелет обезьяны.

Здесь, в тихой старице у реки Смерти, я наконец получил неопровержимое доказательство того, на что способна стая голодных пираний.

Можно ли считать данный случай типичным? Много раз я выплескивал в воду бычью кровь или бросал туда куски свежего мяса, однако пираньи не выказывали никакого ажиотажа. Впрочем, в разных реках пираньи вели себя по-разному.

Например, там, где дети беззаботно плескались в воде, а женщины занимались стиркой всего в нескольких метрах от места, где я одну за другой ловил на удочку наттерерии, новый комплекс стимуляторов мог вызвать очень бурную активность пираний или же вовсе не дать никакого эффекта. Неодинаково вели себя не только пираньи разных видов, но и представители одного и того же вида. В конце концов, я пришел к выводу, что с пираньями никогда нельзя наперед быть в чем-то уверенным.

Последняя моя встреча с пираньями произошла на острове Маражо в дельте Амазонки. Я прожил несколько дней на ранчо неподалеку от берега океана. Рядом шумел извилистый поток, уровень воды в котором поднимался и падал вместе с приливами и отливами.

— Пираний здесь видимо-невидимо, — заявил мне Карлос Памплона, управляющий ранчо, заходя по пояс, чтобы искупаться. — Но злобствуют они только после прилива...

На следующий день в качестве наглядной демонстрации Карлос бросил в воду полбарана. Туша медленно ушла на дно, нетронутая.

— Видите, вода низкая, и пираньи спокойны.

Когда вода стала подниматься, Карлос притащил тушу молодого каймана. Он привязал ее к шесту на берегу. Мы ждали, пока вода постепенно покрыла приманку.

Вдруг спокойная поверхность вокруг приманки закипела. Некоторые пираньи в горячке даже выпрыгивали из воды, с плеском шлепаясь обратно. Другие атаковали мягкое брюхо каймана, и было слышно, как они возятся внутри, работая своими мощными челюстями.

Не прошло и трех минут, как все успокоились. Карлос отвязал веревку и вытянул каймана на берег. От него остались одни голые кости, на которых чудом уцелели куски грубой кожи.

Позже, в тот день, когда уровень воды опять понизился, группа пастухов — вакейрос отправилась купаться.

— Пошли с нами, — пригласил меня один из них.

Я взглянул на скелет каймана, лежавший на берегу, и замотал головой.

Поль Зааль, доктор биологии

Перевела с английского А. Резникова

Объемный портрет Луны

«Трое мужчин быстро жестикулировали, как будто спорили друг с другом. Я подошел к ним.

— Хэлло!

Они даже не оглянулись и продолжали быстро говорить. Я ничего не понимал. «Тогда сапай, тогда сапай», — пискливо повторял самый маленький, с брюшком. На голове у него была высокая шапка.

— Послушайте, я ищу гостиницу. Где здесь... — Они не обращали на меня внимания, как будто меня не было.

— Что вы строите из себя глухих? — спросил я, и внезапно с того места, где я стоял, точно из меня, из моей груди, вырвался писклявый крик:

— Вот я тебя! Вот я тебя сейчас!

Я отскочил, и когда появился обладатель голоса, этот толстяк в шапке, я хотел схватить его за плечи, но пальцы прошли насквозь и сомкнулись в воздухе...»

Вот так где-то за пределами XXI века герой фантастического романа Станислава Лема столкнулся с изображениями людей, которые лишь на ощупь отличались от настоящих.

Сейчас, однако, можно предположить, что подобное станет действительностью гораздо раньше — еще в пределах нашего века. Ибо в последние годы началось бурное развитие совершенно новой области науки — голографии, «всесторонней записи» в буквальном переводе.

Голографический снимок воспроизводит оригинал в объеме и цвете. Но это не все. Трудно поверить, что перед глазами находится не сам предмет, а его голографическое изображение. Его можно рассматривать со всех сторон— так, словно это скульптура. При изменении ракурса по поверхности «призрака» бегут тени, световые блики, совсем как по поверхности материального тела. «Призрак предмета» почти столь же реален, как сам предмет!

Голографический способ съемки принципиально отличается от фотографии. Отраженный поток световых волн, который ловит фотоаппарат, несет в себе трехмерный снимок окружающего. Но на пластинке он превращается в двумерный, и мы вынуждены довольствоваться плоскостным, а не объемным изображением. Технические же средства голографии позволяют запечатлеть на пластинке, а затем воспроизвести настоящий — трехмерный — образ действительности. Этот образ может быть «выловлен» из светового потока. Или радиоволнового. Или даже звукового.

Поэтому голография — качественно новый способ видения мира. Световидения, радиовидения, звуковидения... Сейчас эхолот, например, дает лишь графический профиль океанического дна. Радиолокатор — однотонное плоскостное изображение пространства. Но звуколокация или радиолокация в сочетании с голографией позволят увидеть скрытое словно из распахнутого окошка. Акустический сигнал, преобразованный средствами голографии, откроет нам дно океана так, как если бы исчезла толща воды, — в объеме и цвете. Точно так же, словно Землю с борта самолета, благодаря радиолокации и голографии можно будет увидеть поверхность Венеры.

Это, конечно, в будущем. Но уже сейчас по отраженным волнам радиолуча, посланного с Земли на Луну, удалось создать голографический «портрет» лунной поверхности. Проверка показала, что голографическое воспроизведение очень точно передает истинный облик лунного пейзажа.

Заблуждения чародеев

Краткое жизнеописание некоторых искателей философского камня, последователей Терния Трижды Величайшего, знатоков Изумрудной таблицы, делателей золота, которые о многом знали, но так и не достигли цели.

Науки, размножившиеся в наши дни настолько, что вряд ли найдется человек, способный их перечислить, были еще недавно немногочисленны. И в течение столетий основными считались три: теология, астрология и алхимия.

Первая искала связей с богом, вторая — со звездами. Первая породила философию, сама же не умерла, но сильно измельчала и сохранилась лишь в виде полузасохшей веточки на философском древе. Вторая, исходившая из ложных предпосылок о твердости неба и заинтересованности звезд в жизни отдельных представителей человеческого рода, родила астрономию и также существует по сей день, питаясь суеверием обывателей.

Третья древняя наука скончалась двести, лет назад, разгромленная наступлением химии и физики. И, как это ни парадоксально, именно основная мысль алхимии о возможности превращения одних металлов в другие оказалась правильной.

Воображение подсказывает стандартный образ алхимика. Он обязательно должен обитать в готическом замке (окошко светится ночами в мрачной башне); он окружен ретортами и тиглями, ходит в длинном халате, рядом мурлычет черный кот и, желательно, сова на шкафу.

Пожалуй, об алхимиках европейского средневековья мы знаем больше всего. Но это не значит, что средневековые европейские алхимики играли основную роль в истории алхимии. Не они алхимию придумали, не они написали алхимические книги и составили рецепты. Алхимики средневековья в основном лишь повторяли вновь и вновь то, что было сказано и написано за тысячи лет до них.

Алхимия моложе и астрологии и теологии. Она могла родиться лишь тогда, когда человечество накопило уже довольно много знаний об окружающем мире, о металлах и прочих элементах, когда металлы начали играть большую роль в жизни людей и золото приобрело могучую силу. Сначала были первые химические реакции, при которых вещества меняли свои свойства и внешний вид, были невзрачные на вид руды, из которых получались сверкающие металлы. И была уверенность в том, что мертвая природа жива, что камни и металлы, так же как люди, рождаются и умирают.

Истоки алхимии следует искать в наиболее развитых странах древнего Востока. В 144 году до нашей эры в Китае был издан указ, запрещающий под страхом смертной казни делать золото. Указ был вызван тем, что в стране развелось много алхимиков. И, как мотивировал свое решение император, золото алхимиков ненастоящее. Они лишь тратят деньги и время, а в результате получается только пустая похвальба. И того хуже, разоряясь, алхимики уходят в разбойники, отчего государству одни беспокойства. Уже заря алхимии породила не только сторонников, но и скептиков.

Развитию алхимии в Древнем Китае во многом способствовали последователи даосской религии. Одной из целей, которую она себе ставила, было достижение бессмертия. Бессмертие, собственно, можно было обрести лишь с помощью эликсира молодости. Эликсир молодости можно было получить из приготовленного алхимическим путем золота. И вот руководители даосских сект уединялись в пещерах и принимались колдовать над химическими реактивами.

Жития даосских святых пестрят сообщениями о том, что бессмертия им добиться удавалось. Правда, не для всех, а для избранных. Есть, например, легенда о том, как проповеднику Бо Яню удалось создать эликсир, и для испытания он взял с собой в горы собаку и трех учеников. Одного послушного, двух скептиков. Дал Бо Янь попробовать эликсир собаке, и собака сдохла. Тогда сам принял и тоже умер.

— Нет, — сказал на это верный ученик. — Не может быть, чтобы Бо Янь умер случайно. Не иначе как у него были к тому причины.

И он тоже попробовал эликсир и тоже умер. Два скептика решили больше с такими опытами не связываться и ушли подобру-поздорову. А Бо Янь ожил и оживил верного ученика, на зависть скептикам.

Золото Джабира

О китайских алхимиках их средневековые европейские коллеги и понятия не имели. Они полагали, что алхимию выдумали древние греки, более того, к этому имели отношение греческие и египетские боги, в том числе Гермес, вошедший в алхимию под именем Гермия Трижды Величайшего, автора туманной Изумрудной таблицы, вроде бы дающей какие-то рецепты, но непонятно какие.

Центром алхимиков была Александрия. Алхимиков было множество, и именно из Александрии происходят некоторые основные европейские алхимические «первоисточники». Именно там был изобретен туманный мистический стиль алхимических трудов, непонятных для непосвященного, в которых ничего не называлось своими именами. Греческие алхимики проделали первые реакции и оставили книги, в которых эти реакции описаны. К числу наиболее известных алхимиков Александрии относится, например, Зосима, написавший книги «Об испарении волшебной воды, которая укрепляет ртуть» и «Исследования о инструментах и печах».

К середине первого тысячелетия нашей эры алхимия в Египте и Византии хиреет, и тут на сцене появляются настоящие отцы этой науки, сделавшие куда больше, чем все алхимики европейского средневековья, вместе взятые, и даже давшие название этой науке. Этими людьми были арабские ученые.

У человеческой цивилизации есть одно важное свойство — развитие ее непрерывно. И если один из центров культуры гибнет, то эстафету подхватывают люди в другом конце Земли. И алхимия, как ни наивна она кажется нам сегодня, была в истории нашей планеты важной отраслью знания, и ее путь характерен для всех отраслей культуры и науки. С гибелью европейских центров знания алхимия была открыта вновь и развита в арабском мире, к которому в конце первого тысячелетия переходит эстафета, выпавшая из рук греческих и римских ученых.

...В 638 году халифа Омара посетила депутация арабов из одного городка на берегу Тигра. Халифа удивил больной, изможденный вид гостей, и он осведомился, что тому причиной. Арабы ответили, что климат в городке вреден для здоровья, — вокруг малярийные болота. И тогда халиф приказал найти другое место для города. Место было найдено на берегу реки Евфрат, а новый город назвали Куфой. Город распланировали на прямые кварталы, в каждом селились арабы одного племени, и в период расцвета в Куфе насчитывалось более двухсот тысяч жителей.

В X веке в Куфе сносили старый квартал. Город уже потерял свое значение, жителей в нем поубавилось, и потому многие дома десятками лет стояли пустыми, разрушались, и жили там лишь скорпионы и ящерицы. В самом сердце этой груды глины была найдена закрытая комната, стены и потолок которой, скрытые от посторонних глаз, чудом выстояли.

Над запертой дверью была надпись, говорившая о том, что дом когда-то принадлежал Джабиру Аль-Суфи.

Рабочие остановились в благоговейном ужасе перед дверью с этим именем — именем великого мага и чародея прошлого, ставшим уже легендарным. Никто не смел дотронуться до нее, пока не прибежал взволнованный вестью наместник халифа.

Комната была пуста. Лишь пыльная колба стояла на иссохшем столе да квадратный брусок, густо покрытый пылью, валялся под столом. Когда брусок подняли, пыль осыпалась с него, и он загорелся ровным металлическим блеском. Брусок был золотым и весил более килограмма. Он был торжественно перевезен в Багдад. И ни у кого не возникло сомнений, что золото это сделано Джабиром.

Джабир рано остался сиротой и воспитывался бедуинами. Затем получил образование в Египте и Багдаде, и первое упоминание о нем в документах встречается, когда он стал алхимиком при дворе Гарун-аль-Рашида. Халифу Джабир посвятил свою первую книгу: «Книгу Венеры», рассказывающую об искусстве алхимии.

Как и другие крупные алхимики, Джабир не чурался медицины и считался лучшим врачом в Багдаде. По его просьбе халиф посылал гонцов в другие страны разыскивать книги древних греков, и Джабир редактировал переводы. Джабир был универсальным гением. Среди его трудов была книга астрономических таблиц, комментарии к Эвклидовой геометрии, диалоги с Птолемеем, труды о талисманах и военных машинах, по философии, логике и движущимся автоматам. Последние годы жизни Джабир провел в родной Куфе, редко выходя из дома, и лишь поток его новых книг свидетельствовал о том, что мудрец жив.

Джабир был первым алхимиком (и химиком также), который ввел в науку понятие количества, дозы. Он полагал (это его изобретение на многие сотни лет определило все развитие алхимии), что все металлы образуются в земле в виде союза серы и ртути. Так как эти вещества не встречаются в совершенно чистом виде, то в зависимости от степени их чистоты и происходит то свинец, то олово, то золото. В своей «Книге равновесия» он доказывает, что простое соединение веществ еще не приведет к нужным результатам: в материальном мире царствуют строгие законы, и все качественные различия зависят от количественных.

У Джабира было множество последователей и учеников, некоторые из них оставили видный след в науке. Все они верили в возможность превращения металлов. И лишь один из них, великий Авиценна, сумевший значительно обогнать свое время, относился к алхимии скептически. В одном из своих трудов он пишет об алхимических процессах, но кончает абзац словами, что не намерен более заниматься алхимией, ибо это пустая трата времени. (Интересно, что в ранних европейских переводах Авиценны эта фраза была опущена переводчиком, которому, видно, было стыдно за столь прискорбные заблуждения великого ученого.)

В это время Западная Европа об алхимии ничего не знала. До XII века единственным путем, по которому можно было обменяться с арабами информацией, были крестовые походы, участники которых алхимией не интересовались.

Однако после того, как крестоносцы обосновались на святой земле и кое-что узнали о ее жителях, оказалось, что арабы во многом, далеко обогнали европейцев. Научные знания мусульманского Востока проникали в Европу и из завоеванной арабами Испании. Так что рано или поздно европейцы должны были познакомиться с алхимией.

Считается. что это случилось в середине XII века и пионерами в этом были два молодых человека, англичанин и немец, бродячие студенты, которые добрались до Испании и там зарабатывали на жизнь переводами, ибо у них хватило терпения выучить арабский язык. В 1141 году они по заказу одного епископа перевели на латынь коран, а в 1144 году один из студентов, Роберт Честерский, перевел на латинский язык «Книгу учений об алхимии». В конце перевода стоит дата окончания работы: 11 февраля. Так что мы можем с точностью до одного дня сказать, когда алхимия пришла в Европу и начала свое триумфальное шествие по ее государствам. В течение следующих ста лет были переведены все основные научные и философские труды арабов. Только в XIII и XIV веках в Европе появляются собственные алхимики, которые на основе знаний, почерпнутых у арабов, стараются развивать алхимию дальше. Даже терминологию европейские алхимики сохранили арабскую и, если писали собственные труды, выдавали их за недавно найденные арабские рукописи. И сегодня мы произносим арабские алхимические термины, не подозревая, что они имеют к алхимии хоть какое-нибудь отношение. Например, алкоголь, азот, эликсир, нафталин.

Пленник папы римского

В средневековой Европе, задавленной властью христианской церкви, алхимия стала одной из немногих отдушин для науки, дала возможность приложить к конкретному делу свою склонность к научному исследованию.

Не удивительно, что вплоть до расцвета Возрождения все более или менее известные европейские мыслители так или иначе были связаны с алхимией. Но если алхимия становилась для них делом жизни, то вело это чаще всего не к гениальным озарениям, а к великим заблуждениям.

Чтобы не быть голословным, стоит поведать историю жизни крупнейшего мыслителя европейского средневековья Роджера Бекона.

Учился Роджер Бекон в Оксфорде, затем уехал в Париж, где получил звание магистра, и в 1250 году вернулся на родину. Как и многие другие ученые, Бекон вступил в монашеский францисканский орден, так как это давало защиту от суеверной толпы и корыстолюбивых властителей.

Роджер Бекон далеко обогнал свой век. До сих пор удивляет сила его предвидения, его образованность и ясность ума. Вот что пишет Бекон, к примеру, о будущем (учтите — в середине XIII века!): «Корабли будут передвигаться без помощи весел, так что самым большим кораблем сможет управлять один человек, и плыть он будет быстрее, чем его смогли бы двигать многие гребцы. Будут и машины, которые будут передвигаться без тянущих их животных и также куда быстрее... будут придуманы и летающие машины, так что человек будет сидеть в этой машине, поворачивая некий механизм, управляющий искусственными крыльями... будет изобретена и машина небольшого размера, могущая поднимать невиданные тяжести... будут даже машины, в которых можно будет опускаться на дно рек и морей без опасности для жизни... и подобные вещи могут быть созданы во множестве, даже мосты через реки без опор и быков...»

Алхимия, которой Бекон посвятил наибольшее время, стремясь добраться до сути вещей, стала для него трагедией. Как для ученого, так и для человека.

Вряд ли алхимия была на первом месте в круге интересов Бекона. Он был известным противником магии и с профессорской кафедры в Оксфорде неоднократно заявлял, что лишь опыт может быть критерием науки. Однако чем дальше, тем шире распространялись слухи, что Роджер Бекон умеет добывать золото. Папа Климент IV, который покровительствовал ученому, полагал, видимо, что слухи эти не лишены оснований. Бекон был окружен шпионами, которые должны были доносить папе о его открытиях. Несговорчивый нрав и независимость Роджера Бекона создали ему множество влиятельных врагов, и ему пришлось оставить кафедру в Оксфорде. Папа предложил ученому перебраться в Париж, обещая предоставить все условия для работы. К этому времени церковные власти полностью убедились в том, что Бекон достиг желаемого, и им ничего иного не оставалось, как заточить его в тюрьму — во избежание «утечки информации». Официально было объявлено, что Бекон обвиняется в магии и ереси.

Бекон провел в тюрьме много лет. Он был начисто лишен возможности общаться с другими учеными, ставить нужные ему опыты. Каждый шаг его контролировался монахами, и каждое слово, написанное им, немедленно направлялось самому папе. Монахи послушно приносили ему книги. Но книги особого рода — сочинения мудрецов алхимии.

Бекон мог лишь размышлять, но не мог проверить своих мыслей. Порой ему казалось, что он достиг основного секрета превращения металлов, но прямо сказать об этом он не хотел — это значило бы подарить монахам свою тайну. Бекон зашифровывает свои рецепты, он пишет «Зеркало алхимии», «Большой опус», «Малый опус», он сводит в стройную систему все теории алхимиков... И упирается в тупик.

Академик Морозов писал о Беконе: «При других условиях из Бекона вышел бы Ньютон современной химии, а теперь в его лице мы видим Ньютона, из которого церковное самодержавие средних веков сделало больного мечтателя...»

Убедившись в том, что Бекон золота делать не умеет, монахи выпустили его из тюрьмы и отпустили в Англию, где он умер в 1294 году. И последующим поколениям алхимиков работы великого затворника сильно усложнили жизнь. Там, где нужно было понимать его слова в переносном смысле, где Бекон пользовался аллегориями, алхимики все воспринимали всерьез. Он писал, что ртуть и серу можно извлечь отовсюду, так же как и золото, желая сказать, что любое вещество содержит в себе элементы другого. Алхимики воспринимали это буквально. Образно сказал он, что даже в грязи есть философский камень. В отчаянии поздние алхимики копались в грязи, отыскивая золото, — уж очень был велик авторитет затворника. Алхимик Ле Мартинье сообщал совершенно всерьез: «Я собрал жидкости, вытекающей из носа во время насморка и плевков, каждой по фунту. Я смешал все вместе и положил в реторту, чтобы извлечь из них квинтэссенцию. По ее полном извлечении я сделал из нее твердое вещество, которое применил к превращению металлов. Но напрасно!»

Бережливая жена верного слуги

После Бекона и его великих современников европейская алхимия в течение нескольких веков топталась на месте. То, чего могла достичь алхимия, было уже достигнуто. Дальнейшие открытия тормозились шорами, снимать которые алхимики никак не желали. Например, они были уверены, что металлов семь. И даже если кому-нибудь из них пришлось бы встретиться с восьмым металлом, признаться в этом они не могли. Число «семь» было священным. «Восемь» и «девять» священными числами не были.

Наступившее Возрождение приблизило конец алхимии, но именно перед смертью эта наука невиданно расцвела. Не было двора в Европе, при котором не трудились бы алхимики. Не было города, где они не встречались бы в аптеках и подвалах, ревниво наблюдая друг за другом. За знаменитыми алхимиками охотились монархи и епископы, их награждали, сажали в тюрьмы, давали им звания графов и рубили им головы.

Семнадцатый век — агония алхимии. Смерть алхимии принес следующий век, восемнадцатый.

Джеймс Прайс, последний английский алхимик, родился в Лондоне в 1752 году, когда о расцвете алхимии многие уже забыли. Был он членом Королевского общества по химии (а не алхимии, ибо химия тогда уже отделилась от своей прародительницы), но фанатично верил в могущество алхимии. И то, что в течение веков алхимия так и не породила философский камень, казалось ему всего-навсего случайностью. Но алхимия умирала, и Прайс решил возродить ее... И ради этого пошел на подлог. В начале 80-х годов Прайс поселился в своем доме в графстве Суррей, где оборудовал химическую лабораторию. Вскоре он объявил окружающим, что умеет превращать ртуть в золото, и пригласил нескольких лордов, а также самого короля к себе в лабораторию, чтобы они могли собственными глазами убедиться в справедливости его слов.

На глазах у гостей Прайс добавил в ртуть белого порошка, и ртуть превратилась в серебро. Затем добавил красного порошка и получил золото.

Естественно, что эксперимент получил широкую огласку. В конце XVIII века выходило множество газет, и все они откликнулись на удивительное открытие. Кроме того. Прайс выпустил брошюру с описанием своих опытов, где, однако, не сообщил состава порошка.

В дело вмешались химики. Королевское общество, членом которого Прайс состоял, попросило у него разрешения направить авторитетную комиссию, но Прайс ее принять отказался, ссылаясь на то, что порошок у него весь вышел, придется готовить новый, а удастся ли это — неизвестно. Общество направило Прайсу ультиматум — или вы допускаете в лабораторию комиссию специалистов, или вас официально признают шарлатаном и из общества исключат. Прайс попросил шесть недель отсрочки и за это время съездил в Германию, где, как говорят, тщетно разыскивал живых алхимиков, чтобы те ему помогли. Фанатик все же надеялся на чудо.

Шесть недель истекли. В начале августа 1783 года три известных химика прибыли в дом Прайса. Прайс встретил их у входа. Он казался спокойным. Затем он провел комиссию в лабораторию, извинился, вышел на минуту и выпил заготовленный заранее бокал вина с синильной кислотой...

Когда Прайс был в Германии, он не мог знать, что чуть поспешил с визитом. Последний немецкий алхимик, причем алхимик поневоле, еще не начал своих опытов. Лишь в 1786 году некий барон Леопольд фон Хиршен заявил, что открыл «жизненную соль», обладающую способностью излечивать почти от всех болезней. С этой солью изобретатель направился к профессору теологии Иоганну Землеру, много читавшему об истории алхимиков и в глубине души верившему, что философский камень все-таки может существовать. Землер испытал соль и пришел к выводу, что она не только излечивает от болезней, но и превращает металлы в золото. Для этого надо лишь растворить ее в воде и продержать в нагретом состоянии несколько дней. И тогда на дне сосуда образуется немного золота.

Профессор Землер пользовался репутацией солидного человека, и потому его коллеги по университету не решились поднять его на смех. Однако ему было предложено дать соль на анализ химикам. Химики исследовали состав и обнаружили, что соль состоит из смеси глауберовой соли и компонентов человеческой мочи. О чем и было сообщено профессору Землеру. Но профессор продолжал настаивать и требовать дальнейших анализов. «Мои опыты дают великолепные результаты, — писал он химикам. — Уже две колбы дают золото. Через каждые шесть дней я извлекаю из соли по пятнадцать гранов золота». Профессор умолял еще раз проверить удивительное снадобье, и, если можно, перед аудиторией. Химики поняли, что им так просто от Землера не отделаться, и согласились. В зал, где должен был быть проведен анализ, набилось множество народу. Даже министры покинули свои кабинеты, чтобы присутствовать при знаменательном моменте.

Крупнейший химик профессор Клапрот еще раз определил состав соли, затем извлек из колбы кусочки «золота» и первым же анализом определил, что это медь. Зал разразился хохотом.

...Потом обнаружилось, что старый слуга профессора, искренне желая помочь хозяину в опытах, незаметно крошил в колбы немного золота. Но незадолго до последнего испытания его призвали в армию, и он поручил класть золото в колбу своей жене. Та, будучи женщиной практичной, решила, что чудак профессор не различит, где золото, а где медь. Она сэкономила оставленное мужем золото и загубила карьеру последнего алхимика.

А было ли золото?

Кончая рассказ об алхимии и алхимиках, стоит попытаться ответить на такой вопрос: а все-таки умели алхимики делать золото или нет? Ведь многие люди, никакого отношения к алхимии не имевшие, видели собственными глазами, как золото зарождалось в тиглях. Эти опыты проводились в присутствии свидетелей и тщательно запротоколированы.

В начале XVII века по приказанию датского короля Христиана IV придворный алхимик Гербах «изготовлял» золото из меди, и датские дукаты 1644 года были отчеканены из этого золота. Чтобы посрамить неверующих, король приказал в 1647 году вновь отчеканить из алхимического золота дукаты, на обороте которых было написано по-латыни: «Узри славные дела господа».

В январе 1648 года император Германии Фердинанд III вместе со своим казначеем наблюдали, как алхимик по имени Рихтхаузен с помощью крупинок философского камня превратил в золото два с половиной фунта ртути. Из этого золота была чеканена медаль со словами: «Удивительное превращение, сделанное в Праге 15 января 1648 года в присутствии его величества императора Фердинанда III».

Подобных монет и медалей сохранилось довольно много. Одна из них связана с именем шведского генерала, обвиненного в измене Карлу XII и приговоренного к смерти. Для того чтобы спасти жизнь, шведский генерал обратился в 1705 году к королю с предложением изготовить золото. Карлу, поглощенному войной с Петром Великим, золото нужно было позарез, и он согласился отсрочить казнь, если опыт получится. Испытание было проведено под наблюдением нейтрального свидетеля, английского артиллериста Гамильтона. Генералу удалось добыть золота столько, что из него получилось 147 дукатов да еще медаль с латинской надписью: «Это золото добыто с помощью химического искусства в Стокгольме в 1706 году».

Итак, существуют, казалось бы, объективные свидетели успехов алхимиков — медали и монеты с соответствующими надписями, существуют документы и воспоминания добросовестных наблюдателей.

И все-таки, как бы внимательно ни читать алхимические труды, какие бы опыты ни производить по алхимическим рецептам, золота добыть не удастся. Потому что ртуть и тем более сера в золото, как известно сегодня, не превращаются. В чем же дело?

Алхимиков можно разделить на две категории: жуликов и фанатиков. Одни отлично знали, что золото из ртути не получишь, но что золото в определенных химических реакциях может соединяться с другими веществами и терять свой «золотой» вид. Можно было на глазах удивленных и абсолютно незнакомых с химией свидетелей восстановить золото и предъявить для опознания. Из такого самого настоящего золота и выбивались медали и монеты. Жуликам это было выгодно — они получали щедрые награды от заинтересованных в успехе монархов, и ценность наград значительно превышала стоимость потраченного на опыты золота. А дальше можно было либо вовремя исчезнуть с глаз покровителя, либо поддерживать в нем надежду, время от времени демонстрируя свое искусство в ограниченных масштабах.

К другой категории алхимиков можно отнести людей типа Прайса. Это были фанатики алхимии. Они готовы были разориться, лишь бы торжествовала алхимия. И становились жертвой собственных заблуждений — вспомните профессора Землера.

Но были среди алхимиков и люди типа гениального арабского ученого Джабира. Вспомним брусок золота из его дома. Анализы показывали, что приготовить такой чистоты золото в то время, учитывая состояние металлургии, было невозможно. И многие считают, что разгадка тайны происхождения этого бруска по своему значению для истории науки едва ли не равна открытию секрета арабского булата.

Кто знает, может быть, гениальный Джабир в поисках несуществующего совершил одно из великих открытий в металлургии раннего средневековья.

...За две тысячи лет своего существования алхимики не получили ни грана золота, но зато осуществили множество химических реакций, разработали химическую технологию, обнаружили ряд соединений и новых веществ и сделали бы, конечно, во много раз больше, не своди они свою деятельность к поискам мифического философского камня.

Игорь Можейко

Карабау-кормилец

Кто кормит Филиппины? Тот, кого зовут Хуан де ла Крус. Это, конечно, имя собственное, но для филиппинского крестьянина еще и нарицательное. Есть у Хуана де ла Круса и другое имя: тао, что по-тагальски значит «человек».

У Хуана всех богатств — пара рук, клочок земли да буйвол-карабау. Самое большое богатство — карабау. Друг-карабау, кормилец. Без него ни участка не расчистить, ни поля не вспахать.

Хуан привел своего карабау с базара еще буйволенком. Потом сходил к колдуну и купил у него амулет — антинг-антинг. У кого есть такой амулет, у того буйвола невозможно украсть.

До поры до времени карабау не работал, силу нагуливал. Сын Хуана водил его купаться на реку, пас его за деревней. А карабау привыкал к Хуану и его сыну, потому что хороший буйвол слушает только своего хозяина. Но женщины — ни жена Хуана, ни дочери — и близко к карабау не подходили. Буйвол не женское дело. В филиппинской деревне обязанности строго разделены: мужчина пашет поле, женщина сажает рис; женщина убирает урожай, мужчина молотит. Буйвол занят только мужскими делами.

Пришло время карабау работать. Первый раз он выходит в поле вместе с опытным, старым буйволом. Целый день он будет ходить рядом, смотреть, учиться. И попробуй он быть невнимательным! У хозяина тяжелая рука, и наказание последует немедленно. Ведь от первого дня зависит, как будет карабау работать всю жизнь.

А на следующий день запрягут карабау в плуг, и медленно проведет он первую свою борозду. За ней вторую, третью, тысячную... нескончаемую борозду карабау-кормильца...

С. Фан

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №05 за 1971 год

Дорога к башне

Вертолеты над Гангом

Поиски первого дня

В воскресенье 30 лет назад

Сахара: человек и пустыня

Летопись на скалах

Помпеи в песках...

Пришли и поселились...

Голубой караван

Прошлое советует будущему

Последний спектакль самурая

Золото

Струнные, духовые, ударные

Габриэль Гарсиа Маркес. Десять дней на плоту в Карибском море

Живые пергаменты Матенадарана

Что пиранье не но зубам...

Объемный портрет Луны

Заблуждения чародеев

Карабау-кормилец